1914

Глава 1

Предуведомление

Автор, по своему обыкновению, в который уже раз со всей ответственностью заявляет: всё, написанное ниже — выдумка. Художественное произведение, в некотором роде. Игра ума.

Разумеется, автор много и кропотливо работал с источниками — дневниками, мемуарами, фотографиями, кинодокументами, и так далее, и тому подобное. Посещал города и веси, где происходили события. Беседовал со знающими людьми, кандидатами и докторами наук. Но при этом он отнюдь не претендует на создание документального повествования, напротив, автор претендует на создание произведения фантастического.

Насколько ему это удалось, пусть судит читатель.

Даты приведены по старому стилю.

6 мая, вторник, Ливадия

Лекция о международном положении

— Слушайте, жители Ливадии, и не говорите, что вы не слышали!

Анастасия, одетая в бухарский халат, с тюрбаном на голове, обходила зал, и, как заправский глашатай, возвещала:

— Академик Котофей, всех наук корифей, вас прозрением озарит, высшим знанием одарит!

— Просим, просим! — закричали нетерпеливые зрители.

Мой выход.

В маске кота, на голове академическая шапочка с оранжевой кисточкой, на плечи накинута черная мантия, из-под которой выглядывает хвост (рыжий, лисий, другого не нашлось), с указкой в руке я, должно быть, выглядел забавно. Во всяком случае, старался быть таковым.

Я, старательно шаркая — старый котик, старый и мудрый, — вышел на сцену, пространство, отделенное от остального зала линией, начертанной мелом. Осмотрел зал. Papa, Mama, сёстры, ma tante Ольга, my uncle Николай Николаевич, барон Фредерикс и прочие, приехавшие поздравить Papa с днем рождения. Нет, не так: с Днем Рождения, вот!

— Милостивые государи и, некоторым образом, милостивые государыни! — начал я противны скрипучим голосом. — Меня тут попросили прочитать лекцию о международном положении. Что ж, лекцию, так лекцию. Вреда ведь от этого не будет, не правда ли? Я, кончено, в международных делах крупнейший знаток: регулярно выслушиваю мнение моего парикмахера, мсье Жоржа, а ещё читаю «Газетку для детей», а базовые, так сказать, фундаментальные знания почерпнул из «Истории Древнего Мира», книги, написанной господином Ставрожкиным в одна тысяча восемьсот семьдесят четвертом году. И потому советую всем слушать внимательно, лучше бы и записывать, чтобы потом не сожалеть горько и безутешно о каждом забытом слове.

Итак, я начинаю!

Аплодисменты. Вспышка магния — это Papa сделал фотографический снимок. На память.

— Девятнадцатый век, как ни смотри, был веком Великобритании. После того, как Франция, извечный её противник, была разгромлена, никто и ничто не мешало гегемонии (я заглянул в бумажку и выговорил по слогам: «ге-ге-мо-нии») островного королевства и мировой империи. Царством международного капитала — вот чем стала Великобритания. Капитала промышленного, капитала финансового, капитала политического, и ещё какого хотите. Мастерская мира! Мы говорим — машина, подразумеваем Англия, мы говорим Англия — подразумеваем машина.

Но девятнадцатый век кончился, и начался век двадцатый. Всё течёт, и всё из меня, как сказал петергофский лев Самсону. Англию начали теснить. В Европе бурно развивается Германия. Германские машины не уступают, а зачастую превосходят английские, и то ли ещё будет! А где развитая промышленность, там и капитал! В Азии же на смену хищной Англии приходит щедрая и великодушная Россия, несущая отсталым народам Закон, Науку и Просвещение. Гуманизм в полном значении этого слова следует за ней по пятам. За Россией то есть. Гуманизм и эллинизм! Я, признаюсь, не вполне понимаю, что такое эллинизм, но уж больно слово красивое (смешки в зале).

Вы думаете, что Англия будет терпеть, пока её оттесняют с главенствующей высоты? Нет, вы не думаете, что Англия будет терпеть, пока её оттесняют с главенствующей высоты! Она непременно что-нибудь придумает. И я полагаю, что уже придумала, вот.

Что именно? Это напрашивается. Если Германия и Россия соперничают с Англией, то что сделает Англия? Она стравит эти страны, как английские бездельники стравливают собак в бойцовой яме. Стравят, и пусть русские и немцы воюют друг с другом, убивают друг друга, превращают цветущие державы в царства мерзости запустения.

Конечно, взять и сказать «Эй, вы, ступайте в яму драться» не может даже Англия. Не те нынче времена. Значит, она придумает сложную, многоходовую комбинацию. Какую? А вот такую! Сразу предупреждаю, что её, комбинацию, я увидел во сне. Доверяйте своим снам, милостивые государи и государыни, поскольку больше доверять вам некому, это говорю я, Котофей, всех наук корифей! (опять смешки в зале).

Продолжу. Значит, так, — я прошелся вдоль меловой линии туда-сюда, вглядываясь в лица присутствующих. Немножко покашлял. Погладил воображаемые усы. И продолжил:

— Войну начать — это не ишака купить. Повод должен быть и веским, и легко устраиваемым. Поэтому… — я сделал вид, что задумался. — Поэтому поводом будет смерть очень важного лица. Нет, не в Германии и не в России (в зале вдох облегчения). Англичане умеют путать концы. Убьют… Убьют эрцгерцога Франца Фердинанда. Да запросто, вот возьмут и убьют. Бомбу бросят, или из ружья застрелят, что-нибудь такое. На виду у всего у честного народа. Где? Ну… Не в Вене. И не в Конопиште, не в имении эрцгерцога. За границей. Во время поездки на Балканы. К примеру, в Боснию или Герцеговину. Или даже в Италию, в Италии полно анархистов. Но я все-таки думаю о Боснии. Есть там городишко — Сараево. Видно, не дома, а сараи, впрочем, это я так, шутки ради. Сарай — это по-боснийски дворец. Ничего обидного. В Сараево эрцгерцога и застрелят. Или в Венеции? Смерть в Венеции… нет, это другое.

Застрелят на Балканах. Всё-таки не из ружья. Из револьвера. Для такого дела я бы купил браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых. Между нами говоря, милостивые государи и государыни, в толстого эрцгерцога вернее попадешь, чем в тощего. А он, Франц Фердинанд, толстый, я в «Ниве» фотографию видел. Великое дело — фотография! Скоро и мы в России будем делать фотоаппараты — всему миру на загляденье. Если, конечно, не рассоримся с Германией. Но не буду отвлекаться.

Значит, убьют Фердинанда нашего. То есть не нашего, а австрийского. Сколько ему в этом году стукнет, восемьдесят четыре? Несчастный, несчастный Франц Иосиф, одинокий император! Старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание: сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Нужно железные нервы иметь. Он и не выдержит. Покарайте, скажет, убийцу.

— А кто же убийца? — выкрикнул my uncle Николай Николаевич.

— Убийца? Какой-нибудь студент. У студентов весь ум на учебу уходит, и на обычную жизнь рассудка уже не хватает, потому их и легко подстрекать, соблазнить на тёмное дело: бомбу взорвать, прокламации расклеить, или убить эрцгерцога.

— Боснийский студент?

— Э, нет, my uncle, это было бы слишком просто, англичане играют тоньше. Это будет… это будет серб! Приехал, значит, из Белграда, из Белграда до Сараево ближе, чем из Москвы до Санкт-Петербурга, приехал — и убил Франца Фердинанда. И жену его, урожденную графиню Хотек, тоже убил. Понятно, что Франц Иосиф огорчился. То есть огорчится. Огорчится и прикажет расследовать это дело. На то Англия и рассчитывает. Начнется следствие, и оно покажет, что руководили студентом, организовали покушением из Белграда. И тогда Австрия объявит ультиматум. В котором потребует выдачи организатора покушения, и проведение расследования с участием австрийских шерлокхолмсов.

А Сербия ультиматум не выполнит. Потому что ниточки заговора потянутся далеко… И тогда Австрия пригрозит Сербии войной. А тогда Россия пригрозит войной Австрии, мол, не смей обижать наших братьев-славян. А тогда Германия заступится за Австрию, она-де в своем праве, желая наказать подлых убийц.

На этом я свою лекцию заканчиваю.

— А дальше? Что было дальше, — спросил Петя, муж ma tante Ольги.

— Не было, Петр Александрович, а будет. Речь ведь не о свершившемся, а о том, чему только предстоит свершиться. Что будет дальше, вы узнаете из нового графического романа барона А. ОТМА, который в скором времени увидит свет.

— А, так это выдумка, — сказал Петя, как мне показалось, с облегчением. — Mystification!

— Он самый, мистификасьён и есть, — согласился я, и переступил черту. Ту, что мелом проведена по полу. Показывая, что представление кончилось.

Мне поаплодировали, но как-то задумчиво. Рассчитывали на что-то забавное, а получилось совсем не забавно. Тревожно даже получилось. Убийство особы императорской крови — тема слишком болезненная, чтобы над ней смеяться. Для Романовых болезненна, да и не только для Романовых.

Только я ведь не смеялся.

Ничего, главное — они запомнили. Пусть сейчас все это представляется им не самой удачной выдумкой маленького мальчика, но в июне вспомнят, а в июле задумаются.

Но до июля далеко. Целый май без шести дней. Целый июнь. Время неторопливое.

Мы всей семьей — в Ливадии. «Штандарт» на рейде, а охраняют нас с моря крейсеры «Алмаз» и «Кагул». И миноносцы тоже. По вечерам «Штандарт» и конвой включают иллюминацию, выглядит красиво, и немного таинственно. Иногда мы живем на яхте, но чаще на твёрдой земле. Оно как-то привычнее — на твёрдой. Мне привычнее. Но Papa и Mama любят яхту. Романтика!

Если любят, то почему не отправятся в настоящее путешествие? Если не в кругосветное, положение не позволяет оставить страну без присмотра надолго, то хотя бы вокруг Европы? Или вот сейчас, когда «Штандарт» на рейде, взять бы, да и отправиться с неофициальным визитом в Турцию. Нормализация отношений, установление добрососедских связей. Мол, соседушки, не хватит ли? Четыре века воюем, пора сменить пластинку, строить мир. Хотя бы попробовать для начала.

Что тут идти до Стамбула, который пока Константинополь? Сутки неспешно. До Синопа и вообще за ночь можно добраться. Но Турция это не только Синоп и Стамбул, Турция сейчас это и Дамаск, и Бейрут, и Багдад, и Иерусалим! Есть что посмотреть! А можно и дальше, в Египет, который захватили коварные англичане! Пирамиды, гробницы, храмы! И в Грецию — Парфенон. И в Рим. Да много куда можно. Было бы желание. И был бы мир.

Но я же вижу: Papa воевать не хочет, но войны особенно не боится. Если Александр Первый победил Наполеона, если Александр Второй присоединил Туркестан, да и у Китая изрядный кус оттяпал, неплохо бы и ему, Николаю, второму своего имени, показать, что не зря российская армия хлеб ест. А то всё войной с Японией попрекают. Зря попрекают: Япония напала коварно, врасплох, мы-то добрые, великодушные, а они злые и подлые. Ну, и далеко она, Япония. И вообще, это было давно. Многое изменилось, многое изменили, Papa сам и менял, вложив в армию собственные силы, и государственные средства. Теперь армия наша в мире первая и по саблям, и по штыкам. А уж русский солдат — это лучший солдат на земле. За царя-батюшку и Россию-матушку жизнь отдаст с радостью, а было бы у него девять жизней — все девять бы отдал.

Да, он в самом деле так думает, Papa. Солдаты на смотрах и маршируют ладно, и приветствуют славно, и обмундированы блестяще, на смотрах-то. И винтовки у них на зависть всему миру, а теперь и пулеметы есть. Нам бы ещё лет пять поготовиться, тогда и вообще красота будет! Он со мной часто об армии говорит, учит, что армия царю первая опора! Всегда приветлив и с нижними чинами, и с офицерами, о генералах и не говорю. Дежурного за стол с собой сажает, если, конечно, обстановка позволяет. Я чай пью, и ты чай пей! С французской булкой и вологодским маслом!

Да только пустое это.

Ах, как я жалею, что мало знаю! Нет, я учился не плохо, даже хорошо учился, можно сказать, и отлично, но — всему понемножку. Серная кислота аш два эс о четыре. Угол падения равен углу отражения. Квадрат суммы двух чисел равен сумме их квадратов плюс их удвоенное произведение. История тоже представлялась в виде коротенькой экскурсии. Что по нынешним учебникам, что по старым, бабушкиным, советских времен. В этих учебниках о царе вскользь, о царской семье ещё меньше, а уж об окружении — родственниках, министрах, и прочем люде вообще почти никак. Ну, Столыпин разве что, так Столыпина давно убили. А Распутина убьют. Когда — не помню.

И о Первой Мировой в учебниках тоже скороговорочкой. Особенно в советских. Мол, никчемушный царь, бездарные царские генералы, и тэ дэ, и тэ пэ. Ну да, конечно. В чате был один, с ником «сомневающийся», он всё время вопросы задавал неудобные. Почему, к примеру, Ригу сдали только после свержения царя, а в сорок первом — на восьмой день войны? Как это так? Кто, по факту, никчемушный?

И потому я последние месяцы много читал. Чтобы понять, кто есть кто, и что есть что. До роли Англии как поджигателя грядущей войны, дошёл своим умом. Нет, конечно, там, в двадцать первом веке, это известно, ну, я так думаю. Из документов, из учёных трудов. Но я-то этого не знал. Не интересовался я историей. Где Первая Мировая, и где я, думал. Да даже и не думал. Я вообще о Первой Мировой знаю в основном по роману Гашека о бравом солдате Швейке. Для человека двадцать первого века этого достаточно, но для человека тысяча девятьсот четырнадцатого года, да ещё наследника престола — маловато.

Тем временем зал проветрили, и пригласили всех на кинематограф.

Фильма забавная: бегают, прыгают, спотыкаются и падают. Поначалу мне было странно — не цветное, без звука, а потом ничего, привык. И смеюсь вместе со всеми. Когда смотришь не в одиночестве, тет-а-тет с с ноутбуком, а в компании, кино несравненно лучше. Интереснее, смешнее, веселее. А звук, что звук? Для звука есть рояль.

— Ты о каком романе говорил? — вполголоса спросила меня Татьяна. Она среди сестер считается главной писательницей, и мои слова о новом графическом романе барона А. ОТМА её удивили, и, похоже, задели.

— Была у меня идея… — сказал я, проведя пальцами по воздуху. — Теперь вижу — неудачная. Сейчас не время для военных романов. Да и что я в этом понимаю? Потому нет, никакой войны. Будем сочинять что-нибудь повеселее.

— А о чём?

— Прежняя повесть у нас была для мальчиков, так?

— Ну да.

— А теперь нужно для барышень что-нибудь сочинить. Тут уж вам и пяльцы в руки.

— Скажешь тоже, пяльцы… — фыркнула Татьяна.

— Тогда сабли. Что хотите, то и берите. Сокровищница наша велика и обильна, есть и ковер-самолет, и шапка-невидимка! Даже Машина Времени есть!

Мы сидели в отдельном, «детском» уголке, чтобы никому не мешать. И подальше от табачного дыма: взрослые были отчаянными курильщиками. И милостивые государи, и милостивые государыни. И хотя идеи о вреде табака носились в воздухе, однако многие считали, что курение полезно. Развивает легкие, убивает микробов. Если выступал пианист или балалаечник, или певец, или драматический артист — курение было исключено. Неуважение к артисту недопустимо. Но смотреть кинематограф — это же совсем другое!

Я смотрел, смеялся, а сам остывал. Потому что выступление было моим шансом. Кто послушается маленького мальчика? Никто. Но если устами маленького мальчика говорит Некто… Беда в том, что знал я о будущем мало. Крайне мало. Но о выстреле в Сараево знал. Из книжек, из фильмов. И этот выстрел был и моим, пожалуй, единственным выстрелом. Нужно было не промахнуться. И вот я выстрелил. Вдолгую.

Когда гости разошлись, Papa позвал меня:

— Алексей, мне нужно с тобой поговорить. Нет, не здесь. Пройдём в кабинет.

В кабинет — это серьёзно. До журчания в животе серьёзно. Никаких поводов особо волноваться у меня нет, но…

— Кто тебя надоумил? — спросил Papa.

— Не понял вопроса, любезный Papa.

— Твое выступление. Кто тебя надоумил?

— Котофеем меня назвала Анастасия. Рифма: Алексей — Котофей. Надеть мантию и шапочку — это Ольга. Хвост…

— Я не это имел в виду. Текст, слова — это чьё?

— Обидно слышать, любезный Papa. Ещё и вы не верите. Не ожидал.

— Чему не верю?

— Пишут, что барон А. ОТМА — это вовсе не мы с сестрицами, а настоящий писатель, нанятый двором. «Для создания положительного образа семейства Романовых», — сказал я, изобразив пальцами кавычки.

— Погоди, погоди, откуда это?

— Пишут-то? В газетах пишут, в газетах.

— Нет, я это — он изобразил кавычки.

— Отсюда, любезный Papa, отсюда, — я постучал согнутым пальцем по лбу. По своему лбу, конечно. — Так вот, в газетах пишут, что Непоседу и остальных придумали не мы, а Толстой-Бостром. Впрочем, единодушия нет: называют и господина Аверченко, и даже Сашу Чёрного. И тут вы тоже — не верите, что мне под силу сочинить самому даже такой жест — и я опять показал кавычки.

— Ну, — Papa слегка смутился, — всё же, всё же…

— Любезный Papa, я, как и сёстры, под надзором двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году. В високосном — триста шестьдесят шесть. Скажите, любезный Papa, кто и каким образом мог бы сочинить за меня эту речь? Сочинить, незаметно передать, кто?

— Ну…

— Признаюсь, идею я позаимствовал у господина Чехова, из его рассказа «О вреде табака». Но потом решил, что важнее сказать то, что я и сказал.

— Но одно дело сказки, другое — политика.

— Политика, любезный Papa, это те же сказки, только для взрослых. Я так думаю. Они скучнее, и дороже обходятся, чем сказки для детей.

— И всё ты выдумал?

— Положим, соперничество Британии и Германии выдумывать не нужно. Об этом в любой газете пишут.

— А война?

— В воздухе пахнет грозой.

— А убийство эрцгерцога?

— Я же сказал — приснилось. Мне снятся сны.

— Хорошо, хорошо. Но ты должен понимать: ты не просто сочинитель, ты цесаревич. И твои слова — тоже политика. Большая политика. И их будут истолковывать по-своему.

— Какая политика? Мне десять лет исполнится лишь в июле, а если на европейский счет, так и в августе. Август четырнадцатого… Прямо как название романа.

— В том и суть. Что говорит мальчик — это одно. Но когда речь касается политики, все решат, что мальчик повторяет за старшими. В нашем случае, ты — за мной. И будут считать, будто я англофоб. А это может вызвать международные осложнения. Поэтому всё, что касается политики — или только может коснуться — ты будешь отдавать на прочтение мне.

— А поскольку политики может касаться буквально всё — ты будешь читать тоже всё, — заключил я. И засмеялся.

— Ты чему смеёшься, Алексей?

— Просто вспомнил. Наш пра, император Николай Павлович, выдвинул такое же условие Пушкину Александру Сергеевичу. Вы, любезный Papa, император, но я-то ни разу не Пушкин.

— Ты не Пушкин, — подтвердил Papa. — Ты цесаревич. А это другая ответственность. Совсем другая.

Глава 2

10 мая, суббота

Всё начинается с котлована

— Здесь будут лечиться нижние чины, — сказал Papa.

— Как мило, — сказала Татьяна.

— Прекрасно, — добавила Ольга.

— Волшебно, — заключила Мария.

А мы с Анастасией промолчали.

Больницы-то ещё нет. Строительство только-только начато. Строить будут год, если ничто не помешает. А пока мы видим нулевой цикл, судить по которому о том, что получится, я не берусь. Воображения не хватает. А у Ольги, Татьяны и Марии хватает — потому что они видели другие лечебницы, построенные повелением Papa в разных местах. Я, думаю, тоже их видел, но за малостью лет не помню. А Анастасия всё говорит поперек. У нее пора такая, поперечная. Все скажут «солоно», она скажет «пресно», все скажут «весело», она скажет «грустно». И почему-то Анастасия решила, что в битве против всего мира мы с ней союзники. Поддерживает меня во всех начинаниях. Вступается за меня перед сестрами, перед Papa и Mama. Когда я над книжками допоздна сижу, а меня отправляют спать. Или когда газеты для взрослых читаю. Говорит, что я лучше любого взрослого объясню, зачем нужен Суэцкий канал, и почему для России важен Северо-Восточный проход.

— Тебе не нравится, Анастасия? — спросил Papa.

— Яма?

— Это котлован. Без котлована лечебницу не построить. Без котлована ничего не построить.

— И когда наш дворец строили — тоже был котлован? И здесь, и в Царском, и в Петербурге?

— Все дворцы начинаются с котлованов, — терпеливо разъяснял Papa. — Сначала котлован, потом фундамент, затем стены, перекрытия, и, наконец, крыша.

— Только дворцы?

— Всё. Всё начинается с котлована.

Анастасия вздохнула:

— Я подожду, когда будет лечебница. Нет, я, конечно, верю, что выйдет замечательно, но подожду.

— В альбоме есть планы, — сказала Ольга. — И рисунки архитектора. Николай Петрович очень красиво нарисовал.

— Нарисовать, это конечно…

— А строит он еще лучше.

— И хорошо. Но я подожду.

Возникла неловкая пауза.

— А на какое количество страждущих рассчитана лечебница? — подал голос я

— На пятнадцать, — ответил Papa.

— Немало, — хотя, судя по размерам котлована, и лечебница будет немаленькой. А что такое пятнадцать человек? Это одна, много две палаты — там, в двадцать первом веке. Наш городок невелик, а раненых в больничке добрая сотня, или больше. Военная тайна. Постоянные сборы — на медикаменты, на перевязки, на питание. Бинты и лекарства лишними не будут, о еде и не говорю. Раненых-то много, и каждый день прибывают.

— А всего будет четыре корпуса, и это только для нижних чинов, — воодушевился Papa. Лечебницу патронировала Mama, лечебница так и будет называться: «Лазарет Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны в Ливадии». И нет, не из личных средств Mama строится. То есть Mama пожертвовала тысячу рублей, и я пожертвовал двести, и сёстры тоже по двести, но основные траты оплачивает бюджет.

— Четыре корпуса? Это целый городок получится, — подлил елея я.

— Это для нижних чинов четыре корпуса, а для офицеров отдельно будет. И церковь будет, и библиотека, — расписывал будущие красоты Papa.

— Непременно нужно будет побывать на открытии, — сказал я.

— На следующий год, в Ливадии — уверил Papa.

Вернулись мы заполдень. Погода стала хмуриться, но — обернулись до дождя. И решили ночевать на яхте. Решила Mama, Papa одобрил, а нам оставалось радоваться.

«Штандарт» — яхта огромная, одного экипажа под четыре сотни. И всё ради нас? Ради престижа державы! Если — ну, вдруг, — доживу до совершеннолетия, да ещё в роли цесаревича, попрошу у Papa яхту для себя. Не такую, конечно, как «Штандарт», совсем не такую. Маленькую. По меркам «Штандарта», конечно, маленькую. Водоизмещением тонн в сто пятьдесят, в двести. Но обязательно океанскую. И отправлюсь на ней для начала через Босфор и Дарданеллы к берегам Греции. Я мечтал побывать в Греции ещё там, в двадцать первом веке, но всё как-то не складывалось. Яхты не было. Денег. И другие причины мешали.

Личная яхта — мечта давняя, с тех пор, как я стал цесаревичем. Нужно сказать Papa, какой подарок мне надобен на совершеннолетие. Шесть лет пролетят быстро, а яхту построить, даже небольшую, дело не простое.

И вот я улёгся на диване в своей каюте, из плафона льётся свет силой в двенадцать свечей, создавая уют и возможность для чтения, но я не читаю. Я работаю над графическим романом-лубком, «Похождение бравого солдата Петра Петрова». Для нижних чинов нашей славной армии.

Швейк? Нет, Швейк не годится. Швейк — произведение антиармейское, а время требует иного. Но кое-какие детали, конечно, использую.

Ах, как я жалею, что не знаю «Тёркина» наизусть! И вообще помню плохо. Но немножко всё-таки помню. Для лубка сгодится. «Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль».

И первый выпуск так и озаглавлю: «Медаль Петра Петрова».

Я не жду, что нижние чины кинутся покупать моё творение. Нижним чинам не до этого. Я использую свое положение, положение цесаревича. Первый выпуск купит военное ведомство! Для каждого! Дорожиться особо не намерен, автору, барону А. ОТМА с каждой проданной книжицы достанется пятачок. Миллион книг — миллион пятачков! Делим на пятерых — по десять тысяч рубликов на брата. Или сестру. Сумма? В четырнадцатом году — сумма! Можно школу построить сельскую. Гимназию нет, гимназия дорого, а начальную школу можно. Не просто построить, а снабдить партами, наглядными пособиями, и жалованием для учителя и служащего-на-все руки. Конечно, для великой империи одна школа — мелочь, песчинка, а всё же песчинка в плюс, а не в минус.

В дверь постучали и мяукнули. Анастасия. Вошла, не дожидаясь ответа, села в кресло. С ногами.

— А мисс Брунни разрешила? — спросил я. Мисс Брунни — гувернантка Анастасии. С осени прошлого года. Осенью прошлого года Papa совершил реорганизацию нашего окружения. Поскольку того, кто бросил битое стекло в пруд, найти не удалось, решено было поменять всех. Без исключений. Даже господина Жильяра уволили.

— Мисс Брунни спит, — прыснула Анастасия. — У мисс Брунни крепкая нервная система и очень здоровый сон. Особенно на море. Особенно здесь, на «Штандарте». Легла и уснула.

— И медведи спят, и мисс Брунни спит, ты одна не спишь. Бессонница?

— Я… Я хочу в Америку! — сказала Анастасия. — В самом деле, Alexis. В Америку. Хочу. Очень.

— В какую? Южную, Центральную, Северную? Я бы в Бразилии хотел побывать. Или в Аргентине. Или месяц там, а месяц там.

— Нет, Alexis, нет. Я хочу надолго. Очень надолго. В Северо-Американские Соединенные Штаты.

Я пригляделся. Похоже, она говорит серьёзно.

— Почему именно туда?

— Здесь мне делать нечего. Великая княжна — это не профессия, а ничего другого меня не ждёт.

— Это почему?

— Мы даже в гимназию не ходим. Об университете и думать не моги. И что прикажешь делать? Быть патронессой общества защиты бабочек и стрекоз?

— Ну…

— Не хочу.

— А чего же ты хочешь?

— Я хочу… Я хочу заниматься кинематографом!

А! Понятно! В апреле и сейчас мы смотрели фильмы с Мэри Пикфорд. Сейчас все девицы мечтают стать Мэри Пикфорд, и Анастасия, хоть и великая княжна, не исключение.

— То есть быть актрисой?

— И актрисой тоже. Но не только. Хочу самой решать, какой должна быть фильма. Как писатель сам решает, какой должна быть книга, от замысла до точки.

— Интересно. А почему именно Северо-Американские Соединенные Штаты?

— Я слышала выражение… «Большому кораблю — большое плавание». Америка — это большое плавание. В Америке кинематографическое дело поставлено на широкую ногу. Но главное в другом, — и она посмотрела на меня «загадочным» взглядом. Мэри Пикфорд, конечно, Мэри Пикфорд!

— В чём же? — подал реплику я.

— И здесь, и в Европе я — великая княжна. А великой княжне не пристало идти на сцену. Mama не позволит.

— А в Америке позволит?

— В Америке я и спрашивать не стану! В Америке титулов нет! В Америке все равны!

— Резонно. Но…

— Что «но»?

— По американским законам, несовершеннолетние не вправе подписывать контракты. За них это делают родители. А кинематограф, сцена — это контракт на контракте бежит и контрактом погоняет, — сказал я. Есть такой закон в Америке, или нет, я не знал, но ведь и Анастасия не знала. И потом, очень может быть, что и есть. Это ботинки чистить, газеты разносить или в шахтах трудиться может всякий, а сцена… кинематограф… гонорары!

— Я не подумала…

— Но это ладно. Не век же ты будешь несовершеннолетней. А пока — кто мешает заняться кинематографом у нас, в России?

— Думаешь, Mama позволит?

— А это как подать. Домашний театр ведь позволяет? Ну, и кинематограф для начала будет домашним. Ты же не думаешь сразу замахнуться на «Войну и Мир», фильму в шестнадцати частях, с таинственной Анастаси в роли Наташи Ростовой?

Судя по всему, Анастасия была бы не прочь и замахнуться, и побыть «таинственной Анастаси», но понимала, что это слишком уж по-детски, что дом с крыши не строят.

— Будешь снимать видовые фильмы, затем маленькие сценки, «Трех поросят» и им подобные, изучая и кинематограф, и актерскую технику, и режиссерскую профессию, и всё, сопутствующее кинематографу. Дальше видно будет, но знай — мир меняется, и меняется куда быстрее, чем ожидаешь.

— И ты считаешь, что так можно?

— Я считаю, что всякому делу нужно учиться, учиться и учиться. И у тебя гораздо больше возможностей для обучения актерскому мастерству, чем у американской девочки Мэри. Нашего Станиславского считают очень серьёзным режиссером, очень. Вот у него ты и будешь учиться. Мы все будем учиться.

— У Станиславского? Константина Сергеевича?

— У него, — хотя насчет имени-отчества я не был уверен. Ничего, спрошу, узнаю.

— Но он же в Москве, в Художественном театре! Как же мы будем учиться?

— Знаешь, я тут беседовал с одним писателем, известным, хорошим. И писатель мне рассказал, что ему довелось часа три провести с Чеховым за разговором, помимо прочего шла речь о литературе. И этот разговор дал ему как писателю больше, чем все наставления по сочинительству вместе взятые. До этого он был слепым кутёнком, а тут глаза открылись. Вот и я думаю, что нам не нужно учиться годами, посещать студию и тому подобное. Приедет Станиславский на недельку, прочитает несколько лекций, проведёт несколько занятий, с нас и довольно.

— А с чего это он вдруг приедет?

— Из благодарности. Ты, Анастасия, поможешь ему избавить театр от беды, а он в ответ и приедет.

— От какой беды? У Константина Сергеевича в театре никакой беды нет!

— Сегодня нет, а завтра как знать. Если у ведущих артистов найдут революционные прокламации, запрещенные книги — их, артистов, и арестовать могут. И театру неприятности большие. Тут ты и поможешь. Попросишь Papa, он их и помилует. Ограничится предупреждением.

— Подбрасывать прокламации? Подбрасывать? Это низко!

— Ради искусства артист должен быть готовым пойти на всё! Только зачем подбрасывать? Подбрасывать не нужно. Запрещенные книги, прокламации и прочая нелегальщина есть у каждого артиста или писателя, стоит только поискать повнимательнее. Мода сейчас среди артистов и писателей — помогать всяким бунтовщикам. Андреева, знаменитая артистка, вместе с Горьким, тоже знаменитым, даже в Америку ездили, деньги для них собирали. Да и сейчас…

— Но всё равно, это нехорошо.

— Тебе решать.

Анастасия подумала минутку, и спросила:

— Ты считаешь, можно?

— Я считаю, что это будет полезно. Артисты поймут, что играть в революцию можно, а заигрываться не стоит. К тому же они получат репутацию «пострадавших от власти», что придаст им популярности. Станиславский считает, что вся эта возня вокруг нелегальщины отвлекает от сцены, и будет только рад, если артистов тряхнут разок-другой. Но можно и проще. Заплатить. У нас ведь есть деньги, деньга барона А. ОТМА. Вот и заплатим из них. Цену за недельный мастер-класс пусть назначит сам Станиславский.

— Я подумаю, — сказала Анастасия.

— Подумай, подумай. А петербургские корифеи будут учить нас пластике, танцу, что там ещё у артистов? Ставить дикцию…

— А это зачем? В кинематографе ведь не говорят.

— Не кинематографом единым жив человек. А театр? А выступать на собраниях? Перед народом, наконец? И это сегодня кинематограф немой, а лет через пятнадцать, через двадцать и заговорит, и запоёт, никаким граммофонам не снилось.

— Через двадцать… — протянула Анастасия разочарованно.

— Сестрица, через двадцать лет тебе будет тридцать три. Для актрисы это даже не расцвет, а предрасцвет, лучшее впереди. И звуковой кинематограф покорит весь мир.

— Кинематограф и сейчас покорил весь мир!

— Это только начало. Кинематограф будут показывать в каждом уездном городе, да что городе! В каждом селе будут! И вечерами пейзане семьями станут собираться в просторных залах и смотреть фильмы — российские, германские, американские, разные. О приключениях в африканских джунглях, на дне океана или на Марсе. Или Княжну Джаваху. Или — да много что будут смотреть. Каждый зимний вечер.

— Почему зимний?

— Летом работы много. А зимой можно и отдохнуть. Культурно развиться.

— Я подумаю, — ещё раз пообещала Анастасия, и ушла. Недалеко ей идти, совсем недалеко. Но я всё-таки проводил её.

Вот так и везде. Наняли мисс Брунни, платят ей по-царски, а подопечная ночами ходит по кораблю. Оно, конечно, следить за Анастасией круглосуточно задача для одного человека непосильная, но почему нет караульного поста у наших покоев?

Я подумал, и тут же заныла рана ступни. Год назад я порезался, сильно. Всё зажило, и зажило вроде бы без последствий, сухожилия оказались не задеты, но стоит мне заволноваться, как рана напоминает о себе. Предупреждает. Тревожный звонок.

Не знаю, как было прежде. При Петре Алексеевиче, при Николае Павловиче. Думаю, не лучше. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». И злоумышленнику проникнуть на яхту, где служит почти четыреста — четыреста! — человек легче, чем на яхту с дюжиной моряков. Или не проникнуть, а подкупить кого-нибудь. Подкупить, чтобы бросил в бассейн битое стекло. Или чтобы подсыпал в еду порошочек. Или пронёс и спрятал в укромном месте адскую машинку. А уж просто писать отчёты, кто чем занимается — милейшее дело, и дорого не возьмут.

А вдруг… А вдруг мы и не идём в дальнее плавание из опасения бунта на корабле? Как в «Острове Сокровищ»? Поднимут чёрный флаг, нас возьмут в заложники, потребуют выкуп, а нет — так моментально в море?

Нога молчала. Значит, чушь, не бывать. Какой сегодня бунт? Урок «Потёмкина» извлекли: кормят команду отлично, я сам постоянно снимаю пробу. Вместе с Papa. Мордобоя на русском флоте нет как нет, худшее наказание — списать на берег или на другой корабль, потому что служба на «Штандарте» считается чистой, лёгкой, неизнурительной. Праздник, а не служба.

Тогда можно спать спокойно.

Мой новый гувернер, мсье Поль, француз (прислуга у нас разноплеменная, меньше шансов на заговор) живет рядом, через переборку. Каюта у него такая же, как и моя. Однотипная. Давно спит. У меня же в каюте четыре сигнальные кнопки и два сигнальных шнура. Всегда могу позвать на помощь, из любого положения. Если споткнусь, если плохо себя почувствую. На всякий случай.

Надеюсь, не придется пользоваться, а всё же спокойнее. И я должен два раза в неделю вызывать подмогу в учебных целях. Вызвать сейчас? И переполошить всех? Ну, нет, не буду.

А с кинематографом Анастасия неплохо придумала.

Привлечь на свою сторону Papa, думаю, удастся. Он любит всякую технику, полюбит и киноаппарат. Купит лучшие образцы и того, и другого, и третьего. Татьяна и Мария станут кинооператорами. Или наймем кинооператоров со стороны? Жизнь покажет. Но если сестрички станут популярными актрисами, это сыграет против революции. Я надеюсь. Ведь Мэри Пикфорд любит вся Америка.

А что, снять боевик «Неуловимые мстительницы», времён войны двенадцатого года. Одна тысяча восемьсот двенадцатого. Нашествие Наполеона, Москва, семья графа Ф., сам граф на войне, обороняет Ригу, а его дочери организуют отряд сопротивления. Переодеваются в мужские костюмы, стреляют, фехтуют, демонстрируют рукомашество и ногодрыжество…

Воображая картины будущей фильмы, я быстро заснул.

Глава 3

15 июня 1914 года

Первый пошёл!

— Милый Жоржик, пройдись, пожалуйста, ещё раз, — попросила Анастасия.

Милый Жоржик, Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг, безропотно подчинился. Ещё, так ещё, ему не трудно.

Он шёл, Мария крутила ручку’Белл-Хауэлл', который Papa подарил ей на пятнадцатилетие. Рядом стоял лейтенант Непряйко, готовый по команде переставить треногу с киноаппаратом. Вес немаленький, Марии, пожалуй, и не по силам. Да и зачем, если есть лейтенант Непряйко?

— Снято, — докладывает она.

Анастасия снимает видовую фильму: «Визит британской эскадры». У нее могучий конкурент, Ханжонков: его компания и опытна, и авторитетна. У Анастасии, тем не менее, два больших преимущества: энтузиазм юности и титул, открывающий все двери. Она, со своей «экипой», побывала и на британских судах, что, впрочем. сделали и ханжонковцы, и на яхте госпожи Битти, куда ханжонковцев не пустили. Анастасия запечатлела себя, беседующую и с адмиралом Битти, и с госпожой Битти, и с леди Гвендолин Черчиль, и везде — или почти везде — присутствовали остальные сестры, присутствовал я, и присутствовал Papa. Куда Ханжонкову… Разве могли его операторы, пусть и очень искусные, гонять туда-сюда Его Светлость принца Джордж фон Баттенберга по аллеям Петергофа? Он, принц — сквозной персонаж, на нём держится фильма. Вот он обедает с Papa, вот он играет в теннис с Великой Княжной Ольгой Николаевной, вот угощает кабачком Биби, нашего слона, вот сражается в шахматы с цесаревичем Мной (на самом деле мы не играли, а только двигали фигуры по доске, впрочем, по правилам шахмат), вот он несёт службу на гигантском крейсере «New Zealand»…

Так бы бедному Жоржику бегать и бегать по аллеям, но пришёл Papa и позвал принца купаться. В море! Ах, как это здорово будет смотреться на экране!

Я в купальню не пошёл. В Балтике вода холодна — для меня. И вообще, ни в пруд, ни в бассейн меня теперь не заманишь. Только душ!

Вернулся к себе. В Петергофе мы живем на Нижней Даче, вид из окна роскошный: море.

Снаружи свежо, а здесь — самый раз. Я вышел на балкон, захватив бинокль. Бинокль — подарок адмирала Битти. Морской, рассчитан на дождь и снег. Тяжеловат, правда, но адмирал уверил, что это временно. Когда мне будет двадцать лет, бинокль станет гораздо, гораздо легче. То есть подарок жизнеутверждающий, мол, доживу я до двадцати лет, конечно, доживу! А пока к биноклю прилагается штатив, чтобы можно было смотреть долго и без усталости рук.

Но я обошёлся без штатива, использовав балконные перила как опору. Посмотрел. Вдали — два миноносца, стерегут. Вблизи — птицы летают.

И начал рисовать вид из бинокля. Пусть те, у кого нет морского бинокля, и даже никакого бинокля нет, представят, что он у них есть.

Я вернулся к прошлогодней идее, к графическому роману-химере, слепленному из «Тайны двух океанов», «Гиперболоида инженера Гарина» и «Пылающего острова». Тогда я не закончил работы, оно и к лучшему: за это время многое придумалось. Прежде всего — создать собственную команду, экипа, как в кинематографе. Самому рисовать десятки, тем более сотни изображений ни к чему. Я выдумываю героев, рисую их в фас и профиль, сочиняю сцены, сестрицы создают по моей идеи ситуации, а рисуют всё «командные художники» — это звучит лучше, чем «негры». Да неграми они и не были: фамилии указывались открыто, пусть и меньшим шрифтом. Я их особо и не искал, сами нашлись: писали в «Газетку для детей» с предложениями, мол, не нужны ли господину барону подручные на черновую работу. Присылали свои рисунки. Я выбирал. Проводил испытания. Ещё раз выбирал. И ещё. Быть в команде барона А. ОТМА — высокая честь. Только лучшие из лучших.

Двадцатый век — век конвейера. Девиз популярного, в смысле народного искусства простой: людям нужно много! И потому господин Форд для автомобилизации Америки делает несравненно больше, чем господа Рольс и Ройс для Великобритании — хотя автомобиль Ролс-Ройс гораздо лучше автомобиля Форда. Количество важнее!

Когда я изображал Зою Монтроз, к нам прибыл гость. Сазонов, министр иностранных дел.

Пришлось спуститься: я, конечно, маленький, но в отсутствии Papa я здесь — формально — за главного. Да, конечно, понарошку, но пусть привыкают.

Милостиво поздоровался. Сазонов учтиво поклонился. Спросил, нравится ли мне вид на Финский залив.

Вид прекрасный, ответил я. А Papa скоро будет.

Ничего, он подождёт, сказал Сазонов.

Надеюсь, господин министр, никто не объявил Нам войну?

О нет, Ваше Императорское Высочество, о войне речь не идёт.

Тогда я хочу вас спросить, господин министр. Для романа нужно. Я роман сочиняю.

Всегда к услугам Вашего Императорского Высочества.

Предположим, в порядке фантазии, что на наших заводах в Николаеве построили подводную лодку. Такую, каких в мире пока нет. Вроде жюль-верновского «Наутилуса».

Очень интересно, Ваше Императорское Высочество.

Так вот, можно ли будет этой подводной лодке выйти в Средиземное море? Пропустит ли её Турция через Босфор и Дарданеллы?

Позвольте уточнить, Ваше Императорское Высочество, эта подводная лодка — военная? Она входит в состав Черноморского Флота?

На ней команда военных моряков, и вооружение есть… кое-какое. Но к Черноморскому Флоту она не приписана, она выполняет Особые Поручения Государя Императора.

Хм… С одной стороны, Ваше Императорское Высочество, военные суда не могут идти через Босфор и Дарданеллы. Нельзя. С другой…

С другой, господин министр?

Можно договориться с Турцией, чтобы она разрешила проход. В порядке исключения. Английское толкование Договора о Проливах это допускает. Разумеется, Ваше Императорское Высочество, в жизни всё непросто, но в романе… Это ведь будет роман для юношества?

— Для всех, — ответил я. — Для мальчиков и девочек. У вас её кто читает, «Газетку»?

— Племянники и племянницы, — ответил Сазонов и вздохнул.

Почта, приходящая в «Газетку», показала, что взрослые читают её столь же часто, сколько и дети. Подписываются для детей, но ведь интересно, что там для детей пишут. А пишут хорошо. Без злобы. В газетах для взрослых её уж больно много, злобы. Потому для спокойствия души взрослые любят почитать «Газетку» на ночь. И детям вслух. И графическими романами не пренебрегают. Лев Толстой великий писатель, но хочется чего-нибудь полегче, для отдыха утомлённой души. Министру тоже нужно отвлечься от докладов и прочих серьезных бумаг.

Тут пришёл Papa, и они, Papa и министр, отправились в кабинет. Заниматься государственными делами.

Я уже совсем было собрался вернуться к себе, решать важный вопрос, каким он должен быть, Пётр Петрович Гарин, с бородой, или без, как заявился Жоржик. Его Светлость принц Джордж фон Баттенберг.

Спросил, где Papa. Я ответил. А скоро ли он освободится? Как знать. Господин Сазонов специально прибыл из Санкт-Петербурга, хотя его сегодня и не ждали, значит, дело срочное, дело важное.

Жоржик явно нервничал, но пытался скрыть. Я, для разговора, спросил его, может ли «New Zealand» попасть в Чёрное Море. Мол, сочиняю графический роман, и не хочу наделать глупых ошибок.

Жоржик на мгновение задумался и ответил, что сейчас, в мирное время, это невозможно, Турция не пропустит через проливы.

А в военное?

А в военное зависит от ситуации. Если Великобритания будет с Турцией воевать, то и спрашивать никто не станет. Если будет с Турцией союзником, то союзника Турция, пожалуй, не только пропустит, а будет умолять прийти. А вот если Турция и Великобритания будут находиться в состоянии взаимного нейтралитета, тогда проливы останутся закрытыми, и крейсер пройти в Чёрное море не сможет. То же справедливо и в отношении России.

Не справедливо, а несправедливо, сказал я. Выходит, Россия не может пригласить Флот Великобритании в гости, к примеру, в Ливадию?

Выходит, нет.

А ведь и Россия, и Великобритания — Великие Державы, не так ли?

Великие, подтвердил Жоржик.

А Турция?

Турция, точнее, Османская Империя? Сейчас, пожалуй, полувеликая. В восемнадцатом веке была сильна. В семнадцатом — очень сильна. А что будет через сто лет? Как знать, как знать.

И всё равно, если великая держава Россия не может свободно выходить в океан, если проход ей загораживает держава не великая, а просто большая — это нехорошо, сказал я.

Разговор вёлся на английском. Я последнее время делаю успехи в иностранных языках. Немецкий — язык науки. Французский — язык дипломатии, и вообще — межнационального общения высших кругов. Английский… На английском разговаривают англичане.

Всё меняется, загадочно сказал Жоржик, и с нетерпением посмотрел в сторону кабинета Papa.

Жоржик — наш родственник. Он — правнук королевы Виктории. Как и я. А мои сёстры — правнучки. А Mama, как всем известно, внучка. Великий же Князь Сергей Александрович доводился Жоржику дядей, как доводился он дядей и Papa. Сестрица Ольга говорит, что Жоржик похож на брата Papa, Георгия Александровича, оттого Papa к нему особенно благосклонен. А я подумал, что вот Сергей Александрович умер во цвете лет, и Георгий Александрович умер во цвете лет, я очень серьезно болен — неладно что-то в европейских королевствах. Как бы и Жоржику не умереть во цвете лет. Нет, близкородственные браки не есть хорошо. Если вдруг, вопреки всему, доживу до свадьбы-женитьбы, буду свататься к японской принцессе. Или к китайской, корейской, вьетнамской, сиамской, да мало ли невест в Азии? Пора освежить императорский генофонд. Обогатить. Только сначала дожить требуется.

Наконец, Сазонов покинул кабинет Papa, и Жоржик устремился туда. Запросто, по-родственному, Государь на отдыхе, в семейном кругу, без лишних церемоний. Сазонов же, прощаясь, поклонился — и ушел задумчивый-задумчивый.

В альбоме я изобразил обоих, Жоржика и Сазонова. Просто для тренировки, в романе их не будет. Никаких реальных лиц, таково требование Papa. Иначе могут случиться дипломатические осложнения.

Подошли сестрички. Отснятую плёнку сегодня же передадут в лабораторию, которая теперь больше работает на Анастасию и компанию, чем на Papa. Но оплачивает её работу барон А. ОТМА. В копеечку обходится, но аванс за Петра Петрова пока держит кинокомпанию на плаву.

Сестрички щебетали о том, о сём. Строили грандиозные планы. Сестрица Ольга сказала, что с ней пытается связаться Ханжонков. Окольными путями. Прознал, что мы снимаем фильму, и предлагает сотрудничество. На самых выгодных условиях. Оно понятно — хочет получить доступ к киноматериалу. Да и само участие в его предприятии барона А. ОТМА — огромный для него плюс. Сенсация, государственные заказы, и тому подобное.

Но нам-то он зачем?

— Я, сестрички, маленький мальчик. А вы большие. Вам и решать. Посоветуйтесь лучше с ma tante Ольгой, она, кажется, собиралась вечером приехать с Петей.

Тут и Жоржик показался. Выглядел он и грустно, и озабоченно.

— Я должен покинуть вас, — сказал он. — Служба!

Девочки огорчились: у них были свои планы на Жоржика. Но что делать, что делать…

Мы и стали обсуждать, что делать, и с чего начать. Но тут из кабинета выглянул Papa:

— Алексей, когда освободишься, зайди, пожалуйста, ко мне.

Однако! Никогда Papa не разводил со мной политесов. «Когда освободишься», как же. Да и «пожалуйста» лишнее.

Понятно, что освободился я мгновенно.

— Я прибыл, любезный Papa, — сказал я, войдя в кабинет.

В кабинет я захожу редко. Только когда зовёт Papa. Здесь он работает над документами, принимает министров и прочих важных людей, или просто думает, и его в это время отвлекать нельзя.

— Садись, садись, Алексей, — Papa показал на круглое кресло перед столом, за которым он сидел. Нет, восседал.

А вот в кресло он меня и вовсе никогда не усаживал. Это кресло для самых-самых важных особ, обыкновенно министры докладывают стоя.

Я уселся. Кресло для меня высоковато, но не очень, последнее время я быстро расту. Нет, не слишком быстро. Просто — быстро.

Papa смотрел на меня внимательно. Вглядывался. С удивлением и даже с опаской.

Молчание затягивалось.

— Что-то не так, любезный Papa? — первым не выдержал я. — У меня грязное лицо? Я испачкался?

— Что? Лицо? Нет, нет. Видишь ли… Помнишь, ты говорил, что видел во сне смерть эрцгерцога Фердинанда?

— Убийство эрцгерцога, убийство. Да, помню, видел. Мне приснилось, что его убили. Кажется, в Сараево.

— Видишь ли… — Papa замялся на пару секунд, потом продолжил:

— Видишь ли… Сегодня… — и вдруг выпалил: — Сегодня в Сараево застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Сегодня? Ну, значит, сегодня, — я даты не помнил. Точно в четырнадцатом году, точно летом, точно не в августе, а вот июнь или июль — нет, не скажу. Учился-то я в двадцать первом веке неплохо, даже хорошо учился, но где был я, а где Первая Мировая. Я же не думал, не гадал, что стану цесаревичем.

— И что мне теперь с этим делать?

— Это вы меня спрашиваете, любезный Papa? Или себя?

— А что тебе ещё снится? — ушёл от ответа Papa.

— Всякое. Часто пустяки. А иногда — особенные сны. Нечасто.

— Особенные?

— Я их так называю. Это… Это вроде кинематографа, будто кто-то мне их показывает.

— Кто-то?

— Как бы я, и как бы не я. Во сне я понимаю, как это получается, но когда просыпаюсь — быстро позабываю.

— Забываю, — поправил меня Papa. — Не «позабываю», а «забываю». Ты не гоголевский Городничий, ты Великий Князь и цесаревич.

— Забываю, — согласился я.

— Так что ты видишь в особенных снах?

— Картины прошлого. Картины будущего.

— Прошлого? — видно было, что Papa старается оттянуть главное, то, что ему сказать необходимо. — Что именно?

— Например, я знаю, как погиб Дмитрий Иоаннович, князь Углицкий.

Сна я никакого не видел, собственным умом дошел, но помалкивал. А теперь и пригодилось.

— Царевич Дмитрий? Как? Его убили по приказу Годунова?

— Никак нет, любезный Papa. Борис Годунов невиновен.

— Значит, сам себя зарезал?

— Нет, не сам.

— Тогда как?

— Он играл с другими детьми. В ножички. Поссорились. И сын кормилицы, Петрушка, его зарезал.

— Сын кормилицы? — недоверчиво спросил Papa.

— Сын кормилицы, — подтвердил я. — Дмитрий его толкнул, свиньей назвал, а Петрушка не стерпел. Они в ножички играли, он и полоснул царевича. По горлу. Петрушка был постарше царевича, легко справился.

— Это могло тебе и просто присниться. Мало ли что нам снится.

— Конечно, — легко согласился я. — Дело не в имени. Что значит имя? Мог Петрушка, а мог и Ванюшка. Но убил Петрушка. А остальные, Ванюшка и Гришка, царевича за руки держали.

— Но почему?

— Из вредности. Завидовали они Дмитрию. Лучший кусок Дмитрию, игрушку какую — Дмитрию, одежду новую — Дмитрию.

— Ладно, оставим, — решил сменить тему Papa. — А что дальше будет, ты видел?

— С царевичем Дмитрием-то? Не видел. И так знаю, Смута будет.

— Нет, не о Смуте речь. Что с эрцгерцогом случится.

— Похоронят, что ж ещё с ним случится. А потом я уже рассказывал. Австрия пригрозит Сербии, Россия пригрозит Австрии, Германия пригрозит России. Если будет война — падут три великих царства.

— Какие?

— Австрия, Германия и Россия. Какие же ещё. А будет война, нет — это как получится. Удастся Англии стравить Россию и Германию — войне быть. Не удастся — ещё поживем.

— Послушай, Алексей, почему тебе так не нравится Англия? Ты же с дядей Джорджем подружился?

— Мне дядя Джордж нравится. Да и Англия нравится, правда-правда. У нее учиться нужно, у Англии.

— Вот-вот, — обрадовался Papa.

— Учиться думать, как Англия. О чём думает Англия? В первую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Во вторую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. И в третью очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Миру ли провалиться, или Англии чаю не пить? Мир пусть проваливается, но чтобы Англии всегда чаю пить! Вот и стравливают нас. Не по злобе, а ради собственного благополучия

— Это ты тоже во сне видел?

— Это, любезный Papa, я вижу наяву. Опасно быть врагом Англии, но гораздо опаснее быть её другом.

Интермедия

15 июня 1914 года, поздний вечер

— Я всегда знала: он избранный!

— Возможно, — Государь не спешил с выводами. Как говорил Анпапа, Европа может и подождать.

— Это очевидно. Со времени Беловежской Пущи это нельзя не разглядеть.

— Да, он изменился, Аликс, это бесспорно. Но дети часто меняются с возрастом. Почти всегда.

— Так, как изменился Sunbeam, не меняется никто. У него открылся Дар, и ты сам это видишь. Только боишься признать.

— Чего мне боятся? Одного — поспешить. Такие дела второпях не делают, знаешь ли. Возможно, мы свидетели совпадения. Да, Алексей безусловно умнее своих сверстников, но этому есть объяснение: там, где его сверстники бегают и прыгают, он много читает, а, главное, много думает. Он рисует? Анпапа тоже рисовал, и преотлично рисовал, и моя сестрица Ольга в него, она считается приличным художником — не мной считается, а подлинными знатоками. Он сочиняет истории? Дядя Константин тоже сочинитель, и тоже очень недурной сочинитель, опять по мнению ценителей. В роду Романовых много, много талантов…

— Ники, в талантах Романовых я не сомневаюсь. Но Alexis точно определил место пропавшей полярной экспедиции, об этом мне рассказал этот…

— Капитан Колчак.

— Да, он. Это никаким талантом объяснить нельзя.

— Да, но…

— Никаких «но» быть не должно! Особенно теперь, когда Alexis предсказал ужасную гибель эрцгерцога. Талант? Нет, Дар, Дар свыше! И это дар во спасение!

— Спасение? Мне больно это говорить, но болезнь Алексея никуда не ушла. Он, конечно, бережется, и болезнь проявляется реже, но…

— Не Алексея спасение! Он спас отважных путешественников во льдах?

— Спас, — признал Государь.

— Он мог бы спасти и эрцгерцога Франца, если бы мы поверили Alexis’у и сообщили в Вену. Этот Дар дан ему во спасение других. Нас, России, может быть, даже всего Мира! Если мы только будем верить!

Глава 4

20 июня 1914 года, пятница

В гостях у бабушки

— Куда бы мы ни плавали, налево ли, направо ли, от берега до берега каждый рейс давно знаком, — напевал я немузыкально, облачаясь в форму. Свою форму. Мне помогал Михайло Васильич, камердинер, человек степенный и сугубо положительный, некогда служивший у Великого Князя Владимира Александровича. Взяли его взамен дядьки Андрея, на пробу, и он старался. Брал не резвостью, что в его годы было бы и затруднительно, но основательностью. Вот и сейчас он подавал мне по строго заведенному порядку сначала наколенники, потом налокотники, потом помогал шнуровать берцы — и проверял, ладно ли пригнано, не жмёт ли, не натирает.

Не жало и не натирало.

Нарядный и свеженький, как щелкунчик под ёлочкой, я прошёл в столовую. Явился минута в минуту, вырабатывая пунктуальность, вежливость императоров. На всякий случай вырабатывая, вдруг и стану.

Здесь, на «Полярной Звезде», мы завтракали в Малой Столовой.

Mama к завтраку не вышла, у неё разболелась голова. Думаю, ей просто не хочется вставать так рано.

Завтрак обыкновенный: салат из свежей крапивы пополам с капустой, и стакан морковного сока. Завтрак цесаревича, как обозначают его в меню. Прежде сестрички шутили, что у меня вырастут заячьи уши, но давно перестали, поскольку по средам и пятницами получали такой же. По их собственному настоянию. Во-первых, постные дни, во-вторых, очень полезно против прыщей. Это я им сказал. Попробовали. И в самом деле помогает! Великая сила — внушение.

Papa же ел гречневую кашу с белыми грибами. Очень достойно, да. Они, Mama и Papa, религиозны, но без фанатизма. Мне так думается. Вернее, религиозность у них волнообразная, то больше, то меньше. В моих покоях — у цесаревича не комнаты, а покои! — было икон три дюжины. Я настоял, чтобы оставили одну, Алексея — божьего человека.

А остальные? А остальные передать в мою церковь. Там они нужнее, там сотни и сотни людей, нуждающихся в наставлении и утешении. Каждый ищет своего заступника. А я уже нашёл.

Моя церковь — это захудалая церквушка в захудалом приходе. В декабре случайно пришлось мне побывать в одном селе, то отдельная история. Зашёл я и в церковь. Зашёл, посмотрел, как живут люди духовного звания, и решил, что нужно бы помочь. И взял над церковью шефство. Не всё ж над полками шефствовать.

Условий два. Помощь должна быть безымянной. Чтобы не знал — никто. Нет, не из скромности, хотя из скромности тоже. Просто если узнают — завалят просьбами, а мои ресурсы ограничены. И всякий отказ, или молчание будут озлоблять — а мне этого ни разу не нужно. А другое — школы, больницы и церкви должны содержаться гражданами. А я, как второй гражданин Империи (первый, разумеется, Papa) — вношу свою лепту. В школы, в больницы, ну, и в церкви тоже. Деньги не казённые, а заработанные лично мной. В смысле — бароном А. ОТМА. Пятнадцать процентов от личных доходов на общественные нужды. Я вовсе не собираюсь делать из церкви торт. Крышу подлатать, уже хорошо. Денежное вспомоществование служителям, чтобы не гнили в полной нищете, ведь напрасно думают, будто священники в золоте купаются. Некрасов знал, когда писал свою поэму. Я как раз перечитываю.

Но безымянной помощь — это для получаемого. Аппарата у меня своего нет, и я, естественно, обратился к Mama: она покровительствует множеству благотворительных обществ, пусть какое-нибудь и посодействует.

Посодействовало. Но Mama с той поры смотрит на меня как-то странно.

Закончили завтрак, и принялись за дела. Каждый за своё. У Papa дела государственные, а у нас обыкновенные, детские.

«Полярная Звезда» — яхта немного меньше «Штандарта», но гораздо роскошнее. Если дерево — то красное. Если ковры — то ируканские. И остальное в том же духе. У нас есть и третья яхта, «Александрия», моя любимая. С большими колесами по бокам. Специальная конструкция для плавания по мелководью. Но небольшая — относительно «Штандарта» и «Полярной Звезды». Нет царственной величавости. Перед англичанами неудобно, перед миссис Битти.

«Полярную Звезду» строил дедушка, Александр Александрович, стараясь угодить бабушке, Марии Фёдоровне. А бабушка что? Бабушка желала превзойти сестру Александру, королеву Великобритании. Соперничество у них было. И «Полярная Звезда» удалась на славу. Вернее, на Марию.

И яхта эта, «Полярная Звезда», осталась за бабушкой. Нет, не в личной собственности, конечно, она в составе Балтийского Флота, но это гораздо лучше, чем в личной собственности: расходы оплачивает казна. А расходы немаленькие. Огромные расходы, сказать честно.

«Штандарт» же всё идёт из Ялты в Кронштадт. Мы-то поездом, напрямик, а «Штандарт» вокруг Европы. Потому мы и на «Полярной Звезде». В гостях у бабушки, так сказать. Только самой бабушки тут нет, они с Mama друг друга не жалуют. Двум императрицам тесно в России, а уж на одной яхте — так и вовсе орёр-орёр.

Мне-то ничего, я любимый внук. И единственный. Теоретически — будущий император, от которого будет зависеть многое. В том числе и яхты, дворцы, драгоценности… Да, бабушка не отдала Mama драгоценности короны, которые привыкла считать своими, а Papa занял нейтральную позицию, и дарил Mama другие драгоценности, уже в собственность. Но это же не то, совсем не то — так считает Mama.

А как решу я?

Вот будто у меня других забот не будет.

На «Штандарте» в каюте у меня всё разложено по местам: перья, тушь, карандаши, бумага. И две полки с книгами. И прочие нужные вещи. А здесь я как в поезде, всё своё принес с собой. Как водится, не всё. Карандаши забыл.

Ничего, буду работать пером. Это сложнее, чем карандашом, но интереснее.

Мы в море. Яхта движется самым малым ходом. Волнения никакого, море — как масло. Оливковое. Ни зашелохнёт, ни прогремит. Рядом с нами два миноносца. Сопровождают.

Но вот все зашевелились, забегали. На нашей палубе моряков мало, но они есть, совсем без моряков нельзя.

Показались сестрички, а вслед за ними Mama и Papa. Время любоваться морем.

На палубе жарко по-черноморски, воздух едва-едва движется. Нет, никто загорать не собирается, загар сейчас не в моде, более того, считается вредным. Mama и сестрички одеты в легкие платья, но с длинными рукавами, на головах шляпки с широкими полями. Дополнительно над Mama солнечный зонтик, который держит, разумеется, Papa. При Екатерине Великой для этого держали арапчонка, да только кончились те времена, когда арапчат в России было что карасей в пруду, послал мужичков с бреднем, и они исполнят поручение в лучшем виде.

Конечно, есть кому держать зонтик, прислуги на яхте хватает. Да что прислуги, любой офицер с радостью исполнит данную службу.

Но Papa нравится заботиться о Mama.

Сестрицы ходят по палубе, любуются морем. Потом сообразили, и вот уже лейтенант Непряйко вынес на палубу киноаппарат. Вид моря с борта императорской яхты. Пусть и зрители представят, что они здесь, на яхте, почувствуют красоту Финского залива. Жаль только, в цвете пока нельзя кинематографировать. Какие-то способы есть, но цветная фильма — это пока ручная работа, штучная. А чтобы снять запросто, на цветную плёнку, того нет. Но зрители включают воображение. С воображением сейчас — полный порядок. Читают описание природы у Тургенева — и видят. Что Тургенев, березки и пшеничное поле представить может всяк, но джунгли, прерии и подводные глубины Жюля Верна тоже идут на «ура». Потому и я стараюсь, изображаю морскую натуру со всей тщательностью, и тут перо даст сто очков вперед карандашу, а новое оборудование типографии госпожи Панафидиной позволяет донести эту тщательность до читателей.

На горизонте показались чёрные султаны. Это английская эскадра. Вышли из Бьорка, и теперь догоняют нас. А что нас догонять-то, мы почти стоим на месте.

Словно подслушав мои мысли, яхта прибавила ход. Нет, не самый полный, но всё-таки пошла резвее. Аллюр полтора креста. Рысью как-нибудь. Сестрички схватились за шляпы, стали подвязывать ленты — чтобы не сдуло. Ветра нет, но мы-то двигаемся среди спокойного воздуха.

Я отставил перо: вибрация, хоть и небольшая, мешала. Ничего, завершу вечером. Сейчас наберусь впечатлений, впечатления для творчества что дождик для грибов.

Английская эскадра проделала эволюцию: из строя фронта перестроилась в кильватерную колонну. Не то, чтобы я в этом разбирался, нет. Это Papa нам разъяснял, Ольга записывала, Мария крутила ручку, Анастасия командовала, а я только смотрел. Идут грозно, спору нет. И дымно. На глазок мы идём со скоростью пять узлов, а англичане — все пятнадцать. Или двадцать — опыта у меня нет, но нагоняли они нас, как стоячих. Кадры, думаю, получатся впечатляющие. Ханжонков обзавидуется.

Бинокль остался в каюте, да он и не требовался, разве что смотреть в объективы, «с обратной стороны» бинокля, чтобы побольше влезало: «Лайон», да и другие корабли были огромны.

Поравнявшись с нами, эскадра открыла огонь. То есть салют. В знак признательности за гостеприимство.

Сестры не выдержали, завизжали, но Мария продолжала крутить ручку аппарата. А «Полярная Звезда» дала ответный салют, из пушечек Гочкинса. Маленькие, да удаленькие, для салюта годятся. Или пиратов на джонках отгонять — чисто теоретически, конечно.

Эскадра пошла дальше, оставив нас за кормой, и тут нас тряхнуло. Нет, качнуло. Снова и снова, раз от раза сильнее.

— Это кильватерный след, — успокоил всех Papa. И вовремя — нас швыряло, словно «Полярная Звезда» — утлая лодчонка, а не стометровая яхта. Тренога с киноаппаратом так и вовсе упала, хорошо, что лейтенант Непряйко успел её подхватить. Но упал сам, а аппарат — уже на него. Но лейтенант ведь мягче палубы, к тому же держал треногу в руках, и тем спас ценное имущество. А Mama чуть не выбросило из кресла. Кресло было прикреплено к палубе, а Mama нет. И я отчетливо расслышал, как она сказала Himmeldonnerwetter!

Когда я вернулся к своему месту, то увидел: качка и мне навредила. Вернее, моему рисунку: баночка с тушью опрокинулась, и залила половину листа. А я так старался…

Яхта развернулась по большой дуге, и мы пошли в Кронштадт — малым ходом. Торопиться-то некуда. Волнение улеглось, все успокоились, и мы устроили на палубе пикник. Закуски, понятно, морские. Морская капуста в оливковом масле. Креветки. Соловецкая сельдь. И моряцкие сухари. Из напитков — зельтерская вода, и вода Кувака, ящик который предоставил мой крёстный, Владимир Николаевич, считая, что вода эта особо целебная. Насчёт целебности — время покажет, а на вкус приятная.

Так, неспешно, мы и прибыли в Кронштадт, а оттуда, уже на катере — в Петергоф. На часах восемь, но сейчас в Петербурге и окрестностях белые ночи, не говоря уже о вечерах.

Перед сном Papa читал нам вслух «Le comte de Monte-Christo». В двадцать первом веке Papa мог бы зарабатывать чтением, и хорошо зарабатывать: дикция у него прекрасная, читает умно, в меру артистично, в меру обыденно. Золотая середина. Ну, а мы пользуемся такой возможностью безмездно. То есть даром.

Сегодня он закончил роман.

— Что скажете о книге? — спросил он нас. Он не просто читает, после чтения мы говорим о прочитанном. Что и как.

— Если бы эту книгу написал какой-нибудь русский писатель, критики бы его заели, — сказал я, потому что сёстры не торопились взять слово.

— Заели? Почему?

— Возьмем Дантеса. Волей судьбы он получил огромные деньги, так?

— Точно так, — согласился Papa.

— И как он с ними поступил, с деньгами? Потратил на личные нужды, вот как! А должен был, по мнению прогрессивных критиков, строить богоугодные заведения, школы, прокладывать дороги, в общем, всё на благо народа.

— Ну, кто их слушает, русских критиков, во Франции…

— Да и без русских критиков. На что тратит время граф Монте-Кристо? На месть.

— А ты, Алексей, считаешь, что мстить не нужно?

— Я, Papa, христианин, — скромно ответил я.

— Хорошо.

— Да и как он мстит?

— Изобретательно.

— А я думаю, что он — слон в посудной лавке. Страдают совершенно непричастные люди! Он провоцирует Кадрусса на убийство ювелира, а причём тут ювелир? Он разоряет Данглара, но ведь вместе с Дангларом разоряются все вкладчики банка, то есть Дантес приносит страшное зло множеству неповинных людей. То ж и семья Вильфора, и далее, и далее, и далее…

— То есть ты считаешь, что книга плохая?

— Напротив, любезный Papa. Она заставляет думать. Дюма писал её для обыкновенных французов — чтобы те вообразили себя богачами, и задумались, на что оно, богатство, даётся человеку. Помечтать. Мы — это другое дело. У нас — у вас, любезный Papa — ресурсов и возможностей неизмеримо больше, чем у графа Монте-Кристо. От вас зависят миллионы подданных. Потому важно не промонтекристить свою жизнь, а делать Россию сильнее, богаче, образованней.

— То есть вслед за прогрессивными критиками ты, Алексей, призываешь строить школы и богоугодные заведения?

— Я призываю создавать условия, при которых люди сами и захотят, и смогут строить школы и богоугодные заведения. И верфи, и заводы. И многое другое. Сами.

— А как? Как это сделать?

— Не знаю. Мне и десяти лет ещё нет. Но я читал в «Газетке» о господине Форде, американском промышленнике. Форд говорит, что самое трудное дело становится посильным, если разбить его на десять этапов. Или на сто. И тогда, выполняя этап за этапом, удаётся построить огромную плотину, железную дорогу, прорыть канал из варяг в греки, или тоннель между Англией и Францией. Думаю, и управлять государством можно по этому же принципу. Не знаю. Меня не учат управлению государством. Странно, да? Математике учат, географии учат, а управлению государством не учат.

— Придет время… — сказал Papa, но как-то неуверенно.

— Хоть бы какой-нибудь учебник в упрощенном виде. Как «Астрономия для детей» Фламмариона. Основы основ, в первом приближении.

По тому, как переглянулись Papa и Mama, я понял, что таких учебников нет.

— Ну, ладно, может, это снизойдет свыше, — сказал я.

— Может быть, — сказал Papa совершенно серьёзно.

Глава 5

23 июня 1914 года, понедельник.

Сон в летний день

Солнышко сегодня красное. Не на рассвете, а весь день. И сильно пахнет гарью. Жара, горят леса, и даже здесь, в Петергофе, нет спасения. Море рядышком, но и над морем серая хмарь, густеющая к горизонту до мрака.

Море мне видно хорошо: я расположился в шезлонге на балконе. На лбу смоченный холодной водицей рушничок, дар какой-то делегации, рядом камердинер, Михайло Васильич, перед которым на столике раскрытые золотые часы, полученные за беспорочную службу у Великого Князя Сергея Александровича. Сверяясь с часами, Михайло Васильич меняет рушники. Каждые полчаса. Как доктор прописал, Владимир Николаевич Деревенко.

У меня солнечный удар. Не очень сильный, но вот — прописан щадящий режим. Лежать и отдыхать. А на голову — компресс. Читать — ни-ни. Рисовать — ни-ни. Да и не хочется.

— Сколько? — слабым голосом спросил я Михайло Васильича.

— Двадцать четыре, Ваше Императорское Высочество. По Реомюру, — добавил пунктуальный малоросс.

Термометр старый, времен прадедушки, а менять на новый, градуированный по Цельсию, рука не поднимается. Он, термометр, свидетель прошлого. Беречь и холить.

Двадцать четыре Реомюру — это тридцать по Цельсию. Жара, да. И это сейчас, в шесть часов пополудни, а было ещё жарче, доходило до двадцати восьми по Реомюру. В Цельсия и переводить не хочется. По Реомюру как-то прохладнее.

— Ваше Императорское Высочество, пора пить воду, — Михайло Васильич подаёт мне стакан «куваки». Я предлагал ему в приватной обстановке обращаться ко мне запросто, mon prince, но камердинер почтительно, но твердо попросил позволения величать меня дворцовым титулом. Ему, похоже, это приятно — возвышая меня, он возвышает и себя.

Воду я выпил. Она, вода, есть сегодняшняя диета. От мыслей о другой еде тошнит.

Вчера на «Александрии» ходили смотреть на строящиеся линкоры. Papa, похоже, чувствовал себя неловко, проход английской эскадры его явно задел. Демонстрация превосходства, и явная демонстрация. Могли бы и поскромнее идти, на десяти узлах. Или на пяти. Чтобы волну не гнать. Но не захотели. Вот, мол, какие мы могучие, прочувствуйте.

Строящиеся линкоры — наш ответ Королевскому Флоту.

Линкоры, конечно, огромные. Скоро, скоро усилят Императорский Флот до невероятности.

Эх, сколько на эти деньги можно ледоколов построить, подумал я вчера. Но вслух не сказал, Papa так гордился новыми игрушками. Да и есть чем. Линкоры тоже нужны. Англичанам нос утереть. Выйдет их король на яхте в море, а тут наши линкоры на всех парах мимо пройдут, салютуя монарху. Чтобы и его качало на «Виктории и Альберте».

Правда, Георг Пятый чаще ходил на спортивной яхте, парусной, небольшой, он же спортсмен. К качке, стало быть, привычен.

Вид линкоров развеселил Papa, он шутил и смеялся. Бескозырка моя слетела от ветра, быстро шли. Ничего, подбодрил Papa, у царя бескозырок много. Вот тут меня солнечный удар и хватил.

Но — ничего страшного. Пройдёт. Завтра-послезавтра и пройдёт, никаких сомнений.

Я дремал, ветер с моря успокаивал.

Что я знаю о российском флоте? Очень мало. Героическое сражение крейсера «Варяг», катастрофа Цусимы — это в войну с японцами. А в Первую мировую — совсем ничего. Ах, нет, таинственный взрыв линкора «Императрица Марии» в Чёрном море. Не в бою, а на рейде, в виду Севастополя. То ли извечная небрежность, то ли диверсия. Но 'Императрица Мария тоже ещё строится, можно не торопиться. Предотвращу. Придумаю, как. А, в самом деле, как?

Может, оно и хорошо, что я не знаю о роли линкоров Балтийского флота в Первой Мировой. Значит, великих конфузов, как с Цусимой, не было. Никто не утонул. Зато потом матросы отличились. Крейсер «Аврора», разгон Учредилки, Железняк, Кронштадтский мятеж — всё они, революционные матросы. Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону…

Линкоры… Каждый обошелся казне в семьдесят миллионов, Papa сказал это со странной смесью вызова, гордости и смущения. Семьдесят миллионов. Каждый! Сейчас рубль — это не то, что в двадцать первом веке, сейчас рубль — это деньги. Ледокольные корабли «Таймыр» и «Вайгач», что готовятся пройти из Владивостока в Архангельск, куда дешевле. По шестьсот тысяч. «Ермак», наш ледокольный флагман, подороже будет, полтора миллиона, но ведь не семьдесят. И от «Ермака» большая польза на долгие-долгие годы, он суда проводит во льдах, торговые и всякие, значит, работает на экономику Империи. А линкоры что? Выйдут на бой, мы потопим врага, враг потопит нас — всем огромные убытки. Не лучше ли не воевать?

А если все хотят воевать? Вожжа под хвост попала — царю ли, президенту или кайзеру? Да что кайзеру, вся нация в едином порыве — ура! Победим! Возьмем в три дня Белград, Вену, Берлин, Париж, Нью-Йорк, Рио-де-Жанейро, нужное подчеркнуть.

Одни ликуют, другие кряхтят, но тихо. Чтобы не попасть под раздачу. Дескать, повоюйте, если вам охота, но не опоздайте до компота.

А Берлин не берётся. Гибнут тысячи, потом миллионы. Тратятся миллионы, потом миллиарды. А патриотические газеты, забыв про Берлин, Белград или Нью-Йорк, пишут победные реляции о взятии мызы Люденгоф, в шестой раз за войну. Смотришь на карту, а ведь эта мыза-то наша! Зато недельная норма отпуска селёдки по карточкам категории «Г» увеличена с фунта до полуфунта!

А потом прилетает чёрт знает что чёрт знает откуда, и — птичка, будь здорова.

Такая вот беспокойная ерунда лезла в голову, пока я дремал. Результат солнечного удара, не иначе.

Я пробудился от голоса Papa. По случаю жары окна в его кабинете были приоткрыты, а балкон, на котором я находился, совсем рядом.

Докладывал Маклаков. Я многих министров и сановников узнаю по голосам, задача нетрудная.

Обычно министерские доклады я слушаю вполуха — если приходится. Интересного в докладах для меня мало. Но тут Маклаков заговорил о забастовках. Есть сведения: на Балтийском заводе готовится стачка. Для вида бастующие выдвинут экономические требования — повышение расценок и сокращение рабочего дня, но их цель иная, их цель отодвинуть сроки сдачи линкоров.

— Кто стоит за забастовщиками? — спокойно спросил Papa.

— Зачинщики, активисты — члены заводского Хорового Общества. Разумеется, это ширма, в Петербургском Хоровом обществе никакими стачками не занимаются, но это даёт участникам возможность собираться, а что они там поют — никого не интересует. Не интересовало. Теперь-то разбираемся. Мы выяснили, что на подготовку стачки выделено минимум десять тысяч рублей. Вероятно, больше. Образован фонд забастовки, подкуплены ключевые мастера, и даже инженеры.

— Откуда же такие суммы?

— Их предоставил некий Георг Розенблюм, антиквар, в настоящее время выехавший в Финляндию и дальше в Швецию, якобы по делам. Есть основание подозревать, что это международный авантюрист Сидней Рейли, который подозревался в шпионаже в пользу Японии во время осады Порт-Артура.

— Подозревался?

— Да, только подозревался, и то задним числом. Многие считают его хвастуном и вралем, придающим баснями себе вес, но десять тысяч рублей — сумма внушительная, и я уверен, что она не из личных средств Розенблюма. За ним стоят серьёзные силы, очень вероятно — заграничные.

— Какие именно?

— Мы над этим работаем.

Я бы и дальше слушал, но вернулся Михайло Васильич с ведёрком свежей холодной воды и новыми рушниками. Ведёрко, понятно, серебряное, для охлаждения напитков.

— Ваше Императорское Высочество, пора менять компресс, — сказал он.

А когда процедура смены компресса завершилась, из кабинета больше ничего не было слышно. Видно, Papa приказал закрыть окна.

Забастовка? На заграничные деньги? Кто, Германия? Но этот Рейли… Где-то я слышал о нем. А, да, смотрел фильму. Там, в двадцать первом веке. В фильме он был английским шпионом, хотел уничтожить советскую власть, да только советская власть оказалась проворнее, и сама уничтожила Рейли.

Но фильма — это всего лишь фильма. Художественное произведение. И зачем Англии мешать России?

Приду к Papa и скажу — я, любезный Papa, в двадцать первом веке смотрел фильму, цветную, говорящую, и в ней Рейли — английский шпион. Бедный Алексей, подумает Papa, перегрелся сильнее, чем казалось поначалу.

И вообще, Маклаков — министр внутренних дел, ему и провокацию устроить проще простого. Сам организовал заговор, сам разоблачил. Государь думает, что перед ним слуга престола, верный пёс, а это — оборотень, только и мечтающий на этот престол забраться навечно. В смысле — пока не подохнет.

А они бывают живучими, оборотни.

Глава 6

29 июня 1914 года, воскресенье

Госприемка

— Только посмотрите, как смешно! — Papa смеялся и хлопал себя по коленям.

Мы смотрели кинематограф.

Татьяна музицировала, Анастасия комментировала и читала вслух титры-надписи:

— «Слона-то я и не приметил»

Принц Жоржик на экране обливал Биби, нашего слона из кишки, а слон в ответ облил принца по-слоновьему, из хобота. И в самом деле забавно, к тому же животные на экране всегда выглядят замечательно. Особенно слоны.

Фильма понравилась всем — Papa, Mama, ma tante Ольге, Пете, и Николаше. Но по окончании сеанса приговор был единогласным: положить на полку, только для внутрисемейного показа. Негоже выставлять царственных особ в смешном, нелепом или полуголом виде (это сцена купания Papa в море).

Сестрички огорчились, но были к этому готовы. И показали второй вариант фильмы «Визит британской эскадры». Строгий, почти протокольный. Это я подсказал, да они и сами бы додумались. Если первая фильма, две части, длилась восемнадцать минут, то вторая только восемь. Плюс-минус: здесь скорость показа определяет демонстратор.

Второй вариант улыбок и смеха не вызвал, но получил «добро». У нас предварительной цензуры нет, но членов императорской фамилии без специального разрешения ни в фильму, ни в книгу, ни на картину помещать нельзя. Лиц духовного звания, кстати, тоже. И если газета-мотылек может нарушить закон — ну, оштрафуют, ну, закроют, она завтра воскреснет под новым именем, — то фильма штука дорогая, и если запретят десять, а то и сто копий — удар будет ощутимым. Плюс штраф электротеатрам, и потом вашу фильму и даром брать не будут.

Но у нас-то с этим полный порядок. Одобрено Его Императорским Величеством! Завидуй, Ханжонков, завидуй!

Нет, с Ханжонковым воевать мы не собирались, напротив, собирались заключить союз. Но на выгодных для нас условиях. Стать официальным кинохроникером Двора — это дорогого стоит. Особенно в денежном выражении. Население к монархии относится положительно, чтобы там не писали в учебниках двадцать первого века, тем более в советских. Оно, население, считает: хорош царь, плох ли, но без царя не будет порядка, а без порядка всё покатится к чертям собачьим. И потому кинохронику с Государем и прочими членами императорской фамилии публика смотрит охотно. Каждому ведь интересно, какой он, царь. Ну, смотрите.

И, третья часть — диафильм. Тоже «Визит британской эскадры». Сорок три вида. Демонстрируется посредством фильмоскопа «Луна». Не очень дешевом, но и не слишком дорогом. Для среднего класса доступный. Беда лишь, что среднего класса маловато, но это уж так водится — чего не хватишься, всего мало. Зато мы уже подготовили с полдюжины диафильмов, «по мотивам произведений барона А. ОТМА».

Диафильм тоже прошёл приёмку Государя, а «фильмоскоп вызвал неподдельный интерес» (так будет написано в «Газетке»), и Papa из личных средств решил закупить для народных училищ сто фильмоскопов. Почина ради. Газета «Правда» почти наверное разразится презрительной заметкой о гнусной благотворительности в попытках откупиться от разоряемого царизмом народа, но кто её читает, «Правду»? Нет, читают помаленьку, но у «Газетки» тираж вдесятеро больше, а кроме «Газетки» есть «Новое Время», «Русское слово» и другие, которые поместят объявление: «Фильмоскопирование и кинематограф есть важнейшие из искусств для стремящихся к культуре широких слоёв населения!», так-то.

Я сидел в своей комнатке, то бишь покоях, и отдыхал. Мне нужно много отдыхать, много и часто, особенно в такую жару. А то опять ударит, не солнце, так тепло, а я не хочу.

Лениво перелистываю «Новое Время». Papa сомневался, не рано ли мне читать такие газеты, может, достаточно и «Газетки», но я ответил пафосно «Газета — это не чтение от скуки, газета — это наши глаза и руки», и на изумленный вопрос Papa, кто это сказал, скромно ответил — я.

Правы, правы те, кто подозревает, что за бароном А. ОТМА стоят большие писатели. Стоят! И с Толстым-Бостромом угадали, «Гиперболоид» я у него утащил, пусть он, «Гиперболоид», ещё и не написан. Но ведь не корысти ради, а токмо во имя светлого будущего. Оно, будущее, воздаст обокраденным сторицей. Если наступит.

Беспокоило меня то, что в газетах ничего не писали об ультиматуме, который Австрия предъявила Сербии. Должна была предъявить, я точно помнил. О сараевском убийстве пишут более как о скандальном происшествии, нежели о трагедии мирового масштаба. Даже с какой-то подспудной радостью пишут, мол, вот вам за притеснение братьев-славян! Хотя эрцгерцог славян, похоже, вовсе не притеснял, скорее, наоборот Неужели я своими действиями уже изменил Большую Историю, и мировой войны не будет? Оно бы и хорошо, конечно, но вряд ли. Очень даже вряд ли. И потом, вдруг она, война, возникнет по иному поводу, для меня неожиданному, что тогда? Война, как писали в советских учебниках, есть результат противоречий, присущих империализму, а империализм никуда ведь не делся. А что до Франца Фердинанда, одним больше, одним меньше… Теперь эрцгерцог в Австрии Карл. Лучше, хуже, России всё равно.

Стук в дверь. А, это ma tante Ольга. Она часто ко мне заходит, когда навещает брата, то есть Papa.

— Это… Это твоя новая работа? — спросила она, и стала разглядывать висящую на стене картину.

— Да.

Когда тушь из опрокинутой тушницы залила половину рисунка, я поначалу хотел выбросить испорченный лист. Но Анастасия сказала, что вышло очень здорово: половина — мирная картина, морской простор, ялики под парусом, ничего не подозревающие люди веселятся, а половина — тьма.

И я лист высушил, а потом велел вставить в рамку. Лист бумаги, он просто лист, а в рамке — уже картина.

— Пугает.

— А уж как меня пугает, — ответил я. — Каждую ночь.

— Каждую ночь?

— Во сне. Я вижу это во сне — будущую войну.

— Ты думаешь, случится война?

— Может случится.

— Когда же?

— Скоро. Совсем скоро.

— С кем же?

— Это как в сказке про репку. Австрия за Сербию, Россия за Австрию, Германия за Россию — и разгорится война.

— Австрия за Сербию? Это из-за гибели эрцгерцога?

— Из-за убийства эрцгерцога, — поправил я.

— Но его же убил этот… Студент или гимназист, да? Причем здесь целая страна, Сербия?

— Он же, ma tante, не в военторге револьвер покупал…

— Не в военторге?

— Не в магазине, я хотел сказать. Его подготовили сербы, тренировали, вооружали, его и сподвижников. По приказу очень важного военного. Во сне его звали как священного быка, Апис.

— Апис…

— Ну да. Я вижу его офицером, полковником. Но с бычьей головой. Во сне вижу, во сне. Я понимаю, что так не бывает, но… И я знаю, что это он убивал короля Обреновича и его жену. И, главное, я знаю — во сне знаю! — что если Россия начнет воевать — а так задумал Апис! — то и нас всех убьют, как Обреновичей.

— Кого — нас всех?

— Mama, Papa, сестёр, верных слуг. Вас… Нет, вас, ma tante, не убьют. Вы успеете убежать.

— А тебя? — не удержалась ma tante.

— Меня? Меня тоже убьют. Несомненно. Если я не умру раньше.

Глава 7

4 июля 1914 года, пятница

Мальчик, не мешай!

Сегодня курьер доставил посылку и мне. Двадцать экземпляров «Тайны двух океанов». Первый выпуск.

Я распечатывать пакет не стал. Отложил. Будет чем заняться долгими светлыми вечерами.

Мы опять на воде. «Штандарт» в окружении миноносцев, на рейде Паатио, Виролахти, кажется так. Финские названия, переложенные на русский, сложны, порой мне кажется, что это специально сделано, с целью запутать шпионов и диверсантов. Но место привычное, Papa и Mama проводят здесь каждое лето. Нравится им. А мы — вместе с ними, конечно. Императорская семейная робинзонада, вдали от шума городского. Если допустима робинзонада на яхте размером с крейсер, в сопровождении миноносцев, посыльных катеров и прочих водоплавающих. Император не привык себя стеснять ни в чём.

Далеко от Петербурга мы не отошли. Миль сорок, сорок пять — по прямой. Но по прямой в шхерах корабли не ходят, особенно такие большие, как «Штандарт». Малым ходом, с лоцманом, а то недолго и на рифы сесть. Бывали пре-це-ден-ты. Для скорости есть катерок, за два часа добегает до Кронштадта. Сдает и берет корреспонденцию, всякие посылки, припасы, и всё, что вдруг понадобилось робинзонам.

Снаружи — дождь. Серый, мелкий, сеет и сеет. Будто мало вокруг воды.

Papa работает с бумагами. Их, бумаг, привозят ему во множестве. Но сестрицы Ольга и Татьяна уже почти год как взяли на себя первичную сортировку. Раскладывают бумаги на три стопки: бумаги важные, бумаги неважные и бумаги любопытные. Поначалу Papa перепроверял, особенно неважные, но со временем убедился, что Ольга и Татьяна разбираются в документах не хуже, а даже лучше его самого. Так он, по крайней мере, неоднократно говорил, и, что дороже, не тратил время на стопку «неважных». Вместо этого он играл в теннис, плавал на байдарке и натуральным образом, гулял — в общем, восстанавливался. «Лишь тот хорошо работает, кто умеет хорошо отдыхать» — этот лозунг академика Павлова мы подарили Papa на рождество: табличку казённого вида, золотым по чёрному.

Я посидел, посидел в своих покоях (спальня и гостиная, она же кабинет), — и пошел к Papa, помочь сёстрам. Ну, это так говорится — помочь, помощи от меня никто не ждал. Но я тоже завоевал свой стул в кабинете. Утверждением, что лучшего способа учиться управлять государством, чем наблюдать, как это происходит на самом деле, не существует. Papa подумал-подумал, да и согласился. И я теперь иногда присутствую при докладах министров. Сижу в уголке за небольшим столиком, сижу и помалкиваю. Иногда что-то записываю, иногда что-то рисую. Всё больше для «Двух океанов» — минимум пятнадцать выпусков будет. Команда командой, но новое — на мне. Новые персонажи, новые сюжеты. Сестрички расписывают подробности, иллюстраторы дают картинки.

Конечно, мне легче всех. Я прочитал сотни ненаписанных пока книг, пересмотрел сотни кинофильмов, плюс какие-никакие, а знания у меня есть.

— Это что ты здесь изобразил? — Papa пришел проверить, как работает великокняжеский секретариат, так он нас иногда называет.

— Это? Это налёт нашей авиации на вражескую базу, — я подвинул рисунок, чтобы Papa мог рассмотреть его получше.

— Чья же это база, кто враги?

— Враги — таинственная организация «Чёрная смерть».

— И что она хочет, эта организация?

— Устроить мировую войну.

— Какую-какую?

— Мировую. Чтобы воевал весь мир: Европа, Америка, Азия, даже Африка.

— Зачем?

— Это и должны разгадать главные герои.

— И кто же они?

— А прочитаете, любезный Papa, так и узнаете. Раньше времени секрет открывать нехорошо.

— Прочитаю, прочитаю… Интересные ты аэропланы изобразил. Сам придумал?

— Видел. Во сне.

Аэропланы и в самом деле непривычные для этого года. Я их видел в фильме «Перл Харбор», японские торпедоносцы.

— А это что?

— Торпеда. Аэроплан подлетает к крейсеру, выпускает торпеду и ложится на обратный курс. Как говорят в деревне Михаил Васильича, дёшево и сердито. Крейсер стоит миллионы, а торпеда — тысячи. Выгодный размен.

— Но… Но ведь таких аэропланов нет? — спросил Papa не совсем уверенно. Наука и техника сейчас двигаются семимильными шагами, за всем уследить трудно.

— Пока нет, но в «Газетке» пишут, что скоро будут.

— Ну, если в «Газетке», — успокоился Papa.

Я нисколько не собираюсь заниматься прогрессорством. Да и хотел бы — не могу. Потому что знаю очень и очень мало, это первое, и базис надстройку определяет — это второе. Взять хоть радио. На «Штандарте» есть радиорубка, радист, мичман Шмидт, и у него два помощника. Я было обрадовался, ну, думаю, послушаю эфир. Ан нет, в эфире один треск, и расслышать в этом треске точки и тире может только опытное ухо. Да и вообще — с Кронштадтом связь есть, и то неустойчивая, потому как шхеры, а вот дальше, Москва, Берлин, Лондон — можно только мечтать, Ваше Императорское Высочество.

Мечтать-то я как раз буду, мечта — это путь от вчера к завтра, ответил я мичману, и уверил его, что лет через десять, много через двадцать, с помощью радио можно будет слышать церковную службу или парижских куплетистов. Кому что по нраву. Будете слушать — вспоминайте меня.

Может, и вспомнит. Если доживет. Через двадцать лет — но ведь каких лет!

Мирных и созидательных. Несомненно.

О мечте-то я сказал, а вот предложить схемку передатчика, чтобы до Америки доставал, или хотя бы до Москвы — увы. Не учили этому в школе. А как бы хорошо: радиостанции конструкции барона А. ОТМА! И не точки-тире только, а голосовые сообщения! Музыка! Врагу не сдаётся наш гордый Варяг! — позывные Императорского Флота! И экономия казне. Радиостанция на «Штандарте», между прочим, в тридцать тысяч рубликов обошлась. А тридцать тысяч рублей сейчас, в царствование Его Императорского Величества Николая Александровича, второго своего имени — это двадцать пять килограммов звонких золотых монет с профилем опять же Его Императорского Величества Николая Александровича, второго своего имени. Каков царь, таковы и гроши, как говорит Михайло Васильич, получая жалование. Вспоминая двадцать первый век, не могу не согласиться.

И потому рисунки торпедоносцев вряд ли подвинут изобретательскую мысль. Сейчас о чем только не пишут, и о лучах смерти, и о машине гипноза, «Наутилус» эвон когда придумали. А господин Уэллс? У него с аэропланов атомные бомбы сбрасывают на мирные города! Недавно новый его роман доставили, из Лондона, «The World Set Free». Papa его цап — и отложил «на почитать». Иностранные новинки он прежде сам читает, по крайней мере, пролистывает, и уж потом решает, можно их давать нам, не нанесут ли они они ущерба нравственности. Но я эту книгу читал раньше. Вернее, позже, в двадцать первом веке. И не читал, а пролистывал. Не зацепила она меня. О невидимке зацепила, о десанте марсиан зацепила, о Машине Времени очень даже зацепила, а остальные фантазии господина Уэллса как-то оставили равнодушным. Так, местами запомнилось: погоня гигантских крыс за двуколкой, кейворит, и эти атомные бомбы с резиновой затычкой.

Так мы и работали: я над рисунком, Ольга и Татьяна над корреспонденцией, а Papa изучал стопку «Важные». Те, на что требовалась резолюция Государя. Здесь тоже не без новшеств: Ольга и Татьяна делали отметки, каждая свою: синим карандашом означало «да», красным карандашом «нет». Если они не знали решения, то отметок не ставили. Papa иногда спрашивал, чем вызвано то или иное мнение, просил обосновать. Сама идея участия детей в управлении государством ему, похоже, нравилась. Пусть, думает, смотрят, набираются ума-разума. В жизни пригодится.

Вот так, даст Бог, и выучусь, сначала вприглядку, потом вприкуску. Но сейчас, сейчас до сестриц мне далеко. Хотя я стараюсь. Читаю не только «Газетку», но даже «Русское экономическое обозрение». «Газетка» лучше. Доходчивей. Учёные люди любят образованность свою показать, и простую вещь объяснять так сложно, что и не поймёшь сразу, о чём это они. Да о том, что сало сытнее лебеды, вот о чём.

Зашел дежурный офицер Саша, Александр Бутаков, доложил о прибытии генерал-губернатора Финляндии Зейн.

— Нам удалиться, любезный Papa? Ваш разговор может нанести ущерб нашей нравственности? — спросила Ольга. Последнее время она позволяет себе такие выпады.

— Вы можете остаться, — спокойно ответил Papa. — Но предупреждаю, разговор наш пойдет о делах невесёлых.

Так оно и вышло. Финляндия не радовала. Не нравилось ей жить птенчиком под крылом двуглавого орла. Хотела в самостоятельный полёт. Не вся Финляндия, разумеется. Но самая громкая её часть. Генерал-губернатора Зейн, как я понял, предлагал гайки подзатянуть, и хорошо подзатянуть, чтобы не люфтило. Papa слушал Зейна благосклонно, но с ответом не торопился. Принял текст доклада, сказал, что здесь есть о чём подумать, и пригласил генерала откушать чаю.

Мы скромно встали, скромно попрощались и покинули кабинет. Видно, разговор всё-таки мог нанести ущерб неокрепшей нравственности.

Да и чай у Papa простой. Умеренно крепкий, с одним кусочком сахара и ломтиком обыкновенного хлеба. Гостю он предложит полную сахарницу, но Зейн, конечно, тоже ограничится одним кусочком. Главное не чай, главное внимание.

Мы же будем пить морковный сок, а бутерброды — свежие булки корабельной выпечки, и свежайшее сливочное масло. С берега, финское. Закупается для всей команды, из расчета один фунт на двадцать человек в день. Мы команду не объедаем, не-не-не, никоим образом. Мы включены в список, и кухня получает продукты и на нас. И едим мы часто то же самое, что и команда. Щи, макароны по-флотски — очень вкусно, между прочим. Но морковный сок, конечно, готовят для нас особо, как и крапивный суп и прочие диетические блюда. Команде крапивный суп вряд ли придется по душе. Моряцкая служба, она требует куда больше белков, жиров и углеводов, нежели рисование, музицирование или прогулки на свежем воздухе.

Дождь перестал, и настало время прогулок. На свежем воздухе, да-да. Я не большой их любитель, но оставаться на яхте не хотелось. Ни мне, ни сёстрам шхеры не слишком уж и нравятся. День, два — хорошо. А жить неделями — ничего увлекательного. Мы и в Царском Селе, и в Петергофе тоже живем робинзонами. В комфорте, да. Но робинзонами. Отсутствует непринужденное общение со сверстниками. Сыновья дядьки Андрея, скрашивавшие одиночество, ушли вместе с дядькой. Сын доктора, Коля Деревенко? Ему восемь лет. Мне с ним скучно. Есть и другие товарищи, отобранные и проверенные, но это не то, это совсем не то.

И у сестёр та же история. Ах, великие княжны, ах, принцессы на горошинах!

Нет, если я когда-нибудь стану императором, непременно изменю всё это. Школы, университеты и прочие недоступные места станут доступными не только для рабочих и крестьян, но и для детей императорской фамилии. Непременно.

На катере нас доставили на берег. По обыкновению, я сошёл последним, медленно и осторожно. Человек-ленивец, вот я кто. Зато без ушибов, вывихов и переломов.

Селение небольшое. Даже маленькое. Восемьсот человек — по справочнику. Но есть почта и телеграфная станция. Скорее, потому что мы тут не первый год, вдруг понадобится срочная связь. Кирха, полдюжины лавок, трактир. Всё очень пристойно. Здешние финны народ смирный, ходит аккуратно, к нам не приближается, от нас не бежит. Благонадежные люди, трижды проверенные. Неблагонадежным здесь не место.

Papa решил пройтись привычным маршрутом, через лесок и обратно, шесть вёрст бодрым шагом. Ольга, Татьяна и Мария пошли с ним, а мы с Анастасией остались на берегу. Шесть вёрст, частью по мокрой после дождя траве — нет, это не для меня.

Я сел на скамейку, что стояла под навесом, и потому осталась сухой. Рядом уселась и Анастасия. А вокруг, как бы прогуливаясь, расположились моряки с «Штандарта», офицер Лучко и трое матросов. Не мы ж одни сходим на берег, нужно и экипажу дать погулять. Катер обернулся, привез еще дюжину матросов и художника, Михайло Степановича, что давеча поздним вечером прибыл на «Штандарт». Его мне не представили, видел я его лишь издали. Михайло Степанович не чета мне, он художник настоящий, художник большой, в Академии учился, пишет картины маслом. Вот и сейчас указал сопровождающему матросу, куда поставить мольберт, расположился основательно, разложил инструменты и начал творить. Видно, море пишет, и наш «Штандарт».

— Сегодня мне письмо пришло. Ханжонков пишет.

— Само пришло?

— Mama передала. Распечатанным, конечно.

— Конечно.

Письма нам теперь пишут нередко. Обычно в «Газетку», но, бывает, и напрямую. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, её Императорскому Высочеству, Великой Княжне Анастасии Николаевне. Неважно, что в Зимнем мы не живём, не все же это знают. Письма доходят до Общего Отдела, где их читают специально на то обученные люди. Мало ли что можно написать, не всякому письму место на великокняжеском столике. Потом, если письмо будет сочтено доброкачественным, его читает Mama. Или Papa. И только потом, если повезет, его получит адресат. А может и не повезти, если Mama просто выбросит, не читая: голова болела, настроения не было, времени, или просто — выбросила, и всё. Papa иное, поскольку письма проходили Ольгу и Татьяну и ложились в стопку «Любопытное», он их читал. Но, бывало, и Ольга с Татьяной их просто выбрасывали. Те, к примеру, где просят пожертвовать на приют для кошек, и указывают обратный адрес «до востребования».

— Что же пишет господин Ханжонков? Дельное, или так… подлизывается?

— Предлагает своего… кинооператора, так? И новые французские камеры — на время визита французской эскадры. И плёнку. И помощь в обработке, монтаже, подготовке фильмы.

— А что взамен?

— Почти ничего. Чтобы было написано: фильма создана при участии ателье Ханжонкова, или что-то вроде.

— Совсем пустяк.

— Ты думаешь?

— Вот Пушкину бы какой-нибудь купец предложил бумагу и чернила, а взамен, Александр Сергеевич, укажите, что «Евгений Онегин» написан с участием купца Толстобрюхова, перья, чернила, бумага и прочие принадлежности для письма.

— То есть отказать?

— Э, нет. Ханжонков — это как госпожа Панафидина. Большой человек, но может стать еще больше. И надо бы с ним заключить договор. Купить его компанию. Не всю, половину. Нам не нужна милость Ханжонкова, нам нужны деловые отношения. Деньги у нас есть, а это будет хорошее вложение. У кинематографа огромное будущее.

— Соглашаться?

— Тоже нет. Торопиться не нужно, пусть прочувствует, что такое барон А. ОТМА.

— Как же поступить?

— Письмо опоздало. Так пусть и ответит твой секретарь. Мол, Её Императорское Высочество выражает сожаление, и тому подобное.

— У меня нет секретаря.

— Придумай. Мисс Марпл, англичанка. Или кто-то ещё, на твой вкус. А потом и в самом деле наймёшь секретаршу. Может, даже двух. Или трёх.

— Скажешь тоже, трёх!

— Наше время дорого. Технические помощники не роскошь, а необходимость.

— Я подумаю, — сказала Анастасия, и на самом деле задумалась.

Интерес Ханжонкова понятен: фильму «Визит британской эскадры» запросили десятки электротеатров, только успевай копировать. Еще и за рубеж пойдет. А ведь только-только и предложили, недели не прошло.

— Посмотрю, как работает художник, — сказал я, и поднялся.

Анастасия пошла со мной. И моряки, как бы сами по себе, но один справа, второй слева, двое позади. Моряки на Штандарте — на подбор. Рослые, статные, французским боксом в часы досуга занимаются. Не все, но те, кто нас сопровождает — обязательно. В здоровом теле — здоровый дух.

Остановился, не доходя трех шагов. Да, море, «Штандарт». Пока это только набросок, но вижу — мастер.

— Мальчик, не мешай, — сказал художник, не оборачиваясь. Видно, тонкий слух.

— Я только посмотреть, — проблеял я. Непривычно же такое отношение.

— Дуракам половину работы не показывают, — ответил Михайло Степанович.

— Понял, понял, понял. Удаляюсь.

И удалился в раздумье.

Тут не наиграно, тут всё чисто. Для постороннего человека я — всего лишь мальчик.

Нужно учитывать. И второе: половину работы чужим не показывать. Ценный совет.

Очень ценный.

Глава 7

Продолжение

4 июля 1914 года, пятница, день и вечер

Цап-царапычи

— Почему ты рано вернулся? Ты плохо себя чувствуешь? — спросила Mama, видя нас на палубе. Меня и Анастасию. Но тревожилась Mama только обо мне. Оно, конечно, из нас двоих больной я, отсюда и тревоги. Но, чувствую, дело в другом: я наследник, Анастасия — нет. Потому Анастасия и хочет в Америку. Уедет, тогда-то все поймут, как без неё плохо, ан поздно.

— Чувствуем мы себя, дорогая Mama, хорошо. А вернулись, потому что тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой.

— Над каким городом? — удивилась Mama

— Это я для гладкости речи. Гроза же будет непременно, потому что комары уж очень злые, никакого терпения не хватает.

— Комары покусали? Обильно?

— Обильно не успели, мы ушли. Могу я посмотреть свежие газеты?

Покамест мы пребывали на острове, пришла вторая почта, с петербургской прессой, и они, газеты, лежали на столе рядом с Анной Александровной, фрейлиной и наперсницей Mama.

— «Газетки» сегодня нет.

— «Новое время», если не возражаете, дорогая Mama, — и, видя, что она колеблется, «Новое время» не входило в круг благопристойного чтения, один Буренин чего стоит, я добавил:

— Мне только посмотреть телеграммы из-за рубежа.

Из-за рубежа ладно, из-за рубежа можно, из-за рубежа плохого не пришлют. Международный телеграф не пропустит.

— Ты ищешь что-то особенное? — всё же спросила она.

— Ультиматум Австрии, — ответил я.

— Ультиматум? Австрии? — удивилась Mama. Мальчик неполных десяти лет может интересоваться полетами аэропланов через Ла-Манш, или автомобильными состязаниями, но политика? Ультиматум?

— Я так думаю… мне снилось. Австрия объявит Сербии ультиматум, а потом начнётся война, — ответил я. Капля камень точит не силой, а частым падением. И пусть присутствует фрейлина, это даже хорошо, если расскажет другим. А она расскажет!

— Не тревожься, какая война, с кем, почему?

— Всех со всеми. России с Германией.

— Нет, нет, солнышко. Никакой войны не будет, особенно с Германией. Я недавно получила письмо от кузена Вилли, очень милое, в нём нет ни малейшего намёка на войну, напротив, он хочет крепить дружбу с Россией, и приглашает его навестить.

— В Германию? На «Штандарте»? — загорелся я.

— На «Штандарте». Papa думает, что будущим летом мы навестим кузена Вилли.

— Будущим летом…

— Это будет торжественный визит, к нему нужно тщательно готовиться.

— Я понимаю, понимаю, — и протянул руку за газетой.

Анна Александровна посмотрела на Mama, увидела позволение, и дала мне «Новое Время».

Я бегло просмотрел раздел иностранных новостей. Никаких сведений об ультиматуме.

История пошла по другому пути? Почему бы и нет? Эффект бабочки, а я всё-таки не бабочка, я целый цесаревич!

Но рано радоваться. Дождусь осени, ужо тогда…

Вернув газету, я вежливо попрощался с Mama и фрейлиной. Набежали тучи, похолодало, и ветер задул слишком свежий. Лето летом, а Балтика Балтикой. Мы с Анастасией пойдём к себе, в тепло и уют.

Mama тоже робинзон, а Анна Александровна у неё вроде Пятницы. Нет у Mama близких подруг её же ранга, императриц. С бабушкой — нам бабушкой, а для неё свекровью — отношения натянуты, с черногорскими принцессами отношения разладились, с золовкой, Ольгой Александровной, и с другими Великими Княгинями, отношения как хорошо остывший чай. Едва тёплые. Причина, думаю, в проведенных годах при дворе королевы Виктории. Плохо быть бедной родственницей. Потом уже и богатая, и знатная, а внутри всё прячется маленькая обиженная девочка.

Анастасия пошла в салон, музицировать. Каждый день по часу играет, считает, что это полезно для кинематографического видения мира. Задаёт темп.

А я отправился в собственные покои.

Барометр показывал на «Великий Дождь». Утром был дождь просто, дождь обыкновенный. Падает давление. Мы, верно, в центре циклона, или рядышком. Как там уровень воды в Неве? В прошлой жизни (а по времени — в будущей) Нева меня нисколько не интересовала, а теперь…

Я устроился в кресле, неспешно взялся за пакет. Плотная коричневая бумага, шпагат, сургуч… Ножницами вскрываю аккуратно, чтобы не сорвалась рука, чтобы не порезаться. Порезы, они разные бывают.

Да, вот он, первый выпуск «Тайны двух океанов». Запах типографской краски повис в воздухе и стал потихоньку проникать во все уголки. Она, кажется, сейчас вредная, типографская краска. Свинец, марганец, что-то ещё. И я надел нитяные перчатки. Белоснежные.

А потом, подумав, взялся за колокольчик. Вызвонил Михайло Васильича. Пусть отнесёт на палубу, разместит так, чтобы проветрило. На час, на полтора. Только под навесом, на случай дождя. И придавит чем-нибудь, чтобы ветром не унесло.

Боюсь я, что есть, то есть. Гемофилия — болезнь непонятная. Никто толком не знает, почему периоды относительного улучшения сменяются совсем другими периодами, что тому причиной. Да, я ем витамины, но всякий раз, встречаясь с чем-то новым, спрашиваю: ой ты, зверь, ты, зверина, ты скажи своё имя, ты не смерть ли моя, ты не съешь ли меня.

Спрашиваю, и страшусь ответа «да, я смерть твоя».

В самом деле страшусь. Очень.

Но иду дальше. Надо идти.

Однако сейчас можно передохнуть. Детские организмы, они нуждаются в отдыхе, в дневном сне.

Я уснул.

Сон мне снился самый детский: будто я — юнга на фрегате, лазаю по вантам, выглядывая меж волнами спину морского чудовища, и солёный ветер дует мне в лицо. А канониры стоят у пушек, ждут моего сигнала. Фрегат — это «Штандарт» петровских времен, капитан — Грей, а паруса, понятно, алые.

Я проснулся внезапно. Проспал час, или около того.

Рядом с постелью сидела Mama.

— Ты спи, спи. Я люблю смотреть, когда ты спишь, такой… — она не закончила.

Такой — в смысле не больной, я думаю. Сплю, и, значит, в безопасности.

— Я выспался, дорогая Mama.

— И что ты видел во сне?

— Всякое. Море, волны, «Штандарт».

— Ничего плохого?

— Ничего.

— И очень хорошо. Не бойся снов, сны — это видения, посылаемые нам свыше.

— Я тоже так думаю.

— И если тебе иногда снится война, то мальчикам она часто снится.

— Ну да, и я на лихом коне с шашкой наголо лечу впереди, и на плечах неприятеля первым врываюсь город.

— Тебе такое снится?

— Нет, дорогая Mama. Мне снится совсем другая война. Не хочу рассказывать.

— Расскажи, станет легче.

— Война погубит Россию.

— Почему же? У нас самая большая армия в мире, самые храбрые солдаты, самые смелые офицеры, самые умные генералы. Война, конечно, нехорошо, но если придётся воевать, Россия победит любого врага.

— Нет.

— Что, Sunbeam?

— Россия — это я. Я — это Россия. Мы с ней — одно целое.

— Да, Sunbeam, да, династия и держава — едины.

— А я болен. Я родился таким не случайно. Это знак. Знак свыше. Знак России.

— Sunbeam…

— Нет, Mama. Я знаю. Я должен жить, как Россия, а Россия должна жить, как я. Если мы оба не хотим умереть. Я ведь не должен драться. Я могу победить, могу — но потом я умру от кровотечения, наружного или внутреннего. Так и Россия — она может победить любого врага, но умрёт от кровотечения. Наружного или внутреннего. Я могу жить долго. Могу даже перерасти болезнь — может быть. И Россия может расти и крепнуть. Но ни мне, ни России нельзя воевать, особенно воевать безрассудно, в запале, за чужой интерес. Я не рассказываю, но некоторые мальчики… некоторые, да. Они меня подначивают. Настраивают на борьбу, на бокс даже.

— Это кто же такие?

— Да не важно. Любые. Так мы, мальчики, устроены — хотим мериться силами. Щенки, воробышки, все. Но я знаю, что мне это не нужно. Я — цесаревич, моя сила — в моей стране. И потому я вот — живой, и вообще… почти здоровый. И впредь буду здоровым, если не дам себя втянуть в потешные бои. Это для других потешные, а для меня смертельные. Так и Россия — нельзя ей втягиваться в потешные войны. Если на нас нападут, другое дело, но воевать из-за того, что подначивают, берут на слабо…

— Как ты сказал? На слабо?

— Подначивать на глупые поступки. Это Михайло Васильич говорит — вас, мол, Ваше Императорское Высочество, и сейчас, и потом будут на слабо брать мелкие душонки. А вы плюньте, не поддавайтесь. Помните, кто вы, а кто они. Галки орлам не указчики! Но я и сам это понял. Раньше. После того, как в пруду на стекло наступил. Оно же не само туда попало, стекло.

Mama застыла. Тот случай для неё был ударом, коварным, неожиданным. Как, у себя, во дворце — такое? Покушение на её ребенка? Кто посмел? Имя, имя, имя!

Но имя не назвали. Дворцовая полиция, полицейский сыск, жандармы — искали, и до сих пор ищут, но не могут найти.

— Ты… Ты что-то знаешь?

— Во многом знании многие печали, милая Mama. Если вы о тех, кто подкинул стекло в пруд, то они уже наказаны. Так, как никакой суд наказать не может.

— Ты это точно знаешь?

— Не зря же сказано «Мне отмщение, и Аз воздам», — ответил я.

Ударил гром. Звукоизоляция здесь хорошая, но всё равно прозвучало оглушительно, словно небеса подтвердили: правду говорит Алексей, воздам, когда придет время.

Mama перекрестилась. Обычно она крестилась на православный манер, но в минуты смятения заложенное в детстве брало верх, и она начинала креститься по-европейски. Вот как сейчас.

— Гроза, — сказала я. — Как бы они не вымокли.

Они — это Papa и сестры.

Mama подхватилась и отправилась распоряжаться: лучшим средством от простуды она считала горячую ванну и рюмку коньяка. А девочкам — по чайной ложке целебного бальзама «Биттнер». Заодно и разговор окончить удалось, а то мы неизвестно до чего бы дошли. И как бы на то отреагировали Небеса?

Mama ушла, а я продолжал лежать. Утомляют меня разговоры, особенно такие. И мысли утомляют. Маловат я для больших мыслей. Чисто физически маловат.

Насчет воздаяния я и в самом деле уверен. У них, у детей обслуги — а что подкинули бутылочные донышки кто-то из них, я не сомневаюсь — был шанс стать друзьями цесаревича. А это в России стоит дорогого. Теперь же, после тотальных увольнений, быть им людьми, упустившими Жар-птицу, и даже пера её не сохранившими. И да, я видел сон, в те дни, когда лежал в постели, восстанавливаясь после порезов. Во сне как бы победила революция — именно как бы, я знал, что это лишь вариант. И паршивец без лица во сне похвалялся тем, что он-де сызмальства вёл борьбу с проклятым царизмом, подкладывая повсюду битое стекло, чем и вызвал опасное кровотечение у наследника. Похвалялся, выступал перед пионерами, сам был выбран почётным пионером во многих пионерских дружинах, а потом кое-кто задумался: он, значит, против власти выступал? Проявлял нездоровую инициативу? А разве нужен нашим пионерам такой пример? И пропал, пропал почётный пионер. Совсем пропал.

Уж такую он выбрал себе судьбу.

И я опять заснул. Морской воздух, он засыпательный… Ионы брома, йода и прочие — лучше всякой колыбельной.

Гром не мешал, во сне он превращался в звуки пушечных баталий, «Штандарт» перестреливался с пиратской эскадрой Генри Моргана. Как Морган оказался в наших краях? Или, напротив, это «Штандарт» у берегов Ямайки?

Разбудил меня Михайло Васильич, осторожно прикоснувшись к плечу:

— Ваше Императорское Высочество, пора к обеду одеваться!

Да, мы переодеваемся к обеду! Совсем взрослые.

Было темно. Долго же я спал. Но нет, солнце ещё не должно бы зайти. Просто тучи грозовые кругом, низкие, плотные, чёрные. И молнии полыхают за бортом.

А света нет. Отключилось электричество, то ли молния пробила защиту, то ли специально отключили, во избежание. Наш корабль сам громоотвод, мачты-то какие! Молнии попадают в мачту, и через корпус уходят в море. Теоретически — абсолютно безопасно. Но Mama всё равно пугается. Да и я тоже.

Михайло Васильич зажег морской фонарь, то бишь керосиновую лампу, устойчивую к качке.

— Дело пахнет керосином, сказал капитан Витема, уходя в туман, — пробормотал я.

«Тайна двух океанов» лежала на столике и пахла теперь морем, а не краской. Нет, совсем краска не выветрилась, но моря — больше. И нотка керосина.

Что ж, можно и переодеться. Есть во что. Одежду, — и какую одежду! — мне постоянно дарят подшефные, носи, цесаревич, на здоровье. Я выбрал форму первого Оренбургского казачьего полка. И сидит ловко, и я в ней первый парень на «Штандарте».

Казак на яхте? Почему бы нет, казаки испокон веков лихо ходили по морям, по волнам. Их суденышки, «чайки», были грозой купеческих судов, от «чаек» и родилось слово «шайка».

— Мы раз-бобо-бобойники, разбойники, разбойники, пиф-паф, и вы покойники, покойники, покойники, — пел я, оглядывая себя в зеркале.

Михайло Васильич стойко переносил мои вокальные упражнения. Знаю, знаю, голос у меня противный, не чудо-мальчик, не Петербургский Соловей. Но я же не на сцене. Если хочется — отчего бы и не петь?

— У вас семь минут, Ваше Императорское Высочество, — сказал Михайло Васильич. Воспитывает во мне пунктуальность и педантичность.

— Этого достаточно, Михайло Васильич, — и я щелкнул крышкой своих часов.

Часы у меня простые, пятирублевые. Стальной корпус. Часы идут точно, независимо от материала, так чего зря тратиться? Для Михайло Васильича шик в золотых часах, а для цесаревича — в обыкновенных, стальных. Да и практично это: захочу я, к примеру, одарить кого-нибудь на память, достану часы, свои, великокняжеские, или даже императорские — на, служивый, держи и помни! Не злато дорого, дорого моё внимание. Mama моя идея очень понравилась. Ей вообще нравится, что мы, я и сёстры, сами обеспечиваем собственные прихоти, и даже более того. Литературный труд царственным особам не в укор: Екатерина Великая сочиняла, Фридрих, опять же Великий, сочинял, ну, и мы не робеем. У нас-то читателей ещё и побольше, чем у матушки Екатерины.

И после обеда, когда мы собрались в гостиной Papa, он собирался почитать нам любимого Гоголя, я перехватил ход:

— Любезные Papa и Mama, барон А. ОТМА имеет честь представить свое новое сочинение — графический роман «Тайна двух океанов», — и раздал каждому по брошюрке.

Papa полистал — сначала из вежливости, потом с интересом, а потом, переменив планы, начал читать наш роман. Он читает, а мы разглядываем иллюстрации. Их много, иллюстраций, есть на что посмотреть.

— Продолжение следует, — прочитал Papa последнюю строчку и посмотрел на меня. — И когда же прикажешь ждать?

Видно было, что «Тайна…» захватила его. Он любит приключенческие романы. Гоголя любит, Пушкина любит — он их тоже считает мастерами острого сюжета. Один «Вий» чего стоит! А «Гробовщик»? А «Выстрел»? А «Дубровский»? А вершина, «Капитанская дочка»?

— Ждать, любезный Papa, до августа. В начале августа выйдет следующая книжка. Раз в месяц — чтобы и пресыщения не было, и не забыли, что в предыдущем выпуске происходило. А до августа будут допечатки первой книжки, чтобы всем хватило.

— Мне докладывали, что «Непоседа в Городе Солнца» читают в Париже и Лондоне, — сказал Papa.

— Читают, — вздохнул я.

— Ты не выглядишь счастливым, Алексей, а ведь это известность — твои книги читают за границей, переводят на иностранные языки.

— Позвольте уточнить, любезный Papa, книжки не мои, а барона А. ОТМА. Моего мёда там капля есть, не отрицаю, но трудились все. Малышку Запятую придумала Анастасия, к примеру.

— Тем лучше, тем лучше. Это же хорошо!

— Хорошо-то хорошо, любезный Papa, да ничего хорошего.

— Объясни, сделай милость.

— Россия не подписала Бернскую конвенцию, и потому наши книги не попадают под защиту произведений. Попросту, любезный Papa, их и переводят, и публикуют без нашего ведома. Без спроса. И гонораров нам не платят. На нашей работе наживаются французские и британские торгаши, а дальше, глядишь, и другие подтянутся — германцы, американцы и прочие шведы.

— Тебе денег не хватает?

— Деньги, заработанные собственными трудами, они такие… особенные. Это первое. А второе — ведь не у одного барона А. ОТМА крадут. Многие писатели не получают содержания от казны, живут заработком. И каждый неполученный франк, фунт или марка им очень бы и очень пригодились, ан нет! Они, торгаши, цап-царап, и тискают романы бесплатно.

— Да, — нахмурился Papa, — и в самом деле непорядок. Но ведь и наши издатели публикуют зарубежных авторов без гонораров!

— Что ж хорошего? Конечно, книгопродавцем выгоднее издавать Конан-Дойля или Кориела задаром, чем платить своим, русским авторам. Мне рассказывали: Кориела и прочих Ников Картеров переводят гимназисты по двадцати пяти копеек за страницу. Выпуск в сорок страниц — десять рублей, вот и все затраты. Переводы, понятно, ужасные, но чего ждать за двадцать пять копеек? А в результате читательский вкус портится, гимназисты привыкают к небрежной работе, иностранные авторы считают всех русских цап-царапычами — и нас тоже, любезный Papa, и нас тоже! В выгоде одни книгопродавцы, да и то лишь до поры. Воровство на длинной дистанции проигрывает. Своими трудами жить надёжнее. И почётнее.

— Да, тут нужно крепко подумать, — сказал Papa.

И тут прибыл дежурный, лейтенант Аксель:

— Ваше Императорское Величество, срочное послание из министерства! — и передал конверт.

Понятно, что срочное, раз побеспокоили в неурочный час, такого на моей памяти еще не бывало.

Кто, какое министерство стоит за посланием? Papa-то знает.

Он вскрыл конверт, достал лист бумаги, прочитал. Не вслух, нет.

Потом посмотрел на нас. На меня, на Mama, опять на меня.

— Австрия предъявила Сербии ультиматум, — сказал он тихо-тихо.

Глава 8

6 июля 1914 года, воскресенье

Вперёдсмотрящий

Я сидел под тентом, смотрел на берег и рисовал.

На «Штандарте» всё шло заведенным порядком. Подумаешь, переход в Кронштадт, задача не из сложных. Отплытие назначено на полдень, а пока есть время, Papa прощается с Тухольмом, крейсируя вдоль берега на байдарке. Любит он физические упражнения до чрезвычайности. Думаю, ему и марафон под силу. Немножко только потренироваться — и пробежит, да ещё славно-то как пробежит. На хороший результат.

Завтра прибывает французская эскадра, с Пуанкаре. Будут заверять Papa в вечной дружбе и преданности. К встрече французского президента нужно готовиться, глава государства, хоть и не монарх, и потому мы уходим из дивных шхер. То есть это для Papa и Mama они дивные, мне же порядком наскучили, да и сёстрам тоже. На берегу комары, оставаться же на «Штандарте», день за днём стоять на бочке в виду берега скучно. На бочке не я стою, на бочке стоит яхта. Бочка с виду бочка и есть, большая, цепью соединена с мёртвым якорем, не подведёт. А «Штандарт», стало быть, швартуется к бочке. Такова морская премудрость, освоенная мной среди прочих морских премудростей.

Сестры же пока катаются на качелях-каруселях, что установлены на берегу. Специально для нас установлены. Мне эти карусельки, скажу честно, неинтересны. Для малышей это, для детского сада. Да и побаиваюсь их немного — не так соскочишь, подвернешь ногу, а мне подворачивать ноги ни к чему. Пусть сёстры катаются. Вот она, жизнь принцесс во всей красе и роскоши! Качели да карусели, при том, что Ольга и Татьяна вполне уже взрослые барышни. Потому барон А. ОТМА для них — проводник в волшебную страну. Вроде Швамбрании, только много лучше. Или нет? Из Швамбрании вышел Кассиль. Хотя сейчас он в неё только вошёл. В моем двадцать первом веке кто его знает, Кассиля? И я бы не знал, если бы не домашняя библиотека бабушки.

Сижу, изображаю подводный город атлантидов. Не я придумал, Анастасия. Пусть, говорит. Раз есть подводная лодка, должен быть и подводный город. Древний, времен египетского Сфинкса, и даже раньше. Город затонул, а жители, кому удалось спастись, основали Египет. Чёрную Землю, Та Кемет.

Вот и изображаю Сфинкса под водой. А это непросто — пером и тушью передать толщу воды. Сосредоточен, стараюсь, даже язык слегка высунул.

Так полдень и встретил — с высунутым языком.

— Полдень, Ваше Императорское Высочество! Джентльмены пьют и закусывают! — сказал Михайло Васильич, ставя передо мной подносик с бокалом морковно-свекольного сока. И пёрышко зелёного лука на закуску.

— Благодарю, — сказал я. Фразу о джентльменах Михайло Васильич разучил по моей просьбе. По настоятельной просьбе. Убедил его довод, что Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий князь имеет право на прихоти.

Имеет, с этим Михайло Васильичу пришлось согласиться.

Закончив с крестьянским десертом (да-да, в меню это значится как «крестьянский десерт»), я вернулся к искусству. Тушь высохла, и я убрал подводный город в особую папку, переложив папиросной бумагой для вящей сохранности. Принялся за новую работу, над которой думал весь вчерашний вечер.

Тут тщательность не требовалась, напротив. Раззудись, плечо, размахнись рука!

Я, конечно, не косарь. Цесаревичи мы. Но к назначенной минуте — успел.

Вся Императорская Фамилия высыпала на палубу — посмотреть, как будет уплывать берег.

Сестрички исполнили заготовленный сюрприз — песню «По морям, по волнам». Я дирижировал — размахивал руками. Молча, такой у нас уговор. Сёстры, конечно, меня любят, но меня, а не моё пение.

Снялись с бочки и пошли в Кронштадт. Малым ходом. Mama и сестрицы утирали слезы батистовыми платочками. Papa, утешая всех, говорил, что мы вернемся, мы обязательно вернемся, как только закончится визит французов, но видно было — он и сам не очень-то себе верит.

Новые виды, свежий ветерок и предчувствие родного дома потихоньку всех успокоили, слезы высохли, и жизнь вошла в обыденную колею.

Я вернулся к столу, ко мне подошли остальные. Какое-никакое, а развлечение — посмотреть, что я изобразил.

— Это… Это что такое? Это зачем? Для твоей книги? — Papa не знал, что ему делать с увиденным.

— Это? Мне ночью приснился дедушка, я и нарисовал, пока помню. Сны разные бывают. Одни помнятся долго, всю жизнь, другие исчезают как утренний туман.

— Дедушка? Anpapa?

— Император и Самодержец Всероссийский Александр Александрович.

На бумаге дедушка сидел на берегу озерца, с удочкой в руках. Я, конечно, дедушку никогда не видел, зато видел множество картин, фотографий и памятников. Получилось, скажу без ненужной скромности, похоже.

— А это кто?

— Это просители.

Из камышей выглядывали трое. Один — карикатурный толстяк в сюртуке и лосинах, на голове шапокляк, на ногах сапоги, на поводке бульдог. Другой, вернее, другая — женщина в бальном платье с флагом в руке, но у женщины было лицо Пуанкаре, знакомое по газетам. Третий же был маленький и злобный карлик с бычьей головой, в одной руке сабля, в другой револьвер.

— Джона Буля и Марианну я узнал, но кто этот…

— Апис, серб, убийца королей.

— Это не доказано.

— Мне так дедушка сказал. Во сне. Апис — это начальник сербской разведки, он убил короля Александра и королеву Драгу. Лично топтал тела. А теперь и бедного эрцгерцога застрелил.

— Эрцгерцога застрелил студент… или гимназист.

— Этот гимназист был револьвером в руках Аписа. Не револьвер убивает. Убивает тот, кто направил оружие и выстрелил. Мерзкий цареубийца, так дедушка назвал негодяя.

— Во сне! — уточнил Papa.

— Да. Конечно. Во сне, любезный Papa. — я робко улыбнулся. — Михайло Васильич говорит, что не всяким снам стоит верить, мол, во сне можно увидеть чёрта на сосне.

— Здравая мысль, твой Михайло, вижу, понимает толк в жизни.

— О, Михайло Васильич просто кладезь народной мудрости, — согласился я. Нельзя пережимать, Papa этого не любит.

Но Papa сам вернулся к рисунку, видно, не отпускало:

— А что это они говорят?

Говорили персонажи обыкновенно, как принято в карикатурах этого времени: над головой изображается пузырь, а в пузыре — текст. Papa вдали видит отлично, из малопульки бьёт белку в глаз, но для чтения ему нужны очки. Возрастное. Очки на людях он носить не любит. Пётр Великий очков не носил, Николай Павлович очков не носил, стало быть, и ему не след. Другое дело в семейном кругу, в покойном кресле, у лампы с зелёным абажуром, когда он читает вслух Пушкина, Диккенса или Фенимора Купера.

Но сейчас очков у него не было, и разобрать написанное ему было трудно.

— Марианна говорит: «Сербия в опасности! Ваш долг её защитить! Джон Буль ободряет: 'Вы только начните, а мы поможем!». Апис требует: «Пришли своих солдат, у тебя их много, а мне нужно, браток»

«Браток» пришелся Papa не по вкусу, покоробил. Papa поморщился, но всё же продолжил:

— Что же им отвечает Anpapa?

— «Тише вы! Когда русский царь ловит рыбу, Европа должна молчать!»

— И всё это тебе приснилось?

— Мне приснилось больше, только я уже начал забывать. Помню, дедушка сказал: «Если с тебя требуют спешного решения, иди удить рыбу, и думай столько, сколько тебе нужно. День, месяц, год. Россия того стоит».

И тут же, без паузы:

— Рисунок вам не понравился, любезный Papa? Тогда я его порву!

— Нет, нет, Алексей. Я его возьму себе, не возражаешь? Уж очень хорошо у тебя вышел здесь дедушка.

— Берите, Papa, берите… — но радости в моем голосе не было.

И не должно было быть.

Papa человек своенравный. Не терпит давления. Может сделать наперекор. А может и не сделать. Потому хотелось бы, чтобы он сам дошёл до идеи, что воевать России не нужно. Ни ради сербов, ни ради Антанты. Если я скажу это напрямик, вряд ли подействует. Очень вряд ли. Потому я подвожу Papa к этому исподволь, тишком, подкопом. Через тётушку, Ольгу Александровну, которую Papa любит и уважает. Через Mama. Сам подаю слабый детский голосок. И вот вчера решил подключить дедушку, Александра Александровича. Papa благоговел перед ним прежде, и продолжает благоговеть сейчас. Конечно, сон — всего лишь сон, а всё-таки в сознании зацепку оставит. И рисунок — не зря же я старался, хороший получился рисунок. Papa посмотрит на него, и наставления дедушки — не спешить, думать о своей стране, а не о чужих — тоже останутся в сознании. Плюс отвращение к цареубийцам.

Мы шли, не теряя берега из виду. Высоко сижу, далеко гляжу! Я даже принес свой бинокль, и выглядывал, не появится ли по курсу перископ подводной лодки. Нет, не появился. Да и не разглядишь этот перископ без практики. Перископ движущейся подводной лодки распознаётся по бурунчикам, так написано в наставлении. А когда лодка стоит на месте? Лежит на дне? Нет, если знать, куда именно смотреть, тогда… Но я же не знаю. Да и нечего сейчас здесь делать чужим подводным лодкам. Мир сейчас. Ещё мир.

А всё-таки даже такое робкое плавание — уже плавание. Движение, оно радует. Солёный ветер, шум волн, ветра, машин — всё обещает Встречу С Приключением. Эх, нам бы к берегам Африки! Или Америки, особенно Центральной и Южной — таинственные города древних цивилизаций, копи царя Соломона, плезиозавры и Великий Морской Змей! А так… огромный корабль, огромная команда — для плавания на тридцать морских миль?

Успели перекусить «по-морскому», затем на Большом рейде прошли вдоль бригады крейсеров. Команды кричали «Ура», мы величественно приветствовали экипажи поднятием руки.

Покидать «Штандарт» было грустно, но — пришлось. Наш путь дальше, на Петергоф, куда «Штандарту» путь заказан, осадка не позволяет. Пошли на «Александрии». Быстро и весело бежит лошадка домой, где ждет её милое стойло, овес и заботливый уход.

И вот мы дома. На твёрдой земле.

На ней, на твёрдой, меня с непривычки пошатывало, и потому я решил остаток дня провести на балконе, в шезлонге, за чтением. «Газетка», журналы, детские книжки. Письма барону А. ОТМА, прошедшие дворцовую цензуру. Всё больше пустяки, ничего важного, но это и обнадёживало: вдруг, вдруг гроза пройдёт мимо?

Нет, не пройдёт, это вам не обычная летняя гроза, надвигается буря, ураган, тайфун. Плюс землетрясение, цунами и лесной пожар. Но никто не чувствует грядущей перемены, все веселятся. Papa опять пошёл купаться, Mama на соседнем балконе пьет чай с Анной Александровной, сёстры, похоже, разбирают вещи, их у них не то, чтобы много, но тем тщательнее приходится за ними ухаживать. Прислуга прислугой, а свой глазок-смотрок!

И я проспал до обеда. Позднего обеда, сухопутного.

Пол уже не качался. Привыкаю к берегу.

После обеда вялость исчезла, напротив, напала живость: хотелось бегать и прыгать. Телесный возраст требовал мускульной активности. Нет, не поддамся. Выбрал компромисс: прогулку вокруг дачи. Компанию составила Анастасия. Идем чинно, хоть на картинку. Я и предложил тему короткометражки: робинзоны Петергофа.

— Я подумаю, — важно ответила Анастасия, и тут же начала думать:

— Это будет фильма об одиночестве. Мы будем ходить по аллеям, фонтаны, статуи, велосипеды — но зритель должен чувствовать, что мы скучаем. Нет, тоскуем. И тишина, чтобы слышали тишину, безлюдье. Как это передать? А, поняла! Мы не будем улыбаться и смеяться! И грустить не будем! Мы будем совершенно равнодушны.

— А вторая идея?

— Вторая идея? Это ты хорошо придумал: вторая идея! Вторая идея такая… — она задумалась на минутку, потом ещё на минутку, и ещё.

— Мы ищем! — наконец, сказала она. — Заглядываем под кусты, смотрим в воду, на небо, обходим статуи…

— Ищем что? Или кого?

— Зритель и будет всю фильму гадать: что они ищут? Это держит в напряжении. Кто-то пропал? Потерялся?

— И?

— Это будет слон! Наш Биби! И тут, в самом финале, мы дадим волю чувствам! Будем веселиться вовсю!

— Биби? Но как его перевести в Петергоф?

— Это кинематограф! Не нужно никого перевозить, монтаж творит чудеса! Никто не поймёт, что будет Царское Село, а не Петергоф.

— Это ты хорошо придумала, — сказал я.

— Я всегда хорошо придумываю, — ответила она как о чём-то само собой разумеющимся.

Домой мы вернулись не усталые, но вполне довольные.

— Ваши Императорские Высочества, вас просят пройти в Ореховую гостиную, — торжественно объявил нам Михайло Васильич. Здесь, на Даче, штат прислуги много меньше, чем в Александровском дворце, приходится совмещать.

Мы пошли в Ореховую гостиную — небольшую, непарадную, для своих.

Там и были свои, Mama и Papa, сёстры, ma tante Великая Княгиня Ольга Александровна и my uncle герцог Георг Фридрих Петер Ольденбургский, её муж, которого все зовут просто Петей. Все — в смысле Великие Князья.

— А вот и автор. Творец! Дюрер! — сказал Papa с насмешкой, но, как мне послышалось, и не без гордости.

Ага, творец! Все разглядывали мою сегодняшнюю работу, «Русский царь на рыбалке».

— Мне понравилось, — сказала ma tante, — и облик, и характер — всё как я помню.

— Я приказал доставить бумаги Anpapa по сербскому вопросу, — заявил Papa. — Не помешает их изучить со всем тщанием. Вдруг да и пригодятся. Ты как думаешь, Алексей? — спросил он меня почти серьёзно.

— Я думаю, что французы не зря пожаловали сюда. Подумать только — из Тулона в Кронштадт. Одного угля сколько затрачено, углекислого газа ушло в атмосферу!

— Думаешь, не зря?

— Французы никогда ничего зря не делают, любезный Papa. Хотя, конечно, не всегда достигают цели.

— И когда же они не достигли цели?

— В восемьсот двенадцатом, любезный Papa. И в эскадре, что пыталась захватить нашу столицу в Крымскую войну, тоже было немало французов, начиная с Парсеваля-Дешена. Не взяли они Кронштадта, не поужинали в Санкт-Петербурге. Но Выборг обстреляли, я им этого не забуду! — сказал я запальчиво.

— Это было давно, — примирительно сказал Papa, — сейчас всё изменилось.

— Конечно, изменилось. В восемьсот двенадцатом у французов был Наполеон, в пятьдесят четвёртом — Наполеон Третий, а сейчас — выборный президент. Охмурять будет, любезный Papa, непременно охмурять.

— Охмурять? Опять Михайло так говорит? У Алексея новый камердинер, из малороссов, с языком живописным, просто новый Гоголь, — объяснил он сестре и зятю.

— Да, любезный Papa, охмурять.

Я встал в позу и заговорил, подражая актеру Аполлонскому:

— Мы должны решительно и непреклонно противостоять притязаниям Австрии на гегемонию в европейской политике. Нет, нет и нет! Европа — не собственность Австрии! Все французы поднимутся на защиту свободолюбивой Сербии! — и, переходя на обычный тон, закончил:

— Примерно так, любезный Papa, примерно так.

Петя зааплодировал:

— Браво, Алексей, браво! Словно побывал в парижской говорильне.

— У нас, my uncle, к счастью, не Франция. У нас решения принимаются не большинством, у нас решения принимает монарх.

— Ты считаешь, что это лучше?

— Конечно. Обыкновенные люди, то самое большинство, они в умственном смысле — посредственность и есть. Умные всегда в меньшинстве. Такая у нас судьба.

Все заулыбались. Мальчик старается казаться взрослым. Это естественно, хотя и забавно.

Но этот мальчик — наследник. И потому к нему нужно относиться с уважением.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Papa. — Завтра у нас день густой, как малороссийский борщ, поэтому вам, ваши высочества, пора отдыхать. Набираться сил.

И мы, попрощавшись, пошли набираться сил.

Я долго ворочался. Конечно, поспал днём, а если в одном месте сна прибавилось, в другом непременно убавилось, закон есть закон.

Слетаются, слетаются эскадры, как акулы. Чуют добычу. Ну, ничего, мы ещё посмотрим, кто здесь добыча. На акулу есть гарпун, или, как в «Капитане Гранте», крюк с наживкой. Поймаем, выпотрошим, и найдем в желудке запечатанную бутылку с письмом внутри.

И я опять отправился в плавание на парусном «Штандарте», молодой, здоровый зоркий юнга, вперёдсмотрящий.

Глава 9

10 июля 1914 года, четверг

Линкор — деньги — линкор, и кое-что о гарантиях

— Флот к ведению наступательных действий не готов совершенно. К ведению действий оборонительных готов частично!

— Это ваше личное мнение, Иван Константинович? — обманчиво смиренно спросил Papa.

— Это мнение министерства, которое я имею честь возглавлять, — ответил морской министр, адмирал Григорович Иван Константинович.

Разговор проходил в Петергофе, на Нижней даче, в кабинете Papa. Я тихонько сидел в уголке, за столиком, набрасывая портрет адмирала. Типаж — честный старик, не стесняющийся резать правду-матку в глаза царю. Я для себя создал реестрик приближенных, имеющих доступ к Papa, и потихоньку его расширял, черпая сведения преимущественно из газет, читаемых украдкой.

— Разумеется, Ваше Императорское Величество, имеются в виду флоты первых морских держав Европы, а именно Великобритании, Германии и Франции. Флот любой иной европейской державы опасности для нас не представляет.

— А наши новые линкоры?

— Новые линкоры, Ваше Императорское Величество, существенно усилят наш оборонительный потенциал. Но, смею заметить, они, новые линкоры, ещё не достроены и на вооружение не приняты. Потребуется время на ввод их во флоты в качестве полноценных боевых единиц. Не только в плане техническом, но и в обучении экипажей. Плохо обученная команда не способна в полной мере использовать те достижения технической мысли, которые удалось реализовать нашим корабелам и оружейникам.

— И сколько же времени пройдет, Иван Константинович, прежде чем наши славные линкоры будут готовы к бою?

— Минимум год, Ваше Императорское Величество. Лучше два. ещё лучше три.

— Говори уж пять, чего там.

— Пять, безусловно, было бы замечательно, — адмирал сделал вид, что не понял иронии.

— А если потребуется раньше?

— Позвольте быть откровенным, Ваше Императорское Величество.

— Иного я и не жду.

— Линкоры, особенно новейшие линкоры, нельзя вверять плохо подготовленной команде. Сколько потребуется времени? Самый верный ответ — столько, сколько нужно. В Германском флоте матрос считается удовлетворительно подготовленным после двух лет службы, для экипажа в целом желанная цифра три. Подобные требования и у нас. Но, ваше императорское величество, в Германии набирают в экипаж людей с образованием не менее шести классов, а девяносто процентов унтер-офицеров имеют образование восемь классов и выше. Требование времени, Ваше Императорское Величество. Современный линкор — средоточие самой передовой техники, без хорошего образования разобраться сложно. Русский человек сметлив и талантлив, но от учебы это не освобождает. Потому скажу прямо: лучше потратить год на обучение, чем потерять линкор в первом же бою.

О Григоровиче я знаю, что это адмирал боевой, сражался в Порт-Артуре. И, что важнее, он адмирал деловой. В смысле — организатор. Знающий, что без хорошего снабжения, без материальной базы, на одном героизме можно выиграть сражение, но невозможно войну.

— Об этом мы поговорим в другой раз, — сказал Papa, и отпустил адмирала.

Когда мы остались одни, он как бы всерьёз спросил:

— Что скажешь, Алексей?

— Адмирал любит корабли, и хочет, чтобы они жили долго и счастливо, — ответил я.

— Возможно, возможно, — согласился Papa. Устами ребенка иногда говорит истина, — так он объясняет другим мое присутствие при докладах. И, конечно, тем, что наследник должен знать и сановников, и суть дел, а если чего не понимает, то позже поймёт.

— Могу теперь я задать вам, любезный Papa, политический вопрос?

— Можешь, — усмехнулся Papa. Политический вопрос, как же. От ребенка неполных десяти лет. Что ж, подобное любопытство наследника стоит поощрять.

— Ультиматум… Ультиматум, что предъявила Австрия Сербии… Сербия запрашивала Россию, как ей следует поступить? Вас, любезный Papa, спрашивала?

Papa сразу стал серьёзным.

— Видишь ли, Алексей… Это государственная тайна.

— От меня? Я что, совсем маленький? Напишу в «Газетку»? Или побегу и всё разболтаю доброму господину Пуанкаре?

Papa вдруг смутился. Похоже, он как раз и обсуждал ультиматум с добрым господином Пуанкаре.

— Хорошо. Но учти, что это — секрет государственной важности. Да, Сербия советовалась… советуется, как ей поступить.

— И что ответила Россия?

— Что нужно сделать всё возможное, но избежать войны с Австрией, — Papa явно был доволен. Миротворец, как и дедушка Александр Александрович, третий своего имени.

— А Сербия?

— Срок ультиматума истекает сегодня в полночь.

— По нашему времени, любезный Papa?

— Ах, да, ты прав. По времени Вены. У нас будет уже заполночь. Утром станет ясно.

— Благодарю вас, любезный Papa. Надеюсь… Надеюсь, у Сербии достанет благоразумия последовать вашему совету.

И я отправился переодеваться в парадный костюм, при орденах. Нам всем сегодня нужно быть на высоте: французы устраивают приём на линкоре «France». Будут речи, будут встречи, будут съёмки для газет. И для кинематографа, разумеется. Более того, будет съёмка съёмки: добрый господин Пуанкаре подарил нам французский киноаппарат, и теперь наши возможности удвоились. И адъютант, лейтенант Непряйко, будет таскать два фотоаппарата. Ничего, сдюжит. Аксельбанты того стоят.

Сестры же наряжаются давно. Как же, Франция, нет лучше в мире края! И хотя «France» не страна, а корабль, фасон нужно держать. Столько французских офицеров-красавцев! Инстинкт требовал от сестёр выглядеть так, чтобы всех — наповал!

Мне кажется, с задачей они справились. Но это была фотоохота: наповал-то наповал, но дичь осталась невредимой.

Ну, помечтать-то можно будет, о душках-французах, нет?

Нам показали всё, что мы хотели увидеть, и даже более того. Хвастались — вот какие у нас линкоры, заложили на два года позже ваших, а уже в строю, уже пришли в Кронштадт. Нет, прямо не говорили, просто скромно сказали: заложили в ноябре одиннадцатого, спустили на воду в ноябре двенадцатого. А что сейчас «France» у наших берегов, мы и сами видим.

Но Papa не завидовал. Ничего, скоро и у нас будет восемь линкоров, и это только начало! Адмирал Григорович рассказал о принципе поезда, мол, ваши величества и высочества, состав поначалу трогается медленно-медленно, но потом набирает ход и двигается с изрядной скоростью. Так и наши заводы должны набрать ход, раскочегариться, а потом корабелы начнут печь линкоры как блины, только успевай команды формировать! Куда нам столько линкоров? А на продажу! Старые будем продавать, а на вырученные деньги строить новые! Линкор — деньги — линкор! Перпетуум мобиле третьего рода! И, конечно, строить не одни линкоры, а и эскадренные миноносцы, легкие и тяжёлые крейсеры, и особенно — тут адмирал посмотрел на меня и поклонился — особенно подводные лодки!

Читает «Тайну двух океанов»? И очень может быть. Время для книги удачное, в воздухе пахнет войной, наука и техника развиваются семиверстными шагами, о позоре Цусимы хочется поскорее забыть, а лучше бы представить так, что никакой Цусимы и не было, всё это происки нигилистов. И потому читать, как отечественный подводный крейсер на страх врагам бороздит просторы мирового океана, по душе всем, и гимназистам, и министрам. Целебный бальзам для гордости великороссов. Так пишет в «Правде» некто В. Ильин, он же Ленин. Откуда я знаю? «Правду» во дворец не доставляют, это правда. Но Бюро Вырезок присылает барону А. ОТМА все материалы, так или иначе касающиеся его деятельности, вот так мне и попал материал из «Правды».

Встреча отчасти превратилась в демонстрацию дружбы между Францией и Россией. Добрый господин Пуанкаре охотно позировал и выполнял команды Анастасии — улыбнуться, пройтись, помахать флажком. Офицеры отдавали честь, матросы просто улыбались. Затем — банкет, какая встреча без банкета. Стол на сто кувертов, даже больше, Пуанкаре и Papa обменялись коротенькими речами, скорее — тостами, за благополучие и процветание наших стран. Нам, по молодости, налили шампанское на донышке. Ольга пригубила, а мы — ни-ни. Только лимонад.

Сёстры были довольны: оказаться в компании молодых людей для них великая редкость. Пусть эти блестящие офицеры на расстоянии взгляда, но всё же, но всё же…

А я поглядывал по сторонам спокойно. Неполных десять лет — счастливый возраст. Если бы не знать будущее…

Но я знаю.

И знание горчило.

Мне казалось — или не казалось, а так и было? — будто все ждут полуночи, времени, когда карета превратится в тыкву, когда мир станет войной. Отчего б и не повоевать? Всякий офицер к этому готовится, прослужить без войны — это как хирургу проработать, ни разу не взявшись за скальпель. Или космонавту ни разу не взлететь в космос. А кто войны боится, тот не идёт в офицеры, не так ли?

Но ведь радио сейчас в состоянии зачаточном, да и не факт, что прямо в полночь, венскую или белградскую, будет сообщение. Скорее, утром. А то и выждут какое-то время. День, неделю, месяц, кто их знает, австрийских политиков. Или сербских.

Когда усталые, но довольные, мы вернулись на Дачу, как раз полночь и наступила. В обычные дни мы, дети, ложимся спать куда раньше, но сейчас дни необычные, глава Франции не каждый день посещает Россию. Был Наполеон, в восемьсот двенадцатом году. Был президент Лубе, ещё до моего рождения — здешнего моего рождения. Теперь вот добрый господин Пуанкаре. И ему, республиканскому президенту, нужно было показать: с династией Романовых полный порядок, наследник жив, здоров и энергичен. Потому меня и водят, как слона — напоказ.

Я пошел к себе. Спать.

Михайло Васильич помог разоблачиться.

Я попросил принести газету — почитать на ночь. Он неодобрительно нахмурился — но принес. «Русский Инвалид», единственную газету, которую он одобрял.

Текст ультиматума был опубликован на первой странице. Да, Австрия требовала от Сербии немало. Публичное осуждение убийства эрцгерцога. Публичный отказ от попыток нарушения целостности Австро-Венгрии. Публичный отказ от всяческой пропаганды, направленной против Австро-Венгрии.

И десять пунктов, десять могучих ударов принуждения Сербии к миролюбию и ныне, и присно, и во веки веков. Что им нужно делать.

Императорское Сербское Правительство также обязуется:

1. Пресекать всякую публикацию, возбуждающую ненависть и презрение к монархии и общая тенденция которой направлена против территориальной целостности последней;

2. Немедленно приступить к роспуску товарищества «Народна Одбрана», конфисковать все его средства пропаганды и таким же образом принять меры против других обществ, товариществ и организаций в Сербии, ведущих пропаганду против Австро-Венгрии; Императорское Правительство примет необходимые меры к тому, чтобы распущенные общества не продолжали свою деятельность под другим названием или в иной форме,

3. Немедленно исключить из народного просвещения в Сербии, как в отношении преподавательского состава, так и учебных материалов, все, что служит или могло бы служить для питания пропаганды против Австро-Венгрии.

4. Отстранить от военной службы и вообще администрации всех офицеров и чиновников, виновных в пропаганде против Австро-Венгрии и имена которых Императорское и Королевское Правительство оставляет за собой право сообщить Императорскому Правительству и сообщить имеющиеся против них материалы.

5. Дать согласие на сотрудничество органов императорского и королевского правительства в Сербии в подавлении подрывного движения, направленного против территориальной целостности монархии;

6. Начать судебное расследование в отношении тех участников заговора 28 июня, которые находятся на территории Сербии; органы, делегированные для этой цели Императорским и Королевским Правительством, должны принимать участие в соответствующих обследованиях,

7. Арестовать со всей возможной быстротой майора Войи Такосича и некоего Милана Цигановича, должностных лиц сербского государства, которые скомпрометированы результатами расследования,

8. Предотвратить, путем принятия эффективных мер, участие сербских властей в контрабанде оружия и взрывчатых веществ через границу; уволить со службы и сурово наказать те органы Пограничной службы Шаббата и Лосницы, которые помогали исполнителям преступления в Сараево при пересечении границы,

9. Сообщить Императорскому и Королевскому Правительству о необоснованных заявлениях высокопоставленных сербских чиновников в Сербии и за рубежом, которые, несмотря на свое служебное положение, не стеснялись высказываться враждебно против Австро-Венгрии в интервью после покушения 28 июня.

10. Немедленно уведомить Императорское и Королевское Правительство о проведении мероприятий, изложенных в предыдущих пунктах.

Так вот ты какой, ультиматум!

Чем-то до боли знакомым повеяло. Оттуда, из будущего. Там, правда, обошлись без ультиматумов. Бац-бац, и…

Я ещё раз перечитал сообщение. Пришел на ум дедушка Крылов: «Как смеешь ты своим нечистым рылом!»

Правда, у этого ягнёнка рыльце-то в крови. Что есть, то есть.

Спал я тревожно. Снился двадцать первый век.

Проснулся в пятом часу, хотя после гибели Джоя обыкновенно сплю до семи. Хотя… Лето, за окном светло, и вчера я выпил лишку лимонада. Сейчас лимонад настоящий, никакой химии — лимонный сок, сок лайма, сок апельсина и чуть-чуть меда, отчего же и не выпить.

Возвращаться в постель не хотелось.

Спустился вниз, внизу у нас библиотека, она же бильярдная: Нижняя Дача невелика, приходится совмещать. Возьму почитать что-нибудь простенькое, добренькое. Может, и опять засну.

Но в библиотеке горел свет, раздавались голоса, и слышен запах турецкого табака. Это Papa и Николаша. Тоже не спят, но, в отличие от меня, похоже, и не ложились.

— Сербия отвергнет ультиматум, Никки. Я в этом убеждён. Да и Стана так говорит, а уж она знает сербов, как никто.

— Я почти того же мнения, my uncle. Не отвергнет полностью, но постарается как-нибудь увильнуть. Сохранить лицо.

— И что тогда будет делать Россия?

Стук шаров. Papa, когда размышляет, любит играть на бильярде, сам с собой. Говорит, что это помогает рассмотреть ситуацию со всех сторон. Главное, чтобы под рукой был бильярд.

— Камердинер Алексея, Михайло, любит говорить, что не след ставить телегу впереди лошади. Народная мудрость своего рода. И в данном случае я следую этой мудрости.

— Но ты же обещал Сербии поддержку, не правда ли?

— Спалайкович просил поддержать Сербию. Я велел Сазонову ответить, что Россия будет поддерживать Сербию дипломатическими методами. Ни более, ни менее.

— Да? А Спалайкович говорит о гарантиях.

— Кому говорит? Тебе?

— Стана слышала.

Опять стук шаров. Стана, жена Николаши, могла слышать это от своего отца, короля Черногории Николы. Много, много в мире Николаев.

— Не знаю, что он слышал. Возможно, принял желаемое за действительное. Или выдаёт желаемое за действительное. Какое мне дело?

— Но если Сербия на Россию крепко рассчитывает, то…

— Что — «то»? Если рассчитывает, пусть и продолжает рассчитывать. Я свое слово сдержу — Россия окажет дипломатическую поддержку. А остальное — придёт день, придёт и решение. Пусть сербы сначала ответят на ультиматум. Затем дождемся реакции Австрии. И только потом своё слово скажет Россия. Скажу я. А пока — давай по маленькой.

Звон стекла. В библиотеке есть шкапчик, обычно запертый, а в шкапчике графинчик с анисовой водкой и несколько рюмок. Я знаю, потому что замочек в шкапчике смешной, открывается тем же ключом, что и ящик письменного стола в моих покоях. Нет, прислуга водку не крадет: жалование у прислуги достаточное, а застанут кого пьяным — немедленный расчёт. Застать же проще простого, своя же сестра из прислуги и выдаст. Или брат.

— Хороша! — это Николаша.

— И славно, — это Papa. — Теперь и спать можно. Видно, сегодня уже никаких новостей.

Сказал — как в воду глядел. В воде-то всё наоборот, вверх дном.

Ночью, да и днем, курьеры, фельдъегери и прочий люд передвигается по Петергофской резиденции на велосипедах. Бесшумно, дёшево и чисто. От лошадей — навоз, от автомобилей — шум и газы, велосипед же милое дело. На велосипеде пожаловал фельдъегерь-самокатчик с пакетом. Дежурному же офицеру Papa наказал передать вести сразу, в любое время дня и ночи.

Вот дежурный и передал, сегодня дежурил Блитц. Лейтенант прошел мимо, не заметив меня (да и мудрено было заметить, я сидел в уголке мышкой под веником), доложил — и передал.

— Вскройте, Михель, — попросил Papa.

Послышался шорох бумаги. Затем пауза.

— Вы можете идти, Михель, — отпустил Papa дежурного. — Ответа не будет.

Блитц и ушел — дежурить дальше.

— Что там? — спросил Николаша.

— Сербия отвергла ультиматум. Австрия объявила мобилизацию.

Глава 10

11 июля 1914 года, пятница

Разминка и обед

— Генерал, передайте мне журнал, будьте любезны, — сказал я.

Багратион протянул мне раскрытую книгу.

Это у нас такая игра. Багратион — праправнук своего великого предка, но до генерала ему пока далеко. Поручик он. Заступив на дежурство с утра, Багратион отмечал всех, являвшихся к Papa с докладами, вот я и поинтересовался: кто, пока я спал, посетил нас. Хорошо, не нас, одного Papa, но ведь я Государь Наследник Цесаревич, всё с заглавными буквами! Значит, не последняя спица в колесе истории.

Фамилии были знакомые, фамилий было много: Танеев, Горемыкин, Сазонов, Сухомлинов, Янушкевич, а сейчас у Papa Маклаков. Похоже, припекает.

В кабинет я зашел с тыла. Со служебного хода, через который обыкновенно подают чай, закуски, папиросы, и через который сам Papa нередко ходит, особенно когда в приёмной дожидаются сановники. Думают, пройдёт Государь в кабинет, а мы этак ловко вскочим, да ловко поклонимся, он нас приметит и отнесётся благосклоннее. А он уже там, в кабинете, выкуривает предстартовую папиросу. Шутка.

Явился я к шапочному разбору, увидел лишь спину министра внутренних дел. Ну, и ладно.

— Опоздал ты, Алексей, — сказал Papa. Глаза красные, но выглядит бодро, несмотря на бессонную ночь. Или он смог прихватить часок-другой?

— Опоздал? Нам объявили войну?

— Нет.

— Мы объявили войну?

— Опять нет.

— Так к чему же я опоздал?

— К обсуждению дальнейших шагов. В свете последних событий.

— Я, любезный Papa, ничего обсуждать не могу. Не дорос ещё, — с нарочитой скромностью ответил я.

— Обсуждать тебе, пожалуй, и в самом деле рановато, но ведь тебя заботит всё, что связано с Сербией, не правда ли?

— Сербия меня не заботит. Жила бы страна родная, и нет других забот. Меня, любезный Papa, интересует всё, что связано с нами. С вами, с Mama, с сёстрами. И со мной тоже. А Сербия, что Сербия… О Сербии есть кому позаботиться. А нет, так найдется кто.

— Ну, ну, — усмехнулся Papa. — Желающих, конечно, искать долго не придётся, да только вряд ли они понравятся сербам.

— Я, любезный Papa, не сербский цесаревич. Для меня вся Сербия не стоит жизни одного русского солдата. Не за Сербию русский солдат жизнь отдавать должен. Уж если умирать, то за свою родину, а не за чужую.

— Это откуда ж ты такой мудрости набрался?

— Дедушка научил. Во сне, во сне, — поспешил добавить я.

— Во сне… — задумался Papa.

Он вовсе не легковерен, наш Papa. И не живет в мистическом тумане. Но признает существование непознанных сил, и я — свидетельство тому, что эти силы здесь, рядом.

— Дедушка говорит, что сильная армия нужна не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы не воевать. Нет лучше союзника, чем своя армия и свой флот.

Papa вздрогнул. Посмотрел на меня странно, словно у меня крылья выросли. Или рога.

— Да, конечно. Сильная армия, сильный флот… У нас же сильная армия? — будто ища подтверждения, спросил он.

— Очень сильная, иначе бы англичане с французами не зачастили к нам.

Дедушка, Александр Александрович — сильный козырь, но козыри, особенно сильные, нужно беречь, зря не тратить.

— Ну, вот, — сказал он, доказывая что-то невидимому собеседнику.

— И потому её нужно особенно беречь, — продолжил я. — Вот у меня год назад один мальчик попросил подзорную трубу, английскую. Сказал, что собираются в пиратов играть, а если у него будет труба, он станет капитаном.

— И?

— А через неделю он вернул трубу, но разбитую, искореженную. Сказал, что пираты сражаются, а в сражении всякое бывает. Мне ведь не жалко, нет?

— А ты?

— Я поблагодарил его за урок. Тогда я потерял трубу, но зато когда вырасту — не потеряю армию, не отдам её ловкачам на «поиграть в пиратов».

— Умно, — согласился Papa.

— Но подзорная труба оказалась разбита, — вздохнул я. — А ведь знал, ведь знал!

— Откуда ты мог знать, Алексей?

Я встал в позу и прочитал стишок:

I had a little pony his name was Dapple Grey

I lent him to a lady to ride a mile away

She whipped him, She thrashed him

She rode him through the mire

Now I would not lend my pony to any lady hire…

Papa задумался. Я тоже. A stitch in time saves nine. Там, в двадцать первом веке, следят за астероидами. Пристально и скрупулёзно. Если расчёты показывают, что астероид может угодить в Землю, его нужно отклонить на дальнем подлёте. Ударить ракетой, траектория отклонится чуть-чуть, а через миллиард километров это чуть-чуть спасёт планету и всех нас. Такая теория. На практике пока не проверялось.

Вот и сейчас я пытаюсь — отклонить. Не астероид, а мировую войну. Я и в самом деле, не понимаю, почему за сербские интересы должны погибать наши солдаты. И не один ведь погибнет, не сто, и даже не сто тысяч. Миллионы. И русских, и немецких, и австрийских, и французских. Мне, конечно, жальче всех наших, но ведь и другие тоже могли бы жить мирно, строить города, пахать, петь, жить, а не удобрять собою поля, свои и вражеские. Потому их тоже жалко.

— Но я пришел к вам, любезный Papa, не из простого любопытства.

— Нет? Принес новые рисунки? — он указал на папку, в которой я обыкновенно держал свои работы

— Ольга и Татьяна, разбирая ваши старые бумаги, нашли то, что, по их мнению, может представлять важность, — я достал из папки исписанные листы.

— Что это? — Papa не торопился их брать. Через семью многие пытаются на него воздействовать. Заполучить выгодный подряд, или местечко в министерстве, или ещё что-нибудь. Моя семья — не челобитчики, говорит он.

— Это докладная записка, которую вам, любезный Papa, послали в феврале, но за множеством более важных дел вы её не прочли. Но сегодня…

— Кто послал?

— Сейчас я видел министра Маклакова, его спину. А это — послание вашего бывшего министра Дурново, Петра Николаевича.

— Петра Николаевича? Хорошо, прочитаю. Позже.

— Любезный Papa! Вчера было рано, а завтра будет поздно. Я вас очень прошу — прочитайте сейчас.

— Ну, хорошо, хорошо, — успокаивающе сказал Papa. Как с больным ребенком. Но я и есть больной ребенок, разве нет?

Он надел очки, и стал читать.

Меморандум Дурново отыскали Ольга и Татьяна. И Ольга, и Татьяна ничуть не глупее меня, а с учётом возраста наверное умнее. Но доложить Papa приходится мне. Помимо прочего я — Государь Наследник Цесаревич, мне позволено многое. Вот так запросто войти в кабинет Papa, например. Такое время, такое укоренившееся отношение к женщинам. Если когда-нибудь доживу до коронации, в числе первых проведу закон о гендерном равенстве. И в наследовании короны тоже. И сразу половина населения империи возрадуются, а ведь мне это не будет стоить ни копейки!

Подумал — и устыдился. Двадцать первый век из меня лезет, можно сказать — прёт, с его меркантильностью, с его привычкой считать рубли. Бедным я был в двадцать первом веке, не дерзал. Вот и думаю, как бедный. А сейчас мне, Наследнику Цесаревичу, крохоборство вроде бы и ни к чему — и живу на всём готовом, и содержание получаю огромное. Ан нет, всё гляжу, как бы тут сэкономить, а там заработать! Правда, Mama мои экономность и рачительность по душе. Одно слово — деревня! То есть Европа.

Papa дочитал.

— Что ж, умеет нагнать страху Петр Николаевич. Но это, Алексей, всего лишь его частное мнение. Он ушел на покой, ему скучно.

— А мне кажется, что именно на покое чиновник искренен. Ему уже не нужны награды, должности, он не боится сказать что-то, могущее расстроить начальство…

— Всё так, Алексей. Но это не означает, что сказанное Петром Николаевичем — истина. Он, безусловно, и честный человек, и умный человек, и преданный человек. Но он не провидец.

Я не мог скрыть разочарования. Не мог, да и не пытался. Хотя чего я ждал? Я ждал, что Papa прочитает меморандум, скажет «Ах, да как же я сам до этого не додумался!» — и все проблемы будут решены. Ждал, но не учёл, что это для меня меморандум Дурново — чудо анализа, потому что мне известно будущее. А для Papa оно сокрыто, и потому он считает, что старик просто чудит.

— Но дельные мысли у Петра Николаевича есть, — решил ободрить меня Papa. — Он совершенно верно отмечает, что вступать в войну неподготовленным нельзя.

— А мы подготовлены?

— Не вполне. Ты же знаешь: линкоры наши только строятся, армия довооружается. У нас, — воодушевился Papa, — у нас через четыре года насыщенность сухопутных войск артиллерией и пулеметами достигнет, наконец, того уровня, о котором мечтает Генштаб. Дорого, но мило. И ещё авиация! Мы создаем серьёзный воздушный флот! Очень серьёзный!

— Это радует! — просиял я.

Я и в самом деле был рад. Через четыре года — это ведь очень хорошо!

— А пока, — продолжил Papa, — мы будем действовать очень и очень осторожно. Но, разумеется, при необходимости дадим отпор любому, кто осмелится… — он подыскивал нужное слово.

— Вступить незваным на нашу землю! — подсказал я.

— Да, да…

— Чужой земли мы не хотим не пяди, но и своей вершка не отдадим!

— Хм… Сам придумал?

— Услышал где-то. Во сне, наверное.

— Во сне… — и Papa опять посмотрел на меня странно.

И мы опять стали собираться. На торжественные проводы. Французский президент, добрый господин Пуанкаре, переменил планы: ему срочно нужно вернуться во Францию. И сегодня будет большой прощальный обед в Петергофском дворце.

Обеды становятся привычными, и я не волновался. Чего мне волноваться-то? Повара у нас отличные, продукты замечательные, водка чиста и прозрачна. На вкус какова, не знаю, не пробовал.

И до самого обеда я предавался творчеству. Над океаном кружат аэропланы, высматривают подводную лодку, но где им! Она продолжает путь на глубине в полмили. Морской мили. А вот интересно, на поверхности океана будут видны следы движения? И спросить не у кого. Допустим, видны. И с аэропланов сбрасывают глубинные бомбы. Но пока бомба медленно опускается сквозь толщу воды, наша подводная лодка перемещается так далеко, что никакого вреда взрыв причинить не может. А предугадать, где окажется лодка, невозможно, потому что она то и дело меняет курс!

Однако командира тревожит вопрос, как вообще враги узнали курс подводного крейсера? Ведь не случайно же они барражируют на аэропланах как раз над этим квадратом?

А юнга находит листок бумаги, на котором написано загадочное слово «координаты» и какие-то непонятные числа…

Всё это могут изобразить и командные художники — и изобразят, но и мне хочется что-то делать. Успокаивает.

И только я совсем было успокоился, как Михайло Васильич напомнил, что пора одеваться.

Хорошо, когда одежды вдоволь, потому что вдруг выяснилось, что форма, которую мне дарили прошлой осенью — мала. Вырос я. И в длину, и в ширину. Нет, не сильно, но если прежде я был задохликом, то сейчас — почти обыкновенным мальчиком, даже чуть выше среднего для моего возраста роста. Почему бы нет? Питание отменное, витамин на витамине, и наследственность хорошая. У Papa рост чуть выше среднего, зато у Петра Великого! У Николая Павловича! И ныне здравствующий дедушка двоюродный, Николай Николаевич, без дюйма два метра, гигант!

Но совсем недавно мне поднесли форму рошиорского полка. Красивую! И — как раз впору. Всегда гадаю, откуда они знают мой размер. Думаю, ответ прост, но хочется верить, что портными движет некое сверхъестественное вдохновение.

Оделся, повертелся перед зеркалами. Красавец, красавец, рошиоры — это те же гусары, а румыны любят красивое! И форма — загляденье. Вообще-то это мне напоминает маскарады, до которых охочи были наши государыни — Анна Иоановна, Елисавета Петровна и, разумеется, матушка Екатерина. Где-то в генах у всех у нас любовь к переодеваниям, да.

И в назначенную минуту мы отправились в путь. Первый — Роллс-Ройс, за рулем господин Кегресс, пассажиры — гвардейские офицеры во главе с полковником Зацепиловым. Затем Delaunay-Bellevill, в котором ехали Mama, Анастасия и я. А Papa? А Papa за рулём! Он прекрасно водит автомобиль, по крайней мере, так ему говорят все окружающие. А в третьем, Renault, едут Ольга и Татьяна, обе тоже при параде, Ольга в гусарской форме, Татьяна у нас улан. А пилотировала — сюрприз-сюрприз! — сестрица Ольга. Она и Татьяна прошли курс обучения под руководством Адольфа Кегресса, и были признаны полноценными пилотами. Не шофферами, нет. Пока только пилоты. Шоффер (с двумя «ф»!) должен уметь чинить моторы, менять колёса, то есть быть механиком и пилотом в одном лице.

Вместе с сёстрами — князь Орлов, главный автомобилист Двора, начальник гаража, большой знаток автомобилей и великолепный стрелок из револьвера, и фрейлина, Анна Александровна.

Ехать недалеко, но в гору. По счастью, двигатели мощные, и возносят нас легко. Да мы и не спешим, чтобы не отстал конвой, двенадцать всадников. Не сколько для охраны, сколько для торжественности, охрана здесь не понадобится. Точнее, не должна понадобиться. Тут посторонних нет совершенно.

Едем, смотрим, наслаждаемся.

В зале публика самая отборная. Великие князья, министры, важнейшие члены Госсовета. Французы — сам добрый господин Пуанкаре, его сопровождение, адмирал Ле-Бери и офицеры эскадры. Те, кого командование сочло достойным.

Много людей. Столы ломились от яств — холодные закуски, горячие закуски, водка с сафьяновой головкой, шустовский коньяк, шампанское с завода господина Голицина, и много, много того, чем богата земля русская. Гости сами обслуживали себя, то есть брали то, чего душа хотела. А душа у француза широкая. Наши-то не налегали, меру знали, а французы — словно из голодной губернии пришли. Опрометчиво, опрометчиво.

Мы, я и сестры, сидели в особом уголке, в окружении славных гвардейских офицеров. По этикету никто, кроме членов Императорской Фамилии, без особого монаршего позволения к нам приблизиться не мог, но вдруг французы этого не знают? Тогда гвардейские офицеры разъяснят, вежливо и дипломатично.

На балконе играл скрипичный квартет, нежную Tafelmusik. Офицеры переговаривались, Великие Князья не чинились, разговаривали с французскими офицерами, а Papa всё больше с добрым господином Пуанкаре.

Пробил назначенный час, и барон, прошу прощения, уже год как граф, Фредерикс пригласил всех в Петровский зал. Пора обедать, милостивые государи.

Французы были сражены. Как — обедать? А это что было? Вот это, осетрина, буженина, восемь сортов сыра, тарталетки с икрой опять же восьми сортов, и всё прочее?

— Это разминка перед обедом, — громогласно пояснял Николай Николаевич своему визави, капитану Дарлану, командиру линкора.

— Разминка?

— Ну да, капитан, разминка. У нас говорят — лучше разминка без обеда, чем обед без разминки. Мы немножко закусили, подготовились, и теперь можем спокойно, с чувством пообедать.

Обед французы, думаю, будут вспоминать всю оставшуюся жизнь, кому сколько выпадет. Не только вспоминать, но и рассказывать всем, с кем встретятся в приятной обстановке. На то и рассчитано: за стоимость обеда, пусть и немалую, мы получили десятки пропагандистов российского образа жизни. И в республиканской Франции нет-нет, да и задумаются: может быть, монархия — это вовсе не плохо, может, это даже хорошо? Пока республиканские политики обещают, русские цари — делают!

Мы откушали чуть-чуть, после чего Мама, сёстры и я отправились восвояси. Чтобы не стеснять остальных.

Назад нас везли лейб-шофёры, господин Кегресс и капитан Петр Михайлов. Ольга и Татьяна таки выпили немножечко шампанского, да и утомились, а ехать вниз сложнее, чем вверх.

Хороша Нижняя Дача. Уютная. Всё под рукой. Но как мне не хватает даже не Интернета, о нём я и не мечтаю, но хотя бы радиоприёмника! Послушать новости из Берлина, Парижа или Лондона — языки-то я подтянул, переводчик мне не нужен.

Будет, будет у меня радиоприёмник, если доживу. Лет через десять. Через пятнадцать вещание станет оживлённым. А через двадцать и совсем замечательно станет. Включишь и узнаешь все новости мира.

Вошла Mama. Пожелать спокойной ночи?

— Alexis! — она была взволнована. Очень. Чрезвычайно. Что-то случилось? С Papa?

— Alexis! Только что пришла телеграмма! Австрия объявила Сербии войну!

Авторское отступление

Стишок, что прочитал цесаревич, нам известен более в переводе Ирины Токмаковой:

Мою лошадку пони

Зовут Малютка Грей.

Соседка наша в город

Поехала на ней.

Она её хлестала

И палкой, и кнутом,

И под гору, и в гору

Гнала её бегом.

Не дам ей больше пони

Ни нынче, ни потом.

Пускай хоть все соседи

Придут просить о том!

Глава 11

12 июля 1914 года, суббота

Совет на Ферме

— Доить корову нелегко, — написал я, и задумался. Я никогда не доил коров, даже не пытался. Доярками у нас трудятся сёстры. Каждый день они проводят на Ферме час или два. С моей подачи. Я ещё весной подбил их на изучение животноводства: они же такие милые, коровки и поросятки. Организуем кружок юных натуралистов, будем вести дневник, и публиковать в «Газетке». Анна Ванна, наш отряд хочет видеть поросят!

Papa и Mama к затее отнеслись положительно: Papa сам фанатик простого мужицкого труда, и нас с детства приучает чистить снег зимой, готовить на пруду каток, распиливать старые деревья. Mama же подошла более практически: куда как приятнее есть пищу, в происхождении которой уверен.

Стебутовские курсы взяли над нами шефство: Лискун преподавал животноводство, Недокучаев — агрономию. А практические занятия проходили на Ферме.

Ферма, вернее, Фермы (у нас их несколько) — это образцово-показательные хозяйства. Для снабжения нас отменными продуктами, свежими и экологически чистыми. Слово «экология» сейчас не в ходу, но понимание вопроса есть. А чтобы продукты были наилучшие, на Ферме служат наилучшие работники, разводятся наилучшие породы скота и птицы, высаживаются наилучшие сорта овощей и фруктов, а в прудах — наилучшие карпы и сазаны. То есть Ферма — это идеальное агропоместье, мечта гоголевского Манилова, ставшая явью.

И сестрицы полусерьёзно, полуиграя, изображают из себя фламандских крестьянок, сошедших с полотен Вермеера. Мария даже серьги с жемчугом стала носить для вящего сходства. Ну да, ну да, крестьянки в жемчугах, это так поэтично!

Мария вообще самая усердная крестьянка. Чувствуется, ей всё это нравится — доить корову, собирать куриные яйца, она и с сепаратором работать научилась, сливки, сметана, масло — теперь к столу подают «от Марии», в особливых горшочках, запечатанных её личной «фермерской» печатью.

Но убирать лопатусом навозус она пока не берется. Говорит, из соображений санитарии: навоз и сливки несовместны. С санитарией у нас строго!

И, раз уж Стебутовские курсы взяли над нами шефство, Великая Княжна Мария Николаевна взяла шефство над Стебутовскими курсами. Теперь проблемы Стебутовских курсов (а проблемы встают перед каждым учебным заведением, без этого не бывает) решаются практически мгновенно — по меркам нашего времени. В пределах разумного, разумеется.

Старшие сёстры, Ольга и Татьяна, больше налегают на теорию. Анастасия же документирует процесс: снимает и на кинокамеру, и на фотокамеру. Но коров доить научились все. В жизни пригодится? Ну… Всегда можно будет сказать, что вот этими самыми руками в детстве доили коров, и потому отлично понимают трудовой народ. Трудовому народу это понравится. Тем более, что в сентябре мы выпустим десятиминутную фильму на эту тему. Весёлую, смешную. Великая княжна доит корову, а рядом другая великая княжна доит козу — разве не смешно?

Если, конечно, фильма получит родительское одобрение.

Я закрыл тетрадь. Не пишется мне сегодня.

Накануне поздним вечером у меня был разговор с Mama. Она допытывалась, что я думаю о войне, что объявила Австрия Сербии.

Ничего не думаю, ответил я. Знаю. Сказал, и замолчал. По Лао Цзы. «Кто говорит — не знает ничего, кто знает, молчит». Верят гораздо больше тому, что говорят неохотно, под давлением, нежели тому, в чём настойчиво пытаются убедить.

Что же ты знаешь, Sunbeam?

С третьего захода я сказал, что если Россия станет воевать, то всё погибнет. Страна, монархия. И нас убьют. Всех.

Кто же нас убьет? Враги? Интервенты?

Обыкновенные мужики, крестьяне и мастеровые. С войной придёт смута, вроде пугачёвской, только она победит, смута. Жалко всех, жалко.

И дальше, как не билась Mama, я молчал. Только повернулся к стене и плакал. Совсем не наиграно. Я знаю про ипатьевский подвал. И я знаю, что такое умирать. Тут заплачешь.

А потом я заснул. От волнения, от усталости, от всего. Когда же проснулся, утром, то Mama рядом не было.

Хорошо, что я не стал приводить разумные доводы. О том, что Россия не справилась с Японией, а война далеко-далеко аукнулась в Москве, и как аукнулась! Что же будет, если противником будет Германия?

Нет, я не стал. Mama сама должна до этого додуматься, ведь параллель напрашивается. Сама додумается, и уже свою собственную мысль обрушит на Papa.

За завтраком Mama смотрела на меня ободряюще, но я от взгляда бодрее не становился, и после завтрака сразу пошел в свои покои. Писать заметку для «Газетки». И застрял на первой странице. На первой строчке застрял.

Машинально стал рисовать. С этим у меня хорошо, рука сама действует, почти без участия сознания. Как лапки у тысяченожки.

Рисую одно, думаю о другом. То есть это с виду о другом, а в самом деле это разные ветви одного дерева. Что делать? Делать-то что? Война на пороге, а я не готов!

И тут зашёл Papa. Зовет прогуляться — до Фермы. Размяться, подышать приморским воздухом. А назад я с сёстрами.

Конечно, иду.

Ферма — аграрное поместье. Тут две составляющие: и аграрное, и поместье. Дворец, не дворец, но усадьба приличная. И Papa нередко использует Ферму для всякого рода встреч и совещаний. Ближе к земле — как бы.

— Вы, любезный Papa, будете прощаться с добрым господином Пуанкаре?

— Добрый господин Пуанкаре отбыл вчера, сразу по окончании обеда.

— Так спешно?

— Опасается, что Германия объявит Франции войну. Тогда добраться до Парижа будет затруднительно, Германский флот не пропустит.

— С чего бы это Германии объявлять войну Франции, любезный Papa?

— Кому-то очень хочется повоевать. Для поднятия самооценки, — серьёзно сказал Papa.

— Доброму господину Пуанкаре?

— И ему тоже. Но не только. И Вилли не прочь, и Джорджи не прочь, а уж генералы всех стран объединились в желании послать свои дивизии в бой.

— Я, любезный Papa, думаю, это потому, что дивизии-то не свои.

— Прости, Алексей, не понял.

— Если бы генералы сами, за свой счёт содержали дивизии — одевали, обували, кормили, вооружали, платили жалование и так далее, тогда бы у них было основание считать дивизии своими. А так — ну вот с чего бы? Это любезный Papa, ваши дивизии.

— Ты упрощаешь, но, по сути, прав.

— Это как в карты на чужие деньги играть, — вдохновенно продолжил я. — Выиграю — выигрыш мой. Проиграю — проигрыш чужой. Вот и генералы за чужие деньги воевать хотят. За чужие-то отчего ж не повоевать? Повезёт — грудь в крестах, не повезёт — карта не так легла.

— И опять ты прав, — сказал Papa. И задумался.

Он недавно читал нам вслух «Игроков» Гоголя, и преотлично читал. Видно, с ранних лет прививает мне недоверие к карточной игре. Сам Papa карт почти не касался, для отдыха предпочитал домино. Иногда только в семейном кругу играет в «дурака». И вот теперь, похоже, думает — не с шулерами ли высшего разбора сел играть, как герой «Игроков»?

Так мы и шли до самой Фермы в одиночестве и тишине. Одиночество, конечно, мнимое: двое адъютантов в пяти шагах позади, и постоянно сменяющиеся садовники в штатском то справа, то слева, то впереди. Но мы научились их не замечать.

Шли, шли — и пришли. Но я к коровкам и гусятам не пошел. Увязался за Papa. Он не протестовал, уже привык, что я при докладах присутствую. Не всегда, конечно, оно было бы и утомительно для меня — всегда, а порой он прямо предлагает мне погулять, когда считает, что разговор пойдет не для детских ушей.

Но не сейчас.

Сейчас на Ферме состоится заседание Совета Министров. Ни более, ни менее. Поодиночке я их всех видел, но вместе они не собирались. Теперь собираются, Papa повелел. Обсуждать важнейшие государственные дела. А какие сейчас государственные дела важнейшие?

Заседание проходило в Большой Гостиной. Не такая уж она и большая, но ведь и министров не так уж и много. Скорее, даже совсем немного.

Премьер, Горемыкин, осторожно поинтересовался, стоит ли Государю Наследнику Цесаревичу, то есть мне, присутствовать на заседании.

Привыкайте, сказал Papa. К тому же сегодня мы решаем, каким будет будущее наших детей. Включая цесаревича. Пусть знает, кто и как видит будущее.

Горемыкин выразил полный восторг.

Меня всегда занимало огромное полотно Репина, «Заседание Государственного Совета».

Что картина грандиозная, я прежде, в двадцать первом веке, знал лишь теоретически, поскольку видел её лишь на мониторе компьютера. Но здесь, увидев воочию, был потрясен. Нет, я знаю, что писали картину втроём, но всё же, всё же… Восемьдесят одна персона, и часть из них сидят вообще спиной к точке Х (не икс, а Ха, обозначающей художника), однако получилось чудо. Именно получилось, а не случилось. Великое умение и великий труд.

Я не собирался тягаться с великими. Но воспользоваться их опытом не зазорно. К счастью — к моему счастью, — замысел мой куда легче. Не эпическое полотно, а карандашная зарисовка.

Центр композиции, разумеется, Papa, но центр не геометрический, а смысловой. Физически Papa у меня смещен вправо. Остальные смотрят на него, в профиль и в три четверти. Положим, Горемыкина узнают все, по роскошным бакенбардом, а остальные? Все усачи, почти все с чеховскими бородками, утомленные, многие — сивые мерины. Нет, если тщательно прописывать каждого, то можно, но я решил иначе: окарикатурить. Не изобразить в смешном виде, суть в другом: выделить у каждого главную черту характера, и преувеличить её. И ещё, что проще, придать каждому облик в соответствии с занимаемым постом. Сазонова изобразил утонченным денди аглицкого вида, намекая на его явно западничество. Сухомлинов — слуга царю, отец солдатам, немного похож на Добрыню Васнецова. И остальные в том же роде. Необидные карикатурки, скорее, наоборот: всяк может убедиться, что наши министры верные, не знающие сомнений. Патриоты.

Я увлёкся, и слушал вполуха, пока не прозвучало слово «война». Господин Сазонов доложил, что сегодня граф Сапари уведомил его официально: Австро-Венгрия, разочарованная отказом Сербии выполнить условия ультиматума, была вынуждена объявить ей, Сербии, войну. Так и сказал — вынуждена. То есть очень, очень не хотела, но пришлось. Каковы будут ответные шаги России? Сербские братья очень рассчитывают на нашу помощь, Ваше Императорское Величество.

Papa предложил высказаться остальным.

Министр Сухомлинов тут же завёл речь о мобилизации. Страна наша велика и обильна, и мобилизация займёт немало времени. Пока можно провести мобилизацию частичную, небольшую. Поставить под ружье дополнительно триста тысяч человек. Или четыреста. Чтобы видели — Россия начеку! Это остудит горячие головы в Вене.

Министр Барк сказал, что финансы страны частичную мобилизацию выдержат, но прежде стоит прекратить свободный обмен бумажных денег на золото. А то население тут же бросится избавляться от бумажных денег, нанося ущерб экономике. Уже три дня наблюдается повышенный спрос именно на золотые деньги, что является симптомом неблагоприятным. Заодно хорошо бы, наконец прекратить водочную торговлю. Трезвость — норма жизни! А денег мы напечатаем столько, сколько потребуется, бумаги у нас много!

Министр Рухлов сказал, что для перевозки мобилизованных к местам дислокации потребуются вагоны, паровозы, паровозные бригады, а их напечатать, увы, не получится. Придётся применить тришкинизацию, то есть тут отрезать, там пришить. Осуществлять военные перевозки за счёт перевозок других, торговых, промышленных, сельскохозяйственных, наконец, пассажирских. А это возможно лишь в случае объявления военного положения. Без военного положения, по мирному расписанию, транспортировка трехсот тысяч вновь мобилизованных займёт не менее сорока дней, вы уж извините.

Министр Тимашев сказал, что запрет водки — это очень возвышенно и благородно, но против природы плевать не стоит. Люди пили водку, люди пьют водку и люди будут пить водку, такова жестокая правда жизни. Но, во-первых, при запрете вся выручка от продажи водки попадет в карманы подпольных торговцев. Во-вторых, владельцам водочных заводах придётся выплачивать компенсацию. В-третьих, без работы останется значительное число трудящихся этих самых заводов и винных лавок, что повлечет напряжённость во внутренней жизни. В-четвертых, в результате потребления некачественного алкоголя и его суррогатов будут страдать и даже гибнуть тысячи, да, да, господа, тысячи русских людей. И, в пятых, в результате борьбы с водкой победит водка, он в этом не сомневается, так, может, не стоит и затеваться и не нести финансовых и репутационных потерь?

Отдельной темой пойдёт вопрос о влиянии мобилизации на производство, но поскольку тема эта обширна, он ограничится лишь замечанием, что промышленность и сельское хозяйство потерпят ущерб, размер которого напрямую будет зависеть от масштабов и длительности военных действий.

И так далее, и так далее.

Наконец, взял слово Papa.

— Из ваших докладов следует, что к войне мы не очень-то готовы, но свой долг исполним.

Всем видом министры подтвердили, что да, исполним.

— Осталось понять, в чем состоит наш долг. Не уяснив этого вполне, будет опрометчиво и недальновидно переходить к активным действиям. Я имею в виду объявление мобилизации. От вас, Сергей Дмитриевич, я жду следующее: незамедлительно доведите до сведения австрийского посланника, что Россия выражает озабоченность по поводу сложившейся ситуации, однако надеется на мудрость императора. Дайте понять, что мы желаем решения дела без кровопролития, во всяком случае — без крупного кровопролития. Не забудьте упомянуть, что мобилизация нами в настоящее время не планируется. И призовите на завтрашний день германского посланника на аудиенцию — ко мне. Разумеется, вы тоже присутствуете.

От вас, Владимир Александрович, жду доклад с подробными расчётами: чем мы можем вооружить новые, образованные вследствие мобилизации, корпуса. Четыреста тысяч мобилизованных — это десять новых корпусов! Сколько у нас для них есть в резерве орудий, в том числе полевых гаубиц, сколько пулемётов, сколько боеприпасов. Каковы перспективы производства оружия — я имею в виду, реальные перспективы? Сколько новых гаубиц получила армия за первую половину этого года? Сколько снарядов к ним? Даю вам на это… — Papa на мгновение задумался, — даю вам на это две недели.

Сухомлинов было возразил, что может представить доклад значительно раньше, но Papa сказал, что ему нужны самые достоверные сведения и расчёты, что не след полагаться на бравые рапорты и обещания, необходимо провести соответствующие инспекции, привлечь к анализу положения лучших специалистов. Понятно?

Сухомлинову пришлось подчиниться.

— Морской министр, Иван Константинович, сейчас на южных верфях, проверяет ход работ по завершению строительства черноморских линкоров. По его словам, они станут представлять собой реальную силу не ранее будущего года — и то, если удастся погасить забастовочное движение. Это по вашей части, Николай Алексеевич.

Маклаков заверил, что с подрывными элементами ведется борьба, но посетовал, что руки у него если и не связаны, то и не свободны. Нужен чрезвычайный закон!

— Мы подумаем над этим, — милостиво сказал Papa. — Далее. По запрету, или, минимум, ограничении производства и торговли алкоголем. Тоже хочу видеть подробный доклад, в котором меня интересует экономическая сторона: за счёт чего вы, Пётр Львович, планируете возместить неизбежные финансовые потери? Предупреждаю, что увеличение акцизов на товары повседневного спроса не рассматривается, наши подданные не должны расплачиваться за наши решения.

Так он пробежался по всем министрам, после чего заседание объявил закрытым.

На всё про всё ушло восемьдесят две минуты, я засёк по своим серебряным часам «Цесаревич». Идея со сталью не выдержала испытания жизнью, нержавеющая сталь пока лишь на стадии разработки, а сталь обыкновенная потому и обыкновенная, что ржавеет. Да и смысла особого нет: цена серебра составляет лишь двадцатую часть от стоимости часов. У «Цесаревича» механизм швейцарский, от Tissot, а корпус наш, и собирают здесь, в Петергофе.

Я попросил каждого присутствующего расписаться на рисунке рядом со своим изображением. Расписались, как мне показалось, не без удовольствия.

Расписались и ушли. Остался лишь Иван Логгинович: Горемыкина задержал Papa. Зато пришёл граф Фредерикс. Эх, кабы усы Владимира Борисовича да к бакенбардам Ивана Логгиновича!

Но Papa не дал мне начать новую картину.

— Алексей, мы тут поговорим о вещах скучных, а ты сходи, пожалуйста, к сестрам, — попросил, а, вернее, приказал он.

И я отправился в коровник.

Глава 12

1

14 июля 1914 года, понедельник

Перемены

— Требования ультиматума неприемлемы для независимого государства! Потому мы их и не приняли!

— Разумеется, разумеется, господин посол, — Papa говорил спокойно, даже умиротворяюще. — Мы нисколько не сомневаемся в том, что Сербия имеет право вести самостоятельную политику и поступать так, как представляется ей нужным и полезным.

— Мы рады встретить понимание со стороны нашего союзника, великой России, — поклонился Спалайкович

— Героическое прошлое Сербии доказывает, что Сербия и только Сербия должна определять свою судьбу! — продолжил Papa.

Спайлакович ещё раз поклонился.

Но Papa вдруг взял, да и замолчал. То есть это для сербского посла вдруг, а для Papa очень даже и не вдруг. Недавно он прочитал книгу, точнее, брошюрку, «Искусство вести переговоры», лорда Чарльза Кэткарта. Лорд был послом при дворе Екатерины Великой, а по возвращении на родную землю, став ректором университета, написал брошюрку. Что-то вроде методички. Как наставление потомкам. Почему Papa прочитал? Mama сказала, что при дворе Виктории Кэткарт считался гуру в области переговоров.

Я и сам её прочитал, хотя было непросто: английский восемнадцатого века не очень похож на язык Конан-Дойля и Герберта Уэллса. Интересная книга. Одним из советов было: «Не стесняйтесь молчать. Пауза в речи есть бриллиант необыкновенной красоты».

Пауза тянулась и тянулась, пока Papa её не прервал:

— Если у вас всё, не смею задерживать.

И в самом деле, о встрече просил, даже настаивал сербский посол. Настаивал, а теперь молчит. Чего он ждёт? Ясно чего: ждёт, когда Россия предложит помощь. Сразу, много и даром. Как всегда. Тогда Сербия её примет. Мы же братья, заботиться о нас — ваша святая обязанность!

А вместо этого — «не смею задерживать». Да что это с русским царём сегодня? Словно подменили? И Спайлакович посмотрел на Сазонова.

Я тоже. Ну, Сергей Дмитриевич, действуй!

В благоустроенных домах при вызове столяра или иного мастерового нередко оставляют в комнате ребенка. Для присмотра. Чтобы не утащил мастеровой чего по забывчивости, или по иной причине.

Вот и я — присматриваю за нашими министрами. С кем вы, мастера государственного управления?

Сазонову моё присутствие, похоже, радости не доставляло, но, будучи дипломатом, он держался спокойно. Спайлаковичу только улыбнулся чуть-чуть, мол, здесь мы все славяне, а славянин славянину друг, товарищ и брат.

И Спайлокович выложил:

— Сербия ждёт поддержку и помощь от России.

— Мы подумаем, чем ещё сможем помочь, — сказал Papa, выделив «ещё». Чуть-чуть выделив, едва заметно. Но дипломату достаточно. Дипломат должен прочувствовать: Россия считает уже оказанную помощь достаточной. Помощь на миллионы и миллионы, оружием, снаряжением и звонкой монетой, помощь, ушедшая в Сербию за последние годы. И всё мало?

Конечно, мало! Чем больше даёшь, тем больше просят. Сначала просят, а потом требуют.

Спайлоковича интонацией не проймёшь, Спайлокович воробей стреляный. Тоже, поди, умные брошюрки изучал.

— Сербии необходимо получить твёрдые гарантии от своего союзника уже сейчас!

Papa опять взял паузу. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Потом обратился к Сазонову:

— Господин Министр, напомните мне, в каком месте союзного договора говорится о гарантиях Сербии со стороны России?

Сазонов глазами туда-сюда, туда-сюда, а делать нечего:

— Ваше Императорское Величество, между Россией и Сербией нет союзного договора.

— Нет союзного договора? Я так и думал, но решил проверить, вдруг запамятовал. А какой договор есть?

— Между Россией и Сербией не заключено никакого договора, — вынужденно поправился Сазонов.

— Никакого? Нехорошо. Это необходимо исправить. Мы должны перевести отношения в правовое русло, зафиксировав документом, как это принято между государствами. Не так ли, господин Посол?

Спайлокович подтвердил, что союзный договор между Сербией и Россией отвечал бы интересом обеих стран.

— Тогда… Тогда мы вынесем этот вопрос на обсуждение Государственной Думы. Немедленно. В ближайшую сессию. Господин Министр позаботится об этом, — и Papa наклоном головы дал ясно понять: аудиенция завершена.

Спайлоковичу ничего не оставалось, как покинуть кабинет. Он вышел с гордо поднятой головой: заключение союзного договора с Россией — это будет огромным дипломатическим успехом, успехом лично его, Мирослава Спайлоковича. А остальное можно решить с Сазоновым. Сербия — это Сербия! Она своё возьмёт!

Не знает господин посол, что такое российская Дума. Думе только дай волю — и любой вопрос она будет обсуждать бесконечно. О разрешении ловить рыбу в реке удой, о прорытии судоходного канала между Архангельском и Астраханью, о создании приютов для бездомных собак и голубей… О чём угодно. Всякий будет вносить поправки, имеющие целью показать, что такой-то не груши в Думе околачивает, а заботится о государственном благе, что в каждом законе и его мёда капля есть. Ну, может, и не совсем мёда. И не совсем капля.

— Ваше Императорское Величество, — почтительно начал Сазонов после того, как Спайлокович покинул кабинет. — Вы, безусловно, правы, договор необходим, но Австро-Венгрия уже объявила войну Сербии.

— Вольно же ей, — благодушно ответил Papa. — Сама объявила, сама пусть и расхлёбывает.

— Но…

— Никаких «но», Сергей Дмитриевич, никаких «но». Сербия очевидно хочет стать Великой Сербией. Как? Путём войны. Сербия очевидно войну получила. Она сейчас на коне, Сербия. Сначала вместе с братушками разгромила Турцию, потом разгромила друзей-братушек. Пришла очередь Австрии. Что поделать, Сербия — суверенное государство, что хочет, то и делает. Когда воевала Болгарию, с нами не советовалась, когда убивала эрцгерцога, с нами не советовалась…

— Ваше Императорское Величество, убийство эрцгерцога Франца Фердинанда — дело рук одиночки!

— Вы в самом деле так думаете? — Papa внимательно посмотрел на Сазонова. — Или считаете, что мне можно говорить всякую дипломатическую чушь? Первое — скверно, но простительно. Второе — ужасно.

— Я, Ваше Императорское Величество, не о себе думаю, — с достоинством выпрямился Сазонов, хотя и до этого стоял вполне прямо. — Я думаю о том, какое впечатление произведёт наша позиция на мировую общественность, на наших союзников. Сербия — наш давний друг!

— Вы верно говорите, Сергей Дмитриевич. Очень верно, очень искренне. Вас заботит впечатление. Но сегодня впечатление не так важно, важна сущность. Время не казаться, но быть. Какие бы чувства вы, Сергей Дмитриевич, не питали к Сербии, они не должны заслонять главное — интересы России.

— Но разве не в интересах России поддержать Сербию в войне против Австрии?

— Дипломатически — да, в интересах. Россия выступает и будет выступать сторонником мирного решения вопроса. Но если Сербии нужна война — пусть воюет. Только сама, сама. Россия за Сербию воевать не будет! Это понятно?

— В таком случае, Ваше Императорское Величество, я буду вынужден подать в отставку!

— В таком случае, господин министр, я буду вынужден отставку принять. Перо и бумагу вы найдёте у дежурного офицера.

Сазонов побледнел. Как там у Дюма? «Его бледность была признаком не страха, но ярости!»

Сергей Дмитриевич сдержанно попросил позволение удалиться.

Позволение он получил.

— Время собирать камни, и время камни разбрасывать, — с грустью в голосе сказал Papa. — Сергей Дмитриевич уж очень заботится о союзниках, истинных и мнимых. Пора менять.

— Союзников? — наивно спросил я.

Papa задумался.

Из истории — той, что в двадцать первом веке, я помню, что как-то не везло России с союзниками. Особенно во второй половине двадцатого века. Думали — союзник, клянется в вечной любви и приверженности идеям коммунизма и пролетарского интернационализма, а оказалось — обыкновенный нахлебник. И только снимешь его с довольствия — сразу клятвы забываются, идеи коммунизма попираются, и вместо друга навеки получаем врага по гроб жизни.

— Давай-ка развеемся, Алексей. А то всё кабинет, кабинет…

И мы отправились в Лейб-гвардейский гусарский полк, шефом которого был Papa. Развеяться.

В полку сегодня были стрельбы. Гусары тоже стреляют, не всё ж им саблями махать. Вернее, шашками.

На стрельбище Papa показал мастер-класс. Стрелял из карабина Мосина — отлично. А потом из экзотики, японского карабина Арисаки. Тоже отлично. Ещё бы не отлично, если в личной коллекции Papa этот карабин тоже есть, и он к нему привычен.

Помимо господ офицеров и нижних чинов, при стрельбе присутствовал оружейник. Внимательно смотрел на Papa, внимательно смотрел на результаты. Видно, было о чём подумать.

Мне тоже предложили пострелять, но я отказался. Не хочу портить впечатление от стрельбы Papa. Да и промажу без сомнений. Ни одного шанса. Стрелять-то далеко нужно. На двести и на пятьсот шагов в ростовые фигуры. А винтовки тяжёлые, даром что карабины. То есть это для меня тяжелые. И большие. Я вообще ни разу не стрелял из винтовки. Ни здесь, ни в двадцать первом веке. Из пистолета тоже не стрелял. Ни из чего не стрелял. Может, пора научиться?

— Не любят наши офицеры японскую винтовку, — рассказывал Papa на обратном пути. — Считают её хуже нашей.

В салоне «Делоне-Бельвиля» уютно. Мягко и тихо. Можно разговаривать, не напрягая голоса. А можно и подремать. Водитель, мсье Кегресс, ехал небыстро, нетряско, нерисково. Это потому что я в салоне. Вообще же Papa любит быструю езду. Как-то признался — так, чтобы Mama не слышала, — что двадцать пять вёрст проехали за двадцать минут. Шоссе специально закрыли на время пробега, чтобы никто не мешал.

— А она действительно хуже, японская винтовка?

— Дело привычки, но привыкнуть к ней можно за десять патронов. Мы закупим эту винтовку у японцев.

— Зачем? Зачем нам японские винтовки, когда есть своя?

— Шоб було, как говорит твой Михайло Васильич. В резерв. Мы способны поставить под ружьё и три миллиона человек, и больше, да только ружей на всех не хватит. Наши заводы стараются как могут, но если удастся купить тысяч пятьдесят японок, мы сможем вооружить три дивизии. Очень не лишние будут, эти три дивизии.

— Мы будем воевать, любезный Papa? — настроение моментально упало. Прямо на дорогу, под колеса автомобиля. Мотора, как часто говорят сейчас.

— Si vis pacem, para bellum, Алексей. Лучше быть готовыми к войне, и не воевать, чем не быть готовыми и воевать.

— Но вы, любезный Papa, сказали Сазонову, что не собираетесь воевать с Австрией. Если я вас правильно понял.

— Ты правильно понял. Мы не собираемся. Но кто знает, что придет в голову другим? А винтовки — не молоко, не скиснут. Вдруг да и пригодятся. А не пригодятся — тем лучше. Полежат на складах, есть не просят.

— Странно как получается. Десять лет назад мы с Японией воевали, а теперь у них винтовки покупаем.

— Политика. Австрия с Сербией сейчас войну начинают, а в будущем, быть может, станут союзниками и будут строить козни против России. Это называется диалектика.

Я сегодня весь день только и удивляюсь. Сначала Papa пообещал сербскому послу дипломатическую поддержку, а больше ничего. Россия не собирается ни объявлять Австрии войну, ни предоставлять Сербии безвозвратный заём на сто миллионов. Во всяком случае сегодня не собирается. А теперь удивил диалектикой. Может, он и Карла Маркса по ночам читает?

Хотя чему удивляться? Мы диалектику учили не по Гегелю, говорил Маяковский. А Papa учил диалектику как раз по Гегелю. У лучших профессоров. Маркса он вряд ли читает, а вот книжечку Струве я у него видел.

Это там, в двадцать первом веке, Papa изображают трусливым, нерешительным и глупым. Историю пишут победители, а победителям непременно нужно показать, что побежденные сами во всём виноваты. Волк и ягнёнок, дедушка Крылов.

Но чем больше я узнаю свою семью, тем более убеждаюсь, что история ошибалась. Или намеренно лгала. Ну, и фактор цесаревича тоже работает, скромничать не стану. Четыре иностранных языка знает? Знает. И не просто знает, а читает, и много читает. Далеко не одну только художественную литературу. У нас в каждом дворце, на каждой яхте, даже в поезде библиотеки. Не для украшения. Да, он не великий учёный, но кругозор его широк.

Не уверен в себе? А кто уверен? Как там у Шекспира, «The fool doth think he is wise, but the wise man knows himself to be a fool». Да, Papa нередко сомневается, лишь полные дураки не знают сомнений.

Но сейчас он меняется. И есть причина.

Ведь что было, и что стало?

Было — наследник — крайне болезненный мальчик, в силу этого растёт экзотическим оранжерейным цветком. Орхидеей. А поскольку мальчик воплощает собой судьбу династии, настроение в семействе тревожное. В ожидании беды. И Николай Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, так и жил — в ожидании беды. Императрица Всероссийская — вместе с ним. Плюс чувство вины. Великим княжнам тоже веселья не доставало.

Теперь иное. Я, конечно, болен, но умирать в ближайшее время явно не собираюсь, обострения редки и несравненно слабее, нежели ранее. Хорошо? Хорошо! У меня «активная жизненная позиция» — рисование, сочинительство, интерес к исследованиям Арктики, увлечение достижениями науки и техники. И это даёт практический результат — спасены «седовцы», сказочные повести и графические романы барона А. ОТМА пользуются спросом и в России, и в Германии (а внимание заграницы в России ценится особо), опять же фильмоскопы, берцы, ферязи… Хорошо? Хорошо! И, что, пожалуй, важнее, великие княжны тоже стали много веселее прежнего. Активная жизненная позиция братца распространилась и на них. Помимо сочинительства, у них в жизни появился кинематограф, Ферма, слушают лекции по сельскому хозяйству, Ольга интересуется Законом и Порядком, Татьяна — здравоохранением и образованием, Мария — животноводством, Анастасия — важнейшим из всех искусств. Хорошо? Очень хорошо. Mama глядя на нас, стала и увереннее, и спокойнее. Долг перед династией, можно сказать, выполнен на отлично: что ни ребёнок, то пёрла. Семья стала не просто тылом, а тылом крепким и надёжным. И это придало Papa оптимизма, сил и энергии: базис надстройку определяет! Он теперь много меньше прежнего слушается дядьёв. Что ему дядья, когда он — Император и Самодержец Всероссийский? И есть с кем посоветоваться. С Mama, с Ольгой-сестрой, с Ольгой-дочерью, и даже с наследником. Да, девять лет всего. Зато у него есть дар предвидения. Доказанный не раз. И если он говорит, что война — это очень плохо, нужны очень и очень серьезные доводы, чтобы в эту войну влезать.

Как-то так, я думаю.

В Царское мы приехали к обеду, но сели за стол лишь за компанию: в гусарском полку нам организовали отменный пикник, без этого нельзя, традиция. Papa похвастался меткой стрельбой, хвастаться пустяками его слабость: сколько подстрелил фазанов, сколько проплыл на байдарке, за сколько прошел с полной солдатской выкладкой из пункта А в пункт Б. Серьёзными же делами не хвастает, наоборот, оттого может показаться, что он занят делами самыми простыми, а государственными легкомысленно пренебрегает.

— Любезный Papa, а можно, я куплю себе ружьё? «Монтекристо»?

— Ружьё, Алексей, вещь серьёзная. Но ты, мы знаем, тоже человек серьёзный. Давай вернёмся к этому разговору в августе. Хорошо?

Я согласился. Август — рукой подать. И я догадываюсь, почему — в августе. Проверю, насколько верно догадываюсь.

Вечером Papa читал «The Lost World» Артура Конан Дойла. На языке оригинала, разумеется. Он читал, мы слушали, а я ещё и рисовал. Нэд Мэлоун у профессора Челленджера изучает дневник таинственного путешественника. С иллюстрациями. А на иллюстрациях — древние ящеры. Их, ящеров, я могу изображать с закрытыми глазами, у нас, в двадцать первом веке, они очень популярны. И — изобразил. Ти-Рекса и птеранодона. А также героев, Мэлоуна и Челленджера. Мэлоуну я придал облик молодого Чехова, а Челленджер — Карл Маркс, да-да-да.

И по окончании чтения показал иллюстрации. Имел успех.

Обожаю успех!

Глава 13

17 июля 1914 года, четверг

О пользе гужевого транспорта

— «Газетка» — очень влиятельное издание, — уверенно сказала Ольга. — То, что её читают гимназисты, не недостаток, то, что её читают гимназисты, огромное преимущество. Сегодня гимназист, а завтра студент. И то, что он прочитал в гимназии, останется в нём навсегда. Ведь, дорогой Papa, ты сам говорил, что книги, прочитанные тобой в детстве, всегда с тобой. Ты слышишь Пушкина, Гоголя, Тургенева, советуешься с ними…

— Хорошо, согласен, влиятельное. Но пусть политические статьи пишут журналисты, а не ты. Положение обязывает проявлять сдержанность, — сказал Papa.

— Во-первых, дорогой Papa, писать буду не я, Великая Княжна Ольга Николаевна, а барон А. ОТМА, ему можно. Во-вторых, сдержанность и взвешенность будут отличительным знаком нашего барона, в ряду Мюнхгаузена, Брамбеуса и Олшеври барон А. ОТМА будет символом благонамеренности.

— Ты думаешь, что это большой секрет? Кто скрывается под маской барона?

— Конечно. Секрет, но не тайна. Достоверных-то сведений у публики нет. И это как раз удобно. Вам, дорогой Papa, обращаться к народу с еженедельными манифестами положение не позволяет. Высшая власть должна жить на Олимпе, вдали от смертных. Вот барон А. ОТМА и будет доносить до подданных ваши мысли. Мы можем писать безбоязненно, не тревожась о том, что станет говорить княгиня Марья Алексеевна. Те, кто допускает, что барон — это Алексей и мы, будет относится к политическим обзорам с особым вниманием. Не только гимназисты, нет. Серьёзные люди. Они поймут.

— Да? — видно было, что идея заинтересовала его. Он ещё не принял её, но — заинтересовала. Иметь действительно «своих» журналистов — почему бы и нет? Сейчас он об этом подумает, потом ещё подумает, а завтра, глядишь, и скажет…

— Хорошо, — не стал откладывать до завтра Papa. — Вы напишите обзор последних событий, а я посмотрю, как это у вас получится.

— Посмотрите, дорогой Papa, — сказала Ольга.

И посмотрела на меня.

Я достал из папки три листка. Это то, что Ольга написала утром. Я их поместил в свою папку для рисунков, чтобы не помялись. И чтобы не засветить раньше времени, выражаясь языком фотолюбителей.

— Шустры вы, — сказал Papa.

— Двадцатый век, время не ждёт, — ответила Ольга.

Papa надел очки, и стал читать.

— Мы подумаем, — сказал он величественно, дочитав до конца. — Объявим свое решение вечером.

Вот и славно.

Ольга ясно и доходчиво написала, что позиция России относительно войны между Австрией и Сербией такова: семь раз отмерь, один отрежь. Россия за мирное решение вопроса, но раз уж случилась война, мы, Россия, приложим все усилия, чтобы война маленькая не переросла в войну большую. Будем тушить пожар, пока не сгорела вся Европа. Тушить, и призывать к тому все великие державы. Такое вот послание всем людям доброй воли.

И мы пошли на Ферму. Mama и Papa в роскошном «Delaunay-Belleville», а мы по-крестьянски, ножками.

У Mama и голова последнее время болит много реже прежнего, и ноги почти вернули былую резвость, и вообще она любит бывать на Ферме. Так она говорит. Причиною считает болгарскую простоквашу, она ж мечниковская. Её, изучив брошюрку Ильи Мечникова, научилась готовить Мария. И написала о простокваше заметку в «Газетку», чем вызвала молочнокислый бум. Дамы бальзаковского возраста как одна стали требовать простоквашу, да не простую, а ту самую, Простоквашу Вечной Жизни. Оно понятно: если эту простоквашу пьёт семья Императора, значит, очень, очень целебная, цари ведь пьют и едят только наилучшее. Началась охота за культурой. Марии-то просто было: попросила в болгарском посольстве. Нет, не сама, а через графа Фредерикса. И дело сделано, через неделю доставили — из самой из Болгарии! Мария, следуя инструкции (Мечников в брошюрке описал процесс в подробностях, не корысти ради, а на благо человечества), приготовила первые литры, и стала кормить ей таксу Хину, живущую при Ферме для недопущения крыс и мышей. Хина простоквашу одобрила, за уши не оттащишь от миски. Убедившись в полной доброкачественности продукта, Мария стала поставлять простоквашу на наш стол.

Отец Александр, батюшка, разрешил простоквашу и в пост. Детям и больным можно, то не грех.

И Mama стала сторонницей мечниковской простокваши. Пьёт по стаканчику три раза в день. Стаканчик, правда, невелик, граммов на сто.

Я и сам пью. Если добавить черничное варенье, даже немножечко, чайную ложечку — идёт на ура. Но я себя ограничиваю. Двигаюсь я много меньше пацаненка моих лет, и если не буду ограничиваться в еде, быстро наберу вес. А это нехорошо. Не в плане эстетики, просто лишний вес — лишняя нагрузка на суставы, чего следует избегать. Я избегаю.

На Ферме все разошлись по интересам. Сёстры, а с ними Mama пошли в птичник. Свежие яйца, только что из курицы! Да и просто сердце радуется, когда всего много — кур, уточек, гусей, индеек! Каждая принцесса немножечко крестьянка. Наоборот, думаю, тоже.

Papa приклеивал фотографии в свинский альбом. Он говорит, что так лучше думается — когда занят необременительным и приятным делом. Он пробовал себя в роли фотографа-анималиста, снимая преимущественно поросят. Попадались очень и очень забавные сюжеты. Хоть в журналы посылай, где деньги платят.

А я, расположившись на балконе и дыша сельским воздухом, привёл подводную лодку «Пионер» во Владивосток. Там капитана ждал запечатанный конверт с новым заданием — помочь японцам. Раз уж отношения наладились, и мы у них винтовки покупаем, отчего ж не помочь?

У острова Кюсю стали бесследно исчезать рыболовецкие шхуны, а не так давно пропал пароход и с ним двести моряков и пассажиров. Бесследно! Почти бесследно: двух матросов подобрали рыбаки. Те ничего толком рассказать не могли. только плакали, смеялись, и всё время повторяли «годзира, годзира, годзира». Годзира — это чудовище из старинных преданий, японский Левиафан, объяснил юнге Павлику капитан «Пионера», опытный морской волк.

Что ж, преданиями старины глубокой русских моряков не запугать, и вот «Пионер» в сопровождении японского крейсера «Соя» и двух миноносцев вышел на поиски неведомого врага.

Изображал Годзиру я со всем старанием. Что я, мало годзир видел? Мог бы ещё и Кинг-Конга к истории приспособить, но нет, это будет перебор. Как-нибудь в другой раз.

И здесь к нам пожаловали гости. К усадьбе подъехал черный «Mercedes», это дядя, Николай Николаевич. Так и есть: водитель почтительно открыл дверцу, и дядя ступил на землю Фермы. Он не один, с ним и другой Николай Николаевич, Янушкевич. Начальник Генерального штаба. Они прошли в дом, а водитель загнал «Mercedes» в гараж. Чтобы солнце не напекло. Будет стоять рядышком с «Delaunay-Belleville», мирно и спокойно. Франция и Германия, под одной крышей.

С чем приехали? Если бы один дядя Ник, то можно было бы думать о семейных делах, но если взял Янушкевича — ясно, разговор будет о делах военных.

«Уша на макуша и всё подслуша», как говорят шпионы на своём шпионском языке.

Но поначалу ничего слышно не было — в кабинете Papa закрыты окна. Ненадолго: курильщики, Papa и uncle Nic, нуждаются в кислороде. Иначе папиросы погаснут. Янушкевич не курил. Не по чину ему здесь курить.

— Если не объявить мобилизацию немедленно, — говорил как раз Янушкевич, — армия не будет готова.

— К чему готова? — это Papa.

— К началу боевых действий, Ваше Императорское величество.

— С кем же предполагается вести боевые действия?

— С кем прикажете, Ваше Императорское величество! — вывернулся Янушкевич.

— Правильный ответ, Николай Николаевич. Верный, — благосклонно сказал Papa. — Однако сейчас я не предполагаю воевать. Совершенно.

— Но, Никки! А как же наши обязательства перед Сербией? — это дядя. Мне Николай Николаевич дедушка, двоюродный, но вслед за Papa я зову его дядей.

— Как выяснилось, my uncle, у нас нет никаких обязательств перед Сербией. Впрочем, у Сербии перед Россией тоже.

— Я говорю о моральном долге.

— Лишь Господь может спрашивать с меня моральный долг. Перед Ним я и отвечу, — спокойно, и даже снисходительно ответил Papa.

Обыкновенно он, Papa, с дядюшкой разговаривал, как со старшим. Он и был старшим, Николай Николаевич. Старшим по возрасту, старшим по опыту. Но с некоторых пор дядя снова стал Николашей. Нет, не в лицо, и не при чужих, но — Николашей. Снова — потому что так его звал дедушка, Император Александр Александрович. Он невысоко ценил кузенов, Николая и Петра. Последний у него был Петюшей. И теперь, когда Papa почувствовал, что корона — это не только обязанности, а ещё и права, он не стесняется показать это и другим. Даже дядюшке Николаю Николаевичу.

— Но как же… Они очень рассчитывали на помощь России.

— Когда убивали несчастного эрцгерцога и его бедную жену?

Дядя Ник даже закашлялся. Или вдохнул слишком много табачного дыма?

— Я хочу, my uncle, довести до тебя одно: нам поручена Россия, и мы заботимся о России. В первую очередь. А также во вторую и третью. Слишком часто наши, с позволения сказать, союзники, стали рассматривать Россию как скатерть-самобранку и безотказный кошелёк. Нашкодят — а потом прячутся за нашу спину. Всё, с этим покончено.

Прежде Papa говорил дяде Нику «вы», но, похоже, те времена безвозвратно закончились.

— И ты допустишь, чтобы Австрия съела бедную Красную Шапочку?

— Даже если и съест, то придут охотники и лесорубы, и выручат Красную Шапочку из волчьего брюха. Если он сам до того не подохнет. Она, Красная Шапочка, особа весьма ядовитая. Австрии ещё одну страну не переварить. Если она этого не понимает, тем хуже для неё. Но воевать с Францем Иосифом мы не будем.

— А если Австрия первой нападёт на нас?

— Австрия? На нас?

— При поддержке Германии, разумеется.

— Вот поэтому я и позвал тебя, my uncle, и вас, Николай Николаевич. Мы вовсе не намерены предаваться беспечным забавам, и забывать о нашей армии. Напротив, мы намерены сделать нашу армию ещё сильнее, ещё могущественнее. А для этого нужно не воевать, для этого нужно работать. Anpapa говорил, что важнейшими союзниками России являются её армия и её флот. Я бы добавил — её промышленность и её сельское хозяйство. Без промышленности нам не превзойти лучшие европейские страны по числу орудий, пулемётов, моторов и прочих богов войны. Какая мобилизация? А кто будет работать у станка? Кто будет хлеб сеять и убирать? Оторвать от работы пять или шесть миллионов — ради чего? Чтобы Сербия стала первой державой Балкан? Нет, если мечтают о Великой Сербии от моря до моря — то сами, сами, сами. Кстати, я вчера имел разговор с болгарским посланником, генералом Радко Димитриевым. Болгария намерена объявить о своём нейтралитете в самое ближайшее время. Братушки болгары не собираются умирать за братушек сербов, да и странно было бы ждать это от них, после прошлогодней войны.

— Ну, болгары…

— За свободу болгар гибли русские солдаты. За сербов, получается, опять должны гибнуть русские солдаты? Нет, нашу армию на чужую потребу отдавать не будем. Ты, my uncle, в случае войны будешь главнокомандующим, это решено.

— Кем решено, позволь тебя спросить.

— Мной решено. Потому ещё раз тщательно рассмотри План Войны. И вы, Николай Николаевич, уж помогите главнокомандующему. Рассмотрите с учётом того, что мы не будем проводить решительных наступательных действий до тех пор, пока не будем к этому готовы.

— Как тебя понимать, Никки — не будем к этому готовы? Как определить момент?

— У Германии на орудие три тысячи зарядов, у нас восемьсот. Мы их расстреляем в первых же боях, а потом? А потом нас будут бить, и бить страшно. Какими бы ни были храбрыми наши солдаты, они просто не увидят противника, гаубица бьёт на десять вёрст. А ещё пулеметы. У Германии двенадцать тысяч пулеметов, у нас четыре. Германия каждый месяц пополняет армию двумястами пулеметами, мы — шестьюдесятью. Это никуда не годится. Нужно расширять тульский завод, ижевский, сестрорецкий. Это за три дня не сделать.

— Ну почему непременно Германия, Никки? Австрияков-то мы побьём, я уверен.

— Думаешь, ты будешь наступать на Австрию, а Германия будет на месте стоять?

— И Германию побьём, если нам помогут союзники! — сказал дядя Ник, но как-то неуверенно.

— Если Германия вступит на нашу землю, непременно побьём, рано или поздно. Только вот нам не нужно поздно. И потому мы завтра объявим о том, что Россия будет придерживаться нейтралитета, при условии, если и остальные великие страны не вступят в войну ни на чьей стороне. Я уже уведомил об этом Джорджи и Вилли.

— Уведомил?

— По телеграфу, uncle Nic, по телеграфу. Телефонировать в Берлин пока не могу даже я. Не речь, а хрюканье выходит. Хотя наши техники утверждают, что вот-вот, что ещё немного… Что ж, подождём.

— Но что ответила Британия и Германия?

— Согласились занять такую же позицию.

— И ты им веришь, Никки?

— Вера верой, если сил невпроворот. Но порох будем держать сухим. Завтра, как я уже сказал, наш новый министр иностранных дел, объявит о нейтралитете официально. А сейчас… сейчас он информирует о нашей позиции Болгарию, Черногорию и… И Сербию, да.

— Новый министр?

— Борис Владимирович Штрюмер, прошу любить и жаловать. Указ о его назначении тоже будет объявлен завтра.

— А Сазонов?

— Сергей Дмитриевич принимает интересы союзников слишком уж близко к сердцу, а это нехорошо. Я ему указал на это, и он решил подать в отставку. Правда, не подал до сих пор, верно, бумагу и перо ищет. Да ничего, я решил облегчить ему уход. Незаменимых нет, есть незаменённые, как говаривал великий Пётр.

Янушкевич подал голос:

— Правильно ли я понял Ваше Императорское Величество…

— Обращайтесь ко мне запросто, Николай Николаевич. Государь…

Государем Papa был далеко не для всех. Только для тех, кого он считал верными, своими.

— Правильно ли я понял, Государь, что мы не проводим мобилизацию?

— Именно так, Николай Николаевич. Именно так. Не проводим. Если нам объявляют войну, занимаем выгодные рубежи и стоим крепко, изматывая и уничтожая противника, а в пекло не спешим, не летим сломя голову по первому свистку, умирать за союзников. Мобилизацию, если уж придётся, будем проводить в пределах обеспечения вооружением. Рассмотрите возможность создания новых дивизий: меньше людей, больше орудий и пулеметов. Не стесняйтесь брать пример с Германии, у неё есть чему поучиться.

Papa взял паузу. Дядя Ник и Янушкевич молчали — то ли от почтения, то ли от изумления.

— Да, господа, — продолжил, наконец, Papa. — Я, конечно, не генералиссимус Суворов, и не генерал Скобелев. Полковник я, и полковник кабинетный. Но для того, чтобы увидеть дыру на кафтане, нет нужды быть гениальным портным. Заменять нехватку вооружения числом солдат — бесперспективно. Отсюда задача — вооружаться, вооружаться и ещё раз вооружаться. А для этого нужна промышленность. А для промышленности нужны свободные капиталы. А для свободных капиталов нужен мир. Чем дольше он продлится, тем сильнее станет наша армия. И флот, разумеется. Так что думайте, господа, думайте. Вместе с Сухомлиновым. Я знаю, uncle Nic, ты от него не в восторге, но другого военного министра у меня для тебя нет. Жду ваших предложений через три дня.

Дальше пошел разговор на отвлеченные темы, но длился он недолго. Дядя Ник попрощался с Papa и отбыл — нужно, мол, брать в карьер с места. Прямо с этой минуты. С ним ушёл и Янушкевич. Я видел, как «Мерседес» покинул гараж, и неспешно тронулся по дороге. Тоже хорошая машина, «Мерседес».

Затем мы обедали. По-семейному, непринуждённо болтая о том, о сём. О пустяках, не о войне.

Mama очень понравились индюшки и поросятки, и вообще — всё.

— Давай вернемся на линейке, — предложила она.

Papa, само собой, согласился. На линейке, так на линейке. Продлить ощущение простой сельской жизни. Повозка, лошади, неспешный шаг — это не автомобиль, в котором как ни старайся, крестьянкой себя не почувствуешь.

Мы вышли на балкон — подождать, пока подготовят линейку.

Я видел, как мсье Кегресс зашел в гараж — ему предстояло перегнать «Delaunay-Belleville» во Дворец. Шел неспешно, отягченный обедом — его, как и водителя «Мерседеса», обильно накормили в зале для работников.

Конюх, он же кучер, Никодим, подъехал на линейке, запряженной парой гнедых. Мы поднялись, пора спускаться во двор.

Тут-то и полыхнуло.

Авторское отступление

Министр иностранных дел Сазонов долгое время служил по дипломатической линии в Великобритании и в Ватикане, где, вероятно, и проникся духом европейских свобод и настроений. Был ли он завербован, или нет — неизвестно.

Но когда в Реальной Истории Сергея Дмитриевича Сазонова летом 1916 года отправили в отставку в связи с настойчивыми попытками дать Польше независимость, и за постоянное «антантофильство», Великобритания наградила его Орденом Бани, «The Most Honourable Order of the Bath», он стал почётным Рыцарем Большого Креста, а по окончании войны обретшая государственность Польша вернула ему поместье в знак признания заслуг перед страной.

Другой министр, финансов, Петр Львович Барк, получил от Британии Орден Святых Михаила и Георгия, «The Most Distinguished Order of St. Michael and St. George» (этим же орденом был награждён изменник Родины полковник КГБ Олег Гордиевский). Бывший министр принял британское подданство (многие бы приняли, да никому не давали), был посвящен в рыцарское достоинство королем Георгом Пятым («Джорджи»), и получил титул баронета.

Я, конечно, не историк. Сочинитель я. Но роль проанглийской колонны в том, что Россия была вовлечена в совершенно не нужную ей войну, кажется мне несомненной.

Глава 14

18 июля 1914 года, пятница

Путь к престолу

— Личный шофёр великого князя внезапно заболел, и его заменили срочно вызванным из гаража Фриде подменным водителем, Густавом Мюллером, человеком опытным, с безупречной репутацией. Он и привёл автомобиль «Мерседес» с Великим Князем и начальником Генерального штаба в Петергоф, а затем доставил обратно в Санкт-Петербург, — Маклаков докладывал обстоятельно, не стесняясь заглядывать в блокнот.

Papa слушал министра внутренних дел не менее обстоятельно, и делал пометки уже в своём блокноте.

Вчера после пожара, в котором погиб несчастный мсье Кегресс, мы срочно перебрались из Петергофа в Царское, в Александровский дворец. Он — наш основной дом, наша основная крепость. Сначала на «Александрии» до Петербурга, а оттуда поездом. Все сохраняли спокойствие, по крайней мере, внешне. Тон задала Mama: вовлекла всех нас в разговор об отдыхе в августе. Куда отправиться? В Беловежскую Пущу, или пройтись по матушке по Волге? Или, может быть, посетить Киев, Лавру? Все с видом самым серьёзным, обсуждая то погоду на ближайшие недели, то предполагаемый маршрут, то книги — какие нужно добавить в наши библиотеки. Мы все понимали, что планы эти призрачны, как утренний туман, но, с другой стороны, всё в нашей власти. Не мы подчиняемся обстоятельствам, обстоятельства подчиняются нам. Романовым. Помечтать-то можно.

Нет, не все обсуждали. Papa с комендантом, Владимиром Николаевичем, уединились в Особом Купе. О чем там они говорили, не знаю, не присутствовал, но, полагаю, разговор был очень и очень серьёзный. Воейков вышел из купе красный, но решительный. Будет рыть землю и дуть на воду.

Что случилось, мы поняли не сразу. Неисправность в автомобиле? Там, в двадцать первом веке, автомобили горят беспрерывно: то во время стоянки, а, бывает, и прямо на ходу, в движении. Почему — не знаю. То ли поджигают, то ли совсем уж плохо сработаны. Но здесь, сейчас о подобных случаях не пишут. Может, и потому, что автомобиль пока диковинка, редкость, нет привычки жечь автомобили, не выработалась привычка у завистников?

Но уже вечером Маклаков доложил, что определенно это был поджог, специалисты определили, что горела специальная смесь, магний и что-то ещё, давая пламя, прожигающее железо. Мсье Кегресс умер практически мгновенно. Это, по мнению Маклакова, должно нас утешить.

Но я-то знаю, что «практически мгновенно» для стороннего наблюдателя и для самого умирающего — совсем не одно и то же.

Ладно. Умер. Я ведь знаю, что можно умереть — и воскреснуть, и надеюсь, что мсье Кегресс воплотится в Алене Просте, или ком-нибудь ещё.

Или не воплотится. Темна вода во облацех.

Половину ночи я не спал. Или четверть — трудно определить. Не спал, потому что думал. Первое: злоумышленник вряд ли метил в мсье Кегресса. Если бы не желание Mama проехаться на линейке, за рулем был бы Papa. И умер бы практически мгновенно, да. А вместе с ним, вероятно, «практически мгновенно» умерла бы и Mama.

И что тогда?

Следующим был бы я. Во всех смыслах. Меня бы провозгласили Императором, как Петра Второго, короновали бы, но кого бы назначили регентом? Ольгу — нет, конечно. Она несовершеннолетняя. Дядю Майкла, Великого Князя Михаила Александровича? Его персона вызывала сомнение — морганатический брак, изгнание из России. С другой стороны, где он сейчас, дядя Майкл? В Лондоне дядя Майкл! В Лондоне!

И вот он становится регентом, а Россия, что Россия? Россия, конечно, будет вместе с дядей Майклом во всём поддерживать своего великого союзника, Великобританию. В правительстве антантофилов немало, в Думе ещё больше, народу расскажут о братьях-сербах, стенающих под пятой католической веры, и начнётся война России с Германией, хотя где Сербия, а где Германия? Зато нам будут помогать союзники. Советами. И поставлять винтовки, пулеметы и боеприпасы за золото по военным конским ценам. Капельно, пипеточно. Купи, небоже, что нам негоже. И помоги, брось в наступление три-четыре корпуса, отвлеки неприятеля, а то уж больно он воюет крепко.

А потом я, как и Петр Второй Алексеевич, умираю. В ножички играть стану, и горло себе перережу, или просто споткнусь о порожек, да и упаду неловко, много ли гемофилику надо?

Мдя…

Хотя есть и другие претенденты на роль регента. Uncle Nic, хотя бы. А то и вовсе Верховный тайный совет возродят, по примеру правления Петра Второго. Совет Тайных Отцов — звучит?

Не очень.

Я вчера подробно рассказал, что видел: как приехал Uncle Nic, вышел из «Мерседеса» и прошёл в дворец, а водитель завел «Мерседес» в гараж, спустя несколько минут отправился в столовую для работников. Перекусить. Так что у него, у водителя, возможность подложить зажигательную бомбу в «Delaunay-Belleville» имелась.

— Мы проверили этого Густава Мюллера. Он исчез! — продолжил Маклаков.

Papa не стал восклицать «как исчез!», а просто смотрел на министра.

— Его не оказалось ни дома, ни на службе. Была поставлена засада в обеих этих местах, но он не появился. В его жилище — он снимал квартиру на Малой Садовой — был проведен негласный обыск. Ничего изобличающего найдено не было, видно, Мюллер — человек опытный. Однако на стене висел портрет кайзера, Вильгельма Второго! — и Маклаков сделал паузу, давая понять, что за фрукт этот Мюллер.

— Только кайзера? — подал голос я. Обычно я не встреваю в серьезные разговоры, но у меня была причина нарушить правило. — Кайзера, и больше никого?

— Нет, Ваше Императорское Высочество. Там ещё были портреты нашего Государя, императора Австрии Франца Иосифа и короля Англии, Георга Пятого, — пришлось признать Маклакову.

— Получается, портрет Вильгельма ни о чём не говорит. Похоже, Мюллер уважал монархию, как таковую. Или хотел жить среди коронованных особ. Ненаказуемо, Николай Алексеевич.

— Да, Ваше Императорское величество, — и Маклаков посмотрел на Papa, не одёрнет ли он наследника.

Не одёрнул.

— Второе, — солидно, как умненький мальчик, продолжил я. — Осматривали ли «Мерседес» дяди Ника при въезде?

— Нет, Ваше Императорское высочество. Транспорт Великих Князей, как и сами Великие Князья, досмотру не подлежат.

— Напрасно. Теперь, надеюсь, исключений не будет.

— Но, Ваше Императорское высочество, это невозможно! Великий Князь Николай Николаевич…

— Великий Князь Николай Николаевич всего лишь человек. Не помазанник Божий. Его, как и любого другого, могут использовать в своих целях разрушительные силы. Случившееся тому свидетельство.

— Алексей прав. Отныне все экипажи подлежат досмотру, — сказал Papa. — О личном досмотре Великих Князей, как и всех членов Императорской Фамилии, речь, разумеется, не ведётся. Но только членов Императорской Фамилии. Все же остальные… Впрочем, это мы обсудим с графом Фредериксом и Воейковым, это их компетенция.

— Позвольте, Papa, закончить — воспользовался паузой я.

Papa позволил.

— Вы показывали Великому Князю фотографию Мюллера, Николай Алексеевич?

— Нет, Ваше Императорское высочество. Зачем? Мюллер же привёз и отвёз Великого Князя.

— Мюллер ли? А если это был не Мюллер?

— Как не Мюллер? А где же тогда Мюллер?

— Где, где… В Неве. Или уже вынесло в Залив. Вот, я изобразил шофёра дяди Ника — и я протянул министру рисунок. — Поспрашивайте и в гараже Фриде, и по месту проживания, тот ли человек. И, если в гараже есть фотография Мюллера, непременно покажите её Великому Князю. Или мне.

— Вы думаете, Ваше Императорское Высочество, что…

— Я не исключаю возможность, что Мюллера подменил злодей, а сам Мюллер был устранен. Убит.

— Но почему?

— Чтобы подозревали немцев. А это, может быть, вовсе и не немцы. Вы, Николай Алексеевич, размножьте мой рисунок, да раздайте кому нужно. Не значится ли данная личность в розыске, в картотеках, где-нибудь ещё? Не видели ли шофёра рядом с посольствами? Британским, французским, ну и германским тоже? А вдруг и самого сумеете задержать? Ну, вдруг? Есть же в полиции толковые люди, нет? И ещё — проверьте, чем внезапно заболел постоянный шофёр дяди Ника, не подсыпали ли ему отравы какой, или пурген, каскару саграду? Доктор-то его смотрел? Не выяснили?

И я удалился. Чин чином, испросив позволения у Papa.

Удалился работать. Покушение покушением, а читатели ждут историю о подводном крейсере «Пионер».

Вечером зашёл Papa.

— Только что телефонировал Маклаков. Да, в гараже сказали, что Мюллер — это другой человек. Не тот, которого ты изобразил.

— Печально, любезный Papa. Получается, что погиб не только мсье Кегресс, но и господин Мюллер. А самое печальное, что охота идет на вас, и она продолжится… — и я выложил ему итоги ночных размышлений: о регентстве, и о вступлении в Войну.

— Ты считаешь, что причина в этом? В войне?

— Да. Революционеры не упустили бы возможность убить заодно и дядю Ника, и господина Янушкевича — на обратном пути из Петергофа в Петербург. Но не убили. Почему? Потому что и дядя, и Янушкевич очень не прочь повоевать, и очень бы пригодились на случай войны с Германией. Отсюда — покушение организовали не революционеры, и не Германия.

— Возможно… Весьма вероятно, — сказал Papa. — Мы приняли меры.

Ну да, меры. Теперь в приёмной Papa двое дежурных вместо одного. И парк патрулируют дополнительные наряды охраны, и на царскосельском вокзале агенты вглядываются в каждого — не злодей ли. Это мне Михайло Васильич рассказал.

— Мне кажется, любезный Papa, нужно и другое.

— Что другое, Алексей?

— Следует чётко определить порядок престолонаследия.

— Что именно ты имеешь в виду?

— Обнародовать, чтобы все знали: наследник я, если не доживу — Ольга, затем Татьяна, Мария и Анастасия. И, поскольку Ольга — прежде всего, Ольга — становится вероятной наследницей, то считать возраст совершеннолетия — с шестнадцати лет. Как и моё. Или с восемнадцати, для солидности.

— Ну, брат, это как-то слишком…

— Самое время, любезный Papa, самое время. Тогда станет ясно, что нас — много. Сейчас как? Сейчас между претендентом Икс и престолом стоят двое. Вы, любезный Papa, да я. Причём меня можно и не считать. А если добавятся Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, — я нарочно произносил имена сестер медленно, растягивая шеренгу, — это уже совсем другое дело. Тихой сапой стащить корону не удастся.

— Ты думаешь, это кто-то из Великих Князей?

— Не сам, нет. Но если предложат корону — никто не откажется. Мол, раз уж так вышло…

Ну да, не отказался же Александр Павлович, впоследствии прозванный Благословенным, принять корону из рук убийц своего отца, императора Павла Петровича.

Видно, об этом подумал и Papa.

— Это так просто не делается, — ответил он.

— Что смог Павел Петрович, сможет и Николай Александрович. Если я вдруг когда-нибудь стану Императором, то вообще устраню гендерное неравенство.

— Это что за зверь такой — гендерное неравенство?

— Неравенство полов. Дарую женщинам право избирать и быть избранными. Например, в Думу. И престолонаследник будет определяться по праву первенца — кто первый родился, тот и наследник, неважно, мальчик или девочка. Это сразу снимет ненужные моменты.

Это я о Mama, которая переживала, что не может подарить державе наследника престола. Да и сейчас переживает — вдруг я умру? Что тогда? То есть она, уверен, и так бы переживала за меня, свой сынок, не чужой, но тут ведь ещё и государственное дело.

— Придет твоё время, Алексей, тогда и решишь насчет этого… гендерного неравенства. Всё нужно делать постепенно, страна рывков не любит, от рывков её качает.

— Как говорит Михайло Васильич, «широко шагать — портки лопнут».

— Кладезь мудрости, — засмеялся Papa. Невесело засмеялся, какой уж тут смех, когда вчера чуть не сгорел, а что будет сегодня — Бог весть.

Рассмеялся, и посмотрел на меня с надеждой. Верит, что мне подсказывает ангел.

А это не ангел. Это знание.

Увы, я скверно знаю историю. Позорно мало. В пределах школьной программы. Ещё по романам развлекательным, которые иллюстрировал, или просто читал. И сейчас источник моих знаний близок к тому, чтобы пересохнуть. Помню, Распутина убьют. Убийцы — Юсупов и кто-то из Великих Князей. Но даты не назову, пятнадцатый год, шестнадцатый? Распутин в романах был и пулеупорным, и ядоупорным, пришлось топить в проруби. Ага, значит, зимой было дело. То есть будет. Или нет? Распутин теперь редкий гость, мало на что влияет.

Но насколько изменилась история? На румб, на два, или на булавочное остриё?

Когда вступила Россия в Первую Мировую? Летом четырнадцатого года, этого года, но число и месяц не помню. Не знал, не знал, да и забыл. Знаю лишь, что точкой невозврата явилась всеобщая мобилизация. Раз мобилизация, значит, жди войны. А Германия дожидаться не стала, сыграла на опережение. Кажется, так.

Насчет же Мюллера… Это влияние детективных романов. Там всегда любое преступление имеет двойное-тройное дно. Ну, и логика, а ля фон Зарофф — фон Дорн, оттуда же, из романов. Германии нет нужды убивать Papa. Сначала ей нужно расправиться с Францией, и если Россия останется в стороне — лучшего и желать нельзя. Потом, вероломно и внезапно — ну, может быть. Но потом. А вот представить Вильгельма в России гадом и убийцей желающие есть. Ах, немец Мюллер убил царя и убежал! Немецкий шпион! Отомстим! И тут же мобилизация, и ура, и даёшь Берлин! Кому это выгодно? Англии. Или Сербии — нельзя недооценивать страну только потому, что она маленькая. Франция тоже хочет, чтобы Россия воевала с Германией. Да и Турция. Многие хотят уподобиться мудрой обезьяне, сидящей на дереве с бананом в руке, сидящей и наблюдающей за схваткой тигров. Но Германии и Австро-Венгрии это ни к чему. Так мне думается. Хотя — ну, что я понимаю в международной политике? Я ничего не понимаю в международной политике. И там, в двадцать первом веке, ничего не понимал. Зачем воевать? Ради чего воевать? Ладно, уберём гуманность, для политиков люди — всего лишь пешки, но прибыль-то, прибыль где? Одни убытки! Воруйте с прибылей, учил один умный человек, не воруйте с убытков.

С чего могут, с того и крадут. Где они, прибыли…

Я думал, а в мозгу словно соринка. Царапает. Несильно, но неудобство какое-то. Что-то я сказал недавно, что беспокоит. Мюллер? Нет, не Мюллер.

Сёстры! Вот что беспокоит! Между претендентом Икс и престолом стоит не только Papa, не только я, но и сёстры, и ему необходимо устранить всех нас!

Так ведь и устранили! Там, в Екатеринбурге, в подвале дома Ипатьева!

Всегда было непонятно, зачем? Зачем убили детей? Ладно, царь — хотя и его, казалось бы, нужно было судить открытым судом, как потом судили Зиновьева, Каменева и Бухарина. Пропаганда! Разоблачение кровавых деяний! Назидание потомкам! Но детей-то, детей зачем?

Чтобы расчистить путь к престолу, вот зачем! Всех до единого! И Великих Князей — до кого дотянулись. Чтобы никто не претендовал!

Большевики? Нет. Ленин хотел быть диктатором, тираном — он им и стал. Зачем ему монархия? Ему и власть-то некому было передать, бездетен. Остальные — так, мелочь, не было у них таких ресурсов — влезть на престол. Ну, мне так кажется.

Великие Князья из выживших? И у них не было ресурсов расстрелять нас.

Остается Икс, неизвестный кукловод.

Война и революция — первое действие.

Поражение в войне и России, и Германии, нас расстреливают — второе действие.

Поражение большевиков — третье действие.

Объявление миру чудом выжившего цесаревича Алексея, возвращение его в Россию, коронация — финал.

Трудно, что ли, найти похожего мальчика? Papa и король Джорджи — как близнецы. Поди, найдут близнеца и на моё место. И вот на престоле России Лжеалексей. Почему нет? Был же на престоле Лжедмитрий, только поляков надолго не хватило. А этих — очень может и хватить. Англичанин — мудрец!

Только в тот раз большевики устояли, власть не отдали, и представление пошло по другому пути.

А теперь?

Глава 15

20 июля 1914 года, воскресенье

Водораздел

— Угадайте, от кого письмо? — спросила Ольга.

Мы, барон А. ОТМА в полном составе, сидели на острове, в тени ракиты, и пили чай. Наш чай, грузинский. Грузия — это ведь бриллиант Российской империи. У англичан — Индия, а у нас — Грузия. Так, по крайней мере, считает господин барон. Всякому хочется иметь бриллиант, вот и господину барону тоже.

С нами была Пятница — мадемуазель Брик. Совсем уж без присмотра барона оставлять не решались, и потому мадемуазель Брик сопровождала нас на Остров. Так, на всякий случай. А в кустах сидели дикари, впрочем, вполне добродушные — двое матросов Гвардейского Экипажа. Тоже на всякий случай.

— Письмо? От Мэри Пикфорд! — это Анастасия. Она послала приглашение Мэри Пикфорд, приехать, погостить. Ответа пока не получила, может, потому что послано письмо было лишь неделю назад.

— Письмо? От господина Мечникова! — это Мария. Она написала Мечникову, спрашивая его мнение о сквашивании козьего молока болгарской молочнокислой палочкой.

— Письмо? От сэра Конан-Дойла! — это Татьяна. Она послала писателю мои иллюстрации к «Затерянному миру», вернее, фотографические копии этих иллюстраций.

— Письмо? От нашего читателя. Но не простого, а золотого. Возможно, герцога или принца — предположил я.

— Победитель — Алексей! — объявила Ольга. — Объясни, как ты догадался?

— Элементарно, Ольга. У господина барона множество читателей, следовательно, вероятность получить письмо от читателей наивысшая.

— А насчет принца?

— Письма обыкновенных читателей нам передают из «Газетки» по вторникам, пудами, а сегодня воскресенье, и ты говоришь об одном письме. Значит, письмо особенное. Это первое.

Ты раскладываешь почту Papa. Сортируешь. Важные, маловажные и пустячные, ведь так?

— В общих чертах верно, — согласилась Ольга.

— Значит, письмо легло на стол Papa, а ему писем от обыкновенных наших читателей передавать не станут. Следовательно, это письмо — не просто письмо, а пришло по дипломатическим каналам. Возможно, из посольства. Это второе.

— Пока правильно, Алексей.

— А дальше совсем легко. Письмо от обыкновенного мальчика Поля или обыкновенной девочки Полетты дипломатической почтой не отправляют. А вот письмо от принца — очень может быть.

— В точку. Может, угадаешь, от какого именно принца?

— Я не гадалка, — ответил я.

Думай, голова, думай. Кто может написать барону именно сейчас, когда огонек войны по бикфордову шнуру двигается к бочке с порохом? Сербия? Нет, вряд ли. Те действовали бы через Стану. Франция? Теплее. Но Ольга сказала — принц, во Франции нет принцев. Англия? Австрия? Те «много о себе думают», чопорны, этикет блюдут. Остается кто? Остается Германия. С дядей Вилли последние дни Papa обменивается телеграфными депешами по пяти раз на дню. Вот и с нами завязывается переписка. И да, есть у барона преданный читатель в Германии, есть.

— Я не гадалка, я слушаю природу. Иногда слышу. Это — принц Вильгельм. Так мне шепчет ракита.

— Ты прав, это письмо от принца Вильгельма Фридриха Франца Иосифа Кристиана Олафа Прусского!

Татьяна, Мария и Анастасия зааплодировали.

Я укрепил репутацию пророка и ясновидца. Домашнего, комнатного, ручного.

Ольга достала конверт из нотной папки.

Конверт был самый обыкновенный — плотная бумага, синие штемпели, желтые облатки. Марка Рейхпочты — Германия в образе «дамы в кольчуге».

— Читай, Ольга, читай!

Хорошо на Острове, одна докука — комары. В курильнице медленно тлел иртышский табак, прогоняющий всяких кровососов, дар Первого Сибирского казачьего атамана Ермака Тимофеевича полка. Хитрая смесь сушеных трав, от дыма которой комары шарахаются, как злые духи от ладана. Но сидеть в дыму девочки не любят, и потому курильницу мы отодвинули подальше.

Правда, мода сейчас такая, что для комаров доступны лишь лицо и руки от запястья. Сёстры мажутся гвоздичным маслом, одежду спрыскивают гвоздичной водой. Помогает. Предлагают и мне, но я воздерживаюсь. От мужчины должно пахнуть дымом костра, а не дамскими духами, потому сижу ближе всех к курильнице. Уже привык, почти.

Ольга начала читать письмо. Вслух, конечно. Для нас.

С языками тут иначе, чем в двадцать первом веке. Английский — язык не из важных. В чести французский, язык дипломатов и туристов, и немецкий, язык науки и техники.

В немецком и французском я за последнее время поднаторел, успехи несомненные. Почти свободно читаю, почти всё понимаю, и немного объясняюсь. Но написание писем требует не только знания орфографии и грамматики, отнюдь нет. Всё сложнее. Общество делится на классы и подклассы, свои правила, свои обычаи. Напишешь неправильно — конфуз, обида, оскорбление. И потому существуют письмовники, наставления — как нужно писать письма. Отдельно для служебных писем, отдельно для частных. Отдельно для мещан, отдельно для дворян. И среди дворян всё разно: дворяне титулованные пишут иначе, чем дворяне потомственные, не говоря уже о дворянах личных. Да и среди титулованных — одно дело, когда пишет барон князю, а другое — когда князь барону. И князья тоже бывают разные: князья сиятельные, князья светлейшие, князья великие. И великие князья тоже разные. Одно дело — Николай Николаевич, а другое — я, Алексей Николаевич, Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич.

Письмовника для цесаревичей я не нашел. Может, плохо искал. Может, просто не время: мне и десяти лет нет. Официальных писем не пишу. А неофициальные подписываю как барон А. ОТМА., или инициалами, А. О. Барон — это не высочество, не светлость, и не сиятельство, барон это всего-навсего ваше благородие. Так обращается рядовой к прапорщику, а прапорщик, как ни крути, чин невеликий. К тому же я ребенок, мне и десяти лет нет, потому ошибиться не страшно. Но тут — письмо от принца иностранного, тут тонкости, которые мне неведомы. Мне неведомы, а Ольга знает. И Татьяна знает. Почти взрослые барышни, им это знать нужно.

В письме было приглашение. Барона А. ОТМА приглашают погостить в летней резиденции Вильгельмхофф в удобное для него время, где его будет ждать дружеский и братский приём (brüderliche und freundliche Gastfreundschaft).

— Да, хорошо бы, — сказала Анастасия. — Только где этот Вильгельмхофф?

— В Восточной Пруссии, в десяти верстах от Кёнигсберга.

— Не далеко, не близко. Два дня на «Штандарте».

— Или на поезде, — это Татьяна. — Только это всё пустое. Маленький мальчик мечтает. Сколько ему, восемь? На два года меньше, чем Алексею. А, главное, не до визитов теперь. Время шаткое.

И все почему-то посмотрели на меня. «Свет мой, зеркальце, скажи!»

— Не думаю, что наш племянник — он же нам племянник, не так ли? — написал нам без ведома старших. У нашего друга и читателя есть папа, Вильгельм, кронпринц Германский и Прусский. И есть дедушка, Император Германии и король Пруссии, Вильгельм Второй своего имени.

— И что это означает? — спросила Мария.

— Что и нам нужно доложить о письме старшим. Императору и Самодержцу Всероссийскому Николаю, Второму своего имени. Доложить вкупе со своими соображениями.

— Какими соображениями? — это Анастасия.

— Своими, — ответил я.

Но с Императором, то есть с Papa мы увидимся лишь за обедом, а пока нам нужно обустраивать Остров. У нас есть блокгауз, но мы делаем вид, что его нет. Строим шалаш. Вот этими самыми руками. Это наша новая затея, Робинзоны Петербурга. Для «Газетки». Играем. Детям летом полезно играть на воздухе, чтобы не было рахита. Описываем наши игры, Анастасия фотографирует, «Газетка» публикует. Новая рубрика, «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас!» Позаимствовал из будущего.

Шалаш построить может всякий, а впереди весь август. Построят, напишут, нарисуют, а у кого есть фотоаппарат — ещё и сфотографируют. И пошлют в «Газетку». А та устроит конкурс на лучший рассказ, на лучший рисунок и лучший снимок.

Мелочь. Пустяк. Детский сад. Но в политике мелочей и пустяков нет, а что детский сад — так это очень хорошо. Подданные должны знать и любить монарха с самых ранних лет. С приготовительного класса. Ощущать в нём благую силу. Потребность в царе — она у большинства на уровне инстинкта. Врожденного. И когда нет царя натурального, люди создают царя суррогатного. Председатель Совета Народных Комиссаров, Генеральный Секретарь, Президент, Фюрер, Отец Народа. И падают пред ним ниц, и просят милости — ну, чисто лягушки и чурбан. Но чего-то в суррогатных царях не хватает. Видно, породы. Или, напротив, есть порода, но не та: в каждом суррогатном царе нет-нет, да и прорежется кухарка, из тех, что норовит с хозяйской кухни кусок мяса под фартук — и домой.

Тогда, в двадцать первом веке, я об этом не думал. А теперь думаю. Всё правильно, бытие определяет сознание.

Покинув остров (на лодке, сестры за гребцов, я за рулевого), пошли во дворец. Дикари незримо следовали за нами. Охраняют. Бдят. В три кольца.

Дома комаров нет. Как можно, чтобы какие-то комары докучали Императору? Никак! Вот и не докучают. лаванда, засушенные букеты которой стоят повсюду в вазах, помогает. Что делать, природа, она везде природа.

Написал в Синюю Книгу: а) фотоаппарат «Гимназист», б) пригласить Циолковского. Синяя книга — это записная, памятная и большая. Чтобы не забыть и не потерять. У Государя дел много. Я не император, я — Государь Наследник, и тоже хочу многого.

Прогрессорствовать, как многочисленные герои прочитанных в двадцать первом веке книг, мне не по плечу. Да и не царское это дело — автомат Калашникова изобретать. Царское дело — давать задания. А нынешние оружейники — они умные. Не глупее сержанта Калашникова. Если это возможно — сделают. Если невозможно — ну, может быть, и сделают. Не тем путём, так другим.

Вот я и хочу дать задание — сделать недорогой фотоаппарат. Ну, как недорогой, в пять рублей. С фильмоскопом получилось, получится, думаю, и с фотоаппаратом получится, пусть и не сразу. Уже интересовался. Слабые места — оптика и затвор. Оптическое стекло в России варят неважное. Прямо скажу — плохое оптическое стекло варят. Прекрасный телескоп Пулковской обсерватории куплен в Северо-Американских Соединенных Штатах, бинокли в нашей армии — немецкие, во флоте опять немецкие и, немножко, британские, вот как у меня. У нас есть заводы, небольшие, Цейсса и Герца, но это, по сути, отвёрточная сборка: стекло, наждаки, инструмент и прочие принадлежности завозят из фатерлянда.

Однако немецким секретам и у нас научатся, уверен. Научились же в мое время. Вот пусть и постараются сделать что-то вроде «Смены». Нет, деньгами я никого стимулировать не стану. Спрос рождает предложение! Если тысячи и тысячи гимназистов увлекутся фотографией, капиталист из штанов выпрыгнет, но сделает фотоаппарат! А если счёт увлечённым пойдёт на десятки тысяч? А если на сотни тысяч, пусть и в перспективе? А он пойдёт, непременно пойдёт! Дайте лет десять мирной жизни, то ли ещё будет.

Далее Циолковский. Там, в двадцать первом веке, одни биографы считали его серьёзным ученым, физиком и математиком, основоположником космонавтики, другие изображали вздорным, полуобразованным прожектёром, мол, его свинцовый дирижабль никогда не полетит. Хорошо, не свинцовый, алюминиевый. Всё равно не полетит.

По ведомству Маклакова мне составили справку. Даже справочку, маленькую, поскольку материалов особых на Циолковского у них не было. Дворянин, учитель, имеет чин коллежского асессора («ваше высокоблагородие»!), награжден Станиславом третьей степени. В предосудительных связях не замешан, среди коллег-учителей и среди учеников пользуется авторитетом и уважением. Занимается научными изысканиями в области воздухоплавания.

Я читал его книжки, «На Луне» и «Вне Земли». Простенькие, просветительские, тем и хороши. Нужно будет выхлопотать у Papa для Циолковского «Анну в петлице», орден святой Анны третьей степени. За плодотворную деятельность на педагогическом поприще. Пустяк, а ему будет приятно. И назначить ему стипендию моего имени. Можно даже Особую Стипендию, повышенную. Он же все деньги тратит на книги и на эксперименты. Намекнуть на военное использование реактивных снарядов. Вдруг да и создаст «Катюши» сейчас. Ну, хоть попробует, вроде бы это не так и сложно — реактивный снаряд на рельсовой направляющей. А потом можно и молодых привлечь в помощники. Технически подкованных. И выбить грант из бюджета. Это и будет моим вкладом в прогрессорство. Значит, что? Значит, нужно будет послать Циолковскому приглашение. Через Министерство Двора, через графа Фредерикса. Если Papa разрешит. А он разрешит, Циолковский — образцовый подданный, учитель математики, орденоносец. Пусть побеседует с Наследником, отвлечёт мальчика от мрачных мыслей описанием марсианских пейзажей и эфирных поселений.

А мрачные мысли у меня никуда не делись. Всё на ниточке висит. В обществе есть запрос на войну: спасти братьев сербов, разбить задавак европейцев. Да мы их! Да мы им! В первый раз, что ли? Едут, едут по Берлину наши казаки!

И что тому причиной? Военно-промышленный комплекс? Никак нет: военные заводы по преимуществу казённые, а те, которые частные, Путиловский и иже с ним, заказами не обделены, загружены на три года вперед.

А вот либералы, те прямо-таки рвутся в бой. Не на фронт, нет, но с трибуны призывают защищать сербов, тем более, что у России есть обязательства перед союзниками, Францией и Великобританией. Сам Милюков так сказал, а Милюков — это голова!

Почему-то эта голова в упор игнорирует то, что, во-первых, союзники пока ни с кем не воюют, а во-вторых, никаких формальных обязательств воевать на стороне союзников у России нет. Антанта — союз политический, и, опять же, без жестких обязательств. Вообще-то Милюков к сербам относится без симпатии, но Англия — это совсем другое дело.

Великобритания же отвечает надвое. То ли дождик, то ли снег. Мол, если война ограничится Австро-Венгрией, Сербией и Россией, Англия останется в стороне. Так и сказали — воевать не станем. И какие же после этого могут быть обязательства перед союзниками?

Но Сухомлинов и Янушкевич уверяют, что мобилизация необходима. Хотя бы ограниченная. Во избежание внезапного и вероломного нападения Германии. Papa такие поползновения пресекает: наша Армия прекрасна, сильна и многочисленна. Если любой враг вздумает на нас напасть, наша Армия сумеет сдержать его на время, необходимое для полной мобилизации. А пока пусть люди спокойно трудятся, в их труде — наша сила!

Великие Князья тоже не прочь повоевать. Покомандовать. Но чтобы рваться — нет, не рвутся. Даже Николай Николаевич. Происшествие на Ферме напугало его. Мюллер оказался вовсе не Мюллером, а неизвестным злодеем, он, Великий Князь, был рядом со злодеем, был в полной его власти — как не напугаться. Papa явно дал понять, что это ты, дядя Ник, привез на Ферму убийцу, и лишь волею провидения он, Государь, и его семья остались невредимы. Дядя Ник оправдывался, он-де не виноват, он-де не знал.

Вот и плохо, что не знал, кто твой шофёр, оборвал дядю Papa. Если ты этого не знаешь, то что ты вообще знаешь?

И дядя Ник стерпел.

А что ему ещё оставалось?

Расследование продолжается. Мюллера не нашли ни живым, ни мёртвым. Постоянный водитель Николая Николаевича быстро выздоровел, врачи не исключали вероятность отравления слабительными препаратами, но и только.

Мы сохраняли спокойствие и бдительность. Не позволяли греху уныния овладеть нашими помыслами.

Я завершал «Тайну двух океанов» ударными темпами.

Сестры продолжали работать на Ферме. Mama продолжала пить простоквашу.

Всё здесь замерло до осени. До зимы. До будущего года.

Водораздел, вот где мы сейчас. В брошюрке «Изучай родную природу» написано, что капля воды, упавшая на линию водораздела, может в конце концов оказаться в Каспийском море, а может — в Балтийском. Всё зависит от направления ветра в момент дождя.

Вот и Россия сейчас как та капля. Что её ждёт, мир, или война?

Глава 16

20 июля 1914 года, воскресенье, вечер

Трон на одной ножке, или Уверенность в завтрашнем дне

— Думаю, что это приглашение к переговорам, к тайной дипломатии, — сказал я тоном примерного ученика, любимца педагогов.

— Возможно, — ответил Papa, — возможно. Но делать выводы, основываясь лишь на письме Маленького Принца было бы опрометчиво.

Мы собрались в кабинете Papa. Мы — это Николай Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, Алексей Николаевич, Государь Наследник Цесаревич, и Ольга Николаевна, Великая княжна. Сколачиваю коалицию Великих Персон. Большую Тройку. На будущее. Если оно наступит для нас троих.

— Опрометчиво, — согласился я. — И потому в самое ближайшее время германский посол попросит аудиенции, на которой и разъяснит смысл этого письма.

— Не слишком ли это сложно?

— В плепорцию, как говорит Михайло Васильич. Антанта — союз прежде всего антигерманский. И потому России вести переговоры с Германией, особенно сейчас, не вполне удобно. Мы, вступив в союз с Британией, поступились свободой — по мнению Британии.

— Это не так.

— Беда не в том, что думает Британия, беда в том, любезный Papa, что так многие думают в России.

— Это не так, — повторил Papa.

— Хочу надеяться. Но я читаю газеты. Из тех, что вы с Mama мне позволили, конечно.

— Что же ты вычитал, Алексей?

— В газетах российских, бесконечно пишут о долге перед союзниками. Мы, Россия, должны выполнить наши обязательства! В газетах же британских пишут, что Британия должна отстаивать свои интересы. А о долге перед Россией не пишут. Совершенно. Британия России не должна ничегошеньки. Россия должна радоваться, если Большой Сахиб посылает её в огонь за каштанами.

— Это простая газетная риторика, только и всего. Всё гораздо сложнее

— Медицинский градусник, любезный Papa, тоже прост, не разбирается в сложностях болезней. Капля ртути в стеклянной трубочке, и шкала, больше ничего. Но если градусник показывает, что температура высокая — значит, человек нездоров, что-то не в порядке.

— Тебе так не нравится Англия?

— Я восхищаюсь Англией. Я хочу ей подражать. Но не так, как многие сегодня.

— Объясни.

— Многие считают: Англия заботится об Англии, значит, и нам нужно заботится об Англии. А я считаю, что Англия заботится в первую очередь о себе, значит, и нам нужно в первую очередь заботится о себе. И во вторую очередь, и в третью. А воевать в интересах Англии не стоит. Я читал: война с Японией обошлась России в два с половиной миллиарда рублей прямых убытков. А Германия не Япония, с Германией убытки возрастут на порядок. Зачем? Прямым нашим конкурентом Германия не является, делить нам, по сути, нечего. Напротив, немцы работают в нашей экономике, на наших заводах, немцы служат в наших учреждениях, с ними как быть? Прогонять, множа убытки?

— Значит, ты сядешь за стол переговоров с Маленьким Принцем и решишь, быть или не быть войне?

— Оно бы неплохо. Нет, я думаю, что письмо принца Вильгельма — это отличный повод для неофициальных переговоров. Маленький цесаревич едет в гости к соседу, маленькому принцу — что в этом предосудительного? Ничего в этом предосудительного нет! Ну, а с цесаревичем едут взрослые, сопровождение мальчика. Обычное опять же дело. И эти взрослые могут поговорить на разные темы. О видах на урожай, о портретной живописи, о кинематографе, даже о войне и мире.

— И кого же ты предлагаешь в такие сопровождающие — без намека на насмешку спросил Papa. Мои акции после того, как я распознал подмену Мюллера, котируются на семейной бирже весьма высоко.

— Увольте, любезный Papa. Я плохо знаю деловые качества ваших сегодняшних министров, и совсем не знаю деловые качества министров прежних. Думаю, что это должен быть человек опытный, человек авторитетный, человек с большими заслугами. А кто — это уж вам, Papa, решать. Вы их насквозь видите.

Я и в самом деле не знал. Школьный курс утверждал, что все министры последнего Императора были малоспособными карьеристами. Был, правда, Столыпин, так его убили. А остальные только старались угодить царю, но дело знали плохо. Ах, да, был еще Витте, «Граф Полусахалинский», но Papa его почему-то не любил, и охотно отправил на покой.

А собственным наблюдениям я доверял не вполне. Мне вот казалось, что Горемыкин — фамилия говорящая, но так ли это?

— То есть ты, Алексей, хочешь полезть в пасть ко льву? — сказала до того молчавшая Ольга. — И ты думаешь, что мы тебя отпустим?

— В особых обстоятельствах пасть льва может оказаться самым безопасным местом. И я не думаю, что кайзер возьмет меня в заложники и станет вас шантажировать. Нет. И потом, я не уверен, что в Кёнигсберге или в Берлине я буду в большей опасности, чем здесь. Совсем не уверен — после пожара на Ферме. И, наконец, я же поеду не навсегда, не бесповоротно. Неделя, много две — и обратно. Кстати, GrandMa собиралась из Лондона возвращаться через Берлин — вот бы нам там и встретиться. Очень даже хорошо бы вышло: бабушка и внук навестили нашего дядю, нашего кузена и нашего племянника. И все они — Вилли.

— Слишком опасно, — упрямо продолжила Ольга. — Ты — наследник. Случись что с тобой — это будет непоправимо для династии, для трона.

— Вопрос о престолонаследии нужно решить, и решить сейчас, — сказал я, требовательно глядя на Papa. — Акт императора Павла следует изменить. Что было хорошо для восемнадцатого века, не годится для века двадцатого. Новая редакция должна звучать так: в первую очередь наследие престола принадлежит старшему сыну царствующего императора, а после него всему его мужскому поколению. По пресечении этого мужского поколения, наследие престола переходит на старшую дочь царствующего императора, а в случае невозможности -и далее на остальных дочерей. Собственно, Павел Петрович так и писал, но Великие Князья перетолковывают это по-своему, мол, негоже лилиям прясть.

— Но, Алексей, почему я? — из скромности спросила сестра.

— Не в тебе лично дело. И не во мне. Дело в монархии, как в институте. Монарх — это не капитан пиратского корабля, его не выбирают. Монарх — это звено в цепи истории. Почему в документах, в речах монарх говорит Мы? Потому что устами императора говорят все монархи династии, прошлые и будущие.

И, случись что со мной, начнется пря. Uncle Mike? В морганатическом браке, не годится. И каждый Великий Князь начнет доказывать, что он — самая подходящая фигура. Начнут тянуть трон каждый в свою сторону. Ну, а трон только с виду прочный, а на самом деле лучше не проверять.

И народ должен быть уверен: монархия незыблема! Богом данный Император — это вы, любезный Papa. Наследник — я. А если я вдруг по каким-то причинам выбываю из строя, в жизни всякое может случиться, тогда наследницей становится кесаревна Ольга. Далее Татьяна, Мария, Анастасия. Всё по порядку, всё по закону.

— Это не простое дело, Алексей, — ответил Papa.

— А у Императора простых дел нет. Но он Император, и может диктовать свою волю. Кто против? Великие Князья?

— Великие Князья требуют уважения.

— У Императора нельзя требовать. Императора можно лишь нижайше просить. Пока в глазах народа я — единственный законный наследник, наш трон — на одной ножке. А если вы, любезный Papa, объявите, что ваши дочери такие же законные наследницы в порядке старшинства, трон будет стоять неколебимо, и народ сохранит уверенность в завтрашнем дне. А уверенность в завтрашнем дне, она дороже серебра и злата. Если бы я был уверен в завтрашнем дне… — и я выбежал из кабинета, заливаясь слезами.

Да. Плакса. Иногда. В девять лет это простительно. Особенности воспитания — женское окружение, болезнь, лакричное детство… Но тут я себя взвинтил нарочно. Речь свою готовил два часа. Составлял в уме, правил, вычеркивал. Была идея сравнить трон со стулом работы мастера Гамбса, в котором спрятала бриллианты мадам Петухова. Вычеркнул безжалостно, хотя и подумал — вдруг Ильф и Петров под видом Воробьянинова и отца Федора изображали каких-то Великих Князей? Особенно в сцене, когда они дербанили стул из Старсобеса, приюта старушек?

Убрал и «в очередь, сукины дети, в очередь». Нехорошо ребенку так отзываться о старших, тем более, о Великих Князьях.

Произносил в уме. Три раза. Искал верные интонации. Мальчик — пророк, мальчик — вундеркинд, просто испуганный слабый мальчик-визионер, страшащийся увиденного. Переход от одного к другому. Подражал, конечно. Героям кинофильмов, которых я там, в будущем, смотрел изрядно. Гамлет Смоктуновский, Сталкер Кайдановский и даже Смердяков — Никулин. Получилось местами картинно, местами картонно, но ждать от маленького мальчика совершенства не стоит. К тому же сейчас, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, говорят иначе, нежели век спустя. Впереди сто лет упрощения, когда нормой станет язык пролетария, язык подворотни. Сейчас иначе, сейчас образованные люди стараются говорить возвышенно и книжно, особенно на публику. Papa и сестрица Ольга и были моей публикой.

Да, выступление моё неестественно для ребенка. Но оно и должно быть таким — неестественным. Потому что обыкновенные слова обыкновенного мальчика кто будет слушать? А вот мальчика необыкновенного — прислушаются. Я надеюсь, что прислушаются. Не задним числом станут восторгаться, ах, как он знал, а послушаются сейчас, и если не сделают сразу по-моему, то хотя бы поразмыслят — зачем всё ставить на больного мальчика, когда есть почти взрослые, умные и здоровые девочки?

Я не рассыпаюсь фейерверком по небу, напротив. У меня три темы: избегать войны, обеспечить преемственность престолонаследия по женской линии, и держаться от Англии на расстоянии. Капля камень точит не силой, а долгим падением. Жаль, что на «долгое падение» времени нет.

Нет, я вовсе не англофоб и не германофил. Я-то знаю, что в сорок первом году Гитлер вероломно напал на нашу страну. Нападет. Ну, может и не нападет, если мы не будем воевать сегодня. А союзники, обещав второй фронт в сорок втором, высадились летом сорок четвертого. Высадятся. Чтобы успеть к десерту.

Но подвоха от Кайзера я не ждал. Всё-таки пока у власти в Германии не социалисты национального толка, а аристократия, какие-то рамки остаются. А, главное, на два фронта воевать несподручно. Сначала скушать Францию, а уж потом, переварив и восстановив силы, можно и с Россией повоевать. А можно и не воевать.

Россия с каждым годом становится сильнее — это факт. Крепнет промышленность, а с нею крепнет и армия. Не перевооружение — довооружение. И лет через пять и пушек, и пулемётов, и снарядов, и патронов в каждой нашей дивизии будет не меньше, чем у германцев. А дивизий и сейчас больше.

Да и вообще… Кабы я был царём, то постарался бы вовлечь Германию в нашу экономику в больших объёмах, нежели сейчас. Гораздо больших. Совместные предприятия, или как там? Пусть строят Днепрогэс, нефтеперерабатывающие заводы. Или вот моторостроение — стране нужны моторы, и побольше, и помощнее! На Урале и за Уралом создать свободную экономическую зону. И пригласить бауэров на целину, пусть превращают степь в житницу. Ко взаимной пользе.

Мечты, мечты, мечты…

Умом-то я понимаю, что ума во мне маловато. Ещё и в силу возраста: мозг десятилетнего мальчика по размерам практически равен мозгу взрослого, но почти — это всё-таки почти. А функционально — далеко еще не равен. Не прокачан. Не натаскан на современность. Оно, с другой стороны, может, к лучшему — вижу то, чего остальные не замечают в силу устоявшейся привычки. Но когда я раз за разом называл Константинополь Стамбулом, на меня смотрели недоуменно. Ничего, потом это будет еще одним подтверждением моего визионерства. Для тех, кто доживёт.

Пришла Mama. Каждый день приходит. Проверяет, жив ли я, не истекаю ли кровью.

Но сегодня, похоже, иное.

— Sunbeam… Я получила письмо от отца Григория… От странника Григория — быстро поправилась она.

— От Григория Распутина?

Я к Распутину отношусь настороженно. Как к дикому коту из дикого леса. Чего о нём только не писали там, в двадцать первом веке. В основном плохое писали. Нет, теперь я вижу, что много было неточного, а много и откровенного вранья, но мне он не понравился. Не место ему в царских палатах. Тем более — в детских комнатах.

— От него, — как-то виновато сказала Mama.

— И что пишет Распутин? — нарочито бесстрастным тоном спросил я. Ведь не просто так Mama пришла ко мне.

— Посмотри, пожалуйста, — и Mama протянула мне листок.

Я взял.

Бумага так себе. Скорее, техническая — заворачивать в неё что-нибудь недорогое, карандаши или гвозди.

Химическим карандашом было написано следующее:

Милай друг ещё раз скажу грозна туча над Расеей беда горя много темно и просвета нету. Слёс то море и меры нет, а крови? что скажу? Слов нету неописуемый ужас. Знаю все от тебя войны хотят и верная не зная что ради гибели. Тяжко Божье наказанье когда ум отымет. Тут начало конца. Ты царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Вот Германию победят, а Расея? Подумать так воистину не было от веку горшей страдалицы вся тонет в крови. Велика погибель без конца печаль.

Я перевернул страницу. Нет, на обратной стороне ничего.

— Я бы посоветовал страннику Григорию быть очень осторожным.

— Почему?

— Странник Григорий противник войны. Странник Григорий, очевидно, имеет влияние на Papa, раз обращается к нему «Милай друг» и на «ты». Этого не потерпят.

— Кто не потерпит?

— Те, кто хочет втянуть нас в эту войну. Я с ним согласен, со странником. России от войны будет великий вред, и всё кончится смутой. Но ведь я вам это давно говорю. Для вас важнее мнение странника?

Mama слегка покраснела. Конечно, важнее. Нет пророка в своем отечестве, а в своей семье и подавно. С одной стороны, Sunbeam необычный, особенный, видит будущее, а всё-таки когда это же самое говорят со стороны — доверия больше. Вроде одобрения сверху.

— Хорошо, не суть, — устало сказал я. — Просто это письмо ему не простят.

— Но… Откуда они узнают?

— Письмо ведь не голубь принес? А даже если бы и голубь, и голубя можно подменить, перекупить, наконец, убить. Будете писать ответ, Mama, посоветуйте оглядываться почаще.

— Это письмо… Это письмо из больницы. На отца… на странника Григория было покушение. Он тяжело ранен, но жизнь его вне опасности. Это письмо переслал врач больницы.

— Вам?

— Нет, конечно. Анне. Анне Вырубовой.

Да, конспирация на высоте.

— Всё равно предупредите. Через Анну Александровну, или как. Они не остановятся.

— Papa… Papa очень рассердился. Он тоже считает, что на… на странника Григория напали недруги. Но не знает, кто. Не уверен.

— По времени, получается, цепочка. Случай на Ферме, случай с Григорием (я и не заметил, как назвал Распутина просто по имени, само вышло). По крайней мере, Германию и Австрию можно исключить: если Григорий не хочет войны, то Германия и подавно. Германии совсем не нужны наши войска под Кёнигбергом.

А вот Британии — очень даже нужны. И Франции тоже. И Сербии. И убрать Григория любой из этих стран очень даже нужно.

— Нет, там что-то личное. Какая-то безумная женщина…

— Дорогая Mama, даже если бы Григория покусала бродячая собака, я бы всё равно опасался англичан. Они умны, упорны, настойчивы, и у них есть деньги. Много денег. А за сто рублей любой мужик кинется на Григория с топором. А бабе и пятидесяти хватит.

— Всякое бывает, — неожиданно ответила Mama.

Мы поговорили ещё немного, Mama спрашивала о самочувствии, о снах, о новых книгах.

Потом ушла.

А я всё думал. Сто рублей, пятьдесят — я не с потолка назвал. Пятьдесят рублей — цена молодой здоровой коровы. Не породистой, но приличной. Мечта любой бабы. Сто рублей — цена молодого крестьянского коня. Мечта мужика.

А за сколько можно купить дежурного офицера?

Глава 17

31 июля 1914 года, четверг

По морям, по волнам

Капустно-огуречный салат и морковно-свекольный сок — вот завтрак моряка!

А моряка зовут Алексеем. Его императорским высочеством Алексеем Николаевичем.

Ирония судьбы, конечно, в том, что наследник величайшей империи, чьи предки пировали на золоте Византии и упивались венгерскими токайскими, теперь довольствуется столь скромной трапезой. Но что поделать? Здоровье требует. Здоровье всегда что-нибудь требует.

Я закончил трапезу. Михайло Васильич собрал посуду, поставил на поднос и передал его стюарду. Там и посуды всего ничего, но — ритуал. Ритуал — последняя крепость, за которой прячется величие. Когда рушатся троны, когда народы восстают, когда сама история кажется насмешкой над человеческими амбициями, остаются только ритуалы. Они — как старые актеры, которые, несмотря на нищету и забвение, все еще выходят на сцену и играют свои роли с прежним достоинством.

В путь мы отправились вчера вечером. Для всех я после приема, устроенного в честь моего десятилетия, отбыл почивать в свои покои. Я и в самом деле отбыл, и даже поспал три часа — приём был немного утомительным, хотя и приятным. Поздравления, подарки. Одной формы разных полков двенадцать комплектов!

Двенадцать комплектов формы — словно двенадцать масок, которые я должен носить, двенадцать ролей, которые должен играть. А кто я на самом деле? Мальчик, который хочет бегать по саду и стрелять из игрушечной пушки? Или наследник, чья судьба уже прописана в учебниках истории, которые еще не написаны?

А заполночь Михайло Васильич меня разбудил. Пора!

Это слово — «Пора!» — звучало как приговор. Или как освобождение. В такие минуты кажется, что жизнь — это поезд, который давно уже набрал ход, а ты лишь пассажир, не решающийся даже выглянуть в окно.

Я простился с Papa, Mama и сестрицей Ольгой (остальные сёстры уже спали), и в окружении сопровождающих поездом — нашим поездом — добрался до Санкт-Петербурга, оттуда катером — нашим катером — до Кронштадта, где уже стояла под парами «Полярная Звезда».

«Полярная Звезда»… Какое прекрасное название для корабля. И какое грустное. Звезды, как известно, светят даже тогда, когда империи, которым они служили символом, уже обратились в прах.

Она и должна была стоять под парами. Не ради меня, конечно. Ей положено идти в Копенгаген, где принять на борт GrandMa, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Обыкновенное дело — бабушка каждый год ездит навестить родных. Племянника, датского короля Кристиана Десятого. Ну, и остальных. Много, много у нас родственников в Европе.

Родственники… Как странно, что кровные узы крепче политических. Через сто лет, когда все эти короли и императоры станут лишь строчками в учебниках, их потомки все равно будут собираться за одним столом, пить вино и вспоминать о временах, когда мир еще казался прочным, а власть — вечной.

А я — безбилетный пассажир. Нет, не в поезде, мчащемся сквозь сибирские просторы, а на этой драгоценной яхте, что рассекает свинцовые волны Балтики. Аки тать в нощи прокрался, устроился в каюте, декорированной морёным дубом времен Петра Великого, и теперь пробираюсь сквозь моря, словно беглый каторжник, облаченный в мундир наследника. Это план такой — отбыть негласно, под покровом тумана. Для конспирации, как говаривал Спиридович, потирая холеные руки. Разработан совместно им, Войейковым и Маклаковым за столом императора, и утверждён Papa после долгих колебаний. Помню, как выступил пот на его висках, когда он ставил резолюцию: «Дозволяю, во имя блага России». Хотя… Ведь было жарко, очень жарко. Потому и пот.

Не сразу, ох не сразу согласился Papa на мою поездку. Семь вечеров подряд они шептались в Малахитовой гостиной, перебирая аргументы, словно четки. «Ваше Величество, — настаивал Маклаков, — это единственный способ сохранить видимость нормальности». А я в это время спешно шлифовал «Тайну двух океанов», стараясь не думать, что будет дальше, что детство кончилось в тот миг, когда сам себя назначил живой декорацией придворного спектакля. Но — согласился Papa. Внук едет к бабушке, дядюшке, кузену и племяннику — семейная идиллия, достойная пера Чарской. Да сейчас тысячи внуков моих лет колесят по империи к родным. Кто в кибитках, кто в вагонах третьего класса. Только, в отличие от них, я плыву на «Полярной Звезде», где каждый гвоздь отполирован до зеркального блеска, под охраной трехсот пятидесяти моряков, чьи лица белее моих перчаток.

И персональные телохранители есть — настоял Спиридович, вспомнивший, должно быть, террористов-революционеров. Два агента, из казаков, я ведь Атаман всех казачьих войск Империи. Зовут их Григорий Мелихов и Михаил Кошевой. Бывают же совпадения в жизни! Когда Спиридович представил их, я едва не фыркнул в лакированную перчатку. «Ваше Высочество изволит смеяться?» — спросил он, и я поспешил сослаться на сенной насморк. Агентурные клички — Гришка и Мишка, опять совпадение! Хоть сейчас в фильм о Джеймсе Бонде. По легенде, это мои лейб-казаки. Может, такими и станут, если останутся живы. Да останутся, останутся, что с ними может случиться Мы мирные люди, добрые путешественники, весёлые друзья.

«Ничего необычного, — шепнул мне Витте, когда мы еще ехали на поезде. — В Европе теперь каждый принц носит за собой шлейф из горцев или басков. Это называется local color».

У GrandMa в Копенгагене тоже двое лейб-казаков в телохранителях, правда, больше похожих на буфетных слуг.

Кроме этого, в поездке меня сопровождает маленький двор на плаву. Доктор Деревенко с его вечным саквояжем, словно ядерным чемоданчиком из двадцать первого века. Всегда рядом. Личный духовник отец Евфимий — он же, как знаток монастырской кухни, взял на себя труд быть моим поваром. Камердинер Василь Михайлыч, без которого я и носки надевать не умею, — куда ж мне без него! Распорядитель в штатском барон Тольтц, чья бородка клинышком напоминает великого французского кардинала. И главная жемчужина в этом ожерелье — гувернёр, гувернёр! — сам граф Витте.

После того, как он и его супруга получили приглашение на моё десятилетие в Александровском дворце с предварительным чаепитием тет-а-тет с Государем (подано было на сервизе с вензелями Павла Первого, что само по себе многозначительно), отказаться он не мог. Жена бы не позволила — говорят, Матильда Лисаневич до сих пор вспоминает, как ее не пригласили на коронационные торжества. «Сергей Юльевич, — сказала она, как передал мне добрый человек, — вы обязаны ехать, если Империя того требует». Витте всегда исполнял свой долг перед Империей. И сейчас исполнит.

Конечно, в нашей поездке главным был он. А я — дымовая завеса, отвлекающий маневр в духе наполеоновских войн. Повод для визита, как мальчик с пальчик, указывающий дорогу к замку великана. Хотя, быть может, и моего мёда капля будет в этой дипломатической медовухе. Или нет. Вчера в поезде Витте обронил: «Историю, Ваше Высочество, делают не дети, но их воспитатели». До сих пор размышляю, не зашифрован ли в этих словах очередной урок политэкономии…

Я расположился в своей каюте, хотя мог занять и лучшую. Хотя — какую лучшую? Императорскую? И глупо, и ни к чему. Да и что есть императорское в этом плавучем мире стали и бархата? Золоченые рамы, да тяжелые портьеры, да бюст Екатерины в углу — всё это напоминало бы скорее музейную диораму, чем жилое пространство. Нет, моя каюта, во-первых, и без того хороша, а с точки зрения паренька двадцать первого века, так просто роскошна. Три картины Барбера на стенах. Или переборках? Эти тонкие грани между сушей и морем, между интерьером и корабельной утробой… Барбер, этот певец высшего среднего класса, прекрасных детей и роскошных собак. Одна картина — девочка и колли, другая — мальчик и английский бульдог, третья — три болонки, и опять девочка в пышном платье. Я вспомнил Джоя и загрустил. Даже затосковал. Говорят, что лучшее средство от подобной тоски — завести нового пса. Может быть, может быть…

Мы мирно скользили по Балтике, где волны лишь лениво облизывали борт, словно прирученные звери.

Каюта оборудована для меня Mama. Не её руками, но её разумом. Никаких углов, никаких граней. Твердые поверхности, о которые можно удариться, покрыты пробкою, испанским войлоком и прочим безопасным материалом, декорированы гобеленами и шкурами полярных медведей. Последние, впрочем, вызывали у меня анахроничный стыд: в двадцать первом веке за такие трофеи экоактивисты закидали бы яйцами хоть самого цесаревича. Но здесь, в этом странном карнавале истории, где я оказался по воле провидения, природа всё ещё для человека, а не человек для природы — время такое. Хотя на будущее я попрошу оставить лишь ковры. Гобелен туркменской работы с бесконечными узлами-оберегами — вот подлинное искусство, где каждый стежок кричит о тщете человеческих амбиций перед лицом вечности.

Книжный шкаф, среди новинок — роман Джека Лондона The Mutiny of the Elsinore. С парусником на обложке, чьи мачты уперлись в кромку книги, будто пытаясь вырваться из плена бумаги. Ирония названия: Elsinore — ведь это шекспировский Эльсинор, замок Гамлетовских метаний. А я, подобно датскому принцу, гляжу на череп Йорика — только череп этот размером с целый континент, и зовется он Европой. Может, и почитаю Джека Лондона. Может, нет. Плавание недолгое, послезавтра до полудня будем на рейде Пиллау, а там и до Кёнигсберга рукой подать. Впрочем, рука эта, протянутая через века, дрожит: успею ли? Успею ли перехватить нить, которую Клио уже занесла над ножницами Судьбы?

Алексей, не думай красиво. Будь проще, и тебя поймут.

Погода сегодня сырая, как промозглое полотенце в нашей больнице — той, что в двадцать первом веке. Ветер, дождь. Небольшая качка. Балтика, она такая. Даже в июле. Хотя это у нас в России ещё июль, а в Германии давно уже август, тринадцатое. Кажется, прежде уже шла война, нет? В сентябре точно шла, но опять же, по российскому календарю, или по европейскому? Не помню. Невнимательно учил я историю Нового Времени. Для меня это было время старое, ушедшее безвозвратно. А оказалось — нет. Не ушедшее. Оно здесь, оно дышит мне в затылок запахом угольного дыма и пороха, шепчет газетными заголовками: «Die Spannung auf dem Balkan…», «L’incident de Sarajevo…». Нет, пока ещё июль.

На палубу выходить не хочется. Возможно, позже, если распогодится, и уляжется качка. Она, качка, хоть и невелика, а всё же риск поскользнуться и упасть есть. Падать же мне никак нельзя. Мне нужно быть здоровым, целым, невредимым. Не корысти ради, а токмо во имя будущего. Иногда ловлю себя на мысли, что берегу себя не для истории, а вопреки ей — как ребенок, прикрывающий ладонью песочный замок от набегающей волны.

Яхта идёт ровненько, будто по рельсам. Мощные двигатели, шесть с половиной тысяч лошадиных сил. Сила! А Седов пустился в плавание на «Святом Фоке» с двигателем в сто лошадиных сил. Что важнее — исследовать Север, или, вот как я, идти в Кёнигсберг? Вопрос риторический, как любил говаривать мсье Пьер, с которым мы расстались. Вернусь — позову его назад. Кёнигсберг, конечно, важнее, если удастся подменить свинец войны золотом дипломатии. А будет мир — я уж уговорю Papa построить два, три, пять ледоколов — с практической целью, сделать Северо-Восточный проход экономически выгодным. Хотя прекрасно понимаю: это лишь предлог. Настоящая цель — отвлечь Империю от балканской ловушки, перенаправить её амбиции в белые безмолвия.

Но вообще-то расточительство: ради одного человека гонять огромную яхту, триста пятьдесят моряков, плюс прислуга… Так ведь ради Вдовствующей Императрицы. Или ради призрака её? Ведь Мария Фёдоровна уже двадцать лет вдовствующая, но её тень всё ещё витает в коридорах власти, как запах духов на брошенной шали.

Я бы не прочь отправиться рейсовым пароходом. В каюте первого класса. Занять две, три каюты, хоть пять — всё дешевле, чем круглогодично содержать это громаду. Две громады — есть ведь и «Штандарт». Две с половиной, с учётом «Александрии». Но мою идею отвергли сразу. Невместно цесаревичу путешествовать на обычном пароходе. Дискредитация монархии, умаление престижа России! Эти фразы, как заезженная граммофонная пластинка, звучат в ушах с тех пор, как я очнулся в этом теле — теле, которое ещё не знает, что его хозяин станет мучеником в подвале Ипатьевского дома. Нет, не станет. Иногда ловлю себя на том, что глажу грудь мундира — нет ли пулевых отверстий? Нет, пока ещё цел. Пока ещё…

И конспирация, конечно. Кто-нибудь из пассажиров или команды меня бы непременно узнал — я если не знаменит, то известен наверное. Это милое детское лицо, повторенное на тысячах открыток, в десятках карикатур в Punch — «Русский наследник, или Гамлет на льду»… О, да я стал персонажем ещё до того, как успел что-либо совершить! Судьба иронична: пытаясь изменить историю, постоянно натыкаешься на собственные карикатурные двойники в газетах.

За иллюминатором внезапно брызнул солнечный луч — редкий гость в этом сером дне. Луч скользнул по корешкам книг, задержался на золотом тиснении: «The Mutiny…». Мятеж… Интересно, как разрешится мой собственный мятеж против неумолимого потока времени?

— Ваше Императорское Высочество, к вам Коля! — торжественно объявил Михайло Васильич.

— Проси.

Да, ещё один участник поездки, Коля, сын доктора Деревенко. Товарищ для меня.

— Доброе утро, mon prince! — робко сказал Коля, заходя в каюту.

— Добро пожаловать, виконт! В новой форме вы выглядите просто блестяще!

Коля зарделся и скосил глаза на ростовое зеркало.

Новая форма была не совсем новой. Вчера мне подарили именно новую, а куда деть прежнюю, из которой я уже вырос? Вот я и отдал Коле — морскую, Гвардейского экипажа, и сухопутную, Лейб-гвардии казачьего полка. Как Иван Грозный, жалующий отличившемуся боярину шубу с царского плеча. Многие ребята мечтают о такой форме, но она им недоступна. Дело не в деньгах, Владимир Николаевич, папа Коли, отнюдь не беден, просто никто не имеет права носить военный мундир, не имея на то основания. Время такое — у всех своя форма. У гимназистов, у телеграфистов, у пожарных. А военная форма — всем формам форма! Честь мундира! Но подарок цесаревича — прекрасное основание. Скажет, к примеру, городовому: дяденька, это подарок цесаревича Алексея — и городовой в лепёшку разобьется, стараясь угодить Коле. Да и мундир почти неношен, надевал я его от силы раз пять или шесть, парадный-то. Но я расту, Коля растет. Вырастаем из старых мундиров. Коля на два года меня младше, а по виду — на год, так что мундир Гвардейского экипажа пришелся ему в пору. Кому он его передаст? Возможно, своему сыну. Сейчас к одежде отношение бережное. Материя прекрасная, сродни тому аглицкому сукну, из которого пошил мундир лейтенант Жевакин. Хватит на тридцать лет.

— Mon prince, а кто такой виконт?

— Де Бражелон.

— Кто? — Коля явно не читал Дюма. Восемь лет Коле, рано. Да и я не читал, здесь. А там, в двадцатом веке, читал. Сокращенный вариант, в триста страниц.

— Молодой знатный дворянин. Титулованный.

— Я не дворянин, — потупился Коля.

— Если наша командировка окончится успешно, Владимир Николаевич станет действительным статским советником, что дает право на потомственное дворянство. И ты, Коля, тоже станешь потомственным дворянином. Ну, а виконтом — это позже. Я обещаю.

Коля просиял. Мало того, что красивый мундир подарили, так еще и потомственным дворянином скоро станет!

Я стал рядом с Колей. В зеркале мы, одетые одинаково, казались почти близнецами. Я чуть побольше, но не так, чтобы очень заметно.

— Что ж, виконт, пройдёмте в салон.

И мы прошли. Гришка и Мишка неслышными тенями сопровождали нас.

«Полярная Звезда» — это дворец на воде. Не слишком большой, но и не маленький. Роскошный — хотя сравнивать мне не с чем, в чужих дворцах не бывал.

Салон, она же малая гостиная — умеренно просторное помещение. Кресла, диваны, книжные шкафы, столы. Большие иллюминаторы с прекрасным обзором. Картины — малые голландцы.

В салоне — никого. Да и кому тут быть? Гостей на борту нет, экипаж может появляться лишь по служебной надобности, прислуга убирает в назначенное время. Сейчас и убирать-то нечего.

В иллюминаторе та же Балтика. Солнце спряталось, вернулись дождь, свинцовое небо, свинцовое море.

Газеты на столике вчерашние. Откуда быть свежим, в море-то?

Я полистал и вчерашние. Австрия приближается к Белграду, сербские войска мужественно обороняются, нанося наступающим огромный ущерб. Британские круги выражают недоумение по поводу отсутствия реакции России. В Париже продемонстрирована новая модель промышленного автомобиля, способного перемещать до двухсот пудов груза со скоростью до сорока верст в час. И поздравления в адрес Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича. Многая лета, многая лета, многая лета!

Глава 18

8 августа 1914 года, пятница

Вержболово

— Это — орден Чёрного Орла, — сказал я Коле, медленно поворачивая в пальцах тяжёлую серебряную звезду, усыпанную бриллиантами.

— Красивый, — Коля не сводил глаз с награды, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее благоговение.

— Да, красивый, — согласился я, ощущая холодный металл. — Но не завидуй.

— Я не завидую, — потупился Коля, но я знал его слишком хорошо.

— У монархов — королей, императоров, султанов, — заведено: награждать друг друга орденами. Памятный подарок. Я получил орден не за подвиг, вообще не за личные заслуги, а потому, что цесаревич. Примирись с этим, и успокойся.

Он молчал, но я видел, как его пальцы сжимаются в кулаки, как в глазах мелькает та самая тень, которая бывает у людей, понимающих, что они никогда не получат того, что дано другим просто по праву рождения.

— Я не завидую, — повторил Коля, но на этот раз его голос дрогнул. — Совсем. То есть нет, немножко завидую, но по-хорошему, потому что… ну, ты понимаешь.

— Понимаю, виконт, понимаю.

Коля вдруг спросил:

— А ты его когда-нибудь наденешь?

— Непременно. На первом же официальном приёме. Пусть видят: русский и прусский — братья навек!

— А если… — он запнулся, — если тебе скажут, что ты не имеешь права его носить?

Я рассмеялся.

— Кто скажет?

— Ну, я не знаю… революционеры.

Однако! Откуда Коля знает про революционеров? Не иначе папа доктор его просвещает. Скользкая тема.

— Революционеры? — я пожал плечами. — Они пока что больше заняты тем, что строят козни и планируют мировую революцию. Не до орденов им. Потом, потом. Если победят. Но они не победят.

В глубине души я понимал Колю. Мир менялся. Ещё вчера казалось, что империи стоят нерушимо, а сегодня уже слышался гул приближающейся бури.

— Ты думаешь, когда-нибудь ордена станут никому не нужны? — спросил Коля.

— Всё возможно, — ответил я. — Но пока они есть, их стоит ценить. Они ведь и сами по себе — произведение искусства. И знак признательности.

Вагон мягко покачивался, за окном мелькали прусские поля Ясно, что эта поездка — лишь маленький эпизод в череде событий, которые однажды станут историей. А орден Чёрного Орла — просто красивая безделушка в этом бесконечном потоке времени.

Но пока что он сверкал в моей ладони, и этого было достаточно. Пока достаточно.

Коля мной гордился и, по мере возможности, мне подражал. Обычное дело — младший преклоняется перед старшим. Ульянов Володя — перед Ульяновым Сашей. Разница лишь в том, что у них всё кончилось виселицей, а у нас пока детские игры, которые, впрочем, тоже иногда бывают опасны.

— По праву рождения тебе орденов не положено, — начал я просвещать Колю. — Но ты можешь их заслужить. Знаешь же, за Богом молитва, а за царём служба не пропадают.

Его лицо осветилось.

— Правда?

— Конечно. Сергей Юльевич, например. За свои заслуги пожалован графом! И орден Черного Орла у него тоже есть. Так что служи, друг Коля, и воздастся. С годами. Подрасти тебе надо, — сказал я покровительственно, как десятилетний — восьмилетнему. — Но кто мешает учредить награду для мальчиков? Никто!

И мы стали выдумывать детские ордена. «Орден Следопытов», медаль «За волю к победе», почётный знак «За успехи в собирании грибов». Один орден, «За поездку в Германию», тут же и сделали — из разноцветной конфетной фольги и картона. Получилось блестяще. С десяти шагов от ордена Чёрного Орла и не отличишь!

За окном пролетали станции и полустанки, на столике тоненько позванивали чайные ложечки в стаканах. А подстаканники-то оловянные! С одноглавым орлом и буквами K. P. E. V. Мы ехали в особом вагоне Прусской железной дороги — том самом, что напоминает ларец для драгоценностей, обитый снаружи скромным синим сукном, а внутри блиставший позолотой и бархатом. Вагон, в который простому смертному билет не купить, даже если бы он пожертвовал годовой зарплатой берлинского почтальона. Два таких вагона, словно близнецы-соперники, прицепили к курьерскому поезду, чьи стальные бока сверкали холодным блеском прусской дисциплины. В одном ехали мы — я, мальчишка в мундирчике лейб-гвардии гусарского полка, и моя команда во главе с гувернёром, графом Витте. В другом отец моего большого друга принца Вилли. — его Императорское и королевское Высочество Фридрих Вильгельм Виктор Август Эрнст Прусский, а для меня просто mein lieber Onkel Willie, чьи усы, закрученные вверх с точностью артиллерийских калькуляций, казались отдельным участником переговоров. С ответным визитом. Тоже как бы частным. И тоже со своей командой — свитой из адъютантов с лицами, будто вылитыми из бронзы, и тайных советников, чьи портфели вздулись от бумаг, обреченных на вечную непрочитанность.

Вообще-то он был мне не дядей, а кузеном, но из-за разницы в возрасте — кронпринцу тридцать два года, мне десять, — я звал его дядюшкой, а он, щурясь сквозь монокль, нисколько не возражал. Возможно, находил в этом некую пикантность: игра в патриархальность среди стальных рельсов, уносящих нас в будущее, где родственные связи будут меркнуть перед холодным расчетом канцелярий. Его смех, громкий и внезапный, как залп салюта, заставлял вздрагивать даже фарфоровые чашки на столике — венские, с цветочным орнаментом, пережившие ещё Франца Иосифа.

Ой, тянет меня на красивости. Вот что делает Пруссия с простым русским цесаревичем.

Хороший вагон, признаю. Хотя в нашем поезде вагоны получше: там ковры глушат шаги, а зеркала в позолоченных рамах отражают не лица, но тени имперского величия. В нашем поезде мои покои отделаны специально для меня — голубой шелк стен, акварели Бенуа, книжный шкаф с Жюлем Верном и Пушкиным. Но и этот хорош: красное дерево панелей, бронзовые бра в форме драконьих голов, шторы с кистями, тяжелыми как судьбы династий. Почему-то на ум приходил запломбированный вагон, в котором Ленин сотоварищи прибыл на Финляндский вокзал весной семнадцатого. Не думаю, что тот вагон был лучше. Нет, не думаю. Хотя, кто знает — может, история, эта капризная модистка, уже примеривала к событиям кружева иронии: один вагон везёт наследника империи, другой — её могильщика. Но сейчас Ленин, кажется, в Польше. Я там, в двадцать первом веке, кино видел, «Ленин в Польше». Хотя постойте, в какой такой Польше? В Царстве Польском? Вряд ли, он же прятался от жандармов. Наверное, он был в Австрии. Но «Ленин в Польше» для советского кино звучит лучше. Значит, он в Австрии, корреспондент «Правды», вырабатывая между заметками планы, как превратить империалистическую войну в войну гражданскую. А если её не будет, войны империалистической? Не будет и гражданской? Очень надеюсь.

GrandMa с нами не поехала. Она решила завернуть в Стокгольм — на «Полярной Звезде», конечно. В её каюте всегда стоит запах ладана и лаванды, а на столике лежит тетрадь с ядовитыми заметками о родственниках. Думаю, просто посчитала ниже своего достоинства ехать курьерским поездом, пусть даже в особом вагоне. «Поезда — для деловых людей и революционеров, — говорила она, поправляя горностаевую пелерину. — Императрицы выбирают море». Ну и ладно. Нам и в самом деле было бы тесновато — у бабушки ведь своя свита: статс-дамы с лицами, как у сов, и камергеры, научившиеся дремать стоя. И багаж — тридцать два сундука, включая тот, где в бархатном футляре хранятся шестнадцать фунтов отборных драгоценностей короны, тех, из-за которых у GrandMa нелады с Mama. Граф Витте вздыхал, глядя на расписание: «Ваше Высочество, без неё мы успеем в Петербург к ужину. С ней — к Страшному суду».

Поездка в Германию, похоже, удалась. Витте сделал всю работу. Какую? В общих чертах, подготовил соглашение о ненападении, о границах, о сотрудничестве и о чём-то ещё — детали тонули в чернильных озерах параграфов. Помню, как он, согнувшись над столом, вполголоса диктовал секретарю: «Статья пятая… В случае нарушения вышеозначенных пунктов…» — а за окном мелькали прусские равнины, аккуратные, как шахматная доска. Я? Я сам бы не смог ничегошеньки. Разве что покормить сушеными финиками мартышек в берлинском зоопарке. Однако орденом Большого Орла кайзер наградил именно меня. Приватно, в кабинете, пахнущем сигарным дымом и грустью. «Не время раскрывать карты, — сказал он мне, поправляя оранжевую ленту через плечо. — Вот когда кронпринц подпишет договор в Санкт-Петербурге, тогда будет можно. А пока…» — он щёлкнул каблуками, и луч заката упал на его эполет, выхватив из тьмы вензель «W». Высокая политика делается в тишине, но пахнет она, как я заметил, гусиными перьями, сургучом и коньяком из походного сундучка.

Пока Витте и наш посол трудились на дипломатическом поприще, я укреплял родственные связи. Мы с Вилли стреляли в цель из духового пистолета — подарка от моих немецких читателей — и ели baumkuchen, чьи слои напоминали нам кольца власти. «Видишь, — говорил папа-кронпринц, обмакивая пирожное в шампанское, — политика — это как этот торт. Режь тонко — и все будут довольны». Я кивал, думая о том, что там, в прежней истории, он этой осенью наденет каску с шишаком, а ещё лет через тридцать — будет кусать усы в голландском изгнании. Но сейчас, в вагоне, убаюканном стуком колёс, мне казалось, что будущее — лишь продолжение этого бесконечного обеда, где официанты в ливреях подают на серебре вечность.

Я отдыхал. Пребывание в официальной обстановке ужасно утомляет: всё время приходится быть на высоте. Словно канатоходец без страховки. Вправо, влево наклон — и меня не спасти. Подумалось, что орден, пожалуй, мне достался не даром.

Вспомнился первый вечер в Замке.

В числе прочих подарков Вилли-самому-младшему я привез фильмоскоп и дюжину диафильмов. Визит английской эскадры, визит французской эскадры, робинзоны Царского Села. И рисованные — «Затерянный Мир», «Непоседа и его друзья», «Тайна Двух Океанов»…

Поглядеть на новинку пришел и папа-кронпринц. Снисходительно улыбался, глядя на «Непоседу в Городе Солнца», а вот «Тайна Двух Океанов» его увлекла. Особенно кадр, где подводную лодку сопровождает дирижабль. Я постарался — изобразил гофрированный корпус, могучие моторы, и гондолу с огромными иллюминаторами.

— В России есть дирижабли? — спросил он с явным интересом, и даже как-то весь напрягся, будто перед ним раскрывалась тайна, способная перевернуть представление о воздухоплавании. Его глаза, обычно холодные и рассеянные, теперь горели любопытством, словно он уже видел перед собой эти исполинские летательные аппараты, парящие над бескрайними просторами.

— Только проекты, — ответил я. — Господин Циолковский, школьный учитель из Калуги, разработал теорию цельнометаллического дирижабля, но пока его идеи воплощены лишь в крошечных моделях, собранных на его же скудные средства. Учителя у нас, к сожалению, редко располагают достатком для великих экспериментов.

— У нас тоже, — рассмеялся кронпринц, но в его смехе слышалось нечто большее — понимание того, как часто гении прозябают в безвестности, лишенные поддержки. — Но откуда вам известно об этом изобретении?

— Господин Циолковский не только учёный, но и писатель, — увлекаясь, продолжил я. — Он сочиняет удивительные фантастические повести — о полётах на Луну, о покорении далёких планет, о межпланетных станциях! И среди его трудов я нашел описание дирижабля. Представьте, mein lieber Onkel Willie, громадный сигарообразный корпус, длиной в сто, а то и двести метров, наполненный легчайшим газом! Он способен поднять в небо не десять, не двадцать, а, быть может, даже пятьдесят тонн груза! Его оболочка — не из привычного прорезиненного полотна, а из тончайшего металла, возможно, алюминия, словно броня небесного корабля. Здесь и здесь — мощные моторы, а внизу — просторная гондола, подобная железнодорожному вагону, где разместятся пассажиры. Взлетит — и поплывёт по воздушным течениям, как океанский лайнер по волнам! Тысяча вёрст в сутки! То есть тысяча километров, — поправился я, вспомнив, что в Германии давно принята метрическая система.

— А почему над тайгой? — переспросил кронпринц, нахмурившись. — Тайга — это джунгли?

— Джунгли, mein lieber Onkel Willie, — это в Африке, где львы рыщут среди пальм, — улыбнулся я. — Мы — люди Севера, тайга — бескрайние хвойные леса Сибири. Дорог там почти нет, железные магистрали отсутствуют, передвигаться можно разве что на вьючных лошадях или пешком. Но представьте: внезапно в небе появляется дирижабль! Он несёт грузы, почту, людей — прямо сквозь облака, минуя непроходимые дебри!

— Да, да, с неба… — прошептал кронпринц, заворожённо разглядывая картину, проецируемую на белоснежный шёлковый экран — ещё один мой подарок.

— Господин Циолковский даже получил патент на свой металлический дирижабль, — продолжил я. — И не только в России, но и в Германии.

— Интересно… — пробормотал он, но я видел, что его мысли уже унеслись далеко вперёд, туда, где подобные машины бороздят небеса.

— Это было давно, — добавил я. — Сейчас он полагает, что дирижабли станут не только транспортом, но и средством связи. Взгляните: аэроплан — машина стремительная, но ограниченная. Горючее кончается — и он падает. А дирижабль? Поднялся на пять вёрст — то есть километров — и завис. «Высоко сижу, далеко гляжу», как в сказке. На нём можно установить мощную радиостанцию — и передавать сигналы с высоты, куда не долетают земные помехи. Он может оставаться в небе долго, день, три, месяц, ведь его держит не мотор, а подъёмная сила гелия!

— Что? — переспросил кронпринц, будто услышал незнакомое слово из языка будущего.

— Гелий — это очень лёгкий газ, — принялся объяснять я. — Как водород, но, в отличие от него, абсолютно безопасен. Водород вспыхивает от малейшей искры, а гелий… mein lieber Onkel Willie, его хоть грей, хоть охлаждай — он останется инертным, как… как самая безобидная тварь на свете!

— Зачем греть? — удивился он.

— У Циолковского всё продумано до мелочей! — воскликнул я. — Моторы во время работы выделяют тепло — так почему бы не использовать его? Тепло отводится внутрь оболочки, газ расширяется — и подъёмная сила возрастает!

— Но гелий — это же редкость! Его добывают в ничтожных количествах, и стоит он баснословно дорого!

— Сегодня — да, — согласился я. — Но наши учёные обнаружили, что гелий содержится в природном газе! А запасы природного газа в России — особенно в Сибири — неисчерпаемы! Пока не ясно, как извлекать его в промышленных масштабах, но Циолковский уверен: если появится спрос — наука найдёт способ!

И кронпринц задумался. Его взгляд устремился куда-то вдаль, будто он уже видел эти серебристые гиганты, плывущие над тайгой, над городами, над целыми континентами — вестники новой эры, когда человек окончательно покорит не только землю, но и небо.

Я помнил, что в Германии над дирижаблями работал граф Цеппелин. Читал когда-то. И о пожаре на водородном «Гинденбурге» тоже читал. Потому и решил завести разговор о дирижаблях с кронпринцем, разговор в духе Жюля Верна. У Жюля Верна герои просто-таки лекции читают друг другу, а не разговаривают. Популяризация науки.

Но наука наукой, а интересы России превыше всего. Совместные предприятия — таков мой стратегический план. Их нужно строить в глубине России, в Сибири, на Волге, на Дальнем Востоке. Чтобы и мысли не возникало о захвате военным путём.

У Германии химия передовая, а своих месторождений нефти, газа и прочих ископаемых немного. Девятнадцатый век — век пара, а двадцатый — век бензиновых моторов. И дизелей. Моторам нужно топливо. Так пусть процветает взаимовыгодное сотрудничество! Имея полные баки бензина, Германия… Германия… нападет на Россию? Ну, вряд ли. Заводы-то будут в глубоком тылу. И, потом, если Германия — и Россия — войну не проиграют, то останутся монархиями, разве не так? И Австро-Венгрия тоже. Тогда никакой Гитлер к власти не придёт, и мы пойдём другим путём. Догоним и перегоним Америку! Если вместе — то очень может быть.

Несерьёзно? А что серьёзно? Я стараюсь. Если что не так — то посылайте сюда кого поумнее. Министра какого-нибудь. У нас в двадцать первом веке что ни министр, то огурчик.

И я опять задумался. Посылайте… Кто или что переместило меня из двадцать первого века сюда, в век двадцатый? Бог? Архангел? Непознанная сила природы?

И, как обычно, ответа я не нашёл.

Поезд сбросил ход. Всё медленнее, медленнее и медленнее. Тормозит плавно, не приглядываться, то и не заметишь.

— Прибываем, Ваше Императорское высочество — заглянул в купе Михайло Васильич. Словно часовая кукушка.

Ура, ура, ура.

Вержболово! Почти как Ватерлоо.

Я выглянул в окно. Вокзал… Вокзал шикарный. Вообще вокзалы сейчас — очаги культуры. В губернском, а порой и в уездном вокзале размещаются и книжная лавка, и галантерейная, и ресторан, и эстрада. Даже библиотеки встречаются. Место встреч чистой публики.

Вокзал Вержболово из лучших. Всё торжественно и чинно, служащие железной дороги держатся с достоинством и уверенностью.

Придётся пересаживаться в другой поезд. Какой? Не хотелось бы оплошать перед кронпринцем.

— Да, Ваше Императорское высочество, наш, наш поезд!

Для милейшего Михайлы Васильича и Александровский дворец — наш, и «Штандарт» наш, и поезд — тоже наш. Не только мой, но и его, значит, тоже. Полное отождествление себя со властью.

Вечереет. И дождь накрапывает. Слабенький, но всё же. Осторожнее нужно, осторожнее. Не поскользнуться бы на чугунных ступеньках.

Два вагона, наш и кронпринца, оцепили полицейские и вокзальные служащие. На всякий случай. Публика из остальных вагонов замедляла движение: что это за представление? Мы ведь едем тайно. Инкогнито. Я надеюсь.

— Ваше императорское высочество, макинтош наденьте, промокнете ведь!

И в самом деле. Август и тут, и там, причём в Германии — последняя декада. Ещё не осень, но понятно, что приближается она.

О багаже я не беспокоюсь — всё сделает прислуга, за которой проследит Михайло Васильич. Но маленький чемоданчик с личными подарками Вилли-кронпринца и Вилли-принца беру сам. Отчасти для того, чтобы показать: подарками — дорожу. Выходить по-прежнему не тороплюсь. Повторяю про себя: не спешить, двигаться осторожно. Я всякий раз это повторяю, когда оказываюсь в непривычной ситуации. Когда в привычной — тоже повторяю. Утомительно? Зато живой.

Зашел граф Витте:

— Ваше высочество, кронпринц уже ждет вас!

Раз ждёт — значит, пора.

Волновался я напрасно: поручни и ступени были вытерты, у выхода меня ждали носильщики в штатском, споткнусь — поймают, а прямо от вагона шла ковровая дорожка. Смотрю, и от вагона кронпринца такая же. Впереди, метрах в тридцати, они сходятся.

И вот иду я, иду, чуть впереди — граф Витте, рядом со мной Коля в белой ферязи с моего плеча, Мишка и Гришка чуть позади.

И тут один из служащих железной дороги, нарушив строй, подбегает к нам и, не говоря худого слова, стреляет. Из маленького пистолетика.

Выстрелил, потом Мишка заслонил меня, ещё выстрел, и крик из толпы:

— Убили!

— Уходим, уходим, — Мишка настойчиво повлек меня назад, к вагону.

И я пошёл.

На перроне остались лежать двое. Странный железнодорожник. И Коля.

А дождь все моросит, моросит, словно приходящая плакальщица на почасовой оплате.

Глава 19

16 августа 1914 года, суббота

Над всей Германией безоблачное небо

Никто не умер.

И это, конечно, хорошо, ибо сама мысль о неизбывной пустоте, что оставляет после себя смерть, казалась мне в эти дни особенно нестерпимой — будто бы незримая паутина, сотканная из полузабытых слов и невыплаканных слез, опутывала сердце, напоминая о хрупкости нашего земного существования.

Красиво выражаюсь, не правда ли? Стараюсь соответствовать времени.

Коля был ранен в живот. Ничего хорошего, конечно, в этом нет, но папа Деревенко и медики из санитарного вагона нашего поезда справились: извлекли пулю, остановили кровотечение, сделали перевязки, и в таком виде он, Коля, доехал до Санкт-Петербурга, а уж там лучшие светила постарались. И обещают, что в сентябре он опять побежит по дорожке. Я же при подобном ранении мог умереть — от кровотечения. На то и был расчёт. Вспоминая Колино лицо, слегка желтоватое, как восковая маска под тусклым светом вагонной лампы, я невольно думал о том, как странно переплетаются судьбы: ещё вчера он, смеясь, рассказывал о своем намерении купить велосипед, не сейчас, конечно, а лет через пять, а сегодня его дыхание, прерывистое и хриплое, напоминало шелест страниц старого псалтыря, который только ветер и листает на заброшенной колокольне.

Нападавший тоже жив. Его крепко приложили по голове, успели, и вторая пуля ушла в воздух, а нападавший потерял сознание. Спас Колю от второй пули Гришка — бросил чугунный полуфунтовый шарик с трех метров. Очень эффективно. Проломил череп. Слегка. Но проломил — не убил. В этом броске, стремительном и неотвратимом, была какая-то древняя, почти мифическая логика, будто сама судьба, устав от нерешительности смертных, вложила в руку казака холодную тяжесть металла, дабы восстановить нарушенный порядок вещей. Не хуже пистолета, зато бесшумно — пояснил Гришка мне потом, успокаивая. Психотерапия. И пообещал научить всяким казацким приёмам. Мол, всё в жизни пригодится.

Нападавшим оказался телеграфист станции Вержболово, господин Новак, двадцати шести лет от роду. Поляк по национальности, но считался хорошим поляком, нашим поляком: принял православие, в порочащих связях не замечен, по службе характеризовался только с лучшей стороны — трезвого поведения, скромен, вежлив, превосходно знает своё дело. Холост, но в скором времени собирался жениться на девушке из приличной семьи. При обыске, правда, нашли тысячу рублей новенькими бумажными деньгами. Происхождение денег господин Новак объяснить не мог. Он вообще ничего объяснить не мог — изображал из себя внезапно онемевшего. Или в самом деле онемел, проломленный череп — это всё-таки проломленный череп. Сейчас он в тюремном лазарете, и врачи надеются, что рано или поздно он поправится и заговорит. Стрелял он из пистолета системы «браунинг», но не фирменного, а испанской работы, «эйбарский», который можно купить в оружейном магазине за восемнадцать рублей без кобуры, и за девятнадцать рублей шестьдесят копеек — с кобурой плотного шагреня. Цена патронов первого сорта — восемь рублей за сотню. Такое время сейчас — всё на продажу.

А я на второй день по возвращении слёг. Краснуха. Нет, не из Германии привёз, потому что неделю назад заболели сёстры. То есть, по медицинской науке, заразились мы недели три тому назад. На нашей, на российской земле. Болезнь не из важных. Не слишком тяжелая. Говорят, краснухой лучше переболеть в детстве, чем потом. Лечение — легкая диета и покой. Но где найти покой, когда мысли, подобно стае испуганных воробьев, мечутся между воспоминаниями о жарком дне на Ферме, где запах скошенной травы смешивался с дымом горящего автомобиля, и дождливом дне в Вержболово, с холодным металлическим блеском пистолета в руках незнакомца?

Отдохнуть я не прочь. Покой мне нужен: устал я. Напряженное лето. Напряженная поездка. И покушение. Два покушения. Сначала на Ферме, затем в Вержболово. Хоть прячься под кровать, и не вылезай. Но даже под кроватью, в пыльной полутьме, где пауки плетут свои неторопливые сети, я бы, наверное, продолжал слышать эхо выстрелов — глухих, будто приглушенных ватой, но оттого не менее страшных.

Но я мужественно лежал на кровати. В полумраке. Говорят, полумрак помогает быстрей выздороветь. Немного болит голова, немного — горло, слегка повышена температура, и сам я пятнистый. Сыпь. Но не зудит, не чешется, и, обещают, скоро сойдет. У сестёр почти всё уже прошло. Они меня навещают, сёстры. Посидят, пощебечут, поправят одеяло — и уйдут. Они ещё слабы, и я. Нам всем нужен покой. Их лица, бледные, как лепестки магнолий, склоняются над моей постелью, и в их глазах, широко раскрытых, словно они вечно застыли в удивлении перед жестокостью мира, я читаю немой вопрос: «Неужели это всё правда?»

Вот что делает базис. Определяет надстройку. Сейчас люди выражаются витиевато. Встретятся двое, и давай плести кружева словес. В простоте даже о погоде не спросят — всё с подходом, с отступлениями, с расшаркиванием. В двадцать первом веке не так. Если сегодня диалог в книге три страницы минимум, то там, в двадцать первом, две коротенькие строчки:

— Ну, чё?

— А ничё, бро.

И всем всё понятно. Там, в двадцать первом, мы пишем, стараясь постичь поскорей язык подворотен, язык блатарей. В двадцать первом веке никто не описывает внешность героя в подробностях, никто не описывает виды Парижа с высоты птичьего полёта. Все видели Париж, если не наяву, то в кино или в смартфоне. Париж, Рио-де-Жанейро, Лондон, Каир, Стамбул. То есть Константинополь.

Здесь же иначе. Здесь читатель хочет возвыситься, а не похрюкать в луже. И я потихоньку учусь размазывать масло по хлебушку. Одно спасает: графические романы любят краткость. Но вдруг перейду на романы традиционные? Поэтому читаю современников — Брюсова, Андреева, Сологуба. Вернее, пытаюсь читать. Тяжелое это дело — читать Брюсова. Особенно больному краснухой.

Много сплю. Сны снятся кошмарные, но кошмары фантастические. То из Финского Залива наползают на нас змеи, которых ни штык, ни пуля не берут, наползают, и плюются ядом, но достают не выше колен. Помогает высокая обувь, и весь Петербург обулся в сапоги. А змей городовые и добровольцы ловят деревянными щипцами, ловят и помещают в большие толстостенные стеклянные банки, где змеи постепенно засыпают. Противные такие змеи, белесые. Жуть. Одна из них заползла ко мне, я её придавил подушкой, и жду подмоги.

Или приснилось, что в город завезли магрибские сливы. С куриное яйцо, фиолетовые, и очень вкусные. Но если кто-то вдруг проглотит косточку, то она внутри, в кишках, прорастёт и даст начало сливовому дереву, которое так и будет расти внутри, пока не убьёт человека. А потом будет расти дальше, уже в земле.

Эти сны, словно отголоски древних мифов, переплетались с реальностью, придавая ей оттенок сюрреалистической гротескности. В них было что-то от гравюр Доре — мрачных, завораживающих, где каждое движение тени несло в себе предчувствие катастрофы. Порой мне казалось, будто само время в моих снах замедляет ход, превращаясь в тягучую смолу, в которой тонут крики, выстрелы и даже собственное дыхание.

Не очень весёлые сны. Сны больного мальчика, в которых прочитанные книги, мешаясь с реальностью, рождают кошмары. Но не сплошные кошмары, иногда снилось и обыкновенное, и даже интересное: я лечу над Россией на высоте в три версты на прекрасном дирижабле, в обшивку которого вмонтированы солнечные батареи. Вернее, солнечные батареи и являются обшивкой. А солнце на высоте в три, четыре, пять вёрст — яркое всегда. Вечный двигатель. Почти. Лечу, и с неба через громкоговоритель читаю подданным «Трёх поросят». И тогда земля внизу, испещренная реками и лесами, кажется огромной раскрытой книгой, где вместо букв — города и деревни, а вместо точек — огни фонарей, мерцающих в предрассветной мгле. В эти мгновения, полные невозможной легкости, я почти верил, что болезнь — всего лишь дурной сон, и стоит мне проснуться, как всё вернется на круги своя: Коля будет смеяться, сестры — шептаться за чаем, а Новак, этот загадочный поляк с пустым взглядом, так и останется тихим телеграфистом, чьи пальцы, танцуя над ключом, выстукивают чужие тайны, никогда не смешивая их со своими.

Кронпринц Вилли провёл в Царском три дня, будто тень магистра тевтонского ордена, мелькающая в золоченых коридорах. С Papa они беседовали за плотно закрытыми дверями, сквозь которые доносились обрывки фраз о «балканском узле» и «божественном промысле монархов». Я же, изредка выбираясь из постели, объятый жаром и слабостью, слышал их вполуха из потайного коридорчика, угадывал шаги — спортивную поступь Papa и особую кавалерийскую походку кронпринца, будто он вечно готов вскочить в седло вороного жеребца и — аллюр три креста, прощай, Петербург, здравствуй, Берлин.

При прощании Вилли явился ко мне в сопровождении запаха гаванских сигар и ландышевого одеколона. Его монокль, холодный как апрельский лед на Неве, скользнул по моим воспаленным щекам: «Ваше высочество напоминает Рафаэлева сивиллу — местами бледно, местами красно, а в целом живописно». Шутка прозвучала как пароль, за которым последовали туманные обещания: «Скоро мир ахнет от нашего сюрприза». В его голосе, обычно резком, как прусские манёвры, слышалось странное волнение. Может, от мысли о том, как два кузена — он в остроконечной каске, я в старой богатырке Papa, найденной случайно в шкафу охотничьего домика — будут рушить старый порядок, играя в бирюльки судьбами империй?

О краснухе младшего Вильгельма он сообщил с комичной важностью, словно речь шла о династическом браке. «Ваш микроб, любезнейший, для нас теперь безопаснее швейцарского сыра!» — хлопнул по столику, оставив на лакированном дереве влажный отпечаток ладони.

«В лёгком воздухе свирели раствори жемчужин боль, В синий, синий цвет синели океана въелась соль» — вдруг пришло на ум.

После его отъезда я погрузился в газетное море, где волны новостей бились о рифы умолчаний. «Нива» пестрела видами курортов, «Новое время» философствовало о падении нравов, а между строк сквозило напряжение, словно бумага пропиталась нитроглицерином. Австрийские орлы, по сообщениям, «осуществили плановое перемещение к сербским рубежам», будто речь шла о перелете птиц. Белградские корреспонденты, словно древние авгуры, толковали полет артиллерийских снарядов над Дунаем.

О Вержболовском инциденте — ни полслова. Наши сыщики, эти жрецы бюрократического Олимпа, сплели легенду с трогательной наивностью опереточных либреттистов: якобы телеграфист-неудачник мстил мифическому бастарду за поруганную честь сестры. Читая эту чушь, я представил Маклакова, нашего министра внутренних дел, — он, словно кот у мышиной норы, поджидал, когда какая-нибудь газетенка клюнет на приманку, чтобы тут же вцепиться когтями в неосторожного издателя.

Светская хроника между тем жила своей жизнью: княгиня Оболенская устроила спиритический сеанс с вызовом духа Антона Чехова, а в Париже русские эмигранты поссорились из-за неточностей в переводе «Капитала» с трагикомической дуэлью на старинных дуэльных пистолетах на сорока шагах. Ирония судьбы — пока Европа примеряла саван, революционеры играли в марксистов-теоретиков.

На фронтах же царила странная пауза, напоминавшая мне детские игры в войнушку, когда мальчишки, с криками «падай, ты убит!» замирают в картонных доспехах. Австрийские пушки молчали у стен Белграда, словно ждали сигнала от какого-то невидимого дирижера. А сербы, эти балканские спартанцы, между артобстрелами устраивали олимпиады по стрельбе на версту, — так, по крайней мере, рисовало мое воспаленное воображение. Снайперы, снайперы, снайперы, сорок тысяч одних снайперов.

По ночам, когда жар спадал, мне чудилось, будто я слышу скрип перьев в канцеляриях — там, в сизых клубах табачного дыма, чиновники штамповали будущее, как конверты с повестками. История, эта капризная дама, примеряла новое платье, сшитое из телеграмм и секретных протоколов. А мы все — от монархов до газетчиков — уподобились актерам, разучивающим роли в пьесе, последний акт которой уже написан, но бережно спрятан в сейфе Рока.

А мы пьесу выкрадем, выкрадем,

А страницу выдерем, выдерем!

Англия и Франция, театрально всплескивая дипломатическими перчатками, выражали недоумение, граничащее с джентльменской истерикой. Как-де так, Австрия топчет сербскую землю, а Россия, вечный защитник славян, медлит, будто заворожённая венским фокусником? В салонах Парижа шептались, что русский царь спит, как медведь в берлоге, забыв о весне; в клубах Лондона важные господа постукивали пальцами по глобусу — мол, пора бы разбудить косматого союзника. «Ничего, русские долго запрягают, но быстро едут», — бросил за бокалом портвейна седой генерал, чьё имя упоминать считалось дурным тоном после той истории с афганскими картами. Очень уж британцам хотелось, чтобы тройка рванула под откос, распугивая воронье на европейских распутьях.

Нет, я не думаю, что англичане, едва отхлебнув утренний чай, начинают строить козни, как злодеи из пантомимы. Скорее, они, держа в руках «Таймс», размышляют об интересах империи, где солнце не садится никогда. Что выгоднее сегодня — подбросить дров в костёр континентальной войны или придержать поленья для лучших времён? Лучшие времена скоро настанут, но как скоро? Они взвешивают, словно аптекарские весы времён королевы Бесс: столько унций крови России, столько драхм французского тщеславия, щепотка греческого фанариотского тмина… И если калькуляция сулит прибыль, отправят хоть архангела в ад за горячими каштанами. Ничего личного — лишь холодная арифметика Букингемского дворца.

Тысяча рублей новыми хрустящими ассигнациями, найденные за иконой православного поляка — разве это не почерк тех самых «патриотов» с берегов Темзы? Хотя… Кандидатов в благодетели хватает. Великие князья, к примеру, с их византийскими интригами и мечтами о троне, что тлеют под парчой мундиров. Кишка у них тонка, но когда в перспективе престол, и мышка становится храброй. К тому же, что я знаю о Великих князьях? Школьные учебники как источник знаний?

Михайло Васильич, входя с утренней почтой, шаркнул особенно почтительно — видимо, шестое чувство подсказало, что я сейчас раним и впечатлителен. Конверты пахли разно: один — аптечной карболкой (от Коли из госпиталя), другой — розовой пудрой от ma tante Ольги Александровны, третий — школьными чернилами, это от читателя «газетки».

Колины каракули, как всегда, дышали мальчишеским восторгом: «Пуля просвистела мимо, словно ласточка! А врач говорит, шрам будет как у настоящего солдата!» Для него это великое приключение. Как в книжке, только лучше!

Да, надо обсудить с Papa. Всё-таки Коля, пусть и невольно, встал на пути той пули, что предназначалась мне. Но как наградить восьмилетнего мальчика, не взорвав придворный муравейник? Вручи орден — завтра же весь Петербург заговорит о «спасении Наследника», а там и до слухов о покушении рукой подать. Кто покушался? Поляк? И начнется…

Нет, лучше тишком да ладком: папе-доктору действительного статского советника, дабы возвёл род Деревенко в дворяне навеки, а самому храбрецу — Станислава третьей степени. С мечами, разумеется! Пусть щеголяет перед родными. А там… Газетчики подоспеют: «Юный герой в сиянии доблести!», с подробным описанием подвига: встал на пути анархиста, заслонив собой Цесаревича. Вот оно, скромное обаяние истинного гражданина! Но это позже. Если и когда и обстановка перестанет искрить.

И, конечно, учиться Коля будет в царскосельской гимназии

Гимназия же царскосельская есть развитие Лицея. Того самого, знаменитого. Лучшие преподаватели, лучшие дети. Пусть Коля учится за себя и за меня, коли уж цесаревичу учиться со всеми невмочно.

Зашла Ольга. Сияет.

— Над всей Германией безоблачное небо, — сказала она.

Вот и славно.

— Papa подписал манифест! — ликующе добавила она.

И перекрестилась не по-девичьи размашисто. От души.

МАНИФЕСТ

Божьей Милостью,

Мы, Николай Вторый,

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В годину испытаний, когда братские народы, связанные узами крови и веры, вступают в распрю губительную, Наш священный долг — возвысить глас разума и милосердия.

Отныне Россия провозглашает себя в стороне от брани, раздирающей земли Сербии и Австро-Венгрии. Пусть меч уступит место слову, а ярость — мудрости.

Первейшая заповедь Наша — хранить Россию от бедствий войны, коими пали жертвой иные державы. Не поднимем оружия Мы за пределы Отечества, ибо нет чести в пролитии крови русской ради чуждых распрей. Нейтралитет Наш есть щит, данный Нам Богом для спасения миллионов жизней.

Взываем ко всем воюющим сторонам: положите конец вражде, дабы мир утвердился без аннексий и контрибуций, на началах справедливости и уважения суверенитета. Пусть каждый народ сам устраивает судьбу свою, под сенью креста и закона.

Главное служение Царя — не в славе завоеваний, но в том, чтобы возвеличить Россию трудами мирными, умножить её богатства, укрепить дух народа. Счастье подданных Наших — вот мерило правления Нашего. Сего ради все силы Отечества должны быть обращены на стезю просвещения, развития и благоденствия.

Верьте, чада России: пока Мы на престоле, ни единая капля русской крови не прольётся напрасно. Молитесь со Нами о ниспослании мира Европе, дабы ветры брани не достигли святых рубежей Наших.

Дан в Санкт-Петербурге,

в шестнадцатый день Августа,

в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четырнадцатое,

Царствования же Нашего в двадцатое

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ

Глава 20

17 августа 1914 года, воскресенье

Не время

От вокзала до Зимнего дворца путь недолог, но сколь он значителен в этот торжественный час! Карета, запряженная шестёркой серых в яблоках лошадей, двигалась по петербургским мостовым, словно ладья по волнам истории. По сторонам, застыв в почтительном молчании, стояли подданные — купцы в долгополых сюртуках, мастеровые в засаленных картузах, дамы с зонтиками, украшенными кружевами. В их глазах читалось нечто большее, чем просто любопытство: благоговение, восторг, та почти мистическая преданность, которую лишь один человек на земле мог вызывать — Богом данный Государь.

Конвой Его Величества во всём своём блеске окружал карету непроницаемым строем. Казалось, сама История в этот миг не дышала, затаившись перед великим свершением.

В Малахитовой гостиной, где некогда решались судьбы империй, собрались избранные — те, кому выпала честь стать свидетелями момента, который потомки назовут поворотным. Луч августовского солнца скользнул по золочёным рамам, по бархату драпировок, по строгому лицу Государя, склонившегося над Манифестом. Перо скрипнуло — и вот уже судьба миллионов определена. Затем — шествие в Николаевскую залу, где под сводами, помнившими ещё голос Александра Миротворца, прозвучали слова, которые должны были успокоить, возвысить, объединить. И когда зазвучало «Спаси, Господи», даже самые чёрствые души не устояли: слезы катились по щекам генералов, министров, придворных. И всем почудилось, будто сама Россия в этот миг вздохнула с облегчением. Родила!

На балконе, выходящем на Александровскую площадь, Их Величества предстали перед народом — бескрайним морем голов, платков, шапок. Тысячи, десятки тысяч людей, слившихся в едином порыве. Государь поклонился — и в ответ грянуло такое «ура», что, кажется, дрогнули стены Зимнего. «Единение Царя с народом» — фраза, ставшая штампом в газетах, но в этот миг обретшая плоть и кровь.

А потом — поезд. Опять стук колёс, опять мелькающие за окном то берёзы, то рябины, путники и лошади, бабочки и птички. Царское Село, тихое, уютное, далёкое от столичной суеты.

Весь этот пир духа обошёлся без меня. Я остался во дворце, в своих покоях. Рано мне выезжать, рано. Доктора решили, что сестрам можно, а мне — нет. «Домашний режим», — сказали они. Постель покидать можно, дворец — нет. Впрочем, если честно, не так уж и хотелось.

И всё торжество мне описали девочки, сострадательно смотревшие на меня — пропустил такое событие. Описали высоким слогом, чтобы — прочувствовал.

— Их был миллион! — воскликнула Мария, её глаза сияли, как сапфиры. — И все молились на нас!

— Единодушие поразительное, — согласилась Ольга, всегда точная в словах. — В витринах всех магазинов — портреты Papa и Mama, украшенные цветами. Это Маклаков докладывал.

Да, Маклаков — наши глаза. Сестрам не суждено бродить по магазинам, любоваться витринами, трогать ткани — увы, это не для них. Мальчики охотятся, рыбачат, девочки… девочки мечтают о простых радостях. Инстинкты добытчиков и собирателей — так было написано в «Газетке», и в этом есть доля правды. Селянки собирают грибы, овощи и фрукты, горожанки — ходят по магазинам. Шоппинг. Увлекательнейшее занятие, особенно, если есть деньги. У сестёр денег изрядно, но по магазинам не ходят. И малы ещё, и вообще… По каталогу заказывайте! А хочется самим. Очень. Ничего, и это я изменю — если доживу.

Мы тем временем пишем статью в «Газетку» — разъяснение Манифеста для наших читателей. Передовицу в очередной номер. Ольга, как всегда, берёт на себя главную роль: её перо твёрдо, её слог ясен. Я же — лишь vox populi, голос из толпы. Суть Манифеста проста: Россия — великая держава, и она сама решает свою судьбу. Ныне, в безмерной мудрости своей, Государь возвестил: нам нужен мир. Мир, который укрепит наше благоденствие, умножит достаток, сохранит жизни. Враги же мира — это враги России, враги народа. Они жаждут принести на нашу землю кровь, пот и слёзы. Но народ не потерпит врагов, желающих ввергнуть наше Отечество в пучины горя и смерти. Не потерпит!

Пишет Ольга, мы лишь на подхвате, а она — первая скрипка. Можно сказать, генеральный секретарь Империи. Пока негласный, но дайте срок! Моего в статье было лишь выражение «кровь, пот и слёзы» — вспомнилось из будущего. Из предыдущей жизни. Но выражение звучное, пригодится. Ничего, у меня таких выражений найдётся изрядно.

Телеграф принёс новости. Кайзер Вильгельм, этот вечный актёр на сцене европейской политики, произнес речь, в которой заявил: покуда война Австро-Венгрии и Сербии остается войной двух стран, Германия не намерена вмешиваться в этот конфликт. Германия — миролюбивая страна, и хочет только мира, честного и справедливого. И для себя, и для всей Европы. И потому призывает воюющие стороны поскорее перейти к переговорам.

Ура? Ура, да… но с оговорками.

Другая телеграмма от болгарского царя Фердинанда. Восторг, восторг, восторг! Какое мудрое, проникновенное решение! Вся Болгария молится на вас, мой царственный брат!

Так что братушки болгары очень даже за невступление России в войну на стороне Сербии. Да и полно, по чину ли Сербии быть стороной? Ведь что такое Сербия в глазах Европы? Маленькое королевство, затерянное где-то на Балканах, вечно раздираемое внутренними распрями, вечно ищущее покровительства то у России, то у Австро-Венгрии. И вот теперь, когда когда кровь наследника престола пролилась на мостовую Сараево, вся эта балканская муть снова всплыла на поверхность, грозя утянуть за собой великие державы. «Как смеешь ты своим нечистым рылом здесь чистое мутить питьё моё с песком и илом?» — возмутилась Австрия.

И к илу и песку решили добавить крови.

Но это будет не наша кровь. Не русская. Хотите драться — деритесь без нас.

За ужином Mama сияла. Сегодня она в полной мере ощутила любовь народа — не просто приязнь, а обожание, почти религиозное благоговение. Да, восторги будут ещё долго звучать по всей стране. В храмах зазвучат молебны — и, что важно, искренние. Деревня не хочет войны. Деревне и без войны забот хватает. Хозяйство, семья. В таком вот порядке. Мужик уйдёт на войну? А кто урожай убирать будет, добрый дядя? Пахать и сеять? Опять добрый дядя? А если убьют на войне? А если хуже, не убьют, а оторвет руки-ноги, кто его, самовара, обиходить будет, опять добрый дядя? Не хватит на всех добрых дядьёв. Дядья-то, поди, тоже будут на войне. И потому Mama для деревенского люда, особенно для деревенских баб, стала матушкой-заступницей, благодетельницей и избавительницей. Надолго ли? До следующей беды.

Я-то помнил, что в прошлый раз народ ликовал и кричал «ура» по случаю другого манифеста, манифеста о войне с Германией. Кино видел. Названия не помню, но помню ликующую толпу, восторженных дам и девиц, беснующихся буржуа — тех, кому мобилизация не грозила, тех, кто ждал «Берлин в три недели!». Впрочем, молодежь на войну рвалась — гимназисты, недоучившиеся студенты. Ну, и патриоты, конечно. Куда же без патриотов. Били витрины магазинов, владельцы которых носили немецкие фамилии, били самих владельцев, растаскивали товары, а городовые понимающе отворачивались. Всплеск патриотизма! Так и доотворачивались до семнадцатого года. А Mama после первых поражений российской армии, и уж тем более после вторых, третьих и так далее, из благодетельницы стала вдруг немецкой шпионкой, выдающей противникам все секреты. Толпа переменчива, у толпы память коротка.

Кстати, а кто пустил этот навет — о немецкой шпионке? Уж точно не немецкие агенты.

Но это было в прошлый раз. Сейчас-то будет иначе. Очень надеюсь.

Papa же за обедом был необычайно собран и сосредоточен. Его пальцы, обхватившие хрустальный бокал, казались почти прозрачными на фоне темного вина — словно старинная гравюра, запечатлевшая руку государственного человека в момент принятия судьбоносного решения.

— Всё только начинается, — сказал он, и в его голосе прозвучала та многозначительность, которую обычно приписывают историческим персонажам уже постфактум, когда их слова обретают вес в учебниках. — Но начало… что ж, начало хорошее.

Он отпил вина, поставил бокал на скатерть с вышитыми вензелями и добавил, глядя куда-то поверх наших голов:

— Равновесие. Важно держать равновесие.

— Европейское? — не удержался я.

Papa усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

— Но есть еще Северо-Американские Соединённые Штаты!

В комнате на мгновение воцарилась тишина. За окном, в саду, шелестели листья, будто перешептываясь о чём-то своём, не предназначенном для наших ушей.

— Но мы выиграли время, — наконец произнёс Papa.

— Сколько? — спросила Mama, и её голос прозвучал так, словно она уже знала ответ, но хотела услышать его ещё раз — для уверенности.

— Сколько получится. Каждый месяц — это сто тысяч оставшихся в строю солдат. Год — это свыше миллиона. Молодых и здоровых солдат!

Он посмотрел на нас, словно ожидая возражений. Но кто мог ему возразить?

— Оно того стоит, не правда ли?

Откуда у Papa такие данные, я не знал. Возможно, это были расчеты теоретиков Генштаба, возможно — его собственные умозаключения, основанные на опыте прошлых войн. Войны с Японией. Впрочем, опыт прошлых войн — вещь коварная.

Я знал, что потери России в Первой мировой были чудовищными. Но какими именно? Цифры в книгах разнились: то ли два миллиона, то ли три, то ли все пять. А может, и больше. Всё зависело от того, кто и как считал. Да и во Второй мировой, как ни странно, точных цифр не было. Одни говорили — двадцать миллионов, другие — сорок. Третьи шептались, что и все пятьдесят.

А в той войне, о которой в две тысячи двадцать шестом году не рекомендовалось говорить всуе, потери и вовсе оставались загадкой. Официальные сводки гласили одно, частные письма — другое, а правда, как водится, лежала где-то посередине. Если вообще существовала.

Много. Очень много.

Плюс я.

Может, сейчас обойдётся? Или, по крайней мере, без меня?

Мысли эти, конечно, недостойные. Но разве не естественно, что человек, пусть даже и связанный узами крови с власть предержащими, хочет жить?

После ужина Papa и Mama попрощались с нами, велев быть умницами. Им предстояла поездка в Москву.

— Нашу древнюю столицу, — сказал Papa с лёгкой усмешкой, как будто напоминая самому себе, что Петербург всё-таки моложе.

Коронации проходили там, в Москве. И объявить об уточнении порядка престолонаследия, явить миру ясную картину — кто за кем — следовало тоже там, в первопрестольной. И обязательно сейчас, пока все ещё ошеломлены Манифестом. Так мне вчера объяснил Papa

— Хорошо быть царём, — пробормотал я себе под нос, глядя, как слуги переносят кофры. — Хорошо иметь свой поезд.

Небольшая колонна из пяти автомобилей перевозила багаж — только самое необходимое. Когда в сумерках Papa и Mama отправились к вокзалу, всё уже было готово к отъезду. Во всяком случае, я так думал.

Мы провожать не поехали. Дело обыкновенное — Государь и Государыня едут в Москву. По делам.

Но что-то тревожное витало в воздухе. Что-то неуловимое, словно предчувствие.

Война, которая не началась сегодня, могла начаться завтра. Или послезавтра. Или через месяц. Или через пять лет. Время, выигранное Papa, было временем хрупким, ненадёжным — как тонкий лёд над глубокой водой.

А пока — Москва. Успенский собор. Толпы народа. Молебны. Ликование. Восторг.

Но я помнил, как быстро восторг превращается в ненависть.

С собой Papa увёз и нашу статью в «Газетку». Почитает в дороге, если нужно — поправит. Можно, конечно, было продиктовать по телефону, но в редакции «Газетки» сейчас никого нет, да и вообще — воскресенье.

Ладно, ненадолго едут-то. Завтра вечером — назад, во вторник будут в Царском Селе. Ночь в пути — считай, нуль-транспортировка, ведь ночью всё равно человек спит. А в нашем поезде спать хорошо. Как в колыбели. Никогда не спал в колыбели, но верю.

Мы немножко посидели в гостиной, но девочки зевали, видно, устали за день. И, пожелав мне крепких снов, пошли к себе.

Я тоже отправился в свой покой.

Отъезд в Москву был секретным — насколько может быть секретным перемещение по линии Санкт-Петербург — Москва императорского поезда.

Мы, конечно, не одни, не предоставлены сами себе. Гувернантки, воспитатели, Охрана. Дежурные офицеры. Наконец, Гришка и Мишка. Завтра утром приедет ma tante Ольга Александровна.

Но казалось, что — одни. Беззащитны и безрассудны. Как поросята — Ниф-Ниф и компания. Только поросят трое, а нас пятеро.

Ничего, проснусь утром, и развеселюсь.

Сегодня за обедом все поглядывали на меня. Не скажу ли чего-нибудь пророческого. А у меня пророчества кончились. Если никто России до сих пор войну не объявил, то, похоже, мне удалось перевести стрелки, и история пошла другим путем. Если Россия не вступит в войну, то Франция и Великобритания сами воздержатся. Или повременят. Правда, неизвестно, что думает Германия. Вдруг, ободренная невмешательством России, кинется завоёвывать Париж?

Германии боятся — в лес не ходить. О своей безопасности союзники могут позаботиться сами. Я смотрел статистику — суммарно промышленность Великобритании и Франции не уступают Австрии и Германии. А если учесть великую державу за океаном…

Мировоззрения у меня никакого. Откуда у меня мировоззрение? Там, в двадцать первом веке, на месте мировоззрения — серединка бублика. Я нарочно прочитал бабушкин институтский учебник, вернее, три учебника, которые нашел — диалектический материализм, исторический материализм и политэкономию, но понял немного. Но кое-что понял: исторические противоречия сами по себе не рассасываются. Они разрешаются либо сериями мелких толчков, либо одним толчком катастрофической силы. Как землетрясение. И потому расслабляться нельзя. Нужно быть готовым.

Но сейчас-то, сейчас можно сделать передышку? Вот лично мне? Я ведь понятия не имею, как оно обернется завтра, но ведь сегодня в Европе мир? Даже Австрия не торопится брать Белград. Видно, невмешательство России её озадачило. Только, понимаешь, проглотит Сербию, тут-то Россия и ударит. А с Сербией в желудке воевать тяжело.

Может, обойдется мелкими толчками?

Снилась мне Япония. Самураи, ниндзя, землетрясения, цунами, и гора Фудзи-но яма.

И только я собрался совершить на гору восхождение, как без стука вбежала Ольга:

— Крушение! Крушение поезда! На Мстинском мосту!

— Что? Что с Mama и Papa?

— Неизвестно, — и Ольга разрыдалась.

Я бы и сам заплакал. Но нельзя. Нельзя мне сейчас плакать.

Не время.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Автор намерен третью, заключительную часть трилогии, писать осенью этого года. Желающие могут сделать закладку. https://author.today/work/438973

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

1914

Content

1914

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интермедия

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 7 Продолжение

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

МАНИФЕСТ

Глава 20

Nota bene