Василий Щепетнев

Переигровка 2

Выбор Пути

Предуведомление

Автор со всей ответственностью заявляет, что написанное ниже — выдумка. Плод фантазии. Художественное произведение, в некотором роде. И даже исторические лица, которые встретятся читателю — тоже выдумка, и не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами.

Неправда это всё, в общем.

Глава 1

РАДОСТИ ЖИЗНИ

5 сентября 1973 год, среда

— Ты, Чижик, Лермонта не строй, а становись скорее в строй, — сказала Пантера.

И мы пошли дальше и выше. На Малое Седло. Ольга впереди, Надя за ней, третьим шел Антон, я замыкал нашу колонну.

А до того мы минут двадцать сидели на скамейке, любуясь видами Красного Солнышка, высота тысяча двадцать метров над уровнем моря. Для кого-то смешная, но это именно то, что требуется мастеру спорта по шахматам Михаилу Чижику для подготовке к чемпионату Советского Союза.

Михаил Чижик — это я. Студент второго курса Чернозёмского медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко. Отличник учебы, активный общественник, автор оперы «Малая Земля» и чемпион РСФСР по шахматам. Восемнадцать лет, рост метр семьдесят девять, вес… вот в весе я не уверен. По приезде три дня назад весы показывали шестьдесят семь килограммов, но прогулки по окрестностям сушат на глазах. И диета, стол пять, не обещает лишних калорий. Да, и ещё я немного сумасшедший: мне кажется, будто я умер через пятьдесят с лишним лет, не умру, а именно умер, мне кажется, что я вижу призраки, мне кажется… да много чего мне кажется. Но об этом никто не должен знать.

С Ольгой Стельбовой (она же Пантера) мы знакомы со школы, а теперь учимся в одной группе мединститута. Она — автор либретто нашей оперы. Недавно вместе с известным драматургом ПиДи трансформировала оперу в драматическую пьесу. Принята в Союз Писателей, в редколлегию «толстого» журнала «Степь», и ещё её отец член ЦК КПСС, первый секретарь обкома.

С Надеждой Бочаровой (она же Лиса) я учился вообще с начальных классов, и теперь тоже в одной группе. Она — комсомольский активист, комиссар сельзхозотряда института, будет врачом в четвертом поколении.

Антон Кудряшов из нас самый взрослый, он старше нас на четыре года. Отслужил в армии, теперь учится в пединституте, будет учителем иностранных языков. А ещё он шахматный энтузиаст, подрабатывает в шахматном клубе и учит детишек основам шахматного мастерства. Кандидат в мастера спорта и мой тренер-оруженосец. Если бы не он, я бы и в шахматы сейчас не играл.

Вообще-то мы четверо все спортсмены, все динамовцы, и носим динамовские мастерки. Когда тренируемся. Вот как сейчас. Ну да, нагрузка невелика, согласен. Хотя откуда посмотреть. Поход на Малое Седло — это восемьсот килокалорий и шесть тысяч литров воздуха на человека. Цель — развитие устойчивости к гипоксии, и, как следствие, развитие выносливости. Для Лисы и Пантеры — физической, для меня — ментальной. Выносливость в шахматах — это пятьдесят процентов успеха. В футбол играют девяносто минут, соревнуясь два раза в неделю, или реже. Марафон бегут сто сорок минут, соревнуясь раз в месяц, или реже. В шахматы играют триста минут в день, во время турнира соревнуясь шесть дней в неделю, четыре недели в месяц. Одна ошибка на любой минуте игры — и партия может закончиться крахом.

— Стоп, отдыхаем, — скомандовал я. Скорость флотилии определяется ходом самого медленного корабля. Нет, я могу и прибавить, но — нельзя. Митохондрии разрушатся. А мне через четыре недели играть. Даже раньше. А шахматист без митохондрий — что лыжник без палок. С трамплина только прыгать.

Мы присели. Тут, на третьем маршруте терренкура, скамеек много. Отсюда Красное Солнышко — как на ладони. Уже смотрим сверху вниз, поднялись метров на пятьдесят.

Говорят, Красное Солнышко — любимое место Лермонтова. Каждое утро он туда забирался и смотрел, как восходит солнце. Долго смотрел, часа два или три с места не сходил. Тут я его понимаю, а вообще-то сомневаюсь — насчёт «каждое утро». Ну, раз, ну, два раза, может, и поднимался. А чаще вряд ли. Зачем? Это сейчас здесь нахоженная тропа, каменные ступеньки и указатели с длиной маршрута и перепадами высот, а тогда, в сороковом… в тысяча восемьсот сороковом году — никаких удобств. Да и дамы в девятнадцатом веке были жантильнее, им по горам ходить не полагалось. Если ты не девица-альпинист. Но Пантера и Лиса спортсменки. Разряды по дзюдо имеют, а занимаются больше не дзюдо, а милицейской физподготовкой. В чем разница? В дзюдо кланяются, соблюдают правила, и соперника стараются не калечить. А милиция бандитам и хулиганам не кланяется. И в подготовке милиции психология столь же важна, сколь и физика: в дзюдо против тебя такой же, как и ты, после схватки обнимешь соперника, а, может, и пивка с ним попьешь, ну, или кофе. А перед милиционером — подонок, мразь, убийца, которого нужно обезвредить максимально эффективно. Что, и убить можете, спросил я как-то девочек. Ну, что ты, Чижик, совсем уже книг начитался, ответили они. Никого мы не убьем, разве что иного выхода не будет. И я не знаю, шутили они, или нет.

Посидели, подышали, успокоили сердца — и пошли дальше. Высота Малого Седла тысяча триста двадцать пять метров над уровнем моря. Типичное среднегорье. То, что нужно.

Я шёл и смотрел, как по канатке поднимается вагончик. Большую часть пути можно проделать быстро и с комфортом, канатная станция рядом с нашим санаторием, но мы придерживаемся правила «без труда не выловишь и рыбку из пруда», или, по-английски, no pain — no gain. Почему по-английски? Потому что мы трое — я, Лиса и Пантера — учились в школе с углубленным изучением языков. Первый — английский, второй — немецкий. И Антон в педвузе тоже налегает на английский. Иностранные языки нам очень пригодятся. Потом. Надеюсь.

Сентябрь — славный месяц. Ласковый. Тёплый, но не жаркий, идти — одно удовольствие. Даже в гору. Футболисты успешно взобрались на Эльбрус. Шахматисты успешно обошли Эльбрус. Он отсюда очень хорошо виден, Эльбрус. Век бы смотрел. У меня даже мечта есть — выучиться и работать курортным врачом. На полставки. Для души. Советовать, какую воду пить, сколько, когда. Какие ванны брать, что и как мазать грязью. Рекомендовать лечебную физкультуру, маршруты для прогулок, механотерапию, дыхательные упражнения. Купить домик в Кисловодске или окрестностях, и работать. Такой себе домик, в два этажа, или в три, и чтобы непременно был виден Эльбрус. Фантазия? Но здесь, на кавказских минеральных водах, таких домиков немало. С мавританскими башенками, с фонарями, с террасами. И с табличками, что это памятники архитектуры: дом доктора Лебедева, дом доктора Беляевского, дом доктора Зернова, дом доктора Померанцева, дом доктора Склотовского и так далее, и так далее, и так далее.

Может быть, может быть…

Мы дошли до верхней станции канатки. И опять отдохнули. Вид отсюда замечательный, и сеньориты захотели фотографироваться.

Это я всегда пожалуйста: взял с собой омский трофей, «ФЭД». Как нагрузку. Нет, не тяжелый, но мне тяжелый и не нужен. Нафотографировались, отдохнули и пошли дальше. Я вспоминал Джека Лондона, как он описывал дорогу через перевал. Но Джек Лондон — и его герой Смок Белью — тащил на себе изрядный груз, а мы-то идём налегке. И мы комсомольцы, а не индивидуалисты. Мы всегда готовы подставить плечо. А индивидуалисты — ножку.

До Малого Седла дошли нечувствительно. И опять фотографирование. Для будущего. Меня с Лисой и Пантерой снимал Антон, а потом, счастливые и довольные, мы пустились в обратный путь. Утомление на троечку по пятибалльной шкале. То, что и требуется.

До санатория дошли в назначенное время. До обеда ещё час. Как раз, чтобы отдышаться, умыться, переодеться.

Мы остановились в санатории «Орджоникидзе». Во-первых, высоко, девятьсот пятьдесят метров, во-вторых, из окон виден Эльбрус, в-третьих, санаторий просто хороший, как уверяла Ольга, и уверяла не зря. Летом устроиться было бы трудно, даже и в сентябре непросто, но мы устроились. Тётя в профсоюзе — это сила в движении. Сейчас здесь отдыхают ответработники средней руки, провинциальная профессура, малоизвестные писатели, артисты второго плана. И мы.

Я жил в одноместном полулюксе (опять полулюкс!), Ольга с Надеждой в двухместном, сами захотели, а Антон — в четырехместном, такова его планида. Четырехместных номеров мало, какой профессор пойдет в четырехместный номер? А вот труженики села идут охотно. Они, труженики села, деньги считать умеют, лишнего не заплатят.

Денег спорткомитет на сбор выделил негусто. Нет, я бы не разорился взять и Антону полулюкс, но счел это непедагогичным. Собственно, как тренер Антон мне не нужен. А вот как оруженосец, администратор, секундант — пригодится. У меня большие планы…

Лиса с Пантерой сами по себе. Надежде врачи рекомендуют осень проводить в санатории: год назад у неё была пневмония. Наш институтский профсоюз решил поощрить её путевкой за отличную комсомольскую работу в сельскохозяйственном отряде. И планы перевыполнили, и денег заработали, и показали пример другим институтам. А Ольга год назад в колхозе ногу сломала. Всё восстановилось, но опять же подлечиться не помешает. Два раза в неделю они, Лиса и Пантера, ездят в Ессентуки, понежиться в знаменитой грязище. Грязелечебница роскошная. Перед первой мировой построили. Капитально, внушительно, грандиозно.

Я тоже езжу в Ессентуки, но не ради грязи, а развлечься механотерапией. Жужжащие аппараты от начала века стоят в симпатичном павильончике, а как новенькие. Старая шведская работа. Умел капитал эксплуатировать трудящихся.

К обеду мы переодеваемся непременно. Некоторые, конечно, в простоте своей ходят в спортивном. Некоторые, но не мы. Наталья с Ольгой взяли по два чемодана одежды, да и я не меньше. Потому ехали поездом. У Антона один универсальный костюм, но костюмы дело наживное.

Вошли, сели, обедали неторопливо, как и полагается культурным динамовцам. Официантки подают одно, другое, третье, ресторан рестораном. А мы не тушуемся. Мы привычные. Знаем, в какой руке вилку держать. Беседуем о том, о сём. Обсуждаем текущие события. Что-то в Чили сумрачно, иностранный капитал ставит палки реформам Сальвадора Альенде. Нужно бы помочь. Но как? Послать телеграмму в Вашингтон — руки прочь от Чили? И Сальвадору Альенде — держись, коллега! Надя, ты эту идею в комсомоле проведи, ведь хорошая идея.

После обеда — тихий час, даже полтора. Я просто занавешиваю окно шторой и сплю. Днём сны у меня спокойные. Сначала на Марс лечу, потом пытаюсь привести в чувство дикие велосипеды, заполонившие пустыню Каракумы, а под конец рассказываю Леониду Ильичу, как нам обустроить Советский Союз. Побольше снимать героических фильмов про наших разведчиков, создать журнал фантастики и приключений, научиться шить джинсы, или, если это окончательно невозможно, купить джинсовый завод у буржуев. Как «Жигули». Полететь, наконец, на Луну. Много, много у меня идей.

Он меня внимательно слушает, а потом говорит с фрикативным «г»: «Вот ты, Чижик, в шахматы играешь, а тебе кто-то будет советовать поменять деревянные фигурки на пластмассовые, мол, сразу всех победишь. И что ты такому советчику скажешь? Радуйся, Миша, жизни. Молод, здоров, весь мир перед тобой, опять же Лиса с Пантерой… Живи! А политика от тебя не уйдёт. Политика за тобой придёт. И не захочешь, а придёт, я знаю, что говорю. А пока радуйся…»

Проснулся и согласился с Брежневым: нужно радоваться, и побольше, побольше. Buvons, chantons, dansons et aimons!

Buvons? Это мы сейчас. Только пленку в фотоаппарате поменяю.

И мы пошли пить. Минеральную воду завозили и сюда, в санаторий, но мы решили спуститься вниз, к Нарзанной галерее. Легко и непринуждённо — по сравнению с утренним восхождением. Деревья зелёнеют, птички летают, белочки скачут, Ольховка резво журчит, а курортники фланируют неторопливо, с чувством полного умиротворения. Как и мы.

В галерее — как в храме. Из всех нарзанов для нас важнейшим является доломитный. Углекислота, просачиваясь в мозг, расширяет сосуды, обеспечивая устойчивость к гипоксии. Я пью холодную воду, остальные — подогретую.

Прошлись по Курортному бульвару. Старая гвардия упорно зовет его Сталинским. В курзал пойдем завтра — выступает пара известных сатириков. «Родился я на хуторе Козюльки». Немного поспорили, где ужинать — в санатории, или в ресторане. Решили вернуться в санаторий. Диета, так диета. Ольга хочет сбавить пару килограммов, набранных за лето. Писание пьес, оно такое… Сидишь, и жуешь, подкармливая вдохновение. Лиса, напротив, за время комиссарства похудела на ту же пару килограммов, и не прочь их вернуть. Меня всё устраивает, Антон же помалкивает. Ну да, денег у него в обрез, а за мой счёт ему как-то неловко.

Подъем к «Орджоникидзе» преодолели играючи. Поужинали. Потом посидели в Храме Воздуха. Вид и отсюда потрясающий. Если бы я был Лермонтовым, то сидел бы часами именно здесь. Сидел бы и представлял дуэль с Грушницким.

Вчера мы были на экскурсии в Пятигорске, и нам о Лермонтове рассказали то, что в учебниках не пишут. Например, что он вовсе не хотел воевать. Не из страха, такое чувство, как страх, Лермонтову было незнакомо, в бою он был первым. А просто считал, что неправильно загонять горцев под царскую кабалу. Ничего-де хорошего царизм горцам не даст и дать не может. И потому Михаил Юрьевич и в отставку просился, и тянул с возвращением в действующую армию. Подкупал докторов, и те ему писали справки, так, мол, и так, у поручика Лермонтова обострение хронических колик, он нуждается в пребывании на водах елико возможно дольше. Он и пребывал. Но судьба в облике отставного майора Мартынова настигла его и на водах. И тут темна вода во облацех: а что на водах делал Мартынов? Ушёл в отставку, так езжай себе домой, в имение, ан нет, остался на Кавказе. Он вообще был человеком непростым, Мартынов: на Кавказ напросился добровольцем, был храбр (тогда вообще было время храбрецов), образован, богат. Тоже писал и прозу, и стихи. С Лермонтовым не сравнить, так ведь с Лермонтовым вообще никого сравнить нельзя. И вот взбесился, как укушенный, вызвал приятеля на дуэль, и, вместо того, чтобы выстрелить на воздух, уложил мон шера Мишеля наповал. В итоге вошел в историю убийцей гения. Да и сам после дуэли он был скорее, мёртв, чем жив.

Об этом мы и вели умный разговор в сумерках. О минуте бешенства, перечеркивающей жизнь и судьбу.

В потемках прошлись над Долиной Роз, пропитались благовониями, и пошли в санаторий. Развлекаться. Chantons и dansons.

Развлечения были простыми: кто помоложе, собирались в музыкальном салоне петь и танцевать, кто постарше — играли в преферанс. Как в допотопные времена. Всё лучше, чем пялиться в телевизор. Хотя телевизор тоже был, но в холле.

Артистическая молодежь веселилась. Пела песни (в углу, как водится, стояло пианино), плясала и предавалась кокетству. Вдруг какой-нибудь профессор или второй секретарь райкома клюнет? А нет, так просто тренировка.

Мы не были ни артистами, ни профессорами, ни целью, ни конкурентами. Просто отдыхающими. И к нам относились дружелюбно, но снисходительно. Любители, что с них взять.

Мы отвечали тем же. Артистами нас не удивить, мы посетили не один театр, ставящий нашу оперу, и всюду встречали привет и ласку. Маменька моя так и вовсе звезда Большого Театра, а значит, и всего мира. С Евтушенко на короткой ноге, с ПиДи работаем, а, главное, с Брежневым плечом к плечу стояли.

Но мы об этом помалкивали. Что людей расстраивать. Об этом помалкивали, а вообще-то веселились не меньше других. Танго танцевали, фокстрот (я девиц-то научил бальным танцам). Я виртуозничал на пианино, но от пения воздержался, предпочитая не переходить грань между развлекаемым и развлекающим.

Но это санаторий, режим, и потому в десять, то есть в двадцать два, веселье завершилось.

Пора расходиться.

Аimons!

Глава 2

КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ 1973

1 октября 1973 года, понедельник

Предчувствие меня не обмануло.

Турнир опять будет в Доме Железнодорожника!

Правда, московский дом — всем домам дом. Центральный Дом Культуры Железнодорожников, ЦДКЖ — это дворец, и дворец роскошный. В моих провинциальных глазах. Не Большой Театр, но рядом. Понятно, Москва — сердце великой державы, а железная дорога — артерии. И железнодорожники всячески достойны дворцов.

Но обидно за медиков. Ни в родном Черноземске, ни в Туле, ни в Омске я домов культуры медиков не встречал. Не доросли. Не заслужили.

И опять подумал: прав, ой, прав Яша Шифферс! Рабочий класс — сила! А медики — прокладка.

Сегодня — открытие Сорок первого Чемпионата Советского Союза по шахматам. Его финальной части. Главного турнира страны!

И это чувствовалось. Помимо нас, участников и тренеров, были и функционеры, и корреспонденты, и зрители, много, много зрителей. Полный зал. А зал, между прочим, на восемьсот человек! Ни одного свободного местечка. И это в будний день!

Торжественное открытие постарались и в самом деле сделать торжественным. Нас поздравили с турниром очень значительные для Москвы люди, но я, как провинциал, не проникся. Были артисты театра, кино — и тут я оценил, насколько турнир популярен.

Представление участников проходило, как в цирке.

— Седьмой… чемпион мира… чемпион Советского Союза… девятикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Василий… Смыслов!!!

Бурные аплодисменты.

— Восьмой… чемпион мира… четырехкратный… чемпион Советского Союза… пятикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Михаил… Таль!!!

Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию, крики «Браво!», «Даёшь!», «Таль!»

— Девятый… чемпион мира… трехкратный чемпион Советского Союза… восьмикратный победитель Всемирных шахматных олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Тигран… Петросян!

Бурные продолжительные аплодисменты. Крики «Анхамематели!!!» из части зала, где сидели, верно, армяне. Уважаю. Работящий народ, они мой подвал отделали — конфетка!

— Десятый… чемпион мира… чемпион Советского Союза… пятикратный победитель шахматный олимпиад… международный гроссмейстер… заслуженный мастер спорта СССР… Борис… Спасский!!!

Бурные аплодисменты.

Каждый представленный выходил на сцену и вытаскивал из ящика (стенки в шахматную клеточку) матрешку. Открывал матрешку и доставал бумажку с номером. Жеребьевка, вот как это называется.

За чемпионами мира шли чемпионы СССР, победители знаменитых турниров, а под самый конец дошла очередь и до мастеров. Тут аплодисменты были пожиже. И еще жиже. И совсем.

Меня вызвали последним. Новоиспеченный мастер спорта — невелика фигура. Робкие хлопки, недовольный гул, а какая-то дама закричала «Позор! Позор!» Её успокаивали двое сопровождающих, но успокаивали так, чтобы привлечь внимание. Мол, да, позор, конечно, позор, мы полностью согласны, что позор, но давайте повременим немножко.

Странно. Вижу эту даму первый раз. Хотя догадываюсь…

Мне и выбирать-то было не из чего: в ящике оставалась одна-единственная матрешка. Открыл. Номер девять.

Всего в турнире восемнадцать участников. Значит, семнадцать туров. Кому-то придется сыграть белыми восемь партий, кому-то девять. Девятому номеру — как раз девять партий черными. Это считается неудачей. Мелкой, но всё ж.

Матрешку я оставил себе — как и другие участники. На память о жеребьевке.

Семь часов вечера. Люди потихоньку расходились. Собрался разойтись и я, но тут ко мне подошел судья чемпионата.

— Лев Абрамов, — представился он. — Не могли бы вы пройти за мной, — вопросительного знака в конце предложения я не услышал.

— С вещами, или как? — спросил я.

— О нет, я не так выразился. Вас приглашают в оргкомитет чемпионата. Это ненадолго.

— Хорошо. Мой тренер может присутствовать?

— Может, — после мига колебаний ответил Абрамов.

И мы с Антоном пошли за судьёй.

Идти недалеко — два коридора, и вот она, комната оргкомитета.

Люди всё больше мне неизвестные, включая даму, кричавшую «Позор». Единственно, кого я узнал, это Василия Смыслова, седьмого чемпиона мира.

— У нас сложилась неприятная ситуация, — начал незнакомый мне человек — Мария Августовна Керес написала вам, Михаил, открытое письмо. И распространила его как среди шахматистов, так и среди корреспондентов, включая зарубежных. Вам знакомо содержание письма?

— Имел удовольствие, — ответил я бесстрастно. Ещё бы не иметь: оно висело на доске объявлений в гостинице. Доске, предназначенной для участников чемпионата.

— Я всё же зачитаю его, — сказал он, и достал листок. — Итак, начинаю. «Открытое письмо шахматисту Чижику.

Гражданин Чижик! Возможно, вы не знаете, но в турнире вы заняли место моего мужа, гроссмейстера Пауля Кереса. Если вы честный человек, то покинете турнир, вернув место тому, кому оно принадлежит по праву. Вы молоды, и, если вы действительно хороший шахматист, у вас ещё будет возможность сыграть во многих турнирах. Если же вы останетесь, то это будет лишь означать, что вы бессовестный выскочка. Подпись: Мария Керес, жена гроссмейстера Кереса». Всё. Я ничего не пропустил, Мария Августовна?

— Нет, Виктор Давидович. Но сейчас я бы добавила, что убедилась: у этого Чижика нет ни чести, ни совести.

— Спокойнее, спокойнее, Мария Августовна, — и, обращаясь ко мне:

— Вы хотите ответить автору письма?

— Не хочу. Но могу.

— Мы слушаем.

— Приглашение на чемпионат Советского Союза — это не билет на Новогоднюю ёлку или цирковое представление, его нельзя отдать или подарить, это первое.

Как гражданин своей страны, я безмерно рад участвовать в чемпионате, и совершенно не собираюсь отказываться от этой чести, это второе.

Я согласен, что иногда совесть шахматиста просто требует не участвовать в тех или иных состязаниях. Так, например, я не могу понять, как можно в сорок первом году играть в чемпионате Советского Союза в Москве, а в сорок втором — в так называемом Чемпионате Европы, организованном гитлеровцами в Мюнхене. Впрочем, учитывая, что человек рос и воспитывался в буржуазном окружении, его ошибки и заблуждения понять можно, но мне сомнительно, что подобные люди, или их близкие, имеют право указывать советскому комсомольцу, какие решения он должен принимать. Я учитываю замечания, упреки и выговоры только от товарищей по комсомолу и, разумеется, от коммунистов. Это третье.

Шахматы позволяют определить, кто более достоин, не путем открытых писем и дрязг. Если эстонские товарищи (я выделил слово «товарищи») считают, что Пауль Керес, как многократный чемпион Эстонии, сильнее Михаила Чижика, чемпиона России, то они могут это проверить практикой. Устроить между нами матч на условиях, одобренных спорткомитетом СССР. Я отказываться не стану. Это четвертое и последнее. Подпись — Михаил Чижик, чемпион РСФСР. Дата — первое октября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. У меня всё, Виктор Давидович — я посмотрел на Батуринского. Да, это Батуринский, начальник Отдела Шахмат Спорткомитета СССР.

Смыслов медленно зааплодировал. Остальные молчали. Ждали, что скажет старший.

Батуринский не торопился. Думал. Потом сказал:

— Что ж, Михаил, думаю, оргкомитет чемпионата Советского Союза в целом разделяет вашу позицию. Желаю успешного выступления на турнире.

Я понял намёк и откланялся.

— Что это было? — спросил Антон в коридоре.

— Наш ответ лорду Керзону. Ничего. Пустяки. Идём.

От Дома Железнодорожников до гостиницы Минск добираться минут двадцать, двадцать пять. Он, Дом, стоит на площади Трех Вокзалов, душа в душу с вокзалом Казанским. Нам нужно было дойти до станции метро «Комсомольская», доехать до Белорусской, пересесть и проехать остановочку до «Маяковского». А там пять-шесть минут ходьбы по улице Горького до гостиницы «Минск», где и разместились мастера и гроссмейстеры. Значит, и я.

Наш чернозёмский спорткомитет средства на турнир выделил скромно. Под копейку. Когда мы утром прибыли на место, то узнали, что я должен жить в двухместном номере, небось, не гроссмейстер, а Антон и вовсе в гостинице «Заря». Но с этой проблемой Антон справился быстро: мне предоставили одноместный «полулюкс» (судьба!), а вместо меня в двухместном номере будет жить Антон. Собственно, это и не проблема вовсе была, а просто дополнительные расходы. Приемлемые.

Поужинали в гостиничной кафешке. Ну, тоже приемлемо.

И пошли развлекаться.

Антон всё норовит меня потренировать. Он, помимо того, что друг, ещё и квалифицированный шахматный тренер. А квалификация, тренерская категория, зависит от успехов тренируемых. Это и авторитет, и зарплата, и перспективы. Одно дело, когда подопечный добился третьего разряда, другое — первого, а уж если он — мастер спорта и чемпион РСФСР — так и совсем хорошо. Но аппетит приходит во время игры. Но Антон, полагаю, боится, что его оттеснят. Найдется тренер посолиднее. Лучше разбирающийся и в шахматах, и в околошахматной жизни.

Так-то оно так, уже закидывают удочку, но мне нужен тренер, которому я могу доверять. Это главное. Антону я доверяю. Но, конечно, это не отменяет требований смекалки, сноровки, расторопности, всякого рода знаний и прочих качеств тренера-оруженосца. Пусть учится, набирается опыта, заводит знакомства. Вот и сейчас он будет жить вместе с Орестом Аверкиным, участником турнира, шахматистом и шахматным тренером. Полагаю, через самое непродолжительное время у них начнется обмен опытом, «меняю фунты на рубли».

А пока мы вышли на вечернюю прогулку. Москва — город спокойный и безопасный, улица Горького — не какой-нибудь Бродвей. Ну, и два парня — это два парня. Антон крепкий даже с виду, с пяти шагов ясно — человек в армии делом занимался, а не картошку чистил. А я, что я… Я готов к труду и обороне, вот. Между прочим, без норм ГТО звание мастера не дают, так что я удачно весной на стадион «Динамо» зашел.

Прошли совсем немного — и пришли к Музею Революции. Только улицу перейти. Закрыт, конечно, по позднему времени. Нужно будет заглянуть.

— Ты так интересуешься революцией? — спросил Антон.

— Интересуюсь. И, кстати, до революции в этом доме был Аглицкий Клоб, в котором Александр Сергеевич Пушкин регулярно проигрывался в карты. Сто сорок лет назад Пушкин стоял на этом месте и думал, зайти, не зайти… А теперь здесь мы, и такого вопроса перед нами нет. Закрыто.

Мы ещё погуляли, и повернули назад, в гостиницу. Режим дня есть необходимое условие для успешного выступления в турнире, учит Михаил Ботвинник. Кто-кто, а он шахматное дело знает туго.

Антон пошел налаживать контакты с соседом по номеру, а я — в свой полулюкс. По пути посмотрел доску объявлений. Открытое письмо жены Кереса убрали. Моего ответа нет. Ну, и не нужно. Много чести для Марии Августовны.

В гостинице, кстати, участников не так и много. Во-первых, изрядная часть их москвичи, а у остальных есть в столице родные и близкие, у которых те и остановились.

Из-за дверей номеров слышна музыка. Программа «Время», девять часов. Не рано, но и не слишком поздно.

Гостиница большая, и, как во всякой порядочной гостинице, есть в ней холлы и даже салоны для того, чтобы проживающие могли собраться и культурно провести досуг. В таком вот салоне я даже пианино нашел. Не мешало бы настроить, ну, да чем богаты. Я подсел к инструменту и минут двадцать музицировал. Стараюсь при каждой возможности, чтобы не забыть, как это делается. Дома-то ждет любимый «Блютнер», но я-то не дома.

Играл я спокойную музыку, приличествующую времени. «Лунную сонату» Бетховена и «Колыбельную» Моцарта. А потом отравился в номер.

Телевизор не включал, опять по Ботвиннику. Тот считал, что загружать мозги посторонней информацией крайне вредно вообще, а во время турнира особенно. Нужно жить естественной жизнью, а что в телевизоре естественного, кроме деревянного корпуса?

Отжимания, дыхательные упражнения, душ и постель, и завтра я буду в отличной форме. Отчасти самовнушение, отчасти научное заключение.

На новом месте спать я ложусь с опаскою. Что за сон приснится? Завожу будильник на без десяти три, и ставлю на тумбочку. Не читаю. Рекомендовано если что и читать, то хорошо знакомое, спокойное, неволнительное. Но я воздерживаюсь и от неволнительного.

«Динамо» продавило решение, и я всё-таки стал участником Чемпионата. Часть участников, прошла через отборы, часть — по персональному приглашению — чемпионов мира, участников матча претендентов, а некоторых пригласили так. Волевым решением. По регламенту победитель первенства России выходил только в первую лигу первенства страны, но динамовская настойчивость, результат, показанный мной в Омске, плюс сознание, что старшее поколение вряд ли сможет справиться с Фишером, и нужно делать ставку на молодежь — а я и есть молодежь — привели меня сюда, в Москву.

Поскольку чемпионат не резиновый, отозвали приглашение у Кереса. А виноват кто? Виноват Чижик. Вот Мария Августовна и возмутилась.

Виновным я себя не чувствовал. Ну, почти. Однако понимал, что относиться ко мне будут нехорошо. Настороженно. Таль в блиц играть не придет. И потому уснул спокойно. Опять же почти.

Снилось мне, будто мы с Антоном вздумали заполночь опять погулять по Москве. Для лучшего самочувствия.

Вышли. А Москва вдруг стала похожа на большую деревню. Дома все больше в два, много в три этажа, тротуар деревянный, а дорога посыпана песком пополам со щебенкой. Фонари тусклые, едва светят. И по ним редко-редко проедет коляска с парой лошадей, а то и подвода с грузом, который лучше и не рассматривать. Или с бочкой ассенизационной. Поберегись, барин, кричат возчики, предлагая убраться с дороги. Мы и убрались. Перебежали к аглицкому клобу. Хоть и темно, а у входа два фонаря светят. А человек в цилиндре и романтической крылатке стоит. Ба, да это Пушкин! Увидел нас и обрадовался, ах, друзья, как я рад, что встретил вас. А то никак не решусь войти: привиделось мне, будто дорогу заяц перебежал.

Мы и вошли. Встретил нас ливрейный лакей, поклонился, а человек торопится, чуть не бежит. Скинул крылатку на руку лакеи и торопит, вперёд да вперёд. Мы за ним еле поспеваем. Входим в полутемный зал, на столах в подсвечниках свечи горят, по две на стол. А за столами всевозможные господа, молодые и старые, в штатском и в военной форме. В карты играют. На деньги. Деньги — большие ассигнации, втрое, вчетверо больше наших пятерок и десяток. А кое-где и золото поблескивает.

Сели за столик зеленого сукна, все трое. Другой лакей, с роскошными бакенбардами, принес две нераспечатанные колоды карт. Пушкин достал из кармана горсть золотых. Будет, стало быть, банк держать. И распечатал карты, поддев ленту особливым перстеньком на руке.

Я запустил руку в карман, вытащил с дюжину пятаков, что для метро наменял, глядь, а это не пятаки, а золотые монеты.

И начали мы играть. Сути игры не понимаю совсем, просто наугад беру то одну карту, то другую. И вижу: золото напротив Пушкина тает, а моя кучка растет. Всё больше и больше. Пушкин, похоже, злится, а поделать ничего не может, сам же банкомёт, собственными руками карты мечет. Наконец, проиграл последнюю монетку, вздохнул и сказал, что, верно, то и в самом деле заяц был. А я и не знаю, что делать. Вернуть Александру Сергеевичу выигрыш — так оскорбится, на дуэль вызовет. Велел подать шампанского, да за шампанским и рассказал Пушкину о дуэли в Пятигорске, между Лермонтовым и Мартыновым. Пушкин никакого Лермонтова знать не знает, даром, что оба поэты. Но историей заинтересовался, тут же свинцовым карандашом написал что-то на салфетке и сказал, что, может, то и не заяц был: пришла-де на ум ему идея повести, которую он назовет… он назовет… он назовет «Княжна Мэри», вот!

Тут и будильник меня разбудил. Пора пить нарзан. Полстаканчика. А боржома я в Москве не нашел. Он, конечно, где-то есть, да искать недосуг.

Авторское отступление

Всё время существования советского государства шахматы были в чести и у населения, и у власти. Быть может и потому, что успехи советских шахматистов на международной арене были несомненны, свидетельствуя тем самым о том, что советская власть раскрепощает умственные способности трудящихся. Играть в шахматы начинали со школы — проводились турниры «Белая Ладья», с отбором на межшкольные, межрайонные, областные, а там и всесоюзные соревнования.

На заводах, в НИИ, в колхозах и совхозах тоже были свои чемпионаты.

Центральные газеты имели шахматные уголки и регулярно проводили конкурсы решения задач, по результатам которых присваивали разряды — четвертый, третий, а иногда и второй.

Шахматные турниры всесоюзного значения, и, тем более, матчи на первенство мира, собирали огромные залы, а для сотен и тысяч тех, кому не хватило билетика, выносили на улицы демонстрационные доски, ход за ходом передавая течение партии. Новости по радио и телевидению заканчивались сводками из турнирного зала, по центральным радиоканалам шли репортажи Якова Дамского, большого знатока и популяризатора шахмат. Быть шахматистом было почетно, мастером — заманчиво, а гроссмейстером — престижно и денежно. Плюс возможность поездок на зарубежные турниры: заграница для многих советских людей была практически недоступна, а тут — на край света, да ещё за казенные деньги…

Пауль Керес был выдающимся шахматистом, со второй половины тридцатых и до начала шестидесятых входил в круг возможных претендентов на шахматный престол. Затем его результаты поблекли, в силу возраста, болезней, а пуще — появления нового поколения шахматистов.

В нашей реальности его включили в число участников Чемпионата СССР, он разделил девятое — двенадцатое место при восемнадцати участниках, выиграв одну партию, проиграв две, а остальные сведя в ничью.

Керес лояльно относился к гитлеровскому режиму: еще в предвоенные годы он, в составе сборной Эстонии, принял — и очень успешно — участие в шахматной Экстра-Олимпиаде 1936 года в Мюнхене, которую ведущие гроссмейстеры бойкотировали. После вхождения Эстонии в СССР играл и в «абсолютном» чемпионате 1941 года, а после захвата Эстонии гитлеровцами — в многочисленных турнирах и чемпионатах на территории Третьего Рейха и его союзников. Кстати, в те же годы с благоволения гитлеровцев, проводился и чемпионат Эстонии, который Керес, разумеется, выиграл. Гитлеровцы в целом благожелательно относились к гроссмейстеру и неоднократно предлагали перебраться в Рейх. Достоверно известно, что в конце войны Керес с семьей планировали бежать в Швецию, и лишь стремительное наступление Советских войск этому помешало.

Когда Эстония вернулась в семью братских народов, Керес, после некоторого периода проверок, вновь вошел в шахматную элиту, Обвинения в коллаборационизме были забыты, и он представлял Советский Союз на многих международных соревнованиях.

Керес — гордость современной Эстонии, до перехода на Евро украшал собой банкноту номиналом в пять крон.

Глава 3

ГАДКИЙ ЧИЖОНОК

2 октября 1973 года, вторник

У доски объявлений для участников турнира стояли двое любопытных. Я и Антон.

Из нового на доске была карикатурка: лев с пышной гривой держит в зубах дохлую птичку. При известной фантазии во льве можно было распознать Бориса Спасского, а в птичке — меня.

И подпись: «Берегись, гадкий чижонок!»

— Мне нравится, — сказал я.

Антон было потянулся сорвать рисунок, но я остановил:

— Это дружеский шарж. Свидетельство о растущей популярности. Пусть.

— Спасский Кереса очень уважает. И обещал показать тебе, что такое настоящие шахматы.

— Это благородно, — согласился я. — Пусть показывает.

И мы прошли в гостиничное кафе.

Питание есть важный этап подготовки к игре. Антон-то мог есть, что хотел, а я — что полезно для шахматиста.

Из полезного я выбрал капустный салат и творожный сырок с изюмом. Салат — это витамины и немного углеводов, а сырок — белки, жиры и опять немного углеводов. На глазок — двести больших калорий в сумме. То, что и нужно в девять утра.

Что такое «готовиться к игре»? Лихорадочно вспоминать дебюты? Вспоминать дебюты конкретного противника? Искать в них огрехи? Всё это нужно делать перед турниром. Начать за месяц, кончить за неделю. А потом отдыхать, держа порох сухим. Глупо тренироваться в беге на марафонскую дистанцию гладиатору перед боем. Гладиатор должен быть свеж и полон сил, а после марафона он просто находка для врага.

Вот я и запасался силой и свежестью. Сила в движении!

И мы двинулись. Вдоль по Тверской-Ямской. Пройдя две тысячи шагов, уселись в такси и поехали в Третьяковскую Галерею. Провинциалы, что с нас взять. Музеи, выставки, театры — это для таких, как мы. Неприкаянных. Москвичи-то работают.

А нам что делать? Тур начинается в шестнадцать, заканчивается в двадцать один. В девять вечера. Выйдешь на улицу, а дальше куда? Не Лас-Вегас, поди. В театрах последнее действие, пока доедешь — к театральному разъезду как раз и поспеешь. То же самое с концертами, цирком, даже в киношку на последний сеанс не факт, что успеешь. Да ведь нужно и поесть, после пятичасовой схватки организм требует пропитания. Москвич едет себе домой, где ждёт жена, или, если молод, мама. С парными тефтельками и простоквашей. А приезжий — в ресторан, куда ж ещё. Сто граммов водочки — снять напряжение. Еще сто граммов — поднять настроение. Настроение-то поднимается, а тонкие связи между участками коры головного мозга нарушаются, прежде всего кратковременные. То есть задеваются память и способность мыслить логически. И вся подготовка — ку-ку. Потому во время матча пить нельзя. И перед. И после. Подтверждение тому — поединок Алехина с Эйве, когда пьющий Алехин потерял шахматную корону.

Об этом, и о другом говорил мне Антон, видимо, считая, что без его наставлений я безотлагательно побегу пьянствовать.

Но тут мы приехали.

Людей в Третьяковке по раннему времени и буднему дню немного. Приезжие, а еще школьные экскурсии. Я прошёл к картине дня — сегодня это будет «Завтрак аристократа» Федотова, сел, а Антона попросил часок погулять, прицепиться к школьникам и составить общее впечатление о галерее.

Картина невелика, но ведь не в квадратных метрах дело.

Вникаю.

Тысяча восемьсот сорок восьмой год. Я, Михаил Чижик студент Московского университета, сижу дома, скучаю, читаю «Учителя фехтования» господина Дюма. Третьего дня переел устриц — то ли несвежие попались, то ли организм их не принимает, и теперь не рискую выйти из дома. Доктор, немец Шпехтель, прописал полный, совершенный голод, только по стакану чаю три раза в день, и потому в доме ничего нет, а слуга мой, Дениска, ушел есть в кухмистерскую — чтобы не раздражать меня видом еды.

А я достал из буфета кусок хлеба, и жую. Слаб человек. Ну, хочется. И чувствую, вреда не будет.

А тут и доктор пришел навестить. Неловко, что я его рекомендациями пренебрегаю. Потому я хлеб книгой и прикрыл. И норовлю прожевать поскорее, но не получается. Ну, не беда, я непрожеванное-то выплюнул, а Жижка, мой славный пудель, ап — и съел.

— Тшего ето он ест, фаш слафный путель?

— Хлеб, Христофор Иванович. Хлеб любит.

— Его хлепом не корми, та.

Христофор Иванович посмотрел мой язык, оттянул веки, помял живот и прописал грабер-суп.

— Теперь можно, та.

Тут и Дениска воротился, я его обратно в кухмистерскую послал. За супом барину. То есть мне.

Доктор Шпрехтель, получив зеленушку, откланялся, а я вернулся к чтению Дюма. Занятно, шельма, пишет!

От «Учителя фехтования» меня отвлек Антон. Назначенный час прошёл, и он топтался рядом, легким покашливанием пытаясь привлечь внимание. А то я сижу, как завороженный, уставился в картину, и едва дышу.

— Не едва дышу, а выполняю дыхательные упражнения. Что ж, встреча с искусством не сегодня окончена. Пойдем дальше.

Дальше — это зайти в гастроном, купить бутылку нарзана и шоколад «Гвардейский». Паёк гладиатора. К двенадцати сорока пяти вернулись в гостиницу. Легкий обед: рыбный супчик и отварная рыба с картофельным пюре. Как раз столько, сколько можно переварить за три часа. Потом желудок должен будет перейти в спящий режим, кровь потребуется голове.

После обеда я оправился спать. Да-да, дневной сон для шахматиста — что окоп для пехотинца. Чем глубже и крепче, тем лучше. До известных пределов, разумеется.

И потому я спал всерьез. Проснулся по будильнику без десяти три — но дня, а не ночи. Душ, чистка зубов, свежая рубашка, бабочка, костюм номер четыре — и я готов. Антон уже ждет внизу. В такси. Ботвинник крайне не рекомендует ездить на игру в метро. Считает, что воздух метрополитена чрезвычайно вреден для мозговой деятельности.

Я так не думаю, но что я знаю о воздухе метрополитена? Ботвиннику виднее.

Такси тронулось, и тут в дверцу вцепился Таль:

— Я с вами!

И уселся рядом со мной.

— Какая удача, Михаил Нехемьевич! Я об этой поездке буду внукам рассказывать! Можно автограф? — я протянул Талю турнирный бюллетень с отчетом о вчерашней жеребьевки и «паркер».

Таль невозмутимо расписался.

Выглядел он не очень. Небрит, мешки под глазами, а глаза — красные. Как бы не заболел он. Как бы не заразится от него каким-нибудь гриппом.

— Ручку…

— Что?

— Ручку верните, Михаил Нехемьевич. Она мне дорога, как память.

Таль посмотрел на «паркер» с удивлением, откуда, мол, эта штуковина у него в руках.

— А теперь ещё дороже станет: побывала в руках самого Таля, — продолжил я, пряча ручку в портфель.

Я на игру с портфелем еду. В портфеле тетрадка, ручка, шоколадка и бутылка «Нарзана». Никак не найду «Боржоми».

Таль откинулся на сидении, прикрыл глаза.

Я не стал развивать тему. Вижу, человеку нехорошо. Хотя бесцеремонность, с которой тот влез в такси, огорчила. Никакой тонкости чувств. Ладно бы Таль, но вместе с ним в такси пробралась тень. Что не радует.

Тень — это мой пункт помешательства. Бзик. Заскок. Галлюцинация. Мне кажется, что вокруг нас множество теней. Без лиц, без глаз. Словно человек вечером и в сильном тумане. Нет, вреда от теней я не видел, а всё равно неприятно, когда нечто безликое лезет в такси. Впрочем, а вдруг лик такой, что лучше бы и не видеть? Одно успокаивает: не ко мне лезет, а явно к Михаилу Нехемьевичу. И ведь не скажешь Талю, что к нему прилепился Чёрный Человек. И никому не скажешь. Да я и не говорю. Даже Лисе и Пантере не говорю.

Я не просто ехал, я ехал в образе. Чувствовал себя аристократом с картины Федотова. Молодым человеком с большими претензиями. Потому и смотрел на картину битый час. А что? Молодой? Молодой. Претензии большие? Огромные. И да, немножечко голоден.

Подъехали, вышли. Антон расплатился. Он расплачивается за всякие необходимые мелочи, я ему выделил на то средства — на такси, билеты в музеи, покупку продуктов и прочие расходы, включая непредвиденные. В разумных пределах. Ну, неловко мне, аристократу бесштанному, расплачиваться с таксистом. Отвлекает. А Ботвинник настаивает на том, что перед игрой необходимо быть предельно собранным. Не отвлекаться на пустяки. У него, у Ботвинника, был личный шофер. Может, и сейчас есть.

Мы прошли в Дворец Железнодорожников. Плащи оставили в гардеробе, для участников он был отдельным. Потому что зрителей не много, а очень много. Похоже, опять полный зал. В общем гардеробе и стоять долго, и на автографы разорвут. Не меня, конечно, а Таля. Или Смыслова. Или Спасского. Или Петросяна.

Не менее важным, чем отдельный гардероб, был отдельный буфет, для других закрытый. Я взял четыре бутерброда с икрой и стакан чаю. Да-да, четыре. Ножом со всех бутербродов икру перенес на один, и получилось вполне прилично. Опять по совету Ботвинника: перед игрой есть бутерброд с икрой. Энергетическая подпитка. Вот товарища Ленина после злодейского покушения Каплан выхаживали икрой. И он быстро поправился. Ну, почти. На лекции по анатомии нам рассказали, какие последствия в организме вождя вызвали две пули, изменившие мир.

Съел бутерброд, запил чаем, вымыл руки в туалетной комнате для участников турнира, и прошёл на сцену. Ну да, мы играли на сцене перед огромным залом, полным людей. Как артисты грандиозного спектакля: семнадцать вечеров, плюс доигрывания. И три антракта, три выходных.

Все участника в костюмах, галстуках, в меру причесанные, в меру выбриты, один Таль выбивался из ряда, но ведь это ж Таль!

Столик, за которым предстояло играть мне, стоял в первом ряду. Не потому, что достоин я, а потому, что играю со Спасским, одним из фаворитов чемпионата, лишь год назад потерявшим шахматную корону.

Устроился на удобном стуле, и жду. Судья объявил о начале тура. Я пустил часы соперника.

Спасский опоздал на три минуты. Бывает. Я встал, протянул руку, но соперник её не заметил. Сел, поставил пешку на е четыре, и перевёл часы.

В шахматах не пожать руку сопернику — это почти пощёчина. Мне стало стыдно. За себя ли, за Спасского, но чувство было самого неприятного свойства.

Ждите ответа, ждите ответа, ждите ответа…

Я картинно посмотрел на свою ладонь. Поднес к лицу. Понюхал недоуменно. Достал из кармана пиджака надушенный платок, протёр руку. Посмотрел платок на свет — нет ли следов? Нет.

В зале послышались смешки.

Я сложил платок вчетверо, вернул в карман пиджака, и только потом сделал ответный ход, е пять.

Спасский мгновенно ответил эф четыре. Ага, королевский гамбит.

Дебют этот на гроссмейстерском уровне играют редко. Жертвовать пешку на втором ходу — это психическая атака. Вроде той, что в «Чапаеве». При правильной игре лучшее, на что могут рассчитывать белые — это ничья. Но если противник, в данном случае, я, засуетится, дрогнет, побежит, а, главное, будет плохо считать — тогда наступит разгром в духе мастеров девятнадцатого века. Гроссмейстеры обыкновенно играют королевский гамбит против заведомо слабых противников. В сеансе одновременной игры, например. Среди второразрядников.

Но я-то не второразрядник.

Новинка белых на шестом ходу с выводом ферзя была недурна, но всё же ход этот преждевременный. Белые думали, что наступают, а на деле двигались прямиком в мясорубку. И на десятом ходу мясорубка заработала. Ну, прямо как в «Чапаеве» Анка.

Сделав ход, я вставал и бродил по сцене. Развлекался. Смотрел на других участников. Не на их игру, ни в коем случае, нельзя загружаться лишней информацией. А просто на людей. Карпов молодец, пиджак у него — до середины бедра. Видно, мода такая в столице. Или он впереди моды? Следующий раз буду играть во фраке. Или нет, фрак надену как раз на игру с Карповым!

Побродив (адреналин-то хлещет, нужно ж его хоть как-то перерабатывать), я возвращался за свой столик. Ход за ходом позиция противника скручивалась и ломалась.

К шестнадцатому ходу от белых остался только фарш. На двадцатом Спасский остановил часы, расписался на бланке и ушёл. Так и не пожав руки.

Я опять с удивлением осмотрел непожатую руку, пытаясь понять, что с ней не так. Потом встал и тоже покинул сцену.

Первая партия турнира закончилась. Белые затратили полтора часа, черные — сорок минут. То есть сейчас — начало седьмого. Я погулял по Дому Железнодорожников. Турнир турниром, но вдруг найдется ещё что-нибудь интересное. Да хоть и сам дом. Красавец.

Нашлась библиотека, и меня сочли достойным. Я, как и советовал Ботвинник, взял книгу спокойную, добрую и знакомую. «Вечера на хуторе близь Диканьки».

Антон поджидал меня в буфете. Теперь-то я поем вволю. Впрочем, не впадая в грех чревоугодия.

Антон ковырял вилкой поджарку, осторожно поглядывая на меня. Ну как же, я разгромил недавнего чемпиона мира. А ещё год назад он, Антон, смотрел на меня сверху вниз — в шахматном плане. Откуда что взялось, говорил его взгляд.

Оттуда.

— Это не я победил Спасского, — сказал я тренеру. — Это он сам себя победил.

— Ну да, ну да, — но видно было, что Антон впечатлен.

Ведь он впервые на чемпионате СССР.

Я, впрочем, тоже.

В вестибюле меня перехватил корреспондент «Вечёрки»:

— Два слова о вашей партии со Спасским, пожалуйста.

— Было легко, — уложился я в лимит.

И ещё три корреспондента на протяжении пути к выходу спрашивали о игре. Всем я отвечал одинаково.

Вышли на улицу, оглянулись. Октябрь в Москве — месяц переменчивый. Сейчас шел мелкий дождик, ветер свеж до пронзительности, гулять не хотелось вовсе. А нужно. Нужно, чтобы выделившийся за время адреналин разложился в мышцах тела, а не сердца.

Метро, улица, аптека. Зашли и в аптеку — погреться и посмотреть. Она будто из прошлого века. Деревянные панели, деревянные прилавки, деревянные витрины. И провизор, старичок с бородой и пенсне. В наших черноземских аптеках мне попадались только женщины. И да, и ура, в аптеке был боржом! Я на радостях взял десять бутылок.

Второй заход был в гастроном. Хороши в Москве гастрономы! Вечер, а есть и молоко, и кефир, и тёплые булочки только с пекарни. Я взял пирамидку кефира и сладкую плюшку. Антон — четвертинку и кружок краковской. Для ведения разговоров в тренерской среде.

К началу девятого мы уже в «Минске». Не городе, а гостинице. Карикатурку с доски объявлений я откнопил: это мой законный трофей. Так начинаются легенды.

Договорились с Антоном встретиться в вестибюле через четверть часа: погода погодой, а режим режимом. Специальную получасовую прогулку никто не отменял. Дорога в гостиницу — это не прогулка: «прогулка есть ходьба какъ безцѣльное времяпрепровожденіе», не больше, не меньше. То есть не по делу иду, не за хлебушком, а просто гуляю. Разница великая: почти любой способен различить целеустремленную походку и походку праздного гуляки. И, соответственно, различно работают мозговые центры: в одном случае активно, в другом — вхолостую.

В номере я переоделся в динамовский костюм. Тёплый, рассчитанный на московскую осень. Сменил и обувь на спортивные туфли. И — передумал. Не буду я слепо следовать советам даже самых умудренных людей. Потому что советы — это теория, а прогулка под дождем — практика.

И так, одетый и в туфлях, я лег на кровать. Лег и уснул, почти сразу.

Проспал совсем немного, уже в девять проснулся бодрым и полным сил. Если что и видел во сне, то позабыл напрочь.

Рядом стоял Антон.

— Я тебя ждал, потом поднялся — вижу, спишь, — объяснил он свое присутствие.

— Организм потребовал. Давай, говорит, поспи. Для нормализации деятельности.

— И что, сегодня не выходим?

— Обязательно выходим. Как раз и дождь перестал.

Дождь и в самом деле перестал, но сырой промозглый ветер не прекратился. Никакого удовольствия в гулянии, ну, да ведь не ради удовольствия вышли, а во исполнение турнирного режима.

На улице москвичей немного, что им тут делать, в десятом часу.

Вернулись, когда «Время» перешло к спортивным новостям. Сенсационное поражение Бориса Спасского. Победой Карпова закончился поединок с Савоном, Свешникова — с Тукмаковым. Остальные партии завершились вничью. И о погоде: переменная облачность, местами дождь…

Авторское отступление

Еще раз хочу напомнить, что это не документальное повествование, а выдумка, фантазия. И описанный Борис Спасский не обязательно похож на Спасского реального. Хотя… Хотя реальный Спасский с большим почтением относился к Кересу и утверждал, что и у Кереса, и у всей Эстонии несчастная судьба. Так что разозлиться на Чижика очень даже мог. И да, Спасский — один из немногих гроссмейстеров, игравших королевский гамбит на высшем уровне.

Через три года, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, он эмигрирует во Францию.

Очень незаурядный человек.

Для шахматистов приведу текст партии (разумеется, вымышленный).

[Event «URS-ch41 Final»]

[Site «Moscow»]

[Date «1973.10.02»]

[Round «1»]

[White «Spassky, Boris Vasilievich»]

[Black «Chizhik, Mikhail Vladlenovich»]

[ECO «C39»]

[Result «0–1»]

1. e4 e5 2. f4 exf4 3. Nf3 g5 4. h4 d5 5. Qe2 g4 6. exd5+

Ne7 7. Qe5 gxf3 8. Qxh8 Qxd5 9. Nc3 Qe6+ 10. Kf2 Nd7 11. h5

Nf6 12. gxf3 Qe5 13. Kg1 Qg5+ 14. Bg2 Bd7 15. d4 O-O-O

16. Ne4 Nxe4 17. Qe5 Qxe5 18. dxe5 Ng3 19. Rh4 Ne2+ 20. Kf2

Nf5 0-1

Глава 4

ЧИЖИК НА СЕДЬМОМ НЕБЕ

3 октября 1973 года, среда

— Как вам здесь нравится? — задал вопрос корреспондент.

И что можно ответить? А нужно. Пусть вопрос и некорректный.

— Потрясающе. Чувствую себя Воландом, обозревающем поле предстоящей битвы.

И в самом деле: вокруг — Москва. Внизу, справа, слева, спереди — она, дорогая наша столица. И даже если вдруг внезапно оглянешься, то позади себя тьму узришь лишь на долю секунды, а потом — конечно, Москва.

— То есть?

— То есть я в восхищении. Полном. Абсолютном. Редкая птица долетит до Седьмого Неба, а я вот сподобился.

Я и в самом деле был на Седьмом Небе. Или правильнее — в Седьмом Небе? В общем, в ресторане «Седьмое Небо», что расположился в Останкинской Телебашне на высоте трехсот тридцати пяти метров от поверхности Москвы. И вокруг никаких птиц я не видел вообще, ни редких, ни нередких. Ну, если не считать корреспондента «Вечерней Москвы» Константина Грача, и меня, Михаила Чижика. Но мы же не птицы, мы люди, пусть и с птичьими фамилиями.

— Что вы можете сказать нашим читателям об организации чемпионата?

— Мне не с чем сравнивать. Я впервые на Чемпионате Советского Союза, и именно этот чемпионат станет той отправной точкой, той меркой, с которой я буду подходить к другим соревнованиям. Как «Седьмое Небо» станет эталоном, с которым я буду подходить к ресторану на Эйфелевой Башне в Париже.

— Вы думаете, что будете в Париже?

— Я комсомолец, а для комсомольца невозможного мало.

Всё началось ранним утром. «Вечерняя Москва» задумала сделать ряд интервью с шахматистами — участниками Чемпионата СССР. И начать решили с меня, как с автора первой результативной партии турнира. Первого победителя.

Связались со мной. От имени организаторов турнира. Надо, Чижик, надо. Пропаганда шахмат. Читатель требует!

Комсомол ответил «Есть!». А где, собственно, мы будем есть?

Оказалось, что эти интервью будут брать в ресторане «Седьмое Небо», одной из достопримечательностей столицы, куда запросто не попадешь. Как поощрение интервьюируемому (еле выговорил). Редакция через оргкомитет дала мне пригласительный билет на два лица, в ресторан этот ходят по пригласительному билету.

На два лица? Но кого мне было брать на Небо, кроме Антона? Маменьку? Не смешите меня. Не тот уровень. И она уже бывала здесь. Кухня ей не понравилась. Она-то и на Эйфелевой башне бывала, и тоже не в восторге.

Собственно, на «Седьмом Небе» и кухни, как таковой, нет, всё готовят внизу, а тут разве разогревают. Для тонкого вкуса это неприемлемо.

А у меня вкус не тонкий. У меня вкус обыкновенный. У меня вкус студенческий. И мне понравился и столичный салат, и суп-жюльен с грибами, и котлета по-киевски, и волованы с красной икрой. Всего, конечно, ел я понемножку. Как и полагается шахматисту, если вечером партия. Да и порции тут, прямо скажу, ангельские. У ангелов аппетит невеликий, они же создания небесные.

— Невозможного, говорите, мало. Но всё-таки есть?

— Для комсомольца невозможно предать свою страну, своих товарищей, вот что я имею в виду. А Париж — это всего лишь город, эка невидаль — побывать в Париже… Было бы желание.

Я ел аккуратно. Кушал. Со всею деликатностью. Чтобы не проглотить всё в раз. Вот Антон проглотил, и теперь не знает, что делать. Ничего, обтешется.

— Как вы оцениваете свою партию со Спасским?

— Я победил, и потому, конечно, доволен. Но в дальнейшем, полагаю, у меня будут более серьезные соперники.

— Вы считаете Спасского несерьезным соперником?

— Я исхожу исключительно из течения нашего поединка. Могу повторить вчерашнюю оценку: было легко. Возможно, он пренебрежительно отнесся к противнику, но это тоже показатель.

Сегодня с погодой повезло: сквозь облака проглядывало солнце, и Москва красовалась в багреце и злате. Невероятная картина. Ах, зачем я не дедушка? Такой роскошный пейзаж пропадает!

— Какие цели вы ставите себе на чемпионате?

— Сыграть с полной отдачей сил в каждой партии. Иначе и приезжать не стоило.

— И какое итоговое место посчитали бы приемлемым для себя?

— Место зависит от игры. Будет игра, будет и место. Надеюсь, не посрамлю ни фамилии, ни города, ни института, ни «Динамо».

Я сидел у самой стены. Прозрачной. Так что при известном воображении можно было представить, что никакой стены нет вовсе. Вот чуть-чуть накренится башня — и «почему люди не птицы?». Или стул покачнется под тобой. Да ведь пол самобеглый, движется. Медленно, чуть быстрее минутной стрелки, но уж больно велик циферблат — вся Москва. А ведь ещё и ветер башню раскачивает, пусть и на чуть-чуть.

— У вас есть особые секреты подготовки?

— Если скажу нет — не поверите, и правильно сделаете. Если скажу есть, какие же это будут секреты. Но кое-что открыть могу уже сейчас: общефизический аспект подготовки — базис, на котором формируется подготовка специальная, шахматная. Общефизическую подготовку я веду по системе профессора Петровой.

Корреспондент словам моим внимания не придал. Какой-то провинциальный паренек занимается по системе какого-то провинциального профессора, эка невидаль. Не придал, но в блокнот записал, нужно же ему что-нибудь, да записывать. Но потом, после турнира…

Ладно, потом и будет потом.

— Что бы вы хотели пожелать читателям «Вечерки»?

— Ценить свое счастья. Они живут в прекрасное время, в прекрасном городе прекрасной страны, и нужно сделать всё, чтобы через двадцать лет наша страна стала ещё сильнее, ещё крепче, ещё краше.

Стюардесса стала похаживать мимо нас слишком часто. Дает понять, что время на исходе, и если хочу заказать рюмку коньяку — то пора.

Я бы, может, и не прочь, но во время турнира пью только минералку. И ту полустаканами.

Корреспондент тоже следил за часами. Видя, что обед подходит к финалу, попросил встать на особо выделенное для того место, и сфотографировал несколько раз, видно, для репортажа. Антону стать рядом не предложил. Ничего, дайте срок, будете за Антоном бегать в надежде выведать главную нашу шахматную тайну.

Наконец, пришло время возвращаться на землю. Ничего, в другой раз раздобуду приглашение на троих, без лимита времени. Такие тоже бывают. Говорят. Я-то прежде не интересовался.

Лифт вниз шел столько же, сколько и вверх. Минуту. Время на раздумье. Вот почему корреспондент не завел разговор о маменьке? О моей опере? Или он не знает, что я сын оперной дивы и сам композитор, или ему специально дано указание ограничиться чисто шахматной стороной. Всё-таки, скорее, первое: ведь «Вечерка» не спортом единым живёт, её читателям интересны жизненные подробности. Но я молчал, не хвастал. Чего хвастать, если не спрашивают? А спрашивают, и вовсе незачем хвастать.

На земле близился полдень. Обыкновенный полдень, с перекусом и концертом по заявкам для трудящихся. Я прикинул график. Возвращаться в гостиницу решительно не хотелось. До партии четыре часа. Извечный вопрос: что делать? Простой ответ: нужно делать дело.

Мы дошли до станции метро, спустились. Конечно, воздух здесь уступает лесному, прав Михаил Моисеевич, но зато тепло, малолюдно, можно посидеть и подумать. Даже поработать можно.

— У тебя есть на чём писать, Антон?

— Конечно.

— Доставай. Пиши. Хроника победы. Глава первая. Спасский, королевский гамбит.

— Написал. Что дальше?

— А дальше ты сам. Краткая характеристика соперника. Краткая характеристика дебюта. Партия, анализ. Ключевые моменты. Ошибки каждой из сторон. Заключение. Я напишу примечания участника.

— Но…

— Ты пиши не для гроссмейстеров, не для мастеров, а для шахматистов максимум второго разряда, а лучше третьего. Гроссмейстеров мало, всяк считает себя крупнейшим знатоком. А третьеразрядников, и тех, кто просто любит шахматы, в стране миллионы. Им будет интересно, а ты напиши так, чтобы ещё и полезно было.

— Ты думаешь, это напечатают?

— Сначала в нашем «Молодом Коммунаре». Семнадцать туров — семнадцать подвалов. Газету будут искать по всей стране, копировать, переписывать. Потом издадут брошюрой в серии «Библиотечка начинающего шахматиста». А дальше видно будет. Разумеется, обязательны два условия: победное выступление на турнире, и хорошо написанный материал. Обзор игры неудачника никому не интересен. В любом случае, партию со Спасским наши опубликуют точно: когда черноземский шахматист обыгрывал экс-чемпиона, да ещё на чемпионате страны. Первый раз в истории! Пиши. И да, к тебе обязательно будут подходить и тренеры, и, думаю, сами гроссмейстеры. С вопросами. Ты эти вопросы записывай и вставляй в книгу. Кто, что, когда… Иногда вопросы важнее ответов.

— Уже подходят. Вернее… Ну, Аверкин, у нас с ним номер на двоих… Весь вечер меня пытал, что и как.

— Вот и славно. Ты отвечай, отвечай. Нам, комсомольцам, от своих скрывать нечего.

Я, конечно, лукавил. В том смысле, что Антону и в самом деле скрывать-то было особенно и нечего. Скажет честно, что я вдруг взял да стал играть в бисову силу, так кто ж ему поверит? А если и поверит, что проку в подобном знании?

— И да, договоримся сразу. Авторов двое, я и ты, гонорар пополам. Устраивает?

— Да я… Да я могу и совсем… без денег могу, то есть.

— Это ты не подумал. Импульсивный ответ. Деньги при социализме есть признание общественной значимости труда. Написание книги, да даже небольшой заметки — это труд, и труд непростой. Каждая копейка пахнет потом. Как любая трудовая копейка.

Пока Антон обдумывал и записывал, я считал поезда. На шестом поезде посмотрел на часы.

Времени ещё достаточно.

И мы поехали на Красную Площадь. Ну, а куда ещё можно поехать провинциалам в половину второго дня? Солнышко яркое, ветер слабый, башня Спасская, куранты кремлевские, звёзды рубиновые, мавзолей гранитный, место лобное.

И мы среди всего этого великолепия, как два муравья в сахарнице.

Я смотрел на площадь. Людей немного, а теней и вовсе две. Но какие тени! Огромные. Бродят по площади странным путем, будто небесные тела тёмной материи. И казалось мне, что этим теням сотни, нет, тысячи лет. Или больше. Они, эти тени, к людям ни добры, ни злы. Как молнии. Вулканы. Ураганы. Что урагану люди? Ничто. Для ураганов люди не существуют. А вот для людей ураганы очень даже существуют.

— Ты это… устал, что ли? Побледнел и не дышишь, — тронул за рукав меня Антон.

— Есть немножко.

— Тогда пойдем? Пока доберемся, там и отдохнуть можно, в Доме Железнодорожника.

— Пойдем, — согласился я.

Такси что-то не попадались. Надежнее и быстрее метро.

Сегодня как-то поперек всех рекомендаций получается. Тут и неурочный ранний обед, и метро, и, главное, интервью, которое требовало определенных ментальных усилий, отвлекая от предстоящей игры. Хотя наивно думать, что шахматист живет в сурдокамере на всем готовом. Его и без того отвлекают от предстоящей игры множество факторов. Важно уметь сконцентрироваться в нужный момент. Сам великий Ботвинник, бывало, готовился к игре под включенный радиоприемник, вырабатывая шумоустойчивость. Ведь есть и плюсы в событиях первой половины дня. На «Седьмом небе» было интересно, а чувство интересного стимулирует связи коры головного мозга, то есть развивает интеллект и память. Интервью есть непременная часть жизни публичного человека, а что врач, что композитор, что шахматист люди публичные, установленный факт. И с метро не всё так ясно. Подземелья недаром вызывают трепет у искателей приключений. Толщи породы прикрывают нас от недреманного ока небес, что, может, иногда и к лучшему. Монахи-философы искали в пещерах просветления, как ни странно это звучит. Искали — и находили. Вот и мне пришла идея книжечки для любителей шахмат, и Антон непременно её напишет. Если я сыграю хорошо — на моём примере.

Эскалатор вынес нас на поверхность. Неспешно пошли мы в Дом Железнодорожника. Уже от метро спрашивали лишний билетик. Популярность шахмат в Москве невероятная. В Туле билетиков не спрашивали, в Омске тоже. С другой стороны, проводись Чемпионат СССР в Туле, с экс и вицечемпионами, туляки выкроили бы время посмотреть на Таля и Смыслова, уверен.

Час пятнадцать до начала тура. Буфет, бутерброд с икрой «четыре в один», стакан чаю — и в читальный зал библиотеки. Взял несколько номеров «Крокодила» и развлекался самым простецким образом. Читал юморески, разглядывал карикатуры, дышал и даже подрёмывал. Приводил себя в полную боевую готовность. Освежился. Причесался. И пошёл на сцену.

Мое место опять было в первом ряду. Благодаря вчерашней победе. Из девяти партий шесть завершились вничью, а три — результативные. Вот победителей и поощрили. И публике, считается, интереснее смотреть на победителей.

Мой соперник — Александр Белявский. Мы с ним почти ровесники, он только на год старше меня, а уже успел поиграть и в нашей стране, и за рубежом, и даже стать чемпионом мира, пока среди юношей. Талант.

И руку первым подал.

Я играл, неспешно двигая пешки на позицию соперника. Так лава, извергнутая вулканом, наползает на город, стоящий на пути. Да, неспешно. Но неуклонно. Соперник играл умно, отражая натиск и даже пытаясь переходить в контратаку, но подобная игра пожирает время, и к двадцать пятому ходу он попал в цейтнот: на оставшиеся пятнадцать ходов у него осталось пять минут. В такой партии и в такой позиции этого мало. Он сражался, как Кутузов, но просрочил время.

Мы обменялись впечатлениями об игре. Позиция черных была чуть хуже, но ресурсы для защиты оставались. Другое дело, что у меня оставались ресурсы для атаки, и, на мой взгляд, я бы победил и при избытке времени соперника. Но табло не знает сослагательного наклонения. Два из двух — неплохо для старта.

Я не спешил совершенно. Вечер был свободен до одиночества. А тут какое-никакое, а дело. И я при деле.

Вернулся в читальный зал, тут крокодилы и полезли. То есть корреспонденты. Иных читателей, кроме меня, не было, и они, корреспонденты, вроде бы никому не мешали. Кроме меня, но я не в счет. Вежливо я отвечал на вопросы, вежливо оценил игру соперника — «было трудно», вежливо отказался делать прогнозы на завтра, я не гадалка. Тут удачно подошел Антон, и я скормил его корреспондентам — «вот мой тренер Антон Кудряшов, ему со стороны виднее, уверен, он найдет недостатки в моей игре», а сам — в буфет. За сладким. Восстанавливать энергетический баланс. Митохондрии требуют пропитания, им, митохондриям, без пропитания нельзя.

Спустя четверть часа ко мне присоединился и Антон. Судя по нему, общение с корреспондентами его радовало. Теперь вся страна узнает Антона. Для тренера это особенно важно — чтобы знали. И звали тренировать. В принципе. Сейчас-то нет, но потом… Каждый тренер мечтает стать Заслуженным Тренером СССР. В каждом солдатском ранце лежит маршальский жезл, ага. Тогда поля сражений должны быть усеяны этими жезлами. Что Бородино, что Ватерлоо, Верден, что Курская дуга или Сталинград. Миллионы жезлов валяются вперемешку с солдатскими костями.

Тут пришел гонец из Оргкомитета. Фотографироваться для прессы. Победители тура должны выйти на сцену и, радостно улыбаясь, но сохраняя полную серьезность, попозировать.

Победителями были я, Карпов и Спасский. Я и Спасский по краям, Карпов в середине. Во избежание недоразумений.

От себя недоразумений я не ждал, но пусть.

А, тут не только фотокорреспонденты, тут и телевидение. Что ж, очень приятно. Телевизор в стране смотрят все. Телевизионщики сняли нас и бегом-бегом убежали, чтобы пленка попала в сегодняшнюю программу «Время».

А я поспешил домой. В «Минск». Нет, не телевизор посмотреть, хотя почему бы и не посмотреть. В сон клонит, и сильно клонит.

По пути раздавал автографы. Нет, не «паркером», газетная бумага, на которой издается турнирный бюллетень, для «паркера» грубовата. Специально купил шариковую ручку о четырёх цветах, ею и расписывался. Шесть раз, я считал.

Антон поймал такси, и мы поехали.

По дороге успел вздремнуть. Разрядились-таки аккумуляторы.

Глава 5

НОЧНЫЕ МАНЁВРЫ

6 октября 1973 года, суббота

Я не врач, и стану им ещё не скоро. Но один совет Михаилу Нехемьевичу я могу дать прямо сейчас, а именно — обратиться к врачу. Могу, но не дам: непрошенные советы воспринимаются нехорошо, и часто поступают от противного. Да Таль, думаю, лучше меня знает, что нездоров.

Ему бы сейчас в Железноводск. Седьмой стол и водичку «славяновскую», по полстакана за сорок минут до еды три раза в день. Ничего крепче. Водку, коньяк, виски — забыть. Подарить кому-нибудь.

А ещё он курит. Много. Сигарету за сигаретой. Я нарочно справлялся у главного судьи соревнования: запрета на курение во время турнира нет. Курите, кто хотите и сколько хотите. Пепельницы на столах для того и поставлены.

И курили многие. Вот в Туле почти не курили. И в Омске тоже. А здесь — хоть портянки вешай сушиться. Нет, и в самом деле приходила мысль прийти в сапогах, разуться и повесить портянки. Или противогаз прихватить. Как демонстрацию против курения. Ведь странно до изумления: разрешается курить во время спортивного состязания, да ещё в помещёнии, обкуривая некурящего соперника. Ботвинник, тот специально тренировался с курильщиками, чтобы привыкнуть к дыму. При всём уважении к Михаилу Моисеевичу, подобные тренировки испытывать на себе я решительно не хотел.

И потому, сделав ход, иду туда, где сигаретного дыма поменьше. Кружу по сцене, выискивая просветы в табачных облаках. И возвращаюсь назад. Смотреть на Таля и жутко, и интересно. Больной леопард всё леопард, зазеваешься — разорвёт моментально.

Я стараюсь не зевать. Играю предельно собранно, хотя собранности мешает сигаретный дым. Но что я, с дымом не справлюсь?

Справляюсь помаленьку.

Если Таль больной так играет, то как играет здоровый Таль?

Соперник пожертвовал пешку за инициативу. Я жертву принял. Пешка — это пешка, а инициатива сейчас есть, а через три хода её уже и нет.

Так и вышло. Я нашёл путь к разменам, и вскоре партия перешла в эндшпиль, а в эндшпиле моя лишняя пешка неизбежно превращалась в ферзя.

Дожидаться превращения Таль не стал. Остановил часы, пожал мне руку и закурил новую сигарету. Иностранные курит, «Мальборо».

Я спустился в зал. Лиса и Пантера уже ждали, подхватили под руки и повели к выходу, всем видом показывая — наш Чижик, наш. Смотреть — смотрите, а руки не протягивайте.

И — смотрели. Я неожиданно стал популярен. Хотя — почему неожиданно? После того, как Фишер с особым цинизмом разнес в пух и прах цвет советских шахмат, гордость болельщиков была уязвлена, и даже далекие от шахмат люди вздыхали: Фишер — сила, а эти так, пенсионеры на прогулке. Нужны молодые. Старикам Фишер не по зубам.

И новые герои ждать не заставили. Сначала появился Анатолий Карпов, а теперь ещё и я. Сегодняшняя победа — пятая подряд. Журналисты тут же вспомнили Омск, где на чемпионате России я сыграл со стопроцентным результатом. Тулу упоминали вскользь, всё же уровень зонального турнира первенства России несопоставим с турниром сегодняшним. Но тоже звучало: не знает поражений!

Девушки, Надежда и Ольга, тоже притягивали взгляды. Москва встречает по одёжке, а одёжка вышла выдающаяся: они пошили костюмы в военном стиле. Лиса — много красного, сразу вспоминаются красные мундиры Её Величества королевы Англии. А у Пантеры доминировал чёрный цвет, и, в сочетании с чёрным беретом, на ум шла морская пехота. Но не только одежда, конечно. То ли повлияли занятия в милицейской группе, то ли успехи в учебе и общественной работе, то ли иные причины, но выглядели они абсолютно уверенными в себе. Ну, и молодость, конечно, и внешность. В восемнадцать лет все принцессы. А Лиса и Пантера особенно.

Я тоже не выпадаю из ансамбля: смокинг, галстук-бабочка, просто денди лондонский. Или, говоря проще, недоросль. До получения институтского диплома все мы, студенты, недоросли. Некоторым образом. За исключением тех, кто выбрал путёвку в жизнь, как барон Шифферс. Так Яша уже и не студент.

У выхода нас ждала «Волга» телевизионщиков. Я с девушками сел сзади, Антон — спереди, я сказал «мы готовы», и — поехали. Восемь вечера, в Москве стемнело, и отсюда, из салона автомобиля, город казался уютным и немного загадочным. Эх, жаль, что нет со мною «ЗИМа». Хотя я бы точно заблудился. Москва огромна.

Башня представлялась мне колдовской. С Брюсом в вышине, обозревающим пределы московского царства.

Нас быстро провели в студию, привели в телевизионный вид (меня причесали, попудрили, прошлись щеточкой по смокингу и поправили бабочку) и усадили под яркие и жаркие прожектора. Ведущий представил меня, а уж я — мою команду: Надежда Бочарова, Ольга Стельбова — физическая и психологическая подготовка, медицинский контроль, Антон Кудряшов — тренер-секундант.

Завязался разговор. Темы согласовали ещё днем, когда договаривались о моем участии в передаче, посвященной чемпионату по шахматам. Ну, как договаривались — поставили в известность. Телевизионщикам кажется, что появиться на экране — такое счастье, от которого в здравом уме не отказываются, а в уме нездравом — и подавно не отказываются. Я согласился, но с условием: буду не только я, но и моя команда. Коллектив. А коллектив для телевидения — это святое.

Наконец, всё закончилось. Передача пойдет сразу после программы «Время», так что мы успеем посмотреть её в гостинице.

Но мы в гостиницу не спешили, а поехали в «Прагу». Московское руководство «Динамо» после третей победы взяло надо мной шефство, и теперь попасть в ресторан мне легко. Не во всякий, но в тот, где имелись динамовцы — а бывших динамовцев не бывает.

В «Праге», в ореховом зале, мы провели почти два часа. Не слишком мало, и не очень много. Поговорили о том, о сём, о третьем и четвёртом.

Лиса и Пантера в Москве не ради меня. Ладно, не только ради меня. У них и свои дела есть. Надежду послали на комсомольскую конференцию, посвященную возрастающей вовлеченности студентов в сельскохозяйственные работы. А у Ольги — совещание молодых писателей. Эти мероприятия начнутся в понедельник, но они приехали заранее, вчера. Потому что есть свободное время. Занятия в институте начнутся пятнадцатого октября, а сейчас Черноземск на сельхозработах. В полях. Под снегом и дождем: в четверг в нашей области выпал снег. Правда, быстро растаял. Научные институты, учебные институты, просто конторы, тресты и конструкторские бюро — все бьются за урожай по мере сил и возможностей.

А мы тут лососину лопаем. Кофе по-венски пьём. Веселимся и ликуем. Будто и не комсомольцы, а дореволюционная молодёжь буржуазного происхождения.

И ничуточки не совестно, вот что непонятно.

— Вы там, поди, Солженицына клеймить будете, — сказал я девушкам. — И по комсомольской линии, и по писательской.

— Будем, конечно. А что?

— Нет, ничего.

— Ты говори, говори. Мы тебя знаем, в простоте слова не скажешь.

— Просто странно это. Какую газету не откроешь — все его осуждают. Доярки, комбайнеры, космонавты, писатели. Даже удивительно, откуда они вообще знают о Солженицыне, не говоря уж о его текстах. Для того, чтобы осуждать, знать не обязательно?

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю подумать, как нам помочь Чили.

— Да как им там поможешь, — сказал Антон. — Испанский вариант. В тридцать шестом году в Испании к власти пришли левые, а местные фашисты при поддержке мирового фашизма совершили переворот. Теперь то же самое. Только вместо Франко Пиночет.

— И?

— Тогда в Испанию Советский Союз поставил сотни танков и самолетов, а уж пушек, пулеметов и винтовок не счесть. И по стране собирали деньги — на продукты, медикаменты, — продолжал Антон.

— Ты что, предлагаешь организовать сборы теплых вещёй? — спросила Ольга. — Так дела теперь не делаются.

— Не предлагаю. Где мы, а где Чили.

— Куба тоже неблизко, а ведь помогаем же, — сказал я.

— Куба сражается. Испания три года сражалась. А в Чили в неделю всё кончилось.

— И что из этого следует? Из этого следует, что фашизм никуда не делся. Он маскируется, но в любую минуту готов вцепиться в горло, только подставь. Пока жив капитализм, жив и фашизм. Об этом нужно не забывать.

— Чижик, ты что, оперу собираешься новую написать? — спросила Пантера.

— Нет. Как говорит Антон, где мы, а где Чили… Что я знаю о Чили? Ничего. Что я знаю о чилийских коммунистах? Тоже ничего. Не общие слова, а конкретно — как они живут, что едят, что читают, как работают, как отдыхают? Не знаю. И о фашистах чилийских ничего не знаю. И, главное, о народе чилийском ничего не знаю: почему испанцы сражались с фашизмом, а чилийцы — что-то не слышно? Потому не опера получится, а трень-брень на гусельках. Нет, не собираюсь.

— А что собираешься?

— Ну, представьте: живет себе паренек Петя, горя не знает, а ему вокруг твердят: Солженицын такой, Солженицын сякой… Петя и думает: нужно бы и самому почитать этого Солженицына, видно, сильно пишет, раз о нём только и говорят. И начнет читать. А если написано с умом, может и зацепить.

— Ну, и где он возьмет, Солженицына этого.

— Да уж найдёт где. С тех пор, как Попов изобрел радио, многое напридумывали. Всякие вражьи голоса начнут читать вслух, да с выражением, да под музыку, а запретный плод заманчив. Все знают, что курить вредно, а как курят, сами видите, и это гроссмейстеры, люди непростые. Все слышат, что Солженицын это плохо, а туда же, полезут. Страна наша велика, один из ста прочитает — уже миллионы читателей.

— И что?

— Нужно больше писать интересных книг, вот что. Про борьбу с фашизмом в частности. Тут ведь поле непаханое. Как разоблачали фашистских агентов до войны, во время войны, после войны — и не чтобы отчет был о проделанной работе, а так: вечером открыл книгу, и пока не прочитал — не закрыл. Много таких книг? Мало. А надо — чтобы много! Они миллионы на Джеймсов Бондов не жалеют, так надо ответку давать. Вот про Штирлица фильм отличный, но когда будет ещё? Хочу дальше! Чтобы горела земля под ногами цэрэушников. Про милицию нашу, про разведку сегодняшнюю, и просто приключения, фантастику хорошую. А то зашел в Туле в магазин книжный, а купить нечего. Зашел в Омске в книжный магазин — а купить нечего. В киоске спрашиваю, есть «Искатель»? Нет, говорят. Маленький тираж. Расхватывают влёт. Что расхватывают, понимаю. Но почему тираж маленький? Природа пустоты не терпит. Тут-то солженицыным всяким и разным полное раздолье, если в них враги миллионы вложат. На опережение работать нужно. Интересная книга — это тоже оружие с фашизмом. И не обязательно за океан корабли с книгами посылать — сами возьмут и сами напечатают. Если интересная, и будет пользоваться спросом, капитализм ради прибыли пойдет на всё. Вот и вопрос, кстати: много советских книг для молодежи издают в той же Америке? Подозреваю, что опять мало. А надо, чтобы они за нашими книгами в очередь становились.

Ладно, чего это я разболтался в сарае… в «Праге», давайте лучше за десерт возьмемся, — закончил я спич.

За десерт мы, конечно, взялись, но видел: Ольга задумалась. Да и Надежда тоже, хотя литература не по её части. Поправка: пока не по её части.

В «Минск» вернулись ближе к одиннадцати.

Девушки зашли ко мне, была у них странная идея: мне готовят провокацию. Подлянку, говоря проще. Обыкновенную гостиничную подлянку. И мы, вернее, они, решили опередить. Организовать контрпровокацию.

Днем, перед уходом, они оставили в моей постели кое-какие вещи дамского туалета. Как приманку. Обыкновенно такого не случается, даже дома, в Сосновке. Ну, находила Вера Борисовна пару раз их ночнушки, так дело житейское, да и кровать у меня дубовая, прочная и широкая. Что ей пара ночнушек. Не треснет. А в гостинице — ну, это несерьезно.

Однако…

Однако метки показывали: смотрели. А раз смотрели, то жди ночного дозора.

Девушки вещи-то прибрали и ближе к двенадцати тихо-тихо удалились. Недалеко: их номер через две двери наискосок от моего. А я закрылся на ключ и начал проделывать дыхательные упражнения.

Режим дня рассыпается на глазах, нужно бы собраться. Душ, постель, сон. С невнятными сновидениями: стою я перед Белым Домом и раздаю американским неграм новогодний номер журнала «Советская фантастика» — форматом с «Новый Мир», только толще и с яркой обложкой. А на обложке — звездолёт «Победа» завис над Нью-Йорком городом. Зачем завис — непонятно. То ли продовольствие сбрасывает революционерам, то ли ещё что-то. Негры расхватывают журнал, как горячие чебуреки, и говорят почему-то по-русски:

— Откройте! Откройте немедленно!

Я проснулся. В дверь не то, чтобы стучат — ломятся.

— Кого черти несут?

— Проверка номера!

— Какая, к свиньям, проверка!

Снаружи пытались открыть дверь. Мой ключ в замке мешал.

— Кто такие? — это снаружи. Пантера.

— Шли бы вы… Ай, пусти! Пусти! А-а-а-а!

Я открыл дверь.

Два мужичка московской наружности лежали на полу, а Лиса и Пантера сидели на них верхом, заламывая мужичкам руки до вывиха или перелома. Дайте мне точку опоры, и перелом обеспечен. Вот она, милицейская выучка.

Я вернулся в номер и вызвал милицию: нападение. Гостиница «Минск», четвертый этаж, номер четыреста семь. Быстрее, у бандитов заложники, женщины.

Пока ехали, бандиты орали, матерились, а потом орали ещё громче. Происходящее им не нравилось. И было больно. Очень.

— Что тут у вас? — три милиционера, как три богатыря, вдруг предстали во весь рост в тесном, в общем-то, коридоре.

— Попытка ограбления, — сказала Пантера. — Пришлось пресечь.

— А вы откуда взялись?

В настоящих японских кимоно карманов, кажется, нет. Не уверен. Но у девочек были. И они, девочки, достали из карманов книжечки темно-вишнёвого цвета.

Старший наряда внимательно изучил эти книжечки, вернул девочкам.

И сказал:

— Ну, Печкин и Лавочкин, вы попались всерьёз. Сопротивление сотрудникам милиции — это вам не командировочных пугать. Присесть придется.

Мужички с пола поднимались неохотно. Нет, на полу им было плохо, но, похоже, дальше будет только хуже. Много хуже. Уж лучше бы на полу.

— Да мы тут ничего… Пошутить хотели…

— Пошутили. Получилось.

Задержанных увели. Начальник наряда с девочками стали в холле писать бумаги.

А я вернулся в номер.

Ждать объяснений.

Через четверть часа девочки зашли в номер.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Конечно. Боржом.

— Ну, давай боржом.

И они лихо опрокинули по стакану.

— Что это было?

— Гостиничный шантаж. С подачи гостиничных работников как бы дружинники вламываются в номер командировочного, где тот предается разного рода увеселениям и, под угрозой сообщения на службу, в семью, отправкой в отделение милиции и прочее — обирают его до нитки.

— Ну, а мы-то…

— С тобой, Чижик, другое дело. На тебя поступил заказ. Показать твою аморальную сущность. Подослали бы проститутку…

— Так бы я её и пустил, проститутку!

— Ты бы пришел, а она уже в твоей постели. Или в изнасиловании обвинят. Докажут, не докажут, не съедят, так поднадкусают. Снимут с чемпионата, например. И осадочек останется. Мол, нет дыма без огня.

— А тут приехали мы, — вступила Лиса. — Такие все из себя красивые. И потому они решили сделать проще: застать нас втроем за излишествами всякими. Мы потому и тряпочки свои подкинули, чтобы натолкнуть их на подобную мысль. И взяли на горячем.

— Вот вы говорите они, они, а кто — они?

— Ты, Чижик, многие фигуры обидел. Гроссмейстеров побеждаешь, чемпионов. А за каждой фигурой стоят серьезные люди. Вот они, серьезные люди, и решили тебя немножечко того… задвинуть в угол.

— Но по счастью, ты не Чижик сам по себе, ты ещё и динамовец. Динамовец динамовца всегда выручит.

— А министр внутренних дел как раз динамовец, — девочки говорили по очереди, получалось очень мило.

— И министр решил пресечь показательно жестко. Чтобы отбить даже мысль о том, что динамовца Чижика можно трогать.

— И что теперь будет с этими… Печкин и Лавочкин — это клички?

— Самое смешное — нет, это их фамилии. Они как раз по командировочным и работают. Очень удобно: командировочный, он труслив. Знает, чье мясо съел. Не пожалуется. Потому доказать трудно.

— Сейчас их прижмут, нападение на сотрудников милиции не шутка. Они сдадут нанимателей, ну, и так далее. И гостиницу эту возьмут на контроль. Будут проводить рейды, проверки, подключат ОБХСС. В общем, впредь всем наука: Чижика не обижать, Чижика холить и лелеять.

— Да, а что это у вас за удостоверения такие?

— Хорошие удостоверения, — Лиса показала темно-вишневую книжечку. — Мы теперь можем в трамвае бесплатно ездить. И в троллейбусе.

Однако!

«Удостоверение номер 2123 тов. Бочарова Надежда Евгеньевна является внештатным сотрудником милиции по линии участковых инспекторов. Начальник РОВД полковник Семенов А.И.», и фотография, и печать, и титло поверху «Управление внутренних дел города Черноземска».

— И у тебя? — спросил я Ольгу.

— И у меня.

— Эк как у вас с милицией серьёзно.

— У нас, Чижик, всё серьезно. И у тебя тоже. Тебе завтра, то есть сегодня, опять в бой. Поспи. А мы будем охранять твой сон.

— Ну, охраняйте, охраняйте…

Глава 6

ПОЛЁТ ЧИЖИКА

27 октября 1973 года, суббота

«Ты не вейся, грозный Чижик

Над моею головой

Ты добычи не дождешься

Грозный Чижик, я не твой»

Василий Васильевич Смыслов пел, Анатолий Карпов, Виктор Корчной и Тигран Петросян в меру сил подпевали, а Марк Тайманов им аккомпанировал на рояле кремового цвета. Не иначе, «Стейнвей», специальный заказ.

Они бы и дальше пели, но прозвенел будильник. Пора вставать.

И я встал.

Шатать не шатает, но близко к тому.

После того, как Пантера и Лиса вернулись в Чернозёмск, я заболел. Не сразу, а через три дня. Семнадцатого октября. Запомнил, потому что я в этот день играл с Анатолием Карповым. Хорошо разыграл дебют, получил перспективную позицию, и тут схватил живот. Или схватило?

Добежать до туалета я успел, но только на морально-волевых. И потом еще дважды в течение партии. «Чижика понесло» — мог бы написать проницательный репортёр. На тридцатом ходу предложил ничью. Предложил бы и раньше, но правилами чемпионата запрещалось соглашаться на ничью до тридцатого хода.

Карпов прекрасно видел моё состояние, мог бы и потянуть, вдруг я облажаюсь, но благородно на ничью согласился. А я опять убежал в туалет.

Общепит, он и в Москве общепит. Кафе, буфет, ресторан, пельменная, диетическая столовая, где-нибудь повар или раздатчица не вымыли руки, и вот она, инфекция…

Я лечился. Левомицетин, сульгин, отвар дубовой коры. И голод.

Чувствовал себя скверно, но на игру выходил. Под присмотром Антона. Доезжал на такси, садился за столик и играл, думая лишь, чтобы не обос… ну, понятно. Соперники, видя мое состояние, соглашались на ничью — Смыслов, Корчной, Петросян, Тайманов. А вот Зюкин не согласился, и пришлось его прибить, хотя это стоило мне трех лишних походов в туалет.

В общем, турнир я закончил так: двенадцать побед и пять ничьих. И потому великолепная пятерка была в своем праве, когда пела «Грозный Чижик, я не твой». Их я победить не мог, не смог, да и не пытался. Рад был каждому ничейному исходу. Но четырнадцати с половиной очков хватило на первое место, и хватило с большим отрывом. Второе-третье место поделили Спасский (он проиграл лишь мне) и Карпов, набравшие по одиннадцать с половиной очков. Корчной, Полугаевский и Петросян — по десять с половиной. Далее не интересно. То есть болельщикам, вероятно, очень интересно, но я не мог отвлекаться на пустяки. Даже сейчас дойти до туалета, а потом принять душ, требовало полной сосредоточенности и самоотдачи. Нет, сейчас я чувствую себя почти нормально. Инфекция ушла, забрав с собою три килограмма веса и оставив слабость, одышку и сердцебиение. Пройдёт. Неделька-другая, и я снова буду летать и щебетать. Но не сегодня.

Постучал Антон. Интересуется, жив ли.

Конечно, жив. Только галстук повяжу — и готов.

Сегодня — официальное закрытие чемпионата. С раздачей слонов и прочими фейерверками.

Но сначала я должен перебираться в «Москву». В гостиницу. Поскольку сегодня все участники разъезжаются, а сама гостиница «Минск» после известного происшествия стала казаться местом ненадежным. Нет, меня обихаживают, как стеклянного, но чувствуется — не люб я им. Я бы и раньше переехал, да болезнь мешала. Не до переездов, когда либо пластом лежишь, либо ползёшь к унитазу.

Антон помог с чемоданами, и вот мы едем в «Москву». Гостиница известная, запросто не поселишься, но я, во-первых, некоторым образом, знаменит, три раза по телевизору показали, а уж в газетах без счёта, а во-вторых, есть броня от ЦК ВЛКСМ.

Приехали.

Я заселился уже в «Люкс», безо всяких «полу». Советский классицизм, прочный, монументальный, надёжный. Всегда приходит на ум Собакевич. Дуб, так дуб, мрамор, так мрамор.

Антон зацокал языком:

— Должно быть, дорогой номер.

Я не ответил. Антон, поняв неуместность замечания, перевёл разговор на итоги турнира.

— Ты сыграл на фишеровском уровне, если судить по формуле профессора Эло.

— Это радует.

Результат и в самом деле отличный, но с Фишером встречаться буду не я. Поезд ушёл, отборочный цикл начался еще год назад, когда я был перворазрядником. Летом этого года игрались межзональные турниры, и теперь отобравшиеся восемь кандидатов на матч с Фишером начнут играть между собой навылет. Победитель цикла и встретится с Фишером. Среди претендентов большинство наши, советские. Карпов, Корчной, Петросян, Полугаевский, Спасский. Для них и межзональные турниры, и эти матчи куда важнее, нежели первенство СССР, и потому они если и расстроены тем, что провинциальный Чижик их перечирикал, то самую малость. Дебютные заготовки берегут на главные партии. Силы экономят. А силы, как я понял, потребуются колоссальные.

Ну да ладно. Подожду. Будет новый цикл, будет и песня. Не к спеху.

Вещи разбирать я не стал. Потом. А сейчас — в ЦДКЖ.

Такси перед «Москвой» пасутся всегда, и вот мы едем, едем, едем…

Нет, не так долго и едем, но сейчас мне каждая минута в пути кажется если не часом, то около того.

Всю церемонию подведения итогов я вглядывался в зал. И высмотрел. Минут за десять до финала пришла маменька, а с ней Галина и какой-то бравый артист. Артистов я распознаю издали. Не глядя в лицо. Шагу в простоте не ступят. И походка другая, и общая кинематика.

— Ну, Миша, молодец! Поздравляю, — сказала маменька. А Галина так и расцеловала.

— Медаль и в самом деле золотая? — спросил бравый артист.

— Говорят, да. Дорог не подарок, дорого внимание.

Посмотрели на медаль, потрогали, но на зуб пробовать не стали.

И мы отправились отмечать мою победу, а заодно и девятнадцатилетие.

Девятнадцать мне будет завтра, но завтра маменька занята очень, а сегодня — не очень. Антон понял, что мне не до него, и распрощался издали. Ему учиться нужно. На языки налегать. Ну, и книжечку писать о моей победе. А так как он мой тренер, то и его капля меда в том труде есть. Вечером — его поезд назад, в Чернозёмск.

Победу и день рождения отмечали в «Арагви». Всё было превосходно, приветливые официанты, замечательный стол, прекрасная обстановка, и, конечно, волшебное вино.

Вот только я пробавлялся боржомом. Диета, говорю. Ну, диета, так диета, соглашались все. И через минуту опять удивлялись, что я ничего не ем и не пью.

Я расхрабрился и начал есть, вызвав всеобщее одобрение. И в самом деле, если инфекция побеждена — а она побеждена! — нужно же восполнять утраченные килограммы иллюзий… нет, утраченные силы. Но начинать нужно, как трогается поезд дальнего следования — медленно-медленно. Чтобы желудок привык.

Маменька спрашивала, не пишу ли я новой оперы. Честно ответил, что нет. Похоже, вздохнула с облегчением. Одна опера сына в Большом театре — куда ни шло, а две — уже культ личности. С оргвыводами. А если сын напишет, а она не сможет пробить постановку — урон репутации. И то, и другое нехорошо, потому лучше, чтобы сын занялся чем-нибудь другим. Вот как сейчас. Шахматы — и почётно, и в семейственности никто не упрекнёт. А уж если чемпион… Всё сам! От меня только гены!

— Так ты, Миша, теперь кто? Гроссмейстер?

— Победитель чемпионата становится гроссмейстером СССР, всё так, Галина — называть Галину Леонидовну просто по имени не так легко, но она настаивает. — Ну, там еще бюрократические процедуры какие-то, но, думаю, скоро утвердят.

— И очень скоро, — согласилась Галина. — А вот скажи, Миша, ты Фишера одолеешь?

— Если отдохнуть немного, подготовиться, так и одолею. Только этого Фишера поди, поймай. В турнирах он играть перестал, а матч — штука многоступенчатая, долгая.

— А почему он не играет в турнирах? — спросил бравый артист.

— Весь мир гадает. Вроде бы и деньги ему обещают громадные, и почёт с уважением — а не играет.

— А вот с Карповым ты вничью сыграл, — блеснул осведомленностью бравый артист.

— Так то Карпов. Он, может, и посильнее Фишера будет.

— Уж и посильнее?

— Я сказал — будет. Когда заматереет.

— Да, физику ему подтянуть не помешает. А то уж больно хлипкий. Как веточка.

— Гнется, но не ломается, — возразил я. — Были б кости, мясо нарастёт.

— Ну что вы всё о Карпове, когда чемпион Миша, — сказала Галина. — Я вот анекдот вспомнила. Еврейский. В Одессе украинец пишет на вывеске: лучший портной Европы. Русский пишет: лучший портной мира. Еврей пишет: лучший портной Одессы! И к кому побегут люди?

Мы посмеялись. И мне вдруг захотелось в Одессу. Ведь обещал быть там осенью, а — не смог. Не сумел. Чемпионат, понимаешь. Вот и маменька моя живёт по строгому графику. Выступления, репетиции, гастроли, записи, сон, бассейн, массаж, диета…

Только подумал — а оно и сбылось. Маменьке пора. Ну, и Галина с бравым артистом тоже поднялись.

— Ты, Миша, нас не провожай. Посиди, отдохни, мы же видим — устал, — сказала Галина.

Теперь, уже на прощание, меня поцеловала маменька. А бравый артист пожал руку и пожелал успехов.

Успехи мне, конечно, пригодятся.

В одиночестве я ковырялся вилкой во всяких вкусных блюдах, и думал. Вершина покорена. Что дальше? Звание гроссмейстера и так дадут, а если Галина позвонит кому нужно — а она позвонит! — то ещё и домой принесут к ужину. И что?

А то, что теперь обязательно предложат участвовать в каком-нибудь международном турнире. Заслужил. Увижу заграницу не в передаче «Международной панорамы», а своими глазами. Пройдусь по Пикадилли, попрыгаю вместе с кенгуру, поплаваю рядом с акулами… Уже страшно. И, кстати, о загранице. Помимо медали и диплома я получил денежный приз. Не безумно большой, но вполне серьезный. Могу на эти деньги хоть завтра купить «Жигули» — именно купить, без очереди, поскольку к деньгам полагается ордер на автомобиль. Нет, автомобиль мне не нужен, но всё равно приятно. Так вот в заграничном фильме видел, как победителя какого-то соревнования награждали публично — дали огромный, метр на полтора, чек. Понятно, чек демонстрационный. В целях рекламы. Участвуйте в наших соревнованиях и богатейте! А мне — ну, и другим призёрам тоже — денежные призы вручают за кулисами, келейно, будто в деньгах есть нечто постыдное. Ну да, у нас спорт считается любительским. Но какое тут любительство, если по расписанию за четыре недели было три выходных, а в остальные дни либо игра, либо доигрывание. Хорошо, у меня лично доигрываний не было, но у других — много. И ведь турнир — это казовая часть, в тени остаются часы и часы подготовки. По Ботвиннику, для того, чтобы сохранять гроссмейстерскую форму, нужно заниматься по сорок-пятьдесят часов в неделю круглогодично. Я-то не занимаюсь, так я и не Ботвинник. Ботвинник — шестикратный чемпион СССР, плюс абсолютный чемпион СССР, плюс чемпион мира, плюс многое, многое и многое. Уж он точно знает, что такое труд.

Ладно. Посидел, пора и честь знать.

Подозвал официанта, расплатиться.

— За все заплачено, уважаемый. Ты гость Галины Леонидовны. Хочешь ещё кушать — только скажи.

Я поблагодарил, мол, было всё замечательно, и ушёл. Нет, и в самом деле всё замечательно, но одинокого и за роскошной трапезой жалко.

Октябрьским вечером как не пройтись по Москве? Если силы есть.

Но у меня с силами сегодня не очень.

Потому взял такси и вернулся в «Москву».

Отлёживаться, рвать и метать. Если придётся.

28 октября 1973 года, воскресенье

А здоровье мое идёт на поправку. Явно. Потому что, съев за завтраком варёное яйцо, я остался голоден.

В полдень у меня рандеву. С представителем Первого Медицинского института. Зачем — понятия не имею. Он рвался встретиться со мной еще в пятницу, но мое состояние не способствовало встречам. Антон передал представителю, что, если уж необходимо, я буду свободен в полдень воскресенья, в главном вестибюле гостиницы «Москва» (переезд уже был делом решенным). Что от меня нужно этому представителю? Сеанс одновременной игры? Или дружить институтами? Первое — нет, второе — нужно подумать.

И вот без одной минуты полдень, я — в вестибюле, в руках купленные в киоске «Советский Спорт» и «Комсомолка». Сел в кресло под пальмой — тут в вестибюле, их целых три, пальмы а не кресла, сел, и начал читать отчёт о закрытии чемпионата. Со своей физиономией среди прочих. Выглядел я, как марафонец на финише.

— Здравствуйте, вы — Михаил Чижик?

— Здравствуйте, я — Михаил Чижик, — я рассматривал вопрошавшего с легким недоумением. Автограф будет просить?

— Мы договаривались о встрече. Через вашего тренера договаривались. Я заместитель декана лечебного факультета, Иван Селиверстов.

Мы обменялись рукопожатиями. Я вернулся в кресло, замдекана сел напротив.

— Вас, вероятно, интересует причина моего визита.

Я неопределенно кивнул. Мол, не то, чтобы интересует, но раз уж мы встретились…

— Вы ведь учитесь в Чернозёмском мединституте? — «Черноземский мединститут» он произнес, как нечто непристойное.

— Да.

— Вы не думали перевестись в Москву? В московский медицинский институт?

— Нет.

— Ну конечно. Дело это очень непростое, но мы бы могли пойти навстречу.

— Мы?

— Первый Московский медицинский институт имени Сеченова.

Я промолчал. Что тут говорить?

— Понимаю, для вас это предложение неожиданное, но вы подумайте. В нашем институте и уровень преподавания очень высокий, и возможностей гораздо больше.

— Каких возможностей?

— Ординатура и даже аспирантура, трудоустройство в лучшие клиники Москвы. Или научные институты. Или работа на кафедрах нашего института. Для вас был бы специальный график обучения…

— Я подумаю над вашим предложением, — вежливо ответил я. Человек старается, человек искал со мной встречи, человек пришел в свой выходной день — как я могу быть невежливым?

— Подумайте, подумайте. Такой шанс выпадает не каждому. И да, мы бы предоставили вам в общежитии отдельную комнату! — выложил он главный козырь.

— Я подумаю, — повторил я.

И мы расстались: замдекана пошел к выходу, а я вновь развернул газету, теперь уже «Комсомолку». Страна прощается с Семёном Михайловичем Буденным, в очередной раз израильская военщина потерпела сокрушительное поражение. Интересно, а вдруг это Буденный помог нашим арабским друзьям отбиться от агрессора? Спасти спас, но организм не выдержал, и вот…

Просто сюжет для авантюрного романа.

Странные люди, эти москвичи. Считают, что стоит поманить Москвой, так все, задрав штаны, побегут за светом рубиновых звёзд. Рубиновые звезды и мне нравятся, но переходить в московский вуз я не собирался. По крайней мере, сейчас. Ординатура? Аспирантура? Это и Черноземске можно, буде появится на то желание. Но появится оно, нет — не знаю. Специальный график обучения? Он уже есть, но нужно будет попросить его подрегулировать. Чтобы побольше предметов сдать досрочно. Биофизику, к примеру, или гистологию. Не растягивать обучение, а, напротив, сжимать его. За счет памяти. Ведь и в самом деле, три — четыре турнира — это три-четыре месяца вне института, вне Черноземска, а, может быть, и вне страны.

Теоретические дисциплины я сдам. Без сомнений. Мне достаточно один раз прочитать учебник, чтобы сдать предмет, и два раза — чтобы сдать на отлично. А учебник я читаю три дня. Самый толстый. Но когда начнется реальное обучение, обучение у операционного стола, учебником не обойдешься…

И, наконец, главное — комната в общежитии. Это он серьезно? Антон, который активно вращался на тренерской бирже (его выпытывали, в чём секрет моего выступления), сказал, что нормальное предложение для хорошего гроссмейстера — хорошая квартира в хорошем доме хорошего района хорошего города. Для чемпиона СССР этим хорошим городом вполне может стать Москва. Да, Таль живет в Риге, а Спасский — в Ленинграде, но только потому, что и Рига, и Ленинград им по душе. И комната в общежитии — это голый крючок провинциальному карасю. Авось, и клюнет впопыхах.

Хотя как может клюнуть на комнату в общежитии автор оперы «Малая Земля» — даже и представить сложно. Маменька говорила, что на проспекте Калинина хорошую четырехкомнатную квартиру можно купить за пятьдесят тысяч. Как купить, у кого, я уточнять не стал. Пятьдесят тысяч деньги немаленькие, но они у меня есть. А вот желания жить в Москве прямо сейчас — нет совершенно. Что мне четыре комнаты, когда у меня дом в Сосновке — чистый воздух, лес, река, до города пятнадцать-двадцать минут вальяжной езды. И где я в Москве найду Веру Борисовну?

Ну, это я просто устал. Болезнь, турнир, гостиничная жизнь.

— Привет, Чижик! Заждался?

Вот и девочки вернулись.

У нас завтра важное дело. Здесь, в гостинице «Москва».

Но это завтра.

Глава 7

КОРОЛЕВЫ, СЛОН И ЧИЖИК

28 октября 1973 года, воскресенье (продолжение)

— Ой, Чижик, без тебя Чернозёмск неполный! Так и ждёт, когда же ты вернешься!

— А уж я-то как жду! Часы считаю! — сказал я искренне.

Девочки пошли регистрироваться. Завтра — день рождения Ленинского комсомола. В этот день вручают премии Ленинского комсомола. Среди прочих, вручать её будут и нам: мне и Ольге. За создание оперы «Малая Земля». Надежду же послала комсомольская организация нашего института, как представителя номинанта. Ну, и вообще — поощрили за организацию студенческих сельхозотрядов. Мало того, что она летом комиссарила в сельхозотряде института, так и осенью тоже впряглась. И прошлогодняя история не повторилась: в тракторных тележках-прицепах никого не возили, ели досыта, спали на простынях и даже вернулись с деньгами. Не сказать, чтобы очень большими, летом зарабатывали побольше, ну, так летом и работали больше.

Хоть и непростая гостиница «Москва», а — советская. Никто не торопился нести чемоданы юным комсомолкам. Сами, сами. Ну, ясно, чаевых от юных комсомолок не дождешься.

Надо же — приехали, по сути, на день, завтра вечером уезжать, а чемоданы большие. Хорошо хоть, не тяжелые. Наряды, не иначе.

Номер у девочек на двоих, не люкс, но тоже не без шика. Я оставил их прихорашиваться, и пошёл к себе. Тоже с чемоданом, но маленьким. Для меня захватили. Чистые рубашки, и всё такое. Приятно после душа переодеться в свежее.

— Да ты совсем тут отощал, Чижик, — критически оглядела меня Пантера.

— Питание всухомятку — верный путь к гастритам, колитам и прочим болезням желудочно-кишечного тракта среди студентов, доказано многолетними наблюдениями ученых нашего института, — Лиса и вовсе провела пальцами по моим ребрам. — Как стиральная доска, а был такой гладкий.

— Смешно, да не до смеха. Это тема для диссертации: «Режим питания шахматиста гроссмейстерского уровня». Сами посудите: турнир длился месяц. Вне дома, вне привычной обстановки. Хорошо, в Москве, а если доведется играть турнир в Индии или на Кубе, где и климат другой, и продукты, и кухня? А если не турнир, а матч на первенство мира, где играешь не себя ради, а защищаешь спортивную честь нашей страны?

— Ты что хочешь сказать, Чижик?

— То, что шахматисту нужна команда. Поедете со мной на матч с Фишером?

— Ты делаешь нам предложение? Не рано ли?

— Я серьезно. Матч с Фишером — это долгосрочный проект. До семьдесят восьмого года.

— В семьдесят восьмом мы как раз институт закончим.

— Вот именно. К выпускному вечеру вернём стране шахматную корону. Её на стол поставим, наш институт прославим.

— Я было решила, что ты всерьёз, — сказала Ольга.

— Вообще-то да, всерьёз. Среднесрочное планирование. На подумать. Дело не во мне, Мише Чижике. Нет, и во мне, конечно, тоже, но… Шахматистов в мире миллионы, десятки миллионов. И когда Спасский уступил Фишеру, десятки миллионов подумали: «Эге, что-то русские стали сдавать!». А нужно, чтобы весь мир видел: русские побеждают!

— Это мы понимаем, — сказала Надежда. — Ты теперь гроссмейстер, тебе и шашки в руки. А мы?

— Мне бы хотелось, чтобы вы время от времени выезжали со мной на международные турниры. Как команда. Для начала. Ну, а потом — матч с Фишером.

— Это дело непростое. Заграница, она…

— Непростое, — согласился я. — Но нам ли бояться трудностей? Преодолеем. Партия, комсомол, все люди доброй воли нам помогут!

— Ты думаешь? — Ольга была настроена скептически.

— Не сразу, не в один день, но да. Когда я выиграю два-три международных турнира, с учётом всего решат, что нужно.

— А ты выиграешь? Два-три турнира?

— Я постараюсь. А пока — время обедать.

— Вот так и пойдешь?

— Носки только надену. Ну, и остальное.

Обедать решили тут же, в «Огнях Москвы». Ресторан на пятнадцатом этаже. Пусть не «Седьмое небо», не вся Москва пред нами, но вид всё равно впечатлял.

— Были бы крылья — так бы и полетела, — сказала Бочарова.

— У Кремля летать нельзя, — остудил я её. — Подумают, шпионка, и собьют, как Пауэрса под Свердловском. Ещё при Иване Грозном, помнится, холоп Никитка летать вздумал.

— И что?

— Отрубили голову, чтобы впредь народ не смущал. Он и перестал летать.

Обед был умеренный: девушки следили за фигурой, я за желудком. А потом как жалеть-то буду, о несъеденном, о невыпитом. Хотя почему невыпитом? Боржом я выпил, а водки мне и не нужно.

— Что дальше? — спросили девочки меня, как старожила. Уж за месяц московского сидения я должен разобраться, что и как.

— Вечером идём в цирк.

— В цирк?

— На Цветном Бульваре. Лучший цирк в мире. Не пожалеете. Сегодня Никулин выступает!

Сам-то я цирк не просто люблю — обожаю, но многие считают, что это для детей.

Дети не дураки! Дети если даже не понимают, то чувствуют, что такое хорошо, и что такое плохо. Дети спектакль о заседании профкома два часа смотреть не станут, хоть им сахаром облепи.

— Хорошо, Чижик, в цирк, так в цирк. А билеты есть? — показала Лиса знакомство с реальностью. Москва-то огромная. А цирков два. Настоящих. Есть ещё и другие, но те можно не считать. Потому билет купить непросто. Билеты приходится доставать.

— Есть! На прекрасные места! — я умолчал, что мне их вчера Галина Леонидовна подарила. Как раз три. Всё знают короли! Интересно, насколько глубоки эти знания? И что они, короли, будут с этими знаниями делать?

Завидовать будут!

В перерыве цирковой фотограф уговорил нас сняться рядом со слонихой Гитой. Извел половину плёнки. Узнал, стало быть. У фотографов глаз наметанный. Пообещал выслать фото. Совершенно бесплатно.

Девушкам внимание нравилось. Но возникли вопросы:

— А зачем он нас снимал, да еще бесплатно?

— Продаст фотографию в ту же «Вечерку», например. «Король, его королевы и его слоны».

— Ты думаешь?

— Нет, заголовок будет попроще: «Чемпион Советского Союза по шахматам М.Чижик и его команда в цирке на Цветном бульваре».

— Первый заголовок звучит лучше.

— Зато второй идеологически выдержаннее. Хоть и скучнее, согласен, — ответил я Лисе.

— А можно и так: «Королевы, слон и Чижик» — предложила Ольга.

— Писателю виднее, — согласился я.

И мы вернулись на свои места — и в самом деле отличные — смотреть вторую часть программы.

На обратном пути они смеялись, вспоминая Никулина и Шуйдина, особенно сценку «Партия в шахматы».

И я смеялся.

Веселье только начинается!

29 октября 1977 года, понедельник

— Чтобы никто мимо тебя и шагу ступить не мог, — наставлял я караульного. — Ни слесарь, ни водопроводчик, ни прачка — никто. Трубу прорвало, затопило, нужно бельё забрать, говори одно — нельзя!

— А если он… она — пойдут?

— Как это — пойдут? У тебя в руках что? Винтовка у тебя в руках. А у винтовки есть что? А у винтовки есть штык. Штыковым приемам тебя учили?

— Никак нет, товарищ командир. Не учили.

— Тогда просто наставь винтовку — и всё.

— Что — всё?

— Он шаг навстречу, ты — два и коли в брюхо. Не в грудь, понял?

— Как — колоть?

— Как сумеешь.

— Но он же… она…

— Наш человек к тебе не подойдет. Нашему человеку скажешь стой — он стоит, скажешь назад — он пойдет назад. А если прёт на тебя — значит, враг. Шпион и диверсант. А мужчина там, женщина — неважно. Ладно, всё, время пошло. Стой, никого не пропускай, никуда не отлучайся.

— А если…

— Дуй прямо здесь. Военное время. Но убедись, что никого рядом нет.

Ну да, часовые. Этих часовых разве только ребенок не обидит, и то — маленький ребенок, лет трёх, четырех.

Но других-то нет. Радуйся тому, что эти есть. Три человека. Из новобранцев. Первого сентября десятиклассник, а сейчас боец РККА. Что поделать, время такое. Враг под Москвой. Он, конечно, будет разбит, но с учёбой придется повременить.

Я вернулся в дежурную, к телефону. Он, телефон, шведской модели, теперь определял: быть или не быть. Гостинице «Москва» и окружающим зданиям. Тем, кто был в гостинице «Москва» и окружающих зданиях. Ну, и мне тоже.

Семнадцать ноль-ноль. Набираю секретный номер.

— В деревне яблоки поспели, — говорю в трубку.

— Ага, — отвечают на том конце, и — сигналы отбоя. Вот и поговорили.

Мне иного разговора и не нужно.

Сижу в тепле, уюте, на электроплитке чайник горячий, на столе — бутерброды разные. Хоть всю жизнь сиди. Дверь заперта — на всякий случай.

Рядом с бутербродами наган. Наш, советский, тульской работы. Такой не подведет. Семь патронов в барабане. Хватит. А не хватит, так в запасе граната, Ф-1. Мало не покажется. Некоторые советуют с гранаты и начинать.

Я налил в кружку кипяток, добавил ложку чаю, прикрыл сверху книжицей. «Современная шахматная партия», издание 1912 года. Оно, конечно, варварство так обращаться с творением доктора Тарраша, но на дворе сорок первый, доктор Тарраш у советских шахматистов не в чести, и вообще…

Дав чаинкам время утонуть на дне кружки — большой, полулитровой, я принялся чаёвничать. Не спеша. Впереди вся жизнь. А сколько её — час, день, неделя — не знаю. Потому и смешно торопиться. Куда? Мое дело — сидеть у телефона и ждать команды.

Телефон тут же и зазвонил.

Я поднял трубку:

— Бригадир Скворцов!

— Жёлтые лимоны, — и опять короткие гудки.

Жёлтые — это еще ничего. Можно пить чай. Вот когда скажут о красных фруктах или овощах, тогда можно выпить и водочки. Московской. Бутылка с зеленой этикеткой — в левой тумбочке. Достать, раскупорить, налить стакан и немедленно выпить. Потом из правой тумбочки достать машинку, провода присоединить к клеммнику и покрутить ручку. И — всё. Свободен. На все четыре стороны, плюс верх и низ. Тысяча триста килограммов тротила завода имени Розы Люксембург — это серьезно. К тому же, уверен, еще один, а, скорее, два лейтенанта сидят в неприметных комнатушках гостиницы «Москва» и ждут условленной команды. И в подвалах не тысяча триста килограммов взрывчатки, а три или четыре тонны. Чтобы уж наверняка.

В гостинице были собраны партийные руководители, инженеры, политработники, снабженцы, даже писатели. Цвет столицы. Все те, кто не должен был живым попасть в лапы фашистов. И, думаю, не в одной гостинице сидят лейтенанты с волшебной машинкой, и не только в гостиницах, а во многих, во многих местах. В Богоявленском соборе собрали духовенство: молитесь крепче, братья! А что там, в подвалах…

И, если всё же врагу удастся прорвать на короткое время оборону, то наши люди умрут, но не сдадутся. И я вместе со всеми — не сдамся.

Я откусил бутерброд. Крабы… Ну да, военное время, выбирать не приходится. Хотя здесь, в «Москве», и рестораны, и кухня работают исправно, даже с двойной нагрузкой — народу-то поприбавилось по сравнению с мирными днями. Вот интересно, а они, нынешние обитатели, знают, что в подвалах тонны взрывчатки, и, стоит мне услышать «у дяди Вани созрели красные вишни», как все мы взлетим в стратосферу в виде молекул и атомов?

Не знают.

Но чувствуют.

Иначе почему так много пьют?

В Москве — сухой закон, но в «Москве» треть постояльцев упились в зюзю, треть — в ползюзи, и только треть — в четверть зюзи и меньше.

И водку подвозят постоянно. Свежую, нового разлива. Что радует. Водочный завод не эвакуировали, это верный признак того, что за Москву будут биться отчаянно.

Опять звонок.

— Синие сливы на ветке висят…

Проверяют, здесь ли я. А где мне ещё быть? Теоретически нужно бы проверить часовых, но покидать комнатку нельзя. Потому сижу и жду. Время второго бутерброда.

И опять звонок. Не часто ли?

— Созрели вишни в саду…

Какие вишни? Красные?

— Ну, Чижик, у тебя и будильник!

Я открыл глаза. Лиса смотрела на меня, на будильник, на лежащую за окном Москву. Без десяти три. Обыкновенно я просыпаюсь за минуту-другую до будильника, а тут вот проспал.

— И вообще, чего это ты сюда перебрался?

— Сюда? — я огляделся. Ага, я улегся спать на диване, в гостиной. — Кровати здесь… сами знаете, какие.

— Кровать, как кровать. Был бы человек хороший. Ты что, уже всё? Проснулся окончательно?

— Нет. Попью боржома, и лягу досыпать.

— Здесь, на диване?

— Был бы человек хороший. Тебе боржома налить?

— Вот уж нет.

Лиса вернулась в спальню. Кровать и в самом деле тесновата, советская ведь кровать, а не какая-нибудь буржуазная. Но дело и в том, что сны мне снятся такие… вдруг закричу?

Хотя сегодня сон, в общем-то спокойный. Ну, почти. И что мне с этим сном делать? Только предположу на минуту, что в сорок первом гостиницу и в самом деле заминировали, так что с того? В сорок первом, поди, половину Москвы минировали. На всякий случай. А потом разминировали. И гостиницу тоже разминировали. Как же иначе. А приснилось… Иногда сон — это просто сон.

Хорош я буду, если начну кричать о том, что в подвалах «Москвы» хранится тротил. Переутомился, скажут. Нужно обследовать. В институте Сербского. Коготок увяз — Чижику пропасть. Ничего нельзя сделать. По слогам — ни-че-го. Ну, только самому выехать из гостиницы срочно. Хотя если за тридцать лет не взорвалась, с чего бы ей взрываться именно сейчас? Лейтенант начнет крутить ручку подрывной машинки?

Ладно, нужно и в самом деле поспать. День-то непростой впереди.

Я выпил полстакана боржома, и лег досыпать. Что снилось — не помню. Может, и ничего не снилось. Может, я взорвался в предыдущем-то сне.

Утром Надежда и Ольга ускользнули в свой номер. Переодеться в приличествующие случаю наряды. Поскольку в десять ноль-ноль здесь, в гостинице «Москва», в первом коференц-зале должно было состояться награждение лауреатов премии Ленинского комсомола.

Должно было — и состоялось. Сам Тяжельников награждал, вручал диплом и коробочку с нагрудным знаком. Говорил хорошие слова, крепко жал руку под бурные, но краткие аплодисменты. Регламент!

Видно, я и в самом деле устал: чувствовал себя шахматным королём. Не лучшим шахматистом страны, а деревянной фигуркой, которую переставляют с клетки на клетку. Сначала сюда, потом туда, затем обратно…

Деревянно отвечал на поздравления, деревянно пожимал руку Тяжельникова, деревянно сидел среди награжденных, деревянно провел праздничный обед…

Стал приходить в себя только в купе поезда «Москва — Чернозёмск», и чем дальше отъезжали мы от столицы, тем живее становился я. Как будто новокаин покидал замороженную щёку, и возвращалась чувствительность. Больно, однако. Но не очень. Мне так зуб однажды лечили. С обезболиванием. И я очень удивлялся, узнав, что обычно лечат наживую. Под крикаиновой блокадой. Новокаин стоит копейки, и вообще, наша медицина лучшая в мире, так почему?

Девочки рассматривали значок лауреата премии Ленинского комсомола — ладно, нагрудный знак, — и гадали, что он, собственно, изображает. Веточка лавра на фоне занавеса, что ли? Лавр — это хорошо, а занавес? Или это штора? Призвали и меня порассуждать.

— Это символ, — сказал я.

— Символ чего? — спросила Лиса.

— Того, что ты в нем разглядишь. Как кляксы Роршаха. Одни видят бабочку, другие демона, третьи вовсе яичницу с колбасой. Так и знак дает простор фантазии. Но на самом деле это симулякр.

— Что такое симулякр?

— Кажущееся отражение кажущейся Луны. Давайте думать, что нас посчитали и пометили.

— Избранные?

— Может, и так. Но ликовать не спешите. Перед праздником пришла в свинарник повариха и пометила парочку поросят. Те очень радовались. Целых два дня. Мы, мол, не такие, как все, мы избранные!

— Какой-то ты, Чижик, сегодня… — Лиса пощупала мой лоб. — Горячий ты. Уж не заболел ли?.

— Здоров я, здоров. Просто думаю, что премия — не финишная ленточка, а выстрел стартового пистолета. Бежать нужно дальше и быстрее, а не почивать на веточке лавра. Если это, конечно, лавр.

Девочки тоже устали. Спорить не стали. А стали спать. Ну, и я тоже.

Поезд в Черноземск приходит в восемь ноль пять.

И что-то много встречающих. Слишком много. С нашего курса человек сто. И с других курсов двести.

Лиса и Пантера смотрят на меня, и улыбаются.

Транспарант: «Чижик — чемпион!»

Неужели это меня встречают?

Я вышел из вагона. Пройти мне не дали. Схватили, подняли и понесли. Но недалеко.

Неужели меня качать будут?

Качают, черти.

Лишь бы не уронили!

Авторское отступление

Дотошный читатель не преминёт заметить, что в 1973 году премия имени Ленинского комсомола не присуждалась. Я это знаю. Но мир уже изменился, и премию решили сделать по-прежнему ежегодной.

Вообще-то история премии полна неясностей. Учредили её в 1966 году за достижения в области литературы, искусства, журналистики и архитектуры, награждать должны были молодежь, комсомольцев, но…

Но первую премию вручили посмертно Николаю Островскому, умершему в 1936 году, затем лауреатами стали Владимир Маяковский, умерший в 1930 году, Александр Фадеев, умерший в 1956 году, Борис Горбатов, умерший в 1956 году. Среди награжденных были и пятидесятилетние, и шестидесятилетние, и восьмидесятилетние — все, безусловно, достойные люди, но…

А с 1970 года премию стали присуждать через год. Почему? Складывалось впечатление, что среди советской молодежи просто нет достойных этой премии. Обидно. Не вдохновляет комсомольца — получить премию в восемьдесят лет.

Денежная составляющая премии — две с половиной тысячи рублей. Чижик и Стельбова делят эту сумму на двоих. Получается не сказать, чтобы совсем мало, но и ничего особенного. В стройотрядах порой за лето зарабатывали схоже.

Маловато работали с молодежью. Бесталанно. Партия сказала — комсомол ответил «есть!» — это система без обратной связи. Что и сказалось позже. Здесь. Но вдруг там — иначе?

Глава 8

ЭСТАФЕТНЫЙ СУББОТНИК

6 ноября 1973 года, вторник

Бурьян, по осенней поре уже и засохший, был в рост человека, и какого человека! Даже Великий Круминьш мог бы спрятаться в этих зарослях. Сейчас бурьян желто-серый, сухой. Здесь могут водиться тигры и драконы.

Но мы смело шли прорубленной просекой во Второй Лабораторный корпус, кратко — ВЛК. Мы — это первая группа второго курса лечебного факультета Черноземского государственного медицинского института имени Николая Ниловича Бурденко (сказал, и перевел дух).

У всех сегодня вторник — а у нас суббота. Потому что мы на субботнике. На эстафетном субботнике. Эстафетный субботник — это новая комсомольская инициатива. Обычный субботник — студенты дружно куда-то тащат брёвна, метут улицы или сажают деревья. Всем институтом. Не то субботник эстафетный. Это совсем другое дело. Выходит на субботник одна, две, много три группы и делают то, что нужно в данный момент. Через неделю — другая группа, ещё через неделю — третья, и так весь учебный год. Поначалу хотели назвать «перманентный субботник», но кто-то умный заметил, что отдаёт Троцким. Пусть лучше будет эстафетный.

Пусть.

Хозчасть, узнав о новой инициативе, возликовала, и готова была носить Надю Бочарову на руках. Почему её? Потому что она это и затеяла. Комсомольский задор, помноженный на чувство ответственности.

И потому пока все скучают на лекции по биохимии (профессор читает свой же учебник), мы идём наводить порядок во Второй Лабораторный Корпус. Принимая эстафету от первокурсников — они на прошлой неделе прорубили просеку к корпусу.

Институт наш с историей. Решение о его строительстве приняла дума в двенадцатом году. Тысяча девятьсот двенадцатом. Собственно строить начали его в тринадцатом году, как бы в честь трехсотлетия династии. Построили в семнадцатом, к февральской революции. Хорошо строили, добротно, аудитории просторны и воздушны, коридоры и лестницы широки, подвалы сухи и глубоки, в общем, роскошный институт. Кто не придёт, из политехнического ли, педагогического, строительного, технологического и других (институтов в Черноземске много), все в восхищении.

После Брестского мира в Чернозёмск из Дерпта переехал тамошний университет, точнее, медицинский факультет. И осел у нас навсегда. А с университетом приехал и Бурденко. Потом, правда, перебрался в Москву. Великому хирургу — великий город. Но его в Чернзёмске помнят и чтят.

Однако ВЛК — совсем другое. История его много короче, хотя темна и загадочна. Корпус строили сразу после войны, никаких излишеств. Архитектор смотрел на коробку из-под обуви, ею и вдохновлялся. Два этажа, пристройка-виварий, всё предельно просто. Родители Бочаровой в то время учились, и их, тогдашних студентов, иногда выводили сюда на субботники. Но редко: строили ВЛК немцы из пленных, а контакты с немцами были нежелательны. Построили, завезли всякого оборудования, больше трофейного, и лаборатория заработала. Лучшие институтские профессора со своими помощниками трудились в лаборатории. Трудились над закрытой темой, говорили, что помимо оборудования завезли и немецких ученых, но точно не знали, а кто знал — помалкивал. Время такое, длинный язык укорачивал жизнь.

В пятьдесят третьем, во время дела врачей-убийц, многих профессоров с помощниками из тех, кто работал в ВЛК, посадили. Да что многих, считай, всех. А немцев то ли вернули в Германию, то ли ещё куда дели. Лабораторию закрыли. Потом, после смерти Сталина, кое-кого и выпустили, но не всех. Корпус же так и стоял все эти годы за оградой, забытый, заброшенный, бурьян даже не выкашивали. Запустение.

Но сейчас решили: негоже простаивать целому корпусу, да ещё в бурьяне. Страна на подъёме, наука рвется в выси. Выделили деньги на капремонт. А к капремонту тоже нужно готовиться. Освободить здание от всякого разного. Вот мы и будем освобождать. Эстафетно-перманентно.

К сегодняшнему субботнику все оделись попроще. Я пожалел, что никак не куплю джинсы, или даже джинсовый комбинезон — очень для субботников полезная одежда. Но чего нет, того нет. Пока.

Человек из АХЧ нам обрадовался, и тут же указал фронт работ: выносить из здания ящики, это первое, и стулья — это второе. А потом приедет грузовик и всё увезет Куда Надо.

Ящики оказались тяжелыми, килограммов по сорок. Вчетвером разве таскать. Нас, парней, пятеро, четверо носят, пятый в очередь стоит. А стулья оставим девушкам. Один стул не так уж и тяжёл. Осилят.

Что в ящиках? Интересно было не только нам, несколько ящиков были кем-то вскрыты прежде.

Противогазы, вот что было в ящиках. И не простые, а изолирующие, так сказал Женя Конопатьев. В них воздух не фильтруется, а восстанавливается в специальном патроне. Но именно такие противогазы он видит впервые. Неудивительно, противогазы времен войны, поди. Патроны, ясно, давно скисли, да и резина состарилась. Потому на выброс.

Мы и рады стараться. Носим, а сами по сторонам смотрим. Сохранился корпус неплохо. Даже хорошо сохранился. Воздух затхлый, но не сырой. Потёков на потолках и стенах нет. Полы прочные. Мышиного помёта нет. Есть паутина, но ни мух, ни пауков не наблюдается. Полумрак: окна целы, но пыли и копоти за двадцать лет на стеклах скопилось немало.

Носим дружно и весело, вспомнился московский цирк и Никулин с Шуйдиным, таскающие бревно. Кстати, не пародия ли это на товарища Ленина? И кто из этих двоих Ленин? Шуйдин?

Двадцать пять ящиков мы перенесли за два с половиной часа. По шесть минут на ящик. И стали помогать девушкам. Стулья носить нетрудно, но вот отыскать их… Часть комнат просто заперты, это ладно. Раз заперты, нам туда не надо. Но в других комнатах потемки: ВЛК обесточен, мало, что окна запылились, так ещё шторы, плотные, мрачные. И девушкам всё кажется, будто бегают крысы.

Я по крысам невольный знаток, и потому крепко сомневаюсь. Крысы, кончено, существа живучие, но им, крысам, кушать нужно каждый день. И пить. Водопровод в лаборатории отключен, еды никакой, что им здесь делать? И запаха крысиного нет.

В комнатах были и столы, разные — канцелярские, лабораторные, препараторские. Была и химпосуда, и штативы, и бунзеновские горелки, и даже аппараты неясного назначения. Судя по всему, немецкие, сорок четвертого года выпуска. Трофеи. Возможно, портативные рентгеновские установки. Возможно, всякие дарсонвали и диадинамические установки. Возможно…

Собрали мы с полсотни стульев, и хозяйственник, вручив Жене топор, пожелал, чтобы мы эти стулья привели в полную негодность. Нет, не бриллиантов ради, а — положено. При списании вещь нужно сломать. Сделать непригодной для дальнейшего использования. И составить об этом акт.

Стулья, конечно, были так себе. Не музейные, не мастера Гамбса. Но в студенческом общежитии бы пригодились. По одному стулу на комнату, и то не хватит. Женя чуть не плакал, да и мы все загрустили.

Поставил Женя стул на землю, взмахнул топором — и опустил.

— Не могу.

— Ты и курице голову не отрубишь, студент?

— Куриц на то и разводят, чтобы есть, отчего ж и не отрубить голову? А стулья — для того, чтобы на них сидеть. Зачем же их ломать-то?

И никто топора в руки не взял.

Хозяйственник если и огорчился, то виду не подал, мол, не хотите, и не нужно. Но и сам рубить стулья тоже не стал. Просто велел ждать машину на погрузку, а сам куда-то ушел.

Ушел, и ушел. Времени — полдень, джентльмены пьют и закусывают. И леди тоже.

Конопатьева и Шишикина отправили за провиантом в ближайший гастроном. Недалеко. А остальные стали отдыхать. Расселись, благо стульев в избытке, и начали говорить о том, о сём. Земля наша велика и обильна, вот бы еще порядку побольше — стало бы совсем хорошо. А то — рубить хорошую вещь, разве это порядок?

Я послушал, послушал, да и вернулся в ВЛК. Посмотреть повнимательнее, где работали люди двадцать лет назад. И вообще…

Поднялся на второй этаж. Та же тишина, потолки без протечек, умели делать.

Проверил, все ли комнаты заперты. На всякий случай.

Одна лишь прикрыта. Открыл дверь, зашёл. Полутьма, даже на четыре пятых тьма — полуденный свет едва-едва пробивается по краям шторы.

Три табуретки, металлические, винтовые. Стол письменный. Стол секционный малый — мы на таких столах на кроликах острые опыты ставим. Три тумбочки. Книжный шкаф. Лабораторный шкаф с вытяжкой. Пол кафельный. Стены до двух метров тоже кафельные. В общем, обычное помещение, где можно работать с мелкими животными. Лягушек вскрывать, крыс, максимум — кроликов. Гильотинный нож, лотки… Раковины, водяные краны.

Я сел за письменный стол. Машинально открыл ящик. Ничего. Второй — ничего. Впрочем… Я просунул руку подальше. Блокнот. Умеренной толщины, в дерматиновом переплете. Раскрыл. Ага, записи на немецком. В полутьме и видно плохо, и почерк ещё тот.

Ладно, сунул в карман курточки. Курточка у меня брезентовая, с карманами. Для рыбалки. Или вот для субботника.

Собрался уже уйти, но захотелось посмотреть на секционный стол — каков он. Какие новинки. Почему новинки? Потому что в нашем институте, во всяком случае, на тех кафедрах, которые я знаю, оборудование дореволюционное. Рабочее, но дореволюционное.

Стол был накрыт клеенкой.

Я откинул её. Ага, на станке была фиксирована крыса. Чепрачная. Так и есть, ставили острый опыт. За двадцать лет она должна была либо сгнить, либо мумифицироваться. Мумифицировалась. То ли воздух сухой, то ли вводили сильные антисептики, или бальзамирующие составы. Или побочный эффект какого-то опыта?

А станочек неплохой. Тоже немецкий. Неужели и это выбросят? Нужно бы намекнуть на кафедре физиологии, у них-то станки похуже будут. Прямо скажу, никудышные станки.

Наклонился, чтобы разглядеть название фирмы, выгравированное на станке.

И…

Крыса шевельнулась! Едва-едва, да и, фиксированная, она не могла бы шевельнуться сильнее, но она двигалась. Безусловно.

Взял лежащий рядом со станком пинцет, потрогал лапку. Та дернулась — насколько позволял станок.

Первым желанием было побежать, позвать, показать.

Но — стоп.

Есть тайны, прикосновения к которым убивает, вспомнилась строчка из романа. Ладно, я. Что знает один, можно и скрыть. А что знает студенческая группа — выплывет обязательно.

Да, сейчас не пятьдесят третий. Бабушка о том времени рассказывала мало, и уже потому я понял, что было невесело. Совсем. А люди, которые тогда были капитанами и майорами, сегодня полковники и генералы. Пусть буковки и поменялись.

Очевидно, что дело с ВЛК закрыто. Пусть оно таким закрытым и останется. Если, конечно, получится.

Я освободил крысу из станка и положил на пол. Та медленно поползла к санитарному стоку, уходящему в стену, и спряталась в нём.

Возможно, девочки и в самом деле видели крыс. Только не совсем живых. А вот таких.

Я был в перчатках — огородных. Таскать ящики дело занозистое, пыльные стулья — грязное, а руки нужно беречь. Потому никаких отпечатков пальцев нигде я не оставил.

Оставил на пыльном полу отпечатки ботинок, но ботинки у меня самые простые, местной обувной фабрики «Рассвет».

Я аккуратно прикрыл дверь, спустился вниз и вышел под полуденное солнце. Отсутствовал двенадцать минут. Похоже, отсутствие мое внимания не привлекло — все разбрелись по бурьяну, мальчики налево, девочки направо. Природа требует возврата.

Налево, так налево.

А там и добытчики вернулись. Четырнадцать бутылок пива, одна — минералки. И чебуреки. Ещё горячие.

Сытый комсомолец — работящий комсомолец. И когда приехал грузовик, мы быстренько погрузили ящики в кузов. А тут и хозяйственник объявил, что со стульями нужно повременить. Может, их и приспособят подо что-нибудь. Заносите стулья обратно в ВЛК.

Мы занесли. Пятьдесят стульев на пятнадцать человек — пустяки. Мы их поставили в коридоре, к стеночке. Аккуратно. Как в приемной сельского врача, только там два-три стула, а здесь — вон сколько.

— Ну, молодцы! — сказал хозяйственник, запер дверь и сказал, что поставит группе отлично. На субботниках тоже стали ставить оценки, такая вот инициатива.

Надя напомнила, что завтра к девяти на демонстрацию, и все стали расходиться. Немного утомились, что есть, то есть. Ну, и замарашки, не без того.

Я пошёл к вокзалу. Девушки остались в городе. Дела, и с утра на демонстрацию, чего уж разъезжать.

Вероятно, особых последствий не будет. Похоже, о ВЛК, вернее, о том, чем она занималась, все забыли. Иначе кто б нас пустил в здание. Как забыли? Да легко. На излете дела врачей министерство госбезопасности переформировали, Рюмина арестовали и расстреляли, а вместе с ним и эмгабешники рангом пониже тоже… того. Если и остались причастные, то предпочитали таиться, и не ворошить былого. Хорошего ведь не наворошишь, а назад в камеру ох как не хочется.

И второе. Ну вдруг, только вдруг, мне все это показалось? Крыса была совершенно мертвой, а двигалась (не скажу «ожила») исключительно в моём сознании? У меня же крысы — пунктик. Даже пунктище.

Хотя вряд ли. Себе я верю. Хоть и не хочется, а приходится — верить себе.

Ладно. Во-первых, может, всё и обойдется. Во-вторых, если вдруг найдут что-то интересное, если хватятся, если делом займутся большие знатоки, мое слово сторона: таскал ящики и стулья. Будь я один такой, взяли бы в оборот, но, думаю, в ВЛК побывали и побывают сотни. И студентов, и рабочих, и вообще… Всё затопчут, все перевернут… Но от ботинок я всё же избавлюсь. Во избежание недоразумений.

Придя домой, я сказал Вере Борисовне, что пообедаю сам, сейчас и устал, и на субботнике мы перекусили, поздравил с наступающими праздниками, и отпустил. Завтра у нее полноценный выходной. Хотя всё равно придет, скучно ей одной без дела.

Мне тоже было бы скучно. Но дел много. Перчатки и ботинки завернул в газету, купленную на вокзале. Домашние газеты, те, что выписываю, решил не трогать, опять во избежание. Потом душ. С новой сауной я затеваюсь раз в неделю, если девочки просят, а одному мне и душа вполне достаточно. Переоделся в домашний костюм. Галстук выбрал красно-синий, оксфорд. Никого я не ждал, но вдруг кто-то придет, а я без галстука. Нехорошо.

А раз я с галстуком, то всё в порядке. Можно и подумать.

На бабушкиной полке книжного шкафа отыскал скромную книжечку. Скверная бумага, без переплета. «Введение в учение о парабиозе», профессора Николая Заведенского, издание 1921 года. В ней, помнится, было упомянуто об опытах с животными, доводимыми до состояния, неотличимого от смерти, но путем определенных воздействий возвращаемых к жизни спустя дни и недели. Тотальная анестезия.

Я поднялся в мезонин, уселся за стол и раскрыл книжечку.

Вот оно: в состоянии тотальной анестезии подопытные животные, обычно крысы, неделями обходились без еды и воды, переносили охлаждение до минусовых температур, через них пропускали электроток — а потом возвращали в нормальное состояние. Не совсем нормальное — зверьки становились агрессивными, время прохождения лабиринта удваивалось и утраивалось, но сам факт того, что казавшееся умершим животное оживало, требовал дальнейшего углубленного исследования.

Я вернул книжечку на место.

Возможно, в ВЛК как раз и занимались «дальнейшими углубленными исследованиями»? Возможно. Возможно, там исследовали влияние пенициллина на фертильность? Возможно. Возможно, там просто опробовали новый УДЕ? Всё возможно. Но в послевоенное время денег на пустяки не тратили. Готовились к новой войне. Работали над атомной бомбой, над стратегическими бомбардировщиками, над ракетами, тратя колоссальные ресурсы. И восстанавливали промышленность, сельское хозяйство, транспорт, всё восстанавливали. Значит, ВЛК была важным объектом. Почему же её закрыли?

Я взял найденный в столе блокнот. Не стоит его раскрывать, ой, не стоит, кричал внутренний голос. Хоме Бруту тоже кричал, а он не удержался, и посмотрел на Вия.

Не удержался и я.

Раскрыл.

Глава 9

ПРИЗЫВЫ И ОТКЛИКИ

7 ноября 1973 года, среда

— Строители и монтажники! Повышайте эффективность строительства! Стройте экономично и добротно, на современной технической основе! Сдавайте пусковые объекты с высоким качеством и в срок! Ура!

— Ура! — вразнобой кричали строители, монтажники и примкнувшие к ним граждане.

Год назад и мы кричали оттуда, из колонны. А теперь стоим на трибуне и смотрим на демонстрантов сверху вниз. С завистью.

Там, внизу, люди двигаются. Идут, размахивают портретиками, смеются, а, главное, минуют трибуны — и разбегутся. А мы стоим неподвижно, с чувством важности происходящего. Так нас проинструктировали: не смеяться, не трепаться, не отвлекаться на пустяки. И стоять будем до последней колонны. Судьба у нас такая.

Надежду отправили на трибуну, как представителя студенческой молодежи. Её почин эстафетного субботника одобрен в областном масштабе, да что областном, сам товарищ Тяжельников сказал, что это интересное начинание. Как не поощрить? Ну, а Ольга и я — лауреаты премии Ленинского комсомола, что для нашей области весомо и значимо. Так что вся наша троица удостоилась высокой чести стоять на трибуне в день празднования Великой Октябрьской социалистической революции. В ряду комсомольцев. Тут свои правила: ряд коммунистов, во главе с Андреем Николаевичем Стельбовым, первым секретарем обкома, членом ЦК КПСС и отцом Ольги. Ряд передовиков: промышленности, сельского хозяйства, образования, здравоохранения, науки, культуры и искусства — там мой папенька, Владлен Иванович Соколов-Бельский.

Ну, и комсомол, спорт, студенты и курсанты.

Конечно, всё это условно: папенька мой коммунист, среди передовиков производства немало комсомольцев, а уж спортсмены почти сплошь. Но порядок есть порядок.

Нас, комсомольцев, перед началом демонстрации собрали в обкоме комсомола. Тут, рядышком, комсомол в общем здании с обкомом партии. Ну, как общем, главные, конечно, партийцы, а у них под крылом и облисполком, и комсомол, и все остальные. Не суть. Нас кратенько проинструктировали, потом выложили подносы с бутербродами — бужениной, красной рыбой, яйцом со шпротами, килечкой с маслом. И, не афишируя, но и не скрываясь, желающим предложили по стопочке водки, а дамам — шартрезу местного ликероводочного завода, спецпродукция, в магазине нарасхват, запросто не купить. Предложили для согрева: на улице-то минус четыре. Перед выходом в туалет, это обязательно. И на трибуну.

Я, правда, ни водки, ни шартреза не пил, но мне и не нужно. Предупрежденный, я оделся тепло. Егерское белье, и уж потом рубашка, непременный галстук, костюм, тёплое пальто шинельного типа и шапка-кубанка. Галстук и кубанка — диссонанс, но иногда и диссонанс к месту. Главное — не мёрзну.

— Работники народного образования! Совершенствуйте обучение и коммунистическое воспитание подрастающего поколения! Ура!

— Ура!!!

Свежо, голова ясная, никто с разговорами не лезет. Самое время подумать.

В блокноте оказались неотправленные письма. Некий Ганс Мюллер писал некой Лотте — то ли жене, то ли возлюбленной, то ли вовсе выдуманной личности.

Работал Ганс Мюллер главным помощником Шефа. Так он писал, утверждая, что Шеф поручил ему практическую часть исследования, себе оставив теоретические изыскания. Но и по части теории Ганс Мюллер тоже силен — ну, так следует из его слов. Русские помощники старательны. Условия жизни сносны. Работают с восьми утра до шести вечера, потом их — его и Шефа — вывозят в Особняк, где можно слушать радио, читать русские и немецкие газеты, гулять во дворе или просто спать. Но они продолжают думать о работе.

— Граждане Советского Союза! Активно боритесь за утверждение социалистического образа жизни, коммунистической морали! Ура!

— Ура!!!

А работают они над самой гуманной задачей, над спасением жизни. Создают кровезаменитель. Сколько человек гибнет из-за того, что вовремя не восполнили кровопотерю! А Шеф и он дадут людям прекрасный заменитель — универсальный и недорогой. В каждой деревне, не говоря уже о городах, будет возможность перелить столько фторана, сколько нужно. Фторан — так называл Мюллер кровезаменитель. Стоило тяжелобольному ввести в вену сто граммов фторана, как тому становилось лучше, двести граммов — он стремительно шёл на поправку, ну, а если литр — то старец молодел, а молодой — крепчал. Только вот иногда случались побочные эффекты. Нужно избавиться от них — и благодарное человечество поставит памятник Шефу. Ну, и Мюллеру найдётся местечко рядом. Чуть пониже.

— Трудящиеся Советского Союза! Крепите дисциплину и порядок, повышайте организованность на производстве! Ура!

— Ура!!!

Последнее письмо, от второго марта пятьдесят третьего, было о том, что Шеф получил задание — срочно приготовить два литра фторана. Наилучшего. Для кого, не сказали. Но добавили, что если всё пойдет хорошо, Шеф вернется в Германию, где для него создадут научный институт.

Что будет, если пойдет нехорошо, не сказали.

Но он, Ганс Мюллер, верит в могущество науки!

— Советские учёные! Вы находитесь на передовой линии борьбы за ускорение научно-технического прогресса! Страна ждёт от вас новых научно-технических разработок высокой эффективности! Ура!

— Ура!!!

Видно, что-то пошло не так. И Ганс Мюллер не успел сжечь блокнот в муфельной печи. Хотя ничего особо интересного в том блокноте я не нашёл.

Или Мюллера срочно вернули в Берлин, на родину?

Все может быть. А мне нужно лучше химию учить. Особенно органическую и биохимию. Тогда бы не гадал, что такое фтораны.

Но про фтораны стоит забыть. По крайней мере, на время.

Наконец, демонстрация завершилась, и мы с трибун цепочкой вернулись под крышу, в тепло и уют.

Нас уже ждали накрытые столы. Ничего сверхъестественного: жареная картошка, пожарские котлеты, селедка с луком, картофельный салат, водка, ликёр. И минералка, да. Это для масс. Руководители же, самые-самые, поздравив нас с великим праздником, удалились в отдельный зал, дабы не смущать и не подавлять.

Из радиолы передавали праздничные репортажи — Октябрь шагает по стране! Улицы в этот день стали шире, чище и ровнее!

Располагались мы широко, свободно, можно было подсесть к кому-нибудь и поговорить о важном, о комсомольском. Ну, или ещё о чём-нибудь.

Ко мне подсел Колюжный, главред «Молодого коммунара».

— Привет, Михаил. Мы думаем собрать материалы по чемпионату Союза, и издать отдельно. А то много запросов идёт в редакцию.

— Хорошее дело.

— Так ты согласен?

— Материалы Антон Кудряшов писал, я только играл.

— Антон говорит, что без тебя он решить не может.

— Я не против.

— Вот и отлично! А ты не хочешь написать поподробнее — вступление, заключение, примечания?

— Можно и написать, — согласился я.

— Тогда ждём! — и Колюжный пошел дальше. У главного редактора дел много.

Председатель областного спорткомитета поздравил со званием гроссмейстера. Вчера Москва утвердила решение. И теперь я, как гроссмейстер и чемпион страны, буду получать стипендию в двести рублей ежемесячно.

Я поблагодарил.

И — потихонечку удалился. Пантера и Лиса знали, что мне нужно уйти, а остальные и внимание не обратили.

На обкомовской стоянке «ЗИМ» выглядел уместно. Я стал прогревать мотор, а сам все возвращался к письмам Ганса Мюллера. Каково это — писать в блокнот без всякой надежды, что Лотта их когда-нибудь прочитает? Кто эта Лотта? Где она?

Так в бесплодных размышлениях я и доехал до школы-интерната номер четыре, иначе Дома Кузьмы. Здесь ещё до революции размещался сиротский приют, построенный купцом-филантропом Кузьмой Петеркиным. Сам из сирот, он пригласил лучших воспитателей, учителей, мастеров, давая сиротам и образование, и ремесло. Наш знаменитый чернозёмский поэт Судаков, между прочим, как раз из Дома Кузьмы. Сейчас здесь тот же детский дом, только если до революции в нём было сорок воспитанников, то теперь — сто сорок. Другое время, другой размах.

Меня встретил Антон и завуч, Сергей Сергеевич. Антон ведёт шахматный кружок для детдомовцев. Разумеется, даром. Безвозмездно. На общественных началах. И уговорил меня выступить перед детьми. Для них это важно.

Но важно ли это для меня?

Прошли в актовый зал. Полный, все сто сорок человек.

Я рассказал о чемпионате, ответил на вопросы — «правда ли, что Таль может гипнотизировать» и им подобные. Были и интересные: если Алехин встретился с Фишером, кто бы победил? Спрашивающий, пацаненок лет двенадцати, произнес фамилию лучшего шахматиста всех времён и народов правильно, Алехин, а не Алёхин, что заслуживало правдивого ответа. Я и ответил: конечно, Фишер. Потому что за эти годы шахматная теория ушла вперёд, и Алехин при выходе из дебюта обязательно оказывался бы в худшей позиции, а уж как умеет дожимать Фишер, многие шахматисты ощутили на себе. Но, если фантазировать дальше, очутись Алехин в пору расцвета своего таланта здесь, в СССР, позанимайся он год-другой с лучшими тренерами, ознакомься с новинками шахматной теории и, что немаловажно, соблюдай он спортивный режим, разработанный нашими учёными, то Фишер был бы повержен. Жаль только, проверить этого нельзя.

Другой вопрос — а кто сегодня может победить Фишера? Сегодня — никто, потому что сегодня Фишер ни с кем не играет. Он будет играть матч через два года. И из шахматистов, которые уже прошли отбор, лучшие шансы у Анатолия Карпова: он талантлив, трудолюбив и молод. В любом случае, это будет наш, советский шахматист. Почему? Потому что у нас шахматы — дело и государственное, и всенародное. Вот с вами, ребята, кто занимается? С вами занимается тренер чемпиона СССР. Такое в Америке вряд ли найдешь, или там во Франции. Там за каждый чих деньги дерут.

После вопросов — гвоздь программы, сеанс одновременной игры. Тридцать соперников — немало даже в отношении перемещения. Игроки выстроились в линию, и я, как каретка пишущей машинки, перемещался — медленно справа налево, потом бегом слева направо, и снова, и снова, и снова.

Играли сироты цепко, и пришлось побегать. Ну, не буквально, но почти. Сеанс длился полтора часа, хорошо, что ребята нетерпеливы, и подолгу над ходами не задумываются.

Закончив последнюю партию, я сделал краткий обзор, похвалил соперников, посоветовал изучать Майзелиса и Панова, и сказал, что по крайней мере шесть человек играют на третий разряд. А будут упорно заниматься, то и до первого разряда дойдут, пусть и не мгновенно. Но кто дойдёт — не сказал. Из стратегических соображении.

Потом был чай в кабинете завуча, мне от имени коллектива вручили почётную грамоту, и только в пятом часу я отправился восвояси. Довёз Антона до центра города, а уж оттуда развернулся на Сосновку.

Хорошо ехать вечером выходного дня в ноябре. Дорога пустая, редкие снежинки падают на асфальт, ветер сдувает их на обочину, как сдувает пену с кружки пива бравый солдат Швейк в трактире «У чаши».

Поставив «ЗИМ» в гараж, я прошёл в дом. Сначала контрастный душ, потом переоделся в свежее, поднялся в мезонин. Нужно поработать над сборником партий, как обещал Колюжному. А раз обещал — нельзя откладывать. Иначе пропадет задор, тот самый, комсомольский. Написал предисловие — небольшое, на страничку. Написал послесловие. И стал смотреть комментарии Антона. Нормальные комментарии, то, что нужно — без зубодробительных вариантов, а ясно и понятно для игрока третьего разряда и тех, кто рядом.

Когда закончил работу, спустилась ночь.

Как-то одиноко, хоть я и не сирота. Да, знаю, у всех этих сирот, во всяком случае, у большинства, и матери, и отцы живы. Но пьют. И крепко пьют. Некоторые допились до тюрьмы, остальные до сумы. Вот и оказались дети в Доме Кузьмы. Не самый плохой вариант, кстати. Антон говорил, что случайных людей в этом Доме нет. Все работают за совесть, а это дорогого стоит.

Ладно. Не загадываю, но через год наведаюсь к ним повторно, если буду жив, здоров и свободен. В смысле — будет свободное время. Будет, конечно. Не обязательно же в день седьмого ноября. Можно в любой выходной. Заодно и проверю, сколько шахматистов-разрядников среди воспитанников.

Тут и Лиса с Пантерой подоспели.

— Чижик, мы по сауне соскучились!

Ну да. Любят сауну. Считают, что сауна помогает держать вес, объём и возраст. Лисе и Пантере, конечно, беспокоиться о возрасте рано, но пусть входит в привычку, мне не жалко.

— Ты с нами, Чижик?

— Нет, я уже. Будьте, как дома.

Быть как дома — это вежливое и тактичное напоминание, что прибираться в сауне им придется самим.

Пока суд да дело, я занялся бухгалтерской работой. Ну, не работой, а вроде. Посчитаем, состоятельные кроты. Раз в месяц подбиваю баланс, как говорят бухгалтеры. Считаю приход и расход. С нарастающим итогом. Есть что посчитать: уже год, как, вступив в права наследства, я стал домохозяином. Не простое это дело — сводить концы с концами. Хотя стартовые условия и прекрасные, но сколько известно историй, когда молодой разгильдяй в пух и прах проматывает всё то, что предки зарабатывали веками. Миллионы проматывает! Романы об этом пишут, фильмы снимают, а всё не впрок. Николай Ростов продулся, Ихарев спустил всё дотла, Германн обдёрнулся…

А я?

А я тот самый хомяк, на которого сыплются плюшки, а он, не будь дурак, всё в норку, всё в норку. Летом, правда, немало потратил на переоборудование цокольного этажа — подвалом его теперь не назовешь. Сауна, спортивная комната, фотолаборатория, ещё по мелочам, так ведь и это в норку, даже и буквально.

С другой стороны, именно сейчас — шквал оперных поступлений. Большинство театров, числом до сорока, ставят «Малую Землю» в этом сезоне, отсюда и гонорары. В следующем сезоне будут лишь отчисления со сборов, но, по моим расчётам, отчисления эти составят никак не менее двух тысяч в месяц. Скорее, три, три с половиной. И длиться это будет до тех пор, пока генеральным секретарем ЦК КПСС остается Леонид Ильич, пошли ему вселенная всяческого здоровья и долголетия. Вот с пьесой дела не так успешны, по крайней мере, пока. Всякий экспромт хорош в первый раз. Хотя посмотрим.

Оперные деньги я практически не тратил. Да что не тратил, в руках не держал. Поступали они на сберкнижку, и, как только сумма достигала двенадцати тысяч, я открывал срочный вклад и переводил деньги на него. Это давало триста шестьдесят рублей в год с каждого вклада, а таких вкладов, считая с дедушкиными, у меня немало. То есть я могу жить только на проценты, не трогая капитал, более того, капитал продолжает рост. Но и проценты я не трогал, зачем? Спорткомитет назначил мне стипендию в двести рублей, «Динамо», после того, как я стал чемпионом СССР, ещё сто двадцать, плюс студенческая пятьдесят — получалось триста семьдесят. Деньжищи! Содержание дома, плата Вере Борисовне, закупка провизии, бензин для автомобиля и прочие житейские траты будут забирать сто восемьдесят рублей — это максимум. Сто девяносто, стало быть, переходили на карманные расходы. А какие у студента карманные расходы? Пустяки.

И выходит как-то нелепо, глупо, странно. Деньги у меня есть, и деньги немалые, а тратить некуда. Да вот хоть призовые за победу на чемпионате СССР и премиальные за лауреатство. Что с ними делать? Пока они лежат на сберкнижке, но сколько можно копить и копить, не понимая, ради чего, собственно, копить? На машину? Но у меня есть «ЗИМ», и, по уверению Петровича, он находится в отличном состоянии. За год пробег восемь тысяч километров. Такими темпами мне ещё лет пять-шесть до серьезных ремонтов бегать. Если не больше. Нет, я, конечно, могу его продать, и купить «Волгу», ордер на машину есть, опять же за чемпионство, но зачем мне «Волга»? «Волгу» купить не фокус, а вот «ЗИМ»…

И дом у меня хороший. Большой дом, каменный низ, деревянный мезонин. Сауна, да. И застрахован. На всякий случай.

Ну, и куда пустить деньжищи? Ну, к примеру, я бы мог подарить «Жигули» Лисе (Пантера сама купит, у неё тоже оперных денег изрядно). Подарить просто так, от широты души. Да ведь не примет подарка Лиса. Не примет, и всё. У советских собственная гордость. Что скажет Марья Алексеевна?

Дать, что ли, Анне тысяч десять на машину, как она требовала? Вот уж нет. Папенька зарабатывает очень и очень прилично, у него отличная квартира в отличном доме, своя «Волга», а кто мне Анна?

О маменьке и не говорю, ей мои деньги совсем не нужны. То есть нужны, конечно, деньги всем нужны. Не необходимы. На первую, вторую, третью и даже двадцать третью необходимость она зарабатывает сама. Плюс гастроли, заграница…

И что получается?

Конечно, приятно, что я могу пойти в ресторан, не задумываясь о ценах, селиться в номера люкс, опять не задумываясь о ценах, и тому подобное. Но в рестораны я хожу во время турниров, а в повседневной жизни предпочитаю еду домашнюю. Опять же гостиницы — это тоже турниры, то есть профессиональные расходы.

Я бы журнал завёл, как Некрасов «Современник», только с приключенческой и фантастической тематикой. Но у нас, к счастью, не капитализм, где всякий может журналы издавать, были б деньги. У нас плановое социалистическое хозяйство. Следовательно, нужно, чтобы издание подобного журнала включили в план. Не этой пятилетки, так следующей.

Только и всего.

Москва, Кремль, дедушке: «Дорогой Леонид Ильич, давай запустим журнал фантастики и приключений!». Ответ канцелярии: «В настоящее время создание подобного журнала признано нецелесообразным». Я словно въяве видел этот ответ на правительственном бланке, со слепой буквой «е» пишущей машинки с плохо чищенным шрифтом.

Ну, значит, пойдём в обход.

Мысль о журнале привела к мысли другой. Подписать тех же детдомовцев на те интересные журналы, которые есть уже сейчас. «Вокруг Света», «Уральский следопыт», «Пионер», «Костер», «Техника-Молодежи», «Юный Техник», «Химия и жизнь», ещё какие-нибудь. Детдом, конечно, и так что-то выписывает, но на сто сорок человек дополнительно десяток журналов всяко лишним не будет. Главное, чтобы интересное, чтобы читали.

Решено, завтра позвоню Антону. Пусть организует так, что это как бы от шахматного клуба.

Лучше мало, чем ничего.

И я сел за рояль, поиграть, пока Лиса и Пантера в сауне. Спокойное, вечернее, раздумчивое.

Глава 10

ВСТРЕЧА В КАБОРАНОВСКЕ

1 декабря 1973 года, суббота

Прекрасный сегодня день: осень уже кончилась, а зима только-только началась. Неделя кончилась, а выходные только-только начались, девять утра. Дорога тоже только-только началась.

Студенты в эту субботу учатся, но для нас сделано исключение, поскольку общественная работа для советского студента не менее важна, нежели учёба. Даже более. Суслик подсчитал, что за два года наш курс провёл на сельскохозяйственных работах времени больше, чем будет длиться вся — вся! — учеба по терапии: пропедевтика, факультетская терапия, госпитальная терапия. А уж за шесть лет учебы сельхозработы переплюнут и терапию, и хирургию, и акушерство с гинекологией вместе взятые!

И это правильно. Потому что из нас готовят не просто врачей, а советских врачей. Тех, кто и свеклу убирать готов, и ямы копать, и снег чистить, и полы мыть, и картошку жарить на больших сковородах… В общем, не капиталистических белоручек-специалистов. Это к нам на встречу в институт приходил врач, работавший на станции «Новолазаревская» в Антарктиде, он-то нам про картошку, полы и снег порассказал.

Да мы и сами знаем. У нас и без Антарктиды снега хватает. Лопатус вульгарис — и расчищаем снег вокруг медицинского института. Я вот этими руками и расчищал. Надел перчатки, поверх дворницкие рукавицы — и расчищал. Не скажу, что особо успешно. Как все. Дома в Сосновке? Дома в Сосновке это делает Андрюха, местный швец, жнец и на дуде игрец. С утра до обеда — за два рубля. Хороший работник с утра до обеда. А после обеда — не работник вовсе. После обеда он пропивает заработанное. Образ жизни такой.

Путём несложных вычислений я прикинул, что государство тратит на обучение студента никак не более двух рублей в сутки, раз легко посылает студента вместо учебы выполнять Андрюхину работу. Значит, студента использовать выгоднее, чем Андрюху, цена которому известна. А если вычесть рубль тридцать стипендии, то получается вообще семьдесят копеек на учёбу. При том Андрюха, при всей его приверженности к алкоголю, до обеда сделает в три раза больше, чем студент, убирающий снег весь учебный день. Итого, в сухом остатке, в день нам дают знаний и умений не более, чем на семьдесят копеек. В противном случае придётся предположить, что, посылая студента в колхоз, на уборку снега или на мытье окон в ВЛК, руководство намеренно впустую транжирит казенные средства. Чего допустить никак невозможно.

Такие пустяковые думы за рулём не отвлекали, напротив, забавляли. За рулём — потому что я вёл «ЗИМ», рядом сидел Антон, а на пассажирском сидении Надежда с Ольгой. Мы направлялись в городок Каборановск, районный центр Каборановского же района. Население городка двадцать две тысячи, что по меркам нашей области немало, а жителей всего района целых шестьдесят. И ехали мы на операцию, которую ни десять, ни двадцать Андрюх выполнить не могли, так что в нашем случае целесообразность налицо.

Культурный десант, вот как называется наша операция.

Условно, конечно, поскольку обижает жителей райцентра. Разве они некультурные? Очень даже культурные. Потому это просто поездка комсомольцев Чернозёмска к комсомольцам Каборановска. И всё.

Перед нами едет «Москвич-412», везёт корреспондента и фотографа «Молодого Коммунара», освещать встречу двух миров. Расстояние между Черноземском и Каборановском восемьдесят километров, так что добираться нам час с копейками.

Вот и добираемся. Движение редкое, дорога после третьедневного снегопада расчищена, только смотри, крепко держись за баранку, шофёр, и доедешь, непременно доедешь.

Доехали!

«Москвич» уверенно вёл к клубу «Сахарник». Газетчики, они здесь бывали и раньше. В отличие от меня. Плохо я знаю область. Пока был школьником, и некогда, и не на чем. Теперь есть на чём, но без дела кататься совестно. А вот как сейчас, по делу — да с превеликим удовольствием.

У клуба завода «Сахарник» стенд, на котором большое, на листе в две газеты, объявление:

«Большая культурная встреча! Редакция журнала „Степь“, газеты „Молодой Коммунар“, комиссар сельхозотряда медицинского института и чемпион СССР по шахматам приедут знакомиться с культурными достижениями Каборановскского района! Начало встречи в 10 часов 30 минут!»

Вот так-то!

В Каборановске за встречу отвечал райком комсомола, и решил он поставленную задачу традиционно: снял с занятий средние и старшие классы Каборановской средней школы, снял учащихся сельскохозяйственного техникума и пригласил всех желающих.

Собрался полный зал. Отчего ж и не собраться. Люди успели прийти в себя после уборочной, и стали с интересом оглядываться вокруг: чем бы занять ум и душу.

И тут — мы. Интересно же!

И нам было интересно. Завклуба провел нас в раздевалку, где мы привели себя в порядок, а потом устроил краткую экскурсию. Знакомил с культурой.

Клуб, прежней, дореволюционной постройки, переживал вторую молодость. Или третью. Вид ладный, всё прочно, добротно, богато. Вспомнилась гостиница «Москва». Нет, здесь поскромнее, но тоже достойно.

— Отчего ж и не достойно, — рассказал завклуба, — завод наш передовик, планы всегда выполняет, переходящее красное знамя никуда не переходит, в Каборановске прописалось. Ну, и директор сахарного завода, Кузнецов…

Директора Кузнецова знал даже я. То есть слышал о нём. Областная знаменитость. Герой войны, он и заводом управлял, как полком — грамотно, умело, решительно. Ну, так писали в газетах. Стал Героем соцтруда. Ему предлагали перейти в область, на высокую должность, но он ответил, что с завода его унесут только ногами вперёд. Есть ещё люди в русских селениях — хозяева.

— И где же он, Кузнецов?

— На работе, где же ему быть. У нас сейчас самая работа. Не до календаря. Вот к лету, когда свеколка кончится, тогда и выходные, и отпуска, а сейчас сахарок даем стране. У шахтеров чёрное золото, у нас белое. Сладкое все любят, и в селе, и в городе, и в России, и в Швеции.

— Вы и в Швецию сахар отправляете?

— Конфеты. А что за конфеты без сахара?

Понятно. Если завод богатый, то и клуб богатый, ничего удивительного.

Завклуба посмотрел в хитрое окошечко.

— Зал полный. Начинаем?

— Начинаем, — ответила Надежда.

И мы начали.

Вышли на сцену, сели за длинный, покрытый кумачом, стол (составленный из трех обыкновенных), на столе — бутылочки минеральной воды и микрофон, один на всех. Чтобы по очереди говорили, а не галдели, как галки над горохом.

Первым взял слово завклуба, товарищ Савтюков. Вот, сказал, приехали комсомольцы из Чернозёмска познакомиться с нашим замечательным городом, с нашим замечательным районом и нашими замечательными людьми. Давайте покажем гостям, что такое наше каборановское гостеприимство.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Потом выступала Надежда. Студенты-медики этим летом организовали сельхозотряд, который трудился в каборановском районе. Мы хорошо узнали каборановцев, работая с ними бок о бок, узнали и полюбили каборановские просторы, и в будущем году продолжим совместно работать на землях каборанщины во благо нашей великой Родины. И, пользуясь возможностью, зовём тех, кто хочет посвятить жизнь самой гуманной профессии в мире, поступать в Чернозёмский государственный медицинский институт имени Николая Ниловича Бурденко, великого хирурга. Он родился на селе, Николай Нилович. Дала земля гения. Двери института широко открыты для сельской молодежи, нужно только хорошо учиться, и, конечно, чувствовать в себе неистребимое желание посвятить жизнь людям. Так что милости просим на вступительные экзамены.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Затем выступала Ольга. Она, как участник редколлегии журнала «Степь», занимается отбором произведений молодых талантливых авторов. Для того, чтобы лучшие произведения опубликовать. Здесь она ознакомилась с поэтической страничкой местной газеты «Путь к коммунизму», и должна сказать, что уверенность её в том, что земля наша богата не только урожаями, но и талантами, окрепла. Важно эти таланты развивать, и тогда, как знать, может, среди каборановцев явятся писатели и поэты, которых и в Москве не сыскать.

Бурные продолжительные аплодисменты.

Встал корреспондент «Молодёжки». Рассказал о планах, о том, что они будут продолжать освещать и трудовые успехи, и спортивные, и быт, и отдых молодёжи, призвал активно писать в газету, сообщать о победах и о трудностях. Чем сможем, поможем. Газета ведь не чтение от скуки, газета — комсомольские глаза и руки. И подписаться можно с любого месяца.

Тоже поаплодировали.

Потом пришла моя очередь.

Еще год назад, начал я, у меня был первый разряд по шахматам. Это не то, чтобы очень мало, но и немного. У вас в районе сейчас трое перворазрядников: Смирнов, Петровский и Щеглеватых. Вот и я играл в их силу, может, даже и послабее. А теперь я гроссмейстер, чемпион Советского Союза, встречался за доской с Талем, Спасским, Смысловым, Петросяном и другими великими шахматистами, сейчас готовлюсь к международному заграничному турниру. Как я за год из перворазрядника стал гроссмейстером? Во многом благодаря методам, открытым советской наукой. Эти методы позволяют повысить эффективность мышления. Все мы знаем, что путём регулярных упражнений можно улучшить физическую силу, скорость, выносливость. Точно так же улучшаются показатели качества мышления: памяти, расчёта, оценки ситуации, прочего. Только упражнения и подходы нужны особые.

Разумеется, шахматы — это модель. Эффективное мышление нужно всем: инженерам, учёным, военным, трактористам, плотникам, лётчикам, писателям, бухгалтерам… Просто в шахматах успехи или неуспехи наглядны, тут общими словами не обойдешься: выигрываю, значит, мыслю эффективно, проигрываю — неэффективно.

И вот что мы решили: в Новом Году начинает работать заочная шахматная школа Чернозёмска, коротко — Школа Ч. Это решение поддержал исполком областного Совета народных депутатов, спорткомитет области, обком комсомола, поможет и молодёжная газета «Молодой коммунар». Каждый комсомолец или пионер может стать учеником этой школы, достаточно по почте прислать заявление и конверт с обратным адресом. В «Молодом Коммунаре» будут публиковаться общие задания, проводиться конкурсы, по их результатам наши тренеры определят, кто в какой группе начнет обучение, а в дальнейшем общие задания будут чередоваться с индивидуальными. Обязательно будут проводиться турниры с присвоением разрядов, а там, глядишь, появятся новые мастера и гроссмейстеры. Не сразу, но появятся. Подробности читайте в «Молодом Коммунаре», и в местной газете «Путь к коммунизму». А пока я проведу сеанс одновременной игры с двенадцатью лучшими, как мне сказали, шахматистами каборановского района. Так, для разминочки.

Никто — ну, почти никто — не ушёл. Остались поболеть. За своих, думаю. Хотя кому-то, пожалуй, интересен и я. С Талем играл, Спасского победил.

Двенадцать столиков расставили в вестибюле — просторном, вместительном. Расставили покоем, и я начал играть.

Сеансы одновременной игры — и крест, и заработок шахматиста. Чигорин, Стейниц, Ласкер, Капабланка, Алехин — все давали сеансы не только рекламы ради, но и для заработка. Даже преимущественно для заработка. Капитализм! Хлеб нелегкий — кружить в табачном дыму.

У нас же это больше пропаганда спорта. И в клубе не курят! Я, понятно, играю даром. Ещё и на бензин потратился, плюс амортизация собственного автомобиля. И заочная шахматная школа — на общественных началах. На старте. Заниматься ей, конечно, будет Антон. Если число учеников перевалит за пятьдесят, обещают выделить четверть тренерской ставки, для него это сорок рублей в месяц. Не лишние. Будут успехи — будет больше. Но это когда будет. Впрочем, будет скоро. Письма с заявлениями, после публикации в молодёжной газете, станут приходить сотнями. Всем ответь, всех приветь. Антон подключит учеников. Назначит, опираясь на данные конкурсов, а более волевым решением, ладей, слонов, коней, пешек — со второй горизонтали и выше. Сам он, Антон, ферзь, а король, ясное дело, я.

Пешки будут выполнять рутинную работу, постепенно передвигаясь к полю превращения. Антон учит перворазрядников, перворазрядники второразрядников, второразрядники — третьеразрядников и так далее. Ланкастерская прогрессивная система обучения. Почему учат? Из энтузиазма, из любви к шахматам, это первое. Потому что каждый в душе учитель, это второе. Потому, что очень хочется отличиться, подняться по лестнице повыше, над другими, это в природе человека. Из пешки стать слоном или конем, а там и во ферзи рукой подать. Это третье. И пряники: для продвинутых пешек турниры домашние, для коней и слонов выездные, а уж для фигур тяжелых московские, быть может заграничные. Ну, в перспективе. Это четвёртое. Конечно, не все выдержат. Даже так: большинство не выдержит. Постепенно начнется отсев. И в итоге через год из тысячи останется пятьдесят учеников. А больше — для начала — и не нужно. Лучше меньше, да лучше. Наша школа будет не проходным двором, а кузницей комсомола, людей дисциплинированных, ответственных, и способных эффективно мыслить в условиях, близких к боевым: активного противодействия противника, ограниченности времени и ресурсов. Вот!

Я играл серьёзно. Зачастую сеансеры выбирают кривые, но полные подвохов и ловушек дебюты. Я же играл честно. Только первый сорт, только лучшее. Потому что играл с потенциальными учениками, которым собственным примером нужно внушить: всякого соперника нужно воспринимать без шапкозакидательства, на авось не надеяться, и в каждой позиции искать лучшие, максимально эффективные ходы.

Вот я их и демонстрировал — максимально эффективные ходы. Начиная с е2 — е4. Замечательный ход!

Двенадцать противников для сеансера немного. Тридцать, сорок, пятьдесят — это да, это ногам приходится потрудиться. А голове? Голова работает в тактическом режиме, выискивая привычные шахматные мотивы: атака на короля, двойной шах, вилка и множество других. Нет мотива? Следует его создать, на это тоже существует не один десяток приёмов.

Но я давал сеанс, а остальные — Лиса, Пантера и все прочие — гуляли. Осматривали достопримечательности. Просто отдыхали. Такова моя судьба. Не просить же их остаться. Для нешахматиста наблюдать шахматную партию — как немедику наблюдать роды. Это в кино рожают за три минуты, а в жизни… Впрочем, акушерство будет нескоро, откуда мне знать, как оно, в жизни?

Но я не торопился, напротив, играл, как будто от исхода сеанса зависело нечто важное. Может, и поэтому сеанс длился недолго — на пятнадцатом, двадцатом, реже двадцать пятом ходу соперники, осознав бесперспективность сопротивления, сдавались в виду явного и неминуемого разгрома.

Ну и славно. Умение вовремя осознать поражение есть умение вовремя начать подготовку к новой битве, а не расходовать ресурсы в проваленной. Они ещё пригодятся, ресурсы.

Меня поздравили и Лиса, и Пантера, и Антон. Оказывается, они никуда не уходили, так и смотрели издали. Во время игры ведь сеансер даже на соперников редко смотрит. Только на доску. А они смотрели не на доску, а на меня. Ну да, приятно.

Я поблагодарил соперников за игру, на том официальная программа завершилась.

Осталась программа неофициальная: погулять, посмотреть, что за город такой Каборановск.

И мы сели в автомобили, кто в «ЗИМ», кто в «Москвич», и поехали ко Дворцу Валькенштейна — главной достопримечательности города.

Быть нашим гидом вызвался редактор местной газеты, Павел Пахтюженский, можно просто Паша.

Местный сахарный завод построил в конце девятнадцатого века некий Генрих Валькенштейн. Несмотря на фамилию, это был русак из купцов, предки которого прибыли в Московию ещё при Алексее Михайловиче, прижились и занялись делом. Валькенштейн тоже был деловым человеком, и очень успешным: завод давал немалую прибыль. И между ним, Валькенштейном, и принцем Ольденбургским из соседней воронежской губернии, завязалось соперничество. Ольденбургские состояли в родстве с Романовыми, Петр Александрович Ольденбургский и вовсе был женат на сестре Николая Второго, Ольге, так что и средствами, и возможностями обе стороны располагали широчайшими. Ольденбургские построят больницу — и Валькенштейн построит больницу. Ольденбургские построят школу — и Валькенштейн построит школу. Ольденбургские построили себе замок в псевдоанглийском стиле, и Валькенштейн построил замок, правда, в германском, готическом стиле. Похож на Нойшванштайн, поменьше, конечно.

Замок окружен вековыми елями, но едва мы их миновали, зрелище открылось замечательное. Потрясающее зрелище. Ну да, поменьше замка Людвига Баварского, и заметно меньше (как мне судить, я ведь видел только фотографии) но тоже… Kolossal.

— Сейчас в нём заводоуправление, библиотека, краеведческий музей, а часть помещений — большая часть — пока пустует. Есть планы устроить там дом молодежи, только это и денег требует очень больших, и разрешения из Москвы: замок Валькенштейна — это исторический памятник, и запросто подобные вопросы не решаются. Москва, говорят, напротив, хочет, чтобы весь замок стал музеем. Целиком. Но на реставрацию, опять же, нужны большие миллионы, а у министерства культуры их не густо.

Мы въехали за ограду, подъездной дорожкой подкатили ко входу.

Замок, настоящий замок.

Вошли. Огляделись. Восхитились.

— Семен Николаевич попросил поводить вас по замку, а к пятнадцати часам пожаловать к нему в кабинет.

— Семен Николаевич?

— Кузнецов, наш директор.

До пятнадцати часов оставалось не так и много, и мы только-только осмотрели главные залы.

— Ничего, приедете ещё, — утешил Паша. — К нам многие возвращаются. Место такое. Только посмотрите.

Мы посмотрели. Из окна видна была река, внизу, а за ней лес до горизонта.

— Лес тоже при Валькенштейне посадили, прежде тут степь была. Тысяча гектаров леса. Теперь там местный заповедник. И река Голуба, чистая-чистая.

— А как же завод? — спросил Антон.

— А что завод? Ну, воду понемножку забирает, так ведь понемножку, а чтобы спускать в реку отходы — ни-ни. Тут безотходное производство. Всё в дело идет. Патока, жом — это же деньги, и хорошие деньги. А для реагентов рекуператоры стоят, в шестьдесят девятом их обновляли специалисты из ГДР. У нас строго!

Тут стали бить башенные куранты, и наш гид заторопился:

— Пора!

И мы пошли.

Глава 11

В ГОСТЯХ У ДРАКОНА

1 декабря 1973 года, суббота (продолжение)

Кабинет был скромным. Как кабинет главного врача ЦРБ второй руки, коек на шестьдесят. На стене обязательные портреты Ленина и Брежнева, обязательный шкаф с синими томиками, обязательный бронзовый бюстик на столе, а рядом два телефона, красный и синий. По правую руку от стола радиола «Иоланта» на ножках, изделие Сарапульского завода имени Орджоникидзе.

Но и стол, и стулья, и шкаф тоже были самыми обыкновенными, Сомовской мебельной фабрики, что в соседнем районе. Мебель эта с помещением не гармонировала, в этом помещении органичнее бы смотрелся Гамбс или даже Чипендейл: ореховые панели, стрельчатые окна, высокие потолки, расписанные сценами псовой охоты… Но что есть, то есть.

— Что есть, то есть, — повторил мои мысли наш хозяин, Семен Николаевич Кузнецов, директор сахарного завода и один из самых влиятельных людей не только района, а и области. А с виду не скажешь: одет вызывающе просто. Офицерская рубаха, галстук защитного цвета, брюки-галифе и сапоги. Сапоги, правда, хромовые.

И — нет даже орденской планки, а ведь наград у Кузнецова преизрядно, и боевых, и трудовых.

Я невольно посмотрел на собственный знак лауреата.

— Ничего, ребята, ничего. Это правильно. Я, когда первую медаль получил, не снимал её даже ночью. Оно, конечно, и снимать было несподручно, я первую медаль в финскую получил, а в финской спали не раздеваясь, где придётся…

Телепат какой-то.

— Ну, как вам каборановская молодежь? Не отвечайте, сам понимаю, запросто не разглядишь. Но, думаю, лучше не найти. Молодежь такова, какова она есть, и больше никакова, как сказал один умный человек. Она, молодежь, без внимания портится. Ржавеет. А с вниманием — горы свернуть может. Нужно вот только знать, куда эти горы сворачивать.

Мы помолчали. А, действительно, куда?

— В шахматы, значит, ты всех победил наших ребяток, — интонация была не вопросительная, а утвердительная.

— Всех, — сказал я.

— Это правильно, молодец. Я опасался, что поддашься ради политесов, а поддаваться нельзя. Пусть знают: дороги молодежи открыты, но идти придется самим, ножками, по буеракам. Это не экскурсия на всём готовом, а настоящий поход. Зависит от тебя где спать, что есть, а, главное, куда прийти. Но сейчас я вам кое-что дам послушать!

Директор включил радиолу. Пока та прогревалась, он молчал и лишь загадочно улыбался. Потом покрутил ручку настройки.

— …рит радиостанция «Ворон», говорит радиостанция «Ворон». Я снова с вами, каборанчане! Сегодняшняя новость — комсомольский десант из Чернозёмска. Кто был в клубе «Сахарник», всё видели сами, а кто не был, многое потерял. Во-первых, девушки. Нет, и в нашем Каборановске красавиц немало, но эти были высшего разряда. И одеты по последним парижским модам, так мне, по крайней мере, сказала Лариса, а Лариса, как все знают, в модах знаток. Во-вторых, прибыли эти комсомольцы на мечте моего детства, на автомобиле «ЗИМ». Это вам не «Победа», не «Москвич» и даже не «Волга». Это песня! И, по заявкам радиослушателей, я ставлю «Веселых ребят».

Пока «Веселые ребята» пели веселую песню, директор приглушил звук:

— Вот чем занимается наша молодежь.

— У нас тоже водятся радиохулиганы, но в Черноземске с ними борются, — сказал журналист.

— Мы тоже боремся, не сомневайтесь. Осталась парочка, но и тех выловим. Вот радиопеленгаторы милиция получит — и выловит. А пока интересуемся, что она, молодежь, говорит. А говорит она о том, что хочет. Пар выпускает. Можно проследить, куда этот пар относит, какие ветры на этот пар влияют.

Песенка кончилась.

— А потом заезжий чемпион Чижик устроил Каборановское побоище — разгромил наших шахматистов одной левой. Он левой рукой двигает фигуры. Ладный паренёк, с виду из старой комедии — костюмчик шикарный, туфельки лакированные, галстук-бабочка, правда-правда, бабочка, помните, к нам приезжала оперетта, «Летучую мышь показывала», так вот он будто оттуда, из прежнего времени. Но всех наших собрал, как картошку в ведёрко: взял, взял, взял, и так двенадцать раз. Даже не вспотел. Позвал всех в свою шахматную школу, подхватил девиц и уехал в Замок. Теперь, должно быть, коньяк пьют и конфетками закусывают вместе с Драконом. Кстати, вот и песенка про дракона…

Директор выключил радиолу.

— Дракон — это я, — сказал он не без самодовольства. — Сижу в замке высоко, гляжу в поле далеко. Не без этого, признаюсь. А коньяк, это, конечно, можно, — Кузнецов сделал вид, будто спохватился. — Вы как насчет коньяка? Или сначала пообедаем?

— Пообедать, конечно, будет лучше, — рассудительно сказал Антон. — Куда нам коньяк на пустой-то желудок.

— Вот что значит шахматный тренер! Стратег! Тогда — в столовую!

В столовую пришлось ехать, не далеко, но и не совсем уж близко. Заводская столовая.

Кузнецов сел в «ЗИМ», между Ольгой и Надеждой. Ну-ну.

Смена заканчивалась через полчаса, потому в зале было пусто. Хотя в любом случае, уверен, для директора место бы нашлось.

— Что там у нас, Никитишна, — директор взял поднос и, подавая пример, пошел к раздаче.

— Борщ, Семен Николаевич. Макароны по-флотски. Компот. И салат капустный с яблоками.

— Я часто здесь обедаю, — уже за столом рассказывал директор. — Когда командир ест из одного котла с бойцами, это действует лучше всякого контроля. Всегда вкусно, всегда сытно. Голодный боец — наполовину боец, а боец сытый стоит насмерть. Но и контроль, конечно, тоже имеется, санитарные врачи хлеб не зря едят.

И борщ, и макароны по-флотски были вполне доброкачественными. Не хуже, чем на «Седьмом небе». Только порции побольше.

— Что ж, ребята, было интересно с вами поговорить, а теперь извините — работа, — директор встал, и, кивнув на прощание, бодрым шагом пошел к выходу.

— А коньяк? — журналист не сказал вслух, но печальные глаза выдавали тайную боль.

Но тут подошла Никитишна, и протянула два свертка, один журналисту, другой, секунду подумав, мне. Видно, выбирала между мной и Антоном. Антон с виду посолиднее, и старше, и крепче, но я, видно, ей глянулся больше.

— Это от Каборановска, на дорогу, — сказала Никитишна.

Я поблагодарил.

И мы вышли под темнеющее небо.

Пора отправляться назад.

«Москвич» взял резво, и вскоре оторвался от нас. А я вёл неспешно, шестьдесят пять километров в час. Всё-таки не летняя дорога. Да и куда спешить?

— Что это было? — спросила Ольга.

— Это была увлекательная, познавательная и полезная поездка, — ответил я, поймал взгляд Ольги и улыбнулся, мол, подожди, не дорожный это разговор. Антон хоть и свой парень, но лишнего ему слышать не нужно.

— Нет, что тебе дали? В свертке?

— Полагаю, коньяк и конфеты. Антон, будь добр, посмотри, пожалуйста.

Антон зашуршал бумагой.

— Так и есть: бутылка грузинского коньяка и две коробки конфет. Чернослив в шоколаде и зефир в шоколаде, — уточнил он.

— Ой, мальчики, давай делиться: вам коньяк, нам конфеты! — предложила Лиса.

— Я не против, а ты, Антон?

— Да мне вообще…

— Тогда передай, пожалуйста, конфеты дамам, а коньяк возьми себе.

— Всю бутылку?

— Ну, а как иначе? Бутылка пополам не делится.

— А ты?

— Не пью я коньяк. Я боржом пью, спасибо Грузии. И чай.

— Грузинский?

— Номер тридцать шесть. Очень неплохой чай. Впрочем, я не знаток.

— Бедный Чижик, сражался, как орёл, а в итоге будет пить грузинский чай, — поддела Лиса.

— Кстати, о птичках. Радиостанция «Ворон» — не перебор ли? — спросил я.

— Этих радиохулиганов в Чернозёмске развелось — хоть на продажу вези. Шарманку соорудить — дело простенькое, деталей на три рубля. А если на лампе ГУ передатчик собрать, на рогатой, то и на сорок-пятьдесят километров доставать будет. Правда, таких умельцев быстро вычисляют.

— И что тогда?

— Штрафуют обычно, пятьдесят рублей по первому разу. И аппаратуру конфискуют. Радиолу, магнитофон…

— Ты, чувствуется, знаком с вопросом.

— В школе было дело… У нас в классе этим Валерка Трибурт увлекался, а я так, с краешку.

— И что, конфисковали?

— Нет, я больше слушал. А, мура все это. «В Москве ночные улицы в неоновых распятиях…»

— Мдя…

И дальше мы ехали молча. Молодая луна висела над горизонтом, звёзды потихоньку проявлялись на темнеющем небе, а снежок всё-таки шёл. Не из туч, туч не было. Прямо из воздуха.

Я боялся увидеть в кювете «Москвич», но, видно, младокоммунарцы решили дотерпеть до города. Или шоферу не наливали. Или рискнули, но обошлось. Последнее самое верное — ну, мне так казалось. Вечер субботы, дорога пустая, да мы осторожненько…

В Чернозёмск въехали мы с востока, чиркнули по краешку, высадив Антона у остановки трамвая, и поехали дальше на север, в Сосновку.

У отца Ольги, Андрея Николаевича Стельбова, в Сосновке дача. Полагается по должности, он — первый секретарь нашего обкома. Однако Андрей Николаевич там показывается редко, преимущественно летом. Очень занятой человек, ему даже двадцать минут на дорогу жалко. В оба-то конца целых сорок минут, а день расписан по секундам. Мать у Ольги давно умерла, отец весь в работе, вот Ольга и пользуется дачей. Взрослой девочке нужно личное пространство. То пространство, где она чувствует себя свободной от присмотра. Хозяйкой. Хотя присмотр, конечно, есть: обслуга, случись что, тут же доложит Андрею Николаевичу. Обслуги два человека, Павел и Пелагея. У Павла и пистолет есть. На всякий случай. Хотя вряд ли: доступ на территорию дач ограничен: забор, милицейский пост и милицейские наряды патрулируют. То есть свои, знакомые люди хотят беспрепятственно, да вот хоть бы и всеобщий работник Андрюха, а лицо незнакомое непременно остановят, спросят к кому и по какой надобности, а то и позвонят, мол, тут к вам Семен Семенович Горбунков рвётся, говорит, друг. Пропустить?

С Надеждой же немножко иное. Жилищный вопрос у Надежды. Живёт с родителями, братом старшим и братом младшим. Брат средний, правда, уехал по распределению в Хабаровск и обратно не спешит, зато брат старший, Юрий, женился, и скоро их будет не шесть человек, а семь — ну, тесно же. Брат Юра в кооператив вступил, предвкушает отдельную, наконец-то, квартиру, но скоро только сказка сказывается. Вот и живёт Надя у подруги. Семейству Бочаровых какое-никакое, а облегчение, а уж какое облегчение Надежде! Есть своя комната. Ну, не то, чтобы своя, но почти. Можно раздеться, не опасаясь, что кто-то зайдет. Можно просто лечь на диван и читать в тишине, без криков и воплей родных и близких. Можно… да много чего можно в большом малолюдном доме.

Ну, и я рядом. Мне дом в наследство от дедушки достался. Народного художника СССР, лауреата Сталинских, Ленинских и Государственных премий. Хороший дом. Чем отличается дом от дачи? Да ничем, кроме функционала. Дача — строение, предназначенное для отдыха. А в доме просто — живут. Иногда отдыхая, иногда работая. Вот как я.

И девочки ко мне частенько заходят. У меня во-первых, нет казенной обслуги. Есть Вера Борисовна, но она обыкновенно к четырем часам — вечера, понятно, — уходит к себе домой, живет она в той же Сосновке. Ну, и Вера Борисовна — человек свой, я её с пеленок знаю. Своих пеленок. Так что можно петь, плясать, веселиться и предаваться излишествам всяким, не опасаясь, что доложат по инстанции. Во-вторых, у меня есть спортивная комната, а девочки спортом увлекаются не на шутку. Есть где побросать друг друга и через бедро, и прогибом, и подсечки всякие отработать. В-третьих, есть швейная комната на две машинки, девушки шить навострились не в шутку. В-четвёртых, у меня есть сауна — шикарная, нужно сказать, вещь. И, последнее в очереди, но, надеюсь, не по значимости, у меня есть я.

Приехали.

Девочки побежали за сменой одежды и — в сауну. Любят сауну, как кошки валериану. Меня хотели тоже затащить, но я отвертелся, отговорился усталостью. Мол, за рулем был, сеанс давал, и подумать нужно. А сауна — не место для раздумий. Жарко в ней, в сауне. Втроём-то.

Пока девушки парились, я быстренько принял душ, надел свежее, шелковую рубашку, выглаженные брюки, жилет, смокинг, лакированные туфли и вечернюю, тёмно-малиновую до черноты бабочку. Потому что предвидел гостей. Включил радиоприемник, но поймал не «Ворона», а «Би-би-си». Из новостей узнал, что умер Бен-Гурион. Уходит поколение. У нас Семен Михайлович недавно умер, у них вот Давид Викторович. Давид Викторович даже помоложе Буденного, на три года. Хотя почему у них? До двадцати лет Бен-Гурион был подданным российской империи, и, пойди история иначе, его бы тоже хоронили на Красной площади у Кремлёвской стены. Матерый человечище.

Время шло неспешно, и когда раздался стук в дверь, я даже удивился — уже? Пошел открывать. Девочки, когда приходят, двери за собой запирают — на случай непредвиденных гостей.

— Заходите, Андрей Николаевич, заходите. Морозец-то крепчает.

Стельбов потоптался в коридорчике, отряхивая снег, и мы прошли в гостиную.

— А девочки где? — оглянулся он.

— В сауне.

Он хмыкнул.

— Сауну завёл?

— А то вы не знаете.

— Знаю, конечно. Я много чего знаю.

Я встал, хотел выключить радиоприемник.

— Оставь, пусть говорит. Ты вот так понимаешь, на слух?

— Понимаю.

— И сам говорить можешь?

— Говорю, когда есть с кем. Англичан у нас не сказать, чтобы много.

— А негры?

— Негры, они разные. Иные говорят по-английски, как таджики по-русски. Нет, я лучше природных англичан послушаю, да поговорю. В университете есть настоящие англичане, с ними в КИДе порой встречаемся.

— В КИДе?

— Клубе Интернациональной Дружбы.

— Нужное дело. О чем говорите?

— О борьбе за мир. Агитируем по мере сил. Ну, и так… О водке. Вы водку будете, Андрей Петрович?

— Не сегодня, — он усмехнулся. Я тоже — но про себя. Андрей Петрович, судя по всему, пить бросил совершенно. На дистанции водку не пьют. Только витаминные напитки. А он на дистанции. Член ЦК — хорошо, а член Политбюро лучше. Ну, для начала — кандидат в члены Политбюро. Местные газетчики в неформальных разговорах прозрачно намекают, что ждёт, ждёт нашего Андрея Петровича повышение.

— Тогда чай?

— Индийский?

— Обижаете, Андрей Петрович. Наш, грузинский, тридцать шестой номер!

— Ну, давай чай.

Самовар, электрический, уже кипел, осталось только заварить чай. Дело на четыре минуты.

И все четыре минуты мы вели пустой разговор о погоде, о дорогах, о культурных событиях, о «Калине Красной».

Наконец, чай разлит и выпит.

Пора переходить к делу.

— Не знаю, что именно вас интересует в Кузнецове…

— Меня твое мнение интересует, вот что.

— Сейчас возгоржусь… — с первым секретарем обкома у нас сложились отношения странные. С одной стороны — кто он, а кто я? Слон и моська. А с другой — эта моська не лает, не кусает, но обладает чутьем не только на трюфели, но и на мины. И пару раз тявканьем своим предупредила слона: ты сюда не ходи, ты туда ходи. И потому с этой моськой нужно быть поласковее, а то в третий раз вдруг да не предупредит?

— И все-таки?

— Я с ним разговаривал. В глаза ему смотрел, — я сделал паузу.

— И что высмотрел?

— Ему к врачу нужно срочно. К хорошему врачу. Зрачки у него разные, у Семена Николаевича. И двигается он… если не думать, то и не заметишь, но если смотреть пристально… И речь начинает выдавать. Сейчас заметно только мне, а через три-четыре месяца начнут замечать все. Болеет он. Серьезно болеет. Может, и спасут его, если сейчас начать действовать. В Германии, слышал, такое лечат. Не всегда успешно, но лечат. Ну, и у нас есть нейрохирурги, но вот с техникой…

— То есть он болен?

— Серьёзно болен. Настолько серьезно, что всё остальное несущественно. Так что вы по партийной линии, нажмите на него. Направьте на обследование в Москву, что ли…

— А ты?

— Я студент, второкурсник, для него — забавный щенок, и не более. Человек во власти начинает думать, что для него законы не писаны. Не только человеческие, но и законы природы. Если за рулём — мчит на ста пятидесяти, словно физика — это для других, а деревья обязательно расступятся. И за здоровьем многие не следят, считают, что силой воли любой недуг преодолеют. Если профессор скажет, лучше московский — ещё послушают, а студент… Ну, и вообще, многие таятся из соображений карьеры, я думаю. Если серьезно болен — на карьере крест, не так ли?

— Не знаю. Я здоров. В целом. Или ты и у меня что-то видишь?

— Нет, не вижу. Но курить бросайте.

— А вообще… Откуда ты знаешь, студент-второкурсник? Знаешь то, что остальные не видят в упор?

— Мы уже говорили на эту тему, Андрей Николаевич. Особенности мыслительного процесса. Да и потом… Почему не видят? Может, и видят — те же каборановские врачи. Видят, только боятся сказать.

— Ох уж и боятся. Сейчас не пятьдесят третий…

— То-то и оно, — но развивать тему я не стал. Предложил ещё чая, Андрей Николаевич отказался и, поняв намёк, откланялся. Хотя я вовсе и не намекал ни на что.

Какие у него отношения с Кузнецовым, чем тот ему не угодил, не знаю. По пути во ферзи порой мешают далекие фигуры, скрытые до поры, а потом раз — и выскакивают из-за засады. Может, такой фигурой и является Кузнецов?

Темна вода во облацех…

Тут пришли Лиса с Пантерой. В домашних кимоно.

— Кто тут был? — спросила Лиса.

— Отец, — догадалась Пантера. Может, по запаху. В гостиной Андрей Петрович не курил, но запах сигарет пропитал его одежду, и уже оттуда просочился в воздух.

— Ну да, Андрей Петрович. Зашел по-соседски, поинтересовался, как съездили, что видели. А потом уехал обратно в город.

— Тогда что мы видели? Что за странный прием устроил нам этот Кузнецов?

— И вовсе не странный. Просто… Просто в омут заплыли рыбешки. Окуньки, красноперки всякие… Бойкие, но маленькие. А в том омуте живет сом. Долго живет. Не сом уже, а сомище. Вот сом и показал, кто есть кто. Это мы для института нашего — величины. Звезды, если сказать скромно. А для людей масштаба Кузнецова — не более, чем детишки, выучившие стишок, и читающие его со всех табуреток. Он нам и дал знать, что мы покамест детишки. Конфетами угостил.

— Коньяком, — заметила Ольга.

— Взрослыми, но детишками. Впрочем, это он по-доброму. Хлеб преломил с нами, за одним столом ел. Просто намекнул: расти нужно. Не останавливаться на достигнутом. Потому что впереди дистанция огромного размера. А то станем, как младокоммунарцы…

— А чем плохи младокоммунарцы?

— А ничем. Радиостанция «Ворон». Но мы-то способны на большее, нежели работа в областной молодёжной газете.

— А я думаю, что дядька просто больной, — сказала Лиса.

— Больной в смысле…

— В медицинском. Уж очень он усталым выглядит. Ему бы обследоваться…

Потомственный медик — это не просто слова.

— Ладно, девочки. Я думаю, что неплохо бы нам троим подтянуть немецкий язык. Читаем немецкую прессу, слушаем немецкое радио, общаемся с немецкими студентами.

— Почему с немецкими?

— На днях я получил предложение спорткомитета — поучаствовать в Венском шахматном конгрессе. Говоря проще, в шахматном турнире. С двадцать третьего февраля по четырнадцатое марта. Поедем втроём. Ольга — мой тренер по физподготовке, Надежда — специалист-психолог. Так я вас представлю в заявке.

— Но ведь Вена заграница, капстрана…

— Это решаемо.

— Думаешь? Там ведь валюта нужна.

— Это основное препятствие, да. Но мы сделаем так: то, что нам мешает, то нам и поможет. Валюта будет.

— Выделят?

— Заработаю. За валютой я поеду в Хельсинки.

— Когда?

— Через три недели. Рождественский матч с Паулем Кересом. А теперь… — я оглядел девушек. — Что будем делать теперь?

Ольга и Надежда переглянулись.

— Народ для разврата собрался!

И я подсел к роялю. Для разогрева.

Глава 12

ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

22 декабря 1973 года, суббота

Пауль Петрович не курил, и потому в игровом зале на курение был запрет. Уже хорошо. Игровой зал, впрочем, сказано сильно: это был небольшой зальчик, на две дюжины зрителей, которые сидели настолько близко, что нужды в демонстрационной доске не было, всё и так видно, с места. Не возбранялось подойти и поближе. Не вплотную, но граница проходила в метре от шахматного столика. Финские болельщики этим не злоупотребляли. Понимали: шахматы требуют сосредоточенности.

И мы сосредоточились.

По случаю чёрного цвета я надел фрак. Керес в строгом костюме тоже смотрелся отменно. Зрители, надеюсь, прочувствовали. Что такое шахматы? Шахматы — это представление. Спектакль, в котором сценарий пишется по ходу действия. Ну, а артисты должны соответствовать. Демонстрировать высокий уровень. Не в буру же играем, не в секу. И да, фрак у меня сценический, а не протокольный. Меньше сурьёзу, и удобнее танцевать.

Вот я и танцую. На доске.

Керес играл без сюрпризов. Е2 — е4.

Меня это вполне устраивало. Испанская партия? Очень интересно. Будем сражаться.

Первым сошёл с теоретической тропы я. Потому что теория обещала чёрным борьбу за уравнение, а мне нужна была инициатива.

И вот теперь Керес раздумывал: продолжать ли белым атаковать, или лучше позаботиться о собственных тылах.

А я отдыхал. Прилетел в Хельсинки вчера, слава «Аэрофлоту» и Ту-134. Лететь два часа, даже чуть меньше — со взлётом и посадкой, но пока добрался до Шереметьево, пока оформился, таможенный контроль опять же, а, главное, погода. В Хельсинки туман то собирался, то рассеивался. Наконец, вылетели, но до самой посадки не было уверенности, не завернут ли нас в Таллин или в Ленинград. Вот и утомился немножко. Накануне, в четверг, сдал экзамен по анатомии. Опять — можно было просто прийти, получить «отлично» в зачетку, но я захотел кому-то что-то доказать, и сдавал всерьёз, у трупа. Во время занятия своей группы. На самом деле глупость, конечно. Нужно использовать любые преимущества.

Но в девятнадцать лет кто не глуповат?

Итак, в четверг сдал анатомию, вечером сел в поезд, в пятницу утром в Москве обегал необходимые инстанции, в полдень поехал в Шереметьево, в четыре часа взлетели, в шесть приземлились, в семь я был в отеле «Lönnrotinkatu» — с виду очень похожий на московский «Минск», и тут же, в отеле, завершил необходимые приготовления к матчу. Подписал бумаги. Получил подъёмные.

Керес выбрал активное продолжение. Это хорошо. Уйди он в оборону, взломать её было бы непросто. Но разве белые могут в испанской партии переходить к обороне ещё в дебюте? Нет, не могут. Не должны. Если, конечно, рассчитывают на свои силы.

Я ответил.

На чемпионат СССР я попал вместо Кереса. Ну, не вместо, просто многие думали, что участие за ним забронировано, а оказалось, что нет. Случился небольшой скандальчик, и я предложил выяснить, кто достойнее играть в турнире, не путём дрязг и взаимных оскорблений, а в поединке. В матче. Предложил и предложил. Думал, вдруг и сыграем. В Ленинграде, Таллине, или на нейтральном поле Риги, Минска, Вильнюса, да где угодно. Но, поскольку хозяйство у нас плановое, а в планах матч Керес — Чижик не значился, губу я не раскатывал. Хотя не прочь был отправиться на недельку-другую в Ригу, со всей командой: тренером-секундантом Антоном, тренером по физподготовке Ольгой и тренером-психологом Надеждой. Желательно в июле.

Но вышло иначе. Неплановые эстонцы капиталистических стран решили устроить матч между величайшим эстонским гроссмейстером Кересом и парвеню Чижиком, чемпионом РСФСР. То, что я стал и чемпионом СССР, их только раззадорило, и они очень быстро, с миру по доллару (кроне, марке, франку, фунту) собрали деньги, обеспечив как расходы на сам матч, так и призовой фонд, не слишком большой, но не такой уж и маленький. Шесть партий, играем с двадцать второго по двадцать девятое декабря, с одним днем отдыха на 25 декабря, когда западный мир празднует своё Рождество. Играем без откладывания, по три часа каждому на всю партию. А, главное, играем в городе Хельсинки, столице Финляндии. Почему Хельсинки? Потому что эстонская община города вызвалась решить все организационные вопросы.

С одной стороны, ехать не хотелось. Правда-правда. Во-первых, Финляндия — капстрана, и на частный матч ни тренера-секунданта, ни тренера по физподготовке, ни тренера-психолога со мной не командируют. И вообще, ехал я за свой счет. Как бы в турпоездку. Во-вторых, Хельсинки зимой, в период зимнего солнцестояние — не самое весёлое место. Восход солнца девять часов двадцать одна минута, закат — пятнадцать часов семнадцать минут. Я специально на кафедре географии нашего университета уточнял. То есть позавтракал — ещё темно, пообедал — уже темно. Были и в-третьих, и в-четвертых, но хватило и первого пункта. С другой страны, никто меня за язык тогда не тянул, и если вызвал на матч, так нечего идти на попятный. Ну, и призовые тоже имели значение, победитель получал пять тысяч немецких марок, проигравший — две с половиной. То есть две тысячи долларов и одну тысячу — плюс минус на колебания курса. А валюта мне очень пригодится на венском турнире, с валютой я сумею организовать выезд команды в Австрию. Уже двигаюсь в этом направлении. Да-да, как бы турпоездка на двадцать дней. Да, опять за свой счёт. Но дело не в рублях, их у меня довольно. Дело в валюте.

Спорткомитет оперативно рассмотрел ситуацию и дал добро: при любом исходе матча в Хельсинки победит советский шахматист, это первое, и сам матч в Финляндии привлечет внимание к советским достижениям массы трудящихся — это второе. Финляндия хоть и капиталистическая страна, но к Советскому Союзу вполне лояльна. Куда лояльнее, к примеру, Румынии, не говоря уж об Албании и Югославии. А с Китаем так и вообще дело туманное…

И потому загранпаспорт, визы, билеты, напутствия — всё прошло гладко. Без лишних нервов. Да я и не нервничал. Ну, не поехал бы, так и не поехал.

Но я поехал. И вот сижу, играю испанскую партию.

Игра проходит в ресторане гостиницы, ага, той самой, «Lönnrotinkatu». Не в главном зале, а в отдельном, который переоборудовали в игровой: поставили шахматный столик, два кресла для игроков, столик для судьи, столик для отдыха, и стулья для зрителей. В главном же зале повесили большую демонстрационную доску, и посетители ресторана могли следить за партией, буде на то у них появится желание.

Посетителей было немного. Это у нас в каждый ресторан очередь даже и на морозе, а в Финляндии ресторан, заполненный на треть — уже неплохо, наполовину — процветает, а если на три четверти — владельцы пляшут от счастья. Финны — народ экономный. Возьмут чашечку кофе, рогалик какой-нибудь, и сидят час-полтора. Беседуют. Это у них культурный отдых называется.

Подобными сведениями меня снабдил Юра из посольства. Утром, позавтракав, я отправился в наше посольство — засвидетельствовать почтение и вообще. И в посольстве со мной провели кратенький инструктаж, ввели в курс текущих событий. И предупредили: на провокации не поддаваться, с женским полом вести целомудренно, с мужским тем более, и всегда, везде, при любых обстоятельствах помнить, что я — советский человек.

Я пообещал помнить.

Тогда Юра спросил, что я намерен делать с водкой, которую привез с собой.

Тут я понял, что всеведение посольских людей преувеличено. То есть я и раньше так думал, а теперь знал наверное. Поскольку никакой водки с собой не брал.

— Как, совсем? — непритворно удивился Юра.

— Абсолютно. А зачем?

— Ну, как зачем водка?

— Я не пью. Во время матча не пью совершенно. Ну, и будь вдруг у меня такое дикое желание — выпить, то здесь, слышал, есть хорошая водка, «Финляндия», что ли.

— Но это дорого!

— Ещё одна причина не пить.

— Да… Конечно. Просто некоторые наши туристы думают, что в Финляндии нашу водку с руками оторвут, и позорятся, пытаясь продать в магазин, бар, а и просто прохожим.

— А что, не берут?

— Могут взять, а могут и полицию позвать. Торговля спиртным без лицензии — здесь с этим строго.

— Вот видите, Юрий, во всех отношениях я поступил правильно, приехав без водки. Она и лишний груз, и потенциальный источник неприятностей.

— Иногда польза есть. На встрече общества финско-русской дружбы очень даже ценят нашу «Столичную».

— У меня здесь другие задачи.

— А двадцать пятого? Двадцать пятого на турнире выходной, не хотите ли поучаствовать во встрече общества?

— Я ведь и сам без водки, и не пью, а, главное, нужно отдохнуть.

— А то смотрите, там и отдохнете за чаем. Не обязательно же сидеть долго, часок, другой — и домой, — и он дал мне карточку с адресом. — Тут недалеко. Тут всё недалеко…

Партия развивалась по своим законам. Пара пешек Кереса внезапно из хороших стали сомнительными. И я нацелился съесть минимум одну из них даром. То есть безвозмездно. Зрители этого не видели, а Пауль Петрович видел. И задумался, можно ли спастись.

Здесь, в Хельсинки, и в самом деле всё рядом — по сравнению с Москвой. По сравнению с Москвой Хельсинки город маленький. Он и с Чернозёмском кажется мелковатым. Добраться в нужное место нетрудно, будь то российское посольство, представительство аэрофлота или цирк. Хотя цирка в Хельсинки нет. Летом, говорят, приезжает из Германии цирк-шапито, а вот стационарного цирка, как в Туле, Чернозёмске, не говоря о Москве, нет. Правда, если бы и был, я бы попасть на представление не мог: игра может затянуться до десяти вечера. То есть до двадцати двух. Какой уж цирк. И в оперу не сходишь. Опера-то есть, в Александровском Театре прижилась, но расписание, расписание… А двадцать пятого декабря театр не работает, и я как-то сомневаюсь, что общество финско-советской дружбы соберется в этот день. Ну, может в очень тесном кругу. Актив. Двадцать шестое — куда более подходящий день, но двадцать шестого у меня игра.

Белые стараются защитить пешки. Издали. Ладьи в тылу, слоны с флангов, тем самым отвлекаясь от контроля над другими важными пунктами. Мне только этого и нужно. Смотреть в центр, коситься на фланги, учил Нимцович.

Болельщики по-прежнему уверены в победе белых: пара пешек доминирует в центре, а черные, то есть я, трусливо отсиживается в обороне. Но они, болельщики, народ сдержанный. Финны. Или, скорее, эстонцы. Из числа эмигрантов довоенной и военной поры. И их потомки. Керес для них — знамя: среди собственно финнов шахматистов подобного калибра не было, нет и не скоро будет. В глазах эмигрантов Керес — это Эстония, указывающая азиатцу Чижику его место.

Но азиатец Чижик нахально не желал указываться. Сидел себе во фраке и с задумчивым видом двигал фигуры. Нет, чтобы сдаться!

Задумчивость моя частично проистекала из проблемы питания. В смысле — когда. Утром завтрак, это понятно. Полноценный завтрак, на четыреста больших калорий а все равно только завтрак. В одиннадцать второй завтрак, ещё триста больших калорий. А вот дальше? Игра начинается в шестнадцать, а наука и Михаил Моисеевич категорически против игры на полный желудок. Ну да, второй завтрак к шестнадцати часам становится историей и играть не мешает. Играю. Партия оканчивается в двадцать два часа. Поесть можно тут же, в ресторане, он работает допоздна, но наедаться на ночь не есть здорово. Плюс физическая активность, как с ней? Погулять, выполнить дыхательные упражнения, вечернюю гимнастику? Или наесться, полторы тысячи больших калорий, и с полным желудком завалиться спать? Недаром шахматисты делятся на две разновидности: тонкие и толстые. Тонкие выдерживают режим, а толстые решили, что голодать — счастья не видать. Но Лиса предложила идеальное, на её взгляд, решение: вернуться к истокам. Как говорит древняя мудрость? Завтрак съешь сам, обед раздели… То есть наиболее плотным должен быть завтрак — тысячу калорий, не меньше. В семь-восемь часов утра. Обед перенести на полдень, шестьсот-семьсот калорий. И оставшиеся триста добрать уже на ужине. И даже подробно расписала, что мне можно, что не очень, а чего следует избегать.

Можно во время игры съесть шоколадку, граммов в двадцать. Только чтобы непременно был шоколад горький. И, лучше всего, без сахара совсем.

Ну, я купил сегодня плитку «Брумберга». Горький и без сахара.

Партия подошла к кульминации. Ещё три-четыре хода, и маски будут сброшены. Черные вдруг превратятся в безжалостных агрессоров, а белым останется лишь уповать на чудо.

Я краем глаза посмотрел на болельщиков. Нет, очевидно, что два-три человека болеют за меня. Может, работники торгпредства или какой-то другой нашей конторы? Или русские из тех, кто остался в Финляндии во время революции? Или просто те любители шахмат, которые болеют за игру, а не за игроков?

Я тихонько, стараясь не отвлекать от размышлений Пауля Петровича, встал из-за стола и подошел к столику для отдыха: выпить чашечку кофе, к примеру, но так, чтобы не мешать сопернику. Кофе пить не стал, а открыл бутылочку минералки, вернее, ледниковой воды: в Финляндии с минералкой не очень. Съел маленькую, десять граммов, шоколадку, и запил водой. Не «борожом», но сойдёт.

С покупками здесь пока не очень. Финский язык особый, и звучит иначе, и не похож ни разу на английский или немецкий. Потому ещё в аэропорту я купил немецко-финский разговорник, и прилежно его изучаю. Но пока помогает слабо. Обращаюсь к финнам от пятидесяти и старше на немецком, нередко меня понимают. А младофинны, те, кому двадцать или около того, часто знают английский. Так и выкручиваюсь. И второе — деньги. Сколько мне обменяли рублей на финские марки в Союзе, и говорить смешно. Суточные организаторы турнира выдают здесь, но этого тоже мало. Зачем, считают, мне больше, если организаторы предоставили и стол, и кров.

Иногда слышал, как артисты жалуются на тяжёлую жизнь во время зарубежных гастролей. С собой берут полные чемоданы супов в пакетиках, сухой колбасы, консервы, чай, сахар, кипятильник и прочие нужные в командировках предметы. Я и спросил у маменьки, почему так. Ну странно же — ехать в Лондон с «завтраком туриста» в чемодане.

И маменька рассказала, что командировочных хватает, чтобы питаться в ресторане при отеле или недорогих кафе. Вполне. Но если на еде крепко сэкономить, то можно привести домой кассетную магнитолу, одежду и прочие заграничные вещи. Для себя. Или перепродать по конской цене. Потому и везут «кашу пшеничную с жиром в брикетах»: цена ей в СССР одиннадцать копеек, а сыт, как на два доллара. Или на три.

Я это учёл. Нет, ни каши, ни супов в пакетиках с собою я не брал. Взял триста рублей десятками. Финны, в отличие от лондонцев и прочих американцев, в Союз наезжают постоянно — в Таллин, в Ленинград, ещё куда неподалёку. И им наши рубли очень даже нужны.

Да, с собою дозволялось брать лишь тридцать рублей, но я решил пренебречь. Деньги прятать в пакетики с супом или под стельку обуви я не стал, а просто положил во внутренний кармашек пиджака. Рассчитывал: в крайнем случае скажу, что это мое энзе, лежит уже второй год, и я про эти деньги просто забыл. Но крайнего случая не вышло, да и с чего бы вдруг?

Сразу по заселении ко мне подошел служащий отеля, мол, не хочу ли я обменять рубли на марки. Менять в своем отеле я не решился, хотя, думаю, никто бы в посольство не сообщил. Но кто знает? Поменял в другом. Зашёл, спросил у портье, не желает ли он поменять рубли, и мы друг друга поняли. Курс обмена, конечно, отличался от того, что раз в месяц публикуют в «Известиях», но не сказать, чтобы уж очень сильно. И теперь я могу не подсчитывать марки, заходя в магазин за шоколадом, минералкой, а захочу купить водку «Финляндия», куплю и «Финляндию».

Только не захочу.

Я вернулся к партии. Теперь поднялся уже Керес. Отошёл к столику, ему принесли чашечку кофе, и он пил его с явным удовольствием. Не потому, что нашёл спасительный план игры, а просто любит кофе.

Я подождал, пока он допьёт, и только потом сделал ход.

Все было ясно и мне, и ему, но мы ещё сделали десять ходов для зрителей, и только после этого Пауль Петрович остановил часы.

Мы корректно обменялись рукопожатиями. Партия закончилась.

Судья зафиксировал итог, объявил результат — «Чёрные победили», и зрители стали потихоньку расходиться.

Разошёлся и я. Сначала в ресторан, где заказал легкий ужин, заказал и съел. Потом в номер, где переоделся в лыжный костюм с динамовской символикой и тёплые, но легкие ботинки. И пошёл гулять по Хельсинки.

Прогулка получилась скучной. Холодно ведь, минус двенадцать. И ветерок с моря. И снежок. И просто поздно. А я ведь собираюсь с завтрашнего дня начать новую жизнь. В смысле питания и режима дня. Матч, конечно, не самое подходящее время для экспериментов с режимом, лучше бы мне это сделать месяц назад, или два. Но что не сделано тогда, будет сделано сейчас.

Я гулял, окисляясь финским воздухом, и вспоминал Москву, как мы бродили по Тверской с Антоном. Вдвоем было куда спокойнее — гулять по ночному городу. А будь рядом и Лиса с Пантерой — так и вообще — дрожи, Финляндия.

Но кого нет, того нет.

Позвонить домой? Кому? Антону? Ольге? Надежде? Нет, пусть соскучатся, оно полезно — немножко поскучать. И потом, советские люди из капстран запросто не звонят. Дорого. Десять минут разговора — джинсы в лавочке за углом.

И я продолжал гулять. На улице я не встретил ни бандитов, ни провокаторов, и вернулся к себе около полуночи. Включил телевизор — обыкновенный, кстати, телевизор, воронежский «Рекорд», — но финского я не знаю. Нашёл, правда, фильм про индейцев и ковбоев, немецкий, ещё как бы и не довоенный, по-фински были только субтитры. Посмотрел минут пятнадцать, выключил, и улёгся спать.

Режим!

Встал в шесть сорок пять. Темным темно. Утренняя зарядка, утренняя гигиена, утренние дыхательные упражнения.

Оделся в дневной костюм — серый. Спустился в ресторан. Завтракал не спеша, поскольку завтрак отныне становился обедом, сиречь основной трапезой. Не один я такой умный. Почти все наедались впрок, на весь день. Непривычно, так со временем привычка выработается.

После завтрака захотелось обратно в постель, подремать хоть часочек. Ан, нет, шалишь. В холле я нашёл пару утренних газет, но, за незнанием финского, проку от них не было. Спустился в вестибюль. Там продавались и советские газеты, но увы, только вчерашние. Пока напечатают, пока привезут…

Выучил десять фраз из германо-финского разговорника. Повторил выученные ранее двадцать. Итого тридцать. Считается, что зная триста общеупотребительных выражений, можно общаться на уровне первоклассника. Главное — не бояться говорить. Триста выражений я ещё не знал, но к концу матча узнаю. Общение с финнами я начинал фразой «Я только учу финский язык, но, если не трудно, ответьте мне, пожалуйста, на…» — и дальше шёл вопрос по разговорнику.

Финны охотно отвечали. Людям малых народов нравится, когда иностранцы изучают их язык. Так, с помощью разговорника и добрых людей, я набрел на товары. Рождественские распродажи — как раз для командировочных вроде меня. Скидки значительные. Иногда очень. Финны и ведутся. Покупают то, что и не нужно: как не купить за половину цены? Вот финны покупали и покупали. Но без ожесточения. У нас как? У нас если выбросят что-то интересное, так сразу все начинают бояться, что не хватит. И вид принимают боевой. Чтобы не пролезли без очереди. А тут как-то проще с этим. Чаще улыбаются в предвкушении. То ли знают, что наверное хватит, то ли надеются, что не хватит, и сэкономят марки. Я тоже попробовал улыбаться. В магазине радиотоваров, улыбаясь, купил карманный приемник, хороший, немецкий, «Грюндиг». Дома-то у меня есть «Спидола», но она большая, в поездки её брать не с руки, а этот — граммов двести. В карман плаща, может, и влезет. Улыбаясь, купил джинсы — не себе, нет. Лисе и Пантере. Не в лавке за углом, а в солидном магазине. Американские, Леви Стросс. Размеры я хорошо визуализировал. Уж мне — и не знать размеров Лисы и Пантеры!

В другом магазине, опять улыбаясь, уже смущённо купил разно-всякого дамского белья. Нижнего, да. С ним, с дамским бельём, у нас напряжёнка, а впереди Новый Год. Очень удачный подарок, ну, я так решил. Хотя продавщицы, узнав, что нужны разные размеры, для двоих, подхихикивали и смотрели на меня с одобрением. Может и потому, что я им помогла план по продажам выполнить? В третьем месте, улыбаясь серьёзно, накупил швейной фурнитуры. С тканью у нас в Союзе неплохо, даже хорошо местами, а вот всякие пуговки-застежки-крючочки-тесёмки и прочее порой найти трудно. Простенькое-то есть, но девочкам хочется оригинального. Да пожалуйста! Когда я объяснил продавщице, что вот нужно для двух молоденьких рукодельниц всякой полезной мелочи, она набрала мне её, мелочь эту, килограмма на полтора. И на пятьсот финских марок. И это с большой рождественской скидкой.

Ладно. Не зря вёз через границу рубли.

Отвёз покупки в гостиницу. У портье разменял-таки оставшиеся пятьдесят рублей. Ещё триста шестьдесят марок. Хватит, думаю.

Из гостиницы поехал в Атенеум, местный художественный музей. Хороший музей, спокойный. Я бы каждый день сюда ходил перед игрой, да вот незадача: завтра уже не работает, послезавтра конечно не работает, и так далее. С рождеством!

При выходе купил альбом репродукций. Сто двадцать финских, нет, финляндских марок. И опять со скидкой. Да уж! Дорогие в Финляндии книги. Издано, впрочем, хорошо. Буду смотреть и размышлять.

Пообедал в кафе. Рыбное меню. То, что нужно: необременительные белки, немного жиров и углеводов. В отель вернулся в час сорок пять. До двух тридцати просто спал. Проснулся и до половины третьего гулял, как учит Михаил Моисеевич. Вернулся, принял душ, переоделся, и уже в смокинге прошествовал в игровой зал.

В смокинге — потому что играю белыми.

Я сел за столик без трех минут четыре. Керес уже ждал. Приветствие, рукопожатие, и я сделал ход.

Пешкой на е-четыре, конечно.

Глава 13

ПУТЬ ДОМОЙ

29 декабря 1973 года, суббота

Меня никто не провожал.

Ну, и не нужно. Не маленький. И не на войну иду. Скорее, наоборот. Хорошо, не с войны — с учений. Потому что матч с Паулем Кересом получился генеральной репетицией перед матчем с…

А вот с кем?

А со всеми! Теперь, имея в послужном списке победу над Великим Эстонцем, я могу…

Да ничего я не могу.

Ну, выиграл. Ну, выиграл шесть — ноль. Ну, огорчил и Кереса, и его болельщиков. Ну, порадовал своих болельщиков, не знаю, сколько их у меня — пять? десять? сорок пять? Ну, ну, ну, а всё равно лошадок-то не запряг. Ехать не на чем, и некуда. В переносном смысле. В прямом — еду домой. Сначала в Москву, а оттуда уже в Чернозёмск.

Утром состоялось закрытие матча. Прошло оно скромно: эстонские болельщики шли вяло, а русских болельщиков было трое. Все из посольства.

— Ну, идем в посольство, — сказал мне Юра.

— Зачем?

— А деньги-то, деньги!

Дело в том, что гражданину СССР валюту ввозить в СССР нельзя. Статья 88. Валюту нужно было сдать во Внешэкономбанк, через посольство, получив взамен боны. Очень такие симпатичные чистенькие боны — за немецкие марки. И уже на боны покупать в «Березке» всякие нужные вещи.

— А что деньги? — удивился я. — Я закон знаю, и валюту в Советский Союз не везу.

— А что с валютой… куда…

— Пусть валюта остаётся в банке. Лежит, есть не просит, — я и в самом деле ещё по приезде попросил организаторов причитающееся мне призовые положить на счёт. Мой счёт. В «Немецком банке». Пришлось сходить с добрым человеком и открыть банковский счёт. Проблем не возникло, хоть я и советский человек в капиталистической стране. Зато я — подлинный, паспорт — настоящий, и деньги настоящие, с ясной финансовой историей. Призовые. Со счёта как раз этого банка.

— Но вы не сможете ими пользоваться!

— С чего бы это вдруг?

— В Советском Союзе…

— В Советском Союзе я пользуюсь советскими рублями. А здесь буду пользоваться немецкими марками, чтобы не напрягать наше государство. Нашему государству и без меня есть на кого тратить валюту.

— Вы думаете, что ещё когда-нибудь попадёте за границу? — попробовал припугнуть меня Юра.

— Ах, Юра, Юра… Вы же понимаете: кто на меня напраслину возведёт, продолжит карьеру в посольстве Монголии. И это при самом благоприятном исходе. Или не понимаете?

И Юра сотоварищи ушёл. Не прощаясь. Обиделся. Он ведь хотел, как лучше.

А я собрал вещички — даже с покупками их вышло немного, один чемодан, и только, — и поехал на вокзал. Железнодорожный. Поскольку возвращаться домой решил поездом. Туманы, снегопады, Шереметьево — да ну их. Вернусь по земле, по железным, прочным рельсам, неспешно глядя в окно, сидя на диванчике, листая альбом.

До отправления поезда оставалось около часа, и я решил погулять. Попрощаться с городом. Снова в Финляндию в обозримом будущем я вряд ли поеду. Хотя летом и не прочь.

Побродил немножко. Посмотрел на памятник писателю Киви. Сидит, бедолага, припорошенный снегом, и никто стаканчика не поднесёт. Родной брат нашего Никитина.

Кстати, о стаканчике. Я заскочил в магазин неподалеку. Ага, торгуют водкой. Финляндия не СССР, это у нас водка в каждом сельпо есть. А тут непросто. Ограничивают права трудящихся. С другой стороны, при такой жизни ведь сопьются финны. Приходится придерживать.

Пересчитал валюту и взял две бутылки «Финляндии». Не вести же домой финские марки. Нет, их мне там обменяют, финские марки, а толку?

И я пошёл к поезду. На самую-самую последнюю валюту купил вчерашний «Советский спорт» и сегодняшний «International Herald Tribune». Мастерятся буржуйские акулы пера. Стараются свеженькое подать. Знают — продукт их скоропортящийся.

До Москвы из всего состава доедут три вагона. Спальный, то есть с двухместными купе, вагон на 18 человек. Обычный купейный, 36 человек. И плацкарт на 54 человека.

Мой был спальный. Помимо прочего, в него было проще всего купить билет. Потому что ехать недолго, а денег жалко. Весёлые финские парни предпочитают плацкарт, люди посолиднее со вздохом берут купе, а в спальных едут либо командировочные чином от полковника и выше, либо недотёпы, которым не досталось нормальных мест.

Ну и ладно. Я уложил чемодан и сумку с водкой в рундук, а сам сел поближе к окну, почитать прессу. Вдруг да счастье случится, и я буду ехать в купе один.

Не случилось. В дверь постучали, и проводник представил попутчика. То есть не представил, а просто сказал, что вот-де попутчик. А почему стучал? Потому что заграница. Положено. Вдруг я деньги пересчитываю, или ещё что…

Попутчиком был наш человек. Пришёл и стал знакомиться, мол, он Вячеслав Подольский, старший экономист министерства путей сообщения, был в Финляндии по делам, и вот теперь возвращается обратно. Сказал бы и сказал, не страшно, но он смотрел на меня, ожидая ответной откровенности.

— I’m just a traveler, — пробормотал я и развернул «International Herald Tribune». Читать о Солженицине. Последнее время пресса вокруг Александра Исаевича кружит и облизывается. Не понимают, что есть люди куда интереснее.

И я перелистнул газету. Что там у нас в Греции?

— Ну вот, а говорили, что соседом русский будет, — проворчал старший экономист.

Старший-то старший, но на вид лет тридцать пять, не больше. Значит, не совсем из простых: неплохая должность, поездка за границу по делам, возвращается в спальном вагоне. Теперь одежда. Так одевается номенклатура средней руки: вторые секретари сельских райкомов, директоры небольших фабрик, главные редакторы областных газет. Часы — обыкновенные, «Луч», на кожаном ремешке, зубы… Зубы советские. Чемодан вместительный. Раза в полтора больше моего. Портфель умеренно поношенный, внушающий доверие. Ногти… Вот ногти подкачали. Нестрижены дня четыре. Может, он просто ножницы дома забыл?

— Сорри… Я это самое… Май вонт переоденусь, андрестенд?

— Располагайте собой, как вам будет угодно, любезный Вячеслав Михайлович, а я пойду, разомну ноги, пока поезд не тронулся, — и я вышел из купе, прикрыв дверь.

Далеко идти не пришлось: только я вышел, как поезд и тронулся. Сначала, как водится, подал чуть назад, а потом, мало-помалу, вперёд. Это не самолёт, который, как укушенный, несётся быстрее, быстрее и ещё раз быстрее. Поезд перемещается неспешно, зная, что пусть свету провалиться, а он шёл, идёт и будет идти по расписанию. В этом достоинство поезда. Главное не быстро бегать, главное вовремя прибежать.

Хельсинки проплывал перед окнами. Кирпичные и бетонные стены, расписанные не только финскими, но и коротенькими русскими словами, чахлые деревья, сгорбившиеся под снегом, домики, не высокие и не маленькие… Сразу и не скажешь, что это заграница. Никакого моря огней. Быть может и потому, что до захода солнца ещё час. Зря электричество финны не жгут, финны природу свою берегут!

Я вернулся в купе, предварительно, на вежливый манер, постучав в дверь.

Попутчик переоделся в спортивный шерстяной костюм.

— Так вы всё-таки русский?

— Почему всё-таки? Я русский, да. Безо всяких «всё-таки».

— А ответили почему по-английски?

— Мы с вами пока на чужой территории. Следует соблюдать осторожность.

Попутчик улыбнулся, махнул рукой:

— Вы впервые за границей?

— Да.

— Тогда понятно. Нет, вы правы, болтать лишнего за границей не нужно, но мы уже в вагоне и очень скоро будем на нашей территории. Да и вообще, Финляндия — не враждебная страна, она не в НАТО.

— Финляндия нет, а вот отдельные финны…

— Нет, нет, уверяю вас, здесь мы можем говорить совершенно свободно.

Этого я и боялся. Говорить, говорить, говорить… Мне хотелось помолчать. Матч утомил меня. Не сказать, чтобы очень сильно, но утомил. И Кереса тоже. Керес даже собрался лечь в санаторию после Нового года. В финскую санаторию. Мы с ним к концу матча наладили вполне нормальные отношения. Не дружеские, нет, конечно. Корректные. Могли переброситься парой нейтральных фраз, и тому подобное. У него в Финляндии близкие друзья, у Кереса. Родственники жены, ещё кто-то, так что он в Союз не торопится. И, уверен, насчёт призовых у нашего государства к Кересу претензий нет.

Их и ко мне нет. По закону. Просто посольские по привычке хотели взять на арапа. Мол, сдавайте валюту, граждане! От чистого сердца! По доброте душевной. Как вступают в ДОСААФ, Общество друзей природы и прочие добровольные общества.

Действительно, ввозить валюту в СССР по закону я не мог. Вывозить валюту из СССР по закону я опять не мог — ну, за исключением особо оговоренных случаев. Открыть счёт в зарубежном банке я, находясь в СССР, тоже не мог, даже и физически. Но вот будучи за границей открыть вклад в зарубежном банке, разместив заработанные «белые» деньги — имел право полное. Спасский недавно сто тысяч долларов поместил, свой гонорар матча с Фишером. Не повёз в Россию. И ничего. Пошипели завистники, Павлов, главный спортивный чиновник страны, даже бумагу в ЦК написал, а со Спасского — как с гуся дождик.

Поговорить с попутчиком… Отчего не поговорить с толковым человеком, я за время, проведенное в Хельсинки, намолчался изрядно. Но меня на инструктаже предупреждали: с незнакомцами не откровенничать, со знакомцами не откровенничать и подавно. Рекомендуется побольше молчать, а если молчать никак нельзя, то затрагивать темы погоды, спорта, классической музыки, а речь зайдёт о современности — всячески подчеркивать преимущества советского строя, и сворачивать на хоккей. В хоккее наше превосходство особенно наглядно.

При всей кондовости этих инструкций я знал, что составляли их люди неглупые. Сколько человек погорели из-за болтливости, говоря не там, не то, и не с теми. И не с недобитыми беляками или фашистами, не с агентами ЦРУ, а со своим же братом, советским человеком. Поговоришь по душам, да под водочку, а там, глядишь, на тебя уже и бумага: «преклонялся перед достижениями капитализма путем приобретения бритвенных лезвий „Матадор“».

Или того хуже.

— Скоро между Москвой и Хельсинки будет ходить прямой поезд, — не без гордости сообщил попутчик. — Я, собственно, для этого и ездил в Финляндию: уточнять детали и проводить кое-какие согласования. Представьте, как будет удобно: целый поезд! Сел в Москву, и до самого Хельсинки ешь, пьешь, веселишься! С вагоном-рестораном.

Отсутствие вагона-ресторана меня не очень печалило. Не рискую я есть вагонно-ресторанную продукцию. После того, как болел на чемпионате СССР, в еде я стал осторожен. Да и нужды особой в нем не было: и позавтракал, и пообедал я плотно, а уже к двадцати трём мы будем в Ленинграде, там наши вагоны прицепят к московскому поезду, и ранним утром — здравствуй, столица!

— Скоро — это когда?

— На будущий год! А что? Колея что у нас, что у финнов одна, тысяча пятьсот двадцать четыре миллиметра. Осталось с электричеством разобраться.

— А что, электричество разное?

— У нас постоянный ток, у финнов переменный, — сказал он без уверенности. — В крайнем случае, будем менять локомотив, дело нехитрое.

За окном проплывала Финляндия. Теоретически. Практически видно было отражение нашего купе. Чёрное зеркало. Ночь в Финляндии. Изредка мелькали огоньки, но что это было — хутора, полустанки, или финские призраки зимней войны манили неосторожных путников лживым гостеприимством, не разобрать.

— А откуда вы знаете мое отчество — Михайлович?

— Видел вашу фотографию в «Гудке». Три дня назад.

— Вы читаете «Гудок»?

— Другой советской газеты в тот день в гостиничном киоске не оказалось. Разбирают наши газеты.

— Финны?

— Все. Наша газета — это не какие-нибудь ширли-мырли.

— И вы запомнили? Меня? Там же фотография — едва так себе. Маленькая.

— Были написаны фамилия, имя, отчество. И когда вы представились, я начал вспоминать.

— Ну да, логично… Ну и память у вас, однако!

— Профессиональная, — но профессию уточнять не стал. Достал из рундука чемодан, из чемодана лыжный костюм. На лыжах в Финляндии я ходил два раза. В парке. С инструктором. Брал напрокат лыжи, а инструктор обучал меня азам финского лыжного хода. Я бы хотел и больше уроков, но рождество… Финны празднуют.

Из деликатности сосед вышел.

Я переоделся, повесив на вешалку путевой костюм. Завтра, перед приездом в Москву надену. А пока так, лыжником спать буду.

Я уселся, раскрыл «Советский спорт». Восторгались победами сборной по хоккею на кубке Известий. Сообщали, как готовятся к будущим чемпионатам лыжники, биатлонисты, конькобежцы. И совсем немножко, в уголке, о пятой победе Михаила Чижика над Паулем Кересом, после чего счет стал пять — ноль в пользу чемпиона СССР.

Маловато будет.

Подошли к границе. Остановились.

— Вайниккала, — сказал вернувшийся попутчик. — Меняем локомотив.

Я посмотрел на часы. Семь пятнадцать. А кажется — глубокая ночь.

— Ничего, к девяти будем в Выборге, быстренько пройдем досмотр, а там — свобода! Родина! Россия! — порадовал попутчик.

— А финны? Они когда досматривать будут?

— А сейчас и досматривают.

Хорошо быть финским пограничником. Пришли, понюхали, и ушли, влепив печать в паспорт.

На следующей станции, Бусловской, уже наши пограничники начали проверку. Поезд едет, у погранцов служба идёт.

Зашел один — и сразу стало тесно.

— Покажите, что везете.

Я открыл рундук.

— Что в чемодане?

— Одежда. Фрак, смокинг, вечерний костюм…

— Так много?

— Положено. Я выступаю перед зрителями.

— Ясно. Что в сумке?

— Водка. Две бутылки водки. «Финляндия».

— Покажите.

Я показал.

— Красиво жить не запретишь, — с завистью сказал досматривающий.

Я опустил полку на место и получил очередную печать в паспорт.

Попутчика осмотрели ещё быстрее.

На этом страшный досмотр и закончился.

— Вы в самом деле везёте с собой водку! Из Финляндии! В Россию!

Мой попутчик никак не мог успокоиться. Культурный шок: русский человек везет из Финляндии в Россию водку, да не просто водку, а купленную за валюту!

— Ну, везу, — спокойно отвечал я. — А что ещё везти из Финляндии на остатки командировочных?

— И сколько стоила эта водка? — не унимался попутчик.

— Мне думается, что вы в Финляндии бываете нередко, не так ли?

— Ну да, раза два или три в год обязательно. Это направление нашего отдела.

— Не могу поверить, что вам неизвестна цена финской водки.

Попутчик засмущался.

— Нет, известна конечно, но я в другом смысле: не жалко было валюту тратить? Ведь можно было джинсы купить на эти деньги, даже целый джинсовый костюм.

— Спасибо за заботу, но мне не нужен джинсовый костюм, по крайней мере, сейчас.

— Ну, так ведь валюта…

— Вот именно. Ввоз валюты в Союз запрещен. За полчаса до отправления поезда смотрю — осталась. Что делать? Вот и купил водку.

Глаза попутчика загорелись синим светом. Ну, почти.

— И вы её…

— Нет, конечно. Я её пить не буду. Я вообще не пью. А купил — не себе купил. В подарок.

Глаза потухли.

— Подарок — это я понимаю… Начальнику?

— Скажу так — уважаемому человеку.

— Ну да, ну да… Мог купить себе джинсовый костюм, а купил начальнику хорошую водку. Это умно. Это оценят… — забормотал попутчик. — Какой начальник не любит хорошей водки, почёт и уважение!

Кажется, я подарил ему хорошую идею. Кажется, с опозданием на сутки. Ну, ничего, пригодится в следующую поездку. Мои идеи многоразовые.

Далее поездка пошла совсем уже скучно. Ни попутчик, ни я на ночь ничего не ели, потому воздух в купе был приемлемый. Мы выключили верхний свет, улеглись и стали дремать. Так, в дрёме, я и провёл остаток вечера, предаваясь раздумьям, почему в поездах, самолетах, автобусах люди без теней. Призраки не успевают перемещаться? Мое сознание прочищается? Гоголь тоже очень любил странствовать, преимущественно в коляске или дилижансе. Кто преследовал его? Порождения собственного разума?

И в Финляндии… Бледные, почти прозрачные, снежные тени, которым не было до меня никакого дела. Может, потому, что дело было у меня? Чем больше настоящих дел, тем меньше остается времени на вымыслы, пустяки и всякую чертовщину?

Я стал разбирать партии с Кересом. Объективно на чемпионате СССР большинство соперников были не слабее. Пауль Петрович явно в не лучшей спортивной форме. Да и в физической тоже. Я, хоть и студент, явно видел признаки сердечной недостаточности. Ему бы к толковому терапевту. И в Таллине, слышал, есть отличные врачи, в Ленинграде — уж и всякому ясно, да и в Хельсинки, думаю, найдутся. Тут же не светило нужно мировой величины, а обыкновенный, добросовестный врач. Перворазрядник. А там, если необходимо, он направит и к светилам.

Но как скажешь напрямую сопернику, что ему не играть нужно, а лечиться?

Никак.

И только после последней партии, на приёме у мэра города, я позволил себе даже не намекнуть, а направить мысль, сказав, что по возвращении пройду медобследование. Поскольку этот матч стоит марафона по затратам энергии. И вообще, я в институте занимаюсь проблемами функциональной подготовки шахматистов. Приврал немного. Не шахматистов, а одного шахматиста.

Пауль Петрович выслушал меня, сказал, что я правильно делаю, что с ранних лет забочусь о форме, похвалил за отказ от алкоголя и табака, и сказал, что и он тоже планирует побыть в местной санатории несколько дней (санатория у Кереса была женского рода). Побыть, провериться, подлечиться, если врачи посчитают нужным.

Думаю, посчитают.

Победа над Кересом стоила поездки. Во-первых, сняты претензии сторонников старой гвардии, что я-де несправедливо занял место заслуженного бойца. Шесть — ноль, с этим не поспоришь. Во-вторых, сторонники курса на обновление — шахматного, шахматного! — получили новый козырь: не только Карпова, но и Чижика. Шесть — ноль, это ведь вполне по-фишеровски. Заочный спор начался!

Ну, и есть валютный задел на Венский турнир. Постараюсь вывезти всех: Антона и девочек. Нет, так — девочек и Антона, такие приоритеты.

Мы приехали в Ленинград. Вагон перецепили к московскому поезду.

Ну, почти дома!

Глава 14

ПРОВОЖАЕМ СТАРЫЙ ГОД

31 декабря 1973 года, понедельник

Я пригрелся и, кажется, уснул. Немудрено: концовка года выпала напряжённой, и организм стремился к отдыху, как верблюд к водопою. Он, верблюд, способен без воды жить долго, но не вечно. И при первой же возможности стремится напиться сразу за прошлое, настоящее и будущее.

Вот и я — запасаюсь энергией впрок. Потому что за последние дни изрядно её растратил. Двадцатого декабря отправился из Чернозёмска в Хельсинки, где провел шесть партий-поединков с Великим Эстонцем, двадцать девятого пустился в обратный путь, сегодня утром вышел из вагона на перрон родного города, надеясь получить подобающие победителю почести, как минимум — обед в тесном кругу и долгий сон. Я попросту был голоден: железнодорожной кухне не доверяю. Может, и зря, зимой, в мороз, портиться вроде бы и нечему, а всё же…

Итак, в восемь ноль одну стою я на перроне, подбегают Надежда и Ольга и, не говоря худого слова, ведут на стоянку такси, где ждет меня даже не такси, а обкомовская «Волга» из разгонных.

Эге! Видно, я кому-то очень нужен. Догадываюсь, кому, но не догадываюсь, зачем.

Едем. Лиса и Пантера поглядывают хитро, но не зловеще. Значит, ничего страшного не ждёт.

А что ждёт?

У девочек в руках «Советский спорт», вчерашний, воскресный. По понедельникам он и не выходит. По срокам — должен быть обзор нашего матча. Но газету у девочек не беру. Делаю вид, что выше мирской суеты в целом и личного тщеславия в частности. Ну и да, не до суеты, когда везут незнамо куда.

Не совсем незнамо. В обком, как я и думал.

Доезжаем до обкома быстро. Да тут и ехать всего три километра по одометру. Зимой дорога даже днем полупустая, знай, крути баранку, да тормози у светофоров.

Остановились не у парадного входа, а у служебного. Девочки выскочили, и меня за собой вытащили, как винную пробку. Штопором.

— А чемодан? — только и спросил я.

— Не бойся, чемодан здесь — как в танке. Полная безопасность, — сказала Лиса.

Танки, бывает, и горят, подумал я. Но вслух не сказал.

Пропуск на нас был заказан заранее, и вот всей троицей («три весёлых мышки») мы прошли в приёмную.

В приемной — восемь человек. Все серьёзные, все ответственные. Другие здесь не водятся.

— Михаил Чижик? — спросил секретарь. — Андрей Николаевич ждёт вас.

И вот я, Чижик чижиком, иду мимо ответственных людей. Один иду, девочки даже в приёмную не вошли. Довели до двери, да и в сторону.

На меня смотрят с удивлением: откуда взялся такой молодой и борзый?

Зашёл. Через тамбур. Видно, для выравнивания давления с внешней средой. Не обязательно атмосферного, можно и ментального. Что происходит в приёмной Первого секретаря, должно оставаться в приёмной первого секретаря. Если, конечно, не будет иного распоряжения.

— Добрый день, Андрей Николаевич!

— А, Миша! Молодец, что пришёл! Садись. Тут вот какое дело к тебе. Помнишь Кузнецова? Семёна Николаевича?

— Помню.

— И он о тебе помнит. Ты прав оказался. Опять. Болен Кузнецов, опухоль в голове. Наши оперировать не берутся. Назначили химию, но это так… для вида.

Я молчал, не понимая, зачем я понадобился Стельбову, да ещё настолько срочно, что он вызвал меня, заставляя ждать людей куда более важных, чем студент Чижик, пусть даже и в гроссмейстерском звании.

— Кузнецов, как ты понимаешь, не просто директор крупного завода. И дело не в том, что весь район у него в кулаке. Даже не в кулаке, а все за него стеной — райком, райисполком, прокуратура, учителя, врачи, молодежь… Драконом зовут, но случись что, станут на защиту. Вот в шестьдесят пятом… Ладно, дело давнее. Но Кузнецов фигура не только на нашей доске. К нему и в Москве прислушиваются, и даже очень прислушиваются. Хотел бы — министром бы стал, но не хочет. И вот теперь он умирает и вдруг требует тебя. Кто ты ему? Кто он тебе? Проверили, нигде не пересекались. Ну, месяц назад ты был в Каборановске, что с того?

— Требует? — решил вставить словечко и я.

— Ну, просит, просит. Просьбы Кузнецова стоят любого требования. Мне позвонил, сказал, что хотел бы увидеться с тобой как можно раньше. От этого-де многое зависит.

Я промолчал, хотя напрашивались наивные вопросы: что многое, почему зависит, и причём здесь я.

— Одного тебя посылать нехорошо. Поедешь с институтской самодеятельностью. «Медпункт» ваш, плясуны-комики, и группа поддержки. Твоя группа, первая. Всего сорок с лишним человек. Встречать Новый год в районе. Новый, так сказать, почин. Вас там встретят, накормят, милицию на всякий случай привлечём. Ну, и ты вместе со всеми поедешь. А Кузнецов уж сам решит, где ему с тобой встречаться. Если не передумает.

Я молчал. Не выражая ни восторга, ни протеста, ни согласия, сидел и сонно смотрел на Андрея Николаевича. Мол, слушать-то я слушаю, но и только.

— Ты уж извини, что я тобой распоряжаюсь, но поверь — это очень важно. И для тебя тоже. Даже так: для тебя в первую очередь. Если бы Дракон позвал меня — я бы ни минуты не раздумывал. Но он зовёт тебя.

— Если это необходимо… — начал я.

— Именно — необходимо, — заключил Андрей Николаевич. — Самое точное слово: необходимо.

— Когда ехать?

— Вечер начнется в восемь, автобусы отъедут в пять. Так что до пяти ты совершенно свободен. И да, я вижу, что ты устал, потому за руль не садись. Будь со всеми, в автобусе. А до вечера «Волга» в твоем распоряжении. Поезжай домой, отдохни…

Партия сказала, комсомол ответил «Есть!». Ну, или молодоё щенок побежал за палкой по команде «апорт».

Ничего. Главное, что он потом будет делать с этой палкой. Щенок.

Девушки ждали в машине.

— Домой?

— Домой, — сказал я, мимоходом отметив, что «домой» у них вышло вполне естественно. Не «к тебе домой», а просто — домой.

— В Сосновку, — расшифровала Пантера водителю. А то мало ли куда завезёт.

Воля ваша, а пассажиром ехать много приятнее, чем водителем. Во всяком случае, мне. Не боишься заснуть.

Водитель загнал «Волгу» на территорию дачи Стельбовых, и пошёл в домик обслуги. Ну, а куда ему ещё идти? Там есть всё, что нужно водителю. Диван, телевизор, чай с бутербродами, а понадобиться туалет, есть и туалет. В руках водителя жизнь пассажира, и потому на чае, бутерброде и диванчике экономить себе дороже.

Вера Борисовна приготовила завтрак (времени было — десять), и я, после сауны, весь умиротворённый, в свежем и чистеньком, сел за стол с чувством, что съем быка.

Не съел. Яйцо-пашот, сардинка на кусочке хлеба и чашка зеленого чая — вот и весь завтрак-обед.

— С дороги наедаться вредно, — популярно объяснила Лиса. — Объешься, и завалишься спать. А время не ждёт!

Вот потому я сейчас и подремываю, на задних сидениях «Лиаза». Тепло, справа Лиса, слева Пантера, а меня превратности дороги склоняют то к одной, то к другой. Прошлое в дремотных грёзах мешалось с настоящим, а настоящее — с будущим. Как у верблюда.

К сожалению ли, к счастью, а езды до Каборановска от Чернозёмска — час с хвостиком. И выспаться всласть я не успел. Только-только привиделось, будто мы не автобусом едем, а летим на дирижабле «Василий Сталин» над Сибирью, разглядывая в панорамные окна обзорной галереи бескрайние просторы зимней тайги, как…

— Приехали!

И в самом деле приехали.

На часах шесть двадцать. Вышли из автобуса, огляделись. Вот он, клуб «Сахарник», в сотне метров водокачка девятнадцатого века, то там, то сям высокие, с пятиэтажный дом, ели, фонари горят жёлтым натриевым светом, и снег, снег, снег. Внизу, вокруг и сверху.

«Пазик» артистов уже стоял у входа — он выехал на час раньше. Настроить аппаратуру, переодеться, опробовать сцену и зал — на всё нужно время. А мы кто? Мы — люди поддержки и просто зрители. Наша группа и еще пятнадцать человек с курса. Оказывается, поспасть в список было сложно, попасть в список было престижно, и потому приехавшие сюда чувствовали себя избранными.

Да они такими и были. Избирали их ребята из нашей группы. Чтобы были не смирны, не буйны, хороши в учёбе и не боящиеся трудностей. Все — из сельхозотряда. Те, кто трудился на полях каборанщины летом. А поездка — вроде признания и награды.

Мы организованно выстроились перед автобусом, и тут нас встретили криками «Ура», бенгальскими огнями и хлопушками с конфетти. Это комсомольский актив Каборановска. Ну, и правильно: добрая встреча — половина успеха.

Мы экспромтом ответили «Физкульт-привет», и вечер начался.

Клуб Сахарников (нужно понимать, завод) — не поскупился. Фуршетная зона, танцевальная зона, разговорная зона — всё, как в лучших зарубежных кинофильмах. И почти как в «Карнавальной Ночи».

Куртки и пальто мы оставили в особой комнате под ключом, а сами, приведя себя в порядок, вышли на люди.

Ах и ах: это обновка, джинсы Лисы и Пантеры, привлекли внимание своих. Каборанчане виду не подали, подумаешь, одёжка, как одёжка… Но тоже поглядывали.

— Откуда штанишки? — спросила Зайцева.

— Оттуда, вестимо, — ответила Лиса. — Леви Стросс, мейд ин Ю Эс Эй.

— Чижик, ты привез? Хотя чего спрашиваю, конечно, Чижик. И почем в Финляндии мериканские джинсы?

— За рубли не продают, а за валюту, то вроде и ничего, — сказал я, не уточняя. Еще днём, примерив обновки, Лиса сказала, что не может принять такие подарки — что-де дома подумают.

— А ты скажи, что я тебе это продал. Привёз и продал.

— Ага, а деньги у меня откуда?

— Ну, разве это деньги? — удивился я.

— Для тебя, может, и не деньги, а для… Вот тут на чеке ясно видно — сто сорок девять, девяносто девять. Это, конечно, не двести пятьдесят, но тоже…

— Надя, я чек сохранил для таможни, мало ли… А сто сорок девять — это в финских марках. Покажешь родителям, они и успокоятся.

— Сто сорок девять финских марок, это сколько в рублях?

— Дели на девять, узнаешь, сколько в рублях.

— Получается… Получается шестнадцать рублей?

— Ну да. Около того. Рождественские распродажи… Для финского трудящегося и сто сорок девять марок — немалые деньги за джинсы. Но что поделаешь — мода, прислужница капитала!

И Надя успокоилась. Джинсы за шестнадцать рублей родители ей простят.

Но другим говорить, что Леви Стросс стоит шестнадцать рублей, нельзя. Роняет престиж штанов. А без престижа что такое джинсы? Производственная одежда, только и всего.

Между местным населением то и дело мелькали люди в форме. Милиция. Но делать ей было нечего, разве веселиться. Дракон ли повелел, или это они от природы такие, но все были вежливы, приветливы, и неназойливы.

От имени власти с Новым Годом нас поздравили поочередно первый секретарь райкома партии, председатель райисполкома, профсоюзы и комсомол. В такой вот последовательности.

Директор отсутствовал.

Ну и ладно.

После поздравлений началось собственно веселье. Закуска была немудрёная, но свежая, обильная и полезное. Вино — сухое грузинское. Водки не было вовсе. «Медпункт» играл всякое, но всё больше «шисгару», потом их сменили местные таланты — пара аккордеонистов. Так и чередовались.

Наши были громче. И «шизгара» на аккордеонах звучала немного странно. Хотя в аккордеонной «шизгаре» было свое очарование. Так что кто кого — не факт.

Да и неважно, кто кого. Тут как раз главное участие.

И я участвовал. Не сказать, чтобы уж очень. В меру. Не потея.

А сам ждал, когда же меня позовут к Дракону. Танцевал, ну, то есть скакал и трясся. И два раза под аккордеоны вальсировал. С местными, между прочим, девицами. Пил минеральную воду «ессентуки 4». В общем, выполнял ритуалы, обеспечивающие единство племени. Когда сто тысяч лет назад наши предки, добыв на охоте мамонта, устраивали пир вокруг костра, они выражали довольство именно так — прыжками, возгласами и обильным вкушанием мамонтятины. Пока мы едины, мы непобедимы!

Вот если бы я, таков, каков есть, оказался вдруг среди этих пляшущих соплеменников, то что бы я делал?

Брагу бы я делал! Обыкновенную брагу можно сотворить почти из всего, в чем есть углеводы. Делал бы, и прослыл среди соплеменников великим шаманом, не только знающим путь к Нижним, но и делящимся своим знанием с достойнейшими: вождём, вождицей и вождёнышем.

И покуда я предавался пустым размышлением, ко мне подошёл завклуба товарищ Савтюков:

— Вас приглашают в ложу.

Я удержался от вопросов, лишь посмотрел на балкон. Да, на балконе был выделен участок, который можно назвать и ложей. Огорожен и занавешен, чтобы можно было наблюдать за происходящим, оставаясь невидимым для окружающих. Или не наблюдать, а все думали, что находятся под присмотром. Разные возможны варианты.

Я оставил девочек на попечение группы (или, напротив, оставил группу на попечение девочек) и пошёл вслед за Савтюковым.

Идти-то недалеко, я думал — в Замок, вышло же проще. И ехать никуда не нужно, а нужно пройти немного, подняться по железной лесенке у стены на второй этаж, ещё пройти в незаметный уголок, и постучать в дверь. Стучал, конечно, не я, а Савтюков.

Постучал, потом раскрыл дверь и пригласил:

— Входите!

Второй раз за сегодня. С утра — к Андрею Николаевичу Стельбову, а теперь — к Семену Николаевичу Кузнецову. Отчества у них одинаковые, подумалось вдруг. Но нет, и фамилии разные, и похожи внешне мало. А внутренне — да. Люди власти. Доминаторы.

Я вошёл. Тут, конечно, пространства поменьше, чем в кабинете Первого секретаря обкома партии. Но избыток пространства здесь и не нужен, зачем пространство в тайном кабинете? В тайном кабинете должно быть всего в меру, чтобы человек не терялся в том самом пространстве а, напротив, был в центре.

Здесь в центре был Семен Николаевич Кузнецов.

Нет, он сидел с краю, глядя сквозь черную кисею на то, что происходит в зале, но он был центром не только кабинета — всего Каборановска.

— Заходи, Чижик, присаживайся, где хочешь.

Я оглянулся. В полумраке, да что полумраке, во мраке на четыре пятых видно было не очень, но, приглядевшись, я разглядел два стула прежней, гамбсовской поры. И на один из них, ближайший, сел. Потому что мне не понравилось, что я услышал. Нет, не смысл слов. Голос. Первого декабря это был голос слегка утомленного человека. Сейчас это был голос умирающего. Нет, даже умершего.

— Да, я умираю, — сказал Кузнецов. — Ничего удивительного. И я позвал тебя не потому, что умираю, а потому, что умираю во второй раз. Мне кажется, Чижик, что и ты здесь не впервые.

Я, конечно, мог сказать, что не впервые, что мы уже встречались месяц назад, почти месяц, но не стал. Потому что Кузнецов говорил о другом.

— Здесь — это в семьдесят третьем году. Водку, коньяк, шампанское? Знаю, знаю, ты не пьешь. Я тоже не пил, думал, здоровый образ жизни, то да сё, но вот умираю тогда же, когда и в первый раз. Опухоль в голове. Какое-то мудреное название. Когда в первой жизни её нашли, я уже и не понимал почти ничего. Не запомнил. Сейчас… Через три дня поеду в Москву, в «кремлевку»… Как там у вас, медиков, говорят: полы паркетные, врачи анкетные… Нормальные там врачи, узнавал. Но — не лечится это. Лечить-то будут, химией, но проку никакого. Это мне наш местный эскулап сказал, а он толковый. Нет, если ошибается, и меня вылечат, буду только рад, да вряд ли ошибается. Впрочем, неважно. Так что я, пожалуй, выпью.

Он взял стакан, уже наполненный. Наполовину.

— Водка. Московская водка. В той, первой жизни я её попивал. Не много, но и не мало. И во второй жизни думал, что опухоль моя случилась от водки или курения. Вот не буду курить и пить, а буду по утрам зарядку делать, и доживу хотя бы до семидесяти. Ага, разбежался. Нет, я не жалею, что не пил. Напротив, трезвость хороша сама по себе, а не только в отношении здоровья. Но иногда…

Почему я тебя позвал? Потому что ты, похоже, тоже живешь дважды. На сто процентов не уверен, а на девяносто — да. Есть признаки. Был просто способным, а потом рывок — и ты талант. Учти, все таланты в государстве наперечёт, талант — достояние страны. Но я хочу о себе, о тебе ты и так знаешь.

В общем, так: родился, учился, воевал, опять воевал, опять учился, после войны работал на этом заводе инженером-технологом, старшим инженером-технологом, но до главного инженера не дослужился. В семьдесят четвертом умер. Опухоль в голове. Помучился, помучился, и умер. И вдруг раз! и мне снова семнадцать, а на дворе тридцать седьмой. Ну, что такое тридцать седьмой для молодого парня? Небо голубое, трава зелёная, девки ядрёные, чего же более. Расстреляли наркома за вредительство, а маршала за шпионаж? Посадили директора? Туда им и дорога! А так — жизнь, конечно, непростая, но интересная. Для всех, но не для меня. Я-то знаю, что будет Большая Война. Знаю, а сделать ничего не могу. И товарищу Сталину писал, и товарищу Ворошилову, и товарищу Калинину, и даже Лаврентию Павловичу Берия. Понятно, анонимно. Левой рукой. И письма бросал в Черноземске. Поди, найди. Да никто, думаю, и не искал. Потому что писем таких писали сотнями — о голоде, о болезнях, о железной саранче. И читали эти письма — и мои тоже — люди не сказать, чтобы очень образованные даже по тогдашним временам. Думаю, даже и не читали, а сразу выбрасывали эти письма.

Началась война. Во второй раз воевал получше, чем в первый, но не очень. Дан приказ — и хоть умри, но выполняй. А приказы отдавали те же люди, что и в первый раз. Героя получил, так не потому, что сделал что-то лучше, а рапортовал лучше, чем в прошлой жизни. Но дожил до конца, три легких ранения, но жив. Выучился, пришёл сюда технологом. Всё как в прошлый раз, только я шевелился пошустрее, не отсиживался. Проявлял инициативу. Где необходимо — давил. Особенно в конце пятидесятых. Что нужно — проталкивал изо всех сил, от ненужного отбояривался. Стал директором. Стал хорошим директором хорошего завода. Стал отличным директором отличного завода. И заместители у меня толковые, умру — есть на кого дело оставить. А большего, извини, не сумел. Войну не предотвратил, победу не приблизил. А, вот: Гагарина спас. В той жизни Гагарин на «Союзе» полетел, полетел, а в космосе что-то случилось. Во время стыковки. Умер он в космосе. Погиб. Ну, я на хитрость пошел, не спрашивай, какую, подленькую хитрость, да. И у меня и знакомства уже в ЦеКа завелись, в общем, не допустили Гагарина к полёту. И полёт отодвинули, перепроверяли технику. Стыковочные узлы. Ради Гагарина и поподличать малость не грех, думал я. Только толку-то. Погиб Гагарин всё равно, да не один, а с полковником-летуном. И Комаров, что полетел вместо Гагарина, тоже погиб. Сложно всё. Вот, понимаешь, в той жизни я, к примеру, повернул налево, и кошелёк потерял, или украли в трамвае. В этой жизни я повернул направо — и споткнулся, и сломал ногу. Ну, и в чём выигрыш?

— Вы ломали ногу?

— Это я к примеру говорю. То есть трудно сказать, как оно повернёт. Ну, или вот стрекоза узнала, что наступит зима. Что ей, бороться с зимой? Или лучше, подобно муравью, строить зимнюю хатку с запасами провианта? Вот я заводом и занялся. Это моя хатка, мой провиант. Главное, люди. В одиночку ничего не изменишь, ну, разве провианта побольше соберешь. И то дело, но как ты этот провиант в голодный год сохранишь? Отберут и убьют. Ищи людей, собирай людей, расти людей, — с каждой минутой речь директора теряла связность, расползалась, таяла. То ли водка виной тому, то ли болезнь, а, может, всё вместе?

— И вот ещё, запомни: нас таких, живущих дважды, немало. Я прикидывал, один на миллион. Значит, в мире — несколько тысяч. Или больше. Только многие, как я говорил, строят попрочнее хатку и набивают её припасами. Как их вычислишь? А некоторые пытаются что-то улучшить в целом. Я? Ты спрашиваешь обо мне? Я — серединка на половинку. Моя хатка — мой город. Вот так.

Я его не спрашивал. Но слушал.

— И последнее. Знаешь, я не боюсь умереть. Мучиться только не хочется, это правда, а умереть не боюсь. И думаю: умру, а вдруг опять на дворе тридцать седьмой, и мне семнадцать лет? Что тогда делать буду?

Все. Теперь иди. Веселись. Я вот мало веселился, а зря. Веселый человек может больше, чем невесёлый. Только налей мне полстаканчика. А то руки трясутся, понимаешь… Не бойся, хуже мне не будет, наоборот, чем скорее, тем лучше.

И, когда я, выполняя просьбу Кузнецова, налил водку — не половину стакана, и четверти хватит, — я разглядел его лицо.

Да, хуже ему не будет.

Вряд ли.

Я был уже у выхода, когда Кузнецов меня спросил:

— А ты… Ты когда…

— Да ещё не знаю. Живу я. Живу.

— Молодец. Так и говори всем. Пока живёшь.

И я пошёл веселиться. Как умел. По полной программе. Презрительно отказался от микрофона и спел а капелла арию Неморино, чем ввел слушателей в оторопь, не помешавшую, впрочем, аплодисментам. На пианино сыграл уже свою версию «Венеры» с переходом в «Светит месяц». Заказал у аккордеонистов танго, и показал граду и миру стиль милонгеро с Лисой и Пантерой. Смеялся. Валял дурака.

А всё почему?

Всё потому, что, простившись с Семёном Николаевичем и закрыв за собой дверь в ложу, я не удержался, вытащил из кармашка фляжечку на две унции, и немедленно выпил коньяк. Андрей Николаевич что-то знал, предлагая оставить «ЗИМ» в гараже.

Выпил, в надежде забыть лицо Кузнецова.

Помогло.

Ну, я так считаю.

Глава 15

ДОЛГАЯ ПРОГУЛКА

12 января 1974 года, суббота

Куда не посмотри — всюду снег. Можно представить, что на десятки верст нет ни души, кроме собственной. Случись беда — буран ли, волки, или просто выбьешься из сил, то и помрёшь в полной безвестности.

Но это если представить. А я знаю, что в километре справа — железная дорога, в километре слева — лесопосадка, и, если идти вперед, непременно выйдешь к Углянцу, а назад — ну, назад, это вернёшься в Сосновку.

Так что не потеряюсь.

Да я и не собирался. Задача проста — погулять три часа или около того. На лыжах. По полю. Неспешно. Вот я и гуляю: надел лыжный костюм, взял лыжи, прошёл пятьсот шагов до начала лыжни, встал на лыжи — и в поле. Не по целине, лыжня давно проложена другими любителями зимних прогулок.

И я гуляю себе в охотку. Рекордов не ставлю. Наслаждаюсь — природой, временем, собой. Финским ходом, наконец. Преимущественно двушажным. В общем, неплохо иду. По собственным меркам.

Я присмотрелся. Сквозь падающий снег разглядел геодезическую вышку. Значит, прошёл девять с половиной километров. Пора и разворачиваться.

И лыжня, сделав петлю, повела меня назад. Одноколейка.

Теперь ветер дул в спину, и я шёл одношажным ходом. Красовался перед пустыней.

Это я не просто гуляю. Это я готовлюсь к будущим турнирам. Развиваю прежде всего дыхание, вернее, дыхательную систему. Увеличиваю емкость легких — в девятнадцать лет это ещё возможно. Повышаю гемоглобин — в меру, в меру. Миоглобин тож. Подключается и сердечно-сосудистая система, и эндокринная, и всё остальное. В здоровом теле шахматная мысль работает с высокой эффективностью. А в нездоровом — с низкой. Так говорит наука, а я в науку верю. Хотя отдельные личности считают, что наука вне области веры, наука — это область знания.

Ну, может быть.

Прогулка, в первые дни изрядно утомлявшая, вошла в привычку. Приехал из города — и на лыжи! Не по три часа, конечно, по часику довольно. В темноте-то не побегаешь. А сегодня я не на занятиях, вот и выбрал дистанцию подлиннее.

Девочки со мной выбираются через раз. У них свои занятия — в смысле физподготовки. Все эти броски, удушающие захваты, фиксации… Они даже палки ломают, правда-правда. Им за малую мзду Андрюха палок натаскал, и они их то об колено, то ещё как — и ломают. Зачем? Тренируются. Мол, это не палка, это рука врага! А Вера Борисовна и рада. У Веры Борисовны дома традиционная печка, и обломки палок очень даже идут в дело. На растопку и вообще.

Я шёл себе и шёл. Скользили лыжи хорошо, морозец невелик, минус восемь, сердце стучит ровно, легкие дышат свободно, что ещё нужно человеку для счастья?

Кузнецов сказал, что таких как он — как мы! — один на миллион или около того. Откуда ему знать? Сам додумался, или… Или государство ведёт-таки реестрик, в который и заносит тех, кто выделяется из трудящихся масс? Что ведёт — в этом я уверен. Таланты есть исключительно ценный ресурс. Не менее ценный, нежели золотое месторождение. «Не нужно золото ему, когда большой талант имеет». Вот, к примеру, Япония. Островная страна, да и острова так себе, всё больше горы. Из полезных ископаемых — плохонький каменный уголь, а остального — мышонок наплакал. Это я в Большой Советской Энциклопедии прочитал, ещё синей. Красная до буквы «Я» не добралась. Да, заказал у букинистов и купил пятьдесят три тома Большой Советской Энциклопедии, второе издание. Теперь вечерами читаю то одно, то другое. Недёшево обошлось, но того стоит. Я вообще обрастать стал книгами. Купил пару книжных шкафов, ещё прежней, дореволюционной работы, прочных и вместительных. Нет, дедушка прав, библиотеки — замечательная вещь, только за каждой книжкой в библиотеку не наездишься, да и нередко книги то на руках, то исключительно в читальном зале — вот как энциклопедии. А у меня вошло в привычку перед сном минут двадцать то об одном почитать, то о другом. Иногда и совсем бесполезном: о Парагвайской войне, например. Где Чернозёмск, а где Парагвай. И вряд ли в Парагвае в обозримом будущем проведут международный шахматный турнир, не до шахмат парагвайцам. Бедная страна. И всё из-за войны, случившейся век тому назад. Страшная была война.

Ладно, Парагвай Парагваем, а реестрик реестриком. Думаю, в него вносят со школы. Отличников, победителей олимпиад, художников, изобретателей и прочие таланты всех калибров, начиная с пионерского. Без всякой задней мысли о переселении душ, просто из хозяйственных соображений. Большинство школьных талантов к двадцатилетию угасает, но тех, кто не угас, ведут дальше, не оставляя вниманием. Это ладно, это нормально. Но вот если талант вспыхнул на ровном месте… Обыкновенный, ничем не примечательный солдат вдруг создает лучший в мире автомат, или ленивый барчук, Митрофанушка Митрофанушкой, начнет писать поэмы, которым равных не было и уже полтора века как нет, или человек, окончивший церковно-приходскую школу, начинает бить потомственных генералов с тремя вагонами образования — этих тут же берут на карандаш. Что золото? Исчезло золото Колчака, а страна как жила, так и живет. А исчезни Пушкин? Нет, тоже бы жили, но много скучнее. И потом, золото рано или поздно бы кончилось, а Пушкина чем больше читают, тем больше Пушкина становится.

Где Пушкин, далеко Пушкин. Меня Кузнецов больше заботит. Вдруг он, Кузнецов, к этому реестрику доступ имеет? Вдруг он его и создал? Потому и подсчеты ведёт?

Хорошо, но как он вышёл на меня? Как раскусил моё сумасшествие, обернув переселением душ, и себя к тому пристегнув? Ладно, я сочинил оперу. Для Чернозёмска это в диковинку, а вообще-то в восемнадцать лет многие пишут оперы. И великие композиторы, и не очень. А я — композитор. Ведь не с нуля я ёе написал, оперу. С пионерских лет то одно сочиню, то другое. Ну, и себе-то врать не буду: хорошая опера, но не на века. Не Моцарт я, и не Россини. Так что вопросительный знак поставить можно, но не более того. И то карандашом. Гроссмейстер? Карпов в пятнадцать лет поехал на международный турнир в Чехословакию и занял первое место досрочно: девять побед при четырех ничьих, ноль поражений. Вот Карпова и берите на карандаш.

Хотя…

Хотя кто сказал, что Карпова нет в списке Кузнецова? Ну, если таковой список вообще существует?

Какой вывод? А никакого вывода нет. Под присмотром, так все мы в некотором роде под присмотром: родителей, воспитателей детского сада, школьных учителей, пионерской, комсомольской, партийной, профсоюзной организации, администрации, милиции, КГБ… И если кто-то считает, что пионерия — это детские забавы, то это так и задумано: не принимать слишком всерьёз. Пионерия — это миллионы глаз, ушей и неутомимых ног. Плюс строгая иерархия. Командир звена, командир отряда, командир дружины. Многоступенчатый фильтр. Это помогает отбирать жемчужные зерна в куче информации.

Ну, допустим, подозревают, что Миша Чижик живёт во второй раз. Что дальше? Спросить, к примеру, когда умрет Леонид Ильич? Я подозреваю, что если схватить сто «второжизников», будь то шизофреники или — ну, только предположим! — реальные возвращенцы, схватить и допросить, то в итоге получится сто разных ответов. Ну, вот как Кузнецов рассказал о Гагарине. Что толку от подобных ответов? Любое мое сегодняшнее действие может изменить — и меняет наверное — завтрашний день. Более того, любое действие любого человека меняет завтрашний день. В мелочах, но из мелочей складывается история. Классический пример — «потому что в кузне не было гвоздя». Порох изобретают единицы, а гвоздь из кузни чуть ли не каждый прихватить норовит. Инстинкт!

Поэтому, думаю, что присматриваться-то ко мне будут, возможно, немножечко внимательнее, чем к Суслику, Яше-барону или к Сене Юрьеву, но и только. Палки в колеса совать не станут.

С меня и довольно. Буду так считать. А уж шизофрения или возвращенство… Тут редька с хреном пусть спорят, кто слаще.

А что на самом деле выйдет — лыжня покажет.

Главное — жить, чтобы самому нравилось. И приятно было, и на душе спокойно.

А что мне нравится? Мне нравится всё хорошее, и не нравится всё плохое. Звучит по-детски, но ведь точнее не скажешь. Больше всего мне не нравится война. Особенно такая, как когда-то в Парагвае. Да и наша тоже… Наша даже хуже, потому что ближе. И я советский человек, а не парагваец.

Что я могу сделать, чтобы не было войны? Может ли вообще человек сознательно изменить ход истории настолько, чтобы не было войны? Или, напротив, чтобы она, война, началась? Гавриила Принцип, конечно, нехорошо поступил, но не желай правительство Германии войны, её бы и не было. А правительство желало войну, потому что её желали правящие классы. И не убили бы Франца Фердинанда двадцать восьмого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года (энциклопедия!), нашли бы другой повод. Через неделю, через месяц, но нашли бы. Так говорит марксистско-ленинская наука.

И вторую войну не лично Гитлер затеял, многие её хотели. В том числе и англичане. И если бы я даже точно знал, кто сегодня злодей (а он, новый фюрер, вероятно, такой же студент, как и я), что я могу сделать? Убить его? Ну, даже если бы и решился, и сумел, убить фюрера, пока он не вошёл в силу, а простой студент или школьник, убить дело нехитрое, особенно если собой не дорожишь, то вышёл бы толк? Ожидание масс породит другого фюрера, третьего, десятого, три тысячи восемьсот двадцать пятого… Этак придется миллион населения перебить. И злодеем окажешься ты сам. То есть сам-то ты будешь уверен в своей правоте, но…

Но лекарство не должно быть хуже болезни.

А если эта болезнь — ядерная война?

Брать пример с Кузнецова? Делать своё дело? Но откуда мне знать, что Кузнецов сказал правду? Что он сказал всю правду? Вдруг он предотвратил войну? Какую? Вот от того, что предотвратил, я и не знаю, какую.

Хотя, конечно, вряд ли. Не та фигура — директор сахарного завода, пусть и очень хорошего.

Но… Но если он убил в сорок третьем, на той ещё войне, какого-нибудь капитана, убил в спину, поподличал, как он сам сказал, ради доброго дела, потому что капитан, став генералом, развязал в его, кузнецовской первой реальности, атомную войну?

Все это домыслы. И цена им сто сорок рублей за авторский лист, если рукопись примут к печати. Но такие рукописи к печати не принимают. Мы, к счастью, не Америка, где читатель падок на подобные опусы, а издатель и рад угодить низменным вкусам.

Но откуда я знаю расценки?

И да. Конечно. Сейчас, посреди белой пустыни, мне ясно: больше всего меня тревожит собственное состояние. Кто я, больной психически человек, или — ну, вдруг — и в самом деле повторноживущий? Разница для меня огромна. Колоссальна. В первом случае я тварь дрожащая, во втором — право имею. На что? На всё! Нет, не с топором на людей кидаться, но строить планы без опасений, что завтра сорвусь окончательно, и вместо фрака придётся мне носить смирительную рубашку.

Я дошёл до Сосновки. Снял лыжи. Идти без лыж непривычно, но я приноровился быстро.

Дома было тихо. Ну да, девочки сегодня в городе. На курсах. Учатся автовождению. Что ж, пора, в апреле Ольга собирается завести «Жигули». Троечку. Правильная дамская машина. Легка, послушна в управлении, и техобслуживание не в пример легче «Москвича», «Волги» или «ЗИМа». Хотя проблем у неё с техобслуживанием не будет, конечно.

А вот как бы Надежде машиной обзавестись? Подарить-то я могу, не проблема, у меня два сертификата на автомобиль есть, но такие подарки… Мдя… С рук не сойдёт. Родители ей этого не простят. И вообще…

Идея есть. Но нужно ли устраивать гонку?

После душа и обеда (борщок со сметаной и тефтельки соевые, диетические), я вернулся к работе. «Мой матч с Кересом». Выйдет приложением к «Молодому Коммунару». Растолковываю дебютные идеи и ход самой игры на уровне шахматистов четвертого и третьего разрядов. Простенько. Но понятно. Чтобы могли и запомнить, и применить на практике. Главред «Молодого Коммунара» рассказал, что газету стали выписывать почти во всех регионах страны. От Чукотки до Памира. Не то, чтобы очень много, но и не совсем уж мало. Шахматисты! Подписка на квартал меньше рубля, а с шахматной литературой в провинции напряженка. А тут и школа шахматная, и конкурсы, и много чего ещё обещано. А обещанное нужно исполнять.

Потихоньку формируется Шахматная Школа Ч. Уже сотня заявлений. А процесс только-только начинается. Антон доволен. Чувствует себя отцом-основателем большого дела. Так и должно быть. Своё дело человек любит, за своё он много чего готов отдать — времени, сил, стараний. А я так… немножко помогаю. Как наберется материала листа на четыре, можно будет подумать и о книжечке. В местном издательстве, или в «ФиС». Не денег ради (хотя деньги обязательно, но какие с четырёх листов деньги, слёзы), а как камень в пьедестале репутации.

Пишу я на «РейнМеталле», а латинские буквы потом уж от руки пишу, шариковой ручкой. И диаграммы, побольше диаграмм, читателю это полезно.

Так я просидел до сумерек. Слышу — девчата пришли к себе. Пешком пришли. То есть до Сосновки доехали электричкой, а дальше ножками. Как большинство советских граждан.

Вечером, думаю, заскочат. «Голубой огонек» смотреть. Вместе веселее. Тридцать первого декабря мы его не смотрели, сами пылали огнём, а сегодня — повтор. Для тех, кто был в пути, в море, да мало ли где. Многие просто по второму разу смотрят. И салаты делают, и пирожки пекут, и шампанское открывают.

А я на днях купил ящик «боржома». Потому что возвращенчество оно, или шизофрения, а трехчасовые кошмары никуда не делись. По-прежнему просыпаюсь. И выпиваю полстакана боржома. Эффект плацебо, я понимаю, но после боржома засыпаю почти мгновенно — ночью. А днем ничего. Днем не засыпаю.

Я включил маленький «Грюндиг», послушать новости. У приемничка три диапазона: SW — по-нашему, короткие волны, АМ — это средние, и FM — частотная модуляция. В СССР она ведется на ультракоротких волнах, УКВ, но с мировыми стандартами yfit УКВ не совпадает, и на FW ничего не услышишь. Но я иногда проверяю — ну, вдруг долетит из Хельсинки или из Германии весёлая музыка, на FM всё звучит очень чисто, без помех.

Не долетает.

Я хотел переключиться на средние волны, но вдруг услышал разговор. То хорошо слышно, то не очень. Это Надежда и Ольга переговариваются о том, о сём. Переговариваются и двигаются. По комнате. То ближе к микрофону, то дальше.

Однако! Дачу Андрея Николаевича, оказывается, прослушивают! Интересно, кто именно? Враги? Интервенты?

Я включил телевизор, и вышел из дому. С приемником в руках. Нет, свой телевизор через приёмник я не слышал, как ни крутил настройку. А разговоры Лисы и Пантеры слышал. Значит, что? Значит, то. Кому я нужен — меня подслушивать? Со мной, если что, разговор короткий. Другое дело — первый секретарь обкома партии города Черноземска, член ЦК КПСС.

Хотя…

Ну что такого интересного может сказать Андрей Николаевич на своей даче? Насколько я знаю — а я ближайший сосед, как не знать, — заседаний на даче Стельбов не проводит, да и бывает нечасто. С другой стороны, заходят к нему и гости, обкомовцы, исполкомовцы, руководители серьезных организаций… Есть что подслушать, есть!

Ещё идея пришла в голову. Вернулся домой, выключил телевизор, а включил стоявшую в спальни «Спидолу», настроенную на «Маяк». И опять кружил вокруг дома, пытаясь обнаружить присутствие моей спальни на FM.

Нет.

Ну, спасибо и на этом.

И что мне делать с обретённым знанием?

Сказать Андрею Николаевичу? Человек, дошедший до больших чинов, знает, что делать в подобных случаях. Но как сказать? Позвонить? При встрече? Или передать через Ольгу?

Решил, что — при встрече. Он, Андрей Николаевич, по воскресеньям приезжает на дачу. И отдохнуть, и посмотреть, как дочка живёт. Вот приедет, тогда и скажу. А пока никому ни слова.

Нет, Ольга с Надеждой кое-что могут и наболтать, но что с того? Мало ли что болтают девушки? И потом, что сказано, то уже сказано. Назад не отмотаешь.

Смотрел я как-то фильм с шахматным названием. «Рокировка в длинную сторону». В фильме нашего простодушного гражданина склоняют к измене, в качестве рычага используя кинозапись интимной встречи с девушкой. Ага, разогнались. С чего бы это вдруг? Ну, засняли, подглядывальщики, и что? В крайнем случае — развод с женой, ну, так ни герой фильма, ни я не женаты. Сообщат в местком? Напугали… Ещё Козьма Прутков говорил, что если изменила жена, радуйся, что изменила тебе, а не Отечеству. И потом, я уверен, что слухи о нас с Лисой и Пантерой ходят давно и упорно, и никаких подтверждений те слухи не требуют. Фантазия — она лучше всякой магнитофонной записи. Мы с девочками это обсуждали и решили — наплевать! Пусть завидуют! А кто вякнет — получит по сусалам!

Но никто не вякал. По углам, конечно, шептались, но вслух, явно — ни-ни. Помнят Игнатьева. Был такой студент, попробовал вольничать с Ольгой. Теперь служит срочную на Чукотке. Отчислен за неуспеваемость, призван в ряды Вооруженных Сил. Как-то так получилось. Совершенно случайно, да. О случайности, полагаю, тоже шепчутся, ну, да и ладно. Мы не толстовцы. Ударят по щеке — выбьем зубы. Столько зубов, сколько сможем. Никаких сомнений ни у кого быть не должно.

С такими воинственными мыслями я и вернулся в дом.

До «Огонька» оставалось десять минут.

Глава 16

ОТВЕТСВТЕННОЕ ЗАДАНИЕ

14 января 1974 года

Обновка с виду была неказиста, но очень полезна. Я на это надеялся. Халат, черный, сатиновый, куплен в «Рабочей одежде» сегодня утром за три рубля шестьдесят копеек.

Дело в том, что сегодня должна была быть консультация перед экзаменом по диамату. А вместо неё, консультации, нашей группе устроили субботник, да-да, эстафетный субботник, спасибо Лисе, Наде Бочаровой. Сказали — очень нужно.

Нужно, так нужно. Никто не возражал. Потому что пообещали всем плюс два балла к экзамену. То есть в самом худшем случае — «хорошо», а так и «отлично».

На самом деле мы бы и без этого заслуживали «хорошо» и «отлично», группа наша крепкая, но уверенность, она дорогого стоит. Потому призыв пойти поработать — часа полтора, не больше, — группа встретила не то, что согласием — ликованием.

Ну, кроме меня. Нет, я не боюсь физического труда, если нетяжелый и в меру. А вот подвалов опасаюсь. Не самих подвалов, крыс. С некоторых пор. С такого же вот субботника во втором лабораторном корпусе. Дома у меня крыс можно бы и не опасаться: пищевая кладовка после ремонта переоборудована, поставлены специальные крысоустойчивые лари и короба для всякого рода продуктов — обшитые крашеным оцинкованным железом. А где нет еды, там крысам делать, в общем-то, нечего. Да их и прежде не было, крыс. Ну, разве случайно забежит, в порядке исследования территории. На таких разведчиков поставлены крысоловки. Но они пустуют. Равно как и крысиную отраву, которую Вера Борисовна раздобыла в СЭС и разложила в баночки из-под венгерского горошка «глобус», никто не трогает.

Так что дома я спокоен.

Но здесь-то не дома. Здесь и общежитие студенческое рядом, со столовой, и в самом институте есть буфет. Да мало ли…

Но обычных крыс я не боюсь, и даже не особенно брезгаю. Я других боюсь. Но не говорить же об этом.

И я вместе со всеми пошел в подвальный этаж. Но прежде съездил в «рабочую одежду», купил халат, чтобы не пачкать костюм. Перчатки у меня всегда в «ЗИМе», плотные текстильные перчатки, на непредвиденные случаи. А на голову надел треуголку из газеты. Теперь готов.

Наши уже спустились, я нашел их по голосам. Распевали песню. «Пусть бегут неуклюже…».

С чего бы это?

Когда я пришел на поле работы, то и сам чуть не запел. Начхоз открыл комнату и распорядился: всё вынести к неприметному служебному выходу института.

Всё — это множество бюстов и бюстиков Иосифа Виссарионовича Сталина, множество его портретов, картин, где он с Лениным проникновенно беседует в Горках, лозунгов с его изречениями, а также книги, книги, книги…

Тут запоёшь.

— Видно, срок подошёл, — сказал Суслик.

— Какой срок? — спросил я.

— Завершения ответственного хранения. Двадцать лет невостребованности. Ну, и решили освободить помещение.

— А куда всё это?

— Чугунные бюстики — в металлолом, бронзовые — в «цветметалл», а гипсовые на свалку, куда ж ещё. Книги в макулатуру. Нам так и сказали, поднимать и раскладывать по отдельности. Бронза к бронзе, гипс к гипсу.

Лампочка в помещении не горела. Ну, если его, помещение, двадцать лет не открывали, никакая лампочка не выдержит. Кроме, возможно, специальных, военных. Но специальных лампочек не было.

Выручила смекалка: вывинтили в коридоре лампочку и ввернули сюда, взамен старой. Я же и ввернул: перчатки, хоть и текстильные, защищали и от тепла вывернутой лампочки, и от возможного удара током. Потому что плотные, трёхслойные.

Проводка уцелела, и лампочка засветила.

Крыс я не увидел, и на радостях ухватил гипсовый бюст. Однако! Килограммов на сорок!

— Не так, — скомандовал Женя Конопатьев, и показал на носилки.

На носилках, конечно, удобнее. Особенно вчетвером.

И да, за полтора часа мы вытащили наружу все артефакты прошлой эпохи.

Грузить нам не доверили. АХЧ, мол, справится сама, всем спасибо, идите, учитесь, или отдыхайте. Я думаю, не от щедрости души, а просто нацелились на бронзовые бюстики, и чужие глаза им были ни к чему.

Я подошел к хозяйственнику:

— Я бы хотел взять…

— Что?

— Книги.

Начхоз посмотрел на меня:

— Зачем?

— Читать. А то всё Сталин, Сталин, а знаю я о нём мало. Да почти ничего. И с чужих слов.

— Ладно, бери, — разрешил начхоз. Даже обрадовался, мне кажется. Ну, правда, и убыток не велик. Тонна макулатуры стоит двадцать рублей, а книг — по весу, взял я копеек на двадцать. Уж как-нибудь.

Книги, перчатки и халат я оставил в машине, а сам вернулся в институт. Узнать и уточнить насчет экзамена.

Собрались в учебной комнате, ждём. Должен прийти доцент Кулешов, заведующий кафедры. Говорят, собирается докторскую защитить, а там, глядишь, и до профессора недалеко, но меня это не интересует.

Пришел вовремя, как и обещал. Уже хорошо.

— Товарищи! Я вот зачем вас собрал. Сегодняшнее задание вы выполнили хорошо, молодцы. Только прошу об одном: не нужно об этом рассказывать. Сделали дело, и сделали. А то пойдут разговоры, что экзамен вы сдали неправильно, придёт комиссия на пересдачу, оно нам нужно?

— А экзамен… — начала было спрашивать Семенихина.

— Давайте зачётки, — ответил Кулешов.

И всем поставил «Отлично», после чего поздравил с окончанием сессии.

Вот и славно. Если бы каждый субботник означал «отлично» на экзамене… Или хотя бы «удовлетворительно»…

— Я думаю, что сегодня везде так, — сказал Суслик, когда мы вышли из института. — По всей стране. В школах, институтах, заводах, клубах — освобождают чуланы и кладовки.

— А ну как ещё понадобиться? — спросил Сеня.

— Обветшало всё. Нетоварный вид. Понадобиться — тут же новые бюсты отольют, книги переиздадут, лозунги обновят. Но, думаю, вряд ли.

— Почему?

— Место занято, — лаконично ответил Суслик.

И мы стали разбегаться. Конечно, неплохо бы отметить конец сессии, но как и где? Зима ведь, холодно. А баров у нас нет, чай, не в Чикаго. В ресторан? Финансы… Да и не ожидали мы сегодня такого счастья.

Вот был бы студенческий клуб… Ага, с выпивкой и стриптизом, как же. У нас был субботник, и он, субботник, сближает лучше всяких выпивок.

Но мы с девочками поехали в ресторан. Просто поесть. Днём, да после встречи старого нового года, рестораны полупустые. А в «Россиянке» нас знают и нам радуются.

Попробовали бы не радоваться дочери первого секретаря обкома!

Обедали (щи русские, котлеты Пожарские, пирожки «столичные», чай) — а я всё думал: ну почему обед студентов в ресторане воспринимается как нечто необычное, прямо-таки вызов обществу? Наши люди в ресторанах не обедают! Мало ресторанов? Так пусть будет больше! Не хватит зарплат? Так пусть тоже будет больше! Где это у Маркса написано, что раскрепощенный трудящийся, помимо труда на благо родины, должен еще и сам еду себе готовить? Это же падение производительности труда, производственные отношения времен первобытно-общинного строя!

Затем я отвез девочек в автошколу, а сам…

А сам поехал по Адресу.

Вчера я поговорил с Андреем Николаевичем. Пришел к нему на дачу, там идти всего ничего, и вызвал для разговора. Мол, хочу кое-что показать. Нашел дедушкин эскиз, интересуюсь мнением умных людей. Он чиниться не стал, пришёл. Тут я «Грюндиг» и включил, мол, слышите, кто-то ведёт вещание из вашей дачи. А на даче первого секретаря девочки готовились к экзамену по диамату, обсуждали варианты ответа. И мы это слышали.

Воспринял Андрей Николаевич это спокойно. Во всяком случае, внешне. Не стал метать молнии, просто поинтересовался характеристиками моего приёмничка и спросил, не говорил ли я об этом ещё с кем-либо. Я рассказал ему об особенностях «Грюнига», отличии зарубежного FM от нашего УКВ, и заверил, что никому о своём открытии не говорил. Даже девочкам? Прежде всего девочкам.

Он поблагодарил и ушел. Никаких аварийных мер я не заметил — ни пожарных, ни милиции. А утром, рано утром, он дал мне адресок — нет, Адрес, судя по значению, который Андрей Николаевич вложил в это слово, — и попросил прибыть туда в определенный промежуток времени. Там со мной поговорит — он особо подчеркнул, что поговорит, — человек из Конторы. И чтобы я думал, что говорю — тогда это пойдет всем на пользу. Прежде всего мне.

Чего-то подобного я ждал. Не в связи с обнаруженной прослушкой, а вообще. Я уже побывал в капстране, и скоро побываю вдругорядь, а там, глядишь, ещё и ещё. Что важно, хлопочу о том, чтобы со мной ехала команда. Такое без чекистов не решается. Значит, буду иметь дело с чекистами. Холодная голова, чистые руки и горячее сердце. Классическая триада синдрома Шпрунда, между прочим.

Указанный дом оказался большим и новым. То, что называют «башней Вулыха». Люди хвалят.

Подогнал «ЗИМ» к подъезду, вышел налегке, в одном костюме, куртку оставил в салоне. Нырнул в подъезд и на лифте поднялся на последний, шестнадцатый этаж.

Дверь, оббитая дерматином, с номерком, под номерком глазок. Нажал кнопочку звонка, простенькую.

Через двадцать секунд дверь открылась.

— Я…

— Заходите, заходите, замерзнете, — позвали меня вовнутрь.

Я и вошел.

— Пожалуйста, в комнату. Не переобувайтесь.

Я прошел в комнату.

Ничего особенного, современный стандарт — стенка на четыре предмета, столик, два полукресла, диван, телевизор на ножках.

Но здесь не живут. Запах не тот. Пахнет пылью, но не домашней, а уличной.

— Располагайтесь, Михаил Владленович, — показал рукой на полукресло хозяин. Человек лет сорока пяти, в недорогом сером костюме, сером галстуке, на ногах — осенние туфли. Похоже, тоже сюда не своим ходом шёл, а приехал.

Я расположился.

— Давайте знакомиться. Я — капитан Тритьяков, Евгений Михайлович, можно просто — товарищ Тритьяков.

— Здравствуйте, товарищ Тритьяков, — думаю, что немножечко приврал собеседник. Не капитан он, а подполковник. Или даже полковник. Но поражать Тритьякова своей проницательностью не стал. Ни к чему это.

— У вас, я слышал, завелся сканер?

— Что, простите?

— Аппарат, позволяющий прослушивать служебные диапазоны радиоволн?

— У меня обыкновенный приёмник, ширпотреб. «Грюндиг». Карманный, на транзисторах. Ценою на наши деньги в двадцать пять рублей по официальному курсу. В комиссионках продаются. Рублей за триста-четыреста, или около того. Любой купить может, у кого деньги есть. А у кого нет — сам соберёт. Ну, если нужно. Толку от зарубежного диапазона FM у нас никакого. Нет вещания на этом диапазоне в Советском Союзе.

— Ну, почему никакого, вы же услышали кое-что.

— Услышал, это верно.

И я замолчал. Не стал продолжать.

Я молчу, капитан-полковник молчит, радио на кухне передает сигналы точного времени. В Петропавловске-Камчатском полночь.

Сидим, молчим. Кто первый скажет, тому, значит, разговор этот и нужнее.

Я в уме разыгрываю пятую партию матча Спасский — Фишер. Тренирую способности. Шахматная мысль моя по-прежнему работает нечувствительно в автономном режиме, но, параллельно, я и осознанно ищу варианты. Это не только интересно, это необходимо — для написания шахматных книг. Объяснить, почему Спасский сходил, так, а не иначе. На что рассчитывал, и что в результате получилось. Просто и доступно для любопытного любителя, желающего стать шахматистом третьего, много второго разряда. А то в тех книгах, что я читал, многое рассчитано на мастера: длинные ветвящиеся варианты, которые не то что запомнить, понять сложно. Почему тот ход лучше, чем другой? Мастер-то видит, а любитель теряется. И откладывает книжку. А я хочу написать так, чтобы мою книжку не откладывали. Чтобы мальчик Вова прочитал, понял, применил в партии, победил. Нет, не гроссмейстера, а своего же одноклассника Витю, с которым прежде играл на равных, а теперь будет выигрывать в четырех партиях из пяти. Ну, если Витя сам не прочитает мою книжку.

— Вы кому-нибудь рассказали о своём, в некотором роде, открытии в области радио? — первым не выдержал капитан-полковник. Характер у него, может, и крепкий, но он на службе. Ему результат нужен. А я не на службе. Я бездельник. Я сегодня получил «отлично» по диамату, и теперь две недели совершенно свободен.

— Рассказал. Андрею Николаевичу и рассказал.

— Андрею Николаевичу — это хорошо. Это правильно. А ещё?

— Ещё никому.

— И не рассказывайте.

— И не собираюсь. Если не спросят, конечно.

— Кто спросит?

— Следователь, прокурор, мало ли кто. Кому положено спрашивать по должности.

— Не будет ни следователя, ни прокурора. Вопрос решён ко всеобщему удовлетворению.

— Понял.

Я и в самом деле понял: открытого дела не будет. Прослушивание первого секретаря — это политический скандал. Уотергейт областного масштаба. По счастью, мы живем не в Америке, и никто не позволит предать дело огласке. А кто прослушивал, зачем — не моего ума дело.

— Это хорошо, что поняли. Вам ведь нужно готовиться к международному турниру?

— Разумеется, нужно. И я готовлюсь. По мере сил.

— Готовьтесь, готовьтесь. Вы, слышал, хотите ехать в Вену не один.

— Это было бы весьма полезно — выехать с командой. Шахматы вовсе не индивидуальный вид спорта, как кажется со стороны. Для достижения высокого результата — а я нацелен на самый высокий результат, скажу без ложной скромности, — поддержка тренера, врача, психолога весьма важны. И у меня они есть.

— Это студентки-то?

— Да. Они ещё молодые, но они растут. И Ольга Стельбова, и Надежда Бочарова, и Антон Кудряшов. Растут вместе со мной. Приобретают уникальный опыт. И года через три-четыре страна получит специалистов самого высокого уровня. Ну, я так считаю.

— Я понимаю, понимаю. Думаю, что мы сможем дать положительную характеристику участникам вашей команды. При условии, что вы за них ручаетесь, конечно. Ручаетесь, что и здесь, и в капиталистической стране они будут вести себя соответственно высокому званию советских людей.

— Я в них уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным в людях, которых знаешь много лет.

— Ну, и славно. И они, и особенно вы, Михаил Владленович, на хорошем счету. Желаю вам на таком счету оставаться и впредь.

— Буду стараться, — скромно ответил я. Слово «впредь» меня слегка смутило: нарочитая старомодность специально для меня, или это для капитан-полковника естественный оборот?

Разница есть.

И я, распрощавшись, покинул квартиру. Вопросов у меня осталось множество, но задавать я их не стал. Неуместно это — задавать вопросы, зная, что никакого права на ответы ты не имеешь.

Я немного опасался, что меня будут вербовать в информаторы. Чтобы писал сводки о настроении в институте, давал характеристики отдельным студентам, а то и преподавателям. Но не стали меня вербовать. Видно, приберегли на иное.

В итоге с гуся мы имеем что?

В итоге с гуся мы имеем невнятное обещание выпустить меня с командой в Вену. В обмен на примерное поведение, которое, в первую очередь, заключается в умолчании события прослушивания дачи Стельбова.

Я ведь не какой-нибудь журналист из американского детектива, который берется расследовать то, что его совершенно не касается. У журналиста, по крайней мере, есть возможность лавировать: если закон нарушила республиканская администрация, он обращается в демократическую прессу, а если демократическая администрация — в республиканскую.

У нас не то. У нас проще. Помалкивай, и всего делов. Кто прослушивал, зачем — да какое мне дело? Сказал по-соседски Андрею Николаевичу, и довольно. А уж член ЦК КПСС сам решит, к демократам ему идти за подмогой, или к республиканцам. Они, конечно, у нас так не называются, но диалектический материализм настаивает: нет и не может быть единства в партии, состоящей хотя бы из двух человек. А когда их миллионы… Основная масса, конечно, привлечена как балласт, для устойчивости. А среди активных есть левое крыло, есть правое крыло, есть ещё какое-нибудь крыло. Серафим и то шестикрылый, чем партия хуже?

Нет. Не касаюсь, не лезу, не думаю. Пока. А думаю о предстоящем турнире.

Организацией выезда занимаются Ольга и Надежда. По своим каналам. Я лишь написал обоснование для выезда — оказание квалифицированной поддержки для достижения максимального результата в Венском Шахматном Конгрессе 1974 года.

Справятся. Андрей Николаевич пособит, и его сестра. На крайний случай есть ещё и Галина, но этот козырь я приберегу.

Я уселся в «ЗИМ». Через полчаса закончатся занятия в автошколе.

Может, нам в кино сходить? В «Юности» идет фильм с заманчивым названием «Шах королеве бриллиантов». Намёк? Борьба фракций? Или просто — кино?

Глава 17

ТЕОРИЯ ВЗАИМНОГО ПРИСМОТРА

22 февраля 1974 года, пятница

Отель «Сойка» был бедненький, но чистенький.

— Ничего, мы тут быстро всё изгваздаем, — сказала Лиса, оглядевшись.

Пошутила, конечно. С дороги всякая шутка хороша.

Прилетели в Вену мы в девять сорок пять по местному времени. Разница с Москвой два часа, ощутимо. Летели с комфортом, на «Ил-18», но в Шереметьево мы прибыли к шести по московскому. А встали и вовсе в половину пятого, то есть по местному времени в половине третьего ночи. Заграничный вылет для нас дело ещё непривычное, волнующее, хотя виду я не подавал, держался уверенно. Я-то уже летал в Хельсинки, бывалый путешественник.

Ладно. Сели, полетели, посмотрели с высоты на заснеженную родину. Долго смотрели, поели, чем Аэрофлот порадовал, опять посмотрели, а там и Швехат, венский аэропорт. Мы вышли, получили багаж, а самолет полетит дальше, в Африку. Без нас.

Ничего, как-нибудь и мы туда слетаем. А пока — Вена. Двадцать минут электричкой, и мы в великой столице теперь уже маленькой страны. А ведь были времена…

Но нам было не до исторических экскурсов. График!

Сначала — отель «Сойка», где забронированы три номера: первый одноместный, получше, для меня, второй одноместный, попроще — для Антона, и двухместный — девочкам. Отель маленький, на двенадцать номеров, и мы сразу заняли три. Февраль — не сезон и в Вене, потому нам очень рады.

Заселились, умылись, приоделись, и на вызванном такси поехали в редакцию «Фольксштимме», газеты австрийских коммунистов. Да, да и да! Это мы придумали ещё в январе. Точнее, придумала Лиса. Когда она проходила выездную комиссию в обкоме, старая большевичка, спросив сначала, кто лидер австрийской компартии (товарищ Франц Мури, разумеется!), потом какая газета у австрийских коммунистов, и под конец посоветовала, буде мы попадем в Вену, читать именно её, газету австрийских коммунистов, а не клеветнические буржуазные. Тут-то Надежде и пришла идея: а не задружить ли нам с газетой? От этого большая польза может быть — в перспективе.

Списались. Договорились. И теперь едем в редакцию органа австрийской коммунистической партии, газеты «Фольксштимме». Я и Антон, как внештатники «Молодого Коммунара», Ольга состоит в редколлегии журнала «Степь», а Надежда — в редколлегии институтской многотиражки «За здравие!». То есть, некоторым образом, журналистике мы не чужды. Дружеский визит журналистов-комсомольцев СССР к коллегам, журналистам-коммунистам Австрии — что может быть естественнее? Тем более, что в обкоме нашу идею одобрили.

Помещение редакции, прямо скажу, не потрясало. У нашей молодежки и помещений, и сотрудников в десять раз больше. И тираж тоже в десять раз больше. Или в двадцать. Трудно коммунистической газете в капиталистической стране.

Но нам обрадовались. Все четверо сотрудников газеты. Очень. Особенно когда Антон достал из портфеля сверток с бутербродами (куплены в Вене) и бутылку «Столичной» (привезена из Москвы). Пока очищали стол от бумаг, у меня успели взять интервью (о турнире, о моих надеждах, о положении шахматистов в СССР, ведь и о спорте, и о шахматах «Фольксштимме» тоже пишет, а как же!) и сфотографировать с газетой в руках, так, чтобы был виден заголовок. И порадовали: Венский шахматный конгресс будет проходить в Доме Железнодорожника, принадлежащем австрийскому профсоюзу работников железнодорожного транспорта. Сговорились они, что ли? Но примета хорошая.

И с остальными тоже провели коротенькую беседу-интервью под карандаш. О советской прессе, о советской жизни, о советской молодежи. Потом выпили водку (ни я, ни девушки не пили, что было воспринято с пониманием, переходящим в воодушевление, да и Антон тяпнул крохотную рюмочку, граммов десять, остальное — хозяева, по чарке на человека и вышло), съели бутерброды, и расстались с чувством усилившегося взаимопонимания. Ах, вот ещё: мы подписались на газету. На месяц. С доставкой в гостиницу. Я выиграл спор. Ольга считала, что подписку нам просто подарят, я — что возьмут деньги до последнего гроша. Взяли, конечно. Капиталистическое окружение, оно способствует…

Кстати, о грошах. В австрийском шиллинге сто грошей, за немецкую марку дают семь с половиной шиллингов. Такова реальность. И с ней следует считаться.

Доехав до Немецкого Банка, мы такси отпустили. Пошли за валютой. У меня на счету пять тысяч марок, приз за победу над Кересом. Свободный от налогов — налоги за меня уплатил оргкомитет того матча. Я взял часть наличностью, в шиллингах, на первоначальные расходы, поскольку рублей нам в Союзе поменяли маловато. Ну совсем маловато. А везти рубли через границу я не стал. Австрия не Финляндия, спрос на рубли тут невелик. А риск велик.

Из полученных средств раздал команде соразмерно, чтобы можно было поддержать марку советского человека. В пределах «экономь, но не дури».

Дошли до отеля «Штефания», уже ногами, ориентируясь по карте и расспрашивая по дороге. Шли, как и положено советским людям в капиталистической стране, вчетвером. Ну, не то, чтобы положено — рекомендовано. Теория взаимного присмотра. Четверых и обидеть трудно, и запугать, и обмануть, и вообще, вчетвером по незнакомому городу идти куда веселее, чем одному. И, конечно, в окружении товарищей-комсомольцев семь раз подумаешь, прежде чем сделать какую-нибудь глупость. Подумаешь — да и не сделаешь. Правда, в отличие от многих наших туристов, язык мы знали. Учили в школе, Антон продолжает в институте, и все мы последние месяцы часто ходили в интернациональный молодежный клуб нашего чернозёмского университета, где практиковали разговорный немецкий: в университете немало восточных немцев. Так что не потеряемся, конечно. Но вчетвером не потеряемся и подавно.

В отеле «Штефания» располагался штаб турнира. Будь я один, то в «Штефании» и остановился б, но вчетвером выходило накладно. Ещё рано нам останавливаться в таких отелях. Да и не по-советски будет — в хоромах. Нам что попроще… «Сойку» подавай!

Встретился с организаторами, доложился, что вот-де прибыл, оставил координаты для экстренной связи, уточнил место и время жеребьевки. Сегодня вечером в семнадцать тридцать в Доме железнодорожников! А где это? Рапид-клуб — десять минут по Таборштрассе. Пропустить невозможно!

Я попросил, чтобы все призовые, если они мне достанутся, были переведены на мой счет в Немецком банке. Выслушали спокойно и заверили, что так и сделают: серьёзное отношение к деньгам здесь приветствуется.

До жеребьевки время ещё было. Конец февраля в Вене — как конец марта в Чернозёмске. Прохладно, но не морозно. И днём, и ночью плюс, пусть и небольшой. И мы решили погулять, а для начала пообедать: аэрофлотовский завтрак стал вспоминаться с завистью, а это показатель голода.

— На главных улицах в рестораны ходят только туристы! — сказал я с бывалым видом.

— А мы кто? — спросила Лиса.

— Участники соревнований всеевропейского уровня! — и мы свернули на улицу поскромнее, нашли кафе, с виду обыкновенное. «Balduin». По названию — студенческое.

Мы не ошиблись. Обедали там именно студенты, студентов ни с кем не спутаешь. Мы тоже студенты, так что всё вышло очень демократично.

— А ведь здесь неподалеку располагается Коммунистическая Молодежь Австрии, — сказала, глядя на карту, Лиса.

— Так вот прямо вся коммунистическая молодежь и располагается?

— Центральная штаб-квартира.

— Погоди, погоди, — охладил я пыл Надежды. — Нужна артподготовка. Пусть сначала выйдет «Фольксштимме» со статьей о нас. И начнется турнир. Тогда и пойдешь. Вместе пойдем. Всеми. С водкой. За болельщиками. Ведь нам нужны болельщики, не так ли?

На этот раз в качестве сувениров каждый захватил по две бутылки «Столичной». Итого — восемь бутылок. Одну уже израсходовали, надеюсь, дельно.

Мы погуляли по Вене, но немного. Вечерело. И пора было на жеребьевку в Дом Железнодорожника.

Прошло всё тоже демократично, почти как в кафе. Мне достался восьмой номер, что означало: я начинаю турнир белыми, завтра играю с девятым номером, немецким международным мастером Шмидтом.

Быть по сему!

Турнир «Венский шахматный конгресс», несмотря на звучное название, был турниром не самым знаменитым. Не первого десятка. Некогда Вена была одной из шахматных столиц. Но в период аншлюса многие шахматисты бежали, а многие не успели. Из оставшихся немало шахматистов запятнали себя сотрудничеством с нацистами. Сейчас-то шахматы возрождаются, но до прежнего величия пока далеко. Посылая меня, в спорткомитете сказали, что поскольку международного звания у меня никакого нет, и этот турнир — высокая награда. Будут новые успехи — будут и новые турниры.

Международного звания у меня и в самом деле нет. Пока. Турниры в Туле и Омске были домашними, вне ФИДЕ, и потому у меня нет международного рейтинга. Матч с Кересом был частным, и тоже вне всемирной шахматной федерации. Вот и отсутствует у меня рейтинг. Для его получения нужно сыграть минимум двадцать партий в обсчитываемых турнирах. На чемпионате СССР я сыграл семнадцать. Трех партий не хватило. За победу мне присвоили звание гроссмейстера СССР — по положению о чемпионате. Но для звания международного мастера — или международного гроссмейстера — мне следует набрать два балла в турнирах соответствующей категории. Хорошая новость: первенство СССР хоть и внутренний турнир, но число принимавших в нём участие международных мастеров и гроссмейстеров дало ему внушительную категорию, и потому моя победа принесла мне первый гроссмейстерский балл. Новость посерьезнее: для получения второго гроссмейстерского балла в Вене мне нужно только победить, и победить с отличным результатом.

Но мне ль бояться и печалиться?

Мы поймали такси и отправились в оперу. В знаменитую венскую оперу. На удачу.

Почему такси? Ну да, трамвай дешевле, и они тут, в Вене, вполне приличные, трамваи. Но вчетвером, в перерасчете на человека, такси не такой уж и дорогой транспорт. Венские трамваи ведь не за три копейки везут… А, главное, времени жалко.

Перед началом представления в венской опере продают остатки билетов — и недорого. Такова традиция. Нам повезло. И мы слушали «Аиду».

И уже поздно вечером вернулись в бедненький, но по-прежнему чистенький отель «Сойка».

Заграница есть заграница. Возможны провокации, чужие глаза, чужие уши. И потому мы вели себя пристойно, не шалили, к полуночи разошлись спать.

И в час меня застали врасплох. Это здесь час, а в Черноземске все три. Вот они и пришли — крысы. Много. Голодные. И попировали мною вволю. Год назад я бы кричал, катался по полу и выпил бы стакан рома, чтобы прийти в себя. Или два стакана. А сейчас ничего. Проснулся волевым усилием, сел, выпил полстакана местной минералки «гаштайнер», походил тихонько по номеру минуты три или четыре, и улегся назад. Включил «Грюндиг», поймал Люксембург, отсюда, из Вены, его слышно замечательно, и под тихую-тихую, на пределе слышимости, музыку, продремал до утра.

— Что-то у тебя глаза красные, — сказала утром Ольга.

— Это чтобы лучше тебя видеть, — ответил я.

— Нет, правда, ты плохо спал?

— Новое место, — честно ответил я. — Идём, не будем выпадать из графика.

По графику у нас так: подъем и утренние процедуры с семи до семи пятнадцати, утренняя разминка семь пятнадцать — семь сорок пять.

Разминались мы все четверо в небольшом скверике в квартале от «Сойки». В динамовских шерстяных спортивных костюмах и спортивных же туфлях. Ничего особенного — легкие пробежки, утренняя гимнастика, отжимание (травка здесь чистая, но мы, конечно, были в перчатках), дыхательные упражнения… Местные жители смотрели на нас с почтением: здоровый образ жизни — это гут. Отшень карашоу.

Вернулись в отель бегом. Душ, свежая одежда, завтрак. Завтрак здесь не какой-нибудь, а английский, это и склонило нас в пользу «Сойки». Мы неторопливо ели яичницу с ветчиной, а я ещё и смотрел доставленную газету, «Фольксштимме». С собственной фотографией. «Чемпион Советского Союза приехал в Вену побеждать! Эксклюзивное интервью нашей газете!» и дальше: «Это новые русские! Они уверены: будущее за коммунизмом!»

Можно было бы и поскромнее, но и так неплохо.

Я отдал газету девочкам.

— А почему новые? Кто тогда старые?

— Может, белоэмигранты? — предположил я.

— Какие белоэмигранты, — не согласилась Ольга, — кто их помнит, белоэмигрантов?

— Тогда прямо и не знаю. Обыкновенные туристы?

— А мы разве не обыкновенные?

— Мы? Не совсем. Кто у нас обыкновенные туристы? Труженики, передовики. Люди среднего и старшего возраста. По-немецки хендехох знают, и гитлеркапут. Слова правильные, слова хорошие, но не всегда к месту. А мы молодые, красивые, нахальные — в хорошем смысле этого слова. Шиллера наизусть читаем, Гёте…

— А у слова «нахальный» есть хороший смысл? — поинтересовалась Ольга.

— Конечно. «Нахалёнок» Шолохова. Мы смотрим на мир по-хозяйски, даже если сейчас этот мир капиталистический. Потому что знаем: победа коммунизма неизбежна. Почтенным бюргерам это представляется явным нахальством.

— Интересный взгляд, — и Ольга зацарапала карандашом в блокноте. Она всюду с блокнотом ходит, мысли заносит. С писателями это бывает. Они каждой мелочью дорожат. Что для обыкновенного человека пустяк, для них — жемчужина.

Поели. Поблагодарили хозяйку — она наблюдает за работой служащих, глазок-смотрок. Ну, и когда нужно, сама подставляет плечо под бревно.

— Итак, мы в Вене, — сказал я. — Теперь уже целиком и полностью. Выполняем программу. Есть поправки, дополнения, изменения? Нет? Хорошо. Больные, усталые есть? Нет? Опять хорошо. Надежда, тебе красный флажок вожатой.

Надежда, действительно, ещё в Черноземске составила программу нашего пребывания. Листала путеводители, читала журналы, интуристовские буклеты. И тут, в аэропорту, купила путеводитель и карту, и всю ночь — хорошо, половину ночи — изучала, что и как. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченное время. Ну не сидеть же в гостинице, играя в дурака. А, говорят, на шахматных турнирах это встречается сплошь и рядом. Ну, не в дурака, так в преферанс, невелика разница.

Важно было подстроить график под меня. С учётом того, что туры начинались в шестнадцать часов. И приходить на игру я должен бодрым, а не измотанным экскурсиями по дворцам, музеям и монастырям. С другой стороны, времени у нас было немало. Куда больше, чем у обычных туристов. Двадцать одна ночь: в «Интуристе» считают ночами, и в «Сойке» мы на двадцать одну ночь, покинем утром пятнадцатого марта. Будут и полноценные выходные, не меньше трех, когда можно выехать на загородные экскурсии. Почему не меньше? Потому что есть ещё дни доигрывания. Если не будет отложенных партий — тогда опять выходные. Но с доигрываниями — как получится.

Мы вышли. До остановки трамвая — два квартала. Два венских квартала, что совсем немного, особенно когда тебе девятнадцать лет. Трамвай D, маршрут рассекает город, как нож — блин. Забрались. Нам, как студентам, дали скидку. Мелочь, а приятно.

Сегодня Надежда повела нас в Хофбург. Просто погулять. Хофбург — это вроде нашего Эрмитажа, только постарше. Зимний дворец. Много дворцов. Смотреть, не пересмотреть.

Но мы не собирались объять необъятное махом. Мы собирались объять необъятное потихоньку, частями. Пока — составить общее впечатление. Неспешно гуляли, много фотографировали: я передал наградной «ФЭД» Лисе, она тоже увлекается фотографией. Иногда просили других туристов сфотографировать нас «ФЭДом». Ну, и мы фотографировали их. Само — и взаимофотография. Хорошо, я накануне купил десять кассет плёнки «Кодак» — она тут прямо в кассете продается, очень удобно.

Посмотрели на памятник Марии-Тересии. Серьезный такой памятник. Большой. Похож на памятник Екатерине Великой в Ленинграде. Ленинградский установлен пораньше, так что, не исключаю, венцы сплагиатили. Или стиль такой в те времена был?

Так мы шли, шли, шли, глазея на дворцы, площади и памятники. Жаль, турнир не летом. Летом тут, конечно, веселее многажды. Но и сейчас неплохо: развиднелось, солнышко светило ярко, даже грело немножко.

Последним мы посмотрели памятник Францу-Иосифу в Бурггартене. Печальный дедушка, он пережил и многое, и многих. Но распада империи всё-таки не увидел.

А кабы не война, жили бы себе, и жили…

Но война войной, а обед по расписанию. И мы отправились в «Балдуин». Понравилось нам там.

Всем четверым.

Глава 18

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

27 февраля 1974 года, среда

Загнанных лошадей прежде пристреливали. Правда-правда, это не для красного словца говорилось. Мне Сашка Харин рассказал. Он из нашего класса единственный, кто поступал на ветеринарный факультет сельскохозяйственного института. И поступил, конечно. Туда парней берут с превеликим удовольствием. Мечтает лечить зверей. Тигров, слонов, лошадей, хомячков. Ему книгу подарили, английского ветеринара, по имени James Herriot. Ещё когда он в седьмом классе учился. Прочитал он ту книгу — и загорелся. Хотя и понимал, что у нас не Англия, да.

Так вот, если лошадь загнали, то есть довели чрезмерной нагрузкой за пределы нормальной физиологии, вылечить её невозможно. Отдых, питание, медикаменты — всё бессильно. В лучшем случае будет инвалид первой группы. И потому ковбои и сапогейро этих лошадей пристреливали: чтобы не мучались. А сейчас, спросил я. А сейчас их сдают на мясокомбинаты, ответил Харин, и не шутил.

Вывод простой: если не стоит вопрос о жизни и смерти, то и загоняться не нужно. Тот уйдёт далеко, кто идёт неспешно, но не сворачивая с выбранного пути.

Это относится и к шахматам. За три недели каждому нужно сыграть пятнадцать партий. Если каждую партию проводить на пределе сил, то недолго стать загнанным. Потому стратегия строится так: экономия сил прежде всего. Следствие — много «гроссмейстерских ничьих», где в позиции, кишащей возможностями, опытные, умудренные жизнью игроки соглашаются на ничью.

Но я-то молод, здоров, полон амбиций, и силы восполняю ежедневно путём физических упражнений, рационального питания, научно обоснованного режима дня и размышлений в духе диалектического материализма. Потому, товарищи шахматисты, на легкую ничью не рассчитывайте. И господа шахматисты пусть тоже не рассчитывают. Мы, советские люди, милостей от иностранцев не ждём. Взять своё — вот наша задача.

Сегодня пятый тур. Четыре предыдущие партии я выиграл, и тем начал оправдывать высокое звание чемпиона Советского Союза. Наша газета — имею в виду «Фольксштимме» — каждой победе искренне радовалась, публикуя кратенькие примечания к игре, написанные Антоном. И у меня образовался круг болельщиков из читателей газеты, преимущественно пенсионеров: остальным ведь работать нужно, а тут и развлечение, и коммунистическая солидарность. Две дюжины пожилых венцев приходили перед туром, усаживались в первом ряду и смотрели, как представитель Советского Союза доказывает превосходство социалистического строя. Ну, и не только они: народы любят победителей, везде есть охотники за славой.

На этот раз моим соперником был Пахман. Людек Пахман. Член чехословацкой компартии с сорок пятого года, он стал гроссмейстером в пятьдесят четвертом году, в год моего рождении. Шестикратный чемпион Чехословакии — это кое-что, да значит. Четырежды играл в межзональных турнирах, тоже показатель высокого класса. Но…

Но сейчас он — борец и с коммунизмом, и с Советским Союзом. Объявлял голодовки, отсидел полтора года в тюрьме, теперь живёт в Западной Германии, и оттуда регулярно клевещет. Это мне разъяснили компетентные люди. Разъяснили и посоветовали держаться с Пахманом осторожно, но без страха. Не горбиться. Нам его бояться нечего, пусть он боится.

Что ж, осторожно, так осторожно.

Я осторожно протянул руку: ну, как плюнет? Что мне, в ответ плеваться? Он, Пахман, старше меня на тридцать лет. Почтенный старик, можно сказать. И выглядит культурно: серый костюм, белая рубаха, чёрный галстук.

Нет, не плюнул. Пожал руку. Сели. Пустили часы.

Испанская партия, сиречь дебют Руи Лопеса. Белые атакуют, черные обороняются. Всё просто: кто сильнее, тот и победит. Но у белых, то есть у меня, крохотное преимущество первого хода. Я могу выбрать, какой вариант играть. Впрочем, чёрные тоже свободны в выборе: на е четыре ответить це шесть, и никакой испанской партии, а защита Каро-Канн, сыграть це пять — сицилианская защита, дэ шесть — защита Уфимцева, дэ пять — скандинавская партия, e шесть — французская защита, и прочая, и прочая, и прочая. Каждым ходом древо дебютов раскидывается шире и шире, и у чёрных возможностей повлиять на ход партии ничуть не меньше, чем у белых. Более того, есть сторонники теории, что при безошибочной игре с обеих сторон партия обязана окончиться вничью, и, следовательно, кто первым ошибется, тот и проиграет. А поскольку первый ход делают белые, у них и шансов на ошибку больше.

Все эти мысли шли параллельно игре. Первые шесть, восемь, а порой и двадцать ходов — это теория. Хоженые перехоженые тропы. Конечно, в любой момент можно свернуть в кусты, но ничего хорошего обычно в кустах не ждёт. Можно и вступить в неприятную субстанцию. Вот если загодя всё разведать, пометить незримо, где и куда свернуть, тогда да. Тогда рождается новый вариант. Но из десятка таких вариантов жизнеспособный едва ли один, потому чаще идут проторенной дорогой, перенося всю борьбу на середину игры, а то и сразу в окончание. Ничейное.

Но это не наш случай.

На девятом ходу я применил новинку. Ход не давал преимущества, его задача была сбить с толку соперника, ввести в состояние «шёл в комнату, попал в другую». Время — столь же важный ресурс как фигуры. Порой даже важнее.

Пахман выбрал лучшее продолжение. Я сделал ещё один неожиданный ход. Потом ещё — и тут гроссмейстер ошибся. Немного, чуть-чуть. Но к двадцатому ходу мелких ошибок накопилось настолько, что позиция черных стала очевидно хуже, к двадцать пятому они потеряли пешку, а к тридцатому приняли решение прекратить бесполезное сопротивление и капитулировать.

Мои болельщики оживились: теперь можно и расходиться. Я поблагодарил их поклоном и прошёл в комнату отдыха — так она называется. Не потому что хотел отдохнуть, а — обязан. Там меня могут ждать корреспонденты, и, по условиям организаторов шахматного конгресса, я должен отвечать на их вопросы, если таковые вдруг будут. Реклама турнира — святое дело.

В комнате отдыха меня ждала команда: все трое получили аккредитацию. Расход невелик, а дело нужное. Пусть и остальные шахматисты привыкают, что Чижик не одинок, его запросто не слопаешь.

Корреспонденты были. Три человека, двое мужчин и дама.

И дама начала первой, удивив вопросом:

— Это правда, что вам запретили разговаривать с господином Пахманом?

— Нет, — ответил я. И остановился, не развивая тему.

— Но вы с ним не разговаривали!

— В самом деле?

— Я специально смотрела!

— Мы здесь не для разговоров, это первое, и отвлекающие разговоры во время игры в турнирном зале запрещены правилами, это второе. И да, вы не представились.

— Инесса Раманд, «Кляйне цайтунг». Но как вы, лично вы, относитесь к позиции господина Пахмана?

— Хороший вопрос. До одиннадцатого хода позиция господина Пахмана была безупречна. Я не имел никакого преимущества. Но ход конем на це пять, думается, был ошибочным, что и показало дальнейшее развитие партии…

— Я имею в виду политическую позицию, — перебила меня Инесса Раманд.

— И я тоже. Выпад коня на це пять видится мне преждевременным, поскольку одновременно не только усиливает давление на пункт е три, но и допускает возможность…

— Вы не поняли, я говорю о позиции господина Пахмана в отношении Пражской весны…

— И в этом случае у белых есть неочевидный, но интересный маневр — перевести ладью на е два с последующей консолидацией ферзевого фланга — я продолжал гнуть свою линию. — Вы записывайте, записывайте, это очень интересно. Возможно, этот вариант назовут Венским. Дело в том, что кажущийся активным выпад ферзя на бэ пять может похоронить надежды белых на атаку, поскольку опровергается простым движением пешки а шесть…

Наши хихикали, не особо и стесняясь. Корреспонденты записывали — поскольку говорил я вещи дельные, для шахматистов интересные. А дамочка даже и не знала, что думать: для неё эти пешки да слоны были тарабарщиной, но вдруг я намекал на что-то очень важное? Передавал особым шахматным кодом сенсацию? Какую?

Гадай, гадай, голубушка.

Потом меня сфотографировали — вместе с командой. Не только корреспондент «Фольксштимме» — газета считала нас своим открытием, — но и другие. Концепция шахмат, как командной игры, потихоньку привлекала внимание. Нет, и прежде у шахматистов нередко был тренер, но вот чтобы и тренер, и специалист по физической подготовке, и психолог — к этому стоит присмотреться. Результаты Chizzick’а должны же иметь объяснение.

Наши утренние разминки привлекают уже не только прохожих — я видел людей с кинокамерами. Пока с любительскими. Но это начало.

Наконец, мы освободились. И завтра — день, свободный от игры. Выходной. Ага, как бы не так. Мы ведь советские люди, комсомольцы, и выходной для нас — повод сделать что-нибудь общественно-полезное.

Ну, а нынешний вечер мы провели в греческом кабачке. Нет, точнее в Griechenbeisl, поскольку так называется заведение. Летом, говорят, здесь столики нужно заказывать предварительно, но сейчас февраль. В феврале не нужно. Диалектика: и у февраля немало хороших сторон.

Посидели. Попили пива (не я, я пил воду), попели «Майн либер Августин» на три голоса, получилось недурно, заслужили аплодисменты. С нами даже фотографироваться просились. Видно, за артистов приняли. Местные, ресторанные артисты, поначалу на нас смотрели с подозрением, но видя, что денег мы не просим, а просто веселимся от души, растаяли, и специально для нас спели «Песню гризеток». А я подпел.

В общем, повеселились. Что и требовалось. Ну, устали мы. Пять дней заграницы, в ожидании провокаций, врастание в язык, дорогу на красный ни-ни, и всё остальное. Нелегко. Но постепенно привыкаем.

В «Сойку» вернулись до полуночи. Обсудили планы на завтра — и разошлись.

Я спать не торопился. Нет смысла ложиться до часу ночи. Прохладный душ, полстакана минералки, Грюндиг, настроенный на «Маяк» — здесь, в Вене, «Маяк» кажется много интереснее, чем дома. Приёмник играет тихонько, едва-едва, потому что заполночь — это свято, и сон остальных постояльцев тоже свят. Я в свежей шёлковой пижаме (Лиса нашла прачечную-автомат неподалеку) сижу у окна и смотрю на Вену. Отсюда, из окна второго этажа, Красная Площадь не видна, но с «Маяком» забыть о себе не дает. Да и не нужно.

Позывные «Маяка» предупреждают: сейчас начнутся сигналы точного времени. Здесь час ночи, в Москве и Чернозёмске — три.

Я очнулся в четыре. По венскому времени. То есть среднеевропейскому. Три часа я проспал? продремал? прогрезил, сидя у окна?

Получается, так.

Встал, размяк затекшие руки, затекшие ноги, затекшего себя.

Что за сны мне в странном сне приснились? Не могу вспомнить. Мелькают обрывки — дымящая Останкинская телебашня, краснозвёздные танки, идущие по Москве, тысячи бродяг под стенами Кремля, и небоскрёбы, небоскрёбы, небоскрёбы…

И ещё запомнилось, как вешали какого-то старичка, а толпа бесновалась от счастья.

Так себе сон.

Навеянный буржуазным окружением.

Ну, хоть никто меня не грыз. И на том спасибо.

И я лег в постель. Досыпать.

Утро прошло в обычном режиме. Никаких «поспать подольше в выходной». Да и не хотелось: семь здесь — это девять дома. Куда уж позже.

В скверике, где мы обычно проводим разминку, стояли телевизионщики. Снимали. Имели право, общественное место. Да мы и не возражали. Более того, мы были только рады: пропаганда здорового образа жизни советских граждан на деньги австрийских налогоплательщиков, что может быть лучше? Тут у них спорт на телевидении в фаворе, показывают много и часто. Вот и нас где-нибудь покажут. Это сейчас, когда турнир только миновал дебют. А дальше… Дальше будет видно. Не хвались, на рать идучи.

Позавтракали — и в Kunsthistorisches Museum. Картинами любоваться. Знаю и вижу — команде изобразительное искусство пока не в радость. Но ничего, привыкнут понемногу. Картины, музыка, архитектура не только самоценны: они стимулируют различные участки мозга. Развивают ассоциативные связи. И тем самым наращивают эффективность мышления. То есть посещение картинной галереи или филармонии — это не блажь, а необходимость, и понимание этой необходимости, учёт этой необходимости и выполнение этой необходимости даёт преимущество в развитии. Правящие классы украшали свои жилища и рабочие места произведениями искусства не из эстетических соображений, а осознавая, что это позитивно сказывается на умственных способностях как их самих, так и их наследников.

Вот такая у меня теория. Её, как и учит марксистско-ленинская философия, я поверяю практикой. То есть самим собой в первую очередь, но теперь подключаю команду. Посмотрю, как и что у них получится.

А пока смотрим голландцев. Здесь их много, и всё лучшие.

Походили, посмотрели. Полтора часа — и довольно. Во всём нужна мера.

Да и график…

Надежда договорилась о встрече с коммунистической молодежью Австрии. Сегодня. В дискуссионном клубе Венского университета.

И мы пошли в дискуссионный клуб. Но прежде пообедали в «Балдуине», поскольку дискуссии на голодный желудок имеют обыкновение обращаться в свару. А зачем нам свара?

Венский университет… Да… Была великая мировая держава, а теперь — маленькая. Нейтральная. А университет остался прежний. Университет великой державы. Только лауреатов Нобелевских премий в области медицины — пятеро, последний, Лоренц, получил её, премию, в прошлом году. А когда последний раз Нобелевскую премию получил выпускник ли, преподаватель ли нашего Черноземского института имени Николая Ниловича Бурденко?

Однако величие Венского Университета восхищало, но не подавляло. За ним, за Венским Университетом прошлое и, отчасти, настоящее. За нами — будущее. Нет премий? Будут премии, дайте только срок.

И мы пришли в студенческий дискуссионный клуб с высоко поднятыми головами. Ну, просто пришли, если честно. Головы у нас всегда подняты, если не ищем грибы или оброненную вещицу. Мы комсомольцы, а не какие-нибудь попрошайки.

Дискуссионный клуб проводил свое заседание в небольшой аудитории, человек на сто. И заполнена она была на две трети, не больше. Ну что ж, будем работать с тем, что есть.

Тема моего доклада звучала так: «Шахматное состязание как проверка эффективности мышления в условиях, близких к боевым». Знай наших!

И начал свой доклад я классически:

— Предмет моего доклада — эффективное мышление шахматиста. Что такое, товарищи студенты, мышление шахматиста? Это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму. Даже с ничтожными силами можно овладеть всей доской. Всё зависит от эффективности мышления каждого индивидуума в отдельности. Например, вон тот блондинчик в третьем ряду. Положим, он играет хорошо…

Блондин в третьем ряду, как по заказу, зарделся.

— А вон тот брюнет, допустим, хуже.

Все повернулись и осмотрели также брюнета.

— Что же мы видим, товарищи? Мы видим, что блондин играет хорошо, а брюнет играет плохо. И никакие лекции не изменят этого соотношения сил, если каждый индивидуум в отдельности не будет постоянно повышать эффективность собственного мышления!

Но шахматы — это лишь модель. Эффективное мышление дает преимущество во всех отраслях человеческой деятельности. Так, используя эффективное мышление, можно предмет, требующий, к примеру, триста часов изучения, усвоить за сто часов, а остальные двести потратить либо на углубление и расширение знаний о предмете, либо для изучения иных предметов. Известны случаи: университетский курс человек осваивал за два года, как, например, вождь мирового пролетариата Владимир Ленин или нобелевский лауреат в области медицины Илья Мечников. Оба они обладали умом поразительной остроты, оба они вошли в историю. Вот пример эффективного мышления… — и в таком духе я продолжал двадцать минут. Двадцать минут — это регламент, о котором предупредили меня заранее.

Под конец я сказал:

— Говорить легко. Сделать трудно. Но мы делаем. Результат наших усилий можно увидеть уже завтра, в Доме Железнодорожника, где проходит Венский Шахматный конгресс. На шахматном поле без подвохов: правила одинаковы, силы одинаковы, время одинаково. Побеждает тот, кто думает эффективнее.

Потом пошли вопросы. Сначала по сути. Спросили, как и кого мы готовим.

Я рассказал о шахматной школе «Ч». Но ведь есть шахматная школа Ботвинника, сказал знаток. Шахматная школа великого советского шахматного чемпиона Михаила Ботвинника, — ответил я, — если упрощённо, ставит задачей юного мастера спорта или игрока близкой к этому квалификации сделать гроссмейстером. Наша задача — любого паренька или любую девушку посредством шахмат научить мыслить эффективно.

Я даже продиктовал адрес школы «Ч». Если заведётся пара-тройка зарубежных учеников — делу на пользу.

— Как вы относитесь к высылке Солженицына? — вдруг спросила девица из первого ряда.

— Никак. Я не имею к этому отношения.

— Но я хочу знать ваше мнение по поводу высылки великого русского писателя.

— Мдя… Вопрос к залу: кто сумел прочитать любое произведение Солженицына дальше десятой страницы, прошу поднять руку.

Никто не поднял.

— А вы? — обратился я к вопрошающей.

— Дело не в том, что он пишет…

— Позвольте. Для писателя дело именно в том, что и как он пишет. В отличие от вас, я Солженицына читал, и мне Солженицын не понравился.

— Что вы читали?

— «Один день Ивана Денисовича», «Матронин двор», «Для пользы дела». Эти произведения были опубликованы у нас общим тиражом около миллиона экземпляров.

Число произвело на аудиторию впечатление.

Я продолжил:

— Тогда я не владел методой эффективного мышления, и был к книгам нетребователен: все читают, и я читаю. Но мне не понравилось. Я не эксперт в области беллетристики, просто скажу — мне было неинтересно. А тратить время на неинтересные произведения, когда вокруг много произведений интересных — глупо. Я так думаю.

— Но весь мир возмущён его высылкой!

— Давайте за весь мир не расписываться, у вас нет таких полномочий. Вот вы, лично вы — возмущены?

— Да! — с вызовом сказала она.

— Куда, простите, его выслали?

— В Германию. В свободную Германию, — уточнила девушка.

— И что, там очень плохо, в этой Германии?

— Там очень хорошо. Во всех смыслах.

— Тогда что вас, собственно, возмущает? Человек оказался там, где очень хорошо во всех смыслах — так порадуйтесь за него. А вы почему-то возмущаетесь.

— Я не этим возмущена. Я возмущена тем, что вы не возмущены.

— Понимаю, вас заботит симулякр. Но толковать о симулякрах бессмысленно, мы только отнимаем время и у себя, и у других. Ещё есть вопросы?

Вопросы кончились. Меня поблагодарили сдержанными аплодисментами: видно было, что симулякр смутил их. Я так и читал на лицах: «Симулякр? Должно быть, французское слово. А чёрт его знает, что оно значит! Ещё хорошо, если только мошенник, а может быть, и того ещё хуже». Это я удачно ввернул, симулякр-то. Естественники и сникли. Философы, те знают. Но тут не было философов. «Я возмущена тем, что вы не возмущены», надо же.

Мы шли по улице, переживая встречу. Ну что, коммунистическая молодежь, как коммунистическая молодёжь, одна провокаторша погоды не делает. Но что они, сговорились, что ли? На турнире про Пахмана, в университете про Солженицына.

А и очень может быть, что сговорились. Ну и ладно.

Мы решили сходить в кино. На фильм «Live and Let Die». Посмотрим на хвалёного Джеймса Бонда…

Посмотрели. Ну почему, почему, почему у нас не снимут подобную чепуху? Крокодилов мало? Так можно резиновых наделать. Или деревянных. Чепуха, она чепуха, но ведь забавная.

Идею вновь посетить Griechenbeisl отвергли. Ну, как и там привяжутся, теперь уже с Сахаровым? Два раза удалось отвертеться, и довольно. Нечего испытывать судьбу. Два раза в один ресторан не ходим.

И мы пошли в скромное кафе «Прогулка на мосту». Ужинать. Без музыки и пения.

Глава 19

В ВЕНЕ ХОРОШО, А ДОМА ЛУЧШЕ

16 марта 1974 года, понедельник

Вот и середина марта настала. Весна, а холодно. Морозно. Минус шестнадцать на термометре утром, когда я выходил из дому. Сейчас, думаю, мороз послабее, минус четырнадцать или даже тринадцать. Но ветер. Не сильный, но чувствительный, при таком-то морозе. Из Арктики пришел холодный воздух, и много. Синоптики обещают, что через недельку потеплеет, а к началу апреля и вовсе вернется к норме.

Но то когда будет, а сегодня холодно. И не то беда, что холодно, а то, что мы совсем не ждали, что нас пошлют на мороз встречать высоких гостей из Мали. И потому оделись соответственно. Тепло, но не очень. Десять, пятнадцать минут подождать транспорт можно, но дольше…

А мы стоим почти час.

Дело было так: пришли на лекцию по биофизике, тут и объявили: всем организованно получить флажки и выйти на проспект Ильича встречать иностранную делегацию. Дружеский визит из республики Мали. Время пошло!

И мы пошли.

Флажки были пустяковые, разовые. На палочку надевается бумажный флажок размером в листок школьной тетрадки. У половины — наш, советский, у другой — республики Мали. Хотя Суслик утверждал, что это флаг Румынии. Какая разница, машины с малийцами будут ехать быстро, не разглядят. А нашим и вовсе безразлично, чей флажок.

Мы стояли вдоль проезжей части, выглядывая, не показалась ли делегация. Её мы узнаем по сопровождению ГАИ, и ещё — это будут обе городские «Чайки».

Иностранные делегации к нам приезжают редко. Последним был Фидель Кастро, в июле семьдесят второго. Я сам пошёл, многие пошли его встречать. Безо всяких понуканий. Шёл дождь, но мы дождались.

Так то — Фидель, а тут неизвестно кто. Никого не знаю в далекой и жаркой Мали. То есть совершенно. Думаю, приехали денег просить. И побольше, побольше. На построение социализма.

Суетились преподаватели, прохаживаясь вдоль жиденьких рядов и поддерживая энтузиазм. Наш институт растянулся на два квартала. Ну, не весь институт, а первый и второй курсы. Остальные занимаются на клинических базах, в самых разных концах города, а то и за городом, и не факт, что их вообще мобилизовали.

— И когда же приедут дорогие гости? — спросил я у препода.

— Когда надо, тогда и приедут, — и препод попытался протереть очки, на которых, как водится в мороз, сконденсировались пары дыхания и образовался тонкий, но непроглядный ледок.

— Тогда мы идём погреться, — сказал я. И двинулся, ведя за собой Надежду и Ольгу. За нами потянулась и группа.

— Куда? — почти закричал препод. Был он, по-моему, с кафедры гигиены, до которой нам ещё расти и расти.

— Ильича, шестнадцать, — ответил я.

— Не срывайте мероприятие! Я доложу в деканат!

— Непременно, — сказал Суслик. — В письменном виде. Не забудьте написать, что продержали на морозе в минус шестнадцать градусов и при северном ветре от пяти до восьми метров в секунду студентов в легкой одежде в течение часа. Чистосердечное признание, Вениамин Борисович, оно облегчает…

— Я не Вениамин Борисович, я Сергей Сергеевич, — ответил препод.

— А я Виталий Самойлов. Будете писать, обязательно укажите это. Чтобы дело поручили не маме, а другому прокурору. Конфликт интересов, знаете ли.

— Какое дело?

— Оставление подведомственных вам студентов в условия, угрожающие жизни и здоровью. Статья сто двадцать седьмая уголовного кодекса РСФСР. Впрочем, вам всё разъяснят, — и мы пошли дальше. А Сергей Сергеевич пусть разбирается, писать ему донос, или не писать.

— Нехорошо это, — сказала Надежда.

— Совсем плохо, — согласился Суслик. — Отвратительная организация. На какое конкретно время назначено мероприятие? Что мешало предупредить накануне, чтобы мы тепло оделись? Или хотя бы на час раньше — чтобы те, кто близко живет, сбегали домой, переоделись. Почему не обеспечили горячим питанием? Сменой, когда одни греются, другие машут флажками? Нужно разобраться, от кого и когда поступило распоряжение, нет ли здесь преступной халатности. У меня уже болит горло. А если у кого-нибудь случится воспаление легких? Или отморожение чего-нибудь? Встреча иностранной делегации — дело серьёзное, а его пустили на самотёк. Не подготовили, не провели разъяснительную работу… И за меньшие промахи… — он не закончил, махнул рукой.

Матереет Суслик. Прямо на глазах матереет.

Но тут мы пришли к цели.

Проспект Ильича, дом шестнадцать — это здание Чернозёмского почтамта. Большое, солидное здание, возведено в 1909 году, о чем указывает дата на фасаде. В то время в Черноземске жителей было впятеро меньше против нынешнего, но, видно, строили с расчетом на будущее, и не ошиблись: внутри и сейчас просторно. Особенно утром в понедельник.

Мы сели за большой дубовый стол, человек на пятнадцать точно. Все уместились. Таких столов по залу стояло с полдюжины — письма, что ли, писать, или прессу почитывать. Кто знает, как оно было, до революции?

Сейчас на столе, покрытом плексигласом, были казенные письменные приборы — чернильницы, канцелярские ручки, телеграфные бланки, бланки для переводов, для посылок, подписные каталоги и бланки — вот хоть прямо бери и выписывай «Правду», «Огонек» или «Женминь Жибао». Это Сеня Юрьев отыскал в каталоге зарубежных подписных изданий. Вроде бы с Китаем у нас не очень, чтобы очень, а выписать газету — запросто. И стоит не дороже «Труда».

Я полистал, в надежде найти «Фольксштимме» — а нет её. Странно.

— Возможно, потому что Китай — страна социалистическая, а Австрия — капиталистическая, — предположила Ольга, когда я поделился печалью.

— Но газета-то коммунистическая! — возразил я.

— Но платить-то за неё нужно твердой валютой, — ответила она. — С Китаем, наверное, взаиморасчеты, мы им «Правду», они нам «Женминь Жибао», а австрийцам шиллинги подавай.

— Ещё вариант — здесь лист вырвали, — сказала Лиса. — Страницы пропущены.

Пойти, поискать другой каталог не хотелось. Лень. И ноги болели, отогреваясь с мороза. Видно да, здорово мы охладились. Вовремя ушли. А то и правда легко отморозить пальцы. И ничего смешного. Только больно.

— Ну, а как оно там, в Австрии? — спросил Сеня.

Мы вернулись в Москву в пятницу, задержались в столице на сутки: я отчитывался перед Спорткомитетом, у девушек были свои дела. Приехали в Чернозёмск вчера утром, а сегодня вышли на занятия. И увиделись с сокурсниками.

Понятно, им интересно.

Люди, помимо прочего, делятся на тех, кто был за границей, и кто не был. Если брать послевоенное поколение, то первых очень немного. Вот и интересно.

— Австрия, она такая… — начала Лиса. — Капиталистическая. Если у тебя много денег, то можно жить красиво. Рестораны, магазины, роскошное жилье, в общем, чего душа пожелает, то и купишь. Если с деньгами средне, то и живешь средне. Но все время переживаешь, как бы не потерять деньги, работу, здоровье. Ну, а если денег мало или вовсе нет, тут и говорить не о чем. Без денег жизнь плохая.

— Без денег жизнь везде плохая, — сказала Нина Зайцева.

— Не спорю. Но видишь, вон — объявление? — показала Лиса.

Действительно, у дверей на большом, с газету, листе ватмана было написано: «Требуются сортировщицы почты, почтальоны, операторы-телеграфистки».

— Можешь прямо сейчас пойти и устроиться на работу. Сюда, на почтамт. На фабрику, в общепит, в мастерскую, да куда угодно. Ну, если образование позволяет. А образование у нас бесплатное. Хочешь троллейбус водить или трамвай — на курсы запишут, и, пока будешь учиться, хорошую стипендию назначат. А там — шалишь. Там мусорщиком устроиться трудно, по наследству передают место. Так что капитализм — кому как. Для пяти процентов — жизнь в роскоши, четверть живет прилично, а остальные — как придётся.

— Что, и голодающие есть?

— Ну, чтобы совсем голодающие — не видела, да ведь и не покажут. А бродяг, что по помойкам шарят, видела.

— Прямо по помойкам?

— Прямо.

Посмотрели на меня. Я кивнул, подтверждая. Было. Видели. Мужичок шарил, шарил в ящике и вышарил вполне приличные туфли. Ну, с виду. С двадцати метров не очень и разглядишь, а ближе мы не подходили. Тут же мужичок сел прямо на скамеечку, примерил туфли и, довольный, дальше пошёл в обновке. А свои, старые, бросил в ящик. Порядок!

— А джинсы? Есть джинсы?

— Есть.

— В магазине на прилавке и лежат? И купить можно без очереди?

— Там вешалка особенная такая, на десятки штанишек. На ней и висят. Удобно выбирать, по фасону, по цвету, ну, и по цене, конечно. Очереди на распродажах, а так — нет.

— И дорогие джинсы?

— Разные. Американские подороже, индийские подешевле. Мы со студентами общались. Студенты предпочитают европейские джинсы. Или даже индийские, тайваньские, Гонконг.

— Почему?

— Там не очень любят Америку. И тайваньские дешевле раза в три-четыре. Там деньги считают — ого!

— А с виду?

— А что с виду? Джинсы, они в моде потертые, линялые, даже с заплатками. Прямо с фабрики — с заплатками. Мода на обноски, в общем. А обноски и есть обноски, что индийские, что американские.

— А почему они американцев не любят?

— А кто их любит, американцев? Агрессоры. В Австрии их сейчас почти нет, Австрия нейтральная, а в Западной Германии, вообще в НАТО американцы как дома. Хозяйничают. База на базе. Ну, и бомбили Вену они сильно в войну. Бомб сбросили больше, чем на Хиросиму.

— То война. Австрия, она ведь врагом была. Частью Германии, — сказал Шишикин.

— Кто ж спорит. Только бомбили они не в сорок первом, не в сорок четвертом даже, а весной сорок пятого, и бомбили не войска, а города. Чтобы после победы нашей армии достались развалины.

Надежда хорошо подготовилась, попробуй, срежь!

Но никто и не пытался. Просто перевели разговор на уровень попроще.

— А с товарами там как? — начала Семенихина.

— С товарами там хорошо.

— А с книгами? — продолжил Игнат.

— Это ты у Чижика спрашивай. Он книги покупал.

— Покупал? Какие? Фантастику, детективы?

— Стану я детективы из Вены везти, ага, разбежался и прыгнул.

— Ну, а что?

— Учебники, конечно. Ну, вроде. По которым они учатся на медицинском факультете. Физиология, терапия, курортология. Это Надя с ними, со студентами, задружила, ну, и список составила.

— И дорогие… учебники?

— Дороже джинсового костюма. Каждый.

Джинсовые костюмы в Чернозёмске продавали, начиная с трехсот. А новый, неношеный, запечатанный и побольше. Много побольше.

— А посмотреть дашь?

— Это ж учебник. Его каждый день читать нужно. А посмотреть, почему не посмотреть. Вот и на Луну каждый посмотреть может.

— А откуда в Австрии учебники на русском языке? — Зайцева глядела в корень.

— Почему на русском, на немецком.

— А… На немецком… Шпрехен зи дейч, Иван Андрейч… — интерес тут же угас. И пошли разговоры о тряпочках и о косметике.

Вот и славно. Пусть поговорят. От души. Тряпочек девочки кое-каких прикупили, косметику тож, ну, а учебники брали общим решением. Не потому, что немецкие, австрийские, швейцарские учебники лучше наших. А просто нужно же знать, что и как за границей. Ну и да, лучше. Система. По параграфам. А, главное, привязка ко времени. К сегодняшним данным. Дело выглядит так: разного рода исследователи, закончив ту или иную научную работу тридцать первого декабря, к примеру, семьдесят второго года, пишут статьи. В апреле-мае семьдесят третьего их публикуют научные журналы. Профессора, авторы учебников, читают немецкие, английские, французские журналы, творчески перерабатывают и включают в новый учебник, который пишут месяца за три. Там медлить некогда, капитализм. Кто не успел, тому на выход. Написали, допустим, первого ноября. И в издательство. Там просматривают, что-то, может, редактируют, и пятнадцатого декабря сдают в типографию. И в январе семьдесят четвертого года битте, пожалуйста — учебники в продаже. Хоть и по конской цене, но всё самое современное в них есть. А ученые тут же начинают писать новые отчеты, журналы публиковать новые статьи, профессора писать новые книги — и так из года в год.

А как у нас? А у нас — это мне Лиса рассказывала, у неё брат в заочной аспирантуре, — у нас закончат исследования тридцать первого декабря семьдесят второго года, и берутся за статьи. Но не сразу. С раскачкой. К маю семьдесят третьего напишут, пошлют в журнал. Там таких статей много, но, допустим, к сентябрю ответят — хорошая статья, берём. Опубликуют в январе уже семьдесят пятого года, потому что очередь. Пока январский журнал дойдет до нашего профессора, уже и весна. А за весной лето. Он журнал внимательно прочитает, ну, и другие журналы тоже, и начнёт думать. Только языками наш профессор владеет разно. Иногда только немецкий, иногда только английский, а иногда только русский. Да и журналы запросто не выпишешь, вот как я с «Фольксштимме». Нет их в каталогах. И валюты у профессора нет, и вообще… не так это просто. Ладно, и в наших журналах много интересного. Значит, засядет наш профессор писать учебник. Год пишет, другой пишет, на третий написал. Отдал в издательство — а на дворе семьдесят восьмой! Издатели посмотрели, почитали отзывы рецензентов, и говорят — отлично, берем! Ставим в план! На восьмидесятый! И вот в восьмидесятом году, ближе к декабрю, из типографии выходит учебник нашего профессора. Иллюстрации, правда, блеклые, но ничего. Видно, если приглядеться. Только те данные, что у венского профессора в учебнике за семьдесят четвертый, у нашего появятся в году восьмидесятом. Конечно, наш профессор сложа руки не сидит, рассказывает новое на лекциях, да только нас вот с лекций сняли, встречать делегацию Мали.

А почему так? Никакой загадки. Ещё Маркс приводил слова Даннинга, что при десяти процентах прибыли капитал согласен на всякое применение, а при пятидесяти готов себе голову сломать. А уж наладить издательское дело и подавно. Книги и журналы стоят недёшево и приносят большую прибыль, вот капитал и мастерится: не хватает бумаги — купит, не хватает машин — купит, не хватает работников — наймёт, но чтобы прибыль шла, а лучше — бежала. К нему. А у нас журналы и книги стоят копейки. Буквально. Сорок копеек, шестьдесят, восемьдесят. Рубль — уже дорого, а три — очень дорого. А с копеек много ли корысти? Да и хозяйство плановое, всё распределяется на годы вперёд. Вот и получается очередь в издательствах. Года на два, на три — ещё и хорошо. А то и больше бывает.

И что делать? Делать-то что? Поднять цены, как в Австрии? Чтобы номер журнала стоил пять рублей, а книга — пятьдесят? И кто этот журнал выпишет, шестьдесят рубликов за годовую подписку? Кто книгу купит, особенно если их на год нужно пять или десять?

А как в Вене? А в Вене разно. Студент австрийский идет на жертвы, потому что знает: станет врачом, и всё окупится сторицей. Будет и свой дом, и «Мерседес» в гараже, и много других пряников. А у нас — ну, вон брат Лисы пример. Живет с родителями, братом и сестрой в трёшке, а у него жена, младенчик на подходе. Хорошо, что Лиса пока у Ольги, но не век же ей там быть… Хотя бы потому, что дача-то не Ольгина. Я-то помогу, и деньгами, и вообще, но…

Но.

Кстати, о деньгах. Вчера вечером я подвёл итоги. При своих. Весь гонорар за матч с Кересом ушёл на поездку. Туда, сюда — и ушёл. Нет, не бесследно. Прикупились. Я денег команде раздал, исходя из понимания момента. И как зарплата, и просто. Те же тряпки и косметика, что девочки купили, сдай их здесь в комиссионку, немало денег принесут. А ещё девочки взяли журналы мод. Австрийские, немецкие, французские. Дорогие журналы. Даже по австрийским меркам. Потому что профессиональные. Зато можно шить. То есть заниматься производством, превращая материю и фурнитуру в модные вещи, тем самым создавая прибавочную стоимость. Фурнитуру они, кстати, тоже купили. Антон же затоварился магнитолой. Хорошей. Грюндиг. Меня тоже Грюндиг, только у меня карманный приемник, а у него — капитальная ВЕСЧ! Дома, сказал, за тысячу продам, и год шиковать буду. Глядя на него, задумалась и Лиса. Раз так, я ей тоже денег подкинул, на Грюндиг. Пантера попросила, я и дал. Нужно, значит нужно. На что нужно? А она эту магнитолу брату отдаст. Тому, что с женой и младенчиком на подходе. Брат же магнитолу важному человеку подарит, тот его в очереди подвинет, и будет у брата кооперативная квартира уже в этом году. Таков план.

Не скажу, что мне это понравилось. Не в факте взятки дело, взятка дело житейское. Моральный кодекс строителей коммунизма прекрасен, но кооперативные дома строятся по иному кодексу. Не понравилось, что родные Надежды хотят решить свои проблемы за её, Надежды, счёт. Раз решат, два решат, потом залезут на голову, свесят ножки и начнут погонять — давай, давай, милая!

Но что я понимаю в семейных проблемах? У маменьки своя жизнь, у папеньки своя… Пример, прямо скажу, неважный. А Лиса, как и Пантера, девочки умные и очень даже жёсткие. Хотя с виду и не скажешь. Если что, Ольга осадит зарвавшуюся родню. Если она, конечно, зарвётся. Может, наоборот, может, они Надежде благодарны будут.

Может.

А себя я не обидел? Нет, не обидел. Себе я купил два фрака. Чёрный и белый. Ну, и фрачные брюки к ним, и жилеты, и сорочки, и туфли. Один чёрный фрак у меня уже есть, но фрак из Вены — это как арабский скакун или скрипка работы Страдивари. Я их, фраки, нашел в магазинчике. Пришлись впору, портной кое-что подогнал — и как влитые. Зачем мне? Я, к счастью, не барон какой-нибудь, не буржуазный министр, на вечерние приёмы не собираюсь. Фраки у меня не церемониальные. Фраки у меня артистические. Да я шут, я циркач, так что же? Пусть меня так зовут вельможи, а я буду играть во фраке. Партию черными — в чёрном, а партию белыми — в белом. Считайте это моей причудой. Имею право на маленькую прихоть.

Ну, и учебники, да. Не только и не сколько для себя покупал, а и девочки пусть читают. Пригодится.

А магнитолу?

А магнитолу себе я не купил. И джинсовый костюм опять не купил.

Кончились деньги. Да не очень и хотел. Я ведь любую музыку слышу безо всякого магнитофона. Могу в голове воспроизвести, к примеру, любую песню, да хоть Высоцкого, в исполнении Шаляпина и сопровождении Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио. Легко. И получается занятно. «Ты, Зин, на грубость нарываешься» шаляпинским басом — это прекрасно. В некотором смысле.

С деньгами же поправилось: по окончании турнира на мой счет перевели двадцать пять тысяч шиллингов призовых. Приблизительно тысяча долларов. Только пока то да сё, мы уже летели в Москву. Ничего, австрийский шиллинг — надёжная валюта.

Куда важнее был спортивный результат. Пятнадцать побед в пятнадцати партиях. Правда, по настоящему сильных игроков было от силы пятеро, а элитный и вовсе один, Лайош Портишь. Проиграв незадолго до Венского шахматного конгресса четвертьфинал отбора Петросяну, он жаждал крови. Рвал и терзал. Но в десятом туре я у него выиграл. Чёрными. К тому времени к болельщикам — читателям «Фольксштимме» добавились студенты, одни — для проверки, насколько хороша теория эффективного мышления, другие — просто посмотреть шахматы, третьи — охотники за славой. И мне устроили овацию. Небольшую, камерную. Но овацию.

И я получил второй гроссмейстерский балл. Оформят звание к лету, ФИДЕ не торопится. Но все, кому нужно, знают.

— А не пора ли на улицу? Сменим народ, пусть и другие погреются, — сказал простой человек Женя Конопатьев.

И мы пошли к выходу. А я задержался. Подошел к кабинкам телефона, набрал «Молодой Коммунар», Колюжного. Он главный редактор, должен знать.

— Кто? Чижик? Знаю, поздравляю с победой. Хотим интервью взять, не возражаешь? Да вот хоть завтра. Что? Делегация Мали? Нет, отбой дали. Не прилетит делегация. Точно. Стопроцентно. Ещё утром передали. Они домой улетели, малийцы. Сообщение ТАСС по радио было. Ну, так завтра. Где встретимся? Сам подъедешь? Отлично, давай к трем часам. Привет всем!

Но Сергей Сергеевич этого не знал. Мало ли кто чего скажет. Он указаний не получил.

Мы плюнули и ушли: ветер поднялся до сильного, и стоять было нестерпимо.

Не Мали.

Глава 20

ОДИН В ПОЛЕ

27 марта 1974 года, среда

Перестук колёс отсчитывает и вёрсты, и время. Как шахматные часы. До цейтнота далеко, есть время поразмыслить. Обдумать позицию. Тем более, что условия комфортные: в купе я один.

Нет, я не выкупал все места, да мне бы их и не продали: в спальном вагоне номер восемь места распределяет администрация облисполкома. Ну, не вся администрация, конечно, ей это не подобает, а специальный человек. Потому что этот вагон депутатский. Седьмой — партийный, им обком командует, а восьмым — облисполком. Понятно, что одних депутатов каждый день на вагон не набирается, и свободные места распределяются по мере надобности среди других служивых людей области.

Я попал в этот вагон, поскольку направлен от комсомола делегатом на всесоюзную конференцию комсомольцев физкультурников. Вызвали в горком комсомола и сказали волшебное слово «Надо!»

Я и поехал. Купе со мной должна была делить Инна Кауф, чемпионка мира по спортивной гимнастике. В нашем городе со спортом высших достижений дела пока не блестящи. Футболисты во второй лиге, хоккей — первенство водокачки, ну, и остальные где-то там же. Из чемпионов только я — чемпион СССР, и Инна Кауф — чемпионка мира. Её, Инну, переманили из Воронежа. Она стала чемпионкой, а воронежские власти замешкались. Тут наши её и соблазнили хорошей квартирой и автомобилем. Впрочем, тренироваться и жить она продолжает в Воронеже, поскольку в Воронеже Штукман, лучший тренер мира. Уж как нашли компромисс, не знаю. Но нашли.

Лиса и Пантера, узнав, что я еду с Инной, предупредили: ты, Чижик, смотри! В смысле, только смотри, а больше ни-ни. Да я и не собирался. Да я после прощального вечера, поди, и не смог бы. Да я вообще живу в строгости. Но у Инны, говорят знающие люди, в нашем городе очень серьёзный покровитель. Говорят опять-таки, что назойливые ухажеры часто становятся жертвами неизвестных хулиганов. И неназойливые тоже. Хорошо, если только фонарей наставят, а то ведь и руки-ноги поломать могут. Называли имена. Не хулиганов, а пострадавших. Ну, на этого покровителя управу тоже можно найти, это первое, я не разу и не ухажер, это второе, но кто этих гимнасток знает? Скрутит в тройной узел, повесит на крюк, и что делать?

Но покровитель, видно, решил, что возможную проблему лучше устранить раньше, чем решать позже, и отправил Инну самолетом. И потому я один-одинёшенек.

Вагон чинный. Не шумят, не балуются, а если пьют, то пьют в меру и так, чтобы в соседнем купе не слышали. Как знать, кто там, в соседнем купе едет? А уж если знаешь, кто, и подавно. Взаимоконтроль — наше всё. Вдруг да и доложит, что в пьяном виде такой-то высказывался неподобающе на темы, на которые неподобающе высказываться никак нельзя нигде, никогда и никому. Нет, нет и нет. Даже о футболе — ничего, кроме хорошего. А то начнешь с футбола, а кончишь…

Лучше и не начинать. Сто пятьдесят — и спать. Ну, по двести пятьдесят, если закуска хорошая. А она хорошая, да.

А у меня на столе бутылка минералки. Не моя, от щедрот железной дороги. Ессентуки — 4. Я бы предпочел «боржом», но рылом пока не вышел, чтобы для меня специально боржомом запасались. Пей, что дают.

Пью.

Что ж, конференция, так конференция. Посидим, послушаем, понюхаем, откуда и куда дует ветер.

В марте я сыграл за сборную института в межинститутском первенстве. Нужно было показать, что не зазнался. Ну, и откажись я, боюсь, не поняли бы. Ведь мне такие поблажки — и свободное посещение лекций, и с пониманием на зачетах и экзаменах — как не сыграть за Альму Муттер? Играл на первой доске, все партии выиграл, но первенство-то командное. Один в поле не воин. В итоге третье командное место. Решили, что это успех.

А в «Советском Спорте» посчитали мой рейтинг по методу профессора Арпада Эло. Оказалось, что он — второй в мире. У Фишера он 2780 пунктов, а у меня 2715. У всех остальных — Таля, Спасского, Карпова и других — ниже 2700.

Конечно, это лишь математический кунштюк. Я сыграл слишком мало партий, чтобы обольщаться. И вообще, я играю мало. Пятнадцать партий в этом году на Венском конгрессе, и всё. Межвузовский городской чемпионат не в счёт, он не обсчитывается комиссией ФИДЕ по рейтингу. Так, общественная нагрузка, вроде субботника. И потому погрешность подсчёта моего рейтинга высока: плюс-минус сто сорок пунктов или около того. Плюс сто сорок, это бы хорошо, а если минус — то я не только не семисотник, но даже не шестисотник. Шестисотники — это те, у кого рейтинг от 2.600 до 2.699. А у меня может быть и 2.575. Тоже немало, конечно. Но уже не мировая элита.

Тем не менее, отдельные горячие головы, вспомнив ещё тульские и омские успехи, стали прочить меня в соперники Фишеру.

Я дал интервью областной газете, «Молодому Коммунару», в котором прямо сказал, что пока не сыграно по крайней мере сотни партий на гроссмейстерском уровне, рано радоваться. А с Фишером будет играть Анатолий Карпов. Если, конечно, не случится непредвиденное. На вопрос, что именно, я заметил, что непредвиденное потому и непредвиденное, что предвидеть нельзя.

Но ведь Карпов сам заявил, что это не его цикл, напомнил интервьюер. Это он говорил прежде, ответил я. Но за это время сила его возросла, и возросла значительно. Теперь в том, что он претендент номер один, у меня сомнений нет. Ну, а кто будет следующим чемпионом, покажет поединок.

Интервью это перепечатали многие издания: потеря шахматной короны страной переживается остро, и потому людям интересно, что думает шахматист с рейтингом 2715.

А потом меня делегировали в Москву. На всесоюзную комсомольскую конференцию. Думаю, эти события, интервью и Москва, взаимосвязаны.

Так ли это, скоро узнаю.

Вот усну, вот проснусь, и узнаю.

Конференция была однодневной. Начнется в пятницу утром, закончится в пятницу вечером. А четверг — день заезда, устройства и неформального общения.

По тому, где устраивают делегатов, нетрудно понять статус события, а потому, как устраивают — собственный статус.

Мы расположились в гостинице «Минск», знакомой по прошлогоднему чемпионату. Не слишком помпезно, но и не сказать, чтобы уж очень простенько. Средне. По нашим меркам. Большинство заселяли в двухместные номера, а мне дали одноместный. К чему бы? Среди делегатов было немало титулованных спортсменов — чемпионов мира, олимпийских чемпионов. На их фоне я смотрелся скромненьким чижиком среди соколов, ястребов и даже орлов. Вывод простой: это знак благорасположения ко мне. И скоро меня вызовут в высокий Кабинет и сделают некое Предложение: у того, кто распределяет номера, непременно есть Кабинет, с большой буквы. Или это мелкий служащий, мой болельщик? Мелкий служащий способен на многое…

Посмотрим.

Я позвонил в Спорткомитет, в отдел шахмат.

Трубку взяла дама. Я представился.

— Хорошо, что вы нам позвонили. Виктор Давыдович ждет вас к семнадцати часам в своем кабинете. Вы адрес знаете?

Адрес я знал.

— Тогда приходите.

Я ответил, что приду. Как не прийти. Непременно. Адрес простой, «Дом седьмой, Охотный ряд, ждёт прихода октябрят…».

Ну, вот, теперь осталось потерпеть до пяти вечера. А там и узнаю, что за Предложение. Подслащённое хорошим номером в гостинице Минск.

До назначенного часа времени оставалось вдоволь, и я погулял по Москве. Съездил в Пушкинский музей. Очень полезно перед встречей с сановниками зайти в Египетский зал и посмотреть на саркофаг жрицы Амона-Ра. Кого из современников вспомнят через три тысячи лет, будь ты жрец, царь или полководец? Вот-вот.

Потом заехал в Дом Книги. Посмотрел, как дела с учебниками из зарубежных стран. Небогато. Ну, правильно, специальностей в мире множество, закупать учебники и ждать, что их быстро раскупят — рискованно, современный учебник — товар скоропортящийся. Всё же я нашёл «Введение в молекулярную биологию» Майлса и Клемминга, польстившись годом издания — семьдесят третий. Ну, и научный английский — это не Хемингуэй. Подтянуть не помешает.

И так неспешно я дошёл до Охотного Ряда.

Пропуск на меня уже был. Что ж, поднялся на лифте, прошествовал коридорами, потоптал ковровую дорожку, и вот он, кабинет 334.

Зашел без стука, тут стучи, не стучи, не услышат.

Секретарша сказала приветливо:

— Проходите, Виктор Давыдович свободен и ждёт вас.

Вот даже как. Без передержки, сразу впускают. Симптом!

Я вошел. Кабинет не шикарный. По обстановке как у директора сахарного завода Кузнецова. Только телефонов три. Красный, зеленый и черный.

— Проходите, проходите, Михаил. Как доехали?

— Пешком дошёл. По такой погоде погулять по Москве провинциалу за счастье, — ответил я.

— Ну, это решаемо, — сказал Батуринский. — Поздравляю с успехом в Вене.

— Я старался, — ответил я просто.

— Это серьезная заявка на вхождение в шахматную элиту. Второй рейтинг в мире, надо же.

Я не стал краснеть и отнекиваться. Да, второй рейтинг в мире, и с этим стоит считаться.

— Я читал ваше интервью, — не дождавшись ответа (на что отвечать, если и вопроса-то не было), продолжил Батуринский. — Вы считаете Карпова сильнейшим шахматистом на сегодня?

— Я считаю его самым вероятным победителем отборочного цикла, — уточнил я формулировку. — Если бы у нас были букмекерские конторы, я бы без колебаний поставил на Карпова все венские призовые.

— Здесь не ипподром, и Карпов не лошадь, — ответил Батуринский, но видно было, что мой ответ ему понравился.

— Не лошадь, — согласился я. — Лошадь это легкая фигура, а Карпов — тяжелая. Карпов — это белый ферзь.

— А кто чёрный? Фишер?

— Фишер — ферзь в мешке.

— Почему в мешке?

— Потому что со времен матча со Спасским прошло более полутора лет, а он не сыграл ни в одном турнире. Фишер семьдесят второго года очень силён. Но каков он сейчас, неизвестно.

— Ну, не совсем уж и неизвестно, да ладно, придёт черёд и Фишера. Но вот вы, Михаил Чижик, как бы вы отнеслись к предложению помочь в подготовке Анатолия Карпова к матчу с Фишером?

— Я? Карпову?

— Именно.

— Каким образом?

— Войти в группу мастеров и гроссмейстеров, обеспечивающих анализ шахматного материала. Возможно, сыграть тренировочный матч.

— Не думаю, что Карпов согласится на это.

— Почему не согласится?

— Потому что у меня свои амбиции. Я сам намерен участвовать в следующем отборочном цикле. Если сейчас я буду находиться в команде Карпова, то проникну во все нюансы шахматной подготовки Анатолия. И воспользуюсь этим, выйдя на матч.

— На какой матч?

— Если Карпов победит — то на матч за звание чемпиона мира. Если нет — то на пути к этому матчу.

— Вы считаете, что вам по силам играть с Карповым?

— У меня второй рейтинг в мире.

— Пока второй, — сказал с нажимом Батуринский.

— Именно, — охотно согласился я. — Пока.

— Что ж, я ценю вашу принципиальность, — но по тону слышно было, что ценит её он недорого.

— Но у меня есть другое предложение.

— Вот как?

— Обратить внимание на эффективность мышления. Шахматы — один из самых изнуряющих видов спорта. В матче из двенадцати партий Капов сегодня победит любого. Как победил Полугаевского. В матче из шестнадцати возможны проблемы. В матче из двадцати четырех партий проблемы будут значительными. А если, как планируют, с Фишером будет безлимитный поединок, вопрос сохранения эффективности мышления выйдет на первый план.

— И вы хотите потрудиться над эффективностью мышления Анатолия Карпова?

— Не я. Лидия Валерьевна Петрова, профессор кафедры физического воспитания и лечебной физкультуры, составляет для меня программу подготовки к турнирам. И, выполняя эту программу, я выиграл зональный турнир в Туле, стал победителем первенства России, затем — чемпионом СССР и, наконец, победил на Венском Шахматном конгрессе, достигнув второго рейтинга в мире. То есть теория Петровой подтверждается моей игровой практикой. Я уверен, что она окажет методическую или иную другую помощь в подготовке советских шахматистов.

— Мы подумаем, — сказал Батуринский и пожелал успехов, давая тем знать, что мне пора.

И я ушёл.

Не то, что я был собою недоволен, я не сделал ничего неправильного. Я был недоволен ситуацией. Спортивное руководство очевидно сделало ставку на Карпова. Посчитала его лучшим из лучших. И правильно сделало: старшее поколение Фишера не победит. Кто остался в цикле? Спасский? Он уже проиграл Фишеру, и проиграл крупно. Петросян? Он тоже проиграл Фишеру, и тоже проиграл крупно. Корчной? Но он не сильнее ни Спасского, ни Петросяна. Нет, только Карпов.

А Чижик, что Чижик. Чижик пусть пока поёт свои песенки… В любом случае места для Чижика в этом цикле нет.

Нет, и нет.

И я вернулся в гостиницу. Сегодня был напряженный вечер, завтра будет напряженный день, нужно и отдохнуть.

Включил телевизор. Шел спектакль БДТ — вторая мировая, какой-то немецкий майор на постое у венгерского семейства…

Не моё.

Я убрал звук, смотрел на актеров и вкладывал им совсем другие слова. Для забавы.

В дверь постучали.

Открываю дверь (после событий на чемпионате всегда запираюсь, плавали, знаем).

Анатолий Карпов.

Я пригласил его в номер.

— Мне рассказал Батуринский о вашем разговоре, — не стал ходить кругами Карпов. — Я думаю, вы, Михаил, правы. Просто Батуринский дал команду «свистать всех наверх», решая проблему сегодняшнего дня, а за ним ведь будет и день завтрашний. И я тоже не исключаю, что рано или поздно мы встретимся в матче. Потому спасибо за откровенность.

— Но вас интересует другое?

— Слушай, давай на ты, — предложил Карпов, — а то мы как дипломаты на приёме.

— Отчего же нет, можно и на ты, — согласился я.

— Да, мне интересно, что ты говорил об эффективности мышления. Я и в твоем интервью это читал, и Виктор Давыдович упомянул.

— Тут тайны особой нет. Следует создать оптимальные условия для работы коры головного мозга. Это прежде всего тренировка сердечно-сосудистой и дыхательной систем. Не просто физкультура, физкультура наращивает мускулатуру, что может отнять у мозга необходимые проценты кровоснабжения. То есть мускулатура тоже наращивается, не без этого, но очень постепенно. В гармонии.

— И как это выглядит на практике?

— Дыхательные упражнения. Получасовые прогулки перед сном. Обыкновенная утренняя и вечерняя гимнастика. Я вот отжимаюсь от пола, но не более тридцати раз, а начинал так и вообще с малого. Зимой немного бегал на лыжах, нет, не бегал — ходил.

— И помогает?

— Думаю, да. Хотя к концу турнира устаю. А если матч, да из двадцати четырех партий… О безлимите и не говорю. Обязательно нужно тренировать организм на выносливость.

— Насчет подготовки — Батуринский нашел московских светил. Провинциалам не доверяет. Он платит, он и заказывает персонал.

— Ну, в Москве много всякого. И хорошего тоже. И второе: я создаю свою команду. Личную. Чтобы были люди надежные, которым можно доверять, а не по объявлению в газете. Потому что жизнь неделями в чужом окружении для эффективного мышления нехорошо.

— Да, доверие — штука редкая. Особенно в шахматах.

— Один предатель или шпион может навредить больше, чем вражеская дивизия.

— Это так, — согласился Анатолий. — Но если я приглашу тебя для подготовки матча с Фишером, ты согласишься? С учётом возможности будущих встреч?

— Соглашусь. Но я натуршпиллер. Теорию знаю слабо. По книжкам. И то по древним — Тарраш, Нимцович, Майзелис, турнирные сборники, самоучители…

— Но тренировочный матч провести со мной можешь? Тематический. На заданный дебют?

— Могу, — согласился я. — Это я всегда пожалуйста. Главное сейчас вернуть корону.

Мы пожали руки и разошлись.

Что ж. Я угадал. Могу теперь смотреть вторую часть спектакля. Того, что по телевизору. А могу и почитать «Введение в молекулярную биологию». На сон грядущий. Но сперва прогулка, зарядка, дыхательные упражнения.

Тут Москва, расслабляться нельзя.

Съедят.

Глава 21

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

20 апреля 1994 года, суббота

Студент в течение учебного года должен поработать на шести субботниках.

Это, оказывается, чёткая установка сверху. И да, ознакомясь, пусть только в первом приближении, с экономикой высших учебных заведений в целом и нашего института в частности, я должен признать, что и шесть субботников маловато будет. Только-только заплаты приладить.

Потому что в институтскую хозчасть народ не идёт. Зачем кому-то работать дворником, грузчиком, электриком или сантехником в институте, если за ту же работу на стройке или заводе он и заработает много больше, и плюшек получит изрядно. Да вот хотя бы в виде заводской столовой, где борщ куда наваристей, чем в столовой студенческой. Далеко ходить не нужно: недавно виделись с бароном, так Шифферс уже в очереди на двухкомнатную квартиру, совершенно бесплатную, и сдавать дом планируют будущей весной. И зарплата у Яши не меньше, чем у брата Лисы, который шестой, что ли, год, раскатывает на «скорой» по Черноземску по двенадцать часов в сутки пять дней в неделю: брат Лисы строит кооперативную квартиру, и денежки ему очень и очень нужны.

Они всем нужны.

Что в этом случае делает АХЧ? В этом случае АХЧ нанимает тех, без кого никак, сантехника и электрика, и рисует им совмещение дворников и грузчиков. На самом деле, конечно, сантехники работу дворника не выполняют. Её выполняют студенты. На субботниках общих, а теперь вот на субботниках эстафетных, спасибо Наде. Нет, в самом деле спасибо. Её наша хозчасть очень уважает, ну, и свинячества на территории поменьше стало. И студенты аккуратнее стали, самим же ведь убирать.

Откуда я всё это знаю? А знаю это я потому, что меня выбрали в институтский комитет комсомола. Как лауреата, как делегата, и вообще. Был, говорят, звонок из самой Москвы: Чижика двигать по комсомольской линии, но ничем не нагружать, его Москва нагрузит особо важным заданием. Догадываюсь, что это произошло не без участия Карпова: он теперь член ЦК ВЛКСМ. И вообще знаменитость. Сейчас со Спасским играет в полуфинале. А я здесь мусор убирать готовлюсь.

Я изредка захаживаю на бюро институтского комсомола. Вместе с Надей — она тут человек-мотор. Деятельная. А я помалкиваю. Слушаю. И молчанием поднимаю собственный авторитет куда больше, чем если бы поддакивал, спрашивал и вообще суетился. Молчание значительнее, чем золото, молчание — сила.

И вот сегодня день Всесоюзного Ленинского коммунистического субботника. День рождения Ленина приходится на понедельник, и без того рабочий день, воскресенье — у людей другая радость, потому мы дружно собрались сегодня. Вместо учёбы, да.

Этот субботник отдельно от эстафетного, этот субботник — демонстрация единства советского народа. Будем работать всей страной. Кучно. Сажать деревья, подметать дворы, собирать мусор на прикрепленной территории.

А нас опять в подвал. Первую группу.

Наша группа, похоже, стала спецгруппой в смысле привлечения на работу деликатного характера. Там, где языком чесать не нужно. Сначала Второй Лабораторный Корпус, потом сталинский склад, была ещё пара случаев. Нет, ничего особенного, но нас просили помалкивать. На словах. Никаких клятв, никаких подписок. Да и смешно это — подписки. Кто им разрешит, АХЧ, брать подписки со студентов. Даже деканату не разрешат. Не тот уровень.

Но, с другой стороны, кто, если не мы? Есть, наверное, секретные дворники, грузчики, мусорщики, но они задействованы на других объектах. А институт должен обходиться своими силами. Какие найдёт, теми и обходиться.

Нас тринадцать человек (двое приболели), хозчасть четыре человека и — преподов семеро! Вот уж чудо, так чудо. Ну, один. Ну, двое, куда ни шло, но чтобы семеро! Трое с нормальной анатомии, двое с топографической, и двое — биохимики. Всё больше молодые аспиранты.

Мы собрались в вестибюле, и тут прилетела первая радость:

— Девушки могут идти домой. Если ребята обещают не подкачать.

Конечно, пообещали.

И девушки ушли.

Биохимик, Иван Корнеевич, тот, что отпустил девушек, был, похоже, за старшего. Придирчиво осмотрел нас. Одеты мы были соответственно. В то, чего не жалко. Ну, до определенной степени. Не жалко чуть-чуть испачкать, не более. Рвать уже жалко. Очень.

— Ступайте за мной.

И мы ступили.

Сначала вниз, в подвал, где находился гардероб, по тёплому времени уже не работающий. Потом свернули в неприметную дверь, куда прежде я никогда не ходил, да и с чего бы мне ходить. Институт велик, подвал у него обширный, большинство дверей заперты.

Прошли. Повернули. Еще раз повернули — и оказались в противоположном крыле. Запахло формалином: где-то рядом кадаверная. Место, где в чанах с консервантом хранятся анатомические трупы. Долго хранятся. Годами. На одном и том же трупе учатся поколения. Ну, не поколения, конечно, но многие. Потому что подготовить качественно труп — дело непростое во всех отношениях.

Нас что, порядок в кадаверной привели навести?

Нет. Прошли мимо. Ну и хорошо.

Пришли в тупичок. Стена прикрыта фанерным щитом с лозунгом «Заём восстановления — в каждую семью!». И можно было разглядеть нечто, похожее на облигации займа. Дедушка мне их показывал. Да они у меня и сейчас есть. Никогда добром, говорил дедушка, ну, а если выхода нет, то, значит, нет. Считай, пропало.

Щит этот рабочий хозчасти поддел ломиком. Аккуратно. То тут отдерёт, то там, фанера, хоть и старая, а ещё хоть куда. То ли пары формалина её сохранили, то ли раньше фанеру делали лучше. Может, это и авиационная фанера?

Потихоньку отодрали щит и позвали нас — оттащить его в сторону. Чувствуя себя полным Буратино, я достал из кармана халата, того самого, сталинского, перчатки, опять те же самые, и взялся за край. Ребята встали рядом, и щит мы благополучно перенесли на указанное место. Метров на десять назад. Перенесли и прислонили к стене.

А за щитом была дверь. Металлическая. Тайна железной двери, да. Фильм мне нравился, книга ещё больше, я, хоть уже и не маленький, не раз мечтал: эх, хорошо бы найти коробок волшебных спичек!

Но нашли мы дверь. Зав АХЧ, Кутайсов, достал ключ. Ни разу не золотой. Зато большой. На вид с полкило весом и сантиметров двадцать длиной.

Скважина была прикрыта фартуком, густо закрашенным. Сместив фартук тем же ломиком в сторону, Кутайсов вставил ключ и попробовал провернуть. Не вышло. Не смутившись, он вытащил ключ, взял у слесаря масленку и залил в скважину масла. Совершенно не торопясь. Думается, если бы дверь не удалось бы открыть, он нисколько бы не расстроился.

Но удалось. Масло сделало свое дело.

И дверь отворилась. Толстая. Сантиметровая стальная пластина на шести сантиметрах дуба. Что у них тут, золотой запас атаманши Маруси хранится? Была такая атаманша в Гражданскую, всё золото казенного банка с боем взяла. До тонны, пишут исследователи. И не нашли до сих пор! И Маруся пропала.

Дверь широкая. И высокая. Шкаф спокойно пройдет. Или небольшое стадо барашков. Вроде нас.

Предчувствие не обмануло:

— Ну-ка, братцы, проходите вперёд, — скомандовал Иван Корнеевич.

Пошли вперёд. Но очень недалеко. За дверью площадка, а дальше — лестница, которая вела вниз. В темноту. Запах… Запах скорее приятный. Запах сандала, индийских благовоний. Но откуда здесь индийские благовония?

И ещё — было нехорошо. Даже жутко. И это, возможно, вовсе не беспричинный детский страх, а мы что-то слышим, пусть и подсознательно. Инфразвуки, да мало ли что.

— Ничего не видно, — сказал я.

— Совсем ничего?

— А заходите, поглядите. Мин нет. Ну, пока нет.

— Каких мин? — притворился непонимающим Иван Корнеевич.

— Никаких.

Он зашел, но опасливо.

— У вас что, фонариков нет?

— Некурящие мы, зачем нам фонарики.

— Не понял?

— Нет у нас фонариков. Никто не выдал. Скажите, где взять, сходим, получим.

Иван Корнеевич посмотрел вниз. Достал спички — видно, был курящим.

— Постойте, а вдруг там метан, или еще какой газ скопился? Как бахнет, мало не покажется.

— Ну, откуда здесь метан, — но спички убрал.

— Не метан, так углекислота. Спустился, вдохнул три-четыре раза, и потерял сознание. В подвалах всякое бывает. В старых, невентилируемых подвалах. А тут подвал второй степени, — продолжал я вдохновенно.

— Что значит — второй степени?

— Подвал в подвале. У вас схема-то есть? План? Наличие вентиляции на плане? Воздух-то недвижный.

Иван Корнеевич не ответил. Значит, нет плана. Странно. Чай, не на вражеской территории, это наш собственный институт, а плана нет.

— Вот свечки есть, — пришел на помощь Кутайсов.

— Нет, нет и нет. Для метана свеча — самое то, чтобы рванут.

— Метан, он легче воздуха, — нашёлся Иван Корнеевич. — Он поднимается вверх, что ему в подвале делать?

— А откуда же он в шахтах? В общем, субботник, не субботник, а технику безопасности никто не отменял. Пусть специалисты идут. С приборами, с миноискателями, в изолирующих противогазах, — мне вспомнились противогазы во втором лабораторном корпусе. — И план здания где-то обязательно есть, не может не быть. А мы пойдём деревья сажать, или мусор собирать. Не обессудьте.

И я ушел. А со мною вся группа. Суслик, Игнат, Сеня и простой человек Конопатьев.

После того, как мы неудачно встречали делегацию из Мали, в группе состоялся разговор. На тему «быть или не быть».

Я напомнил историю с Колей Васиным, который поступил в институт, поехал на картошку, где и бесславно погиб, выполняя распоряжения командиров и начальников — сел в прицепную тележку, а та возьми и перевернись. Трактористу дали условный срок, который он и не заметил, продолжая работать в родном колхозе. Препод, Землицин Константин Петрович — я запомнил! — перевелся в медучилище, и чувствует себя пострадавшим ни за что. Беда в том, что и другие считают, что Землицин пострадал ни за что. Ну, перевернулась тележка, он-то здесь причём? Он же хотел как лучше. Чтобы студенты быстрее в поле оказались, больше картошки убрали, план выпали. А тут тележка… Студенту же, знать, судьба такая. Битва за урожай идёт, а в битве, бывают, и гибнут.

Так вот, я решительно не согласен гибнуть ни в битве за урожай, ни в битве за высокие надои, ни в битве за здоровье трудящихся. Выполнять глупые распоряжения придётся, без этого никуда нигде никогда. Но выполнять распоряжения, опасные для собственного здоровья и даже для самой жизни — идите в Житомир.

Речь моя у группы бурных восторгов не вызвала, да я и не ждал восторгов. Тут нужна медленная инфильтрация. Понимание, что не для того нас мамы рожали, чтобы мы сгорали, светя другим, или в ожидании малийских чиновников отмораживали пальцы, носы или кое-что другое. Дойдёт.

И уже доходит.

Вот как сегодня.

Кстати, в прошлый раз никаких кар за уход нам не было. Даже не вспомнили. Сделали вид, будто ничего и не было. Мали? Не знаем никакую Мали.

И сегодня не будет.

Те, кто остался, вляпываются в непонятное. А это только в книжках приключенческих непонятное волнует и зовёт. В реальной жизни всё куда прозаичнее.

Нет, я не боялся оставленных мин. Хотя и очень может быть: в сорок втором Чернозёмск был на волоске от захвата гитлеровцами, и многие здания спешно минировали, чтобы не достались врагу. Слава Воронежу — он насмерть встал на пути фашистов.

Метана или углекислоты я боялся больше. Слышал не раз, как гибли рабочие в газовых ловушках: один полез вниз, потерял сознание, за ним другой, потом третий… В газетах о подобном не пишут, по телевизору не показывают, но бывает, бывает…

Но больше всего я опасался другого. В приключенческой книге я вычитал фразу «есть тайны, прикосновение к которым убивает». Ну, пусть сейчас тайна и не убьёт, но возьмут подписку и лет на десять запретят выезд за границу. Так, на всякий случай. А мне выезжать за границу необходимо. Чемпионом мира сидючи дома не станешь. И вообще.

А тайна… В каждом институте Чернозёмска есть тайны. То есть закрытые, секретные темы. Медицинский — не исключение. И, когда во время войны многие ВУЗы эвакуировали, кое-что оставалось и у нас. Процесс перманентного накопления тайн.

И что там, в подвале второго уровня, и только ли второго, конечно, интересно. Очень интересно. Но не настолько, чтобы становиться нежелательным свидетелем, которого распределят куда-нибудь в Тюменскую область, и надолго, надолго.

Мы сели на скамейку у входа в институт. Передохнуть и собраться с мыслями. Сейчас, под открытым небом, при свете солнца, подвал представлялся чем-то далёким, но всё равно неприятным.

— Если что, — сказал я, — так и говорим: отсутствие освещение, опасность подвальных газов. Вот нас и отпустили.

— А нас отпустили? — спросил Игнат.

— По факту — да.

— А что делать будем сейчас?

— Пойдем, найдем тех, кому помощь нужна. Вторую группу, что ли.

Вторая группа была неподалеку — убирала заросли бурьяна вокруг Второго Лабораторного корпуса. Как-то не спешили его восстанавливать, корпус. То ли денег пока нет, то ли материалов и оборудования.

И там среди бурьяна мы нашли наших девочек. Они тоже не по домам разошлись, а решили поработать. Раз уж и оделись соответственно, и настроились.

Вместе-то куда веселее работать. Особенно когда солнышко светит, ветерок обдувает тёплый, весною пахнущий, птички поют. Это вам не подвал.

Хорошо поработали. Самому приятно потом чувствовать сладкую усталость. Мозг в ответ на физическую нагрузку вырабатывает энкефалины — так написано в «Молекулярной Биологии». Что-то вроде внутреннего наркотика.

А в понедельник нас опрашивал следователь. Только пришли на занятия, как нас, пятерых ребят группы, послали в двести вторую учебную комнату. Её и занял следователь. Заходили по одному, процедура занимала полчаса или около того.

А снаружи — компрессоры шумят. Воздух гонят по гофрированным трубам. А трубы уходят вниз, в подвалы. Куда именно, не знаю, но догадываюсь — за железную дверь и ниже.

Дошла очередь и до меня. Следователем была женщина забальзаковских лет. Усадила. Стала спрашивать сначала анкетные данные, потом перешла к сути. К подвалу.

Я рассказал подробно, что и как. Пришли, отодрали фанерный щит, Кутайсов, начальник АХЧ, открыл дверь со второго раза, смазав замок машинным маслом. Мы прошли на площадку и остановились: темно, а у нас фонарей нет. Постояли, да и пошли наружу, субботник, дел много, что зря простаивать.

Газ? Да, я говорил, что в глубоких подвалах бывает и газ, если подвал без вентиляции, и что соваться туда опасно. Оборудование нужно специальное. И навыки. Кому говорил? Всем, кто слышал. Рядом были сокурсники — я их перечислил, — и преподаватель кафедры биохимии Иван Корнеевич. И мы ушли работать, субботник же. И работали до двух часов. А что, собственно, случилось?

В кино следователь железным голосом говорит, что вопросы здесь задаёт он.

В жизни женщина сказала, что позже, около пятнадцати часов, несколько преподавателей вместе с Иваном Корнеевичем Земтуховским спустились-таки в подвал. И не вернулись. Спохватились только в воскресенье. Пожарные их достали, всех четверых, но поздно. Все погибли. Предварительная причина — отравление газом. Сейчас подвалы активно проветривают, угрозы учебному процессу нет. Но как я догадался о газе?

Я не догадался, отвечал я. Просто читал во всяких книжках, что такое бывает. Углекислота, метан, в общем, всякие газы. И шахтеры с собой канареек берут, в клетках, берут и смотрят, в порядке ли птичка. Ну, и лампочки у них шахтерские, особые, от которых газ не взрывается.

И ещё раз — я не спускался в подвал?

И мысли не было. Темно ж.

Она попросила меня лишнего не болтать, нечего панику сеять, я прочитал протокол, написал «с моих слов записано верно», расписался, и мы расстались.

Вот так… Этого я не ожидал. Или ожидал? Но не захотел Чижик быть канарейкой у Ивана Корнеевича.

И что их так в подвал тянуло? У пожарных, думаю, есть баллоны с воздухом, чтобы работать в задымленных условиях, вот их бы и позвали. Ну, и открыли бы дверь, воздух стали закачивать.

Но не пошли на это. Торопились. Почему? Доложить кому-то, что дело сделано?

А институт в смятении. С одной стороны, четверо преподавателей погибло. Траур. С другой — сто четвертая годовщина дня рождения Владимира Ильича Ленина. Праздник.

Совместить никак не получится.

Решили сделать вид, что ничего и не случилось. Продолжили учебный процесс. А траур объявят завтра.

У меня от этого процесса осталась третья пара. Физкультура. От которой я освобождён. Как чемпион СССР.

А девочки пошли.

Глава 22

МАЙСКИЙ ДЕНЬ БЕЗ ГРОЗЫ

7 мая 1974 года, вторник

Я сидел и крепился. Не подавал виду, что страшно. И вовсе не страшно, а даже весело мне. Весело! Весело!

Но получалось не очень.

Сидел я рядом с Ольгой. Пассажиром. А она была за рулём. Новенькие «Жигули» 2103, «троечка», неслись по шоссе на скорости сто двадцать километров в час. И это ещё не предел!

Наконец, Ольга сжалилась надо мной, и сбросила скорость до девяноста.

Время было раннее, половина пятого утра, шоссе пустынно, кроме нас никого, а всё-таки, всё-таки… Вдруг выскочит заяц, собака, олень?

Наконец, автомобиль остановился.

— Ну, как? — спросила Ольга. Глаза её горели, что для пантеры и неудивительно.

— У меня седые волосы есть? — ответил вопросом на вопрос я.

— Нет.

— Будут. Ну, если доживу. Вот скажи мне, куда ты торопишься? Мы же договаривались: семьдесят километров в час. Семьдесят, а не сто двадцать!

— Семьдесят — это для старушек. Я ж не старушка ещё. Вот стану…

— С такой ездой очень может быть, что и нет. Не станешь. И второе. Помнишь «Одноэтажную Америку»?

— Ну, помню. Смутно.

— Там что написано? Первые пять тысяч миль нужно ехать на скорости не более сорока миль в час. Быстрее для мотора вредно. Пусть поначалу прирабатывается, притирается, приноравливается к твоей езде. А то ведь загонишь машину, а судьба что лошадей загнанных, что автомобилей печальна. Приобретенный порок мотора не лечится.

— Нет у моторов никаких приобретенных пороков, — сказала Ольга, но я попал в цель. Машину она любила первой, самой искренней любовью, да она того и стоила — новенькая, резвая, блестящая, как не полюбить. Владеет машиной три дня, и все три дня я только и слышу «Панночка то, Панночка это…». Это она машину так назвала — Панночка. Говорит, что так Чичиков называл свою бричку, в которой изъездил некую губернию в поисках мёртвых душ. Возможно, даже нашу.

Но я сомневаюсь. То есть губерния-то да, наша, а вот насчёт брички вряд ли. Я недавно перечитывал Гоголя. Лошадей помню, Заседатель, Гнедой и лентяй Чубарый, а вот бричка безымянна.

Но спорить не стал.

Тут нас догнала Надежда на «ЗИМе». Выехали мы на двух авто, так, на всякий случай. Всю весну девушки упражнялись в вождении, иногда на «Москвиче», на курсах, а чаще на «ЗИМе». Выезжали как сейчас, по утрам, и ездили. Вырабатывали навыки.

Надя села за руль, а Ольга перешла в «ЗИМ». Вторая часть автопробега.

Я опять начал внушать себе «Весело! Весело! Весело!», но Лиса не гнала. Шестьдесят километров в час её совершенно устраивали. Ну, а меня и подавно. Проехав десять километров, она затормозила.

— Куда легче управлять, чем «ЗИМом».

— Отож. Це Европа!

Дело, конечно, не в Европе: «Жигули» легче «ЗИМа» вдвое, оттого и отзывчивее. Для девушек — самое то.

Теперь девушки обе сели в «ЗИМ», а за руль «Панночки» — я.

Отличная машина. Чуткая и стремительная, как лань.

Но «ЗИМ» на неё я не променяю.

Вернулись в Сосновку к семи утра, ещё по пустым дорогам. Редкие работяги-грузовики, единичные рейсовые автобусы — пусть. Привыкать к вождению нужно именно так. Постепенно. Ничего, приучатся. Уже приучились. Вот в чём проблема: обыкновенно человек покупает собственный авто годам к пятидесяти, ну, к сорока. А в пятьдесят и рефлексы обычно не те, и обучаемость не та. Другое дело в девятнадцать! Да ещё с навыками эффективного мышления! А в США, пишут, так и в двенадцать за руль пускают, чему я не очень верю. Может, неофициально, в сельской местности разве. Там, говорят, в булочную пешком не ходят. Только на авто.

Должно быть, далеко до булочной. Фермеры же на хуторах живут, а не сёлами, как у нас. А на хуторах булочных нет. Либо сами пекут хлебушек, либо едут до ближайшего тауна. Бедняги.

Девушки поставили «Панночку» в гараж обкомовской дачи. А то он всё пустует и пустует: Андрей Николаевич, когда приезжает, то машину всегда отпускает. А сам за руль садиться не хочет. Собственного автомобиля у него нет. Личная скромность. Ну, а Ольга… Кто скажет, что она не заработала машину, тот злобный завистник, и только. Опера наша идёт в сорока семи музыкальных театрах страны. С соответствующими авторскими отчислениями. Более того, пьеса с названием «Земля Героев» — та же опера, переделанная для драматической сцены, — поставлена в пяти театрах. Не сорок восемь, нет, но тоже немало. Правда, там у нас есть третий соавтор, Профессиональный Драматург, которому причитается сорок процентов от авторских отчислений. Но мы не жадные: сорок процентов получает Ольга, а двадцать, по обоюдному решению, мы переводим на счёт интерната для инвалидов войны нашей области. Никаких соплей и возвышенных слов: просто денег у нас и так больше, чем можно потратить в Советском Союзе, это первое, и этот поступок стал хорошей рекламой, это второе. Потому мы ещё, пожалуй, и выиграли, в деньгах. А хоть и не выиграли, нужно же совесть иметь. Вот только с переводом было не все просто: это Юрий Деточкин запросто тысячи посылал в детские дома, а на самом деле так дело не делается. Денег от неизвестных детдом ли, школа, да любое бюджетное учреждение просто не может принять на счет, да и от известных… Натурой — другое дело, ну, телевизоры там или холодильники. И то с закавыками. Не могут они брать на баланс дары от частного лица. Нелегально — это пожалуйста. Мол, больной оставил. А иначе любая комиссия спросит: откуда? Где инвентарный номер? Спрашивать у нас умеют. И что делать, если понадобится ремонт того же телевизора? За счет заведения нельзя. Подсудное дело. Я уже столкнулся с этим, когда деньги, вырученные за дедушкину картину «Малая Земля», потратил на телевизоры «Горизонт» и добрым дедушкой Морозом осчастливливал больницы. Хорошо, Андрей Николаевич помог.

И, уж как на духу, я ведь за «Землю Героев» ещё и как композитор деньги получаю. В пьесе используется моя музыка из оперы, а за это идёт отдельно.

Куда мне столько денег? Ну, мои они лишь в том смысле, что я могу их взять в сберкассе и потратить. Я и трачу понемножку. Но в основном они, эти деньги, в распоряжении государства. Поскольку то, что относят люди в сберкассу, не лежит в сундуках, а используется государством для государственных же нужд. Потому моя комсомольская совесть совершенно спокойна.

Переодевшись и позавтракав, мы отправились в город. В институт. Учиться. На Ольгиной «Панночке». Не может Ольга удержаться, чтобы не похвастаться обновкой. Ну, и зачем, собственно, иметь автомобиль, если не для того, чтобы им пользоваться?

Я сидел на заднем сидении. Ничего, удобно. Не так, конечно, как в «ЗИМе», но часто ли я ездил в «ЗИМе» пассажиром? Несколько раз, когда дедушка был жив.

Вот будет фурор, когда мы поедем в институт на двух машинах. А если на трёх?

Я не раз и не два намекал Лисе, что только скажи. Она же отказывается категорически. Ну, на самом-то деле она, машина, ей, пожалуй, сейчас и не нужна. Пока она с Ольгой душа в душу, ну, и со мной. Но всё-таки, всё-таки… Зависимость портит отношения. Исподволь, незаметно, но портит. С другой стороны, стремление к независимости подвигает на свершения, и Надежда уверенно растёт, как комсомольский вожак. Институтская звезда если не первой, то второй величины точно. Для второкурсницы это, пожалуй, и максимум, на что можно рассчитывать. Возглавляет сельхозотряд курса, это первое, и зачинательница движения эстафетных субботников — это второе. Почет и уважение есть.

А машины нет.

Но не мытьем, так катаньем, эту проблему я решу. Уже решаю. Самым простым способом.

«ЗИМ» я подарю Вере Борисовне. Фиктивно, конечно. Для вида. Сам буду ездить по доверенности. И покупаю себе «троечку» — у меня ордер на свободную покупку автомобиля за победу на чемпионате СССР. Не пропадать же! И даю доверенность на авто Лисе. Мол, бери, когда нужно. Пользуйся, может, в райком понадобиться съездить, в райцентр договориться насчет работы сельхозотряда, да мало ли дел у человека. Какие тут могут быть счёты между комсомольцами. А я как-нибудь на «ЗИМе». Будет она брать машину, не будет — это уже другой вопрос. Главное, сознание того, что в её распоряжении всегда есть автомобиль с полным баком бензина, снизит чувство зависимости от Ольги. Ну, я так думаю.

А зависимость от меня?

А женщины вовсе не против зависеть от мужчин. Напротив, только за. Это естественно. Это биологическая норма. Это воспринимается не как зависимость, а как доминирование. Предназначение. На то они, мужчины, и нужны — обеспечивать женщинам возможность существования. По возможности, приятного. И чем больше этих возможностей, тем лучше: мамонта добыть, пещеру благоустроить, дров наколоть… Пусть сегодня идеи равноправия вошли в каждый дом, но биология есть биология. Миллионы лет эволюции запросто со счетов не сбросишь, не перечеркнёшь декретами, принятыми в годы Революции.

Вот так я и ехал пассажиром, предаваясь малопродуктивным раздумьям. А мог бы учебник почитать.

Ольга аккуратно припарковала «Панночку» слева от входа, там, где обычно паркуюсь я. Вообще-то перед институтом стоят семь-восемь автомобилей, редко больше. Нет, машины есть у многих преподавателей, но он, автомобиль, по-прежнему воспринимается как роскошь, которую нужно лелеять и холить, а не вот так запросто использовать, словно это и не машина, а калоши. И в самом деле, зачем машина, когда есть трамвай или троллейбус? К тому же преподаватели приобретают автомобили как раз в возрасте сорока, а то и пятидесяти лет. Опасаются аварий и происшествий. Ну, и сломайся что — большой вопрос. Это Ольгин автомобиль, если что, починят быстро-быстро, а какой-нибудь доцент с кафедры гигиены — да кому он нужен со своим «Москвичом» и даже «Волгой»? Нет, если хорошо заплатить, то очень нужен, так ведь расходы не всякому по нутру.

Приехали. С ленцой покинул я авто, и мы, под взглядами студентов и преподов, стали подниматься ко входу. Три ступеньки, площадочка, и ещё четыре ступеньки. Лестница славы. Ну, в некотором роде. Если ты студент — уже замечательно. А если приехал на собственном автомобиле, заработанным собственным трудом — это замечательнее втройне.

А вот когда мы приедем сюда на трех машинах, опять зазудела мысль.

Но нет, это будет политически неверное решение. По крайней мере, сейчас. А там как знать. На то и диалектика, которая утверждает, что нет в мире незыблемых правил, и что нельзя сегодня, завтра будет не только можно, но и жизненно необходимо.

Демонстрировать достаток? Нет. Просто идти своим путём. Как три витязя Васнецова. На картине они в раздумье. Кони стоят, ждут приказа, а витязи смотрят — вперед и в стороны. На что они смотрят, Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович? Да на камень они смотрят, на знаменитый камень: прямо пойдешь — убитому быть, налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — в нелюдь обратишься.

Стоят они, и размышляют — кому куда. Потому что идти нужно обязательно.

Ольгину обновку группа заметила. Как не заметить? А если и не заметить, то непременно найдется добрый человек, который скажет, что Оля Стельбова приехала на новой «троечке», живут же некоторые… А тут стипендию не дают из-за пары троек!

— Папа подарил? — спросила Зайцева милейшим голосом.

— С чего бы вдруг? — ответила Ольга моею присказкой. — Сама, на свои. Папа напротив, отговаривал.

— Это почему же?

— Говорил, завистников много, будут шипеть.

— А ты?

— А я думаю, что жить с оглядкой на завистников не стоит.

Мы сидели в учебной комнате, ждали преподавателя. Ольга с Ниной пикировались, остальные внимательно слушали. Гадали, кто победит? Смешно.

— Вот ты, Оля, и заграницей побывала, а мне туда как попасть?

— Легко, — тут вмешалась Лиса. — Давай к нам в сельхозотряд. За лето заработаешь денег, и поедешь хоть в Чехословакию, хоть в Болгарию, хоть в ГэДэЭр. С путёвкой проблем не будет, обещаю.

Это она верно говорит. В прошлом году из сельхозотрядовцев сформировали группу для поездки в Болгарию, на море. В сентябре и поехали. В бархатный сезон. Когда остальные на картошке трудились. Ну, те кто не в стройотрядах. Путевка сто восемьдесят рубликов с брата, и на обмен по двести рублей. Можно меньше.

Желающие нашлись. На заработанные ехали, не на родительские. И это сразу видно. Вернулись в болгарских джинсах… Ещё и продавали — болгарские. С пользой, стало быть, съездили.

Пришёл, наконец, и преподаватель. С преподавателями на кафедре напряженно: на субботнике погиб Иван Корнеевич и ещё один, Голощанский. Это только с кафедры биохимии. Потому занятия нередко проходили для двух групп одновременно.

А сегодня занятие вел доцент кафедры, Аркадий Иосифович. Видно, больше некому — семинары он у нас прежде не вёл.

Вошел, поздоровался, и начал занятие с места в карьер. Спрашивал пройденный материал. Мол, хочет разобраться, как мы усваиваем важнейшую из дисциплин.

Но только спрашивал он всё больше Ольгу, Надежду и меня. Видно, «Панночка» поразила в самое сердце не только студентов, но и преподов. Вот он, Аркадий Иосифович, кандидат наук, над докторской работает, доцент кафедры, а у него только «Москвич». А у студентки — «троечка». А у студента — и вовсе «ЗИМ». Как не погонять их по предмету.

Да не на тех нарвался.

Биохимию, как и прочие науки, мы здорово подтянули. То есть и прежде знали хорошо, но, купив в Вене среди прочих «Биохимию» Вендта и Штрюмеля, изучили её от корки до корки. Эффективное мышление, да. Я подозреваю следующее: знания, они не вперемешку идут. Знания на русском откладываются в одном месте, а на немецком — в другом. Отсюда получается объёмность, стереоэффект. Знаешь глубже, и не только знаешь, но и понимаешь. На немецком даже думаешь немного по другому. Ну да, мы, читая по-немецки, или по-английски, не переводим на русский. К этому нас ещё в школе приучили. И, на определенном уровне владения языка, это становится естественным.

Ну, и то, что у нас один учебник на троих, стало плюсом, а не минусом — обычно мы втроем и занимаемся.

И не только биохимией, разумеется.

Теперь же, слушая наши ответы, Аркадий Иосифович сначала держался, а потом начал спрашивать, откуда мы это взяли. В учебнике этого нет, и в лекциях нам этого не давали.

Учебник — гордость института, поскольку написан профессором нашей кафедры, Александром Александровичем Котовым. Не только написан, но и рекомендован в качестве учебного пособия в вузах. Но издан он был в шестьдесят восьмом. Со всеми вытекающими особенностями. Вроде бы Котов готовит новое издание, дополненное современными данными, но готовить можно долго… А в книге Венда и Шрюмеля данные свеженькие, прямо из печки. Ну, и подача материалов у немцев строгая, без седьмой воды на киселе.

В ответах это чувствуется. Хотя отвечаем мы на семинарских занятиях, конечно, на родном языке. На русском.

Ольга и ответила доценту, что при подготовке использовался учебник такой-то, вышел в свет в декабре семьдесят третьего года в издательстве Вальтер де Гройтер.

А где вы её нашли?

В магазине, вестимо. В Вене. Нашли и купили.

А посмотреть можно?

С собой мы её не носим. Дома у Чижика лежит.

Тут вступил я.

Да, принести можно. На ночь? Конечно. На выходные — ну, пожалуй. Но вообще-то, если очень нужно, я могу привезти экземпляр для кафедры. Через три недели буду в Дортмунде, там и куплю.

В Дортмунде?

В июне будет открытое первенство Германии по шахматам, и я — приглашенный гроссмейстер. Западной Германии, да.

Хорошо, потом решим, — и доцент перешел к теме занятия. И, рассказывая, всё поглядывал на нас. Опасается, что мы знаем больше.

Может, и больше. Но не обязательно лучше. Знания — лишь часть требуемого. Знание без мышления — начётничество. Ну, а мыслить Аркадий Иосифович умел.

Я так предполагаю.

И ещё предполагаю, что о плате за учебник он и не заикнется. А в Австрии я отдал за него восемьсот шиллингов. Дороже фирменного джинсового костюма. Иными словами, рублей триста по товарному курсу. За одну книгу.

Ну да пусть. Впредь буду умнее — покупать сразу две книги. Одну для нас, другую для кафедры. Той, другой, третьей.

И, думаю, все будут считать, что зачеты и отметки нам ставят по блату. А то, что мы знаем предмет — кого это волнует, да и кто, кроме преподавателей, может оценить?

Но как сказала Пантера, жить с оглядкой на завистников не стоит. Камуфляжный костюм помогает слиться с местностью, но я предпочитаю классический смокинг.

Глава 23

ФАНТОМНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

26 мая 1974 года, воскресенье

— Ты, Миша, должен мне проиграть. Сдавайся ходу на тридцатом, тридцать первом. Можешь фигуру подставить, или как сам решишь.

— Не понял.

— Чего тут непонятного. Ты. Мне. Должен. Проиграть!

— Нана Георгиевна, вы, часом, меня ни с кем не спутали?

Дело было утром, дело было в Дортмунде. На открытом чемпионате Федеративной Республики Германии.

Вообще-то сейчас здесь проходит шахматный фестиваль. Конкурсы, турниры для любителей, турнир по швейцарской системе для мастеров и кандидатов, и, вершина — круговой турнир на двенадцать персон. Шестеро — лучшие игроки Западной Германии, и шестеро приглашенных участников. Гроссмейстеры из Венгрии, Югославии, Румынии, Италии и двое — от Советского Союза. Собственно, гроссмейстером от СССР был только я, и то ещё не утвержденным ФИДЕ, формальное утверждение звания будет на июньской сессии, через две недели. Второй участник от нашей страны, вернее, участница — это международный мастер Нана Георгиевна Гулиа. Чемпионка мира. Среди женщин, естественно.

Вчера было открытие Фестиваля и жеребьевка турнира. Первый тур свел меня с Гулиа. И вот сейчас, за час до игры, она требует, чтобы я ей проиграл.

Однако и замашки у чемпионки. Интересно, много ли партий она выиграла вот так — требуя? Или не выиграла, но свела вничью?

Словно услышав мои мысли, чемпионка сказала:

— Хорошо. Поскольку мы играем в первом туре, я согласна на ничью.

Ничья — это половинка очка. Как знать, может, эта половинка вместо полноценной единички будет стоить первого места?

— Нана Георгиевна, я вас безмерно уважаю, и потому не могу оскорбить ни договорной ничьей, ни, тем более, сдачей партии. Не знаю, какие у вас планы на турнир, но я и с вами, и со всеми остальными буду играть настолько хорошо, насколько сумею. Чего и вам желаю. Удастся меня победить — что ж, так тому и быть. Будет ничья — значит, будет. Но я постараюсь выиграть. Уж поверьте.

Чемпионка посмотрела на меня, словно на говорящую свинью, которая вдруг не захотела идти под нож.

— Ты что… Ты что о себе думаешь?

— И ещё, Нана Георгиевна. Я понимаю, возраст дает неоспоримые привилегии, но я бы попросил мне не тыкать. Вы мне не мама.

Чемпионка сверкнула черными очами и проговорила что-то вроде «гхоришвили». Когда женщине едва за тридцать намекают, что она в возрасте — тут она и зарезать может.

Шучу.

— Нет, нет и нет, калбатоно Нана, — сказал я. — Вы мне не мама.

Калботони Нана хотела дать мне оплеуху, даже замахнулась. Но передумала. Может быть потому, что публики было мало: мы сидели в уголке вестибюля отеля Рэдиссон, в радиусе слышимости никого не было, да это как-то и не беспокоило чемпионку. Даже странно. Все-таки договорная партия — это не то, о чем толкуют на виду. Но другого случая просто не будет. Идти ко мне в номер? Для грузинской женщины это неприемлемо. Вот и поймала в вестибюле, когда я выходил погулять перед партией. Тут рядом парк, отчего ж не погулять?

— Вы не рыцарь, Чижик. Совсем не рыцарь! — с каким-то свистом сказала она. Не гневная ли астма начинается?

— Однозначно, калбатоно Нана. И не претендую, — и я пошел к выходу.

В Дортмунд я приехал без команды. Им всем учиться нужно, у них сессия, и вообще. Да и второй раз за полгода выезд в капстрану — не слишком ли, сказали мне. Нужно меру знать. Какая стране польза от таких поездок?

Это они намекали на то, что я, вместо того, чтобы нести выигранную за победу валюту в посольство, получая взамен чеки для «Березки», трачу её на себя и свою команду.

Только намекали, поскольку что ещё они могли? Да, я потратил деньги. Свои деньги. И что?

После демарша Спасского, когда он все призовые за матч с Фишером, а это около ста тысяч долларов, положил в западный банк на своё имя, мои пять тысяч марок или около того были пустяком. Кроме того, я поддержал газету австрийских коммунистов — и подпиской, и, того больше, шахматными материалами. И продолжаю поддерживать. «Фольксштимме» полностью разделяла политику КПСС, была в СССР на хорошем счету, и написанное редакцией благодарственное письмо в Спорткомитет (это я намекнул во время отвальной, где была допита вся оставшаяся у нас водка) оценили высоко: молодцы!

А всё-таки команду со мной выпускать не спешили. Понятно. Австрия — это страна нейтральная, а Федеративная Республика Германии — ударный кулак НАТО. Тут пять раз подумать нужно.

Достигнутые высоты становятся равнинами. Необходимо поднимать собственный авторитет. Победить в одном турнире, это, конечно, хорошо, победить в двух гораздо лучше, а в трёх ещё лучше. Победить и укрепить рейтинг заодно. Тогда мне сделают ещё шаг навстречу. Сейчас для меня каждый победный турнир открывает горизонты. А турнир, сыгранный неважно, их закрывает. Захлопывает. Буду где-нибудь в серёдке — ну, и хватит Чижику за границу летать. Другим пусть уступит это право. Орлам и соколам.

И тут — оп-ля! Нана Георгиевна требует подарить ей партию. Ну, или хотя бы разделить. На худой конец.

Нет, будь это на финише, и будь у меня первое место в кармане, ничью можно было бы и подарить. По крайней мере, подумать об этом. Но не по требованию. Однозначно. В общем, перебьётся. Хотя я уверен, что по возвращении она будет жаловаться во все инстанции. Но этим в конечном итоге она уронит не меня, а себя. Над ней смеяться будут.

Но это потом.

Я гулял по парку, что находился совсем рядом с отелем. Вообще, турнир организован крайне компактно во всех смыслах: живем, столуемся и играем в «Рэдиссоне». Времени на разъезды нет. Одиннадцать туров за двенадцать дней. Единственный выходной. Если не доиграл партию, доигрываешь утром следующего дня. А в шестнадцать часов будь любезен играть следующую партию. То есть всё очень и очень напряженно. Времени на музеи, посещение достопримечательностей и ячеек компартии нет. Тем более, что нет и девочек, которые здорово организовали всё это в Вене.

Ничего. Непременно поедем осенью. В сентябре. Все на картошку, а мы куда-нибудь в Испанию. Там будет интересный турнир, в Испании. В сентябре. Но для того, чтобы меня испанцы пригласили, а наши отпустили, непременно нужно показать отличную игру.

Ну, и покажу.

Вот только подышу немецким воздухом.

Воздух был недурён — парк большой, деревья, кусты, трава. На траве валялись немчики, и поодиночке, и парочками, и целыми семьями. Загорали, читали газеты, просто наслаждались покоем. Конец мая выдался жарким. Сейчас, в начале четвёртого, зной сошёл, и народ потянуло на природу.

Я сидел, дышал — восемь вдохов в минуту, не больше, не меньше, — смотрел на немчиков и думал, что среди них ещё немало тех, кого призывали в сорок первом — сорок пятом. Может, и тех, кто воевал на нашей земле. Почти наверное.

Немцы войну проиграли, проиграли недавно, и тридцати лет не прошло. Проиграли вдрызг.

И что?

И ничего. Загорают, смеются, детишки бегают. Кругом благолепие. В гостинице все вежливые. Улыбаются даже. На турнир вот пригласили, на открытое первенство Германии. А что у них в головах — понять трудно. Действительно всё забыли? Вот так напрочь? Или перековались? Не считают себя больше сверхчеловеками? А кем считают?

Коммунистическую партию Германии опять запретили. В шестьдесят восьмом. Коммунисты тут же организовали другую, Германскую коммунистическую партию. Вроде бы то же, да не то. Народ идти к коммунистам боится. Выгонят с волчьим билетом, и работу не найдешь. А без работы здесь не жизнь.

Без работы нигде не жизнь.

Ладно, немцы, они вне меня. А вот я, как я отношусь к ним? К этим немцам?

Разум возмущенный не кипит. Разум холодный. Руки чистые. Сердце — шестьдесят четыре удара в минуту.

Решил пройтись. Немного. Погулял — и назад. В гостиницу. Надеть чесучовый костюм. Фраки — это для зимы.

Оделся. Посмотрел на себя в зеркало. Поправил бабочку — выбрал синюю в крапинку.

И спустился в турнирный зал.

Это мой седьмой турнирный зал. Первый — домашний, Чернозёмский шахматный клуб. Потом Тула, Омск, Москва, Хельсинки, Вена, и вот теперь Дортмунд.

Становлюсь гастролёром. Проездом из Баден-Бадена в Монако решил дать сеанс в ваших прекрасных Васюках…

Сцена — шесть шахматных столов, плюс судейское место.

Нашёл свой стол, сел. У меня чёрный цвет.

Но пока жду.

Пришла калбатони Нана. Нарядная. Улыбается. И мне тоже улыбается, будто и не было неприятного разговора. Значит, уже придумала страшную месть. Или она, месть, домашняя заготовка. На случай, если нужно будет наказать строптивца.

Подала руку. Я, тоже с приятной улыбкой, её пожал. Мог бы и поцеловать ручку-то, целовать ручки я умею, не раз и не два играл в домашних спектаклях то Онегина, то Чацкого, даже дона Оттавио играл.

Чемпионка сходила е-четыре, я ответил це-пять. Мне хотелось выиграть показательно, но я помнил, как Спасский играл против меня, и ошибок десятого чемпиона повторять не собирался. Играл надёжно.

На доске — вариант дракона. И у белых, и у чёрных много путей к победе, нужно только найти их.

И на девятом ходу я пошёл своим путём. Вне дорог и тропинок. По неприметным зарубкам, которые оставил накануне, разбирая вариант.

Чемпионка задумалась раз, чемпионка задумалась два, чемпионка задумалась три…

И на восемнадцатом ходу просрочила время.

Проигрыш по времени на турнирах встречается не так уж и редко, но вот чтобы на восемнадцатом ходу…

Нана Георгиевна сначала заплакала, потом, схватив горсть фигур, запустила ими в меня, а потом закричала «Это подло!» — по-русски, по-немецки и, кажется, по-грузински.

Судья-распорядитель поспешил к нам, но калбатони Нина уже выбежала в боковую дверь.

— Горячий грузинский темперамент, — сказал я судье. Тот поинтересовался, собираюсь ли я подавать претензию. Я ответил, что мне достаточно и того, что я победил.

Но чувствовал, что передо мной разыграли только дебют. Основные события впереди.

Семь часов вечера. Дортмунд находится на широте Чернозёмска, пятьдесят один градус, и потому в семь вечера по летнему времени (у них тут летнее время, на два часа впереди астрономического) солнце ещё высоко над горизонтом.

Решил прогуляться до центра. Тут не так и далеко. Минут сорок обычной ходьбы, если верить карте.

Я поверил. И пошёл на север, по следу тигра. Шер-Хана.

Дортмунд город рабочий. Вроде Тулы. Побогаче маленько. Тротуары получше, газоны, дома, телебашня, скамейки, много кафешек и ресторанов, а так — Тула Тулой. Тула даже лучше.

Гораздо лучше.

Посмотрел на ратушу и церкви. Орлы в свете вечернего солнца немножко пугали. Это вам не золотые петушки. Такие орлы… недобрые, в общем.

Поел в немецком ресторанчике. «Герр Шрёдер, 1779 год», написано на вывеске. Сохранился.

На ночь я не наедаюсь, диету блюду. И потому обратная дорога в отель была легка и приятна.

А в холле меня дожидались. Пятеро журналистов.

Оказывается, пока я гулял по городу, Нана Георгиевна заявила журналистам, что я, Михаил Чижик, её подло обманул. Перед игрой, ссылаясь на якобы плохое самочувствие, упросил её сыграть на ничью. Мол, сделаем ходов тридцать простеньких, и согласимся. Она и пошла навстречу — соотечественнику, тем более больному, она отказать не смогла. И играла формально, без концентрации. А я, вместо того, чтобы следовать договоренности, воспользовался этим, захватил инициативу и стал играть на победу. Чем её очень, очень огорчил.

Как я это прокомментирую?

И фотографируют. Со вспышками. Буржуазная пресса, что с неё взять. Ни одного дружеского лица. Ни «Правды», ни «Фольксштимме».

Дедушка учил: никогда не оправдывайся. Даже не пытайся.

— Я прокомментирую, прокомментирую, господа. Но сначала прошу пройти в мой номер: то, что я хочу сказать, отчасти носит конфиденциальный характер.

Господа, конечно, сразу согласились. Конфиденциальный характер? Это интересно.

Номер у меня хороший. Организаторы предоставили скромненький, но я, доплатив разницу, взял получше. Две комнаты: спальня и гостиная. В гостиной я и дал интервью.

— Я расскажу вам, как было на самом деле. Но для полного понимания случившегося позвольте маленькое отступление.

Что обеспечивает успех в шахматах, а, глядя шире, в жизни? Знания? Безусловно, знания важны, только этого мало. Энергия? И энергия важна, но и этого мало. Успех, господа, невозможен без эффективного мышления. Что такое, господа, мышление, и что такое эффективность, вы прекрасно знаете сами. Используя эффективное мышление в шахматах, даже с ничтожными силами можно овладеть пространством и нанести сопернику поражение. Никакие учебники, никакие лекции не помогут шахматисту подняться к вершинам шахматного Олимпа, если они не овладеют методой эффективного мышления.

Теперь о сегодняшнем инциденте. Я не обвиняю товарища Гулиа во лжи. Ни в коем случае. Товарищ Нана Георгиевна искренне верит в то, что говорит. Почему? Во время игры я поставил перед товарищем Гулиа проблемы, которые оказались ей не под силу. Вследствие этого в процессе обработки информации произошло то, что наш великий физиолог, лауреат Нобелевской премии Иван Павлов, называет сшибкой, а немецкий мыслитель Эдмунд Гуссерль — принципом беспредпосылочности. Подсознание, не принимающее реальности действительной, создает реальность фантомную. В этой фантомной реальности ответственность за поражение путём вытеснения перекладывается на кого-либо другого, в данном случае, на меня. То есть историю о якобы имевшей место договоренности создало подсознание. И, по окончании партии, товарищ Нана Георгиевна уверовала, что договоренность имела место быть и, с темпераментом, свойственном гордым и воинственным женщинам Грузии, обвинила меня в нарушении слова. Таково моё видение ситуации. Вот и всё, что я хотел вам сказать, господа.

— Это звучит убедительно, но…

— Никаких но, господа. Посудите, нужно ли мне, гроссмейстеру со вторым рейтингом в мире, выпрашивать ничью и прибегать к грязной игре с шахматисткой, у которой рейтинг на триста пятьдесят пунктов ниже моего? Собственно, сам турнир и явится доказательством, кто есть кто. Следите за событиями, господа.

А теперь мне нужно выпить, — и я достал из холодильничка бутылку «Столичной». В Хельсинки я опрометчиво пренебрёг нашей национальной гордостью, водкой, но теперь поумнел. Уже в Вене она очень даже пришлась к месту. С тех пор решил без водки из Союза — ни-ни.

— Присоединитесь, господа?

Журналисты немного выпить согласились.

Пять человек — по сто пятьдесят на человека. Да-да, бутылка была выездная, повышенной ёмкости. Ноль семьдесят пять. Разделить на пятерых — сто пятьдесят и получится.

Себе же я налил «Зельтервассер», объяснив, что по закону Бочаровой-Высоцого мне во время матча пить нельзя.

Потом достал баночку чёрной икры, пачку вологодского масла и булку. Булка была местная, немецкая, но хорошая, пышная. А, главное, упакованная в целлофан и уже нарезанная. Оставалось только намазать булку маслом, а потом икрой.

Что я и сделал.

— Угощайтесь, господа. Пьём по-русски: сначала водку до дна, потом закусываем икрой. Это рецепт великого полководца Барклая-де-Толли, победителя Наполеона. До дня, до дна, господа!

Ну, и выпили. Почему не выпить? Немцы водку уважают. Икру тоже.

Проводив журналистов, я убрал пустую бутылку и пустую банку икры в мусорный контейнер, а масло и недоеденную булку — в холодильник. Я не думал подкупать журналистов водкой и бутербродами, я хотел их сделать более внушаемыми. Открыть двери доверия. Ну, и оперирование советского шахматиста терминами «подсознание», «Гуссерль», «фантомная реальность» для журналистов находка. Я хотел ещё Фройда пристегнуть, но решил, что это будет избыточно.

Сейчас, под влиянием выпитого и съеденного, они напишут отчёты о турнире, которые попадут в утренние номера газет.

Да и сама идея со сшибкой, с фантомной реальностью мне понравилась.

Может, оно так и есть.

Глава 24

ВЗВЕЙТЕСЬ, ЧИЖИКИ, ОРЛАМИ!

15 июня 1974 года

— Дави краснопузых!

— Краснопузых — дави!

Кричали слева. Справа от меня дача первого секретаря обкома партии, а слева — известного учёного-селекционера, академика ВАСХНИЛ, Героя Социалистического Труда Поповкина Сергея Ивановича.

Дачи наши разделяет метров пятьдесят, но что такое пятьдесят метров, если кричать громко, пустяк.

Нет, это не контра бушует, не восставшее кулачьё. Это внуки академика, мелкие пацаны, лет по семь-восемь. Они заняты делом — воюют с колорадскими жуками, а больше — с личинками. Жирными, красными — отсюда и краснопузые.

А я краснопузых не давлю. Я краснопузых топлю. В банке. В трёхлитровую банку налил три стакана воды и немного бензина. Личинки и тонут в этой двухслойной смеси. Жуки, если попадаются, тоже тонут.

Сегодня в Сосновке колорадский субботник. Если убирать жуков порознь, они будут с участка на участок перелетать, тем и спасаться. А если дружно, разом, всем миром дать бой вредителям, то результат будет куда лучше. В теории.

Вот я и борюсь с жуками и личинками. Сам. Собственными руками.

Обыкновенно садово-огородные работы я поручаю Вере Борисовне, а уж она ищет таланты, способные и желающие потрудиться за бутылку, деньги или иное вознаграждение по договоренности. Таланты в Сосновке имеются.

Но картошка — это святое. Дедушка сам занимался картошкой — сажал, полол, в засуху поливал, потом выкапывал, хранил в специальном картофельном ларе. И кормил картошкой семью. Включая меня.

Выручает меня то, что картофелем засажена одна сотка. Голландским способом. Если бы три сотки, было бы тяжело, а если бы десять… Лучше и не представлять. А одна сотка — ничего, одна сотка — в меру. И труда, и урожая. В прошлом году собрал двадцать четыре ведра, больших, полномерных. Килограммов двести, двести двадцать. Ем я строго по диете, ну, девочки иногда присоединятся, Вера Борисовна, но у них и своей картошки вдоволь. Кладовка у меня отличная, лари для картошки особые, хранят хорошо, и потому весной я десять вёдер отвез в Дом Кузьмы, школу-интернат. Небольшая, а польза.

Сейчас на огороде подрастает новый сорт, «Красный Октябрь». С селекционной станции нашей области. Посмотрим.

В прессе пишут о новейших средствах борьбы с вредителями, разработанных советскими химиками. Мол, разлагаются быстро и полностью, и потому для людей безвредны.

Может быть. И, уверен, что на картофельных полях, где его, картофель, выращивают на продажу, эти средства применяют. И новые, и старые. Какие найдут. И потому посадка сотки картофеля, помимо сакрального, имеет и практический смысл. Уж в своем-то картофеле я уверен: нет в нём яда ни химического, ни какого иного.

Работать не тяжело. Хоть и лето на дворе, июнь, а жары нет. Плюс двадцать два. Циклон из Скандинавии. Ночью начнутся затяжные дожди, если верить синоптикам. И это хорошо — дожди в июне. И для картошки, и вообще. Если в меру.

Девочки работали тоже. На своей даче. В смысле — на обкомовской. У них шесть соток под картошкой. Но на грядках с ними рядом Павел и Пелагея. Вчетвером-то куда сподручнее, чем одному.

Чу! Обкомовская «Волга»! Приехала, и через десять минут уехала, оставив Андрея Николаевича на даче.

И через пятнадцать минут первый секретарь обкома, переодевшись в деревенское, тоже вышел на огород. Народ и партия едины. Знай наших! Делай, как я! Личный пример — лучший пример.

Ну, правильно.

Продолжаем сбор и ликвидацию вредителей.

Хочешь сделать однообразную работу незаметной — вспоминай и размышляй.

И я начал вспоминать и размышлять.

По окончании турнира я заехал в Москву. Как не заехать, если прямого рейса из ФРГ в Чернозёмск пока нет.

В столице задержался. Остановился в «Москве». Ходил в гости к маменьке, а с маменькой — к Галине. Обеим привез кое-какие подарки. Ничего сверхъестественного, но как не оказать внимание? Духи и косметика, дарите и никогда не ошибётесь. Ну да, Франция, Париж, куплены в честном фирменном магазине. Так надёжнее.

Потом в Спорткомитет. Отчитаться о турнире. Одиннадцать из одиннадцати, за результат не стыдно.

Принимал меня Батуринский. Сердечно поздравил, с теплотой в голосе, а потом и огорошил: на Олимпиаду я не поеду. Молод ещё. И опять же инцидент с Наной Гулиа. Нехорошо получилось. Грузинские товарищи очень недовольны.

Кем же недовольны грузинские товарищи? Грузинская шахматистка на весь мир заявляет, что советские шахматисты практикуют договорную игру, тем самым ставя под сомнение результаты всех международных турниров, да и матчей тоже. Это беспокоит грузинских товарищей? Нет?

Нужно понимать сложность ситуации. Нана Гулиа — гордость Грузии, и любое недружественное действие в отношении неё воспринимается как оскорбление всего грузинского народа. Так что вам, Чижик, лучше Грузию обходить стороной.

Обойду, Виктор Давидович. Не велик труд. Да и не очень-то и хотелось.

А Олимпиада… Михаил, вы должны понимать, что Олимпиада — это командное соревнование. А какой вы командный игрок, никто не знает.

Не буду играть, так и не узнают.

Вы, Михаил, не волнуйтесь, у вас ещё всё впереди.

Я в этом нисколько не сомневаюсь.

И мы расстались.

Шахматная Олимпиада идёт без меня.

В команде пять человек. И, по мнению руководства, мне в этой пятерке не место. Карпов и Корчной — финалисты претендентского отбора, тут спору нет. Петросян и Спасский — полуфиналисты, экс и вице-чемпионы, тоже понятно. Но Кузьмин, почему Кузьмин? Нет, он сильный шахматист, но я-то сильней!

Ладно. Учтём и запомним.

Собственно, я и не очень-то и хотел участвовать в Олимпиаде. Вот в Грузию как раз хотел, а на Олимпиаду — нет. Вместо Кузьмина, запасным? Положим, запасные играют регулярно, но, преимущественно, на четвертой доске. Ну, а кто на четвертой доске у Монголии, Иордании или Антильских островов? Перворазрядники, кандидаты в лучшем случае. А у сильных команд, Венгрии или Великобритании? Тоже не элита. Четвертая доска, она и есть четвертая.

Ну, и месяц — а шахматная Олимпиада длится месяц — это перебор. Даже в Ницце. Особенно в Ницце. Денег вывести на месяц команду в Ниццу у меня нет. На неделю — легко, на две — впритык, а месяц — неподъемно. Ницца — это место непростое, в Ницце ходить да облизываться нехорошо. Можно заболеть неполноценностью.

А одному в Ницце — ну, с тоски ведь зачахну, играя с монгольскими шахматистами.

Пропущу. Фишер вон тоже не поехал.

И на остаток дня я пустился в загул. Сходил в планетарий, в палеонтологический музей и в цирк. Думал о возвышенном. Едва успел к полуночному поезду. Но успел.

И, приехав в Сосновку, убедился в правоте мудрости, что дома лучше.

Много лучше.

Пока меня не было, жизнь ни в Сосновке, ни в Черноземске, ни в стране в целом не останавливалась. Шла своим чередом. Сессия, экзамены. Я-то сдал досрочно, перед турниром, а девочки — только-только. И группа тоже. Сдали успешно, лидеры на курсе. Не сюрприз: группу и формировали из самых перспективных студентов. Из пятнадцати человек у десяти будет повышенная стипендия. Включая Лису, Пантеру, ну, и меня, конечно.

Надежда даже предложила пустить учебники, что я привёз, в общее пользование. В принципе, я не прочь: в Германии я купил пять учебников соответствующего профиля (терапия, хирургия, патофизиология, микробиология, фармакология), но каждый — в двух экземплярах. К сожалению, народ языками владеет слабо. Честно говоря, совсем не владеет: наша группа английская, а учебники на немецком. И потому смысла не вижу. Почему купил по два экземпляра, понятно: один оставить себе, а второй, по сдаче экзаменов, передать на кафедру или в институтскую библиотеку. Если девочки захотят. А не захотят, так тоже оставят себе. На всякий случай. Мало ли…

Ещё новость: пока я играл в далеком Дортмунде, «Мелодия» выпустила наконец нашу оперу. В постановке Большого Театра. Две пластинки-гиганта, альбом оформлен в лучших советских традициях. С цветными фотографиями. На передней стороне обложки дедушкина картина с Леонидом Ильичом и его солдатами, на развороте — сцены из постановки. На тыльной стороне альбома — фотографии солистов, дирижера, ну и наши, моя и Ольгина. Та, где мы с Леонидом Ильичом, из «Огонька». Брежнева много не бывает!

Я никак не соберусь послушать пластинки. Оправдываюсь тем, что они стереофонические, а проигрыватель моего «Фестиваля» — моно. И на даче Стельбова тоже моно, только там стоит «Ригонда». Так что подожду подходящего случая.

Вот интересно, писатели, получая от издательств свои книги, перечитывают их? Или достаточно осознания, что книга напечатана? Ну, и гонорар.

Деньги, кстати, нам с Ольгой причитаются невеликие. Зато обещают большую статью в «Советской Культуре» и журнале «Театр». Не о нас, но и о нас тоже. Какие мы молодцы, однако.

Раздав подарки (тоже духи и косметика) и отпраздновав встречу после разлуки, перешли к планированию на лето. Собственно, всё было ясно: Лиса руководит сельхозотрядом курса, Ольга едет на три недели в Карловы Вары с Андреем Николаевичем, а я… Даже и не знаю.

Нет, знаю. Буду писать книжку о Дортмундском фестивале. Для третьеразрядников. Просто и доступно. Там и писать-то всего ничего. Потому что уже написано. Я писал для «Фольксштимме», и тут же отсылал. Почему-то письма из Дортмунда в Вену доставляются гораздо, гораздо быстрее, чем из Дортмунда в Черноземск. И посылать отчеты в «Молодой Коммунар» смысла не было никакого. Пока придет первое послание, турнир уже кончится.

Вот я переведу письма в «Фольксштимме» на русский, немножко дополню, дам Антону, пусть тоже напишет что-нибудь, полезное для «Школы Ч», и «Молодой Коммунар» издаст их приложением к газете. А там и очередная брошюрка. Когда накопится сто партий, брошюры сложатся в книгу, «Мои победы», сборник всех победных партий, начиная с Тулы. Опять же — для широких народных масс. С объяснением каждого хода.

Но это так, пустое. Это я сделаю за три дня — не сборник, понятно, а турнирную брошюрку. Вопрос, что я буду делать дальше?

Ну, вот сейчас, в данный момент я собираю личинки и жуков.

А потом? Развлекаться и бездельничать: ловить рыбу и собирать грибы.

Потом наступило скоро: я осилил последнюю грядку. Все вредители изолированы и приговорены, а приговор, в лучших традициях, приведён в исполнение безотлагательно.

Я сел на скамеечку и стал отдыхать. Привыкать к положению «голова наверху», потому что собираешь личинки совсем в другом положении. Сосуды должны привыкнуть к высоко поднятой голове. Иначе человек почувствует себя скверно и будет стремиться к позе Зю. Или встанет на четвереньки. В общем, будет благодарить и кланяться, кланяться и благодарить.

Пока я возвращался к прямохождению, тучки из легких стали тяжелыми. Начал накрапывать дождь — скандинавский циклон пришел досрочно.

Я отправился в дом. Не знаю, придут девочки, нет — при Андрее Николаевиче они соблюдают приличия. Ведут себя чинно. Но не чопорно. Так что запросто могут прийти. И, разумеется, уйти.

Я уже собрался в душ, как открылась дверь. Девочки? Нет, Андрей Николаевич. Поздоровался, прошел в гостиную, сел на диван.

Хочет что-то сказать?

— Кузнецов умер. Семен Николаевич.

С директором сахарного завода я встречался дважды. Непростой человек, совсем непростой.

— Ты, Миша, оказался прав. Неизлечимая опухоль, — и смотрит на меня внимательно.

А я молчу.

— Ты вот сразу распознал, хоть и студент, а каборановские коновалы…

— Насчет коновалов, Андрей Николаевич, у меня есть интересный документ. Сейчас принесу, — и я поднялся в мезонин, где в шкафу на полке, предназначенной для всячины, хранил в предчувствии этого ли, иного разговора каборановскую газету «Путь коммунизма» за 27 октября прошлого года. Попросил знакомых из славного городка Каборановск, они и раздобыли.

— Вот посмотрите, Андрей Николаевич, — протянул я газету Стельбову.

— Что смотреть-то?

— А я карандашом обвел. Синим.

— Я очки не взял.

— Ладно, расскажу так. За Каборановской центральной районной больницей закреплено столько-то гектаров свекловичного поля. Врачи, медсестры и санитарки ударно трудятся на нём с весны до осени, и теперь, собрав хороший урожай, взяли повышенные обязательства на год будущий.

— И что из этого следует?

— Из этого следует всё, — ответил я.

— В смысле?

— Огород пашет трактор, людей возит «Волга». Если людей начинает возить трактор, да ещё в тележке, ничего хорошего не получается.

— Ты, Миша, смелым стал. Не боишься?

— Нет. Потому что с умным человеком говорю. Вы ведь и сами прекрасно знаете: из шести лет обучения год приходится на колхозы. Остаётся пять лет. Год пропадает. Ну, в смысле обучения. Так?

— Допустим.

— А этот год очень и очень пригодился бы студенту. Ну, а потом… Если за полем закрепили врача, то наивно ждать, что врач будет от этого лучше лечить. Лечить он будет неважно. И чем дальше, тем хуже. Вот и упустили Кузнецова.

— Ты-то не упустил. Распознал.

— А толку-то? Помогло это Семену Николаевичу? Не помогло. Не лечат у нас это. Вернее, лечат, но не вылечивают. Но давайте оставим Кузнецова. Он уже умер. Вас ведь не Кузнецов интересует, верно?

— А что меня, по-твоему, интересует?

— Тут и гадать не нужно. Вас интересует ваше собственное здоровье. Обращаться же в свои спецбольницы вы опасаетесь: вдруг найдут что-то нехорошее и тут же сообщат Наверх. А Наверху… вам виднее, как поступают с серьезными больными Наверху. Дальше, во всяком случае, продвижения не будет.

— Ох, Чижик, Чижик…

— Не охайте, Андрей Николаевич. Воля ваша, а лучшего советчика по медицинской части не найдёте. Во-первых, гарантированное сохранение врачебной тайны, во-вторых, я и в самом деле неплохой диагност. Ну, и в-третьих…

— Не тяни уж, Миша…

— Я вас знаю давно, Андрей Николаевич. Необходимые знания только получаю, но с уверенностью могу сказать: у вас токсический гепатит.

— Вот как…

— Вот так. Но процесс зашел недалеко, и потому всё ещё можно переиграть.

— Что для этого нужно?

— Два условия: диета и режим дня. Пятый стол, про него вам Ольга расскажет, полный, то есть действительно полный отказ от алкоголя. И никаких таблеток без самой крайней нужды. Особенно таких как тройчатка, пятерчатка, тех, что безо всякого рецепта продают в каждом аптечном ларьке. Ну, и режим дня. Легкие физические упражнения, вот как сегодня, прогулки, здоровый сон — не менее семи часов. Дыхательные упражнения. Здесь вам опять все расскажет Ольга. Хотя…

— Что «хотя»?

— Хотя, думаю, она уже всё вам рассказала, а ко мне вы пришли за вторым мнением.

— Это она разболтала?

— Помилуйте, Андрей Николаевич, с чего бы это вдруг? Просто Ольге ведь никакой нужды в Карловы Вары ехать нет. А едет, и вы с ней. Как бы сопровождаете. А на самом деле едете вы, а Ольга вас сопровождает. И правильно, Карловы Вары — место хорошее, и тамошняя вода вам поможет. Хотя и наши воды, особенно ессентуки, ничем не хуже. И гораздо приятнее.

Вкуснее. Право, поезжайте в Ессентуки. Сейчас уж в Карловы Вары, раз всё организовано, а зимой в Ессентуки. Вот там врачи хорошие. Свеклою не балуются. И потому не хуже чешских. Лучше, поскольку знают русскую натуру. И потом, если и сообщат Наверх о вашей проблеме, то ничего страшного не воспоследует. Поскольку всё поправимо.

— Ты уверен?

— При соблюдении того, что я сказал, от цирроза вы не умрете. У вас не будет цирроза.

Стельбов посмотрел на меня.

— Знаешь, Чижик… Иногда мне кажется, что ты совсем не тот паренек, которого я знал. Уж здорово ты повзрослел после школы. Повзрослел и изменился. Так и тянет сказать тебе «вы».

— Только не на людях, Андрей Николаевич. Не поймут, если вы мне «выкать» вдруг будете. А что я изменился, так все мы меняемся. Посмотрите на девчонок, на Ольгу, на Надежду.

— Да вижу, вижу, — он встал, поглядел на меня сверху вниз. — А чего это ты, Миша, таким нарядным в огороде работал?

— Нарядным? — я оглядел себя. Джинсовый комбинезон, да. Купил. В Дортмунде. — Самая что ни на есть одежда для сельхозработ. Для этого её и придумали сто лет назад.

— Ты скажи! А наши модники этого и не знают, — и Стельбов ушёл.

Думаю, в ближайшее время он меня не съест. Хотя вел я себя нахально и даже дерзко. Пусть привыкает. Послушный Чижик кончился.

В добродушие и простоту Стельбова я не верил ни секунды. Добродушные простаки первыми секретарями обкомов не становятся. Но сейчас я ему полезен. Не как медик, полноте. У него карманных врачей хватает. Просто считает, что хорошо влияю на Ольгу. Может, и зятя во мне видит? Ну, если я буду себя правильно вести? А вреда от меня пока никакого. Дочери нужен такой парень как я. Не худший вариант. Не болтун, не дурак, и успешный человек, чего уж там.

И тоже очень вряд ли.

С Кузнецовым он меня как-то связывает. С Семеном Николаевичем. Интуитивно, или что-то подозревает. Хотя что тут подозревать? Провидца будущего?

Будущее и покажет, а пока поживём.

Посмотрел на часы.

Нет, девочки сегодня не придут.

Потому приму душ, и спать. Но сначала послушаю радио.

Я включил «Фестиваль», и, пока приёмник разогревался, стал снимать с себя комбинезон. Да, такие здесь идут по двести пятьдесят, по триста рублей. Надевать комбинезон куда-либо, кроме полевых работ и субботников — увольте. А в Москве модники в подобных комбинезонах в театр ходят. Сам видел.

Би-би-си передавало новости. Во время демонстрации в Лондоне убит студент. На чемпионате мира по футболу сборная Италии выиграла у сборной Гаити 3–1. Американский гроссмейстер Роберт Фишер вызывает на матч чемпиона Советского Союза Михаила Чижика.

Вот тебе и бездельное лето…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.

Content

Василий Щепетнев
Переигровка 2
Выбор Пути

Предуведомление

Глава 1 РАДОСТИ ЖИЗНИ

Глава 2 КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ 1973

Глава 3 ГАДКИЙ ЧИЖОНОК

Глава 4 ЧИЖИК НА СЕДЬМОМ НЕБЕ

Глава 5 НОЧНЫЕ МАНЁВРЫ

Глава 6 ПОЛЁТ ЧИЖИКА

Глава 7 КОРОЛЕВЫ, СЛОН И ЧИЖИК

Глава 8 ЭСТАФЕТНЫЙ СУББОТНИК

Глава 9 ПРИЗЫВЫ И ОТКЛИКИ

Глава 10 ВСТРЕЧА В КАБОРАНОВСКЕ

Глава 11 В ГОСТЯХ У ДРАКОНА

Глава 12 ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ

Глава 13 ПУТЬ ДОМОЙ

Глава 14 ПРОВОЖАЕМ СТАРЫЙ ГОД

Глава 15 ДОЛГАЯ ПРОГУЛКА

Глава 16 ОТВЕТСВТЕННОЕ ЗАДАНИЕ

Глава 17 ТЕОРИЯ ВЗАИМНОГО ПРИСМОТРА

Глава 18 ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Глава 19 В ВЕНЕ ХОРОШО, А ДОМА ЛУЧШЕ

Глава 20 ОДИН В ПОЛЕ

Глава 21 БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

Глава 22 МАЙСКИЙ ДЕНЬ БЕЗ ГРОЗЫ

Глава 23 ФАНТОМНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Глава 24 ВЗВЕЙТЕСЬ, ЧИЖИКИ, ОРЛАМИ!