Наталья Иванова

Текст и контекст. Работы о новой русской словесности

© Н. Б. Иванова, 2024

© «Время», 2024

Перед книгой

Существует устойчивое мнение, что новая и свободная русская литература появилась благодаря либерализации режима, наступившей гласности, после отмены цензуры перешедшей в свободу слова.

Сегодня, проливая слезы – свет? – на(д) недавней историей, хочу развеять этот миф – и сказать, что сами литераторы (писатели, издатели, редакторы и прочие литературные люди) много чего сделали, – прежде всего написали, а еще и сохранили, открыли, отстояли. В общем, это была повседневная, кропотливая, затратная по энергии и мало вознаграждаемая (иногда и малозаметная), но очень важная работа. Участвовало в ней много прекрасных людей, моих соседей по времени, нескольких, как я теперь понимаю, поколений.

Продумывая и собирая эту книгу, я сначала хотела поместить сюда самое-самое и уже выстроила план, а потом поняла, что интереснее идти по реке времен. Именно хронология строит сюжет – и литературы, и общества, и собственной жизни. И будет неправильно ставить метки по наиболее важному, а не по самому пути. Тем более – в те годы, с начала 1980-х по 2020-е, тому 40 лет, все совпало: жизнь, литература, общество – и мои обо всем этом размышления. Чему, чему свидетели мы были. И наблюдатели. Включенные в процесс.

Не всегда мои наблюдения и размышления были точными – но всегда были искренними, и, как показали прошедшие годы, ни от чего не хочется отречься, избавиться, ничего не хочется оставить и забыть. Так ведь все развивалось – и во мне очнулось. Сама судила и сужу строго, но что делать, – свои строгости всегда выносила на профессиональный и читательский суд. Делаю это и сейчас.

Почему я начинаю с 1980 года? Потому что уже тогда усилиями моих будущих коллег в редакциях и за письменными столами начинало развидняться. Свет был виден – и исходил он не только из андеграунда, но и от свежих публикаций. Сколько не резали и не калечили, в литмире становилось разнообразнее, интереснее, в голову лезли ненужные вопросы, запахло близкой весной, дорогие друзья и товарищи. Скажут, она, эта весна, была совсем советская, – не соглашусь. После московских повестей, особенно «Дома на набережной», Юрия Трифонова можно было дышать и писать. Я начала это активно делать с 1981 года. А после внезапной кончины Трифонова стала писать о нем и его прозе книгу. Если проанализировать, что и как появлялось, несмотря на цензуру, станет понятнее, почему к 1986-му все уже было готово.

С тех моментов – сигналов, звоночков, публикаций, о которых надо бы говорить погромче, делать их заметнее – и началась новая литературная жизнь. В том числе – у меня лично. А поскольку все эти десятилетия я сочетала профессии литературного критика, редактора и издателя, то еще раз назову себя так: включенный наблюдатель.

Надежный ли я повествователь? Не мне судить. Да и в принципе – настоящее и прошлое литературы складывается не только из того, «как это было», но и из того, «как я это вижу».

Поэтому можно ее читать в модном ныне формате автофикшн – как книгу про себя. Поскольку в современной русской словесности я существую в трех ролях, это, конечно, отражается в текстах. И является – отчасти – их контекстом.

Начальный план сводился к разделению работ на несколько частей. Первая – теория литературы и критики (в течение нескольких лет я читала курс теории литературы на филологическом факультете МГУ имени Ломоносова и вела семинар по теории критики с магистрантами). Вторая – история литературы (предметом отдельного интереса для меня был и остается советский период существования русской словесности, особенно эпоха сталинизма, раннего, зрелого и позднего, а также 1960-е как оттепель – 1970-е как время застоя – перестройка и гласность и постсоветский период, тоже на глазах становящийся историческим). И третье, основное и объединяющее – непосредственно литературная критика, поскольку все эти годы и при всех занятиях я оставалась «практикующим» критиком.

Время летит, и новые поколения литераторов, включая критиков, все дальше отходят от знания прошлого, которое для меня и критиков моего поколения еще не остыло. И сам сюжет развития и перехода недавнего прошлого литературы в ее настоящее является чрезвычайно увлекательным (я уже реализовала «Хронику 90-х» от года к году, начиная с 1986-го, в цикле, над которым не прекращаю работать, – но сюда он не вошел, никакой переплет не выдержал бы). И мне показалось важным для читателей разных уровней знаний и подготовки ввести одних в атмосферу происходившего, а другим, участникам процесса, напомнить об открытиях, сражениях, потерях и разочарованиях недавнего былого.

Еще об одном. Вернее, о двух взаимосвязанных важнейших вещах.

Книгу открывает критическая публицистика, отчасти фельетонного характера (накануне перемен, то есть с начала 1980-х, когда я и стала печататься, почувствовав в воздухе ветерок вольности, – потому и текст, открывающий книгу и опубликованный впервые в журнале «Вопросы литературы» в 1982 году, был назван «Вольное дыхание»). Некоторые абзацы внутри этих статей я сокращала – поскольку речь в них шла уж о совсем окаменевшем и выброшенном на свалку). В основной состав книги вошли литературно-критические проблемные статьи, где фиксировались и анализировались кризисные моменты перемены языка, «слома» поэтики. Самое интересное было следить, как идеологические изменения опережались литературными новациями. Не то что идея правила бал – нет, это литература привносила новые смыслы.

Никакой кризис немыслим и без борьбы литературно-общественных идей – она и пронизывает всю без исключения литературную полемику. К концу 1990-х в атмосфере почувствовалась некая взаимоуспокоенность, литературные идеологи окопались каждый на своей территории, – но в обозримом будущем это мнимое спокойствие будет разрушено, доска перевернута, произойдут события, введшие не только окололитературную публику в ступор. Хотя, если посмотреть внимательно, споры вокруг «врагов народа» и «врагов нации», о чем я писала еще с конца 1980-х, а потом следить за дальнейшим возбуждением имперских идей и намерений, за возвратным движением (с одобрения подновленного гимна), то мои статьи конца 1990-х – начала 2000-х не покажутся такими уж кассандровскими. И здесь тоже хронология служит свою службу – показывает вовлеченность литературы в архитектуру общенационального строительства – или ее соучастие в общих процессах деградации и разрушения.

Внимательному читателю (на него вся надежда, иначе зачем это все) будет видно, как возникают ручейки и формируются литературные потоки, как воздвигаются и разрушаются картонные репутации, декорации и фальшивые монументы, и, наконец, как работает кровеносная система литературы. Которая – пока – для нас спасительна.

Я не включила в книгу ни рецензии на важные для меня книги, ни портреты важных – повторяю, для меня, для моего литературного воспитания и развития – писателей. Книга не резиновая – а с включением этих текстов разных жанров пришлось бы издавать второй том, а к этому пока не готово уважаемое издательство «Время», выпустившее в 2017-м мой сборник «Феникс поет перед солнцем», где такие тексты и помещены. Но писатели, за которыми я пристально следила и творчество которых не уходит из моего сознания, присутствуют в этой книге практически на всем ее протяжении, являясь ее персонажами, действующими лицами, а некоторые – скрепляющими мой литературный мир в единство героями. Вокруг каждого из них я тоже могу составить книгу из своих работ – «Юрий Трифонов и другие», «Фазиль Искандер и другие», «Владимир Маканин и другие», «Андрей Битов и другие»… Но про первых двух я сочинила монографии (соответственно в 1984-м, 9 месяцев в цензуре, – и в 1990-м, уже бесцензурная).

Время резко поменялось в невыгодную в том числе для литературы сторону, многие читатели и писатели вынужденно изменили свою жизнь, среду обитания, окружение и профессию. Искать точки опоры в прошлом, чтобы было откуда выстраивать настоящее, перебирать стратегии и тактики литературного, человеческого поведения – занятие, помогающее жить и выжить.

I. От больших надежд к утраченным иллюзиям

Вольное дыхание

А зачем выдумывать? Зачем героини и герои? Зачем роман, повесть, с завязкой и развязкой? Вечная боязнь показаться недостаточно книжным, недостаточно похожим на тех, что прославлены! И вечная мука – вечно молчать, не говорить как раз о том, что есть истинно твое и единственно настоящее, требующее наиболее законно выражения, то есть следа, воплощения и сохранения хотя бы в слове!

Иван Бунин

Лет двадцать, наверное, уже прошло с того момента, когда в центре внимания литературной критики оказалась так называемая исповедальная проза. Но век ее – по ряду обстоятельств, углубляться в которые не входит в мою задачу, – был недолог. Победила традиция объективного, близкого к эпическому повествования – и следы эпоса (или зародыши его) критики начали справедливо обнаруживать не только в романах или повестях, но даже и в рассказах, критерием при оценке которых стала служить близость к эпосу. Ориентация на эпос проникла и в «соседние» литературные жанры – солидность, устойчивость, степенность и масштабность стали цениться даже в поэзии (особенно в поэме).

Определение эпический по отношению к тому или иному произведению стало не просто определять жанровую принадлежность, а нести в себе отчетливую позитивную оценку. Расцвет беллетристики, подделывающейся под эпику, лишь подтвердил, на мой взгляд, существующее положение дел. Беллетристикой были успешно освоены стереотипы – производственного конфликта, семейного конфликта, нравственного выбора, нравственного компромисса, героя-конформиста и героя-максималиста и т. д. и т. п. То, что было открытием у мастеров, тиражировалось их многочисленными последователями.

Этот процесс характерен и для так называемой деревенской прозы, где за В. Беловым, В. Распутиным, В. Астафьевым и Ф. Абрамовым тянется шлейф подражателей; то же самое происходило и в городской прозе, особенно явно в той ее части, которая назвалась «московской школой». Однотипность сюжетов и стереотипность героев этой прозы убедительно проанализированы И. Дедковым в его статье «…Когда рассеялся лирический туман…»[1].

Жизнь всегда богаче любых литературных форм, пусть они, эти формы, стали в свое время основой крупных достижений, да и сейчас далеко не исчерпали своего творческого потенциала. Жизненное содержание во всей его непредусмотренности, непредопределенности не укладывалось целиком в ложе привычных, освоенных причинно-следственных связей. Критика эту инерцию художественного мышления почувствовала, заговорив о некоторой «усталости» традиционно-психологической прозы, об отработанности стереотипных конфликтов и клишированных героев, о необходимых процессах «самообновления» литературы, о плодотворности дальнейших стилистических и жанровых поисков.

Еще в конце 1960-х годов в дискуссии о современном рассказе, проведенной журналом «Вопросы литературы», прозаики самых разных направлений отметили движение к необходимой свободе прозаического слова, к раскрепощению от жестких жанровых рамок. Так, Ю. Трифонов замечал: «Латинское прилагательное “prosus”, от которого произошло слово “проза”, означает: вольный, свободный, движущийся прямо… Но века литературы накопили и в прозе свои каноны, шаблоны, жанры. Современная проза, которая иногда ставит читателя в тупик – роман ли это, рассказ, исторический очерк, философское сочинение, набор случайных сценок? – есть возвращение к древнему смыслу, к вольности, к “prosus”»[2].

Рядом с прозой, основным внутренним законом которой является закон мотивировки, в которой детали и эпизоды железной цепью скованы друг с другом, прозой, в которой главным сюжетным двигателем служит детерминированность событий и детерминированность психологии, внутреннего мира героев, – рядом с этой прозой, которая остается, вне всяких сомнений, мощным и плодотворным жанровым направлением, неожиданно оказываются два новых потока: фантастическая и – назовем условно – авторская проза, по-новому исследующая и преображающая эмпирику действительности.

Термин этот – авторская проза – носит рабочий характер. Безусловно, автор и авторская точка зрения присутствуют в том или ином виде в любом литературном произведении, написанном даже в высшей степени объективно. Однако в той прозе, о которой будет идти речь, автор выступает не только как сочинитель, но и как действующее лицо, персонаж, несущий большую смысловую и художественную нагрузку, герой, чье самосознание является организующим центром произведения.

Именно об этих двух перспективных направлениях, об их парадоксальной внутренней близости, так сказать, родстве по происхождению, и говорил А. Битов: «…Настоящий прозаик проходит этот путь, похожий на собрание сочинений. Когда ему однажды надоест без конца переодеваться и представляться героями, он неизбежно обратится к самому подлинному и достоверному из доступного ему в опыте – к себе, к прямой речи. Правил написания исповеди не существует… Исповедь не может быть закрепощена жанром, как и подлинная фантазия». И далее: «Фантазия тоже – всегда “от себя” и свободна от жанровой крепости… Современный фантастический рассказ не может не возникнуть»[3].

Не ставя своей задачей в данном случае проанализировать фантастическую прозу, тем не менее считаю необходимым и полезным остановиться на некоторых ее моментах.

Уже в творчестве таких «закоренелых» реалистов, как В. Шукшин, С. Залыгин и В. Распутин, зарождается эта линия.

Напомню лишь о неожиданном для многих читателей, казалось бы, но столь закономерном появлении в творчестве Шукшина фантастической сказки «До третьих петухов», использующей мотивы русского фольклора; напомню о повести «Оська – смешной мальчик» и рассказах Залыгина, вошедших в его сборник «Фестиваль», где автор «На Иртыше» и «Комиссии» погружается в стихию гротеска и фантастики, где действие переносится в далекое будущее, покойник рассказывает о самом себе, а животные разговаривают человеческим языком; напомню о Хозяине острова и волшебном дереве Листвене в «Прощании с Матёрой» Распутина.

Первым на этот процесс обратил внимание А. Бочаров, отметивший поворот деревенской прозы, у В. Крупина, в частности, к фантастике. В статье «Экзаменует жизнь» («Новый мир», 1982, № 8) критик отмечал и то, что «В. Орлов совершил аналогичную параболу: от реалистически-исповедальнего “Соленого арбуза” через документальное “Происшествие в Никольском” – к фантасмагории “Альтиста Данилова”».

В. Крупин начал с небольших психологических новелл и зарисовок, сделанных чисто, искренне, но по знакомым мотивам деревенской прозы (сборник «Зерна»), – новелл, не ставших событием литературной жизни.

И критика встретила Крупина доброжелательно, отметив его хорошее нравственное чутье, любовь к своей вятской земле, чистоту русского языка – в общем, все то, что и составляет привычный образ деревенского прозаика. Никаких «выходов», преодолений, никаких рывков в сторону не было у Крупина: так, внимательный ученик хороших учителей.

Появление «Живой воды» резко изменило отношение к Крупину. Именно «Живая вода» с ее гротеском и неожиданным искрящимся взлетом фантазии сразу же привлекла к нему внимание читателей и критиков. Однако поддерживать Крупина опять-таки стали за тему, за любовь к деревне, сочный язык, достоверность, актуальность (борьба с пьянством).

В коротком предисловии, предваряющем журнальную публикацию повести, С. Залыгин не избежал какой-то извиняющейся за фантастику интонации и всячески подчеркивал достоверность произведения: «Очень точный, соединяющий слово новое со словом традиционно русским язык Крупина; очень точные детали из быта людей, жизнь которых проходит в пристанционном поселке (не то это город, не то деревня, одним словом – поселок, мало ли их разбросано по просторам России), и этот язык и эти детали – все это такая точность, которая нигде не становится бытописанием или просто описанием. Даже становясь фантасмагорией, она в то же время не нарушает строя вполне реалистического произведения.

Русская литература допускает любой литературный прием, если он дает конечный результат, если создает произведение действительно художественное»[4] (курсив в цитатах здесь и далее мой. – Н. И.).

Л. Коробков, анализировавший повесть на страницах «Литературной газеты», тоже отмечает прежде всего достоверность – «сделанные с самой что ни на есть натуральной натуры зарисовки житья-бытья некоего пристанционного поселка»[5]. Оппонент его И. Золотусский тоже опускает в своей рецензии фантастический элемент; он увидел в повести аллегорию: «Аллегория этой повести заключается в том, что живая вода – она же водка»[6].

Обозначила художественный принцип повести А. Латынина: «Условность в повести Крупина – это не только открытый Васей Зюкиным колодец волшебной воды, оборачивающейся под конец фонтаном спирта. Вся повесть Крупина носит откровенно игровой характер и строится на переплетении реалистически-достоверных деталей с иронически-гротесковыми». Но, объяснив, что, «оценивая повесть, надо отрешиться от привычки мерить героев меркою бытового правдоподобия», критик все же сводит содержание повести к банальному итогу: «Настоящая, без обмана, без подделки живая вода – живая деятельная человеческая душа, она и только она, а не ключ-оборотень, является вечным, действительно неиссякаемым источником добра и света»[7]. Включив повесть Крупина в историко-культурный ряд – от Вергилия и Данте до Сервантеса, – А. Латынина оставила в стороне ту литературную ситуацию, в которой повесть явилась веским полемическим аргументом. Фантастика все-таки расценена А. Латыниной вслед за другими критиками «Живой воды» лишь как прием или подключение к фольклорной традиции.

Если же исходить не из мировой культуры вообще, а из реальной жизни литературы конца 1970-х, то станет понятным тот неожиданный вираж, который и произвел на свет «Живую воду». Да, конечно, в Кирпикове (главном герое повести) можно найти своеобразно преломленные черты Дон Кихота или Одиссея, но зачем это все понадобилось Крупину? Прозаик, на мой взгляд, предложил свою, полемическую модель национального характера, разрабатываемого деревенской прозой; дал он и свою модель «общины» – отнюдь не патриархально-умилительной.

В. Крупин не просто ввел в свою прозу новые для нее приемы (фантастика ведь так традиционна для русского фольклора!), а пародировал направление деревенской прозы, находясь как бы внутри него. Именно внутри: пародия его была не отрицающей (не извне, не со стороны), а оживляющей, она сама была той «живой водой», в которой, объективно говоря, нуждалось направление.

Параллель творческой эволюции В. Крупина легко прослеживается и в судьбе В. Орлова – прозаика городской темы, активно вступившего в литературу еще в самом начале 1960-х годов. Традиционно-психологический роман В. Орлова «Происшествие в Никольском» вообще почти не был замечен критикой, и только появление «Альтиста Данилова» всколыхнуло читателей и критиков. С В. Орловым повторилась та же история, что и с Крупиным: вещь принималась за «достоверность», за тонко подмеченные черты нашего быта, за попытку «самыми разнящимися красками… нарисовать картину будней и праздников жизни музыканта. Быт его и взлеты фантазии, “сумасшедшинку” и иссушающий труд, все то, что составляет нутро каждого серьезного художника»[8], – так писал о романе в предисловии к журнальной публикации композитор Родион Щедрин.

На страницах «Литературной газеты» была опубликована беседа с В. Орловым, в которой писатель сам, уже поверив критикам, подчеркивает достоверность «Альтиста» и свое новое стремление… к еще большей достоверности. Что альтист! «Иное дело с “Аптекарем” (замысел нового романа Орлова. – Н. И.) Тут я стараюсь добросовестно изучить его дело, влезть в терминологию, чтобы была полная достоверность».

И гордится теперь Орлов, например, тем, что он своей дилетантской «шуткой» о молниях предугадал физическое открытие (реальное!), а не тем, что совершил какое бы то ни было открытие литературное, хотя бы и небольшое… Так уж приучила его критика: достоверность – главное! И рассуждает теперь Орлов о своем герое-альтисте примерно как о герое психологической литературы «нравственного выбора»: «…В решающие моменты он принципиален и идет на риск, а в творчестве, в осознании миссии художника его активная позиция проявляется совершенно четко»[9]. И свое обращение к фантастике как к подсобному средству Орлов объясняет вполне прямолинейно: «Думаю, в любую эпоху к фантастике, к сказке, к притче обращаются, чтобы ярче сказать о своем времени». Возникает, однако, вопрос: почему же раньше, предположим, в момент написания «Соленого арбуза» или «Происшествия в Никольском», Орлову и в голову не приходило отправить свою героиню-медсестру на какой-нибудь ведьминский шабаш? Ведь и тогда, может быть, удалось бы «ярче» сказать о своем времени!..

Нет, видимо, не только из стремления «ярче» и «достовернее» сказать о своем времени появилась фантастика в произведениях В. Крупина и В. Орлова. Их творчество, при всей своей специфике, – знак времени: испытывая потребность в новых жанровых формах, литература, жертвуя традиционным психологическим письмом, уклоняется в сторону гиперболы, фантастики, гротеска. Подобные черты обнаруживаются, например, у Н. Евдокимова. Его литературная репутация не связывалась в критических прогнозах с фантастикой. Или – Ч. Айтматов с его несколько декларативной и умозрительной, но такой необходимой в общей философской концепции романа «Буранный полустанок» фантастической линией. Скажем прямо: фантастика у Айтматова не «завязана» в сюжете так, как у Орлова, Крупина или Евдокимова (повесть «Происшествие из жизни Владимира Васильевича Махонина»). Более того, она является у Айтматова лишь подчиненным элементом романной конструкции. Но ведь недаром именно Айтматов вдруг обратился к фантастике практически одновременно с другими прозаиками! Можно напомнить и о фантастических смещениях в последних произведениях В. Катаева и о фантастике, органично вплетенной в трагический финал романа А. Рыбакова «Тяжелый песок», и о фантастической гиперболе у А. Адамовича в его основанной на документах повести «Каратели»…

Думается, что перед нами не случайные совпадения в творчестве столь разных по художественному уровню и проблематике творчества писателей, а определенная закономерность, рожденная внутренними потребностями литературного процесса.

Но литературный маятник, качнувшись в сторону фантастики, отошел от золотой середины традиционной психологической прозы и в другую, совсем противоположную сторону: в сторону прозы с явным присутствием автора или очень близкого к нему лирического героя, от лица которого ведется повествование. Вспомним замечательно точное определение жанра Б. Пастернаком – «автобиографическая феноменология»[10]. Отказываясь от явной фабульности, традиционного понимания сюжета, беллетристических героев, в общем, всего того, что обладало проверенным эстетическим качеством, литература, как и в случае с фантастикой, предпочла поэтику непредустановленного и перешла к поискам новых контактов с действительностью. Причем – самое интересное! – активно в этот процесс отказа от привычной беллетризации включаются не только прозаики, для которых жанр эссе, воспоминаний, мемуаров привычен и органичен, но и те, кто явно и всегда предпочитал именно фабульное повествование, – я имею в виду хотя бы Ю. Трифонова и В. Распутина, прозаиков, в традиционном – подчеркиваю – смысле этого слова не близких к публицистике, очеркистике, далеких от прозы прямого, непосредственного авторского высказывания, выражавших свою позицию опосредованно, через сложную систему героев, их взаимоотношений, их самооценок и столкновений. Более того, именно Трифонов и Распутин относятся к тем «объективным» художникам, от которых критика требовала «приоткрыть забрало», высказаться напрямую.

Если мы обратимся только к публикациям последних лет, то обнаружим довольно мощное жанровое направление, которое объединяет совершенно разных по своим тематическим устремлениям прозаиков: цикл рассказов Ю. Трифонова «Опрокинутый дом» и роман-эссе Л. Гинзбурга «Разбилось лишь сердце мое», «За доброй надеждой» В. Конецкого и «Дороги и судьбы» Н. Ильиной, рассказы В. Распутина, «Продолжение времени» и «Камушки на ладони» В. Солоухина, циклы рассказов (от первого лица) Ф. Абрамова и проза Андрея Вознесенского «О», «Сороковой день» и «Колокольчик» В. Крупина, «Летят мои кони…» Б. Васильева… Да и в чисто, казалось бы, художественных произведениях вдруг открыто зазвучал авторский голос. Писатели как бы отказываются от эстетики – ради этики, от профессионально-беллетристической манеры – ради откровенного монолога перед читателем, ради обнажения своей позиции, своего мировидения. Этим продолжается своеобразная ветвь русской классики, – вспомним хотя бы «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Былое и думы», «Дневник писателя» и «Исповедь» Л. Толстого.

Примерно целое десятилетие активно участвовало в литературном процессе направление лирической прозы. Но в литературе, по-моему, не существовало и более сильного жанрового направления, которое продержалось бы более 10 лет. Названные выше произведения не вписываются в привычные каноны лирической прозы, хотя и глубоко родственны ей.

В прозе, которая условно обозначена как авторская, свободно сочетаются разные жанры: фрагменты действительно лирической прозы перемежаются со статьей или исследованием по конкретному профессионально-литературному вопросу, исповедь – с проповедью, трактат – со стихами, вставная сюжетная новелла – с мемуарами. Лирическая проза, как правило, окрашена ностальгирующей интонацией, это жанровая разновидность элегии в прозе – проза авторская включает ее лишь как один из жанровых компонентов в свой сплав. Все эти жанры сочетаются в союз при помощи сочинения, а не соподчинения.

Авторская позиция в этом новом варианте лирической прозы тоже несколько отлична от позиции в лирической прозе 1960-х годов, в которой автор является прежде всего как бы музыкальным инструментом, лирически преображающим увиденное. Стремление запечатлеть – вот что характерно для лирической прозы; стремление обнажить самого себя, понять себя и свое время, напряженный диалог с самим собой, покаяние – вот основа прозы авторской.

Взгляд от «мира», от действительности направляется внутрь самого художника. Лирическая проза 1960-х годов тяготела к поэтическому познанию мира, нынешняя есть прежде всего самопознание.

В романе-эссе Льва Гинзбурга «Разбилось лишь сердце мое» сказано о Вольфраме фон Эшенбахе, авторе знаменитого «Парцифаля»: «Он был одновременно и автором и как бы персонажем своего романа». Эти слова можно отнести и к самому роману-эссе Гинзбурга. Повествование строится практически бесфабульно: здесь и рассуждения о труде переводчика, и история отдельных переводов, и рассказы о немецких писателях и немецкой культуре, и размышления об истоках фашизма, о современном западном терроризме, и воспоминания… Книга пестрая. Объединяет ее личность автора-повествователя, который рассказывает и одновременно является объектом изображения. Познание действительности через самопознание, субъект и объект прозы в одном лице – такова задача Гинзбурга: «Жизнь переводчика тысячелетней поэзии показалась мне наиболее удобным объектом для наблюдения этих диковинных переплетений и взаимосвязей. В силу одного своего призвания он обязан вобрать в себя культуру, маленькое свое, частное, сформированное временем человеческое “я” как бы отдать вечности, непрерывному потоку истории. Он вмещает в себя множество действительностей, тысячи жизней: авторов, персонажей. Разве все это, помноженное на его собственную жизнь, не достойно стать предметом романа?» В словах, предваряющих основное повествование, Гинзбург формулирует свою цель: «…Говоря о себе самом, предаваясь тем или иным подчас рвущим сердце личным воспоминаниям, я стремился выявить пугавшую меня самого таинственную связь времен… единую зависимость людей от обстоятельств и прихотей Времени, единую нашу ответственность перед ним…»

Лев Гинзбург предельно самообнажен в исповеди. Сохраняя реальные имена, повествуя о действительных событиях, он лишает их флера возвышенности, не доверяя «изящной словесности». Есть даже некая бравада собственной грубоватостью. Грубовато и сочно он пишет и о немецкой культуре. Но эта бурлескная грубоватость, совмещаясь с откровенностью, дает неожиданный эффект реальности, неприукрашенной правды. Приведу один эпизод из текста. Симон Миндлин рассказывает об ужасах гетто. Он не мог найти убежище в городе и пришел на кладбище к сторожу с просьбой помочь спрятаться. «Так вот этот старичок говорит: «Знаешь, Симон, у меня есть яд, все равно тебя убьют, прими яд, и я тебя похороню как человека, а ты мне отдашь за это свой костюмчик. Зачем он тебе, если ты все равно будешь покойник?» С такой же грубоватой откровенностью и иронией рассказывает автор и о литературе, и о самом себе. Сам процесс перевода в его интерпретации выглядит не просто литературным занятием (хотя целые вставные новеллы посвящены в романе отдельным переводам), а судьбой, сутью жизни. Проблемы перевода становятся биографическими проблемами переводчика; жизнь и творчество, их взаимодействие, сплошь да рядом коварное, – сюжетом романа.

Только первоначальному взгляду такой тип прозы может показаться эстетически наивным, так как между читателем и изображенной действительностью отсутствует беллетристическая «линза». На самом же деле перед нами отнюдь не менее сложное, чем беллетристика, литературное явление.

Лидия Гинзбург, обращаясь к проблемам развития реализма, заметила (по поводу разрушения сложившихся эстетических стереотипов): «Реалистическую действительность следует понимать, разумеется, не как сырую действительность, но как мир художественной символики, заранее не предустановленной, питающейся традицией лишь в скрытом ее виде»[11].

В творчестве Ю. Трифонова, например, эта проза зарождается как бы внутри чисто беллетристического повествования. По-разному относящиеся к его творчеству и по-разному его трактовавшие критики сходились безусловно на одном: Трифонов силен своей социальностью, традиционным для русской литературы умением уловить в жизни типы людей, типы человеческого поведения – будь то Глебов или Кандауров, Дмитриев или Лукьяновы. Но вот уже внутри, пожалуй, самой социальной трифоновской повести – «Дом на набережной» – неожиданно появляется «голос», который критикой был определен как Неизвестный (А. Демидов), или «голос автора» (В. Кожинов). Не останавливаясь на анализе содержательных моментов, связанных с этим «голосом», хочу лишь отметить, что лирические отступления, написанные от первого лица, не следует отождествлять с голосом реального автора, Юрия Валентиновича Трифонова; но тем не менее личная, автобиографическая нота в них явно звучит.

Если мы обратимся к более ранним произведениям того же писателя, то услышим голос автора и в финале «Обмена» (встреча Дмитриева с неким «я»), и в прологе «Долгого прощания». Но во всех этих произведениях «я» вступало в контакт с вымышленными героями (Дмитриев, Глебов и т. д.), поэтому лирические отступления у Ю. Трифонова можно отнести лишь к предварительным наметкам, наброскам авторской прозы. Задача трифоновской прозы состояла не в самопознании или исповедальности, а в объективном социально-психологическом анализе – лирическое начало было как бы побочным, второстепенным. Кстати отметим, что Трифонов начинал именно как поэт, он сам это засвидетельствовал в «Воспоминаниях о муках немоты»: поэтическое, лирическое начало у него постоянно тлело и развивалось подспудно, хотя другого такого «прозаического прозаика», как Трифонов, на первый взгляд трудно отыскать. Поэзия мира Трифонова – тема особая[12]; здесь мы коснемся лишь тех моментов поэзии в прозе Трифонова, которые и привели его в конце концов неизбежно к явному обнаружению авторского голоса.

Поэзия мира трифоновской прозы обеспечивалась двумя данными: автобиографическим, личным началом, которое служило постоянной питательной почвой его повестей и романов, и повышенной для прозаика тягой к метафоре, перерастающей в символ (два дома в «Доме на набережной», образ реки времени в романе «Время и место», образ берега в «Обмене», горящее апокалипсическое лето в романе «Старик» и т. д.). Практически в каждой его вещи обнаруживается символ, вбирающий в себя многоступенчатое, сложное содержание. Иногда Трифонов как бы отпускает поэзию на свободу – и тогда рождаются такие «стихотворения в прозе», как его прологи и эпилоги (вспомним хотя бы образ сиреневого сада из пролога к «Долгому прощанию») или начало главы «Центральный парк» в романе «Время и место». Недаром, кстати, почти через всю прозу Трифонова – от «Утоления жажды» до «Времени и места» – лейтмотивом проходят два стихотворения, из которых первым он как бы декларирует свой подход к реальности (знаменитое ахматовское: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»), а вторым, как камертоном, поверяет душевное состояние своих героев (стихотворение Б. Пастернака «В больнице» впервые появляется в контексте трифоновской прозы в повести «Обмен», где пастернаковские строчки бормочет сонный Дмитриев: «“О господи, как совершенны дела твои”, – думал больной», – а в последний раз – в художественном подтексте той главы «Времени и места», когда Антипова, героя романа, в тяжелом состоянии несут по лестнице к скорой помощи). Если говорить о поэтическом начале в прозе Трифонова, нельзя обойти и композицию «Старика» или «Времени и места» – композицию, построенную на сочетании тем и лейтмотивов, рифмующихся в произведении (горящее подмосковное лето 1972 года – горящее время гражданской войны в «Старике»; Антипов и его двойник-рассказчик во «Времени и месте»); нельзя не заметить и того, что Трифонов в своей поздней прозе постоянно прибегает к приему поэтического тропа, когда за первым, «невинным» слоем события, увиденного как бы наивными глазами ребенка или профана (детские игры-испытания в «Доме на набережной», глава «Пляжи тридцатых годов» в романе «Время и место»), скрывается иной, глубокий и трагический смысл (репрессии 1930-х годов).

Постоянная тяга к поэтическому – отнюдь не «украшательскому» – свидетельствует не только об определенных чертах дарования Ю. Трифонова, но и о том, что при возрастании поэтического начала – а динамика его очевидна – не мог в конце концов не выйти открыто, не выразиться лирический (я имею в виду не «певческий», а обнаженный) голос автора. И в цикле рассказов «Опрокинутый дом» этот голос наконец прямо обнаружил себя. Такой обнаженно-исповедальной прозы у Трифонова еще не было. Он рассказывает все – свою прошлую личную жизнь, свои ошибки, метания, отмечая пустозвонство и непредумышленную ложь (рассказ «Кошки или зайцы?»), сравнивает себя прошлого с собою настоящим. Но это не просто удовлетворяющийся сам собою лабораторный самоанализ, самокопание. Как точно отмечает Лидия Гинзбург, психологический самоанализ – это «производное от запросов всегда встревоженной совести»[13].

В наши дни повысился читательский интерес к личности писателя. Необычайно популярны мемуары, воспоминания о писателях, переписка, открывающая личный мир автора; огромен спрос на, казалось бы, вполне академическое «Литературное наследство», знакомящее читателя с документами, черновиками, фотографиями, дневниками близких к писателю людей. Чрезвычайную популярность приобрели, например, встречи с писателями в телевизионной студии «Останкино», где читателем (и зрителем!) движет желание близкого, непосредственного контакта с писателем, желание задать ему самые важные, самые наболевшие вопросы. Тяга эта носит двойственный характер: с одной стороны, публика хочет увидеть «знаменитость» вблизи и войти с ней в контакт, с другой – это свидетельство повышенного спроса на личность, которую и олицетворяет в глазах публики писатель, всегда бывший в России большим, чем просто прозаик или поэт.

Осознанная автоконцепция личности, которой и является авторская проза, строится на необходимых основах самоутверждения и самоосуждения, взаимосвязанных диалектически. Для того чтобы стать художественной – а значит, и ответственной, – такая автоконцепция должна оперировать крупной системой ценностей, бытийными вопросами, хотя материал, естественно, может быть привлечен любой. Если же эта проза остается на уровне домашнего альбома, даже с сенсационными открытиями «из личной жизни», то она не поднимается над жанром зарисовок быта писателя, спекулирующим на внимании общества. «Вечные темы» – так называет Ю. Трифонов один из рассказов цикла. И действительно, вечные темы, произрастающие из «сора жизни», пронизывают эти рассказы: судьба, любовь, смерть. Ответить на вопрос о том, что же движет его судьбой, Трифонов не в силах, но он стремится поймать и запечатлеть то, что кажется ему «судьбоносным мигом» («Человек не понимает своей судьбы в тот час, когда судьба творится, понимание является задним числом, я лишь чуял, что миг – судьбоносный»).

Загадки судьбы… Это что-то уж слишком красиво; скажем более трезво: непредопределенность фабулы самой жизни дает не только простор для ассоциативного письма – за этой внешней ассоциативностью прослеживается мысль о неожиданности, о свободе развития самой жизни. Осмысливая свою собственную судьбу и судьбы близких людей, Ю. Трифонов приходит к внешней бесфабульности, под которой скрывается внутренняя стройность жизни. От непосредственно актуальных, социальных проблем Трифонов – через анализ собственной жизни, через отпущенное на свободу от сюжетной скованности самосознание – переходит к вопросам онтологическим.

И. Золотусский заметил однажды об «Уроках Армении» А. Битова: «Герой Битова выясняет свои отношения не с начальником-консерватором или антигероем – сукиным сыном. Он выходит на спор с природой, как выходили некогда на этот спор герои Достоевского. Он добивается свободы сознания, на которое давит исторический опыт»[14]. Ю. Трифонов же выходит (развиваю критическую метафору И. Золотусского) на разговор не с природой, а с судьбой; герой-автор оставляет в стороне Дмитриевых, Лукьяновых, Кандауровых.

Реальные путешествия в «Опрокинутом доме» – предлог, отправная точка для «диалога с судьбой». Читатель не найдет в этом цикле экзотики, описаний достопримечательностей, путевых впечатлений. И Америка, и Италия, и Финляндия упорно возвращают писателя к себе, являются лишь поводом, фоном для самоанализа, для работы самосознания. Экзотику мира вытесняет реальная московская и подмосковная жизнь; экзотику странствий – путешествие человека за своей судьбой: «Они привезли меня все это показать. Но я это видел. Я догадался. Я знал. Потому что какая разница – где? В зале, похожем на вокзал (в Лас-Вегасе. – Н. И.), где стоит гул многих сотен голосов, стук автоматов, которые дергают за ручки, звон сыплющихся монет, или же – на летней верандочке в деревне Репихово, где мы засиживались до петухов втроем, полковник Гусев, Боря и я, одурманенные вожделением переменить судьбу?»

В прозе, о которой мы говорим, может, конечно, выйти на первый план именно «личная» основа, но сам жанр диктует другие цели: самоанализ ради обнаружения незнания даже себя самого, исповедь – ради очищения, катарсиса, преодоления недостаточности своей жизни; откровенность – ради открытия, размыкания себя для других, самопознание – ради суда над самим собой, познания истины, заложенной в человеке, и поисков пути к преодолению неистинности своего существования. «Авторская» проза в идеале есть вопрошание: кто я? Если я учитель, поводырь, проповедник, если такова моя миссия (а миссия писателя невозможна без этого), то вправе ли я проповедовать?

Эта проза соединяет в себе задачи исповедальную и учительскую, проповедническую. Через анализ своей собственной личности, рассматриваемой как новое по сравнению с героем-персонажем художественное единство, писатель идет далее к обобщениям, выходит через индивидуальное, личное – к проблемам общественным, социальным. Недаром именно в «Исповеди» Л. Толстой дал столь сокрушительную и мощную критику – через себя, свою судьбу, развитие своей мысли – современного ему общественного «неправильного» устройства. Но для того чтобы эта критика была действенной, она должна была быть беспредельно откровенной и «критичной» во всем, что касается самого автора, его личности. Военное правило – для того чтобы бороться и побеждать, надо «закрыть», защитить себя – в литературе парадоксально «переворачивается»: для того чтобы воевать против чего-то, нужно обнажить себя. Это, так сказать, закон жанра. А для того чтобы создать исповедальную самохарактеристику, писатели зачастую начинают с детства, прослеживают истоки формирования собственной личности.

«Словом не убий» – автобиографическая книга П. Проскурина, писателя, чьи романы и повести пользуются широкой популярностью у читателя, такой главой и открывается «Свет детства». «Свет детства, – пишет автор, – сопровождает человека всю жизнь, бывает, что он помогает перенести невозможное, нащупать единственно верный путь в самом безнадежном лабиринте жизни, непостижимым образом отличить ложное от истинного, истинного друга от скрытого врага…»

В книге мы находим различные стилистические пласты, в которых отразилась многожанровая задача. Первый стилистический пласт – это спокойное, с тщательной прорисовкой характеров и ситуаций, традиционно-психологическое повествование. В него вплетается и активный голос размышляющего о жизни и литературе автора, голос спорящий, полемический. Другой стилистический пласт прозы П. Проскурина – это символика: прожитая жизнь воплощается в формулах, вбирающих собственно психологический, а также исторический народный опыт, постоянно находящийся в центре писательской мысли. И тут писательское слово начинает звучать более чем приблизительно, неопределенно (хотя именно формулирование требует определенности); символика становится выспренней и неубедительной. Позволю себе, для того чтобы мои утверждения не были голословными, привести несколько цитат. («Словом не убий» – название программное.)

«И праздник полнейшей душевной свободы, раскованности и бесстрашия, какого-то непрерывно захватывающего движения продолжался, начавшись на высоком обрыве… очень долго; возможно, продолжается он и до сих пор; он был тем плодотворным подножием, материнской основой, придавшей всему, что я потом делал, что писал, какой-то большой для меня и полностью подчиняющий себе смысл».

«Пожалуй, то чувство, что постепенно охватывало меня, передать невозможно, да и я сам не знаю до сих пор, что это было; пожалуй, можно сказать одно – какой-то глубинный, извечный ход жизни затягивал и затягивал меня в свой процесс…»

«Какой-то», «сам не знаю», «возможно» и т. п. – это и есть стилистические признаки неопределенности, нечеткости мысли. В соединении с «извечным ходом жизни» или «плодотворным подножием» эта неопределенность вырастает в необязательность; личный опыт подменяют стандартные, апробированные формулы, не дающие личного, индивидуального, резкого абриса. Автор начинает с того, что «происходило нечто такое, о чем я до сих пор не подозревал и что глубоко и как-то болезненно-ярко отражалось во мне, не в душе, не в сердце, а как бы во всем моем существе…» – а итог опять-таки стереотипный: «…И я опять начинал чувствовать себя всего лишь ничтожно малой и все более растворяющейся частью какого-то мощного и непрерывного потока жизни». Итак, мы опять вернулись к цитатам: «Пожалуй, в тот момент, когда над землей появляется солнце и все вокруг неуловимо меняется, приобретает какое-то иное внутреннее наполнение и значение, какая-то незримая нить связывает твою душу с тем таинством, что особенно ощутимо пришло в природу». Однако если уж дело дошло до «незримых нитей» и «ощутимого таинства», то надо ждать стихов.

Так оно и есть: П. Проскурин щедро цитирует свои поэтические опыты.

В этих стихах мы обнаружим истоки того словесного эксперимента по соединению устойчивых клишированных формул с неопределенным, размытым личным контекстом, о котором говорилось в связи с прозой. Поэтические опыты проникнуты тягой к символике, причем здесь уже символ правит символом, а смысл лишь подразумевается, его надо тщательно реконструировать. Здесь есть и «безумие и нежность наших слов», и «заоблачная исповедь души», и «звездные ветры», которые «прошелестят, как чей-то дальний смех», и «слабеющая грусть в надежде тишины и утоленья», и конечно же «немота небес», и «удар невыносимой боли», и «призраки веков на дедовских могилах», и «родник целительного обновленья», и в заключение – «как тяжек груз надежды и сомненья»…

Со свойственным мне простодушием я полагала, что эти выспренние «грехи молодости» будут процитированы с некоторой, скажем так, внутренней улыбкой, трезвой самоиронией – смотрите, мол, куда может завести любовь к красивым словесам; полагала, что П. Проскурин напишет о преодолении собственного псевдоромантизма, тем более что он на протяжении всех глав не только рассказывает о себе, но и рассуждает о литературе… Но нет, автоцитаты даны во вполне серьезном и даже возвышенном контексте! Нет расстояния, нет эстетической дистанции между рифмованными строчками Проскурина-раннего о «целительном обновленье» и размышлениями «из настоящего». Нет оценки прошлого из настоящего, а ведь именно трезвой оценкой, «новым светом» нового человеческого и литературного опыта должно поверяться прошлое в прозе, о которой идет речь, – таковы законы жанра. В этом-то и состоит ценность самопознания, а не только в работе памяти, с той или иной степенью достоверности воспроизводящей прошлое. Над автобиографической авторской прозой в принципе скрещиваются два луча света, работают два источника, между которыми возникает напряжение – прошлое и настоящее. Их взаимная проверка и рождает необходимость нашего, читательского знакомства с перипетиями детства и молодости писателя, с более или менее курьезными фактами; рождает необходимость публичного рассказа о своей бабушке, о ловле рыбы, таежных приключениях или первых литературных опытах.

В канун 1980-х годов многие прозаики, критики и литературоведы пытались подвести итоги и наметить перспективы литературного развития. В журналах «Вопросы литературы», «Литературное обозрение» прошли плодотворные дискуссии. Опубликованы материалы круглых столов, на которых выступали известные писатели. Хочет обобщить литературный опыт 1960–1970-х годов и П. Проскурин.

Критике он доверяет мало. По всей книге «Словом не убий» разбросаны всяческие уколы в адрес критики. Так, справедливо воздавая должное большому труду Н. Задорнова, постоянно пишущего «об освоении и жизни Дальнего Востока», Проскурин замечает, что этот труд «так и не замечен пока современной критикой». Оставим это утверждение, не совсем соответствующее истине (романы Задорнова, постоянно публикуемые на страницах центрального журнала «Новый мир», ни разу не обходились без многочисленных рецензий, вышла и критическая монография о его творчестве), на полемической совести П. Проскурина; но в пылу утверждения ценности книг Задорнова Проскурин заявляет следующее: «Слепота, небрежение? Или что-то иное?..» – с многозначительным отточием. Что же означает это отточие, можно понять из следующих фраз: «Вот и получается, что книги таких истинных радетелей родной земли, как Николай Павлович Задорнов или Всеволод Никанорович Иванов, фактически работают не в полную силу…» Попробуем разобраться. Итак, с одной стороны – «истинные радетели родной земли», с другой – тайный, зловредный умысел критиков, заранее от патриотизма отлученных. И то, что наше умозаключение справедливо, следует из очередного историко-концептуального размышления, в котором звучат уже ветхозаветные интонации: «История всякого великого народа имеет способность самоочищаться во времени, как бы концентрировать и как можно ярче высвечивать свои истинные ценности, укрепляя тем самым далеких потомков, и не временщикам от критики или истории менять эти законы; да их и никому иному не переменить – ни земным царям, ни небесным, потому что это краеугольные камни бытия и цивилизации».

Итак, истинным ценителем своего творчества, истинным судией, считает П. Проскурин, может быть только сам писатель. Рассказывая о перипетиях, связанных с журнальной публикацией романа «Горькие травы», в конце концов напечатанного в «Сибирских огнях», Проскурин заключает: «Факт даже чересчур бурной встречи со стороны широкого читателя публикации “Горьких трав” еще и еще раз насторожил меня в отношении случайных, равнодушных рецензентов и утвердил в пушкинской мысли, что художник, если он художник, в конце концов “сам свой высший суд”». И П. Проскурин смело берет на себя судейскую роль.

Обычно русские писатели оставляли это занятие для критиков, литературоведов и мемуаристов, которые уже потом, после писателя, «пройдут твой путь за пядью пядь, но пораженья от победы ты сам не должен отличать». Но можно ли доверять сегодня эту тонкую работу временщикам да злоумышленникам?

Всю литературу П. Проскурин разделяет на два потока: «литературу фактографическую, можно сказать и фотографическую, и на литературу предчувствия». Первая, обрисованная в фельетонных красках, вызывает у автора явное чувство пренебрежения: «литература задорного барабанного боя», она «констатировала факт, очередное достижение экономики, науки, градостроительства». Изображенная П. Проскуриным как некое утрированное нагнетание идиотизма, бездарности и бесконфликтности, такая псевдолитература и нам не по вкусу.

Закрадывается, правда, мысль, что и о прорабах можно писать, и о градостроителях, и даже о научных работниках, что не грех, скажем, когда и геолог выйдет в писатели. Да и сам П. Проскурин вон сколько (судя все по той же автобиографической книге) на лесозаготовках отработал… Главное – как писать.

«Фактографической» (далее П. Проскурин дает ей еще более сильное определение – «мертворожденная») литературе, портрет которой кладется широкими мазками, а также – упаси боже! – без каких-либо конкретных имен, Проскурин противопоставляет «литературу предчувствия», которая и есть, по его мнению, единственно литература. Правда, и здесь обобщение слишком размашисто – реальные контуры того, что хочет объединить под этим понятием автор, расплываются; однако сразу же ясно, что – хорошо, а что – плохо: «…Еще у Есенина зазвучала тоска по уходящей в небытие русской деревне с ее вековыми традициями». Вот это направление, связанное с тоской и вековыми традициями деревни, и подразумевается Проскуриным под «литературой предчувствия»: «Рядом с литературой фактографической… все свободнее начинал перекатываться через многочисленные валежины и завалы светлый, прохладный ручеек…» Никто не спорит: деревенская проза, представленная в нашей литературе такими крупными писателями, как Абрамов, Астафьев, Белов, Распутин, действительно стала явлением. Но зачем же при ее помощи унижать и принижать все остальное в нашей прозе? Да и в деревенской прозе не так просто все складывается: и там идут свои достаточно сложные процессы. Вслед за «ручейком» Проскурин переходит к крупным обобщениям: «И ты почувствуешь, как подхватило тебя и понесло, сквозь все буреломы, сквозь темные, враждебные силы, встающие на пути и еще более остервенело старающиеся опустошить твою душу. Ты услышишь бег родной земли сквозь вой и посвист ночи, сквозь кривляние омерзительных рож, но это все гнилье, все труха на необозримом пути твоего народа. Это все мертвые, холодные, мгновенные взблески фосфоресцирующего гнилья…

Это ничего! Не оглядывайся! Так уж сложилась судьба русского человека, что на его историческом пути пришлось ему сплошь да рядом перескакивать через рытвины и ухабы и почти непрерывно отбиваться от ненавидящих, несметных враждебных орд, от предательства и зависти».

Что же это за «орда» такая?

…В «повести о своем времени», вышедшей под поэтическим названием «Летят мои кони…» («Юность», 1982, № 6), Б. Васильев так характеризует поиски писателем первой фразы: «Миг, превращающий эфемерные, неясные, преступно личные мысли в некую общественную значимость». Не совсем гладко, но мысль понятна. Мне кажется, что именно этот уловленный Васильевым миг превращения, миг нагрузки личного общественным и есть отправная точка, миг рождения жанра авторской прозы, к которому безусловно принадлежит и повесть Васильева. Б. Васильев как бы останавливает свою жизнь для того, чтобы закрепить в сознании свой путь; при этом руководствуясь памятью художественной, а не строго исторической, свободно монтируя разные планы, перемежая прошлое настоящим, опять уходя в ретроспекцию и т. д. Но линия жизни – от прошлого к сегодняшнему – натянута туго, она и организует повествование. Строго реалистическое слово-обозначение сочетается с другим словом – лирико-поэтическим, словом-отношением, словом-метафорой. И если слово-обозначение у Васильева, как правило, точно и по-своему даже образно, то к слову-отношению возникают по мере чтения повести некоторые претензии. А ведь именно в лирической интонации ищет ключ повествования Васильев: «Еще размашисто рысят кони, еще жив праздник в душе моей, еще кружится голова от вчерашнего хмеля и недопетая песня готова сорваться в белесое от седины небо. Еще не остыли на губах ворованные поцелуи случайных женщин, любивших любовь больше, чем меня, и тем вложивших свой камень в котомку моей усталости.

…И все же я еду с ярмарки, а это значит, что между моими желаниями и моими возможностями… начала вырастать стена. И каждый прожитый день добавляет в эту стену свой аккуратный кирпичик. Я еще хочу бежать вслед за уходящим поездом, но уже не могу его догнать и рискую остаться один на гулком пустом перроне».

Образ объясняется при помощи образа, символ – при помощи символа. Кони, ярмарка, седое небо, женщины с камнем, котомка усталости, стена, поезд, перрон… Очень кстати, думается мне, Б. Васильев вспоминает с юмором некоего Зюйд-Вестова (детский псевдоним автора), романтически настроенного юношу; кстати, он вспоминает и о том, что Б. Полевой на полях его позднейших рукописей тоже зачастую ставил «22!», то есть перебор. Те же цифры хочется порой проставить и на полях повести «Летят мои кони…».

Скажем, Б. Васильев вспоминает Смоленск своего детства: «несказанно красив» (не слишком оригинальный эпитет), он «еще оставался городом-плотом, на котором искали спасения тысячи терпящих бедствие. И я рос среди людей, плывущих на плоту». Но тут же, забывая об этом образе, он пишет: «людские волны, накатываясь на вечно пограничный Смоленск, разбивались о его стены». Не задумываясь об образной противоречивости, Васильев опять – на той же странице – обращается к образу плота, оправившегося от урагана (гражданская война), и внезапно говорит: «Смоленск… колыбель детства моего». Но на этом образный ряд не кончается: только что мы прочли о колыбели, а в следующем предложении читаем: «Ныне от тебя остались осколки, как от греческих амфор». Так «плот», «стена», «колыбель» или «греческая амфора»?

‹…›

«Авторская» проза, столь простая и безыскусная на вид, требует взвешенного, продуманного отношения писателя к образу повествователя, от лица которого идет рассказ. В этой прозе повествователь становится персонажем, обладающим не просто большей по сравнению с другими героями, а принципиально новой по качеству властью и ответственностью. Организующим центром становится личность автора, самосознание писателя. Личность писателя в такой прозе наиболее открыто обнаруживает себя и проходит проверку на нравственный авторитет, ибо это не только исследование жизни, но и самоисследование. «Частные» дела перерастают рамки только личных происшествий; они, естественно, приобретают оттенок события (иначе зачем знакомить с ними читателя) – события душевной жизни.

У Крупина после «Живой воды», повести с животворным отклонением от беллетристики в сторону фантастики, тоже появился ряд вещей, выполненных в жанре авторской прозы. Им опубликованы статьи по самым разнообразным вопросам – о развитии русского языка, о преподавании в школе, о воспитании детей и т. п., – написанные страстно, убежденно. Возникла в газетах даже своего рода мода на Крупина… Но сейчас речь не об этом, а о его авторской прозе.

Фабула рассказа «Колокольчик» проста: группа писателей приезжает на родину героя-писателя, в Киров (в этом обнаженно-горьком повествовании столько личного, что даже как-то неловко называть героя «лирическим», больше соответствует существу дела конечно же герой-автор), в связи с празднованием юбилея города. Писатели выступают на литературной встрече с читателями в Кирове, затем с той же целью выезжают в район. Вот и все. Дело святое, просветительское. Сюжетом же рассказа является совсем другое – постепенно нарастающий стыд героя за себя и за своих собратьев по перу, вроде бы «вышедших из народа», приехавших сейчас, как к теще на блины, на праздник жизни, на котором нет места реальным заботам и нуждам тех, к кому они прибыли.

Поначалу желание поразить фразой, сверкнуть свежей мыслью, встать этаким фертом перед публикой, одновременно заигрывая с ней, охватывает молодого автора, который заканчивает свою речь уже совершенной нелепицей, например: «…Что есть писательство как не публичный донос одного о чем-то или о ком-то для многих?» Говорит он путано, сбивчиво, но, как написали на следующий день в областной газете, «взволнованно и с большой любовью к вятской земле».

Герой-писатель беспощаден к себе, к своим вымученным и таким фальшивым, таким ненужным словам. На самом деле, оказывается, жизнь идет, не замечая этих слов, записанных на пленку для радио, звенящего над всей округой колокольчиком репродуктора: «Стадо брело по улице, трактор буксовал, шел дождь, мужики спорили на крыльце. Перестав ломиться в клубные двери, они сговорились идти в магазин и пошли, а мой безобразный голос орал над этой распутицей, над этими мужиками, над застрявшим трактором, над коровами, над пастушьим кнутом, над всей нечерноземной округой, орал о том, чего не бывает в жизни, а если и бывает, то только для зажравшихся». Мало родиться среди народа – нужно еще и жить, и думать вместе с ним: «Редко мне бывало так стыдно, как тогда на крыльце. “Слушай, – говорил я себе, – слушай, выходец из народа…”» Герою-писателю стыдно за это «вещание» народу, стыдно ему за свое «проповедничество». Писательское «глубокомыслие» оказывается на поверку ничтожным и пустым, и в рассказе к герою приходит надежда на очищение, первым условием которого является неутраченная способность к критическому самоанализу.

Тема углубленной самокритики, покаянной открытости звучит и в «повести в письмах» В. Крупина «Сороковой день». Повесть в письмах – традиционный для русской литературы жанр. Герой Крупина в данном случае – столичный журналист, приехавший в глубинку к родителям (мать лежит в больнице), журналист с мечтой о писательстве, о большой литературе. Перед нами не чисто авторская проза: повествователь – некий журналист. На самом же деле все повествование убеждает в том, что точки зрения героя-повествователя и автора совпадают. В письмах говорится о реальных фактах жизни, о реальных людях: лицо автора, его мысли, раздумья, его боль просвечивают через письма «журналиста». Да и исповедальная интонация «Сорокового дня» очень близка «Колокольчику», рассказ – задним числом – читается как письмо из повести.

Казалось бы, литературная судьба В. Крупина после «Живой воды» обеспечена – успех у читателей, у литературной критики. Но Крупин самостоятельно и сразу вышел за очерченные самим собой литературные границы.

Крупин, кстати, сам себя пародирует в тексте «Сорокового дня»: «…Ты, жалея меня, просила писать рассказы о природе, подкрепляясь и мнением критиков, хвалящих меня именно за них. Но природа-то для кого? Вот получи зарисовочку:

“Выпал снег, превративший куст высокой калины в сказочный хвост белого павлина. Но вскоре легкий ветер обдул ветки, а оставшиеся комочки снега превратили калину в цветущую вишню”. Вот такие нюни…

Чем не для печати?»

Видимо, писатель почувствовал неучтенный остаток, тот зазор, который все-таки остается между литературой и жизнью, почувствовал необходимость как можно ближе – без «эстетической линзы» – рассказать о наболевшем. Письма – это репортажи с комментариями. Обо всем рассказывается с личным отношением, предельно откровенно: будь то судьба отца – любителя выпить, больной матери, девчат, работающих в телятнике, разрезанной ножом бульдозера земли. Все это для героя – родное, его дом. Но это уже не тот устойчиво деревенский дом, уклад, не просто «тоска по уходящей в небытие русской деревне с ее вековыми традициями» – так, помнится, определял главное («литература предчувствия») направление прозы П. Проскурин. В. Крупин смотрит сейчас изнутри этого дома и видит, что дом-то – опрокинутый.

Безыллюзорен и его взгляд на отца, в котором сочетаются черты шутовские – и глубокая человечность, и поиски смысла жизни. Безыллюзорен взгляд на самого себя. Тут тоже драматический разлом, разрыв: «Не странно ли, скоро двадцать лет в Москве, а все как в гостях. “Еду домой” – вот как хотел начать это письмо, которое не утерпел писать… Домой? И здесь дом. Так и живу нараскорячку».

«Разорванность» героя-повествователя символизирует его внутреннюю нестабильность, неустойчивость. С одной стороны, он прекрасно видит все нелепое, глупое, недалекое, фиксирует недостатки, с другой – принимает интонацию наставническую, учительскую, «гоголевскую» – периода «Выбранных мест из переписки с друзьями». Он как бы «сверху» видит и поучает: как лучше вести колхоз, каковы должны быть отношения мужа и жены, как воспитывать детей, как чтить родителей, как бороться с пьянством, делится мыслями «о пользовании землей»…

Есть свои преимущества в прямом и нелицеприятном разговоре с читателем. Есть и опасность. Бессмертная тень занятого обдумыванием сочинения «в душеспасительном роде» Фомы Опискина, в образе которого, как известно, Достоевский выразил свое отношение к Гоголю «Выбранных мест…», нет-нет да и ложится на страницы повести.

Кстати, о Гоголе – маленькое отступление. Реминисценции его прозы настойчивы в «Сороковом дне». «Числа нет, месяца тоже. В Испании отыскался король. Это я», – шутливо заканчивается одно из писем. Так же вроде бы с шуткой повторяется в сюжете повести и знаменитый гоголевский жест – сжигание рукописи: «Вечерами швыряю в подтопок блокноты. Я ведь в этот раз, зная, что еду надолго, привез почти все, еле допер, думал на досуге осмыслить. Смерть им! Чуть не тошнит от перечитывания…» И дороги, вслед за Гоголем, у В. Крупина разбегаются, «как раки», и появляется гоголевская фантастика («А один мужик уверял, будто знал еще недавно мельника, который вечером брал подушку и шел спать на дно реки»). Но наиболее близкое к Гоголю – интонация покаяния; герой-автор направляет свой упорный взгляд не только на окружающее, но на самого себя, на свои недостатки («грехи»). «Вообще сны – страшная вещь. Я им подвержен непрерывно… обвалы, удушения, расстрелы, любимые лица в коростах… Вот за что это? За нравственно непотребный образ жизни, за кривду». Или: «Что бы я ни вспомнил – кругом виноват. Какое бы место я ни вспомнил, обязательно связано что-то плохое, людей вспоминаю – всех обманывал. И если еще стал кому-то дорог, то это главная вина и обман. А ведь я ел сытый кусок в этой жизни, он не был укоренным, считался заслуженным… Мне надо было, чтоб обо мне знали, чтоб я был на виду, и я этого добился, и что?»

Не останавливаясь на подробном разборе «Сорокового дня», вещи не гладкой, но написанной со страстью, во многом односторонней в простодушном поучительстве, обратимся прежде всего к образу героя-автора. Прозаик В. Шугаев, отрицательно оценивший повесть, главный ее «грех» видит в том, что совесть героя-повествователя у В. Крупина якобы персонифицируется, отделяется от самого героя; что для него характерно эдакое брюзжание по поводу недостатков при личном неучастии в их преодолении («Советская Россия», 1982, 4 августа). Следует, однако, задуматься: а не является ли сам факт записи свидетельством активного, непримиримого отношения к «язвам»? Конечно, можно потребовать от героя выступления с лекциями, пожелать ему прямо вмешаться в колхозные дела или настелить доски перед своим приусадебным участком. Это будет, так сказать, активным участием; а слово, обращенное к нам, главное оружие литератора, – нет? Но не является ли оно более действенным по отношению к общественной совести, чем поступок одноразового употребления? Да, еще и еще раз повторяю: наставительный тон героя-автора подчас раздражает. Но если бы этот тон был направлен только вовне… А ведь сам герой подвергает себя мучительному самоанализу, бичует самого себя, выставляет на всеобщее обозрение свои «язвы». Именно эта работа необходимого и очистительного самопознания, личная исповедь, «страданье на миру» вызывают доверие к герою-автору и к его словам. Он как бы спрашивает: кто виноват? – и отвечает: я, а не какие-нибудь там они. Поэтому-то герою и стыдно за «зарисовочку», хотя уж она-то ни в чем не виновата. Так вот, в этой работе самоанализа герой-автор, ужасаясь себе самому теперешнему, вспоминает себя ребенком, слушающим внутреннюю музыку, пораженным красотой мира. Этот ребенок в душе почти утрачен, но воспоминание о нем есть тот критерий, который и дает надежду на нравственное возрождение героя.

Детство как постоянный критический критерий авторской прозы может присутствовать и вне автора-персонажа, – такова роль образа дочери в рассказе В. Распутина «Что передать вороне?».

Фабула рассказа В. Распутина «Что передать вороне?» тоже проста: приезд героя-повествователя из деревни в город, короткое свидание с дочерью, срочный отъезд назад в деревню, в свой «кабинет», где ждет новая рукопись, работа над которой застопорилась. Известие о болезни дочери – в конце. Вот и все. Содержанием же этой прозы является исповедь о неравенстве самому себе, углубленный самоанализ, муки самопознания и поиск идентичности собственной личности. «Не знаю, бывает ли у кого такое еще, но у меня нет чувства полной и неразделимой слитности с собой, – пишет Распутин. – Нет у меня, как положено, того ощущения, что все во мне от начала и до конца совпадает, смыкается во всех мелочах в одно целое, так что нигде не хлябает и не топорщится». Перед нами – совсем другой, «новый» Распутин, отнюдь не тождественный автору «Живи и помни» или «Прощания с Матёрой» – вещей, написанных уверенной рукой человека, утверждающего свою позицию. Сейчас – другое: открывается неуверенность даже не просто в своем слове, а в себе самом, в тождестве самому себе: «…То подымешься утром, выспавшийся и здоровый, без всякого желания жить, то что-нибудь еще. Конечно, у нормального человека этого не бывает, это свойство людей случайных или подменных». Заметим особо последнюю деталь: обычно прочные, устойчивые люди были нравственной ценностью в художественном мире Распутина, «случайными» или «подменными» могли оказаться либо порубщики, либо пожогщики, либо какой-нибудь оторвавшийся от корней человек типа Андрея в «Прощании с Матёрой». «Случайным» или «подменным» оказался и Гуськов в «Живи и помни». Обращение качества «подменности» на себя самого является не эффектной позой лирического героя-автора, а искренним стремлением определить происхождение той неустойчивости, которая его мучает: «Относительно “подменных” я думал особо: предположим, кто-то должен был родиться, но по какой-то (не нам знать) причине ему не выпало в свой черед родиться, и тогда срочно из соседнего порядка на его место был призван другой. Он и родился, ничем не отличаясь от остальных, поднялся, никому в огромном многолюдье невдомек, что с ним что-то не то, и только сам он чем дальше, тем больше мучается своей невольной виной и своим несовпадением с тем местом в мире, которое отведено было для другого».

В «Исповеди» Л. Толстого есть сходная мысль: «И в таком положении (счастливая семейная жизнь, здоровье, плодотворная работа и т. д. – Н. И.) я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого “кого-то”, который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления».

Не собираюсь ставить знак равенства между размышлениями Л. Толстого и В. Распутина. Поражает именно совпадение мыслей и ощущений, высказанных исповедально, на пределе откровенности, – не через «литературу» (литература здесь уже недостаточна, она слишком замкнута установленными рамками сюжета, героев, конфликта и т. п.), а через покаяние, что ли, – это последний, крайний разговор. Эта исповедь является одновременно и испытанием духа перед лицом мира – тем диалогом с миропорядком и с судьбой, о котором говорилось выше в связи с «Опрокинутым домом» Ю. Трифонова. Распутин тоже исходит из состояния «опрокинутости», непрочности дома (нарушается тонкая нравственная связь с ребенком, лирический герой проявляет эмоциональную глухоту и замкнутость на себе самом – и расплачивается за это глубоким отвращением к самому себе, невозможностью работать, «болезнью духа»).

В. Распутин пытается исследовать глубокий внутренний кризис современной личности: «Стоит мне глубоко задуматься или, напротив, забыться в приятном бездумье, как я тут же теряю себя, словно бы отлетаю в какое-то предстоящее мне пограничье, откуда не хочется возвращаться. Это небыванье в себе, этакая беспризорность происходит довольно часто, невольно я начинаю следить за собой, сторожить, чтобы я был на месте, в себе, но вся беда в том, что я не знаю, чью мне взять сторону, в котором из них подлинный “я” – или в том, что с терпеньем и надеждой ждет себя, или же в том, что в каких-то безуспешных попытках убегает от себя?» Распутин себе и мирозданью задает те же «проклятые», «судьбоносные» вопросы, над которыми бьется и Ю. Трифонов, проверяет родственные связи, испытывает их на разрыв, пишет об одиночестве человека в мире; наконец, приходит к художественной символике, характерной и для «Опрокинутого дома», – символике внутри авторской прозы. Лирический герой распутинского рассказа, уходя из дома в поисках себя самого, поднимается на гору, реальную гору над Байкалом, и там пытается задать свои вопросы («Конечно, вопросы эти были напрасны. На них не только нельзя ответить, но их нельзя и задавать. И для вопросов существуют границы, за которые не следует переходить»), вопросы к «земле» и «небу» (тоже классический для русской лирико-исповедальной прозы синдром вопроса к миру, оборачивающийся вопросом к себе: «Русь! чего же ты хочешь от меня?» – «Где выход, где дорога?»). Символический образ дороги возникает в сознании автора: «Ни неба я не видел, ни воды и ни земли, а в пустынном светоносном миру висела и уходила в горизонтальную даль незримая дорога, по которой то быстрее, то тише проносились голоса».

Маленькая, казалось бы, вина перед дочерью вырастает в вину перед всем миром (отсюда – глухая тоска и отчаяние, рациональных причин которых автор найти не может). Состояние внутреннее не обусловлено состоянием внешним – оно рождается даже вопреки внешним обстоятельствам.

Поиски В. Распутиным новых художественных путей именно через авторскую прозу прослеживаются и в рассказе «Наташа». Лирический герой, от лица которого опять идет повествование, лежит после операции в больнице; за ним присматривает медсестра, которая неожиданно, после того как тяжелый период миновал, уезжает. Но Наташа – не просто персонаж: она – сон автора о самом себе, его спасение и «полет», его «высота». Тут Распутин прибегает и к реалистически обоснованной фантастике (сон). Заметим, что фантастическое, о котором говорилось выше (как о способе преодоления беллетристики, наделенной проверенным эстетическим качеством), здесь соединяется с авторской прозой: «Мы парим на той пограничной высоте, докуда достает нагретый за день, настоявшийся воздух, на котором можно лежать почти не шевелясь. Он то приливно приподнимается, волнуясь от закатного солнца, то опускается, и мы качаемся на нем, как на утомленной, затухающей волне…»

Фантастический элемент используется В. Распутиным как средство для повествования о том, чему он не может найти причинно-следственных обоснований, и прежде всего – для раскрытия психологического и эмоционального состояния, невыразимого на стертом языке беллетристических клише. Фантастическое оказывается верным средством приближения к самому себе. Образ дороги, по которой летят голоса в рассказе «Что передать вороне?», близок к образу небесной дороги в рассказе «Наташа»: «Небо остывает, и я хорошо вижу в нем обозначившиеся тенями тропинки… по легким вдавленностям заметно, что по ним ходили, и меня ничуть не удивляет, что они, точно от дыхания, покачиваются и светятся местами смутным, прерывистым мерцанием». И в первом, и во втором рассказе образ небесной дороги предвещает открытие истины, той тайны, о которой, как мы помним, и вопросы задавать нельзя. Распутин пишет: «Я вижу и слышу все и чувствую себя способным постичь главную, все объединяющую и все разрешающую тайну, в которой от начала и до конца сошлась жизнь… Вот-вот она осенит меня, и в познании горького ее груза я ступлю на ближнюю тропинку…»

Но в такой предельной, как мне кажется, для прозы символизации, когда возникает уже символ-категория, а не символ, выросший из реального опыта, есть и своя опасность. Возникает искус неопределенности, неотчетливости слова, ведущий к размытости мысли, – а ведь все-таки проза требует мысли, к каким бы тонким материям она ни обращалась. В «традиционном» рассказе «Век живи – век люби» есть косвенный монолог героя, подростка Сани. «“Что-то”, “какой-то”, “где-то”, “когда-то” – как все это неверно и неопределенно, – пишет В. Распутин, – как смазано и растерто в туманных представлениях и чувствованиях, и неужели то же самое у всех? Но ведь как никогда прежде близок он был к этим “что-то” и “какой-то”, ощущал тепло и волнение в себе от их дыхания и вздрагивал от их прикосновения, с готовностью раскрывался и замирал от их обещающего присутствия. И чего же недоставало в нем, чтобы увидеть и понять? Какого, способного отделиться, чтоб встретить и ввести вовнутрь, существа-вещества, из каких глубин, какого изначалья?»

В этом монологе выражен не столько духовный мир подростка, на мой взгляд, сколько новая тяга к программно заявленной неопределенности. Недоверие к разуму, к «умственности» оборачивается недоверием к слову; тяготение к эмоциональной духовности становится самоцелью, а «духовность» – значительно обедненной и замкнутой на самой себе. В том же рассказе (вошедшем в один цикл с рассказами «Что передать вороне?» и «Наташа») внутреннему монологу Сани предшествуют строки: «В такой день где-то – на земле или на небе – происходит что-то особенное, с него начинается какой-то другой отсчет. Но где, что, какой? Нет, слишком велик и ничему не подвластен, слишком вышен и всеславен был он, этот день, чтобы поддался он хоть какому-нибудь умственному извлечению из себя. Его возможно лишь чувствовать, угадывать, внимать – и только, а неизъяснимость вызванных им чувств лишь подтверждает его огромную неизъяснимость».

Конечно, странно от В. Распутина с его любовью к русскому языку и прекрасным знанием русской природы вдруг услышать о дне, который «вышен», или о «неизъяснимости», которая «подтверждает неизъяснимость», – но это все мелочи. Задумаемся о другом: почему вдруг мальчик думает так же, как и Распутин в авторской прозе? Почему их антиумствования столь однотипны («вышен» день, неизъяснимость, туман или, наоборот, многозначительный закат), столь «красивы» и неконкретны?

В одном из своих выступлений, проследив процессы, идущие в молодой армянской прозе, Л. Аннинский замечал: «Усилием рассудка я, конечно, могу попытаться восстановить вокруг этой словесной магии некоторые жизненные связи. Или хотя бы литературные. Я могу предположить, скажем, что печальный туман в рассказах молодых армянских писателей есть форма реакции на сухой типологизм, на скучное описательство, на многословную “эпику”, для которой все в человеке слишком ясно и логично»[15]. Но критик задается естественным вопросом: зачем? Где все это происходит? Что бы все это значило? Для какой реальной нужды возникает фантастика? Что же, наконец, решается этой музыкой, этим туманным стилем? Для чего эта вселенская тоска и печаль?

«Не торопясь, ты пьешь чай (это уже из рассказа «Что передать вороне?». – Н. И.), все глубже и глубже задумываясь с каждым глотком какой-то неопределенной и беспредметной мыслью, ощупью и лениво ищущей неизвестно что в полном тумане». Возникает неопределенность, переходящая временами в манерность, даже в какую-то вычурность, столь чуждую былой стилистической манере В. Распутина. Воображаемая дорога, по которой летят неизъяснимые голоса, большая поляна, на которой среди ромашек и колокольчиков сидит лирический герой, позванный «сюда неведомой (так! – Н. И.) повелительной силой», «в каком-то (опять! – Н. И.) тревожном и восторженном ожидании, которое наполняет меня все больше и больше», в ожидании – «чего-то и сам не знаю, что это может быть», девушка, которая летает с героем…

Надо отдать должное мужеству и смелости писателя: оставив в стороне своих прежних героев, В. Распутин, видимо, почувствовал уже некоторую отработанность, скажем так, пласта, поднятого им ранее, стал искать новые пути, работать в новом направлении. Но вместе с отказом от прошлого не «взлетел» ли он слишком высоко, оторвавшись от питавшей его реальной почвы, от реального «места», от своей корневой территории? Может быть, это своеобразная реакция на эпигонов, жизнерадостно подхвативших и нещадно эксплуатирующих распутинских старух и стариков, желание отойти в сторону, найти новое качество?.. Авторская проза открыла Распутину новые перспективы, дала простор для углубленного самопознания, но в то же время ясно обнаружила туманность упования на неясные «голоса». Достоевский писал в «Дневнике писателя», откликаясь на только что появившуюся в печати «Анну Каренину»: «Такие люди, как автор “Анны Карениной”, – суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их. Чему же они нас учат?»

* * *

В статье, отдаленной от нас более чем пятнадцатилетием, М. Чудакова отмечала: «Личность автора в прозе последних лет тает, расплывается. Однако читатель ощущает сейчас явную потребность во встрече с автором лицом к лицу, в авторском голосе, обращенном к нему непосредственно – поверх всех барьеров…»[16]

Потребность в «глубоко личной, авторитетной и страстной интонации», в ничем не заслоненной «собственной» личности автора, – потребность, которую точно уловила М. Чудакова, сейчас начинает удовлетворяться. Ощущавшийся дефицит уверенного, компетентного слова в прозе и призвана насытить авторская проза – жанровое направление, возникшее в литературе органически, ответившее на насущный вопрос читателя. Но есть и опасность.

В авторской прозе биографические моменты жизни становятся элементами творчества; сама жизнь человека держит экзамен перед искусством. На жизнь писателя распространяются те же высокие законы требовательности и ответственности, как и на продукт этой жизни – творчество.

1983

Сюжет и слово в рассказе

В самом конце 1960-х, когда постоянно появлялись на страницах толстых журналов новые рассказы Ю. Казакова, Ю. Трифонова, В. Шукшина, Ю. Нагибина, А. Битова, Г. Семенова; когда публикация в журнале рассказа («Ясным ли днем») «открывала» читателю писателя (В. Астафьева); когда рассказ зачастую являлся тем самым гвоздем, на котором крепко держался очередной журнальный номер; когда рассказ как бы концентрировал, вбирал в себя атмосферу времени, а благодарный читатель чутко на это реагировал; когда по рассказу, как по линиям руки, внимательный критик мог предсказывать будущее писателя (так, рассказы «Голубиная гибель», «В грибную осень» предсказали «позднего» Трифонова), – журналом «Вопросы литературы» был проведен круглый стол, посвященный проблемам рассказа (1969). Мнения прозаиков о состоянии жанра высказаны были разные. Порою – взаимоисключающие.

Юрий Куранов: «Жанр рассказа сегодня многообразен как никогда».

Андрей Битов: «Хотелось бы высказаться о современном рассказе более резко… Я сознательно иду на обострение, утверждая недостаточность и несостоятельность современного рассказа».

При различии в оценке прозаики сходились в другом: «Современный рассказ предпочитает сюжет не внешний, а внутренний» (Ю. Куранов); «Края… “нового” рассказа как бы размыты… писатель… покинул прежний рассказ-чертеж, рассказ-камеру» (А. Битов).

Эта точка зрения на сюжет в рассказе горячо опровергалась. Григол Чиковани: «Без сюжета нет рассказа. Бессюжетные вещи – это всего лишь эскизы, этюды. Их много пишется в последнее время и у нас и за рубежом… Однако бессюжетные “рассказы” часто бессодержательны и статичны».

Споры о структуре жанра шли параллельно с оценкой его роли в литературной ситуации. И здесь была такая же разноголосица.

Куда же «двинулся» рассказ? Чьи прогнозы оправдались? Что подтвердила литературная реальность, что отринула?

Рассматривать рассказ как «школу прозы», как нечто, через что надо пройти, дабы потом приступить – уже «вышколенным» пером – к «объемной» прозе, – дело, на мой взгляд, малоперспективное. Аргументов против этого множество, назову лишь два, но очень внушительные: Чехов и Бунин.

Замечу сразу же, что сколь я не считаю рассказ школой прозы, столь же я не считаю его и жанром «разведчиком». Существует такое мнение: мол, рассказ – первопроходчик темы и проблемы, а за ним устремляются более «солидные» жанры: повесть и роман. Роман при этом считается жанром самым «главным», как бы начальствующим.

А рассказ тем временем от недостатка внимания хиреет. Но хиреет, если можно так выразиться, парадоксально. Скажем, в «Новом мире» за 1973 год напечатано всего 2 рассказа, а в 1984-м – 17. Однако впервые увидевшая свет в 1973 году «Дурь» П. Нилина стала событием литературной жизни, чего при всем уважении к авторам нельзя сказать о рассказах 1984 года.

Количество рассказов в периодике все возрастает и возрастает. Ежегодно публикуется (в одной только Москве) более 500 рассказов. Это, конечно, цифра угнетающая. И тем не менее, скажем прямо, нет ему, рассказу, заинтересованного внимания. Идет себе массовый поток…

А ведь рассказ – сильнодействующее средство. Жанр (в недалеком прошлом) – фаворит: и у журнала, и у читателя. Те же рассказы, что появляются сейчас на страницах журналов, стремятся стать похожими на повесть, на роман, связаться в цепочку, встать друг за дружкой в цикл, а там, где цикл, – там и объем близок к романному… Один рассказ подсвечивает и поддерживает другой, перекликается с третьим, сплетается с четвертым, закольцовывается пятым. Поодиночке рассказу словно стало боязно на люди выходить.

Но – иногда выходит.

И даже – открывает журнальную книжку.

Тем самым как бы подчеркивается весомость публикации, ее ценность.

Рассказ «Медвежья Кровь» В. Астафьев начинает с того, что объясняет бессилие слова в сравнении… впрочем, лучше предоставим слово автору: «Дивные… красоты описывать не стану, потому что местам абаканским миллионы, а может, миллиарды лет, слову же нашему – всего тыщи, и как ни вертись, как ни изощряйся, слабо оно и зачастую бессильно отразить могущество и дух природы». Не могущество и дух природы хочет «отобразить» писатель: нет, мысль его о другом – о злом духе разрушения и гибели, которые несет в себе потребитель-истребитель – либо «новоявленный филантроп», о чьей роковой воле глухо говорится в связи с трагедией Лыковых, либо заготовители, уничтожающие кедровник, либо сплавщики, трелевщики, использующие в качестве дорог – вместо волоков – горные речки: «…прет тяжелая машина или трактор ломаные, обезображенные деревья, прет напропалую по дну, спрямляет повороты, снимает островки, мыски… сметает на пути всякую речную роскошную растительность и всякую живность по берегам и в воде».

«Медвежья Кровь» представляет широко распространенный сейчас тип рассказа-эссе, рассказа-раздумья. Фабульные связи в таком рассказе резко ослаблены. Они заменены другими связями – прежде всего эмоционально-логическими. Астафьеву надобно не столько анализировать действительность через художественные образы, сколько мысль свою утвердить. В таком рассказе, говоря словами Л. Толстого, «связь постройки сделана не на фабуле… а на внутренней связи».

В этом отношении малая проза В. Астафьева бесконечно далека от так называемой лирической или ассоциативной прозы. Это – система доказательств, своего рода расследование проблемы. Это сказывается и на языке рассказа, на его стиле. Повествование идет от первого лица, но это не «я» персонажа, а «я» реального Виктора Петровича Астафьева, записывающего свои размышления. Этот рассказ не «скреплен» никаким сюжетом – так, плыл писатель Астафьев на лодке-моторке к верховьям реки Малый Абакан (Абакан в переводе с хакасского и значит Медвежья Кровь), смотрел и думал. Эта проза – жанр «промежуточный», своего рода сплав публицистики и прозы. Публицистика прямо прорывается в астафьевском негодующем, бичующем слове, в обвиняющей гневной интонации.

Здесь на помощь писателю приходят и риторические обороты речи – «да будет», «дабы». («Свежие могилы возле лыковского стана да будут наглядным уроком и укором всем, кто любит блудить ночами в лесу, пером и словом на бумаге, помнить об этом, дабы трагедия Лыковых не повторялась нигде более…»), – и восклицания, и риторические вопросы («А здоровье? А дисциплина труда? А падение нравов?»). Вся стилистика рассказа насквозь публицистична, пропитана публицистикой; идиомы, наиболее часто используемые в речи такого типа, несколько старомодно прикрашены, чуть «сдвинуты» – во имя большего эмоционального воздействия, видимо; В. Астафьев не скажет просто – «пилит сук, на котором сидит», вместо этого читаем: «пилит тупой пилой недоумия сук, на котором сидит». Сюжетом бесфабульного рассказа В. Астафьева являются сам ход мысли и чувства писателя, его эмоциональная реакция, наплывы наблюдений и воспоминаний. Жанровая «формула» его не закреплена, подвижна, валентна, может к ней «прилепиться» в любом месте и коротенькая притча, и вставная эпиграмма в прозе (скажем, о много и мнимо страдающих «русских интеллигентах»). Но самый главный жанровый признак – это обращенность к читателю, постоянное призывание его в свидетели, в единомышленники. Но на диалог «прямая речь» В. Астафьева не рассчитана, она ближе к темпераментному ораторскому монологу.

«Медвежья Кровь» являет собой соединение образного и понятийного мышления. Композиционно рассказ можно представить себе как цепь, состоящую из звеньев: величественных пейзажей, бытовых зарисовок путешественника-рыболова, зорко увиденных деталей, преображенных в символы. Все эти звенья композиционно спаяны едино направленной мыслью и чувством автора.

Поэтика рассказа строится на постоянной оппозиции прекрасного живого («Принесло льдом, притолкало сюда полоску земли величиной с полотенечко, с корешками цепкой ягоды, и она долго укреплялась на новом каменном месте») и отвратительно мертвого («Остерегись, путник, влезать на лохматый бугор за ягодой – провалишься меж кустов, сквозь еще жидкие сплетения травы и кореньев, в современную преисподнюю… и без посторонней помощи не выберешься из этого месива, бывшего когда-то тайгой»; «по бокам-то все косточки голые, лесные»).

Рассказ В. Астафьева, исполненный в манере авторской прозы, близок по стилю последним рассказам В. Распутина, Ф. Абрамова, «Колокольчику» В. Крупина (недаром, ох, недаром начинает лукавый В. Астафьев с того, что прямо пишет о малосильности чисто художественного слова!). Он как бы забывает о сюжете, героях. Рассказ традиционно-сюжетный (вспомним знаменитый рассказ В. Астафьева «Ясным ли днем») вытесняется вот таким выплеском писательской боли.

Однако попробуем взглянуть на рассказ чуть с иной точки зрения: а не воздействовала бы мысль В. Астафьева сильнее, если бы она не была столь прямолинейно и публицистически высказанной, а рождалась бы из самых неожиданных сюжетных поворотов и событий? Ведь все-таки, невзирая на обилие прекрасных пейзажей, «Медвежья Кровь» – это прямое и целенаправленное авторское слово. Писатель действует в «Медвежьей Крови» методом накапливания, даже – нагнетания в одну цель бьющих деталей, он выстраивает свою речь линейно, сосредоточивая «огневую мощь» в одной точке. Такой рассказ противоположен классическому типу русского рассказа – рассказу Бунина, например, который, как пишет исследователь Л. Крутикова, работая над рукописью, корректурой, переизданием, избавлялся даже от тени назидательности, «исключая пространные авторские рассуждения», «убирал те детали, которые могли своей нарочитостью подсказать читателю слишком простое, однолинейное объяснение». Исследователь заключает: «Если в черновых, а иногда и в первопечатных редакциях функцию обобщения выполнял прямой авторский голос, то при дальнейшей работе над текстом Бунин находил более художественно совершенные формы синтеза и более утонченные приемы выражения авторской позиции»[17] (курсив мой. – Н. И.).

Отчетливо звучащая астафьевская дидактичность, назидательность, однако, уравновешивается тем ощущением неограниченности самой жизни, из которой рассказ как бы вынут. Именно о таком типе рассказа А. Битов в своем выступлении 1969 года говорил: «В таком рассказе чистый воздух, в нем легко дышится, в нем именно появляется настоящая деталь», рождается «ощущение необрубленного пространства».

То же ощущение пространства и правды жизни рождается и при чтении даже самых небольших по объему рассказов Ф. Абрамова.

Сюжеты его рассказов, как правило, просты и незатейливы. Писатель внимательно слушает собеседника (это – первое условие понимания) и записывает, ничего не искажая. Но это отнюдь не «интервью с интересным человеком», не зарисовки с натуры, которыми столь перенасыщена наша словесность, а пропущенные через писательское сострадание и боль судьбы людей. Судьбы разные – и горькое счастье, и относительное благополучие куплены порою слишком дорогой ценой. Писатель не опускает глаз и перед изломанными, исковерканными судьбами, прямо говоря и о нелегких испытаниях, через которые проводила людей жизнь, и о людях, не выдержавших этого испытания. И, что характерно вообще для творческого поведения Федора Абрамова, мы ощущаем не только авторское сочувствие или негодование, но и чувство личной ответственности, истинную, не декларативную неотделимость писательской судьбы от судеб далеких и близких ему людей. Под рассказами Ф. Абрамов часто ставил даты, и они говорят о многом («Самая счастливая», 1939–1980). Поэтому так важен в этих рассказах сам голос автора, перед которым раскрываются, которому исповедуются люди. Писатель не может отчужденно фиксировать – в его лице ищут не просто собеседника, но – защитника, ищут поддержку духовную. Ф. Абрамов не скрывал и того, что не всегда писатель соответствует той высоте, на которую ставит его как своего радетеля народ. Здесь непростителен «этнографический» интерес к людям, непростительна душевная лень. «Еще писателем называешься», – в сердцах бросает ему соседка (рассказ «Бабилей»). «Я не байки сказываю, не потешки пою. Юрмолу-то до чего довели – на ладан дышит. Бабы ко мне о первом май заходили, еще тогда говорили: “Нам уж разве писателя просить. Он разве поможет…” А писатель, на-ко, посидел, попил да к бабке на поветь, во сена душистые. На отдох».

Отсюда – стыд, о котором не стесняется говорить в своих рассказах Ф. Абрамов. Стыд – если твой собеседник «из народа» отворачивается и молчит.

Есть свои преимущества в прямом и нелицеприятном, во многом – публицистичном разговоре с читателем, который мы наблюдаем во многих «бесфабульных» рассказах. Есть и опасность. Действуя по новейшим канонам и трафаретам литературной нравоучительности, прозаики повествуют о Путешествии, о неожиданной Встрече на Дороге, о душевном Разговоре и т. п. Каждое новое знакомство представляется здесь полным смысла, каждое движение тела и души – многозначительным. Отсюда и рождается тип короткого рассказа-эссе («Мгновения», «Зерна», «Затеси» – так обозначают этот жанр известные прозаики); но отсюда же берут начало всяческие подделки под литературу. Один-два незатейливых пейзажика, лирическая интонация, демонстрация задумчивой эмоциональности – и такой «рассказ» готов. «Ориентация на бессюжетность, – замечал В. Белов, – очень выгодна… посредственным прозаикам. Под видом краткости они публикуют все свои блокнотные записи. Ложная многозначительность таких коротышек не всегда очевидна». Но не будем задерживаться на подделках. И серьезно относящиеся вроде бы к своему делу прозаики порой выдают за рассказ сырье. Возможно, хорошего качества, но – материал для рассказа, предрассказ. Легко впасть в роль эдакого наставника, вещателя истины. Вспомним еще раз незабвенного Фому Опискина, задумавшего «написать одно глубокомысленнейшее сочинение в душеспасительном роде, от которого произойдет всеобщее землетрясение и затрещит вся Россия».

В жанре рассказа, близкого к очерку, постоянно работает В. Солоухин. Писатель прямо выходит к читателю, то повествуя о своем пребывании в родном Олепине, то рассказывая о зарубежных поездках и путешествиях… Прямое авторское слово нашло себе точный жанровый адрес в маленьких притчах-наставлениях («Камешки на ладони»).

Если мы откроем один из последних томов А. Чехова, то в разделах «Записные книжки», а также «Дневники 1896–1903 гг.» и «Записи А. П. Чехова в мелиховском дневнике П. Е. Чехова» обнаружим богатейшие россыпи записей – свидетельства ума и таланта, юмора и иронии Чехова. Однако в примечаниях сказано: «Большая часть записей представляет собой вырезки из рукописей Чехова, некоторые заметки написаны на оборотах писем, полученных Чеховым». Представить себе Чехова публикующим эти записи в качестве размышлений и изречений (хотя они таковыми объективно являются) просто невозможно, сам жанр таких публикаций – при чеховском-то чувстве собственного достоинства – показался бы ему не совсем ловким…

Однако литературные нравы, как известно, меняются, и то, что являлось литературным бытом, на наших глазах выходит подчас в авангард литературного процесса.

В жанре «Камешков на ладони» писатель не столько изображает, сколько философствует, и, надо сказать, делает это с чрезвычайной серьезностью.

Зарубежные путешествия… Их отображение в литературе тоже образует своего рода поджанр. Автор, приехав из недолгой поездки, стремится, видимо, зафиксировать в слове самые глубокие из своих впечатлений. Фабула в рассказах такого рода одинакова: встреча. Так, встрече со средиземноморской Францией посвящен один из рассказов В. Солоухина. Афоризмы Солоухина в зарубежных рассказах исполнены в слегка иронической, более подходящей, видимо, по мнению автора, к иностранному фону манере. Например: «Жизнь должна искриться, играть, как шампанское, а не тяжелеть в стакане серым неподвижным напитком с мертвым привкусом». Особенно огорчило повествователя то, что переводчица ему попалась необязательная. Как бы заиграла жизнь, если бы можно было прибавить их отношениям чуточку аромата, флирта… По ходу рассказа отпускается много шпилек по поводу французских художников, в частности – Матисса. Вот и все содержание рассказа.

Опыт личности – вот что ищет читатель в такого рода рассказах. И ценность такого повествования прямым образом зависит от качества того опыта, которым делится с нами автор. Повествователь интересен своей «личной жизнью в истории», а не подробностями своего ежедневного существования, возводимыми путем печатного слова в некую ценность.

В рассказе В. Солоухина о его средиземноморской поездке есть один короткий абзац, посвященный «частному делу» – визиту на могилу Герцена. «Герцен изображен в рост, на постаменте, но и постамент, и памятник непривычно малы. Мраморный человечек в половину натуры… Положил и я три цветочка к подножию Александра Ивановича Герцена.

Остальной день мы потратили на знакомство с Монте-Карло…»

Что ж, мы знаем и это печальное свойство: мерить людей размерами пирамид и надгробий. В истории, однако, остаются не надгробья, а личности и идеи. Своеобразным памятником Герцену стали письма «С того берега», тоже посвященные зарубежным впечатлениям. Вот та высокая мерка, с какой и нынешний писатель должен бы приступать к рассказу о своих заграничных путешествиях… Однако это лишь мечта. Вернемся к действительности, к зарубежным впечатлениям современных наследников Герцена и Достоевского.

В рассказе В. Поволяева «В Булонском лесу» повествование ведется от лица советского человека, волею судеб заброшенного в заграничную командировку – в одну из европейских столиц, где летом, как утверждает В. Поволяев, «воздух бывает тяжелым, дымным, – как в кухне, где подгорели котлеты». Но кухонных сравнений (оставим грех на совести автора. Могу сослаться на личный опыт – воздух в Париже совсем неплох) для автора недостаточно: и пруд-то в Булонском лесу загнивающий – «серая, застойная вода» (тоже неправда. – Н. И.), и хозяин собаки – негодяй, да и в самой собаке есть «что-то ущербное», и даже в утках («у нас в России я никогда не видел таких уток») повествователь отмечает нечто демоническое – они летают «со светящимися люминесцентными глазами». Настырные буржуазные утки, конечно же, «клянчили подачку» и возню «затевали из-за куска хлеба». Но это, так сказать, гарнир к «подгоревшей котлете»: повествователь возмущается злостным издевательством хозяина по отношению к собаке «яркой гнедой масти» (?!). Описание и осмысление этого факта лирическим героем и стало сюжетом рассказа.

Параллельно – в «неких позывах, что возникают у человека в думах» – повествователь размышляет о жизни: «Невольно захотелось втиснуться в землю (? – Н. И.), скрыться под зеленым дерном: надо же, каким в сущности хреновым животным может быть человек!» Небрежность или неумение строить литературную фразу оборачивается двусмысленностью: можно подумать, что человек, желающий скрыться под дерном (?!), – хреновое животное… Итог повествования заранее ясен – несмотря на вполне приличную погоду, в Париже конечно же «было сыро и неуютно на душе, хлестал там холодный дождь, пузырились лужи». Капиталистическая действительность осуждена. Может ли вызвать доверие читателя подобная заметка о летних европейских впечатлениях, преподнесенная в качестве рассказа?..

Вполне броско звучит такое название рассказа о зарубежной поездке: «Какого цвета звезды в Севилье?» Обычная для В. Поволяева сюжетная завязка: очередная зарубежная поездка, на этот раз – в Испанию. Тем же бойким пером набросана обстановка («в мадридском аэропорту было грязно», «взгляды на нас бросали настороженные», «в здании было душно», «город показался темным», «дома мрачные» и т. п.). Внимание туристической группы неожиданно привлекли – что, вы думаете? люди? памятники архитектуры? городские достопримечательности? – выставленные в витрине «диковинные настенные мыльницы, отлитые из толстого пузырчатого стекла». Вокруг этих мыльниц и затевается сюжет. «Заграница есть заграница, тут ведь всякое бывает», – мудро замечает повествователь. Владелец магазина, где продаются замечательные мыльницы, – «белокурый капиталист» – отдает мыльницы и крючки для ванной почти задаром, сбавляя цену и бывшему летчику Генриху, и Сане, тоже прошедшему боевой путь. Фашистский полк собирался навалиться на польский городок, но встала на его пути Санина батарея: «Занозой в глазу сделалась та батарея». Не стоит удивляться стилю – это обычная манера автора. Славный Саня, или, на испанский манер, Алехандро, «извозюканный кровью», потерял в бою руку: «в могиле у него (это – образ! – Н. И.) осталась отсеченная взрывом рука».

«Белокурый капиталист» поразил своей щедростью воображение творческих интеллигентов. Но и интеллигенты не ударили в грязь лицом. И Саня, лихо запаливая «ронсоном» водку («над рюмкой, будто над неким олимпийским сосудом, занялось прозрачное, беловато-аметистовое пламя»), показывает фокус – опрокидывает горящую водку себе в рот: «Щеки, нос, губы Алехандро мгновенно засветились прозрачно-сине…» Гусарские забавы советских туристов приводят – с полного авторского одобрения – в невероятный восторг зарубежную публику, а читатель, видимо, должен с придыханием следить за нынешними «подвигами» бывших фронтовиков, в качестве «пропаганды» дарящих «капиталисту» банку красной икры…

«Так, так, тихим шагом, как будто в лунную ночь, в мечтах и меланхолии из пивной возвращаетесь», – советует в известной пьесе Баян Присыпкину. Неувядающие слова! После бара с «горящей» водкой Алехандро «поднимал высоко голову, чтобы взглянуть на дивные, редкой величины и яркости звезды Севильи». Комментарии, я полагаю, излишни… Стоит, однако, посочувствовать самому повествователю и пожалеть его героя, обрекших себя на столь специфическое познание Испании, на столь своеобразные знакомства и впечатления.

Прошу прощения за резкие эстетические перепады, но от дивных севильских звезд приходится возвращаться на родную почву. К русскому рассказу.

Пример ассоциативного, свободного по композиции, фабульно ослабленного рассказа – «Вкус» Андрея Битова. В этом рассказе, являющемся и самостоятельным, целым произведением, и одновременно частью «романа-пунктира» «Роль» (так обозначает жанр сам прозаик), А. Битов как бы воплощает в художественном слове свои теоретико-литературные размышления о развитии жанра. Если в ранних своих рассказах А. Битов новеллистичен, обращается к ярко выраженному сюжету, к «отделенным» от автора «самостоятельным» героям, то сейчас он все больше склонен к «выветриванию» сюжетности и к герою, который одновременно является повествователем (передоверяя ему и свои личные впечатления, свое видение, свои оценки окружающего). При чтении рассказа «Вкус» вспоминается замечание Достоевского: «Попробуйте разделиться, попробуйте определить, где кончается ваша личность и начинается другая?» Рассказ начинается и развивается так, как будто мы уже давно знаем героя; А. Битов не знакомит нас с ним, а просто отдает нас в поток его сознания, ощущений, размышлений. Сознание это причудливо, может показаться даже хаотичным; его «параллельные» то и дело пересекаются, множатся, отражаются во внутренних зеркалах, опять сталкиваются, разбегаются… Внешнее включается во внутреннее, не изображается, а становится переживанием, как, скажем, известный переделкинский пейзаж, включенный в сложный душевный мир героя. Не вещь, а ощущение от вещи – его хрупкий субъективный, мгновенный оттиск. Вкус. Вкус пирожка, заполняющий рот своим отсутствующим объемом. Вкус женщины. Ощущение местности. Даже не вкус, а, как говорят виноделы и дегустаторы, послевкусие. Не пейзаж сам по себе, а его интерпретация – вот то, что, на мой взгляд, характеризует принципиально новое видение в рассказе «Вкус». Эта интерпретативность и организует повествовательную – внешне-ассоциативную, но глубоко продуманную и почти математически выверенную, гармонически уравновешенную – структуру. В самом деле: все в этом только на первый взгляд хаотичном рассказе как бы рифмуется, перекликается, взаимно поддерживается; почти все симметрично. Постоянный, не прекращающийся ни на мгновение мерцающий самоанализ героя, бесконечная цепь рефлексий и интерпретаций становятся явлением эстетического порядка. Вкус как миросозерцательная эмоция – это единственное, что осталось у героя. От всех иных эмоций он свободен. Его вкус безупречен; его коробит от неловкого безвкусного жеста женщины, ему трудно, невозможно работать в «высосанном» великим поэтом пейзаже. Вкус – единственное, что осталось герою. У него нет ни любви, ни душевной близости с другими живыми людьми – ничего, кроме вкуса. И даже тогда, когда, кажется, в герое просыпается живой человек (умерла бабушка его жены), то он просыпается, как это ни странно звучит, благодаря мертвому. Но и это – иллюзия; целуя бабушку в холодный лоб, герой мгновенно вспоминает шокирующую цепочку ассоциаций: холодноватый вкус аккумулятора, вкус женщины. Вкус оборачивается и замыкается вкусом. Пристальное слежение героя рассказа за самим собой замыкается одиночеством, кончается душевной изоляцией.

А. Битов изображает множественность душевных противоречий, разнообразие мотивов поведения, сложное взаимодействие мыслей и поступков своего героя. Писатель уходит от традиционного изображения характера и обстоятельств к воплощению отражения противоречий действительности во множественности психологических импульсов одного сознания.

Оказывая больше доверия самой жизни, нежели «художеству», переходя на исповеди-проповеди, не уводим ли мы самое литературное слово от литературы? Прислушаемся, о чем пекутся сами писатели. «Прежде всяких литературных достоинств я ставлю качества душевные» (В. Распутин). «Опоры литературы – правда, любовь и совесть» (Ю. Бондарев). Писатель углубляется в этику, уходит в публицистику.

Намеренно демонстрируемая антилитературность (идущая от неприятия литературы – «все прочее – литература» – как беллетристики) связана и с процессом все нарастающего внимания к самой личности писателя, к основам его этики, к началам его работы. К писателю идут как к исповеднику и ждут от него подчас прямых «указаний», прямых и авторитетных советов. (А. Курчаткин в одном из выступлений перед читателями объяснил, что раньше, мол, были священники, перед которыми исповедовались, каялись, от которых ждали проповеди, – теперь место священников заняли прозаики. Хотя такое мнение вызвало у читателей улыбку, но доля истины здесь есть.)

Противоположен такому бессюжетно-исповедальному типу рассказа, где авторская позиция выражена недвусмысленно и однозначно, рассказ, где автор умышленно «убирает» свой голос.

Авторская позиция может быть развита в самом повествовании, во взаимоотношениях героев. Для выражения авторской позиции писатель в этом случае пользуется иными, не дидактическими и не риторическими средствами.

Буйвол Широколобый в рассказе Ф. Искандера – своеобразный патриарх расстилающегося вокруг прекрасного мира; правда, есть и свои опасности, есть и свой «ад» – бойня, или «там, Где Лошади Плачут». В спокойной, неторопливой эпической манере повествования, столь соответствующей, аккомпанирующей характеру и поведению главного героя, мы не найдем ни единого слова от автора. Перед нами постепенно разворачивается житие буйвола, картины его детства сменяются эпизодами зрелости; а непонимание буйволом того, куда и зачем его везут, вступает в резкий контраст с нашим читательским априорным знанием того, что непокорного, сильного, мудрого буйвола везут не куда-нибудь, а на бойню.

Ф. Искандер подключился здесь к авторитетной отечественной традиции изображения действительности через взгляд и изображение сознания животного (вспомним «Холстомера» Толстого, «Изумруд» Куприна, «Каштанку» Чехова). Буйвол Широколобый являет собой саму естественную красоту здоровой жизни природы, ее соразмерность и величие, простоту и уравновешенность. В самом деле, буйвол – вседержитель своей вселенной: «…и ворона, выклевывающая клещей, и черепахи, лежащие на спине, были приятны главным образом тем, что они были признаками мира, спокойствия, отдыха. И он чувствовал всем своим мощным телом, погруженным в прохладную воду запруды, этот мир и спокойствие, это высокое голубое небо и это жаркое солнце, сама жаркость которого и дает почувствовать блаженство прохладной воды». Буйвол спокоен, окружающий живой мир природы живет под его защитой. Он – олицетворение силы, исполняющей «закон жизни».

Как и в рассказе В. Астафьева «Медвежья Кровь», мир в «Широколобом» принципиально разделен на живой (мир жизни природы, культуры, счастья, земли и неба, добрых людей и сильных, прекрасных, здоровых животных) и мертвый (мир насилия, смерти, тлена, вони). Вольному воздуху луга и моря противостоит не только запах равнодушного железа и разгоряченного асфальта, по которому везут Широколобого на убой, но и вонь, идущая из пасти разъяренного медведя, посягнувшего на буйволенка. В мире природы тоже есть своя жизнь и своя смерть, свет и тень, прекрасное и безобразное. Но в основном, как и в рассказе В. Астафьева, прекрасный мир природы противопоставлен насилию над ней. Люди четко разделяются по своему отношению к живому миру. Если для весовщика буйвол – это всего лишь мясо, «девятьсот пятьдесят пять килограммов», то для пастуха Бардуши Широколобый – это чудо природы, перл создания, яркая индивидуальная личность: «– Такого буйвола… – сказал Бардуша, и вдруг в голове у него смешалось все, что он думал о Широколобом – могучая память, трогательная привязанность к буйволицам, сила, храбрость, чувство собственного достоинства, – и он, не зная, о чем сказать, добавил: – Больше на свете нет… Он рог сломал в драке другому буйволу. Понимаешь, рог!»

Был когда-то Великий Буйвол, сломавший деревянные ворота бойни, ушедший в горные леса; а Широколобый воспринимается пастухом как последний Буйвол на свете.

Ф. Искандер воссоздает наивное сознание, наивное восприятие мира. Хотя повествование ведется от третьего лица, на многое мы смотрим глазами Широколобого, и слово в рассказе не просто воспроизводит действие, а находится в постоянном контрасте с реальным событием. Отсюда – особое эмоциональное напряжение рассказа. Ф. Искандер тормозит действие. Если представить себе фабулу рассказа как отрезок прямой линии – от начала, где буйвола вгоняют в машину, до конца, где к упавшему буйволу стремительно приближается катер с отстрельщиками, то сюжетом рассказа будет постоянное нарушение этой прямой, постоянное и настойчивое возвращение к предыдущим событиям жизни буйвола. Прямая неожиданно обогащается ветвящейся и изгибающейся, живой, пульсирующей «кривой», как бы пытающейся укрепиться, уцепиться за предыдущую жизнь; но прямолинейное движение вперед неизбежно и неумолимо. И когда в самом финале Широколобый уплывает в море – наконец-то осуществляя свою мечту о вольном морском просторе, – то это не что иное, как последний изгиб живой «кривой», борющейся с прямой линией. Борьба сюжета с фабулой, изгибы сюжетной кривой – это борьба Широколобого за свою жизнь, за свое достоинство. И хотя мы понимаем, что печальный конец неизбежен, автор завершает рассказ не на смертельном исходе (последней точке отрезка прямой), нет, он оставляет это за пространством рассказа; несмотря на жестокую реальность, финал построен на резком контрасте, несовпадении с сюжетной развязкой. «Свобода моря была такой огромной, а люди, даже если они несут несвободу, были по сравнению с морем такими маленькими в своей маленькой лодке, что при столь смехотворном соотношении сил и беспокоиться было нечего. Шум мотора нарастал». Но и это еще не финал.

Неожиданно завершая повествование пейзажем, облитым мягким светом закатного солнца, Ф. Искандер парадоксально добился гораздо более сильного эффекта, чем от прямого изображения убийства буйвола (или даже сухого авторского сообщения о происшедшем). Почему же примиряющий этот свет так сильно действует на нас, больно сжимая сердце? В возвышенно-торжественном утопическом пейзаже, где и горы, и море, и город едины и обласканы солнцем, заключен идеал автора: «Белые дома города и мягкие, пушистые холмы над ними, и цепи дымчатых гор, уходящие в бесконечность неба, и далекие, но различимые для любящего глаза пятна голых утесов над Чегемом – все, все утопало в примиряющем свете закатного солнца». Автор завершает на наших глазах картину прекрасного мироздания, указывая нам – нет, не морально, не назиданием или нравоучением, а невероятной красотой мира – истинную высоту предназначения всего живого.

Размышляя о знаменитом бунинском рассказе «Легкое дыхание», Л. Выготский писал: «Это рассказ не об Оле Мещерской, а о легком дыхании; его основная черта – это то чувство освобождения, легкости, отрешенности и совершенной прозрачности жизни, которое никак нельзя вывести из самих событий, лежащих в его основе»[18].

Именно контрапункт внешнего и внутреннего, подспудного течения в рассказе обеспечивает его многомерность, глубину. Иначе повествование останется лишь материалом к рассказу, может быть, и забавным, и сюжетно организованным – но не более того.

Вспомним историю создания гоголевской «Шинели». В основе ее лежит анекдот, рассказанный Гоголю друзьями, история о том, как некий чиновник, долго копивший деньги на ружье, совершив наконец драгоценное приобретение, на первой же охоте его потерял и с горя чуть не умер, если бы сердобольные собратья-чиновники, скинувшись, не купили ему новое ружье. Работая от этой точки, Гоголь написал совершенно о другом: не об умилительных товарищах, а о растоптанном, поруганном и восставшем человеке. Какое это имеет отношение к истории с ружьем? Самое косвенное. Наши же рассказчики зачастую останавливаются именно на самой первоначальной ступени зарождения рассказа. На анекдоте. Фабуле.

Так, в рассказе В. Муссалитина «Помоги подняться» («Новый мир», 1984, № 10) бес попутал героя – привел он домой некую Зиночку-Зинулю, а неожиданно нагрянувшая жена застала их в соответствующем виде. Герой выпутывается из создавшейся неприятной ситуации, ибо любит жену, а не Зиночку. Изменять плохо? Плохо. А не изменять – хорошо. Нравоучительно? В высшей степени. Прямолинейность названия – «Помоги подняться» – соответствует прямолинейности содержания.

Еще один рассказ В. Муссалитина – «Старые шрамы». Дядька, вернувшийся с фронта, сидит на берегу речки с племяшом Женькой. Мальчик восторженно слушает рассказы дяди, с восторгом включается в игру, представляя себя взрослым, отвоевавшим солдатом. Вокруг мир и тишина. Мораль? А вот и она: «Но если не найдут нас с тобой медали – не больно огорчайся. Ради них разве воевали?.. Вот награда нам, – он широко обводит рукой небо, реку, поле. – Это все наше, братец! Во веки веков».

В рассказе того же автора «Утренний разговор» повествователь, просыпаясь утром в «неперспективной» деревне Киселевке, слушает бабку Федосью. Тут, конечно, и уменьшительные суффиксы («спинушка», «спасибушки»), и восторженные восклицания («Ты полюбуйся, какой денек ноне!»). Читатель попадает как бы в перенасыщенный раствор восторженного умиления.

Остановимся на маленьком лирическом авторском отступлении (прошу прощения за длинную цитату, но она здесь необходима): «Ах, Федосья, ах, баба Федосья, как хочется верить тебе, что с твоим уходом, с уходом твоих товарок-соседок с этой земли не опустеет, не осиротеет твоя Киселевка, что снова возродится в ней жизнь, будут кричать и озоровать пацаны, будут плакать и жаловаться на свою долю бабы, будут хорохориться, пить горькое вино и горланить отчаянные песни мужики… Как хочется мне, чтобы осталась услышанной эта твоя потаенная мольба!»

Ясно, что хочет нам поведать автор: хорошо бы не исчезла в деревушке Киселевке жизнь, чтобы она продолжилась. Этого хочет и Федосья, потому и не перебирается на центральную усадьбу.

Автор старается выражаться, так сказать, литературно. Поэтому он и прибегает к известным синтаксическим приемам, в частности – повторам, дабы усилить, укрепить у читателя впечатление. В. Муссалитин и начинает-то с жаркого восклицания, которое, скажем, совершенно невероятным стилистическим «казусом» смотрелось бы в эстетически безупречной прозе В. Распутина: двойное «ах». И наконец, пожелание повествователя, которое будто бы совпадает с Федосьиным: ему очень хочется верить, что после смерти Федосьи здесь опять «будут плакать и жаловаться на свою долю бабы», а также «будут… пить горькое вино» мужики. Завела, заманила ветвистая фраза, и объективно оказалось, что «потаенная мольба» Федосьи – это мольба о пьянстве мужиков и слезах женщин!

Так стилем разрушаются и моральные выводы В. Муссалитина. Навязчиво-очевиден нравоучительный «антипотребительский» вывод в рассказе А. Ткаченко «Моторный друг».

Как только прочтешь про то, что из салона разбитого «жигуленка» выпал роман А. Хейли «Аэропорт», этот типичный пример «моторной» масскультуры, а также про «мертвенный холодок настывающей поролоновой куртки», – сразу поймешь, против чего выступает автор и за какие моральные ценности он голосует.

Вот этот-то слишком короткий «привод» – от текста к выводу – и тревожит. Настораживает меня эта прямая – как известно, кратчайшее расстояние между точками.

Обратимся опять к Л. Выготскому, к его классическому анализу «Легкого дыхания». Выстроив сложный структурно-композиционный рисунок рассказа, ученый пишет: «Прямая линия – это и есть действительность, заключенная в этом рассказе, а та сложная кривая построения этой действительности, которой мы обозначили композицию новеллы, есть его легкое дыхание… События соединены и сцеплены так, что они утрачивают свою житейскую тягость и непрозрачную муть; они мелодически сцеплены друг с другом, и в своих нарастаниях, разрешениях и переходах они как бы развязывают стягивающие их нити; они… соединяются одно с другим, как слова соединяются в стихе».

Проста фабула рассказа В. Кондратьева «Асин капитан». Лейтенант, идущий из госпиталя к «своим», случайно встречает знакомую девушку, в которую он был влюблен до войны. Ночной разговор, появление близкого Асе (так зовут девушку) сильного человека, капитана; его деликатный уход, последние часы встречи. Вот и все. Но рассказ очень непросто выстроен. Начнем с названия: почему «Асин капитан»? Ведь рассказ-то не о нем? Уже название намечает ту линию, которая будет идти параллельно истории Аси. В. Кондартьев всячески уходит от «прямой». Рассказчик уводит то в одно, то в другое время, то в «настоящее» – время рассказывания, то в военное прошлое, а уже оттуда – в довоенное время. Слои времени как бы просвечивают один сквозь другой, переливаются; и сквозь облик встреченной на фронте Аси, жестокой, нервной, испытавшей много горя за прошедшие три года, мерцает та, прежняя калужская девушка, к которой так боялся подойти герой. Вроде бы и не виноват он перед Асей, но томит, мучает его чувство душевной вины, которую он никак не может избыть сегодня… Ведь не он же, в самом деле, виноват в ее тяжелой судьбе! Никакого морализирования, никаких «выводов» нельзя обнаружить в этом рассказе, но смысл его богаче прямолинейных нравоучений.

Ни авторских размышлений, ни авторских отступлений не обнаружим мы и в рассказах Б. Екимова. Лаконичные, «подбористые» рассказы Б. Екимова построены на той или иной социально важной (чаще всего – социально тревожной) жизненной ситуации. Глаз у Б. Екимова на такие ситуации и детали снайперский. Рассказы Б. Екимова словно бы неторопливо поведаны самой крестьянской жизнью; там, где следует, – с остановкой, с подробностью; там, где ничего существенного, на сельский взгляд, не происходит, – с прочерком. Каков из себя, скажем, герой рассказа «Музыка в соседнем дворе» Матвей, мы так и не узнаем; однако автор не преминет сообщить, что свояк и свояченица, приславшие Матвею и его жене Таисе вызов на хорошо оплачиваемую работу на Север, – «оба тýшистые, на подбор», что в селе сейчас «иные бабы весь рот золотом залепили». Слово героя явно окрашивает слово повествователя, вступает с ним в непосредственный контакт – и благодаря этому читатель допущен во внутренний мир героя.

Давая выговориться самой жизни, представляя ее объективно, без какого бы то ни было авторского нажима, лирического либо иронического «окраса», Б. Екимов не оценивает прямо поступки и действия своих героев. Оценку должен вынести сам читатель. Представим себе, сколько возмущения и горечи вызвал бы у В. Астафьева стреляющий в голубей бездельник Сапов, незадолго до голубей перестрелявший всех кур у себя на дворе. Нет, не хочет работать Сапов, ни за что ни хочет, хочет он лишь, как сам выражается, «жрать». Посылает жену пасти личных коров да кормиться у людей; катится он неостановимо, все ниже и ниже, и ничего не выходит из благих предприятий управляющего колхозным отделением Чапурина по «спасению душ» таких, как Сапов. Логика Чапурина («Как не стыдно?») недоступна ни Сапову, ни его приятелю, пришедшему из тюрьмы. Чапурин из последних сил бьется, а Сапов знай себе ворует, да еще и жеребую кобылу забивает до смерти… Интонация повествования остается в высшей степени ровной. Но – не бесстрастной, ибо авторская точка зрения на происходящее является более чем оправданной. Но авторская позиция, позиция Б. Екимова, сложна, невзирая на всю очевидную простоту его рассказов. Рассказы рождены из потребности уяснить, понять жизненную проблему, поставить вопрос, поделиться своей болью – по поводу вот таких Саповых, ни за грош спускающих собственную жизнь. Проза Б. Екимова живо наблюдательна, точна и социологична. Не «художественностью» берет Б. Екимов, а искренностью и неравнодушием к предмету. Б. Екимов остро ставит ту или иную наболевшую проблему, не предлагая решения (да оно и невозможно), но призывая читателя задуматься – над такими типами отношения к жизни, скажем, как тип, воплощенный им в «мертвой душе» – Сапове или в прирожденном хозяине Чапурине.

Но из всего вышесказанного не следует, что Б. Екимова волнуют в первую очередь – и прежде всего – лишь хозяйственно-экономические проблемы. «Живая душа» – так называется один из его рассказов. Души живые и мертвые души – вот где проходит четкая граница между героями Б. Екимова. Живая душа – это и многострадальная молодая вдова Раиса («Человек для Раисы»), оставшаяся с двумя детьми без мужа, умершего по пьяному делу у чужой бабы, Раиса, которая все «по дружечке» тоскует (а бабки все ищут ей «партию», и иного, чем переписка с заключенным, придумать не могут – нет свободных, да работящих, да непьющих мужиков в деревне); это и мальчик Алеша Тебякин по прозвищу Быча, спасающий брошенного людьми, неучтенно появившегося на свет бычка (корова яловой числилась; главное для «мертвых» душ – как числится! О бессмертная «арифметика»!), это и Матвей («Музыка в соседнем дворе»), которого, несмотря на соблазн больших денег, не отпускают родные места. В этой своей твердой надежде, в уповании на душу живую, естественную, добрую Б. Екимов близок к Ф. Искандеру.

«Они стояли на асфальтированной площадке под ярким фонарем, в мертвенно-голубом свете которого асфальт обратился в подобие пепла». Эта фраза – казалось бы, проходная в контексте рассказа Г. Семенова «Коллекция» – на самом деле обнажает постоянное и проникающее всю художественную плоть рассказов противостояние живого и мертвого, от мельчайшей клеточки – фразы – до характера, до сюжета, композиции.

Некто Синяков, бесконечно приговаривающий «мы же интеллигентные люди», – бухгалтер кустового управления торговли, а также владелец шотландской овчарки Норы, всю страсть своей 50-летней жизни вкладывает в коллекцию птичьих чучел. Он сам и убивает, и свежует, и набивает, и развешивает их у себя в квартире. Нет у него ни семьи, ни друга, ни любимой. Г. Семенов психологически точно связал два пристрастия – к красивым фразам и к чучелам. Слово Синякова – слово с постоянной оглядкой, слово мнительное, слово-возражение – ищет себе поддержки в красивостях, в псевдокрасоте, ибо истинная красота простой, обыденной, не «возвышенной» жизни ему не доступна. Он эту «просто» жизнь – презирает, его, тщательно скрывающего от окружающих страсть к спиртному, тянет к пышному занавесу, к котурнам, к опере: «Мы разучились быть красивыми в своих чувствах, разучились красиво представлять жизнь в театре… На сцене, как на переводной картинке, все должно быть красиво, красочно, как в красивой, мечтательной жизни». Разговаривает Синяков украшенной, виньеточной, псевдолитературной речью («Я всюду ищу информацию и считаю, что все новые знания – это, так сказать, пьянящий напиток жизни»), сам себя перебивает восклицаниями, риторическими вопросами. Ему кажется, что у него есть способность «независимо мыслить, быть оригинальным и возвышенным», а на самом деле за всей этой фразой и позой – черная сила, «рвущаяся наружу из-под дырявой маски, подбитой курчавыми бакенбардами». За маскировочными словами о том, что «мы тоже дети природы», скрывается не сын природы, а ее убийца, обладатель «страшноватой коллекции», «мертвого царства» «оцепеневших птиц». Но читателю становится известно об этой коллекции лишь в конце. Писатель постепенно приводит нас к этой пиковой и одновременно финальной точке рассказа о «мертвой душе» – нет, не столько чучела мертвы, сколько их хозяин.

Г. Семенова занимает проблема ложной, сочиненной, омертвевшей (или мертвой), но притворяющейся живой, маскирующейся, мимикрирующей псевдожизнн. Синяков, торопящийся скорее объявить, что он – такой же, как все, свой брат («все мы дети природы») интеллигент («все мы интеллигентные люди»), стремящийся примкнуть, прильнуть к живым, «заговаривающий» своего нового знакомого, как бы заманивающий его в свое мертвое царство, как пишет Г. Семенов, «выстраивал образ будущего друга, сочиняя его с помощью фантазии». При этом надо помнить, что писатель четко разграничивает «помощь испытанного средства – воображения», так сказать, здоровую художественную фантазию, органичную для литературного творчества, – и фантазию ложную, или, как он иначе ее называет, «игривое воображение» (рассказ «Приятная привычка»). Героиня этого рассказа, стареющая художница Жанна Купреич, скорее играет в жизнь, нежели действительно живет (а жизнь при этом стремительно проходит), завораживая себя красивой и лихой фразой: «Жизнь – приятная привычка! Не более того». Эта фраза тоже – своего рода маска: Жанна скрывается за ней, «как за вуалевой дымкой, наброшенной на лицо».

Правда «искусно прячется на донышке души», а игривое воображение «во много раз сильнее жалкой и ничтожной реальности», замечает Г. Семенов. Но это голос самой Жанны слышен через голос повествователя, вплетается в него. На самом же деле именно реальность интересует писателя, но не просто реальность, а реальность на стыке ее с «вуалевой дымкой» воображения. В облике, в голосе («она искусно играет гласными окончаниями слов»), даже в имени героини подчеркнута манерность, рисовка, искусственность, поза (немолодая уже женщина в матроске, играющая роль светской хозяйки дома-салона). Недаром слово «загадочная» Г. Семенов все же ставит в кавычки.

В этом рассказе в сюжет вплетается и голос самого повествователя, полемизирующего с критикой, прямо размышляющего о целях и задачах литературы. Рассказывать людям, не искажая правды (а это является главным «критерием оценки любого сочинения»), – так определяет он свою задачу. Борьбу реальности с иллюзией, правды – с попытками от нее спрятаться, закамуфлировать ее – писатель и прослеживает в рассказе «Приятная привычка» (кстати, мысль его прямо перекликается с мыслью Ю. Трифонова: главное – это «ощущение правдивости описываемой жизни»). С иронией звучат в рассказах Г. Семенова слова о «красивой», о «придуманной» жизни, о «раковине» – доме, в котором пытается спрятаться от «жалкой и ничтожной» реальности Жанна Купреич, «играя волнующей улыбкой» или «как бы выходя из игры».

Реальность, пусть даже «жалкая и ничтожная», жива, а игра – пусть даже такая заманчивая, как игра в молодость, – мертва, словно яблони, замерзшие под окнами художницы. Я далека от того, чтобы искать в прозе Г. Семенова символы, однако яблони эти, ничего не символизируя, о многом свидетельствуют.

Свобода и раскрепощенность композиции, совмещение повествования от третьего и от первого лица, включение отступлений, смещение времен, опора не столько на внешний, сколько на «внутренний» сюжет – все это, бесспорно, характерно для современного рассказа, избегающего мертвящей прямолинейности и холодной назидательности. Однако ослабление фабульных связей в рассказе тоже имеет свои пределы. Ассоциативность хороша там, где она художественно обоснована самим авторским заданием, авторской целью, где она либо является способом изображения определенного сознания, либо способом нового авторского познания действительности. Ассоциативный, бесфабульный рассказ требует особого напряжения стилистики, точнейшей деталировки, требует развития внутренней идеи, обеспечения небанальной авторской мыслью. Там, где этого нет, ассоциативный рассказ вырождается, превращаясь либо в набор претенциозных и бессвязных пустот, либо в «общее место».

И тогда, томимые тоской по настоящей, полноценной художественной прозе, мы повторяем известные слова Гоголя из письма Пушкину: «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет…»

1985

Юрий Трифонов. Забвение или память?

Повесть Трифонова «Дом на набережной», опубликованная журналом «Дружба народов» (1976, № 1), – пожалуй, самая особенная его вещь. В этой повести, в ее остром содержании, было больше «романного», чем во многих разбухших многостраничных произведениях, горделиво обозначенных их авторами как «романы».

Романным в новой повести Трифонова было прежде всего художественное освоение и осмысление прошлого и настоящего как взаимосвязанного процесса. В интервью, последовавшем после публикации «Дома на набережной», сам писатель так разъяснял свою творческую задачу: «Увидеть, изобразить бег времени, понять, что оно делает с людьми, как ксе вокруг меняет… Время – таинственный феномен, понять и вообразить его так же трудно, как вообразить бесконечность… Но ведь время – это то, в чем мы купаемся ежедневно, ежеминутно… Я хочу, чтобы читатель понял: эта таинственная “времен связующая нить” через нас с вами проходит, что это и есть нерв истории»[19]. В беседе с Р. Шредером Трифонов подчеркивал: «Я знаю, история присутствует в каждом сегодняшнем дне, в каждой человеческой судьбе. Она залегает широкими, невидимыми, а иногда и довольно отчетливо видимыми пластами во всем том, что формирует современность… Прошлое присутствует как в настоящем, так и в будущем»[20].

Р. Шредер охарактеризовал художественный метод Трифонова как «роман с историей», и Трифонов определил эту характеристику как «очень меткую»[21].

Время в «Доме на набережной» определяет и направляет развитие сюжета и развитие характеров, временем проявляются люди; время – главный режиссер событий. Пролог повести носит откровенно символический характер и сразу же определяет дистанцию: «…меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить – и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона». Это – время эпическое, бесстрастное к тому, выплывут ли «загребающие руками» в его равнодушном потоке. Но главное время повести – это социальное время, от которого герои повести чувствуют свою зависимость. Это время, которое, беря человека в подчинение, как бы освобождает личность от ответственности, время, на которое удобно все свалить. «Не Глебов виноват, и не люди, – идет жесткий внутренний монолог Глебова, главного героя повести, – а времена. Вот пусть с временами и не здоровается». Это социальное время способно круто переменить судьбу человека, возвысить его или уронить туда, где теперь, через 35 лет после «царствования» в школе, сидит на корточках спившийся, в прямом и переносном смысле слова опустившийся на дно Левка Шулепников, потерявший даже свое имя («Ефим – не Ефим», – гадает Глебов. И вообще – он теперь не Шулепников, а Прохоров). Трифонов рассматривает время с конца 1930-х годов по начало 1950-х не только как определенную эпоху, но и как питательную почву, сформировавшую такой феномен уже нашего времени, как Вадим Глебов. Писатель далек от пессимизма, не впадает он и в розовый оптимизм: человек, по его мнению, является объектом и – одновременно – субъектом эпохи, то есть формирует ее.

«Да, – замечал Трифонов, – само собой разумеется, человек похож на свое время. Но одновременно он в какой-то степени, каким бы незначительным его влияние ни казалось, – творец этого времени. Это двусторонний процесс»[22].

Трифонов пристально следит за календарем, ему важно, что Глебов встретил Шулепникова «в один из нестерпимо жарких августовских дней 1972 года», и жена Глебова аккуратно выцарапывает детским почерком на банках с вареньем: «Крыжовник 72», «Клубника 72» (ср. Клио-72 в «Нетерпении»).

Из горящего лета 1972 года Трифонов возвращает Глебова в те времена, с которыми еще «здоровался» Шулепников.

Трифонов движет повествование от настоящего к прошлому, и из современного Глебова восстанавливает Глебова 25-летней давности; но сквозь один слой просвечивает другой. Портрет Глебова намеренно двоится автором: «Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами… когда его еще не мучили изжога по утрам, головокружения, чувство разбитости во всем теле, когда его печень работала нормально и он мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и водки, не боясь последствий… когда он был скор на ногу, костляв, с длинными волосами, в круглых очках, обликом напоминал разночинца-семидесятиика… в те времена… был он сам непохожий на себя и невзрачный, как гусеница».

Трифонов зримо, подробно, вплоть до физиологии и анатомии, до печенок, показывает, как время протекает тяжелой жидкостью через человека, похожего на сосуд с отсутствующим дном, подсоединенный к системе; как оно меняет его облик, его структуру; просвечивает ту гусеницу, из которой выпестовало время сегодняшнего Глебова – доктора наук, с комфортом устроившегося в жизни. И, опрокидывая действие на четверть века назад, писатель как бы останавливает мгновение.

От результата Трифонов возвращается к причине, к корням, к истокам глебовщины. Он возвращает героя к тому, что он, Глебов, больше всего ненавидит в своей жизни и о чем не желает теперь вспоминать, – к детству и юности. А взгляд «отсюда», из 1970-х годов, позволяет дистанционно рассмотреть не случайные, а закономерные черты, позволяет автору сосредоточить свое внимание на образе времени 1930–1940-х годов.

Трифонов ограничивает художественное пространство: в основном действие происходит на небольшом пятачке между высоким серым домом на Берсеневской набережной, угрюмым, мрачным зданием, похожим на модернизированный бастион, построенным в конце 1920-х годов для ответственных работников (там живет с отчимом Шулепников, там находится квартира профессора Ганчука), – и невзрачным двухэтажным домишком в Дерюгинском подворье, где обитает глебовское семейство.

Два дома и площадка между ними образуют целый мир со своими героями, страстями, отношениями, контрастным социальным бытом. Большой серый дом, затемняющий переулок, многоэтажен. Жизнь в нем тоже как бы расслаивается, следуя поэтажной иерархии. Одно дело – огромная квартира Шулепниковых, где можно кататься по коридору чуть ли не на велосипеде. Детская, в которой обитает Шулепников-младший, – мир, недоступный Глебову, враждебный ему; и, однако, его туда тянет. Детская Шулепникова экзотична для Глебова: она заставлена «какой-то странной бамбуковой мебелью, с коврами на полу, с висящими на стене велосипедными колесами и боксерскими перчатками, с огромным стеклянным глобусом, который вращался, когда внутри зажигалась лампочка, и со старинной подзорной трубой на подоконнике, хорошо укрепленной на треноге для удобства наблюдений». Лифт возносит мальчиков в эту квартиру, а лицо лифтера, когда лифт возносится, выражает «застылый испуг». В этой квартире – мягкие кожаные кресла, обманчиво-удобные: когда садишься, опускаешься на самое дно (тоже своеобразная метафора), что происходит с Глебовым, когда отчим Левки допрашивает его о том, кто напал во дворе на его сына Льва; в этой квартире есть даже своя киноустановка. Квартира Шулепниковых – это особый, невероятный, по мнению Вадима, социальный мир, где мать Шулепникова может, например, потыкать вилкой торт и объявить, что «торт несвеж» – у Глебовых, напротив, «торт всегда был свеж», иначе и быть не может, несвежий торт – совершенная нелепость для того социального слоя, к которому они принадлежат.

В этом же доме на набережной живет и профессорская семья Ганчуков. Их квартира, их среда обитания – другой социальный слой, тоже данный через восприятие Глебова. «Глебову нравились запах ковров, старых книг, круг на потолке от огромного абажура настольной лампы, нравились бронированные до потолка книгами стены и на самом верху стоявшие в ряд, как солдаты, гипсовые бюстики».

Опускаемся еще ниже: на первом этаже большого дома, в квартирке около лифта, живет Антон, самый одаренный из всех мальчишек, не угнетенный сознанием своего убожества, как Глебов. Здесь уже все просто, обыденно, никакой экзотики: казенная мебель, чистенькая бедность, портрет погибшего отца на стене.

Дом на набережной – внешне недвижим, но не стабилен. Все в нем находится в состоянии напряженного внутреннего движения, борьбы. «Все рассыпались из того дома, кто куда», – говорит Шулепников Глебову, встретившись с ним уже после войны. Некоторых выселяют из дома, как лирического героя повести: сцена отъезда – одна из ключевых в повести: это и смена социального статута, и прощание с детством, взросление; перелом, переход в другой мир – герой уже не в доме, но еще и не на новом месте, под дождем, в грузовике.

Напротив большого дома – дом маленький, где живет Глебов. Он видит вдруг отчужденно, как будто со стороны, свой «кривоватый домишко с бурой штукатуркой», куда он «поднимался по темной лестнице, по которой следовало идти осторожно, потому что ступени были местами выбиты; подходил к двери, обсаженной, как старое одеяло заплатами, множеством табличек, надписей и звонков; погружался в многослойный керосиночный запах квартиры…» Запах большого дома совсем иной: «…в лифтах… настаивались необычные запахи: шашлыков, чего-то рыбного, томатного, иногда дорогих папирос или собак». Символична и встреча Глебова в лифте с собакой: «Воспитанность и скромность громадной овчарки удивили Глебова, и в то же время в ее немигающих ореховых глазах ему почудилось спокойное превосходство: ведь она была жильцом этого дома, а он лишь гостем» (курсив мой. – Н. И.).

Большой дом и маленький определяют границы социальных претензий и миграций Глебова. Его с детства обуревает жажда достичь другого положения – не гостя, а хозяина в большом доме.

А между домами – пдощадка детских «военных действий», типично дворовых, но в то же время насыщенных иным, более серьезным смыслом. Там гнездится всякая «подозрительная публика»: «разбойники, для которых не было ничего святого, клятвопреступники и разорители мирных купеческих караванов, флибустьеры и авантюристы, пиратская шайка…»

С домом на набережной и с Дерюгинским подворьем связаны те испытания, через которые проходят юные герои повести. Испытания как бы предвещают то серьезное, что придется детям испытать потом: разлуку с родителями, тяжелые условия военного быта, гибель на фронте. Но пока еще – испытания предостерегающе-игровые, полудетские. Например, пройти по наружному карнизу балкона. Или – по гранитному парапету набережной. Или – через Дерюгинское подворье, где властвуют знаменитые разбойники, сиречь – шпана из глебовского дома. Мальчики даже организуют специальное общество по испытанию воли – ТОИВ.

То, что критика по инерции обозначает как бытовой фон прозы Трифонова, здесь, в «Доме на набережной», держит структуру сюжета. Предметный мир отягощен содержательным социальным смыслом; вещи не аккомпанируют происходящему, а действуют; они и отражают судьбы людей, и влияют на них. Так, мы прекрасно понимаем род занятий и положение Шулепникова-старшего, устроившего Глебову форменный допрос в кабинете с кожаными креслами, по которому он расхаживает в мягких кавказских сапогах. Так, мы точно представляем себе жизнь и нравы коммуналки, в которой обитает семейство Глебовых, да и нравы самого этого семейства, обратив внимание на такую, например, деталь вещного мира: бабушка Нила спит в коридоре, на топчане, и ее представлением о счастье является покой и тишина («чтобы судками не дренькали»). Перемена судьбы непосредственно связывается с переменой среды обитания, с переменой внешнего облика, которая в свою очередь определяет даже мировоззрение, как об этом иронично говорится в тексте в связи с портретом Шулепникова: «Левка стал другим человеком – высокий, лобастый, с ранней пролысинкой, с темно-рыжими, квадратиком, кавказскими усиками, которые были не просто тогдашней модой, а обозначали характер, стиль жизни и, пожалуй, мировоззрение». Так и лаконичное описание новой квартиры на улице Горького, где уже после войны поселилась мать Левки с новым мужем, раскрывает всю подоплеку комфортной – во время тяжкой для быта всего народа войны – жизни этого семейства: «Убранство комнат как-то заметно отлично от квартиры в большом доме: роскошь попышней, старины больше и много всего на морскую тему. Там модели парусные на шкафу, тут море в рамке, там морской бой чуть ли не Айвазовского – потом оказалось, что вправду Айвазовского…» И опять Глебова гложет прежнее чувство несправедливости: ведь «люди в войну последнее продавали»! Его семейный быт резко контрастирует с бытом, украшенным полотном кисти Айвазовского.

Детали внешнего облика, портретов и особенно одежды Глебова и Шулепникова тоже резко контрастны. Глебов постоянно переживает свою «заплатанность», невзрачность. У Глебова на курточке, например, огромная заплата, правда, очень аккуратно пришитая, вызывающая умиление влюбленной в него Сони. И после войны он опять «в своем пиджачке, в ковбойке, в заштопанных брюках» – бедный приятель начальственного пасынка, именинника жизни. «На Шулепникове была прекрасная, из коричневой кожи, со множеством молний американская куртка». Трифонов пластически изображает закономерное перерождение чувства социальной неполноценности и неравенства в сложную смесь зависти и неприязни, желание стать во всем подобным Шулепникову – в ненависть к нему. Трифонов пишет взаимоотношения детей и подростков как социальные.

Одежда, например, есть первый «дом», самый близкий к человеческому телу: первый слой, который отделяет его от внешнего мира, укрывает человека. Одежда так же определяет общественный статут, как и дом; и именно поэтому Глебов так ревниво относится к Левкиной курточке: она для него показатель другого социального уровня, недоступного образа жизни, а не просто модная деталь туалета, которую, по молодости, и ему хотелось бы иметь. А дом – продолжение одежды, окончательная «отделка» человека, материализация стабильности его статута. Вернемся к эпизоду отъезда лирического героя из дома на набережной. Его семью переселяют куда-то к заставе, он исчезает из этого мира: «Те, кто уезжает из этого дома, перестают существовать. Меня гнетет стыд. Мне кажется, стыдно выворачивать перед всеми, на улице, жалкие внутренности нашей жизни». Вокруг ходит Глебов, по кличке Батон, как стервятник, оглядывая происходящее. Его волнует одно: дом.

«“А та квартира, – спрашивает Батон, – куда вы переедете, она какая?”

“Не знаю”, – говорю я».

«Батон спрашивает: “Сколько комнат? Три или четыре?” – “Одна”, – говорю я. “И без лифта? Пешком будешь ходить?” – Ему так приятно спрашивать, что он не может скрыть улыбку».

Крушение чужой жизни приносит Глебову злобную радость: хотя он сам пока ничего не достиг, но другие лишились дома. Значит, не все так уж намертво закреплено в этой жизни, и у Глебова есть надежда! Именно дом определяет для Глебова ценности человеческой жизни. И путь, который проходит Глебов в повести, – это путь к дому, к жизненной территории, которую он жаждет захватить, к более высокому социальному статуту, который он хочет обрести. Недоступность большого дома он чувствует крайне болезненно: «Глебов не очень-то охотно ходил в гости к ребятам, жившим в большом доме, не то что неохотно, шел-то с охотой, но и с опаской, потому что лифтеры в подъездах всегда смотрели подозрительно и спрашивали: “Ты к кому?” Глебов чувствовал себя почти злоумышленником, пойманным с поличным. И никогда нельзя было знать, что ответят в квартире…»

Возвращаясь к себе, в Дерюгинское подворье, Глебов, «возбужденный, описывал, какая люстра в столовой шулепниковской квартиры, и какой коридор, по которому можно ездить па велосипеде».

Отец Глебова, человек тертый и опытный, – убежденный конформист. Главное жизненное правило, которому он учит Глебова, – осторожность – тоже носит характер «пространственного» самоограничения: «Дети мои, следуйте трамвайному правилу – не высовывайтесь!» Герметическая мудрость отца рождена «давнишним и неизжитым страхом» перед жизнью. И, следуя своей мудрости, отец понимает неустойчивость жизни в большом доме, предостерегая Глебова: «Да неужто вы не понимаете, что без собственного коридора жить куда просторней?.. Да я за тыщу двести рублей в тот дом не перееду…» Отец понимает неустойчивость, фантасмагоричность этой «стабильности», он, естественно, испытывает страх по отношению к серому дому.

Маска балагурства и шутовства (под которой у отца, в отличие от Левки, скрывается страх) сближает отца Глебова с Шулепниковым, оба они Хлестаковы: «Они были чем-то похожи, отец и Левка Шулепников». Врут они заливисто и беспардонно, получая истинное наслаждение от шутовского трепа. «Отец сказал, что видел в Северной Индии, как факир на глазах выращивал волшебное дерево… А Левка сказал, что его отец однажды захватил шайку факиров, их посадили в подземелье и хотели расстрелять как английских шпионов, но, когда утром пришли в подземелье, там никого не оказалось, кроме пяти лягушек…

– Надо было расстрелять лягушек, – сказал отец».

Глебов охвачен серьезной, тяжелой страстью, тут не до шуток, не мелочь, а судьба, чуть ли не рок; его страсть сильнее даже его собственной воли: «Ему не хотелось бывать в большом доме, и, однако, он шел туда всякий раз, когда звали, а то и без приглашения. Там было заманчиво, необыкновенно…»

Поэтому Глебов столь внимателен и чуток к подробностям обстановки, столь памятлив на детали.

«Я хорошо помню вашу квартиру. Помню, в столовой был огромный, красного дерева буфет, а верхняя часть его держалась на тонких витых колонках. И на дверцах были какие-то овальные майоликовые картинки. Пастушок, коровки. А?» – говорит он уже после войны матери Шулепникова.

«– Был такой буфет, – сказала Алина Федоровна. – Я уж о нем забыла, а ты помнишь.

– Молодец! – Левка шлепал Глебова по плечу. – Наблюдательность адская, память колоссальная. Можешь работать…»

Глебов использует для достижения своей мечты все, вплоть до искренней привязанности к нему дочери профессора Ганчука, Сони. Лишь поначалу он внутренне посмеивается – неужели она, бледная и неинтересная девица, может на что-то рассчитывать? Но после студенческой вечеринки в квартире у Ганчуков, после того, как Глебов отчетливо услышал, что кто-то желает «мырнуть» в ганчуковские терема, его тяжелая страсть обретает выход – надо действовать через Соню. «…Глебов остался ночью в квартире Сони и долго не мог заснуть, потому что стал думать о Соне совсем иначе… Утром он стал совсем другим человеком. Он понял, что может полюбить Соню». И когда сели завтракать на кухне, Глебов «посматривал вниз, на гигантскую излуку моста, по которому бежали машины и полз трамвайчик, на противоположный берег со стеной, дворцами, елями, куполами – все было изумительно картинно и выглядело как-то особенно свежо и ясно с такой высоты, – думал о том, что и в его жизни, по-видимому, начинается новое…

Каждый день за завтраком видеть дворцы с птичьего полета! И жалеть всех людей, всех без исключения, которые бегут муравьишками по бетонной дуге там внизу!»

У Ганчуков есть не только квартира в большом доме – есть еще и дача, «сверхдом» в понимании Глебова, нечто еще более укрепляющее его в «любви» к Соне; именно там, на даче, и происходит между ними все окончательно: «он лежал на диване, старомодном, с валиками и кистями, закинув руки за голову, смотрел на потолок, обшитый вагонкой, потемневшей от времени, и вдруг – приливом всей крови, до головокружения – почувствовал, что все это может стать его домом. И, может быть, уже теперь – еще никто не догадывается, а он знает – все эти пожелтевшие доски с сучками, войлок, фотографии, скрипящая рама окна, крыша, заваленная снегом, принадлежат ему! Была такая сладкая, полумертвая от усталости, от хмеля, от всего истома…»

И когда уже после близости, после Сониной любви и признаний, Глебов остается в мансарде один, отнюдь не чувство – хотя бы привязанности или сексуального удовлетворения – переполняет Глебова: он «подошел к окну и ударом ладони (жест не гостя, а хозяина, победителя. – Н. И.) растворил его. Лесной холод и тьма опахнули его. Перед самым окном веяла хвоей тяжелая еловая ветвь с шапкой сырого – в потемках он едва светился – снега.

Глебов постоял у окна, подышал, подумал: “И эта ветвь – моя!”»

Теперь он – наверху, и взгляд сверху вниз есть отражение его нового взгляда на людей-«муравьишек». Но жизнь оказалась сложнее, обманчивей, чем представлялось Глебову-победителю; отец-то в своей трамвайной мудрости в чем-то был прав: Ганчук, у которого Глебов пишет дипломную работу, знаменитый профессор Ганчук пошатнулся.

И тут происходит главное, уже не детское, не шуточное испытание героя. Те, ранние испытания воли как бы предвещали то, что случится потом. Это было сюжетным предвосхищением роли Глебова в ситуации с Ганчуком.

Вспомним: мальчики предложили Глебову вступить в тайное общество испытания воли, и Глебов обрадовался, но ответил совершенно замечательно: «…рад вступить в ТОИВ, но хочет быть вправе когда угодно из него выйти. То есть хотел быть членом нашего общества и одновременно не быть им. Вдруг обнаружилась необыкновенная выгода такой позиции: он владел нашей тайной, не будучи полностью с нами… Мы оказались у него в руках».

Во всех детских испытаниях Глебов стоит чуть в стороне, в выгодной и «выходной» позиции – и вместе, и как бы отдельно. «Он был совершенно никакой, Вадик Батон, – вспоминает лирический герой. – Но это, как я понял впоследствии, редкий дар: быть никаким. Люди, умеющие быть никакими, продвигаются далеко».

Однако здесь звучит голос лирического героя, а отнюдь не авторская позиция. Батон только с первого взгляда «никакой». На самом же деле он отчетливо проводит в жизнь свою линию, удовлетворяет свою страсть, добивается любыми способами того, чего хочет. Вадик Глебов «вползает» наверх с настойчивостью, равновеликой роковому «опусканию» Левки Шулепникова вниз, на самое дно; все ниже и ниже, вплоть до крематория, где он служит теперь привратником, сторожем царства мертвых – его уже как бы и не существует в живой жизни, и даже имя у него другое – Прохоров; поэтому и его телефонный звонок сегодня, жарким летом 1972 года, кажется Глебову звонком с того света.

Так вот, в самый острый момент глебовского торжества и победы, достижения цели (Соня – невеста, дом – почти свой, кафедра обеспечена) Ганчука обвиняют в низкопоклонстве и формализме и хотят при этом использовать Глебова: от него требуется публичный отказ от руководителя. Мысль Глебова мучительно суетится: ведь зашатался не просто Ганчук, заколебался весь дом! И он, как истинный конформист и прагматик, понимает, что дом теперь надо себе обеспечивать как-то иначе, другим путем. Но так как Трифонов пишет не просто подлеца и карьериста, а именно конформиста, то начинается самообман. И Ганчук-то, убеждает себя Глебов, не столь хорош и правилен; и в нем есть неприятные черты. Так и в детстве уже было (опять предвосхищение сюжета в предвоенной части повести): когда Шулепников-старший ищет «виновных в избиении его сына Льва», ищет зачинщиков, Глебов выдает их, утешая себя, однако, вот чем: «В общем-то, он поступил справедливо, наказаны будут плохие люди. Но осталось неприятное чувство – как будто он, что ли, кого-то предал, хотя он сказал чистую правду про плохих людей».

Глебов не хочет выступать против Ганчука – и не может избежать выступления. Он понимает, что сейчас выгоднее быть с теми, кто катит бочку на Ганчука, – но хочет остаться чистеньким, в стороне; «лучше всего оттянуть, замотать всю эту историю». Но оттягивать бесконечно – невозможно. И Трифонов подробно анализирует ту иллюзию свободного выбора (испытание воли!), которую выстраивает самообманный рассудок Глебова: «Это было как на сказочном распутье: прямо пойдешь – голову сложишь, налево пойдешь – коня потеряешь, направо – тоже какая-то гибель. Впрочем, в некоторых сказках: направо пойдешь – клад найдешь. Глебов относился к особой породе богатырей: готов был топтаться на распутье до последней возможности, до той конечной секундочки, когда падают насмерть от изнеможения. Богатырь-выжидатель, богатырь-тянульщик резины. Что это было – …растерянность перед жизнью, что постоянно, изо дня в день, подсовывает большие и малые распутья?» В повести возникает иронический образ дороги, на которой стоит Глебов: дороги, которая никуда не ведет, то есть тупика. У него только один путь – наверх. И только этот путь освещает ему путеводная звезда, судьба, на которую Глебов в конце концов положился. Он отворачивается к стене, устраняется (в переносном и в буквальном смысле слова, лежит у себя дома на кушетке) и ждет.

Совершим небольшой шаг в сторону, обратимся к образу Ганчука, играющему столь существенную роль в сюжете повести. Именно образ Ганчука, считает Б. Панкин, в целом расценивающий повесть как «не самую удачную» среди городских повестей Трифонова, является «интересным, неожиданным». В чем же видит своеобразие образа Ганчука Б. Панкин? Критик ставит его в один ряд с Сергеем Троицким и Гришей Ребровым, «как еще одну ипостась типа». Позволю себе длинную цитату из статьи Б. Панкина, в которой ясно обозначено его понимание образа: «…Ганчуку… суждено было воплотить в собственной судьбе и связь времен, и их разрыв. Он родился, начал действовать, вызрел и проявил себя как личность именно в ту пору, когда возможностей проявить и отстоять себя и свои принципы (отстоять или погибнуть) было у человека больше, чем в иные времена… бывший красный конник, рубака превратился сначала в студента-рабфаковца, потом в преподавателя и ученого. Закат же его карьеры совпал с порой, к счастью, кратковременной (?! – Н. И.), когда нечестности, карьеризму, приспособленчеству, рядясь в одежды благородства и принципиальности, легче было одерживать свои жалкие, призрачные победы… И мы видим, как, идя навстречу поражению, предчувствуя его неотвратимость, он, и ныне остающийся рыцарем без страха и упрека, и сегодня пытающийся, но тщетно, одолеть своих врагов в честном поединке, тоскует по тем временам, когда он не был столь безоружен»[23]1 (курсив мой. – Н. И.).

Верно обрисовав биографию Ганчука, критик, на мой взгляд, поспешил с оценкой. Дело в том, что рыцарем без страха и упрека Ганчука назвать никак нельзя, исходя из полного объема информации о профессоре-рубаке, который мы получаем в тексте повести; а уже вывод о том, что на Ганчуке строится авторская позитивная программа, и совсем бездоказателен.

Обратимся к тексту. В откровенных и непринужденных беседах с Глебовым профессор «с наслаждением» рассказывает «о попутчиках, формалистах, рапповцах, Пролеткульте… помнил всякие изгибы и перипетии литературных боев двадцатых – тридцатых годов».

Трифонов раскрывает образ Ганчука через его прямую речь: «Тут мы нанесли удар беспаловщине… Это был рецидив, пришлось крепко ударить… Мы дали им бой…»; «Кстати, мы обезоружили его, знаете каким образом?» Авторский комментарий сдержан, но многозначителен: «Да, это были действительно бои, а не ссоры. Истинное понимание вырабатывалось в кровавой рубке». Писатель отчетливо дает понять, что Ганчук пользовался в литературных дискуссиях методами, мягко говоря, не чисто литературного порядка: не только в теоретических спорах утверждалась им истина.

С того момента, когда Глебов решает «вползти» в дом, используя Соню, он начинает бывать у Ганчуков каждый день, сопровождает старого профессора на вечерних прогулках. И Трифонов дает подробную внешнюю характеристику Ганчука, перерастающую в характеристику внутреннего облика профессора. Перед читателем возникает не рыцарь без страха и упрека, а человек, удобно расположившийся в жизни. «Когда он надевал каракулевую шапку, влезал в белые, обшитые кожей шоколадного цвета бурки и в длиннополую шубу, подбитую лисьим мехом, он становился похож на купца из пьес Островского. Но этот купец, неторопливо, размеренными шажками гулявший по вечерней пустынной набережной, рассказывал о польском походе, о разнице между казачьей рубкой и офицерской, о беспощадной борьбе с мелкобуржуазной стихией и анархиствующими элементами, а также рассуждал о теоретической путанице Луначарского, заблуждениях Покровского, колебаниях Горького, ошибках Алексея Толстого… И обо всех… говорил хотя и почтительно, но с оттенком тайного превосходства, как человек, обладающий каким-то дополнительным знанием».

Критическое отношение автора к Ганчуку очевидно. Ганчук, например, совершенно не знает и не понимает современной жизни окружающих людей, заявляя: «Через пять лет каждый советский человек будет иметь дачу». Он равнодушен и к тому, как ощущает себя на 25-градусном морозе сопровождающий его в студенческом пальтишке Глебов: «Ганчук сладостно сипел и отдувался в своей душегрейкой шубе».

Таким образом, Ганчук отнюдь не положительный герой Трифонова. Но противники его – компания Друзяева и Ширейко – отвратительны. Конечно же Ганчук ведет себя сейчас порядочно: он пытается защитить ни в чем не повинных людей, которых критикуют в недопустимой форме. Но в прошлом тот же Ганчук не останавливался перед жестокими методами. «Ганчук – это звучало страшновато для врагов. Потому что ни колебаний, ни жалости». Нетерпимость – вот главное, пожалуй, качество «купца» в шубе на лисьем меху. Беспощадно, не задумываясь, расправлялся Ганчук с противниками, и сейчас он жалеет только об одном: что Дороднова тогда «не добили»: «Недопеченный гимназистик со скрытой то ли кадетской, то ли нововременской психологией обвиняет меня в недооценке классовой борьбы… Да пусть молится богу, что не попался мне в руки в двадцатом году, я бы разменял его как контрика!»

«Разменял», «обезоружили», «нанесли удар» – вот и вся «паучная терминология» Ганчука. Он строит обвинения на классовом происхождении своих врагов, разглагольствуя о «недодавленной» мелкобуржуазной стихии. Юлия Михайловна, жена Ганчука, вторит ему: «…сказал, что про Дороднова не знает, но про Друзяева известно точно: он сын мельника».

Юлия Михайловна гордится своей чистотой, осуждает окружающих, безапелляционна и категорична в своих оценках: она видит, например, у многих страсть к имуществу. «Зачем? Что вам далась эта квартира? – Она поднимала плечи и оглядывала комнату брезгливо, почти с отвращением. – Вы думаете, в вашей комнатке в деревянном домике вы не можете трудиться?» Соня ей отвечает вполне резонно: «Но ты почему-то не уезжаешь отсюда в деревянный домик…»

Однако горькая ирония жизни состоит и в том, что Ганчука и его жену, рассуждающих о мелкобуржуазной стихии, Трифонов наделяет отнюдь не пролетарским происхождением: Ганчук, оказывается, из семьи священника, а Юлия Михайловна с ее прокурорским тоном, как выясняется, – дочь разорившегося венского банкира…

Как и тогда, в детстве, Глебов предал, но поступил, как ему казалось, «справедливо» с «плохими людьми», так и сейчас ему предстоит предать человека, видимо, не самого лучшего.

Но Ганчуки – жертва в сложившейся ситуации. И то, что эта жертва – не самая симпатичная личность, не меняет подлого существа дела. Более того: нравственный конфликт лишь усложняется. И в конце концов самой большой и безвинной жертвой оказывается святая простота, Соня.

Трифонов, как мы уже знаем, иронически определял Глебова как «богатыря – тянульщика резины», лжебогатыря на распутье. Но и Ганчук – тоже лжебогатырь: «крепепький, толстый старичок с румяными щечками казался ему богатырем и рубакой, Ерусланом Лазаревичем». «Богатырь», «купец из пьес Островского», «рубака», «румяные щечки» – вот те определения Ганчука, которые ничем не опровергнуты в тексте. Его жизнеустойчивость, физическая стабильность феноменальны. Уже после разгрома на ученом совете, с блаженством и подлинной увлеченностью Ганчук… поедает пирожное-наполеон. Даже навещая могилу дочери – в финале повести, он торопится скорее домой, чтобы поспеть к какой-то телевизионной передаче… Персональный пенсионер Ганчук переживет все нападки: они не задевают его «румяных щечек».

Конфликт в «Доме на набережной» между «порядочными» Ганчуками, ко всему относящимися с «оттенком тайного превосходства», и Друзяевым-Ширейко, к которым внутренне примыкает Глебов, меняющий Ганчука на Друзяева, как бы на новом витке возвращает конфликт «Обмена» – между Дмитриевыми и Лукьяновыми. Фарисейство Ганчуков, презирающих людей, но живущих именно таким образом, который они на словах презирают, так же малосимпатично автору, как и фарисейство Ксении Федоровны, для которой другие, «низкие» люди вычищают выгребную яму. Но конфликт, который в «Обмене» носил преимущественно этический характер, здесь, в «Доме на набережной», становится конфликтом не только нравственным, но и идеологическим. И в этом конфликте, казалось бы, Глебов расположен точно посередине, на распутье, он может повернуться и так и эдак. Но Глебов ничего не хочет решать; за него решает вроде бы судьба: накануне выступления, которого так требует от Глебова Друзяев, умирает бабушка Нила – незаметная, тихонькая старушка с пучочком пожелтевших волос на затылке. И все решается само собой: Глебову никуда не надо идти. Однако предательство все равно уже совершилось, Глебов занимается откровенным самообманом. Это понимает Юлия Михайловна: «Лучше всего, если вы уйдете из этого дома…» Да и дома-то для Глебова здесь больше нет, он разрушился, распался, дом теперь надо искать в другом месте. Так завершается, закольцовывается один из главных мотивов повести: «Утром, завтракая на кухне и глядя на серую бетонную излуку моста (почти дословный повтор пейзажа; между первоначальным и последним взглядом Глебова из окна дома на набережной вниз натянут весь сюжет повести. – Н. И.), на человечков, автомобильчики, на серо-желтый, с шапкою снега дворец на противоположной стороне реки, он сказал, что позвонит после занятий и придет вечером. Он больше не пришел в тот дом никогда».

Дом на набережной исчезает из жизни Глебова, дом, казавшийся столь прочным, на самом деле оказался хрупким, ни от чего не защищенным, он стоит на набережной, на самом краю суши, у воды; и это не просто случайное местоположение, а намеренно выбранный писателем символ[24]. Дом уходит под воду времени, как некая Атлантида, со своими героями, страстями, конфликтами: «волны сомкнулись над ним» – эти слова, адресованные автором Левке Шулепникову, можно отнести и ко всему дому. Один за другим исчезают из жизни его обитатели: Антон и Химиус погибли на войне; старший Шулепников был найден мертвым при непроясненных обстоятельствах; Юлия Михайловна умерла, Соня сначала попала в дом для душевнобольных и тоже скончалась… «Дом рухнул».

С исчезновением дома намеренно забывает все и Глебов, не только уцелевший при этом потопе, но и достигший новых престижных вершин именно потому, что «он старался не помнить. То, что не помнилось, переставало существовать». Он жил тогда «жизнью, которой не было», – подчеркивает Трифонов.

Не хочет помнить не только Глебов – ничего не хочет; помнить и Ганчук. В финале повести неизвестный лирический герой, «я», историк, работающий над книгой о 1920-х годах, разыскивает Ганчука: «Ему было восемьдесят шесть. Он ссохся, согнулся, голова ушла в плечи, но на скулах еще теплился неизбытый до конца ганчуковский румянец». И в рукопожатии его еще ощущается «намек на прежнюю мощь». Неизвестный жаждет расспросить Ганчука о прошлом, но наталкивается на упорное сопротивление: «И дело не в том, что память старца ослабла. Он не хотел вспоминать».

В. Сахаров иронически определил прозу Трифонова как «воспоминательную» – и с этим определением, подчеркивающим важнейшее качество этой прозы, можно согласиться безо всякой иронии. Не только мотив памяти характерен для этой прозы – память становится художественным организатором сюжета и идейной направляющей силой прозы Трифонова, и отнюдь не только его одного. Так называемая деревенская проза вся построена на близкой исторической памяти. Такие разные произведения, как «Пряслины» Ф. Абрамова, «Кануны» В. Белова, «Трава забвения», «Святой колодец», «Разбитый кувшин, или Волшебный рог Оберона» В. Катаева, «И дольше века длится день…» Ч. Айтматова, «Живи и помни» В. Распутина (этот ряд можно продолжать очень долго), объединяет мотив памяти. Военная проза тоже стала – даже композиционно – строиться на этом мотиве; воспоминания ретроспективно разворачивают в прошлом, которое приходит при свете сегодняшнего дня, военные эпизоды. По этому принципу написаны «Берег» и «Выбор» Ю. Бондарева, «Пастух и пастушка» В. Астафьева, «День победы в Черново» В. Кондратьева, рассказы А. Генатулина, Ю. Нагибина, «Меньший среди братьев» Г. Бакланова… При этом неизбежна – иногда – перекличка мотивов, ситуаций, эпизодов. Но есть тот священный огонь, который светит всем, – это огонь памяти. Без него невозможны были бы ни «Блокадная книга» А. Адамовича и Д. Гранина, ни «Прощание с Матёрой» В. Распутина, ни «Всякий, кто встретится со мной» О. Чиладзе, ни «Императорский безумец» Я. Кросса. Близкая либо далекая, память истории для писателя 1970–1980-х годов сверхактуальна.

Это явление, впрочем, сопровождалось своего рода гримасами, когда приобрело характер массовый, стало даже своего рода модой – от ретрокино до ретроодежды, из мироотношения – через стиль – превратившись в поверхностную стилизацию. При этом историческое содержание, естественно, адаптировалось. Паломничества к «святым местам» русской истории и культуры стали не менее престижными, чем абонемент на международный кинофестиваль, и т. п. Память из фактора культурно-идеологического и исторического превращалась тем самым в побрякушку, бантик, украшеньице, лишь оттеняющее «современный» образ жизни. Потребительское отношение к памяти, паразитирующее на важном культурном явлении нашей жизни, было живо уловлено борзописцами и мгновенно нашло своих производителей. Так, печально известный роман В. Пикуля «У последней черты» стал своеобразным свидетельством ремесленно-безответственного использования «исторической жажды» читателя.

Память…

Даже историко-литературные даты стали отмечаться с теплотой, характерной для семейного праздника. Повысился престиж музея как живого хранилища памяти: архив перестал восприниматься как нечто далекое от жизни, на повестку дня встал вопрос об архивах семейных, тоже необходимых для сохранения памяти и, в конечном счете, для истории. Очередные тома академического «Литературного наследства» стали бестселлерами; получили невиданную популярность мемуары, книги о забытом прошлом, будь они документального или художественного жанра. Можно определенно сказать, что 1970-е годы в искусстве и литературе были освещены открытием прошлого, его неисчерпанной художественной силы, его родовой взаимосвязанности с современностью и несомненной причастностью к будущему.

Память в культуре осуществляется на деле как традиция – и критики заговорили о традиции.

Исследователь поэзии свидетельствует: «Для современной поэзии все большее значение приобретает ее самоопределение по отношению к традиции. Очевидно, с полным правом эту фразу еще долго можно будет ставить в начале любой статьи… настолько явно интерес к этой проблеме возрастает с каждым годом»[25].

Конечно же, из прошлого, из наследия разными писателями извлекаются разные уроки, в том числе и прямо противоположные. Но здесь важно отметить, что активное возрождение памяти способствовало углубленному исследованию, отходу от односторонней и прямолинейной оценки. Именно оценки. Из учителей, высокомерно выставлявших балл тому или иному деятелю культуры прошлого, мы обратились в учеников, в наследников с неожиданно вскрытым завещанием, в котором стоит повнимательнее разобраться. «Память вовсе не механична. Это важнейший творческий процесс», – пишет академик Д. С. Лихачев.

«Память противостоит уничтожающей силе времени».

«Память – это преодоление времени, преодоление смерти.

В этом величайшее нравственное значение памяти». И далее: «Совесть – это в основном память, к которой присоединяется моральная оценка совершенного. Но если совершенное не сохраняется в памяти, то не может быть и оценки. Без памяти нет совести». Д. Лихачев таким образом формулирует свое понимание общественной роли памяти, близкое трифоновскому. Но вот каким еще и социальным вопросом задается ученый: «Может быть, следует подумать – не основывать ли нравственность на чем-либо другом: игнорировать прошлое с его порой ошибками и тяжелыми воспоминаниями и быть устремленным целиком в будущее, строить это будущее на разумных основаниях самих по себе, забыть о прошлом с его и темными и светлыми сторонами?»[26]. На этот вопрос Д. Лихачев дает категорически отрицательный ответ.

Так же как наша культурная жизнь невозможна без памяти (жанр – это память литературы, по определению М. М. Бахтина), так она не может и основываться на памяти избирательной. Это такой же грех против памяти, как и полное забвение.

Следовательно, память, воспоминание есть акт не только культурный, но и социально-нравственный.

Л. Теракопян совершенно справедливо замечает, что повесть «Дом на набережной» построена «на интенсивной полемике с философией забвения, с лукавыми попытками спрятаться за “времена”. В этой полемике – нерв произведения»[27]. То, что Глебов и иже с ним пытаются забыть, выжечь в памяти, восстанавливается всей тканью произведения, и подробная описательность, присущая повести, есть художественное и историческое свидетельство писателя, воссоздающего прошлое, противостоящего забвению. Позиция автора выражена не только в антипатии к Друзяеву, Дороднову или Глебову; она выражена именно в стремлении восстановить, ничего не забыть, все увековечить в памяти читателя.

Действие повести, напомню еще раз, разворачивается сразу в нескольких временных пластах: начинается 1972 годом, затем опускается в предвоенные годы; потом основные события падают на конец 1940-х – начало 1950-х годов; в финале повести – 1974 год. Голос автора звучит открыто только однажды: в прологе повести, задавая историческую дистанцию; после вступления все события приобретают внутреннюю историческую завершенность. Живая равноценность разных слоев времени в повести очевидна; ни один из слоев не дан абстрактно, намеком, он развернут пластически; каждое время в повести имеет свой образ, свой запах и цвет.

В «Доме на набережной» Трифонов сочетает и разные голоса в повествовании. Большая часть повести написана от третьего лица, но в бесстрастное протокольное исследование глебовской психологии вплетается внутренний голос Глебова, его оценки, его размышления. Более того: как точно отмечает А. Демидов в упоминавшейся статье, Трифонов «вступает с героем в особый лирический контакт»[28]. Какова же цель этого контакта?

Осудить Глебова – слишком простая задача. Трифонов ставит своей целью исследование психологии и жизненной концепции Глебова, что и потребовало столь тщательного проникновения в микромир героя. Трифонов следует за своим героем как тень его сознания, погружаясь во все закоулки самообмана, воссоздает героя изнутри его самого. Глебов – единственный из юных героев повести, «выплывший» после потопа, и эта его мимикрийная живучесть, способность не только держаться на плаву, но и идти «вверх», становится предметом авторского исследования. Однако Глебов не хочет вспоминать – поэтому Трифонов не мог выбрать форму повествования от первого лица, от лица Глебова. Выбор третьего лица как формы повествования имеет глубоко содержательный характер: внутреннее исследование при сохранении некоторой дистанции гарантирует объективность, столь важную для Трифонова.

Повествование от третьего лица с вплетенным в него косвенным монологом Глебова несколько раз на протяжении повести перебивается лирическими отступлениями и от первого лица, того самого «я», о котором уже говорилось выше. В этих отступлениях воссоздается то же самое время, о котором рассказано в основной части повествования; действуют те же самые герои. Присутствует там и открытая, явно осуждающая, жесткая оценка Глебова. Но главное, ради чего написаны эти отступления, содержится не в этой оценке, а в самом взгляде со стороны, вызванном к жизни тем, что начисто отсутствует у Глебова: памятью. Лирические отступления начинаются с одних и тех же слов: «Я помню…», «я помню…», «и еще я помню». Глебов в этих отступлениях – лишь частность, деталь воспоминаний, внимание на нем не концентрируется. В этих коротких кусках – лишь несколько страниц на большую повесть – появляется иная, явно лирическая стихия, сообщающая повествованию новое дыхание, новое измерение. Это стихия памяти, живой и неподвластной всесокрушающему времени. Если кто-то помнит, то значит – было. «Я помню всю эту чепуху детства, потери, находки… И то, как передвигали дом с аптекой, и еще то, что во дворах был всегда сырой воздух, пахло рекой, и запах реки был в комнатах, особенно в большой, отцовской…»

Память старается удержать все мелочи и подробности жизни, и на вопрос – «надо ли вспоминать?», заданный в начале романа «Время и место», отвечают лирические отступления уже в этой повести. Так закладывается Трифоновым новая вещь; исходя из структуры повести, можно прогнозировать дальнейшее развитие его прозы.

Повесть «Дом на набережной» стала для писателя поворотной во многих отношениях. Трифонов резко переакцентирует прежние мотивы, находит новый, не исследованный ранее в литературе тип, обобщающий социальное явление глебовщины, анализирует социальные изменения через отдельно взятую человеческую личность. Идея обрела наконец художественное воплощение. Ведь рассуждения Сергея Троицкого о человеке как нити истории можно отнести и к Глебову: он и есть та нить, которая из 1930-х годов протянута в 1970-е годы, уже в наше время. Исторический взгляд на вещи, выработанный писателем в «Нетерпении», на близком к современности материале дает новый художественный результат: Трифонов становится историком-летописцем, свидетельствующим о современности.

Но не только в этом заключается роль «Дома на набережной» в творчестве Трифонова. В этой повести писатель подверг критическому переосмыслению свое «начало» – повесть «Студенты». Анализируя в первых главах книги эту повесть, мы уже обращались к сюжетным мотивам и героям, как бы перешедшим из «Студентов» в «Дом на набережной». Перенос сюжета и переакцентировка авторского отношения подробно прослежена и в прокомментированной выше статье В. Кожинова «Проблема автора и путь писателя».

Обращусь теперь лишь к частному вопросу, затронутому В. Кожиновым и представляющему не только сугубо филологический интерес. Этот вопрос связан с образом автора в «Доме на набережной». Именно в голосе автора, считает В. Кожинов, незримо присутствуют в «Доме на набережной» давнишние «Студенты». «Автор, – пишет В. Кожинов, оговариваясь, что это не эмпирический Ю. В. Трифонов, а художественный образ, – одноклассник и даже приятель Вадима Глебова… Он тоже герой повести – отрок, а затем юноша… с благородными устремлениями, несколько сентиментальный, расслабленный, но готовый бороться за справедливость».

«…Образ автора, неоднократно появляющийся в предыстории повести, полностью отсутствует при развертывании ее центральной коллизии. Но в самых острых, кульминационных сценах… редуцируется, почти совсем заглушается даже и самый голос автора, который достаточно отчетливо звучит в остальном повествовании»[29]. В. Кожинов подчеркивает именно то, что Трифонов не корректирует голос Глебова, его оценки происходящего: «Голос автора существует здесь в конце концов как бы только для того, чтобы со всей полнотой воплотить позицию Глебова и донести его слова и интонации. Так именно и только Глебов создает образ Красниковой. И этот малоприятный образ никак не корректируется голосом автора…

Неизбежно получется так, что голос автора в той или иной степени солидаризируется здесь с голосом Глебова»[30].

Попробуем разобраться.

Действительно, в лирических отступлениях, как мы уже отмечали, звучит голос некоего лирического «я», в котором В. Кожинов видит образ автора. Но это лишь один из голосов повествования, по которому нельзя судить исчерпывающе об авторской позиции по отношению к событиям, и тем более к самому себе в прошлом – ровеснику Глебова, автору повести «Студенты». В этих отступлениях прочитываются некоторые автобиографические детали (переезд из большого дома на заставу, потеря отца и т. д.). Однако Трифонов специально отделяет этот лирический голос от голоса автора-повествователя.

Свои обвинения по адресу автора «Дома на набережной» В. Кожинов подкрепляет не литературоведчески, а фактически, прибегая к своим собственным биографическим воспоминаниям и к биографии Трифонова как к аргументу, подтверждающему его, Кожинова, мысль. В. Кожинов начинает свою статью со ссылки на Бахтина, прибегнем к Бахтину и мы. «Самым обычным явлением даже в серьезном и добросовестном историко-литературном труде является черпать биографический материал из произведений и, обратно, объяснять биографией данное произведение, причем совершенно достаточными представляются чисто фактические оправдания, то есть попросту совпадение фактов жизни героя и автора, – замечает ученый, – производятся выборки, претендующие иметь какой-то смысл, целое героя и целое автора при этом совершенно игнорируются; и следовательно, игнорируется и самый существенный момент – форма отношения к событию, форма его переживания в целом жизни и мира». И – далее: «Мы отрицаем… тот совершенно беспринципный, чисто фактический подход к этому, который является единственно господствующим в настоящее время, основанный на смешении автора-творца, момента произведения, и автора-человека, момента этического, социального события жизни, и на непонимании творческого принципа отношения автора к герою; в результате непонимание и искажение – в лучшем случае передача голых фактов – этической, биографической личности автора…»[31] Прямое сопоставление фактов биографии Трифонова с авторским голосом в произведении представляется некорректным.

Позиция автора отличается от позиции любого героя повести, в том числе и лирического. Он никак не разделяет, скорее опровергает, например, точку зрения лирического героя на Глебова («он был совершенно никакой»), подхваченную многими критиками. Нет, Глебов – очень определенный характер. Да, голос автора местами как бы сливается с голосом Глебова, вступая с ним в контакт. Но наивное предположение, что он разделяет позицию Глебова по отношению к тому или иному персонажу, не подтверждается. Трифонов, повторю еще раз, исследует Глебова, подсоединяется, а не присоединяется к нему. Не голос автора корректирует слова и мысли Глебова, а сами объективные действия и поступки Глебова корректируют их. Жизненная концепция Глебова выражена не только в прямых его размышлениях, потому что зачастую они иллюзорны и самообманны. (Ведь Глебов, например, «искренне» мучается над тем, идти ли ему выступать по поводу Ганчука. «Искренне» он убедил себя и в любви к Соне: «И он думал так искренно, потому что казалось – твердо, окончательно и ничего другого не будет. Их близость делалась все тесней. Он не мог прожить без нее ни дня».) Жизненная концепция Глебова выражена в его пути. Результат Глебовым важен, овладение жизненным пространством, победа над временем, которое топит многих, и Дородновых и Друзяевых в том числе, – они лишь были, а он есть, радуется Глебов. Он вычеркнул прошлое – а Трифонов его скрупулезно восстанавливает.

Именно в восстановлении, противостоящем забвению, и состоит авторская позиция.

Далее: В. Кожинов упрекает Трифонова в том, что «голос автора не осмелился, если можно так выразиться, открыто выступить рядом с голосом Глебова в кульминационных сценах. Он предпочел устраниться вообще. И это принизило общий смысл повести»[32]. Но именно «открытое выступление» и принизило бы смысл повести, превратило ее в частный эпизод личной биографии Трифонова! Рассчитываться с самим собой Трифонов предпочел своим способом. Новый, исторический взгляд на прошлое включал в исследование «глебовщины» и его самого, тогдашнего, автора «Студентов». Трифонов не отделял и не выделял себя – прошлого – от того времени, которое он пытался постичь и образ которого он написал заново в «Доме на набережной».

В «Другой жизни» память одного человека – Ольги Васильевны – восстанавливала жизнь Сергея, жизнь, освещенную светом поисков исторической правды. В «Доме на набережной» Трифонов обращается как свидетель к памяти своего поколения, памяти, которую хочет перечеркнуть Глебов («жизнь, которой не было»). И позиция Трифонова выражена в конечном счете через художественную память, стремящуюся к социально-историческому познанию личности и общества, кровно связанных временем и местом.

1983

Испытание правдой

(о журнальных публикациях 1986 года)

…Мы оказались соседями по времени, в котором досталось жить. А время всех ставит рядом: больших, маленьких, посредственных, ничтожных – всех, всех, всех.

Юрий Трифонов

В «Калине красной» лизоблюд-шестерка распахивал перед гуляющим во всю ширь души Егором Прокудиным дверь с криком: «Общество к разврату готово!» И Егор (а вместе с ним и камера оператора), переводя взгляд бывшего вора, который в этом «обществе» представляется единственным честным человеком, от одной заплывшей жиром физиономии к другой, ужасался бриллиантам, парикам, телесам, затянутым в модные шмотки, толстым пальцам в золотых кольцах. Шукшин усадил за столом мебельщиков, «общество» 1970-х, тех, кому сейчас посвящены судебные очерки, постановления и приговоры. Тех, кто отучал мыслить, развращал общественное сознание серым потоком литературщины, развлекательных поделок-фильмов, насаждал бездумное, потребительское псевдоискусство. Обеспечивал ему тиражи. Благословлял его и рекламировал… Вальяжно, по-хозяйски чувствовали они себя в той жизни, в том времени.

«Мебельное время» – зло и иронично окрестил начало 1980-х В. Маканин в повести «Отдушина».

А. Курчаткин пояснил, что первоначальное название его статьи, посвященной литературным итогам 1970-х («Бремя штиля»), было «Время штиля» – машинистка допустила опечатку.

Критика горячо оспаривала точностьм этих определений. Однако к ним – как к свидетельствам о времени – нельзя не прислушаться, это уже человеческий документ…

Время тянется медленно, но меняется быстро. Появилось определение нового качества времени: «катастрофическое», «обвальное», «убывающее» (Ю. Карякин).

События последнего года подтверждают определение критика. Вот рядовое свидетельство журналиста: «Урожайным на несчастья оказался этот год. Смерчи, ураганы, землетрясения, гибель “Челленджера”, осатаневший атом Чернобыля… трагедия на Черном море, под Новороссийском. Но если смерчи, землетрясения и прочие природные катаклизмы можно оставить на совести у природы, то все остальное – результат вопиющей, преступной беспечности человека».

Ответственность современного искусства в этой ситуации неожиданно возрастает. «Красота спасет мир», – сказано Достоевским. Но нашим временем это утверждение переосмыслено в трагический вопрос: кто спасет красоту?

Проблемы общечеловеческие тесно переплетаются с проблемами внутренней жизни. Важно не просто отстоять жизнь на земле – важно и утвердить гуманное качество этой жизни.

Грузинский кинорежиссер Тенгиз Абуладзе снял фильм «Покаяние», в котором прочитываются больные проблемы жизни нашего общества от 1930-х годов до наших дней.

Умирает наделенный в прошлом огромной властью Варлам Аравидзе. Сын устраивает внешне достойные, но ощутимо фальшивые – по настроению окружающих – похороны. Однако наутро выкопанный из могилы труп поставлен у дверей своего дома.

«Пока я жива, Варламу Аравидзе не лежать в земле. Не три, а триста раз его откопаю. Предать его земле – это значит простить ему, забыть, что он совершил!» – говорит на суде обвиняемая в «осквернении праха». Она сама обвиняет Варлама – в преступлениях против собственного народа, против человечности, против культуры.

…Хищно поблескивает стеклами знакомое пенсне. Усатое, мясистое лицо кровавого вождя. Никого не убивавшего собственными руками, действовавшего изощренными и страшными методами. Изменчива мимика (великолепен в двух ролях А. Махарадзе) – от показного добродушия, от отеческой улыбки до зловещего прищура, до истерического тика.

Во время своего правления Варлам насаждал насилие, репрессии. Массовый террор породил в обществе невиданный ранее страх. Попрание гражданских свобод, диктат безграмотной силы, уничтожение культурных ценностей, ненависть к свободному творчеству извращенно объяснялись некими требованиями «сложного» времени, вражеским окружением. Демагогия, ложь и лицемерие пропитали общественную жизнь. Средневековый мрак опустился на город.

Прошли десятилетия. Времена изменились. Варлам Аравидзе уже не у власти. Больше всего Варлам теперь боится солнца, разгоняющего тьму. Ему кажется, что с появлением первого луча с его пальцев начинает капать кровь. Варлам мечтает погасить солнце, источник света и жизни. Расстреливая его в своем воображении, Варлам наконец успокаивается, удовлетворенно засыпает. И во сне – умирает.

Но, покуда живы его наследники, его «защитники», он жив, ибо продолжает жить логика, оправдывающая бессмысленные жертвы. Легко обрекающая на гибель и лучших сынов народа, и – в перспективе – целое человечество…

Концептуальная мысль Т. Абуладзе от внутренней жизни общества движется к глобальным, планетарным проблемам.

Да, время изменилось. И появление фильма Абуладзе – лучшее тому доказательство.

«В чем заключается она, эта перемена, не всякий может определить, но всякий чувствует, что вот с такого-то времени точно произошла какая-то перемена, что и он как будто не тот, да и другие не те, – замечал Белинский. – Люди наблюдающие и мыслящие в изменении обычного хода житейских дел видят… не одно улучшение или понижение их собственного положения, но изменение понятий и нравов общества, следовательно, развитие общественной жизни».

Да, времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Но были и есть стойкие, ощущающие свою миссию, свой долг, не те, которых меняют времена (в фильме Абуладзе сын Варлама Авель пытается оправдаться перед молодым поколением: «Понимаешь, время было такое. Сложное время…»), а те, которые изменяют, поворачивают время.

В этом году в журналах появилось несколько вещей, выполненных в жанре так называемой обличительной литературы, своего рода маленькие «Пожары». В центре – эпицентре! – повествования обязательно стоит Катастрофа, разразившаяся в экстремальных условиях.

Оговорюсь сразу: как правило, авторами подобных сочинений движут вполне благородные намерения. Но если вести речь о художественном результате, то обнаруживается определенный стандарт, по которому эти вещи выстроены. Стандарты конечно же обновляются. В прошлые времена, скажем, в стандарт «обличительного» сочинения обязательно входил оптимистический финал. Сейчас – финал иной, тревожный по интонации. Чреватый – «…вновь – пока еще очень слабо – задренирована дамба, тугим кольцом охватившая гигантское свинцово-черное зеркало гидроотвала…» (В. Мазаев. «Дамба». – «Наш современник», № 7).

К сожалению, приходится констатировать, что газетная публицистика – с конкретным адресом, конкретными героями – имеет гораздо больший общественный резонанс. И потом – странно, но факт! – она более захватывающа… Так, одновременно с «Поездом» И. Штемлера («Новый мир», № 8–9) в «Литературке» был напечатан очерк Ю. Роста «Действующая модель паровоза в натуральную величину» – о том, как в течение целого месяца некий лжежелезнодорожник, изображая проводника, спокойно, без всяких помех, путешествовал по всей стране в пустом вагоне. Сюжет, достойный современного Гоголя – пришествия которого, к сожалению, мы пока не дождались…

Ускорение, к которому призывает партия, в литературе может реализовываться только как углубление, интенсивная разработка проблем. Одним «захватом» новой проблематики тут не обойдешься. Только методом «глубинного бурения», социально-исторического исследования можно добиться объемной художественной правды и о сегодняшнем дне – рассматривая его в цепи истории нашего общества, судьбы человечества.

Нельзя объять необъятное, поэтому остановимся на одной лишь области нашей литературы – прозе. Журнальной прозе в особенности, ибо журналы быстрее, чем издательства, разворачиваются лицом к новому. Не претендуя на обзор всего, что появилось в 1986 году, постараюсь коснуться тех тенденций, которые представляются мне наиболее актуальными, и тех произведений, о которых спорили и продолжают спорить.

Что было самой главной, наиболее важной из тенденций года? Борьба с фальшью и лицемерием, с ложью. Борьба за гласность, за социальную справедливость. Борьба за очищение. Борьба с серостью – за жизненное пространство для настоящей литературы. Время возвращает, воскрешает мыслителей, ученых, писателей прошлого, ищет у них ответы на свои вопросы. И этот отбор тоже диктуется временем и, в свою очередь, формирует лицо этого времени.

Поэтому негоже при разборе текущей прозы занижать планку перед современниками, живущими рядом с нами.

* * *

Каждая эпоха диктует свой жанровый репертуар. Каждое время придирчиво избирает жанры – как в жизни, так и в литературе. От сугубо «монологического» сознания, привод у которого был короткий: от приказа к исполнению, – общество разворачивается в сторону диалога, диспута, борьбы идей и мнений.

При жестком свете правды исчезают столь популярные еще вчера дифирамбы и панегирики. Не надо полагать, что жанры, чье название столь экзотично, экзотичны для нас: нет, в эпоху взаимных поздравлений и награждений общественное сознание было парализовано в том числе именно панегириками и дифирамбами. Я не имею в виду панегирик какому-то определенному лицу, хотя и это имело место: дифирамб ничтожеству, панегирик серости. Хочется с горечью сказать о другом: о панегириках окружающей действительности, которая требовала, мягко говоря, иных жанров.

Сегодня главенствуют другие жанры. Оду сменил сухой статистический отчет, дифирамб вытеснили статьи, точная информация, справка.

Ярким выражением ситуации дискуссионности – и ее достоинств, и ее временных недостатков (идущих от неумения – или нежелания? – эту дискуссионность понять и принять как принцип социального поведения) был VIII съезд писателей. Нелицеприятные, острые выступления, продиктованные искренней жаждой перемен, озабоченностью нездоровым состоянием литературного дела, определили дух съезда. Дискуссия шла не только между участниками съезда. Съезд был откровенно полемичен по отношению к предыдущему общественному периоду. Главными вопросами съезда были: как мы прожили предыдущие годы? Что с нами происходит сегодня? И как жить и работать дальше?

Настораживало лишь одно обстоятельство: трибунная смелость подчас диктовалась не выстраданной позицией, а модной позой. «Установка на гласность» витала в воздухе – но исполнение ее бывало столь же конъюнктурным, что и приснопамятные заливистые рапорты о достижениях.

И все же, размышляя о лице литературного года, о его, если можно так выразиться, всеобъемлющем жанре, нельзя не сказать, что выступления на съезде тоже выражали тенденцию года – активизацию авторского голоса.

Высказываясь по широкому кругу проблем, прозаики, может быть, и не осознавая этого, подключились к одному из самых древних жанров русской литературы – слову. Именно слово как жанр – с его моральным пафосом, открытой общественной позицией, проповедничеством, соединенным с исповедальностью, – является прародителем сегодняшних писательских выступлений на газетной полосе, на журнальных страницах, на радио, телевидении. Слово откровенно публицистично. И тут мы подходим к другому признаку года – публицистичности.

Открылся литературный год «Печальным детективом» В. Астафьева, напечатанным в № 1 «Октября». Одновременно с выходом романа В. Астафьева в критике развернулись дискуссии о взаимоотношениях художественности и публицистичности. Роман В. Астафьева словно подкинул дров в эту дискуссию, отнюдь не мертворожденную (что, увы, с нашими дискуссиями нередко бывает).

Главный герой «Печального детектива» Леонид Сошнин по роду службы своей вынужден иметь дело с «дном». Перед нами герой не наблюдающий, а действующий, с этим самым «дном» и «злом» борющийся. Но это «дно» не какие-то наносные, чуждые элементы. Нет, Астафьев показывает это «дно» как рутину, как порождение нашего же общества, нашего народа. И в этом он глубоко прав. И – бесстрашен в обнажении правды, бесстрашен даже в своем отчаянье, в своем крике.

Это именно из нашего общества выползли и юнцы, готовые ни за что убить молодую женщину, ожидающую ребенка, проломить ей голову просто так, из обиды на окружающий мир. Так сказать, в знак протеста. Это из нашего общества – и Венька Фомин, держащий в страхе всех деревенских баб. Не сторонняя воровка, а родная тетка Сошнина оказалась впутанной в «торговые» дела. Местные вейские ребята, не какие-нибудь пришлые архаровцы, изнасиловали тетю Граню.

Критика после выхода романа заговорила о «новом уровне правды», предложенном Астафьевым. Да, принципиальное значение этой вещи – именно в ее беспощадности, в уроках правды.

Но я не понимаю, почему, радуясь тому, что в прозе Астафьева торжествует правда (а разве раньше писатель лгал? утаивал правду?), мы уходим от следующего вопроса: и какова художественная действенность произведения?

А. Адамович, чувствуя его некоторую уязвимость в этом отношении, предлагает, на мой взгляд, паллиатив под названием «художественное заострение»[33]. И. Золотусский говорит о «художественности» в принципе («сугубая художественность»), противопоставляя ее «реализму»[34].

В поисках ответа на вопрос о том, жертвует ли «правда», «реализм» художественностью, я перечитала рассказ Астафьева «Ясным ли днем», опубликованный в «Новом мире» 20 лет назад. Ценность его обеспечена, на мой взгляд, как раз естественным сродством «реализма» и «художественности» (я, кстати, так и не поняла, почему И. Золотусский их противопоставляет друг другу).

В конце концов факт может быть всегда один – как в «Преступлении и наказании». А картина состояния общества и глубины исследования человека потрясают гораздо сильнее, чем многочисленные факты уголовной хроники того времени (даже те, что собраны и прокомментированы Достоевским в «Дневнике писателя»).

Критика уже начала спор о том, роман ли «Печальный детектив». Я, например, тоже вряд ли могу согласиться с авторским определением жанра. Думаю, что перед нами именно слово. Это скорее жанр высказывания о действительности, а не жанр, художественно исследующий эту действительность.

«Печальный детектив» ближе всего к прямым размышлениям В. Астафьева, к его «монологу», опубликованному несколько лет назад «Литературной газетой». Чрезвычайно действенным в статье было личностное начало. В «Печальном детективе» повествование ведется вроде бы объективно, форма беллетризована. Но эта беллетризация, на мой взгляд, излишня, декоративна. Признаюсь, что увидеть главного героя, поверить в его реальность мне было трудновато: милиционер, читающий в подлиннике Ницше, – «это все от лукавого», по верному выражению Е. Стариковой[35]. Установка на беллетристику вступила в конфликт с публицистической мыслью автора, являющейся главным действующим лицом «Печального детектива».

«Гнилой угол России» – так определяет Астафьев место действия. Но в этом «гнилом углу» происходят вещи, которые затрагивают всех нас. Астафьев оценивает здесь уровень нравственности всего общества. В этом смысле вещь перерастает «литературу». Речь ведь идет не только о фактах преступлений. Каковы бы они ни были, всегда Астафьев опирался на народ, на его нравственную силу. Возможна ли такая опора для писателя сейчас?

Слезливые бабы, жалеющие преступника, – это не опора. Да и казак Лавря, и милый Маркел Тихонович – тоже.

Как жить? Как дальше жить? Как жить среди народа? Такими нелегкими вопросами задается Сошнин, а главное – автор. И еще один, главный, не сформулированный прямо, но явно звучащий в подтексте вопрос: кто виноват?

В ответе на этот вопрос, как мне кажется, и есть неточность. Кто же в ответе за все происходящее в Вейске? Тяжелее всего от Астафьева достается не разложившемуся начальству, не руководству, не коррумпированной верхушке – интеллигенции. Правда, псевдоинтеллигенции, противопоставленной бывшему милиционеру, а ныне – прозаику.

Какова она в изображении писателя?

Если редактор, «местное культурное светило», – то оно, «окутавшись сигаретным дымом, дергалось, елозило на стуле, хватаясь за телефон, сорило пеплом».

Если рецензенты рукописи Сошнина – то «бойкие здешние пьяницы-мыслители, подрабатывающие у Сыроквасовой и видевшие милицию, которая отражена была в его творчестве в этой вот пестренькой папке, чаще всего в медвытрезвителе».

«Говоруны», «пустобрехи», «баре» – таковы авторские инвективы в адрес «интеллигенции» города Вейска. Наше знакомство с ней начинается с карикатурной фигуры редактора Сыроквасовой – с ее тремя горе-вундеркиндами от трех «творческих производителей», – а затем продолжается в сатирическом изображении «интеллигентного» семейства Пестеревых, приспособивших студентку Пашу в бесплатные домработницы. Саркастично, карикатурно, но… задумываешься: а почему писатель (и вместе с ним Сошнин) даже капли души не вложил в мысль о том, например, как живет эта самая Сыроквасова, таща на свою ничтожную зарплату троих малолетних ребят? Почему надо смеяться над тем, что ее дети любят рисовать? Над тем, что она бедно одета (сарафан-спецовка, черный старый свитер)? Почему не приходит писателю Сошнину и писателю Астафьеву в голову мысль о ее нелегкой жизни? Куда делись его сострадание, его гуманизм? Или гуманизм исчезает потому только, что редакторша не столь внимательно отнеслась к рукописи? А что это за рукопись, каково ее качество, Астафьев ощутить нам не дал… Думается, что здесь публицистическая заданность опередила исследовательскую мысль автора.

Мадам Пестерева с ее потугами на «светскость» действительно отвратительна. Но почему столь же карикатурно изображена и ее жертва – добрейшая Паша? «Ясное дело, только крепким узлом и можно было сдержать силы в чугунных цилиндрах грудей с ввинченными в середку (?! – Н. И.) трехдюймовыми гайками. Те гайки поди-ка не раз и не два отвинчивали передовые сельские механизаторы, но даже резьбу сорвать не осилились (?! – Н. И.), не укротили мощь могучего, все горячее распаляющегося перед бегом механизма.

– И-иех, глистогоны-интеллигенты! – рявкнула девка… Грудь у девки закултыхалась, зад завращался тракторным маховиком, ноги, обутые в кеды сорок второго размера, делали саженные хватки…»

«Аристократки», «лахудры с филфака», которым Паша постирывает бельишко, «понимающие толк в коньяках, коктейлях и сексе», «насмехались над Пашей», гневно пишет автор. Но зачем же к «лахудрам» присоединяться и нам?

И еще об одной «интеллигентке». Отвечая на вопросы мадам Пестеревой, Паша перечисляет недостатки второго тома «Мертвых душ» и клеймит «мракобесов» из Оптиной пустыни. Далее следует прелюбопытнейший диалог между Пестеревой и «девкой» Пашей.

«– Так-так. Вы, конечно, прочли второй том и оттого так уверенно его отрицаете?

– Нет. Все это нам рассказывала еще в селе учительница литературы Эда Генриховна Шутенберг…

– Ссыльная учительница?

– Да…

– И она вас, деревенских учащихся, приучала к самостоятельности мышления?

– Упорно приучала. Настойчиво. Много сил положила на это дело».

Тут уж совсем не до смеха – оказывается, в «однобокости» (скажем так) Пашиного развития виновата ссыльная учительница-интеллигентка… Здесь автор почему-то солидаризуется… с мадам Пестеревой, обрушивая весь сарказм на пострадавшую в оные годы учительницу.

В «Печальном детективе» побеждает идея: как только деревенский житель утрачивает связь с родными корнями, он немедленно превращается в подонка. Сама Паша чуть было не превратилась в городскую «лахудру» похлеще филфаковских. Антон Пестерев, по происхождению деревенский парень, стал человеком крайне непорядочным: когда умерла в деревне родная мать, послал переводом на похороны 50 рублей, боясь потревожить нервы после курорта… И так далее.

Корень всех бед в моральном разложении народа Астафьев видит именно здесь, в городской псевдоинтеллигенции. Виноваты «те»; но ни разу его герой, а вместе с ним и автор не задумываются над тем, что виноваты-то и «мы» сами. Если уж вести разговор об интеллигенции, то в ее традициях – задумываться прежде всего о своей вине и о своей возможности помочь.

В интервью журналу «Огонек», данном В. Астафьевым более чем через полгода после публикации «Печального детектива», писатель признался, что он, видимо, поторопился вынести свою вещь к читателю – она окончательно не отделана, нет прописанности характеристик и т. п. Но я не думаю, что «отделанность» – это главное уязвимое место романа… Может быть, с победившим на сегодня у писателя «проповедническим» направлением мысли просто трудно оставаться на позициях художника?

Уже отмечалось, сколь перегружен роман блатным жаргоном, канцеляризмами и сколь, с другой стороны, тяжелы, не гибки по слову «философические» куски. Но, возразят мне, уж Астафьеву-то позволена свобода в обращении с языком! Однако мне в этой небрежности видится не свобода, а связанность, потеря точного слова, каким всегда славился Астафьев.

Рискну высказать еще одно предположение: несмотря на нервность (и неровность) письма, как бы оправданные эмоциональностью авторского взгляда, есть в «Печальном детективе» чисто стилевые моменты, которые убеждают меня в холодности взгляда писателя. Вот с чем сравнивается, например, страшная смерть – от несущегося с потерявшим разум пьяницей за рулем грузовика: «Будто бабочки-боярышницы, взлетели дряхлые старушки в воздух и сложили легкие крылышки на тротуаре»… Так установка на последнее слово, на истовую моральную проповедь вступает в противоречие с самой художественной тканью «Печального детектива».

Писатель обратился к проклятым вопросам: что такое «в умиление всех ввергающий… русский характер»? Что такое «на Руси Великой зверь в человеческом облике»? Откуда берется зло в человеке, только вчера ходившем в садик и распевавшем детские песенки о дружбе? Однажды Сошнин думает: чтобы ответить на эти вопросы, надо «обнажиться до кожи, до неуклюжих мослаков, до тайных неприглядных мест». Но «доскребается» ли он (а вместе с ним – и автор)? Не предлагает ли ответы готовые?

Писатели-деревенщики активно осваивают сегодня территорию города. Он пока не в состоянии – как коренные москвичи или ленинградцы, например, – ощутить город как малую родину, передать его воздух, его поэзию. Природу города, городскую культуру, многовековую историю они не ощущают как впитанную с молоком матери ценность. «Боль» города у них не болит, а их отталкивает: чувство отвращения доминирует. Город аккумулировал в себе все отрицательное, негативное, что есть в современной жизни. Дьявол, противостоящий «родному углу», корням, – вот что такое город. Отвратителен, глубоко антиэстетичен мокнущий под унылым осенне-зимним, ледяным дождем поселок городского типа Вейск В. Астафьева. Но никаких позитивных эмоций (только чувство брезгливого отталкивания) не вызывает и Москва в романе В. Белова «Все впереди» («Наш современник», № 7–8).

«Городской» роман Белова – резкое отрицание, «антилад» городской жизни. Если атмосферу «Лада» можно передать народной песней, если «Привычное дело» открывает сочная народная частушка, распеваемая пьяненьким Иваном Африканычем, то атмосферу романа лучше всего передает частушка полуприличная, резво распеваемая модно одетыми, лысеющими молодыми людьми в самолете, доставляющем героев в туристический вояж во Францию.

В городе все «анти». Антилад. Антигармония. Антипривязанности. Антидружба. Антилюбовь. Семейная жизнь главных героев Любы и Димы Медведевых разрушается из-за смутного подозрения мужа, что жена, будучи в Париже, может быть (!), посмотрела порнофильм. Подозреваемый разврат связан с женской эмансипацией, эмансипация – с разводом, развод – с алкоголизмом, алкоголизм – с нарушением трудовой дисциплины, нарушения дисциплины – с тюрьмой, тюрьма – с потерей отцовства, что, в свою очередь, может сказаться на судьбах детей, которых, как намекает автор, ловкие дяди способны вывезти за рубежи нашей Родины.

В общем, серьезная парафраза иронического чеховского: кто может изменить жене, может изменить и отечеству… И вся эта драма порождена проклятой неизвестностью: смотрела ли жена то самое кино?..

Сначала можно предположить, что откровенную неприязнь В. Белова вызывает современное городское «мещанство». Но сама авторская позиция носит в романе черты растерянности перед движением времени. Жанр слова (а роман в целом и является словом Белова об образе современной жизни) таит в себе большую опасность: становясь в позу «пророка», «вещателя истины в последней инстанции», «исправителя нравов», писатель рискует потерять художественные ориентиры, особенно если рука дрожит от злости. Опасно и легко проникающее в этот жанр самодовольство, любование особой «нравственностью» перед лицом обличаемых пороков:

Он, лютый враг греха и чистоты радетель,

Клеймит безнравственность и славит добродетель…

Послушать проповедь настырного святоши,

Так плохи будут все, лишь он один хороший.

(Мольер. «Тартюф»)

Торжествует в «антигородском» романе злостный антигерой Бриш. Только ему в городе живется раздольно. Он получает в жены красивую женщину и в придачу… готовых детей (между прочим, если судить объективно, по поступкам, а не по авторской оценке, это человек, заботливо опекающий детей оказавшегося в тюрьме Медведева, внимательный и чуткий муж. Зато Медведев ни о детях, ни о бывшей жене всерьез и не думает – его волнует лишь уязвленное самолюбие).

Облик столицы в изображении Белова угрожающе античеловечен. «Вышедший из человеческого подчинения, гигантский город… тянулся ввысь, не признавая ничьих резонов». Интересно, чьих? И может быть, лучше было бы Москве тянуться вширь, как большой деревне? Грозная интонация автора нарастает: «Незаметно для москвичей понемногу исчезали в столице бани и бублики; фанта и пепси-кола усердно соревновались с другими напитками»… Внутри этого «надвигающегося» города идет сплошное разложение – и начинается оно, конечно, с женщины.

Женщина, по Белову, изначально греховна: она, развратница, покупает финский шампунь (чтобы промытыми волосами соблазнять мужчин!), пьет шампанское, курит («пропахшая никотином Наталья»), обнаглела до того, что отмечает день своего рождения, носит «скользкий» халат, а под ним – вообще, оказывается, голая.

Мысль о последнем обстоятельстве для автора и его героев мучительна в принципе. Их реакция напомнила мне по ассоциации эпизод из «Привычного дела» – когда в сельпо привезли репродукцию известной картины Рубенса, «бабы», как взглянули, так и заплевались, заругались: картина изображала обнаженную женщину.

«Ой, ой, унеси, лешой, чего и не нарисуют. Уж голых баб возить начали! Что далыпе-то будет?»

Сегодняшние волнения В. Белова близки сетованиям сельповских баб. Раньше, например, девчонки, катаясь на лодках, сидели «не иначе как со сдвинутыми коленками. Хотя длина сарафанов (?! – Н. И.) уже стремительно сокращалась, и белые танцы смело внедрялись в беззащитный и неустойчивый молодежный быт». Голые коленки, укоротившиеся сарафаны – да и, в общем, весь «городской» уклад жизни современной женщины вызывает у героев романа резкое неприятие, брезгливость, отвращение. Писатель не затрудняет себя психологическим анализом, построением сложных характеров, исследованием, анализом жизни. Чтобы понять, что представляет из себя Бриш, читателю, например, не надо тратить особых усилий. Все ясно сразу. Послушаем лишь его прямую речь: «Скажи, а как ты задницу моешь, стоя или сидя?», «Друзья познаются в биде», «Ей как раз не хватает кибенематика». Комментарии излишни: перед нами законченный пошляк; но надежда авторская, герои-то истинные каковы?

Иванов рассказывает Зуеву о пикантных подробностях французской поездки, делится с ним всеми своими подозрениями относительно Любы. А Зуев, естественно, мужу – Медведеву, а Медведев… впрочем, что произошло с Медведевым, читатель уже понял. Герои, подсматривающие за женой друга в щелочку, а потом передающие эти сведения, это ли не святое товарищество, это ли не борьба с развратом?..

А кто виноват? Тот же вопрос, что витает над «Печальным детективом». Кто виноват в распаде, уничтожении семьи, безлюбовных отношениях, осиротевших детях, спивающихся женщинах? Чья вина? Виноват конечно же город («надвигающаяся» Москва), населенный бришами всех мастей.

Автор уверен в том, что «большие человеческие скопища» порождают «дефицит доброты». Нет таких нравственных изъянов, которые не были бы приписаны В. Беловым именно москвичам. Соревноваться с ним в этом целенаправленном антиурбанизме может только В. Астафьев (кстати, если у В. Белова угрожающей фигурой является Брит, то у В. Астафьева – рыба-берш, хищник с «запредельно-жутким» взором, чья «морда с пастью от глаза до глаза была отмечена печатью надменной враждебности»). В. Астафьеву («Наш современник», № 5), правда, не нравятся ни череповчане (матерящиеся, «дерзкие» и «нахрапистые»), ни вологжане («завидущие глаза, загребущие руки»), но особое негодование у него вызывают москвичи, которых отличают «высокомерие, чванство, всезнайство, джинсы с непонятной наклейкой на заду, круглое пузцо». Скажем прямо – странно, что только эти качества разглядел в москвичах прозаик. Однако вернемся к В. Белову, позиция которого во многом совпадает с астафьевской.

Конечно же опять виноваты во всем интеллектуалы. Они вызывают у положительных героев В. Белова прямо-таки аллергию: «Терпеть не могу интеллектуалов!»

Правда, текст, язык романа внушают некоторое сомнение в том, что интеллектуализм совсем уж чужд самому автору. Читаем: «Зуев и Бриш служили лишь контрастной средой…» Но это предложение на странице соседствует с неожиданными, отнюдь не московскими диалектизмами: «Он решил двигать через Марьину рощу, а там запазгался сначала в тупик». Оставим в покое дорогие сердцу В. Белова диалектизмы, смело впаянные в московскую речь, служащие, как я понимаю, «контрастной средой». Обратимся к языку романа «Все впереди». Раньше беловский язык можно было сравнить с родничком из «Привычного дела»: «Вода была так прозрачна, что казалось, что ее нет вовсе, этой воды». Теперь – другое. Если море – «бирюзовое», если клумба – «полыхает богатой цветочной радугой». Или: «Он запомнил лишь отзвуки удивительной внутренней теплоты, какого-то радостного и одновременно грустного покоя, излучаемого прекрасными, отрешенными от всего звуками». Полноте, да Белов ли это? «Он осторожно ступил к коридорному повороту и тут же отпрянул назад…», «Его душа была широка, как широка и коренаста была вся его подвижная фигура, за внешним видом которой (?! – Н. И.) Люба следила, пожалуй, больше, чем за своим», «Она сдержанно любовалась им, когда он по утрам уходил на троллейбус», «Раздираемая душу тревога», «Вид собственных конечностей устыдил его» – многочисленные стилистические и языковые погрешности свидетельствуют о неорганичности, искусственности вещи в целом.

Слово как будто взбунтовалось против прозаика, несмотря на разбросанные в тексте глубокомысленные рассуждения о нем («Слово утратило свою первоначальную чистоту, оно стало выражением цинизма. Неужели дурная судьба преследует даже слова?»). А может, и благодаря им?

Роман В. Белова неожиданно, на новом витке продолжает линию не только антинигилистического романа, но и печально известного пасквиля И. Шевцова «Тля», и романа Вс. Кочетова «Чего же ты хочешь?» (кстати, именно об этой связи недвусмысленно говорится и в апологетически-комплиментарной по отношению к роману В. Белова статье В. Горбачева в журнале «Молодая гвардия», 1987, № 3).

Одной из особенностей этой жанровой разновидности является то, что в свое время было метко названо «мусульманским взглядом на женщину». Послушаем по женскому вопросу и Белинского: «Мнение, что женщина годна только рожать и нянчить детей, варить мужу щи и кашу, или плясать и сплетничать, и почитывать легонькие пустячки – это истинно киргиз-кайсацкое мнение!» Скажу прямо, что я отнюдь не поклонница оголтелой эмансипации, принимающей подчас дурные формы. Но не менее странные формы принимает и роковая борьба иных наших литературных деятелей – то с узкими брюками, то с широкими, то с дискотеками, то с аэробикой…

Осмысления нового для Белова «московского» материала не произошло – прежде всего потому, что исследование определяла предварительная негативная установка раздраженного, подозрительного, намекающего на темные силы, мешающие Ивановым и Зуевым реализоваться, авторского сознания.

По мысли В. Белова, зло концентрируется отдельно от народа, воплощением которого является деревня. Вместо того чтобы разобраться в реальном неблагополучии современной народной жизни, В. Белов закрывает на него глаза.

Позиция более чем уязвимая. И обнажить эту уязвимость нам поможет голос еще одного деревенщика – Ф. Абрамова.

«Да в общем-то человек строит дом на всю жизнь, – писал Ф. Абрамов в записных книжках, опубликованных Л. Крутиковой в документальном повествовании “Дом в Верколе”. – И одновременно строит себя» («Наш современник», № 3–4).

Метафора дома была для творчества Ф. Абрамова главной, несущей, всеобъемлющей. Дом – это и семья, и родные места, и природа, и культура, и Родина.

Как человек строит всю жизнь и дом, и себя, так же и народ: народная жизнь текуча, подвижна. Подвижен и характер народный.

Горькая мысль Ф. Абрамова обращена к самой деревне, к малой родине.

Два противоположных, противоречивых чувства мучают писателя.

Первое: восхищение Севером, любовь и нежность к родной природе и людям. «Я езжу за волей на Север»; «Нигде нет такого блаженства, такой красоты, как на моем угоре»; «Я восхищался, как она работает… Чисто, красиво работает».

Рядом идут записи совсем иного рода.

«Ужас! Люди проклинают урожай – вот до чего мы дожили!»

«Жуть, жуть! Отчаянье берет».

«Если бы встали из могил старики – что бы они сказали? А покосы на Хорее! Заросли, задичали…»

«…Клянут тебя, жито. Зачем уродилось? Ведь убирать тебя надо, робить надо…»

«Что это? Полная неспособность к делу?»

«У веркольцев психология иждивенцев: дайте, помогите, организуйте. А сами в это время пьянствовать да зубоскалить».

Безо всякого преклонения и поклонения смотрит Ф. Абрамов на земляков. Чувство гражданской ответственности продиктовало ему и известное письмо «Чем живем-кормимся», и эти дневниковые записи. Не на «бришей», не на «интеллектуалов» направлен гнев Ф. Абрамова (удивительно благодарны, кстати, его записи как раз о творческой интеллигенции, актерах, посещавших летом Верколу). «Что все-таки у нас делается? Куда идем?» – вот что мучает писателя. Не спасет похвальба деревенских: «Мы, русские, все перетерпим». Ведь похваляется-то долготерпением Вася по прозвищу Бутылочка…

Нет, мысль Абрамова иная: «Сегодня пассивность и равнодушие стали национальным бедствием, угрозой существования страны… А расплачиваться за свою пассивность и равнодушие будет сам же народ».

И – главное: «Кадение народу, беспрерывное славословие в его адрес – важнейшее зло.

Оно усыпляет народ, разлагает его.

…Культ, какую бы форму он ни принял, – всегда опасен для народа».

По В. Белову, зло собрано внутри кольцевой дороги, окружающей Москву. По В. Астафьеву, именно город, цивилизация разрушительно, развращающе действуют на нравственность деревенских жителей.

Аргументы Ф. Абрамова активно противостоят такой точке зрения.

Название «Все впереди» носит у Белова метафорически-иронический характер. «Теперь нам пора отрешиться от всяких иллюзий. В том числе и от той, что все впереди», – так думал безвременно погибший Грузь, чьи дневники (опять исповедь-проповедь! – торжествующий ныне жанр) обильно цитируются в повествовании. Это «бесы всегда ругают прошлое и хвалят будущее».

В авторской концепции, кстати, «бесы» и дьявол занимают чрезвычайно важное место. Прозаик, естественно, отделяет бесовство от своих любимых героев, персонифицируя его в Брише и иже с ним, намекая на то, что «существует могучая, целеустремленная злая и тайная сила». Вывод однозначен. «Уж лучше погибнуть в атомной схватке, чем жить по указке дьявола!» – говорит нарколог Иванов, близкий автору герой. И хотя Медведев ему «задумчиво» возражает: «Я не уверен, что ты прав», – авторского опровержения эти слова в романе так и не получают.

Переведем дыхание. Тезис слишком опасен, чтобы оставлять его без комментария. Одно дело – домостроевский гнев по поводу того, до какого падения дошла матушка Русь («В молодежных газетах уже появились сексуальные обозреватели… В Вологде, я слышал, медики открыли службу семьи» – и этот яростный разоблачитель – врач?!), другое – судьба всего человечества, которой так непринужденно жонглируют беловские герои. Лично я сторонница иной точки зрения: лучше быть разными в жизни, чем одинаковыми в смерти.

«Есть два главных провокаторских бесовских софизма, – замечает Ю. Карякин. – Оба – смертельный капкан, западня. Один – выдвинутый фанатиками антикоммунизма: “Лучше быть мертвым, чем красным…” Другой – исповедуемый фанатиками ультралевыми: “Лучше быть мертвым, чем не красным” (опять-таки – миру всему). Оба эти софизма и провоцируют самоубийство человечества…

Сселить бы всех, кто так считает, на какой-нибудь остров, и пусть они там (бесы против бесов) маршируют, стращают друга друга, поют хором: “Лучше быть мертвым, мертвым, мертвым, чем, чем, чем…” Вот и будьте – сами! Никто ведь не пожалеет, все лишь вздохнут с облегчением. Да ведь только слишком много среди них не фанатиков, а обыкновенных банальных словоблудов…»

Еще раз повторю: изменилось качество времени. Мы, живущие сегодня, находимся, по мысли Ю. Карякина, «в самом эпицентре борьбы времени живого и мертвого». Ситуация слишком серьезна, чтобы литература могла себе позволять и провинциальную замкнутость, узость мысли, и неприязнь ко всякой иной, не похожей на свою точку зрения. Слово В. Белова о современной жизни при всей внешней приближенности к актуальным проблемам (пьянство, разводы, страдающие дети и т. п.) оказалось узким, зашоренным, не открытым действительности в ее полноте и сложности.

За последние годы выяснилось: «убий человечество» началось с «убий человека». Выяснилось: в проскрипционный «атомный» список «попал весь род людской, жизнь вся попала – от человека до одноклеточных».

Литература в такой кризисный для всего человечества, всего мира момент не имеет права проповедовать герметизм. Слово о мире и благодати может стать эффективным только при соединении с истинной исповедальностью. Не только угроза атомного пожара, но и угроза гибели, так сказать, «подбочной» – вот о чем должна постоянно помнить и предупреждать литература. Тяжело говорить об этом, но именно в «Пожаре» В. Распутин как будто бы пророчески предрек страшный пожар Чернобыля.

* * *

Как же литература в такой драматический год, как 1986-й, била в колокол? Или не била? Навевала сон золотой? Или же усиленно щекотала нервные окончания, как те, что связаны с «последними», крайними вопросами (В. Белов), так и те, что порождают ощущения удовольствия, комфорта, сладкого, обмирающего – как на качелях – животного отвлечения? «Давайте позабудемся мы!» – не этот ли клич витал над иными литературными публикациями?

…Журналистка, похожая одновременно и на боттичеллиевскую «Весну», и на танк – «под хрупкой зеленью и розовостью проступает железная броня», – неплохо устроенная, отлично экипированная, быт которой (благодаря домработнице) прекрасно налажен, маленькая дочка которой, кажется, заболела, поднимает на ноги лучших московских врачей, флиртует (не в меру) с самым Лучшим, срочно проводит медицинские анализы. Тревога оказалась ложной, дочь практически здорова. Танк движется дальше по ухабам московской жизни (Токарева В. Длинный день // Новый мир, № 2).

…Театральный московский журналист, озабоченный прежде всего судьбой своей престижной телепередачи, человек светский, посетитель салонов и премьер, живущий один в роскошно обставленной трехкомнатной квартире, с хорошо налаженным благодаря приходящей домработнице бытом, неплохо играющий в теннис, проводящий отпуск обычно в интуристовских люксах, попадает в нежелательную для себя ситуацию выбора между известным главным режиссером-«консерватором» и режиссером начинающим, но талантливым, «новатором». Герой-конформист устраняется, умывает руки, за что награжден поездкой в Париж, а затем и работой в одном из отделений ЮНЕСКО. Простонародная девица, которую он в меру своих душевных сил полюбил, уходит к «новатору». Герой терпит моральное фиаско, женясь на свояченице своего начальника, отлично играющего в теннис (Эдлис Ю. Антракт // Новый мир, № 4–5).

…Красивая молодая женщина, любящая и горячо любимая жена пожилого директора завода, узнает в приехавшем на завод в командировку из Москвы своего бывшего любовника. Тот, желая пробить техническое (устаревшее, как выясняется) усовершенствование (чему директор противится), шантажирует ее, угрожая разоблачить прошлую связь. Красивая женщина не выдерживает душевных мук и выбрасывается из окна (Васильев Б. Гибель богинь // Нева, № 7).

…Преуспевающий эстрадный композитор, устроивший свою жизнь в высшей степени комфортно, завсегдатай творческих клубов и закрытых ресторанов, коллекционирующий модную живопись, любитель хорошо поесть и посидеть с приятелями, обладатель превосходной мебели и не менее превосходной для его образа жизни жены-приобретательницы, желает «поступить» своего сына в престижную музыкальную школу, но все кончается драматически, ибо у ребенка отсутствует музыкальный слух (Кожевникова Н. В легком жанре // Новый мир, № 3).

…Директор Института искусств, властолюбивый и мстительный, не терпящий возражений, унижающий подчиненных, волюнтаристские способы руководства которого давно устарели, пытается приспособиться к «новым временам», но терпит крах; ему грозит «ссылка» в одну из стран в качестве дипломата. Высокое руководство меняется само и, поменявшись, желает как можно скорее решать кадровые вопросы. На протяжении повести героя окружают дамы разной степени известности, привлекательности, изобретательности и чувствительности.

Особенно выделяется массажистка, обладающая выдающимися способностями, почти экстрасенс, любящая людей сверх всякой меры. Вот образчик ее поразительной доброты: «Переломов теперь не оберешься, особенно шейки бедра. А это в пожилом возрасте бывает с летальным исходом. Бедные!

…Томила забота о возможных увечных, но радость в Светкиной груди не улеглась» (Шергова Г. Светка – астральное тело // Знамя, № 7).

…Молодая энергичная красавица, ведущая в горисполкоме отдел работы с подростками, мать прелестного малыша, страдает оттого, что на ребенка предъявляет права отец (разведенный муж), явный аферист «каспийского» происхождения; бесстрашно разоблачает его милиции и со слезами радости на глазах от сознания свершенного долга любуется красотой окружающего мира, освобожденного от афериста-мужа: «Благодарить за жизнь, которая показалась вдруг бесконечной; благодарить… за чудо обновления (?! – Н. И.), которое свершилось в ней» (Семенов Г. Жасмин в тени забора // Юность, № 1).

…Молодая красивая женщина, измученная интеллектуальными спорами в своем салоне, до болезненности неравнодушна к мужскому полу; «молоденькая развратница», голова которой «кружилась опять от одного поцелуя», в погоне за новыми ощущениями внутренне подчиняется хамоватому шоферу персоналки, который «красив как бог» («молодой, а развращен до невозможности») и шантажирует ее. Далее красавицу развратницу быстренько убивают в подмосковном лесу, а ее муж кончает с собой. Всю эту историю рассказывает осиротевший любовник (Семенов Г. Ум лисицы // Новый мир, № 7).

…Женщина не очень молодая, но еще вполне привлекательная, искусствовед, мать двух взрослых дочерей, разведенная, не может устроить свою личную жизнь, хотя и внутренне готова к пикантным ситуациям; дочери тоже страдают, ибо у одной нет фирменных джинсов, а другая любит женатого, да к тому же мучается – брать ей на южный курорт платье-марлевку или нет. Неожиданно врывающиеся в повествование разведенные и еще не женатые мужчины в меру оттеняют женское одиночество (Курчаткин А. Бабий дом // Октябрь, № 6).

…Моложавый доктор наук привлекательной наружности, с однокомнатной квартирой на Сивцевом Вражке, разведенный, приезжает в город своего детства (да и молодости тоже) Ленинград на традиционный сбор одноклассников; выясняет у бывшей жены, что их сын бросил университет и ушел в армию – «там, считает он, жизнь “без вранья”, там нет “чиновников от науки”». Посрамленный духовным величием сына отец, который привык жить по «двойному» или даже «тройному» стандарту («когда тебе говорят одно, лучшему другу – другое, а на службе – еще…»), уезжает к сыну (Натерли Н. Пестрые открытки // Нева, № 7).

Ну хорошо, скажет читатель, все зависит от того, как написан сюжет, как он осмыслен. Посмотрим, как это написано.

«Неторопливо, добросовестно, с прочувствованным усердием Ласточкин водил сверкающим станочком фирмы “Жиллет” по щеке, покрытой душистой зеленоватой пеной крема “Пальмолив”. Решил освежиться еще раз к вечеру: у Толика ожидался большой сбор. Толик прекрасно готовил и в этот раз обещал телятину с персиками. Ксана с утра посетила косметичку для полной боевой готовности».

«На подбородке сквозь белоснежную пену “Флорены” проступила кровь… он смывал теплой водой с лица мыльную пену и растирал его прохладно пощипывающим лосьоном… Он позавтракал, допил кофе, сложил в мойку грязную посуду, вернулся в спальню, натянул на себя плотный шерстяной свитер, поверх его надел серый пиджак из толстого английского твида…»

«Даже в таком обыденном деле, как утреннее одевание, Надя была сосредоточенной и разной: по-девчоночьи – спереди, а не сзади – застегивала лифчик и сердилась на колготки; по-женски ловко управлялась с платьем. Отбросив за спину густые светлые волосы – дважды в месяц она мыла их подсушенным черным хлебом, – улыбалась… и уходила на кухню».

«Вода с ртутной тяжестью перекатывалась по линолеуму. Ирина сочно подбирала ее тряпкой, чувствуя, как натужно юбка обтягивает бедра при каждом движении, как сладко липнут ко лбу иссиня-черные волосы, и как, точно пойманный в мешок зверь, ритмично мечутся под майкой могучие ее груди. Она ощутила тесноту одежд, неспособных сдержать буйство рвущейся из них цветущей ее плоти… и, разрывая вдрызг французские колготки, стала стремительно их натягивать на мокрые ноги».

«У нее были послушные волосы, и она легко собрала их в пучок на макушке, оголив шею и оставив на ней только два-три… полупрозрачных завитка. Такие же тонкие пряди она оставила на висках, а на лоб пустила густую челку, тоже как бы небрежно упавшую с темени… Тенями она никогда не пользовалась, но на этот раз, чтобы скрыть заспанность на лице, едва заметно тронула надглазья коричневым тоном. А на губах усилила блеск бесцветной помадой».

«Я всегда удивлялся, как она могла терпеть огненно-горячую воду, а она отвечала, что горячий душ снимает усталость и успокаивает нервы… Разгуливала в больших моих тапочках нагишом по квартире, шаркала ими по полу и, розово-умиротворенная, задобревшая и усталая, посматривала на меня с кокетливой укоризной, любуясь собой в моем очарованном взгляде. А потом долго и старательно расчесывала короткие свои волосы перед мутным от пара зеркалом…»

Из рассказа в повесть, из повести в роман тянется эта банно-косметическая процедура. Искусные мастера слова терпеливо объяснят, как и чем надо мыть волосы, как избавиться от морщин, когда положить маску, чем выгодно оттенить глаза и губы. Озабочены герои в лучшем случае тем, какую, побрившись, получить должность; или как, вытеревшись лосьоном, устроить в престижную школу «наследника»; или как, застегнув по-девчоночьи лифчик, избавиться от бывшего любовника. Скажут, что это уровень забот героев, но не автора; однако ведь не что иное, как авторский глаз с удовольствием фиксирует – а голос со знанием дела, проникновенно комментирует – чистоплотные действия своих героев, любовно описывает их жизнь – от интерьера до «внутреннего мира»… И. Дедков в статье «…Когда рассеялся лирический туман…», вошедшей в его новую книгу «Живое лицо времени», относил подобные явления к области прозы так называемых сорокалетних. Должна с огорчением признать, что за прошедшие годы это литературное направление явно разрослось, обретая все новых и новых адептов из разных «возрастных» групп.

Авторы этих произведений (а их в журнальной беллетристике много) не хотят, естественно, оставаться позади прогресса – как общественного, так и собственно литературного. Не тот темперамент.

Дабы не отставать от прогресса общественного, в сюжет вводится «ситуация года» – снятие с крупных постов, назначение на эти посты, а также колебания внутри уже занятых кресел. Слухи насчет всяческих перемещений по служебной лестнице одолевают героев. И общественный прогресс, таким образом, связывается всего-навсего со служебными перемещениями.

Что же касается прогресса литературного, то, как известно, в последнее время модно «взбадривать» беллетристически-мелодраматический сюжет фантастическими картинками, гротесковыми этюдами. То появится вдруг в сочинении крыса, таскающая для уголовного элемента десятки и двадцатипятирублевки. То героиня – на всякий случай – полетит в финале над зеленым лугом. То феерические сны начнут перемежаться с видениями и перемещениями в пространстве… Унылое течение бытности, сугубая описательность уже мало кого из сочинителей устраивают: это, как говорится, démodé. В тесной малогабаритной квартирке вдруг начнется водевиль с участием парализованной старушки и грохающего в самые напряженные моменты действия судна… Вам почему-то не смешно, читатель? Вам трудно вместе с «положительной» по замыслу автора героиней мгновенно перелететь от «летальных исходов» к чувству «радости в груди»? От упавшего у парализованной судна – к любовным играм? Ничего, привыкнете… Зато «мнимых глубин можно достичь без больших затрат психической энергии» (В. Конецкий).

Эта литература на излете общественной ситуации 1970-х – первой половины 1980-х годов порождена и вскормлена ею. Именно тогда, когда общество охватила болезнь распада духовной мускулатуры (уже хорошо формировавшейся к началу 1960-х), когда интеллигенция начала испытывать чувство безнадежности каких бы то ни было усилий (ибо, казалось бы, после XX съезда время уже не могло повернуться вспять, а оно все-таки поворачивалось, но уже в каком-то фарсовом варианте), только самостоятельный, сильный, мощный талант, как, скажем, Юрий Трифонов, мог писать – нет, не о городе, нет, не о городской интеллигенции, хотя и о ней тоже, – об истории нашего народа и общества через образ жизни современной интеллигенции, мог решать вечные проблемы через вопросы вроде бытовые. У Трифонова есть подражатели, но нет продолжателей. А сорокалетние, скажем, которые вроде бы шли за ним, растеряли то, чего он уже добился. Я имею в виду не только и не столько художественное мастерство (это уж кому как от бога достанется), а смелость и исследовательский пафос, с которыми он подходил к важнейшим, ключевым социальным моментам нашей эпохи и поведения человека.

В 12-м номере журнала «Знамя» опубликован рассказ Ю. Трифонова «Недолгое пребывание в камере пыток». Это один из рассказов последнего цикла, над которым работал писатель незадолго до смерти, – цикла «Опрокинутый дом».

Небольшое отступление. В беллетристике, о которой шла речь выше, исповедальный и проповеднический моменты практически отсутствуют. Авторская позиция выражена или очень бледно, или, напротив, средствами откровенного морализирования – в качестве «довеска» к основной беллетристической продукции. Как deus ex machina появляется, скажем, юная девица у Н. Катерли, читающая в финале мораль моложавому отцу ее возлюбленного.

Но в 1986 году была не единожды предпринята попытка открытого выхода к читателю – автор явился, так сказать, совсем без маски. Я имею в виду «Камешки на ладони» В. Солоухина («Новый мир», № 8) и «Год как день» («Октябрь», № 5) – записи из дневника В. Гусева.

* * *

Печатание своих дневниковых записей или записной книжки – дело чрезвычайно щепетильное. Вот что пишет Белинский: «Не дело… выставлять себя гением и великим человеком, которого каждая строка интересна и важна для современников и потомства, это было дело других, когда смерть изменила отношения поэта к публике и публики к поэту, – а это дело выполнили издатели его сочинений». Классики относились к этим жанрам либо как к работе очистительной, которая должна быть скрыта от глаз публики; либо как к работе подсобной, тоже не рассчитанной на читателя. Ныне же литераторы легко знакомят нас со своими переживаниями и мыслями еще при жизни – а что как читатель не проявит к ним интереса потом? Уж лучше сейчас быть своим собственным публикатором.

Но – шутки в сторону – все зависит конечно же от степени духовной наполненности, интеллектуальной честности, этической выверенности записей и миниатюр. Это личный жанр. Когда писатель уже заслужил высокий авторитет художника и мыслителя, то и личный жанр его – как личное клеймо мастера. Но попытки обнародования своих «записей» так помолодели, приняли такой массовый характер, что, боюсь, с них вскоре может начать свой творческий путь и какое-нибудь юное дарование… Такой жанр исключительно коварен, это жанр-предатель – ибо ничто так не раскрывает уровень духа писателя, как не опосредованное героем высказывание.

Это – тоже слово писателя, свидетельствующее о себе и о мире.

Для того чтобы сказать свое слово, нужно, как условие, обладать жизненной позицией. Однако в самом начале записей В. Гусева – гордое отрицание этой необходимости: «Творчество любого рода требует фактов и должно совершаться само собой. Когда начал мудрить и принимать позицию, пропал».

Мысль о свободе творчества, о свободе воли художника известна. Мысль об опасности принятия позиции тоже достаточно популярна. Но так как перед нами дневник, по предваряющему предупреждению автора, «не эмпирический, а мыслительный и духовный» (!), то наберемся терпения. Какие же мыслительные и духовные высоты нам открываются?

«Белый и черный цвета не подвластны моде»;

«Человек разнообразен: вот истина, достойная внимания»;

«В любой миг моего существования я был отдан литературе»;

«Силы мои безграничны, но я инертен»;

«Односторонность и узость – вот беда»;

«Критик должен быть “выше” – умнее – писателя».

Подобным умозаключениям можно улыбнуться. Да и сам автор не настаивает – в отступлениях и суждениях из «сегодня» – на их авторитетности. Подспудно в дневнике развивается иная тема – тема своего поколения, поколения сорокалетних, которые заявили о себе в последние годы не только прозаическими сочинениями, но и «манифестами»: статьями, выступлениями, докладами. Отношение к этому поколению в критике неоднозначно; и В. Гусев не смог и не захотел обойти этот острый вопрос. Итак: «все то нормальное, предельно духовное и жизненно проявленное, светлое, музыкальное, живописное, нравственное в некоем Пушкинсном смысле этого слова, что дало наше это поколение, выражает его дух».

Мы не будем объективны, если не признаем, что и в этом поколении есть прозаики, думающие о народе, о его истории, озабоченные его судьбой. Но качество этих размышлений порой вселяет не убежденность в их искренности, а тревогу за их поверхностность. Так, «знание народа и его цель», добытые еще «со времен былинных», по А. Проханову (рассказ «Оружейник». – «Юность», № 7), формулируется так: «Строил город, окружал его крепостной стеной с бойницами, а замышлял Чудесный Град, храм небесный». И современные крупные военачальники, ученые, испытывающие военную технику, по А. Проханову, являются лишь продолжателями этой задуманной постройки («послужить своему государству, как служили предки»). Не обществу, не народу, а именно государству. Прохановская мысль легко перепархивает от «рублевской Троицы» до «списка погибших под Сталинградом». Вот как определяется главным героем (и эта мысль – авторская, ибо во многих произведениях она упорно повторяется Прохановым) современная ситуация: «Народная жизнь и история, как огромный накаляемый тигель. В нем под действием температур и давлений созревает кристалл. Жар и давление растут, с каждым веком растут. Сегодня они достигли предельных отметок! Мы их чувствуем глазницами (?! – Н. И.), ребрами. Мы сами и есть критическая отметка истории! (Так мы – народ или “критическая отметка”? – Н. И.) Когда окончание работы? Когда итог? Когда возникает кристалл? Что вспыхнет в его гранях? Какой из него мы построим лазер? Что пошлем по лучу в мироздание?» Эмоциональный накал нагнетаемых вопросов опирается Прохановым на аксиоматику народной жизни. А аксиома такова: «Народ всегда жил трудно». Подтяните, мол, ремень. Что же касается современной жизни крестьянства, то «народный глас» таков: «Если б эти рубли да руки да к этой земле приложить, так здесь бы не избы – дворцы стояли! Нельзя!» (курсив мой. – Н. И.).

Сладкоречивый крестьянин, добродушно и слезливо беседующий с начальством, легко мирящийся с любыми трудностями, так же мало похож на крестьянина реального, как лубок на картину передвижников. Но если лубок, никого не вводя в заблуждение, веселил душу русскому человеку, то прохановский лубочный старик, рассуждающий «среди белых поземок, заметанных стожков и опушек» («старик» «приближал стариковское» лицо – это образчик прохановского стиля), – существо умозрительное, только уводящее от действительности.

Реальный, сегодняшний крестьянин – это не лубок Проханова.

Истинный крестьянин во многих его ипостасях точно показан Б. Екимовым в его рассказах «Солонич», «Продается дом», «Челядинский зять» («Новый мир», № 3; «Знамя», № 3). Б. Екимов пишет характеры трудные, противоречивые. «Маяк» колхоза, доярка-орденоноска, которой в школе решили даже посвятить урок, не может отрешиться от психологии несуна – все равно прихватит с фермы то молочка, то сенца, хотя в своем хозяйстве и того и другого хватает. Болеющий душой за колхозное стадо Николай лучше взвалит на себя не свою ношу, чем будет принципиально, до конца бороться с наглым бездельником.

Опора жизни – такие, как Солонич из одноименного рассказа. Но он вынужден уехать из колхоза (принять такое решение для него чрезвычайно трудно, драматично – ведь вся его жизнь, все корни связаны с родным хутором, похоронены здесь и родители) – ближе к станции, так как ему хочется дать детям полноценное школьное образование. Теряя Солонича, колхоз теряет лучшего работника – и недаром председатель, убитый этой новостью, не может заснуть ночью.

Как решить такие реальные проблемы? Как помочь старой женщине, продающей дом только с собой «в придачу» – дожить бы там до смерти, а самой обхаживать дом трудно?

Но Б. Екимов пишет не только о сложно разрешимых проблемах (хотя недаром один из его рассказов, «Холюшино подворье», обсуждался и социологами, и экономистами, а не только литературными критиками!) – он пишет о людях, ему близких, со всеми их проблемами, он мучается их болью и копает глубже очерка – хотя его рассказы к очерку и близки. Ну хорошо, предположим, несунов так строго накажут, что неповадно им будет; предположим, что Солонич останется на хуторе. Решит ли это проблемы? Взгляд Б. Екимова на деревенскую жизнь по-настоящему трезв, хотя автор и любуется «веселым, в резных наличниках» домом, подворьем, выложенным дубовыми плахами – что твой паркет! – Солонича. Но он прекрасно понимает, что даже такой замечательный редкий хозяин не вытянет колхоз, если не повернется вся жизнь хуторская.

…Вернемся, однако, к В. Гусеву. Б. Екимова не «приглашали» в поколение сорокалетних, хотя он ровесник А. Проханова или В. Гусева. Не приглашали и А. Битова.

Видимо, отношение к литературе у них разное. Потому и не «звали».

«Извечное проклятие нашего поколения – оно хочет сказать нечто сильно, ярко, гибко, объемно и глубоко, а его понимают плоско», «именно они-то (представители этого поколения. – Н. И.)… держали на себе… мир на земле и гуманизм внутри страны». «В последние десять лет некоторые люди (это тоже гусевское обозначение своего поколения. – Н. И.) пытались идти в этом направлении (в другом месте – «мы мечтали об искусстве свежем и полнокровном». – Н. И.); я говорю о публикациях, а не о чем-либо недоступном, про что вечно ходят разные слухи, после не подтверждаемые делом»(курсив мой. – Н. И.).

Остановимся. Вот тут-то и сказалось главное, «сердцевина» исповеди. «Мы» дали образцы «свежего» и «нового», «полнокровного» и «яркого», а «вы» нас не оценили: «Но надо было видеть, с какой яркостью были восприняты людьми неглупыми, но плоскими даже и сами эти попытки, порой лишь первоначальные».

Среди «плоских» рискует оказаться и автор этих строк. Не знаю, как насчет «прорывов» в искусство «светлое и высокое», как насчет «живописности», но до горькой правды о жизни народа в последнее десятилетие дошли все же совсем другие писатели. Не место здесь разбирать и анализировать судьбу и литературу всего поколения, о котором пишет В. Гусев, хочу лишь сказать, что это явление противоречивое; что под рубрикой сорокалетние соединяют писателей талантливых и сильных с посредственностями, а то и бездарностями (всем миром пробиваться – именно бездарностям это и выгодно), что название – поколение! – нужно еще и заслужить, так назвать должны потомки, а не сами «представители»; что поколение объединяется общими идейными убеждениями и художественными принципами… Тревожит другое: завышенная самооценка, некритичность. А отсутствие трезвой самокритичности больше всего мешает развитию.

Одновременно с публикацией В. Гусева напечатано «Повествование в письмах» В. Конецкого («Опять название не придумывается». – «Нева», № 4). Переписываются В. Конецкий и Ю. Казаков.

В. Конецкий продолжает работать в жанре дневниковых записей, переплавленном им в особый, личный жанр. И письмо, жанр исключительно личный, органично включается в его прозу: «Нам повезло, что жили в разных городах, – дело могло кончиться, как, увы, принято в наши дни, телефонными разговорами. Сама судьба помогла слову закрепиться на бумаге».

Письма датированы, начиная с 1957 года до 1982-го, – года последнего предсмертного казаковского письма. Большинство писем относится к началу 1960-х. Заканчивается повествование горькой строкой: «А написал Юрий Казаков преступно мало». Однако рассказы Ю. Казакова – это наша классика. В. Конецкий тоже писатель, широко и заслуженно известный. Оба вошли в литературу уверенно и властно заявили о себе – не манифестами, а прозой – с конца 1950-х. Казалось бы, кому, как не им, говорить в письмах о своих достижениях, оповещать о «прорывах», о «живописности»? Но ничего подобного мы не обнаружим.

В последнем своем письме Ю. Казаков пишет по поводу только что прочитанной им повести друга: «Обида у тебя так и прет из каждого абзаца, обида и обида, а больше ничего, нет простора, нет игры ума, иронии». Эту критичность и самокритичность, требовательность, ироничность, бескопромиссность в оценках и отношениях они пронесли через четверть века дружбы. «А еще, не знаю, как тебе, а мне положительно вредна слава. Вредна в том смысле, что делает меня трусливым» (Ю. Казаков о себе). «…Слишком выпирают источники. Слишком нету моего взгляда» (Ю. Казаков о рассказе В. Конецкого). «Кстати, ужасно заразное слово это “где-то”, его у меня вдруг обнаружилось в рассказах – как вшей на покойнике». «Рассказ небольшой, но препоганый» (Ю. Казаков о себе). «Рассказ я твой прочел. Ничего рассказ. А если серьезно, то он двойственный какой-то. С одной стороны, забирает крепко… С другой стороны, какой-то он не “всеобщий”. Тут я затрудняюсь, как это назвать и объяснить. Но бывают рассказы-всеобщности и бывают рассказы-частности. Как ни здорово, а – частный случай» (Ю. Казаков о В. Конецком. Комментарий Конецкого: «Казаков бьет в яблочко»). «…Знаю свой шесток и бесконечную свою “недоведенность”. Нет ни одной вещи, которая стояла бы на четырех ногах. Все хромают. И как мне научиться? Опыт, количество написанного совершенно не подвигают к цели» (В. Конецкий о себе).

Абсолютно не влияет на придирчивую требовательность то, что примерно в те же годы Ю. Казакову и В. Конецкому доставалось от критики в печати. Это их взаимной принципиальности не мешало. «Читал, что тебя ругали в Питере. Очень скверно в такое время попадать в число критикуемых. Только ты держись… не давай ходу нервам, к каким бы неприятным последствиям (в смысле оргвыводов) ни привела эта критика». И тут же, рядом: «Почему, кстати, у тебя с пейзажем плохо? Не способен ты, что ли?»

«Беспощадности в рассматривании… себя… он учился… у Чехова» (В. Конецкий о Ю. Казакове). Вся загадка в том, что цель их как писателей была вне их: она была в жизни, в народе, в русской прозе, которой надо служить. «Надо идти дальше, – пишет в письме В. Конецкому В. Шкловский, – надо опять искать новые земли, завоевывать полюс, такой далекий, что о нем нельзя даже справиться у птиц…» Об этом полюсе можно справиться только у собственной совести. Это одна писательская установка.

Но есть и иная: «Моя “поза” стоит любой непозы: я искусственно имитирую собственную реальную сущность» (В. Гусев). Точнее не скажешь.

В «Камешках на ладони» исповедальное проповедничество В. Солоухина тоже подчеркнуто парадоксально. И – кокетливо. Он, преодолевая «террор среды» (то есть эпатируя общепринятое мнение), идет от обратного. Вы утверждаете, что Гоголь любил Русь? Так я вам скажу, что у него была «одна глубокая тайная любовь – … любовь к католической Польше». Думаете, что Пушкин писал прозу краткую и лаконичную в силу особенностей своего дарования? А я вам скажу: потому, что писателю «платили тогда не за объем рукописи, а за произведение как таковое»! Открытия следуют одно ошеломительней другого. Некрасов, оказывается, написал «Несжатую полосу» из тенденциозных соображений, ибо подавляющее большинство крестьян благополучно «разговелись уже хлебом из свежей муки» – на всю Россию одна полоска осталась! Но «картина благополучия ему не нужна, не находит отклика в его сердце».

Если у В. Гусева сердце озабочено «искусственной имитацией реальной сущности», то В. Солоухин искусно имитирует простодушие, создает облик благополучнейшей дореволюционной России: и с хлебушком крестьянин зимовал, и мастера какие были, а что до безграмотности – так буквы выучить всякий дебил может. Слово В. Солоухина, его авторская позиция, явно перекликается со словом В. Белова в романе «Все впереди». Неприязнь к «образованности», шутки особого рода в сторону женщин (чего стоит с точки зрения вкуса один лишь игривый рассказ о том, как известная поэтесса умеет быстро раздеваться) – вот мотивы этого цикла, вот мысли, которыми писатель делится с нами в переломную пору жизни общества. Действительно, важно узнать его мнение по поводу ума кошек в частности и животных вообще. Неплохо поразмышлять и о том, испытывают ли домашние животные чувство скуки. Задуматься, не испортило ли наличие мотоциклов монгольский национальный характер («Вместо степенности и медлительности во всех движениях и во всех жизненных проявлениях может появиться суетливость… никчемность, легковесность»). Задуматься и над тем: «по-русски капающая вода – капля. Поэтому мы говорим “кап, кап, кап”». (Особенно злободневно звучат эти «капельные» проблемы в сопоставлении с тем, сколько сил отдано писателями – и в этом году, и в предшествовавших ему – вопросу о повороте северных рек, о загрязнении вод Байкала.) Ну что ж, каждому, как говорится, свое.

Возвращаюсь к рассказу Ю. Трифонова «Недолгое пребывание в камере пыток». Он тоже написан от первого лица, открыто исповедален. На первый взгляд – особенно по интонации – это лирическое стихотворение в прозе, рассказ-воспоминание, рассказ-элегия, начатый типичным для Трифонова разветвленным синтаксически периодом – как эхо, многократно повторяется «когда». Написан рассказ в 1981 году, действие его происходит в 1964-м, вспоминает автор события 1950 года.

Одно из ключевых слов трифоновской прозы – «раскоп». И еще: «забвение». Люди делятся у него на тех, кто помнит, и тех, кто забывает. Не будет «раскопа», не вскроется «подземелье» тех лет – восторжествует забвение, которое всегда на руку тому, кто нечист. Ведь историю можно искусственно имитировать, подкрасить – как гостиничные книги с элегическими надписями немецких офицеров подкрашивают истинный облик фашизма. Три слоя времени просвечивают в глубоком колодце истории, куда заглянул с Трифоновым читатель.

Лаконичными деталями и образами-символами («духота эпохи» начала 1950-х; «мина» и «бомба» в речах на собрании, решавших судьбу писателя, маленький незатоптанный костер, тлеющий в глубине лесной долины, костер памяти; «густеющая пелена» времени, застилающая глаза) Ю. Трифонов беспредельно расширяет маленький заграничный эпизод. Человеческая жизнь отражает и преломляет историю общества, страны. Своему любимому Чехову, например, Трифонов «достраивает» поразительную, но вполне реалистическую биографию. «Чехов мог бы дожить до войны, сидел бы стариком в эвакуации в Чистополе, читал бы газеты, слушал радио, питался бы кое-как по карточкам, писал бы слабеющей рукой что-нибудь важное и нужное для той минуты, отозвался бы на освобождение Таганрога, но каким бы он видел свое прошлое, оставшееся за сумраком дней? Своего дядю Ваню? Свой вырубленный сад? Ольгу, которая мечтала: “Если бы знать, если бы знать!” Ведь Антон Павлович мог бы до Чистополя узнать многое, о чем бедная Ольга и помыслить не смела». И хотя Трифонов пишет: «Время затмевает прошлое своей густеющей пеленой, сквозь нее не проглянешь, хоть глаз выколи», – он сам этот «сумрак дней» разгоняет. Авторская позиция противостоит забвению. Рассказ, по сути, вмещает историю русской интеллигенции XX века – ее иллюзий, наивных романтических надежд, борьбы за светлое будущее, крушений этих надежд.

Что такое герой – плод ли это свободного авторского вымысла? Создание вольного полета души писателя? Да, конечно. Но есть в создании героя и жесткая определенность, диктуемая временем. «Персонаж не может быть голой выдумкой или же чистой фантазией писателя, – замечает Трифонов. – Писатель изображает человека, созданного историей».

Таким «созданным историей» человеком стал Александр Леонтьевич Онисимов, главный герой романа А. Бека «Новое назначение» («Знамя», № 10–11). Автор назвал строй своей книги «исследовательским»: «Воображение, догадка опираются и тут (в изображении внутреннего мира героя. – Н. И.) на верные источники, порою на документы, что носят название человеческих». Но и сам роман А. Бека стал человеческим документом, свидетельством об историческом характере.

1986 год – год 30-летия XX съезда, его исторических решений, разоблачения культа личности Сталина. Роман А. Бека как раз открывается этим переломным для страны, для общества временем.

Онисимов – человек «тех времен», как говорит о нем академик Челышев. «Людей такого склада в истории еще не было. Эпоха дала им свой чекан». А. Бек объективен в своем анализе исторического характера. Наряду с тяжелыми, мрачными сторонами личности Онисимова, обусловленными временем культа личности Сталина, поработившего все сферы и структуры общества, писатель показывает и объективную честность, и удивительную работоспособность, и чувство долга своего героя. Другое дело – как это чувство долга реализовывалось. Преданность делу реализовывалась прежде всего как личная преданность Сталину, беспрекословное подчинение его любому приказу.

Личная преданность ему извращала личную честность, ломала и искажала природу человека.

В одном из вариантов роман назывался «Сшибка». Сшибка – термин из психологии, выросшей у Бека в метафору больного состояния общества. А. Бек разъясняет происхождение «странной болезни» Онисимова – «Сшибка двух противоположных импульсов – приказов, идущих от коры головного мозга. Внутреннее побуждение приказывает вам поступить так, вы, однако, заставляете себя делать нечто противоположное… Иногда такое столкновение приобретает необычайную силу. И возникает болезнь». Это неизлечимая, как рак, болезнь времени. Сломает она и Онисимова, который «не знавал даже и мыслей о парадоксах, о противоречиях эпохи.

От вопросов, которые могли возмутить его, коммуниста, разум и совесть, он уходил, ускользал простейшим способом: не мое дело, меня это не касается, не мне судить. Любимый его брат погиб в тюрьме, в душе он оплакал Ваню, но и тогда остался твердым в своем “Не рассуждать!”».

Дрожь, сотрясающая пальцы Онисимова (а впервые они задрожали тогда, когда он не смог прямо сказать Сталину о том, что приказ его авантюристичен и невыполним), – это первый сигнал той болезни, которая подорвет его организм. «Нет, это не железный, совсем не железный организм. Но человек, несомненно, железный».

Недюжинные деловые качества. Полностью равнодушен к комфорту. Беспредельно скромен в потребностях (стакан крепкого чая и бутерброд с сыром). Неутомимая методичность. Нелюбовь к дорогой мебели. Усталость от многолетнего недосыпания – вся жизнь отдана служению, работе.

«Пунктуальность, стиль беззаветного, неукоснительного исполнения директив, стиль, что, казалось, был у Онисимова в крови». Нетерпимость – «не терпел возражений». Тут тоже и личная черта, и «черточка времени» – «он и сам никогда не прекословил тем, кого был обязан слушаться, но зато, вспыхивая, обрывал», если ему перечили.

Правило Онисимова – держать аппарат в напряжении, никому не доверять («доверился – погиб!»).

А. Бек нарушает все ожидаемые, стереотипные ходы. Не злодей и не герой (в нравственном, не литературном смысле этого слова), его Онисимов – сильный человек, но человек раздавленный. В самые решающие моменты своей жизни руководствовался инстинктом – «какая-то сила, подобная инстинкту, действовавшая быстрей мысли, принудила его…». Благодаря этому инстинкту Онисимов выжил в самое страшное время террора. Выжил, но одновременно уничтожил себя. Мертвенным, серым, пепельным светом осенних сумерек освещен в романе Онисимов. Серые блики лежат на его лице. Мгновенный всполох красного с золотом (пачка сигарет «Друг» на столе) только подчеркивает эту пепельную гамму. Онисимов руководит, отдает распоряжения, приказывает; собирает информацию, читает новые материалы, готовится к ответственной дипломатической работе – но перед нами человек мертвый еще до смерти, разрушенный, с погасшей душой.

Трагический парадокс состоит и в том, что убежденный в своей честности Онисимов в свое время, в конце 1930-х, создал «самобытную теорийку», заключающуюся в оправдании репрессий партийных работников, не обладающих техническим образованием, тем, что «бег времени» – де «сделал их ненужными. И, наверное, опасными». Теперь «бег времени» сделал ненужным и его самого.

В. Белинский замечал: «Ум – это человек в теле, или, лучше сказать, человек через тело, словом, личность»; задача литератора – «проследить физический процесс нравственного развития». А. Бек пересекает историю жизни (anamnesis vitae) с историей болезни героя (anamnesis morbi) и через эту болезнь пишет историческую обреченность Онисимова, неизлечимость его и людей, ему подобных, «отформованных одинаковым прессом» времени.

Характеры исторические, изваянные временем – уходящие, как Умрищев, девизом которого было «не суйся!», или «мчащиеся в действительность», как инженер и музыкант Николай Вермо, пишет А. Платонов в «Ювенильном море» («Знамя», № 6).

«Железный самотек истории, где ему непременно будет отхвачена голова» – так думает о времени директор мясосовхоза, демагог Умрищев. Чутко вслушивается в «напев будущего» Николай Вермо. «Вещество… радости, которая стоит в высотах нашей истории». Грандиозная метафора А. Платонова – добыча чистой воды из подземного моря ради творчества новой жизни – развивается на фоне субъективных метафор, заключающих в себе «время» персонажей повести. Каждый из них действует, по выражению Платонова, «учтя эпоху», но понимая это «учитывание» по-своему: один старается ее боязливо пересидеть, обойти; другой – помочь «тайному напряженному существу» времени. Каждый из героев участвует в истории. И не отвлеченно, а совершенно конкретно. Умрищев, «безумный в историческом смысле», ведь тоже «хотел, как нравственная и разумно-культурная личность, быть занесенным в список штатных единиц истории». Недаром он с такой страстью погружается в исторические разыскания и документы эпохи Ивана Грозного. Характерно для Платонова и «многосферное» расширение проживаемого момента: «Была еще середина жаркого дня, шло жаркое лето и время пятилетки». Пятилетка заключена в сферу социализма, в свою очередь, включенную в огромную сферу вселенского существования. Как в русской сказке: иголка сидит в яйце, яйцо в курице, курица в зайце, а заяц в ларце… Платонов близок русскому фольклору не по образно-тематическому ряду, а по характеру художественного мышления. И не добрый ли молодец инженер-электрик Николай Вермо, пробудивший девственные воды ювенильного моря, покоящегося, как в хрустальном гробу, в темнице, словно заколдованная царевна из сказки? «Вермо в увлечении рассказал пастуху, что внизу, в темноте земли, лежат навеки погребенные воды. Когда шло создание земного шара и теперь, когда оно продолжается, то много воды было зажато кристаллическими породами, и там вода осталась в тесноте и покое. Много воды выделилось из вещества, при изменении его от химических причин, и эта вода также собралась в каменных могилах в неприкосновенном, девственном виде…»

Зарождающаяся мысль разворачивается, расцветает во всей своей зрелой органической мощи в необычной платоновской фразе, сочетающей иронию, житейскую усмешку, разговорную речь с высокой философской или сугубо технической терминологией: «Женщина, требовательная, как республика, и так же лишенная пока богатых фондов и особой прелести…» Язык Платонова – попытка показать путь к новому, «неевклидовому» познанию мира. Это язык «по Лобачевскому», с пересекающимися параллельными, с шокирующей наше будничное сознание обратной перспективой, характерной, скажем, для русской иконописи, где мнимая несоразмерность на самом деле выражает не столько реальность мира, сколько направленность нашего восприятия, нашей мысли по поводу этого мира.

Высокий пафос Платонова соединен с гротеском.

Гротеск Платонова разрушителен для мирного течения обыденной беллетристики. Подражать Платонову – занятие эпигонское; главное, чему нужно у него учиться, – это обнаружению в слове новых измерений, новых качеств, «раскопу» слова, слому стереотипного мировосприятия. У коровы, оказывается, может быть «утомленное смертью лицо», ее можно любить как человека: «Я два года любил телушку Пятилетку… я мясного гения выращивал здесь». В мире Платонова зверствуют нелюди, а животные одушевлены и прекрасны, как прекрасно лицо коня в стихах Велимира Хлебникова или лицо коровы на полотнах Филонова.

Платонов объяснял, как меняется человек, воодушевленный идеей реального улучшения жизни, как из грязи вырастает красота подлинной духовности, преобразующей мир. Платонов глубоко верил в союз культуры и техники, изобретательства, для него и его героев техника – сила созидательная, высвобождающая дремлющие свойства природы, а интеллектуализм – плодоносен. В повести Платонова есть определенная утопичность, особенно сильно проявившаяся к концу, тем более что здесь писатель отходит от «личной» иронической манеры, приближаясь к жанру оды (воспевает невероятные достижения в «Родительских Двориках», идущих по пути, прямо указанному «Вопросами ленинизма»). Платонов, хотя это и не помогло публикации повести, явно попытался «высветлить» к финалу колхозную жизнь, прибавляя ей бойкости и воодушевления. Написанная в 1934 году повесть «Ювенильное море» – не только литературный памятник, но и памятник времени, живое свидетельство трудной судьбы талантливого произведения.

И все же отмеченного печатью своей эпохи. Красавица директор, ненавидящая «гнилой либерализм», Надежда Босталоева, которая «любила всякое свое чувство сопровождать веществом другого человека», «не верила в глупость людей, она верила в их подлость». Федератовна говорит: «Всех жалеть не нужно… многих нужно убить». Как сказочно легко решаются и меняются судьбы! «Умрищев был давно исключен из партии, перенес суд и отрекся в районной газете от своего чуждого мировоззрения». А чего стоит сама положительная старушка Федератовна, при мыслях о классовых врагах покрывающаяся «гусиной кожей возбуждения», с «беспощадностью идейного духа» держащая под угрозой разоблачения в страхе всю округу?

Бесконечная преданность делу, трудовой энтузиазм роднят Онисимова и Босталоеву. Оба они – люди 1930-х годов. Их жизнь, жизнь людей «жесткой эпохи», отдана государственному строительству. Только Бек проследил эту жизнь до безыллюзорного конца, а Платонов запечатлел ее романтическое начало.

Вспомним девиз Онисимова: «доверился – погиб!». Из этого девиза, многие годы для Онисимова спасительного, произросло и губительное для него же тотальное недоверие к людям, не позволившее ему и разглядеть реальную перспективу в идеях Петра Головни, и, более того, рассмотреть реальную перспективу времени.

Той же печатью недоверия отмечен и герой повести В. Быкова «Карьер» («Дружба народов», № 4–5), старший лейтенант Агеев, психологически и нравственно сформировавшийся в конце 1930-х годов.

Ни теперешняя, внешне размеренная жизнь, ни сын, с которым Агеев «никогда не заводил… разговора о войне», – ничто не в состоянии затянуть ту рану, которая кровоточит в душе Агеева до сих пор. Сначала Агеев не доверял бывшей попадье Барановской, «классовому врагу», у которой скрывался и которая помогла ему выжить. Не доверял он и акушерке, заботливо лечившей его рану. Затем – ему не доверяли партизаны; он сообщил им, что формально подписал бумагу о сотрудничестве с полицией, дабы отвести от себя и товарищей угрозу немедленного провала. Одновременно сам Агеев не доверяет партизанскому связному, думая, что его проверяют. Он торопливо, не продумав операцию, посылает Марию с грузом взрывчатки на станцию. Он хочет как можно скорее доказать, что он свой, даже не задумываясь о возможной цене таким образом восстановленного доверия. Атмосфера недоверия заставляет его идти на этот страшный шаг. И уже потом, арестованный, он размышляет о том, не предала ли его Мария (то есть держит в уме и такую возможность!).

Жизнь оказывается несравненно сложнее и страшнее, чем она представлялась лейтенанту Агееву, та «живая жизнь», которой, помнится, так остерегался Онисимов (когда он увидел эти ленинские слова подчеркнутыми рукою сына, он испугался). Это понимание непредугадываемости жизни приходит к Агееву тоже очень сложно: через столкновение с неожиданными, опровергающими все клишированные, вбитые в сознание представления фактами. Клише такие: поп, попадья – классовые враги; если полицай – то ничего, кроме пули, не заслуживает. Судьба же священника Барановского, трагически оборвавшаяся в конце 1930-х, или его жены, бывшей народной учительницы, насильно оторванной от своего дела, или солдата Семена Семенова, который, подписав бумагу о сотрудничестве с полицией, спас партизанского командира, который, в свою очередь, оказывается, предал своих товарищей и поэтому хотел «убрать» своего спасителя, – вот что ломает стереотипы сознания, отформованного эпохой.

В. Быков не впервые проверяет своих героев страшной ценой – кровью ребенка. Еще в «Круглянском мосте» Бритвин, не задумываясь, обрекал на явную гибель ничего не ведающего мальчика, дабы обеспечить успех партизанской операции. Ну хорошо, это Бритвин, отрицательное отношение автора к которому очевидно, ради дела готов отдать чужую жизнь. А Сотников? Героический Сотников, противостоящий Рыбаку, согласившемуся пойти в полицаи? Сотников ведь тоже – вместе с собой – подписал смертный приговор и приютившей его Демчихе, матери троих детей. Жертва другими – вот над чем билась мысль писателя: оправдана ли она даже твоей собственной смертью?..

Еще более усложнена нравственная ситуация в «Карьере». Раскоп, который ведет Агеев, – это не только раскоп заброшенного карьера, где Агеев ищет хоть какой-нибудь след Марии (да что он найдет? Туфельку? Обмытую дождями, песком высушенную косточку? Мне представляется как раз этот сюжетный ход, организующий композицию повести, искусственным), но и раскоп собственной совести. Две эти «работы» – физическая и душевная – идут параллельно.

Может быть, неродившийся ребенок и был тем самым Сыном, который предназначен Агееву, единственно близким, по-настоящему родным? Такая плата востребована за его сегодняшнее не очень радостное существование?

Военная проза бьется над вечными, проклятыми вопросами. Поведение человека на войне, во время войны исследуется в контексте социальной истории общества.

…Необстрелянные солдаты, сержанты, лейтенанты только что лишь направляются на фронт (повесть М. Карима «Помилование». – «Дружба народов», № 8). И первый в жизни «огонь», который вынужден открыть лейтенант Байназаров, это «огонь» по товарищу, Любомиру Зуху, ночью навестившему любимую, а к утру вернувшемуся в расположение части. Постановлением военного трибунала Зух приговорен к расстрелу, а ожидаемое помилование приходит лишь после свершившегося. Сложную цепочку человеческих отношений, пристрастий, амбиций выстраивает автор, показывая характеры, сформированные историческими обстоятельствами, – и тех, кто приказывает, не рассуждая, и тех, кто все-таки по-человечески мучается, старается спасти жизнь Любомира.

Гуманистической логики сострадания (и чувства в принципе) лишен военный прокурор, который «повел дело быстро, без проволочки». «Работу свою делает спокойно, тщательно, беспристрастно. Над ним – Закон, Статья, Параграф военного времени». Для таких, как майор, Параграф выше цены еще не расцветшей человеческой жизни. Не знающий чувств и сомнений майор своего рода философ: «Сержанта Зуха хвалят. И сам вижу – хороший парень. А хороший за свои проступки не должен отвечать, так, что ли?.. Если подумать, хороших еще строже судить надо, они не только преступление совершили, они еще и надежду обманули…» Проступок Зуха, человека хорошего, «оскорбляет веру». «Обманутое доверие вызывает у общества чувство обиды: нет, не этого мы ждали от него – и судят его строже вдвойне».

Эта «философия» (вспомним, кстати, и «философскую» увертку Онисимова) порочна не только потому, что ею нарушается закон человечности, но и потому, что майор присваивает себе прерогативу решать и думать от лица общества. А «общество», как убедительно раскрыто в повести (даже старик, донесший на Зуха, не говоря уже о товарищах Любомира), жаждет человеческой справедливости: недаром старик на коленях молит пощадить неудачливого «дезертира». «Общество» не отказывает Любомиру в доверии – отказывает власть.

М. Карим через частный, казалось бы, эпизод войны раскрывает атмосферу недоверия, пафос исполнительства, нерассуждающая сила которого не берет в расчет уникальную человеческую личность.

…Быковский Агеев с его тотальным недоверием – характер исторический. Но Агеев 1940-х годов в повести неожиданно сменяется другим, нашим современником: понимающим, глубоким, деликатным. Оказывается Агеев человеком, всем сердцем отзывающимся на противоречия жизни… Безусловно, Агеев мог прийти к такому жизненному итогу, к иной психологии, но вот задатков такого изменения у «исторического» Агеева не было. Сложнейший процесс внутренней перестройки, к сожалению, не прописан, на его месте – авторский прочерк. Сегодняшний Агеев – фигура несколько условная, скорее функция развития сюжета, рупор автора. И вопросы, которые он задает сыну, носят искусственный характер – так должен, видимо, благородный, но страдающий «отец» говорить с представителем другого поколения…

Но этот налет литературности исчезает, как только повествование уходит вглубь, в военные и предвоенные годы.

Пафосом нового произведения В. Быкова является полемика с одномерно-легендарным пониманием героического. Барановская убеждена: «Беречь всегда всех надо. Каждому одна жизнь суждена». И Барановская, да и сам автор отнюдь не амнистируют тем самым человеческую слабость. Но В. Быков усложняет нравственную проблематику тем, что показывает всю реальную трудность решений и действий своих героев.

Проще, как это ни странно, для Агеева было бы погибнуть в бою. Героически погибнуть. Смелость, энергия, хватка его достаточно ярко проявились в первых, боевых эпизодах повести. Но вот выстоять в нелегких условиях подпольного существования, без «героики» – это намного труднее. Когда Агеев получает первое задание, он унижен его мелкостью. Советский командир будет прятаться за документами какого-то поповича! Легализоваться, починяя старую обувь… Вот если бы подорвать склад с боеприпасами или уничтожить немецкий штаб – это было бы дело! Для Агеева такая работа на войне непрестижна, если пользоваться словечком современным.

Высокомерие и недоверие сказывается и в отношении Агеева к бывшей попадье, да и в отношениях с Марией. Это высокомерие – тоже дань его предвоенной «выделке».

Иногда в Агееве словно спорят два человека. Слушая разрывающий душу крик угоняемых евреев, стариков, детей, женщин, Агеев и жалеет, и мучается, но вдруг «вовсе не в лад со своими чувствами ощутил в себе злость: как же можно было допустить такое? Надо же было что-то предпринять, может, бежать или скрываться, но наверняка не подчиниться…» И лишь «погодя» он задумывается: «Всегда удобно судить со стороны, там же, под дулами автоматов, все, наверное, было сложнее». К Агееву лишь постепенно приходит понимание: «Тот, кто судит со стороны, всегда судит умнее, но честнее ли – вот в чем вопрос».

Так, «со стороны», Агеев сначала осуждает и Барановскую только за то, что она вдова священника. Но когда перед ним раскрывается жизнь «каторжная», тяжелая, когда он узнает конкретную историю этой жизни, полной оскорблений, унижений, страданий (чего стоили одни «диспуты» священника в 1920-е годы с местным демагогом Коськой Бритым), тогда он начинает постепенно осознавать свою ограниченность, неподготовленность к проблемам реальной жизни. И все же… «Он верил ей (Барановской. – Н. И.) и не сомневался в искренности ее исповеди, но где-то в глубине его души все же таилась подленькая опаска: как бы она не подвела его, эта попадья».

Таким же недоверием – только в шаржированном, фарсовом варианте – сегодня Агееву отплачивает троица «уполномоченных», пришедших составлять акт на его раскопки. Цепочка недоверия никак не прервется, вот что ужасно.

В. Быков упорно расширяет социально-историческую территорию своей прозы. Он идет в глубь процесса – через войну к революции, к первой мировой, вытягивает полную драматизма сложнейших противоречий историческую цепь. Вспоминаются слова Ленина, приведенные в романе «Новое назначение» А. Беком: «…если бы… авторы способны были продумать то, что они говорят, до конца, бесстрашно и последовательно, как должен продумывать свои мысли всякий, кто выступает на арену литературной и общественной деятельности…»

Конечно, обнаруживать среди «своих» Коську Бритого тяжко. Но Быков идет именно этим путем, завещанным Ю. Трифоновым («Старик»), Ф. Абрамовым (история Евдокии-великомученицы из романа «Дом» перекликается с историей Барановской).

Своего Коську Бритого не утаивает и Ч. Айтматов. В романе «Плаха» демагог Кочкорбаев и есть сегодняшний киргизский Коська.

В современной прозе перекликаются мысли, концепции, идеи: конечно же они рождены в первую очередь почвой действительности. И у В. Быкова, и у Ч. Айтматова в произведениях, появившихся в один год, исторически – в одно мгновение, все жизнеустройство проверяется судьбой ребенка.

Мальчик, бросающийся в озеро в «Белом пароходе», – вот наивысшее осуждение мира, в котором он не смог жить. Мальчик, для спасения которого уходят из жизни сначала дед, потом дядя и отец в повести «Пегий пес, бегущий краем моря», – будущее рода, и ради него кладет свой живот семья. Эта жертва оправдана. Но теперь Айтматов резко меняет ситуацию. Мальчик, погибающий от отцовской пули, – это зачеркнутое будущее. Сын Бостона олицетворяет в романе продолжение рода человеческого, погубленное самим человеком.

Бостон Уркунчиев, человек счастливый, трудолюбивый, умный и чистый, выстрелом из собственного ружья случайно убивает своего сына. Трагедия тем страшней, что отец, убивший сына, – человек поистине надежный, честный, любящий. Настоящий. Этот роковой выстрел – результат цепной реакции зла, неизбежности развития событий, чрезвычайно далеких, казалось бы, от маленького Кенджеша.

Его убили те, кто отдал преступный приказ выполнить план мясопоставок за счет диких сайгаков. Те вертолетчики, которые гнали стадо беззащитных животных. Тот, кто зверски их расстреливал в упор. Тот, кто убил сына волчицы Акбары. Тот, кто решил поставить завод на уникальном озере. Тот, кто поджег для очистки территории приозерные камыши. Тот, кто украл волчат. И те, кто заплатил за волчат деньги, – то есть все, кто не давал Акбаре завершить естественный круг жизни, выполнить свое великое предназначение. И природа мстит.

Все линии романа по спирали сходятся в одну точку – в один выстрел, завершивший трагедию Моюнкумской саванны.

Авдий Каллистратов, недоучившийся студент духовной семинарии, распят убийцами беззащитных сайгаков. Жизнью своей расплачивается Авдий за то, что идет против зла.

Писатель утверждает, что «из всех линий романа» для него, «безусловно, главная – Авдий, его искания». Авдий, по мысли Айтматова, изложенной им в интервью «Литературной газете», совершает путь через религию – к человеку. Не случаен для Айтматова и выбор героя-христианина. «Сильный посыл» для Айтматова именно в христианской религии заключен в образе Иисуса, распятого за идею и «простившего людям навсегда».

Но высказывания самого автора, как известно, отнюдь не полностью и не всегда точно отражают концепцию произведения. То, что объективно сказалось, подчас богаче – или беднее – того, что писатель намеревался сказать. В «Плахе» художественная концепция отличается от той, что словесно сформулирована Айтматовым. Во-первых, Авдия трудно признать главным героем романа. Его драматическая история – лишь одна из линий. Замечу сразу, что история Авдия представляется мне гораздо более умозрительной, чем история Моюнкумов, история волчьей пары и трагедия Бостона (наиболее органичная часть романа – третья).

В художественном мире романа все взаимосвязано, как все взаимосвязано и в мире природном. В нем есть своя жестокость. Но эта природная жестокость оправдана «красотой звериного предназначения». Да, «кровь живет за счет другой крови» – но здесь «никто не судия»: волки охотятся на сайгаков, коршуны на сусликов, это честная охота; волк не тронет сайгака летом, в жару, и сайгачьи стада спокойно проходят на водопой вблизи отдыхающих в кустах, дремлющих волков. «Великая» (Акбара) – так именуется волчица, природный ум которой не позволяет убивать бессмысленно. (Волки у Айтматова наделены именами, «нелюди» – лишь кличками.) Ч. Айтматов подчеркивает целесообразность круга природной жизни, «изначального хода вещей», определяющего жизнь Моюнкумской саванны. «Расстрельщики» нарушают закон жизни, обрушивают на природу «звериный апокалипсис». Обезумевшие от вертолетной атаки сайгаки и спасающиеся рядом с ними волки мчатся под солнцем, которое тоже, как кажется волкам, «гонимо в бешеной облаве». Идет облава на природу в целом. (Вспомним Варлама, стреляющего в солнце, из фильма Т. Абуладзе «Покаяние» – тот же мотив у грузинского мастера.)

Люди, которые способны ради редкого сырья «выпотрошить земной шар, как тыкву», – да люди ли это? В мире романа «гонцы» – охотники за анашой – стоят по одну сторону с «расстрельщиками», с «хунтой». «Расстрельщики» – перекати-поле, алкоголики, «дно» человеческое. Но проектировщиков и вертолетчиков не отнесешь так просто к отбросам человечества. Болезнь зашла гораздо глубже, поразила разные слои человеческого общества.

В самом центре композиции романа автор поставил фигуру Иисуса, диалог Христа с Понтием Пилатом. Задача фантастической сложности, огромного художественного риска, тем более что Айтматов «расставил фигуры» совершенно так же, как это за 50 лет до него сделал М. Булгаков. Скажем прямо – диалог не удался. Особенно явно проигрывает этот эпизод в сравнении с «Мастером и Маргаритой». Пилат Айтматова – не римский аристократ, а скорее полуобразованный властолюбивый бюрократ в прокураторском кресле. «Ведь вон что затеял», «прохиндей», – так думает Пилат об Иисусе. «В таком случае я умываю руки!» – бросает он раздраженно. Но ведь это выражение – «умываю руки» – стало иносказательным лишь благодаря реальному ритуальному жесту омовения рук, что означало невмешательство прокуратора в дела синедриона. «Время твое давно истекло» – в этой фразе Пилата неожиданно «прорезался» современный спортивный термин. Или: Пилат, пишет Айтматов, «решил не рубить с плеча» – выражение сугубо русское, означавшее способ казачьей рубки саблей! Недалеко ушла от Пилата и его супруга, посылающая ему «записку» на пергаменте. «Давеча, – пишет эта псевдоаристократка, – я видела, какой он красивый, ну прямо молодой бог».

Конечно, апокриф – это зона сознания Авдия, его видение, его сон. Однако слишком «близко» стоит к этому видению и евангельская легенда, и знаменитый булгаковский Иешуа, и потому сравнение в читательском сознании неизбежно. Ведь Мастер, создавший своего Иешуа, и Авдий, тоже человек пишущий, – из одного, так сказать, цеха, как бы ни разнились уровни их талантов. Мы не сомневаемся в реальности, достоверности сознания волчицы Акбары, но испытываем сомнения в достоверности мышления и языка Пилата или Иисуса.

Неортодоксальное христианство Авдия неожиданно «пересекается» с язычеством, вот уже Авдий как бы молится «матери-волчице». Рассказ старика Момуна о рогатой Матери-Оленихе в «Белом пароходе» органичен и убедителен, в устах же русского и к тому же христианина языческая молитва звучит чрезвычайно искусственно.

Таких «швов» в романе много. Вызваны ли они тем, что автор торопился донести до нас скорее свою тревожную мысль о болевых точках современности, или они были заложены еще в замысле романа, – гадать не берусь.

И все же… Поспорю сама с собою. Эта недостоверность выше достоверности рабски запечатленных беллетристикой фактов быстротекущей жизни; неровно написанный, роман Айтматова заставляет думать о «раненом» времени, о роковых самоубийственных опасностях, о трагедии, предостерегающей человека и человечество.

Возникает малопреодолимое ощущение, что роман произведен на свет как бы двумя Айтматовыми: философствующим публицистом (линия «гонцов», Авдия, «христианства») и наделенным непосредственным пластическим даром и даром перевоплощения художником (пара лютых, уничтожение сайгаков, чабаны и волки).

Насколько равнодушной оставила меня вся середина, настолько захватили первая и третья части романа. Они являются не только наиболее сильными в чисто литературном отношении, но и наиболее концептуальными. Именно здесь, в первой и третьей частях, художественное мышление Айтматова получило точное, цельное, трагическое воплощение.

В романе существует явная параллель: Бостон, его жена и ребенок – Ташчайнар, Акбара и волчата.

Для творчества Айтматова характерна тесная связь человека с животным миром: вспомним коня Танабая, Мать – Рогатую Олениху, Рыбу-женщину, наконец, верблюда Коронара. Вместе с хозяином и конь, и верблюд составляют своего рода единство, кентавр.

Появление волка в «Плахе» было воспринято критикой и литературоведением, по-моему, неточно.

Г. Гачев противопоставил волка всему остальному положительному «животному миру» прозы Айтматова на том основании, что «волк всегда в минусе. Но история перевернула и ценности. И Волк ныне – меньший брат наш, предмет сострадания» («Литературная газета», 1986, 15 октября).

Хотя А. Латынина и объявила это умозаключение выведенным «мастерски» из «тысячелетних знаков культуры», согласиться с нею и с идеями Г. Гачева трудно, ибо они «славяноцентричны», оторваны от мифов и легенд Киргизии. Между тем Айтматов опирается здесь на толщу общечеловеческой и киргизской мифологии.

Как свидетельствует В. В. Иванов, по мифологическим поверьям народов Евразии и Северной Америки, «образ Волка был преимущественно связан с культом предводителя боевой дружины… и родоначальника племени». Можно сослаться на так называемые близнечные мифы или на позднюю римскую легенду о капитолийской волчице, древнеиранскую – о волчице, вскормившей Кира, или китайскую – о мальчишке, которого выкормила волчица, ставшая впоследствии его женой и родившая ему 10 сынов. Аналогичное предание о волке-прародителе существовало и у монголов. У индейского племени нутка существовал миф, согласно которому волки украли сына вождя. «Миф о происхождении древних тюрков от сожительства юноши с волчицей нашел отражение в героическом эпосе алтайцев» (Л. Потапов). Племя «кыргиз» как племя потомков прародительницы-волчицы упомянуто в одном из вариантов мифа. «В подобных мифах предок – вождь племени выступает в образе волка или обладает способностью превращаться в волка», – пишет исследователь. Характерно для этих мифов представление о том, что волк-человек выступает одновременно в роли преследуемой жертвы и преследователя-убийцы. Характерно и то, что покровитель детей человека и детенышей животных (в частности, волчат) по киргизской мифологии – один.

Своеобразное преломление, сплав этих поверий и легенд мы обнаруживаем в фольклорной основе романа Айтматова. Его волчья пара необычайно очеловечена и человечна. И радости, и метания, и муки, и светлые дни любви и материнства, и тяжкие страдания родителей, потерявших детей, – все это написано так, что трудно понять, где кончается «волчье» и начинается «человеческое».

В то же время Бостон – по кодексу чести – исключительно близок нравственности природы. Он чабан, пастух, в роду которого тотемом был конечно же волк (поэтому его имя переводится, как «серая шкура»). Если же волк был тотемом его рода, его племени, то преступление против матери-волчицы вдвойне тяжко. Может быть, потому Бостон столь глубоко переживает отторжение волчат от Акбары (Бостон, кстати, знает – единственный, кроме всезнающего автора! – ее имя, как будто ему ведом волчий язык).

Акбара воет по потерянным волчатам так же, как воет мать Кенджеша по потерянному сыну. А волчица инстинктивно принимает Кенджеша за «своего», за маленького волчонка.

Итак, во-первых, Бостон – пастух, то есть наиболее близкий к природе, к животному миру человек. Во-вторых, он – по социальной своей роли – пастырь, предводитель. Именно Бостон олицетворяет собой бескомпромиссную борьбу с несправедливостью. Бостон – аристократ духа, хотя этот крестьянин и не произносит никаких высоких слов. Его духовность заключена прежде всего в инстинктивном, безошибочном ощущении того, что справедливо, что по совести, а что – нет. И чувство хозяина, с которым живет на земле Бостон, духовно, ибо он – хозяин не для себя, а для других: он действует в интересах природы и человека, в интересах успешного и достойного круговращения жизни. Бостон – человек, для жизни необходимый, соль земли. Велик социальный авторитет Бостона в горах и долинах Иссык-Куля. В-третьих, он ближе всех к тотему племени – к волку. Выстрел Бостона в волчицу в принципе самоубийствен (даже вне зависимости от судьбы Кенджеша).

Моюнкумы олицетворяют собой как бы священный тотемический центр, где владычествует волчья пара: отмеченная небывалыми ярко-синими глазами Акбара и светлой линией на пушистой спине – Ташчайнар. Это не обычные волки из стаи, а волки-прародители, которым люди не позволяют выполнить священную для них миссию.

Особенностью и самой сильной стороной «Плахи» является неразрывное и парадоксальное переплетение фольклорно-тотемического и социального начал. Естественное и по-своему благородное жизнеустройство волков трагическим образом зависит от деятельности человека. И среди людей наиболее откровенным врагом пары лютых является Базарбай. Именно Базарбай замкнул цепь зла. И именно Базарбая убивает в финале романа Бостон, мстя не только за Кенджеша, но и за волчицу и волчат (за которых он, Бостон, расплатился-таки Кенджешем).

Базарбай и демагог Кочкорбаев – силы антиприродные, направленные и против человека как рачительного хозяина земли, отечески опекающего животных (так заботится об овцах и ягнятах Бостон), и против самого животного мира, – недаром Базарбай столь отталкивающе жесток по отношению ко всему живому.

Манкурт в «Буранном полустанке», изувеченный жуаньжуанами, не знал, что стреляет в собственную мать, – жуаньжуаны отняли у него память. Айтматов уменьшал вину манкурта – виноваты прежде всего те, кто лишил его памяти. Бостон, олицетворение положительного начала жизни, вынужденно убивает и свое начало, и свое продолжение. Его вынуждают к этому социально-исторические обстоятельства, в которых он оказался. Судьбу Бостона Айтматов рассматривает как трагедию рока. Как Эдип не ведал, что он женился на собственной матери, так и Бостон не знает, что убивает мать – прародительницу своего племени. Выстрел Бостона – это самоуничтожение. Он понимает, что мир его кончился. Бостон отсылает от себя любимого коня, и синяя, как глаза волчицы Акбары, вода Иссык-Куля манит его раствориться в ней.

Итак, попытка выйти на «прямое», злободневное социальное обличение (Гришан и его банда, охота за наркотиками), связать это сверхсовременное по материалу обличение с христианской мифологией и вечной проблемой «человек и Бог» Айтматову, по-моему, не удалось. Однако там, где он дышит в своей стихии, он так же естественно выходит на вечные и проклятые, и на самые злободневные вопросы. Чабан Бостон и волчица Акбара представительствуют от лица Человечества и лица матери-Природы.

* * *

Расширяется социальное пространство литературы, социальный кругозор писателей. Раньше – скажем, у В. Распутина в «Матёре» – «пожогщики» существовали обобщенно, как тупая, мрачная сила. Сейчас зло названо. Литература обернулась к нему открытым лицом. Персонифицировать, «осветить», назвать зло по имени – это уже начать его исследовать. А исследование – это борьба.

Возрастает историчность сознания. Расширяется понимание современности, изменяется понимание «нашего времени» в принципе. «Наше время» – это не только то, что при нас, но и все то, что накопилось до нас и что мы оставим после. Отсюда и радость нашего открытия прошлого, и ответственность за историческую правду – во всей ее сложности – сегодня. В истории не должно быть белых пятен, гнойники должны быть вскрыты, иначе глубоко спрятанная болезнь может повториться снова.

Возрастает и общественная значимость литературы. Важнейшую роль здесь сыграли открытые, публицистические выступления писателей со своим словом, обращенным как к себе самому, так и к народу, – своеобразная «исповедь проповедника». Возросла роль авторской, вольной прозы, личных жанров. Писатель вторгается в реальность, нарушает правила игры, выходит к читателю прямо. Границы между «чистой литературой» и действительной жизнью исчезают. Чрезвычайную остроту обретает вопрос о творческом поведении писателя. Увеличился сектор авторской «свободы», но возросла и ответственность.

Происходит демократизация вечных тем. Литература обратилась к «последним» вопросам, ощутила наше время как катастрофическое, требующее взрыва общественного сознания, перестройки мышления.

И наконец, последнее. Открылись шлюзы, печатаются Н. Гумилев, В. Набоков, А. Платонов… Опять подтвердилось: «рукописи не горят». Оказалось, что даже не желтеют.

Но чувство радости сильно горчит. В очередной раз получилось, что виноваты времена, а не люди, – «вот пусть с временами и не здоровается», как говорил трифоновский Глебов. Ведь кто-то эти произведения отвергал, осуждал еще в рукописи. Были судьи, были недоброжелатели, были и свои «доброжелатели». Помните, как Ликоспастов из «Театрального романа» рассуждал о романе Максудова – «не пропустят»!

Времена не меняются сами по себе, это мистика. Мы сами меняем время – либо движем его вперед, расширяем его рамки, либо упускаем возможности, единственный предоставленный нам жизнью исторический шанс что-то изменить.

Развитие литературы года шло под знаком правды и «дозволенной» смелости. Писатели резко поменяли и материал, и ракурс своего взгляда. Поменяли и территорию исследования, и оптику.

Но принесло ли это движение литературы свои художественные результаты? Или результаты были все же более чем скромными?

Рискну сказать, что, выиграв в широте и обновлении проблематики, в актуализации содержания, в обращении к темам, ранее считавшимся «запретными» (немотивированная преступность, алкоголизм, наркомания и т. п.), литература наша пока еще не обрела новое художественное качество.

Более того, произошла даже некоторая потеря качества накопленного. Многие произведения известных писателей, опубликованные в этом году, не выдерживают сравнения – по глубине художественной мысли – с их же более ранними вещами, создававшимися в более трудные времена.

Парадокс: «стена», сопротивление ее словно стимулировали художественный уровень прозы. Она побеждала сопротивление и укреплялась сама. Уровень же обнаженной писательской мысли сегодня еще не соответствует уровню общественного сознания (журналистики в частности). Материалы, широко публиковавшиеся в газетах, были не менее, а более актуальны, чем произведения мастеров слова.

Куда двинется литературный процесс после того, как завершится период публикаторства, – вот что волнует всех нас. Затянувшееся на десятилетия время торжествующего конформизма не могло пройти даром для писателей среднего поколения, для молодых, выросших и духовно сформировавшихся за эти годы.

Перестройка литературного дела идет. Ее результаты зависят впрямую от усилий каждого. «Надо работать, трудиться надо для того, чтобы перестройка стала необратимой, – пишет А. Гельман. – …Когда есть возможность очеловечить обстоятельства, надо это делать не ленясь, капитально, надолго, потому что это самое большое, что мы можем сделать не только для себя, но и для детей, и для детей наших детей». Справедливые слова.

Но легче всего грешить и каяться. Вот и Гельман кается: «Мы грешили несколько сроков подряд, без перерыва. Старые грехи наложились на новые, старшие грешники воспитали новых». Но я задумываюсь: кто грешил? Бек? Трифонов? Абрамов? Шукшин? Семин? Быков? Или все-таки они выстояли, упорно гнули свое, проявили железный, поистине исторический характер, верно понимали реальную перспективу нашей жизни? Не шли на компромиссы с «временами», компромиссы, объявленные иными литераторами чуть ли не самым что ни на есть реалистическим типом социально-творческого поведения. Не создавали однодневок. Не развлекали «уважаемую публику». Не писали по указке – и тем самым действенно подготавливали новое время.

1986

Легко ли быть?..

(о журнальных публикациях конца 1986–1987 годов)

Молодого человека – то ли панка, то ли металлиста – спрашивают: «Легко ли быть молодым?» Нет, серьезно отвечает парень, очень трудно. Очень трудно быть молодым среди тех, кто не хочет думать о не совпадающих с твоею точках зрения на мир, о других способах поведения. Кто не способен отторгнуть ложь и фальшь, пропитавшие многое вокруг нас. Трудно быть молодым среди настороженных, недоверчивых, равнодушных. Об этом говорят герои нового документального фильма «Легко ли быть молодым?», снятого латвийскими кинематографистами.

…Рыдающую 16-летнюю девушку, выпрыгнувшую из окна кабинета следователя и чудом спасшуюся, убеждают: ты просто не знаешь, что такое жизнь. Ты не знаешь цену жизни… Но совершенно правильные слова произносятся таким холодным, диктующим, авторитарным голосом, что и не захочешь, а ощетинишься внутренне против их произносящих.

Цена жизни… Задуматься над этими словами, представить себе всю огромность и невероятную краткость лет, за ними стоящих, помочь понять ценность и смысл твоего существования на земле. Не задача ли это писателя?

Литература и искусство бьются над мыслью о цене человеческой жизни. Дар бесценный? Или «дар напрасный, дар случайный»? И как этим даром распоряжаются?

Человек, равнодушно относящийся к собственной жизни (в ленте «Легко ли быть молодым?» один из героев, в свою очередь, снимает кино: фильм в фильме; так вот, в этом «втором», внутреннем фильме молодой наркоман умирает в каком-то бесконечном темном коридоре от перебора дозы наркотика), вызывает горечь, жалость и даже брезгливость, но он не отвратителен, как человек, равнодушно относящийся к миллионам чужих жизней. В фильме «Покаяние» подручный Варлама Аравидзе ставит в тупик видавшего всякие виды диктатора, арестовав всех, носящих одну и ту же фамилию, – пригодятся, мол, не сегодня, так завтра! Руководимые логикой геноцида в качестве «очищения» собственного народа – не только обесценивали человеческую жизнь, они еще и стремились вытравить в человеке человеческое, уничтожить его достоинство.

Герой повести Гурама Дочанашвили «Ватер(по)лоо, или Восстановительные работы», молодой, чистый душою пастушок, дудочку которого неожиданно услышал старый музыкант, попадает в консерваторию. Однако рядом с величественным зданием консерватории в Городе возвышается странное здание «для исправительных работ». Начинающего музыканта, внезапно для властей проявившего тягу к свободолюбию и непокорству, отправляют на исправление в некую команду ватерполистов. Методом битья по пальцам (если музыкант хватается за кромку бассейна) либо не менее действенным методом подводного битья мускулистой ногой в незащищенный живот его быстро учат уму-разуму. Человек теряет человеческое; гуманизм уступает место отношениям по принципу «сильный сильнее слабого», и вот уже наш бывший пастушок пытается изнасиловать дочь того самого старого музыканта, что привел его в замечательный Город.

Уничтожить в человеке человеческое, сокрушить «самостоянье человека»… А сохранить в человеке человеческое, восстановить достоинство личности в тяжелейших условиях – возможно ли это? Анна Никольская в своей документальной повести «Передай дальше» («Простор», 1986, № 10) доказывает: да, возможно.

О «самостоянье человека» в труднейших испытаниях открыто заговорила наша литература в начале 1960-х. Литература открыла целый пласт, материк, неизвестный или плохо известный читателю. Но не все та литература успела сказать. Не все было и напечатано – время поворачивалось спиной к памяти, лицом к забвению. И сегодня мы возвращаемся, стремимся договорить то, что не успели тогда.

В этом ряду стоит и повесть А. Никольской, написанная в начале 1960-х. Анна Никольская – прозаик, переводчик; ей принадлежит перевод монументальной эпопеи М. Ауэзова «Путь Абая»; имя ее есть в Казахской энциклопедии. Публикации повести предпосланы краткие отзывы о ней Вс. Иванова, К. Паустовского, М. Слонимского. Высоко отзывался о ней в письмах к автору Н. Тихонов. Речь в повести идет о быте лагеря конца 1930-х – 1940-х годов, в котором Никольская провела немало лет. Народ там разный: и политические, и уголовники отбывали свои сроки вместе. А. Никольская сосредоточена не только на этом быте, на этой тяжелейшей испытаниями для тела и для духа жизни, но и на характерах людей и на своей фантастической – если принять во внимание условия и время – попытке вытащить людей из темной ямы бесчеловечности. Идея была, повторяю, фантастична и – одновременно – совершенно проста: организовать среди заключенных самодеятельный театр. «Я хочу, чтобы они смеялись!» – так задумала Никольская. И она добилась невозможного: «Во время репетиций, а тем более – самого спектакля они переставали чувствовать заборы и часовых вокруг себя». Никогда ранее не игравшие, никогда не выступавшие ни в какой самодеятельности люди тянулись к лагерному театру как к светлому островку человечности и надежды. Искусство раскрепощает, искусство освобождает – эта метафора во время чтения повести становится не метафорой, а реальностью. К театру тянулись люди, которые «не могли и не желали примириться с животным существованием в лагере», те, кто «не желал забывать в себе человека». Один из «актеров» признался Никольской: «Очень трудно вспоминать, как ты человеком был». Но именно лагерный театр и пробуждал эти воспоминания.

Бывает так, что острота темы, пережитая автором боль уже как бы снимают разговор о художественности. В случае с Никольской, повторяю, мы имеем дело с документальным повествованием. Тем более впечатляет глубина проникновения автора в психологию, личность своих героев, тех, кого иные пренебрежительно окрестили «лагерною пылью». Часть вторая повести называется «Люди».

Мастер на все руки Раш. Раш мог все: сделать на сцене фонтан, из которого бьет вода (и это в условиях абсолютного отсутствия какого бы ни было реквизита); изобрести замену неожиданно кончившемуся «гриму»; насадить на заднике «сцены» густой лес… Честность, искренность, привязчивость – вот что такое Раш, сохранивший детскую душу, чистоту и наивность, плачущий оттого, что – по роли – герой погибает. Сам Раш умирает от туберкулеза, но не желает менять лагерь, где и последние месяцы его жизни были освещены театром: «Раш уедет, а душа его здесь останется! А без души Раш умрет, это уж точно!»

Суфлер театра – учетчик хозяйственной бригады, немец Иван Иванович Функ, до заключения – заслуженный учитель в одной из северных областей Казахстана. Человек с «распахнутыми глазами», молчаливый и сдержанный, а для самой Никольской – «замок с секретом», после трагического 1941 года замкнувшийся совсем.

Сколько нужно было доброй энергии, стойкости, любви, чтобы здесь сочинять пьески (только без идеологического содержания – таково строгое требование начальства), распределить роли, репетировать, мастерить костюмы и декорации. Объединить людей. Наконец, «давать спектакли»…

Читая Никольскую, невольно вспоминаешь житие – литературный жанр, получивший широкое распространение в духовной средневековой литературе. В связи с движением литературы «в мир» житие переходило сначала в биографию, затем в автобиографию (примером тому может служить «Житие протопопа Аввакума»).

Повествование А. Никольской жанрово ориентировано на житие – обогащенное своеобразными малыми житиями, «клеймами» (по аналогии с иконописью), рассказывающими о жизни и судьбах встреченных ею людей. Жизнь самой повествовательницы описана ею же от дней ее ранней молодости, встречи с умирающим человеком, открывшим ей главный завет, воплощенный ею в повести «Передай дальше». В этом житии прослежен путь героя-автора – через несправедливые обвинения, испытания, муки отчаяния, страдания к поистине подвижническому труду. Как только кончается этот труд, обрывается и повесть, совсем другая жизнь встречает героя-автора за забором. («Отмучились», – говорят ей перед освобождением, «странно, как о покойнике»; но все, что было потом, после освобождения, – это практически другая жизнь после смерти, воскрешение, кстати, тоже входящее в канон жития. А театр – то самое «чудо», которое она действительно сотворила…) Для жанра жития характерно и то, что даже уголовники, «падшие» – для автора отнюдь не окончательно погибшие, а прежде всего люди, и театр, искусство, даже такое, казалось бы, примитивное, пробуждает в них душу.

Повесть А. Никольской – нравоучительная в высоком смысле слова литература, проповедь действенного добра, торжествующего в условиях зла, «метели». «Вокруг все сильней метет колючая пурга… Ну, тронулись!» – так кончается повесть; а из «Жития» Аввакума помнится знаменитое: еще побредем, Марковна, до самыя смерти…

Да, для девочки из 1980-х (опять вспомню фильм «Легко ли быть молодым?»), чувствующей себя оскорбленной («Они меня… проституткой называли»), этот опыт малопредставим. Но для того чтобы понять цену своей жизни, необходимо знать про обесценивание жизни других людей, других поколений.

Как сегодня наша литература справляется с этой задачей – рассказать о подлинной цене человеческой жизни? Скажем, как ощутит эту цену молодой читатель (та самая девочка, к слову) повести Б. Васильева «Жила-была Клавочка»? Или повести А. Алексина «Добрый гений» (благо обе они напечатаны в журнале, предназначенном прежде всего молодежи. – «Юность», 1987, № 1–2)?

Героиня Б. Васильева – молоденькая женщина со старомодным именем Клавдия, одна из сотен тысяч малозаметных москвичек, работающая в одной из тысяч малозаметных московских контор. На руки – 86 рублей, на которые надо и поесть, и одеться, и за комнату заплатить, и в кино сходить, и за город съездить. В конторе Клавочкиной работают такие же москвички – в общем, почти все неустроенные, как говорится, в личной жизни: одинокие, разведенные, кто с ребенком на руках, кто без жилья мается. Коллектив исключительно женский. И, как водится, в таком коллективе, несмотря на общие чаепития и задушевные разговоры, есть свои интриганки, свои предательницы, свои злоязычные. На коллектив падает нелегкое испытание: в конторе должно пройти сокращение кадров. И начальница задумывает избавиться от самой бессловесной, самой тихой и самой, если честно, порядочной девушки – сироты Клавочки.

Конечно, все симпатии читателя на стороне героини, в облике которой автор нагнетает черты робости и забитости, соединяя их, правда, с незаурядно точным взглядом Клавочки на всю контору. Так, на вопрос представителей народного контроля об экономии средств справедливая Клавочка верно ответила, что самая большая экономия будет, если закрыть их контору вообще. Этого, как и следует думать, ей не простят ни злая начальница, ни ее подпевалы – и на собрании они, каждая руководствуясь своими эгоистическими интересами, начинают «топить» Клавочку, обвиняя ее во всех смертных грехах противу нравственности… Нет несчастной Клавочке жизни ни на работе, ни дома; нет у нее ни настоящей любви, ни дружбы (нельзя же считать подругой шалаву-соседку Томку, вваливающуюся с шампанским и водкой, испитую, прокуренную до костей, но все мечтающую о прекрасном принце, или бывшую администраторшу оперетты Липатию Аркадьевну, поглощенную мыслями о несбывшихся надеждах?). Морально разбитая, подавленная несправедливостью, уезжает Клавочка в тихий провинциальный Пронск, где живет некая Марковна, которая в войну спасла и отогрела Клавочкину мать. Но Марковна, оказывается, скончалась. В тихом Пронске Клавочка сразу обретает все то, чего лишена была в оголтелой, кипящей ненавистью (в изображении Б. Васильева) Москве: человеческое участие, тепло, уют старого деревянного дома и даже наследство (на которое нравственная Клавочка желает поставить памятник никогда не виданной ею Марковне), а также симпатию в лице скромного милиционера Сергея. Однако автор не мирится с этой слишком уж пышным цветом и как по мановению волшебной палочки расцветающей идиллией. Клавочка зверски убита местными бандитами.

В повести «Добрый гений» А. Алексина стареющая мама рассказывает о том, как из ее ребенка вырос замечательный вокалист («драматический тенор») и как «направляла» его в жизни красивая девочка Лидуся, истинный лидер в юбочке, еще в младшей группе детского садика выделившая его среди остальных мальчиков. Рядом с Валериком Лидуся прошла старшую группу детсадика, школу, музыкальное училище и консерваторию, женила его на себе; дуэт (голос и фортепьяно) победил на конкурсе, получил премию. Единственно, что мешает теперь Лидусе в жизни, – мама Валерика, страдающая диабетом: из-за тяжелого состояния здоровья матери Валерик наотрез отказывается от престижных гастролей. Неожиданно приехав домой из больницы, мать Валерия обнаруживает на столе записку коварной невестки: «Ты опять между мною и своей матерью выбрал мать». Успев приписать слова «Благодарю тебя, сын», но не успев (намеренно?) сделать укол инсулина, благородная мать благородного сына умирает «в своем любимом глубоком кресле, в котором, как ей грезилось с детских лет, можно было спрятаться от беды и невзгод».

В своих записях, опубликованных в январской книжке журнала «Нева», исследователь литературы Лидия Гинзбург со свойственной ей концептуальностью, умением идти от впечатлений по текущему литературному процессу к теории, отмечала: «Повести N читать интересно. Есть сюжетные ходы. Есть диалог. Все ловко, особенно имитация правды, неприкрашенности. Положительные герои выпивают, дерутся, занимаются блудом. Есть и эмоциональные травмы, и трудный коммунальный быт, и убожество жизненных стереотипов. В основе же все если не всегда хорошо, то может быть хорошим, и все хорошие: бабушка, девки, следователи… Вещество остается розовым, несмотря на примесь блуда, мата и алкоголя.

А автор гордится смелостью, а знакомые говорят: и как это только напечатали…

Существует такое литературное направление – советский дамский сентиментализм».

От себя отмечу, что определение «дамский» относится, если я верно поняла мысль, вовсе не к полу автора.

Не буду подробно анализировать литературные достоинства и недостатки произведений Б. Васильева и А. Алексина. Скажу лишь, что сюжеты, на мой взгляд, рассчитанные (хорошая «одна» и отвратительный коллектив; «добрый гений» Лидуся, способная «по прямой» довести человека как до высот искусства, так и до смерти), сводят на нет моральные усилия авторов, герои которых так и не зажили самостоятельной жизнью. Небрежно написанные («У Валерия по лицу (?!) обычно витала доверчивая, вопрошающая полуулыбка», «Его недоумения (?!) нередко были обращены и к себе самому», «Молодой организм на все реагирует стремглав (?!) – и на злокачественные заболевания тоже» – А. Алексин; «Мелькнула она, как искорка на ветру, а все же что-то высветила в наших днях… И скромного милиционера Сергея, так никогда и не узнавшего, что встретился он в поезде со своей любовью. И девочку Леночку в одном из детских домов, ждущую, когда же придет за нею ее мама. И еще одну Леночку, которая, вероятно, уже окончила институт и сеет сейчас разумное, доброе, вечное» – Б. Васильев), они напоминают больше всего по стилю жестокий романс. Только у А. Алексина этот стиль выражен порхающе необязательным, невыверенным, кокетливым словом, а у Б. Васильева неожиданно игривая интонация вступает в резкий диссонанс с мелодраматическим сюжетом.

Сосредоточимся на другом.

В финалах двух журнальных повестей нас ожидают две смерти главных действующих лиц. Новая закономерность? Если же вспомнить содержание повестей, то у алексинского Валерика внезапно от кровоизлияния в мозг умер совсем еще молодым отец, а начинается повесть вообще с «веселой» присказки о мчащихся наперегонки к больничному телефону Иришке с Маришкой, больных саркомой… Забавно, не правда ли? Клавочка же Васильевская теряет сначала маму, потом так и не успевшую материализоваться для нее и для читателя Марковну…

Поножовщина, драки, убийства, саркома, диабет… Какие только страсти не встречаются на 22 журнальных страницах одной и 29 – другой повести! И уж если от одних писатель отделывается веселеньким парадоксом вроде: «Отрицательный результат исследования опухоли – это для больного результат положительный, а положительный – результат отрицательный», то другие уж точно уложат героиню в гроб.

Пусть меня не поймут неправильно – я вовсе не выступаю против обнажения на журнальных страницах мрачных сторон действительности. Но о каких мрачных сторонах свидетельствует диабет? О каких неразрешимых конфликтах предупреждает саркома? О цене жизни? Так почему же авторы столь легко и просто сворачивают эти жизни? Воздействуя на читательские слезные железы самым что ни на есть запретным способом? Замечательно по этому поводу высказался в свое время М. Светлов:

И если в гробу

Мне придется лежать, –

Я знаю:

Печальной толпою

На кладбище гроб мой

Пойдут провожать

Спасенные мною герои.

Прохожий застынет

И спросит тепло:

– Кто это умер, приятель? –

Герои ответят:

– Умер Светлов!

Он был настоящий писатель!

Уникальность человеческой жизни, подлинность трагедии смерти, истинный драматизм утраты резко девальвируются тиражированием смерти морализирующей, смерти навязанной, смерти, в общем-то, совершенно художественно не оправданной.

Обратимся к статистике – нашим дням это как-то более пристало. В повести Б. Васильева «Неопалимая купина» («Знамя», 1986, № 2) героиня к концу гибнет в пожаре, да еще и красиво подставляя хорошо сохранившуюся грудь выстрелам фронтового вальтера, неожиданно сработавшего в огне; в повести того же автора – с говорящим названием «Гибель богинь» («Нева», 1986, № 7) – героиня из-за шантажа бывшего любовника кончает с собой, прыгнув из окошка. И опять: автокатастрофы, пожары, инсульты… Нагнетение убийств и самоубийств? Авторское насилие над жизнью?

Хочу заметить, что о цене жизни не грех задуматься и писателям, ибо они несут ответственность за гибель своих героев. Гибель героя – слишком сильное средство, им крайне опасно пользоваться часто, скальпель автора может затупиться. Даже роковая случайность, тем более смертельная, в литературе должна быть неизбежно закономерной, иначе «Иришке с Маришкой» грозит легковесная гибель – от саркомы ли, от внезапного инсульта или под колесами автомобиля: приверженцы «кровожадного романтизма» об ответственности перед героем и не задумываются. Клавочки, Наденьки, Танечки и т. д. безропотно подчиняются авторской воле… С другой стороны… вдруг подумаешь: а вот продлит им жалостливый автор их плоскостное существование, по лицу опять же начнут бродить кривые «полуулыбки», а «недоумения» будут и далее обращены к самим себе; дрогнет рука, перед тем как вывести слова о пуле, пронзившей прекрасную грудь, или об очередном инсульте, сразившем героя… Хорошо ли это будет для отечественной словесности? Нет, лучше уж пусть истребляет их автор. Как заметил А. Битов, «правильные герои умирают на последней странице, ибо, изнеженные в книжном пространстве, они просто не выдержат выхода за ограду обложки»…

Пусть не смутят читателя столь резкие перепады – от реальных лагерных судеб к Клавочке и Лидусе. Появление столь разных по уровню мысли произведений и литературных героев в современной общественно-литературной ситуации свидетельствует и о перепадах читательских потребностей, и об отборе, производимом редакциями, и о широте (или узости) писательского взгляда на действительность. В той же «Юности», например, в № 11 напечатаны невыдуманные «Сибирские рассказы» Анастасии Цветаевой, которые близки по жанру произведению А. Никольской в «Просторе». Реальность, невыдуманность жизненных испытаний действуют несравненно сильнее кровожадного литературного конструирования и изобретательства. Да и цена жизни иная – как будто мы имеем дело с разными государствами, с разным золотым обеспечением этой валюты. А сколько смертей, сколько трагедий видела А. Цветаева – не здесь рассказывать.

Но даже по сравнению со смертью хроменького гусака Теги, к которому так привязалась, приникла душа Анастасии Ивановны, или тяжело пережитой ею гибелью кота Мишки, скрашивающего своей хитрой повадкой долгие зимние вечера, кровь литературных героев, которых мы даже не в силах полюбить, похожа на клюквенный сок. (В американском кино есть понятие «томатная смерть» – жуткие лужи крови из томатной пасты…)

Повторяю, житие – литературный жанр, обладающий колоссальными возможностями нравственного воздействия на читателя. Во-первых, в житии дается необходимый сегодня пример праведно проживаемой жизни, верного пути. Во-вторых, пример стойкого сопротивления трудным обстоятельствам, победы над ними, но победы сильного духом, а не «телом» (понятие «тела» включает и все материальные возможности телесного, то есть жизненного комфорта, обеспеченности и проч.). В-третьих, житие утоляет тоску по «становящемуся» человеку: вот он перед нами со всеми своими «слишком человеческими» страхами и муками, прегрешениями и раскаянием, заблуждениями и просветлением… Изображенная безыскусными литературными средствами, которые и средствами-то назвать трудно, жизнь в «Сибирских рассказах» на самом деле являет собою подвиг, ибо чему, как не подвигу лишь, можно уподобить и утепление на зиму домика навозом, и разведение сада, и обучение детей грамоте, и при всей бедности милосердие и любовь к животным – в той ситуации, когда у других и на людей бы ее не хватило. И радость надежды: «Удивительна сущность жизни – в тяжкие годы, в трудных условиях никогда она не лишала людей якоря надежды». При этом перед нами жизнь подлинная, где физический труд не только не отделен от умственного, но и обладает – в сознании автора – рядом существенных преимуществ. «Как рассказать жизнь? Дни с семьей – там, где моим непосильным, но веселым трудом, на болоте стал домик… Огород подымается!» Рассказы А. Цветаевой, как и любое, в принципе, житие, написаны с чувством временной перспективы – не столько для того, чтобы создать историю своих испытаний, но чтобы заставить других задуматься о себе. О нас самих, о нашей жестокости (или тяге к добру) заставляют задуматься и «клейма» маленьких страдальцев, наших меньших братьев, столь существенные для повествования: гусенка Теги, кота Мишки, собаки Домки. Помните, как у протопопа Аввакума: «И нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет».

А чудо? Чудом была сама жизнь, спасенная, отвоеванная (в каждую зиму, в любую опасность) у стужи, у надзора, у голода. Чудом житийным была еще «радость – общение с людьми, нежданные знакомства, от которых – взаимным сочувствием – согревалась душа».

* * *

Мне скажут: то беллетристика, а это жизнь; разве корректно их сопоставление? Но я сторонница иной точки зрения; если уж что-то воплотилось в слове, то ответственность общая – как-никак, словесность. Если она не в силах соревноваться с реальностью, пусть – на время хотя бы, пока выстраданная реальность выскажется, – отойдет в сторону, помолчит…

Да и потом – есть же у нас литература, которая стремится дать квинтэссенцию исторической действительности, которая не только не уступает документу, но даже подчас и опережает его мощью своего проникновения в исторический смысл происходящего? В этой литературе продолжается спор о цене и возможностях человеческой личности.

«Разумеется, – говорил Трифонов в беседе с немецким критиком Р. Шредером, – человек похож на свое время. Но одновременно он в какой-то степени – каким бы незначительным его влияние ни казалось – творец этого времени. Это двусторонний процесс. Время – это нечто вроде рамки, в которую заключен человек. И конечно, немного раздвинуть эту рамку человек может только своими собственными усилиями». Не только зависимость человека от времени, но и его ответственность перед ним – вот один из родоначальных постулатов трифоновской проблематики. Помните, как в «Старике» жена говорила Павлу Евграфовичу, оправдывая его, успокаивая его совесть, совесть человека, либо промолчавшего, либо кое-что «сказавшего» и в 1919-м (в трибунале), и в 1929-м, в 1934-м?.. «Это не ты, это дети наши сказали», – то есть ради детей сработал инстинкт самосохранения!

А уже в наши дни читаем вроде бы покаянное, но написанное в неожиданно оправдательной интонации стихотворение М. Лисянского о Пастернаке «И я молчал» («Новый мир», 1986, № 11):

И я молчал, когда расправу

Над ним, над совестью земной,

Презрев заслуженную славу,

Вершили, словно надо мной.

…Легло на плечи наши бремя.

Его не сбросили года.

Такое было это время.

Такими были мы тогда.

(Курсив мой. – Н. И.)

Покаяние снимается раздумчивым – да, такое уж было время… Вчера время приказывало ниспровергать Пастернака, сегодня можно – позволено – об этом выразить сожаление и даже отождествить себя с ним… Что завтра грядет? Так покаяние это или самооправдание?

В стихотворении М. Лисянского высказалось как раз неосознанное, быть может, желание – на него, безличное и надличностное, всепожирающее Время, возложить всю ответственность. Говорю я это вовсе не для того, чтобы бросить какую-то тень на сегодняшнюю искренность чувств автора. Но именно через эту искренность выговорилась и позиция, очень определенная и довольно распространенная.

В стихах последнего времени поразительны бывают вроде бы случайные (а в общем-то, типологические) проговаривания, обмолвки, оговорки (как по Фрейду). Какое слово, скажем, произносилось за последние месяцы с наибольшим нажимом? Кроме слова «правда», побившего все рекорды? По моим скромным наблюдениям, слово «боль». И «болевые точки», и «болевые проблемы», и «болевые аспекты», и «болевой порог» искали во всем: в критике, в действительности, в поэзии… Слово пошло по рукам, и вот уже читаем в стихотворении Ф. Чуева, что наряду с достижениями страны поэт гордится и ее «болью»… А ведь по трезвому-то размышлению: чем же тут гордиться, если мать больна? Как говорил в телевизионной передаче Л. Леонов: если мать больна, то не надо в качестве лечения мазать йодом ножку кровати. Но, добавлю от себя, мазать ее медом – поступок еще более странный.

Чем, как не поэтической вольностью, я говоря потверже, недочувствием, можно объяснить и упоминание все той же расхожей «боли» в стихах о Чернобыле, открывающих декабрьскую книжку журнала «Наш современник» за 1986 год:

Народную боль не заносят в ученые акты.

Мы атом сегодня,

в той схватке, осилить смогли.

Пускай человечество помнит

четвертый реактор.

Но если забудет!..

Да позволено будет спросить: разве автор не знает, кто на самом деле виноват? Почему обвинение идет в адрес всего человечества, которое вовсе тут ни при чем, а не в адрес тех, кто действительно виноват, – наших с вами соотечественников, допустивших преступную безответственность? А благодарное человечество должно помнить отчаянных парней («Замрите, народы!»), а не наше головотяпство? Мы-то будем помнить их подвиг («чтобы вольно дышала Земля»), но лучше ведь, чтобы этого подвига-то и не понадобилось?.. Ибо не было бы аварии, не нужен был бы и героизм, действительно проявленный. И человеческие жертвы. Преступное равнодушие и безответственность хотели бы, чтобы о них забыли, а помнили бы лишь о героях.

Доколе же будет продолжаться это мышление фанфарными стереотипами даже в случаях, когда уместен реквием?

Думаю, что эта стереотипная, клишированная «фанфарность» вредит и адекватной трактовке отечественной истории.

Но если мы беду, случившуюся буквально сегодня, способны немедля воспеть в оде, то чем же мы вспомним прошлое?..

* * *

Раньше «науки истории», опережая обществоведов, социологов, философов, о белых пятнах истории заговорила в полный голос именно литература – «по праву памяти», как отчетливо сказано в одноименной поэме А. Твардовского («Знамя», 1987, № 2; написано в 1966–1969 гг.). «Двойной контроль» – перед лицом живых и мертвых – диктует поэту слово «речи нелукавой». Что греха таить, и сегодня есть те, кто хотел бы в забвенье утопить прошедшее:

Забыть, забыть велят безмолвно,

Хотят в забвенье утопить

Живую быль. И чтобы волны

Над ней сомкнулись. Быль – забыть!

Об этой «были», по праву памяти противостоящей забвенью, говорится в романе Ю. Трифонова «Исчезновение» («Дружба народов», 1987, № 1). О том времени, когда из дома на набережной (этот образ страны, народа, общества проходит через многие произведения писателя) исчезали люди – революционеры, инженеры, работники народного хозяйства, организаторы Красной Армии. А дети?

И за одной чертой закона

Уже равняла всех судьба:

Сын кулака иль сын наркома,

Сын командарма иль попа…

Клеймо с рожденья отмечало

Младенца вражеских кровей.

И все, казалось, не хватало

Стране клейменых сыновей.

На вопрос анкеты «Комсомольской правды»: «Какая потеря в шестнадцать лет самая страшная?» – Трифонов в 1975 году ответил: «Потеря родителей». Время ответа совпадает с временем работы писателя над повестью «Дом на набережной», где «потери» и «исчезновения» проходят как бы за рамкой изображенных детских испытаний, зловещей дымкой окутывая текст. В романе «Исчезновение» события разворачиваются как раз на грани этой потери.

Многое может показаться читателю своего рода повторением того, что уже было однажды прописано Трифоновым в этой повести и в романе «Время и место». Из повести сюда перешел сам образ Дома: «Он стоял на острове и был похож на корабль, тяжеловесный и несуразный, без мачт, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый людьми, готовый к отплытию». Этот Дом олицетворяет и само время 1930-х годов, казавшееся «несокрушимым и вечным, как скала». И мальчики, компания подростков, тоже оттуда, из «Дома на набережной». Впрочем, доподлинно неизвестно, что куда переходило, ибо вещи эти писались параллельно, причем роман «Исчезновение», по свидетельству О. Трифоновой-Мирошниченко, был своего рода дневником писателя – странный, правда, дневник, с героями, с сюжетом: «дневник», видимо, писался без надежды его опубликовать. Хотя отдельные куски печатались как рассказы – «Возвращение Игоря» в 1973 году, рассказ о рабочем – «Урюк» относится, как вспоминал Трифонов в «Муках немоты», к первым писательским шагам в конце 1940-х; глубоко уходит история этого романа, словно обнимающего собою весь путь писателя… А сама композиция «Исчезновения» с ее временными перепадами, переходами, историческим «воздухом» между главами и разным возрастным уровнем главного героя Игоря (Горика Баюкова) перекликается со своеобразным композиционным «шахматным» рисунком романа «Время и место».

Трифонов пишет в «Исчезновении» о том, как трудно было быть и как легко исчезнуть. О цене человеческой жизни и о ее обесценивании. О том, как человек пытается выполнить то, что диктовала ему его совесть (так, отец Горика Николай Баюков, в прошлом крупный деятель партии, армии, ныне – на хозяйственной работе – пытается спасти своего арестованного товарища), и как он все-таки смиряется – и даже с облегчением! – с тем, что помочь – да и себе самому – уже нельзя. Как писал Арсений Тарковский, «судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке». Николай Григорьевич суеверно загадывает: на очки, на стариков, на номера трамваев. А у подъезда его уже ждет «роллс-ройс», черный, «как гроб». «Гранитный цоколь и белая облицовка качнулись назад, близко заглядывавшие лица прохожих, путь которых через Охотный ряд на несколько секунд преградил длинный автомобиль, были по-зимнему мрачны».

В семье (и около) Николая Григорьевича представлено несколько поколений: бабушка Нюта с ее прямолинейной революционностью, забывшая даже свои подлинные имя и фамилию и откликающаяся лишь на свое подпольем данное имя; ее сестра баба Вера, чья судьба со взлетами и падениями, устроенностью и нищетой причудливым образом как бы перемежалась с судьбою Нюты; Давид Шварц, старый подпольщик, оказавшийся ныне не у дел; сам Николай Григорьевич, его брат и товарищ по борьбе Михаил, «отодвинутый» такими, как Арсюшка Флоринский – теперь уж не Арсюшка, а «господин действительный тайный советник», Арсений Иустинович Флоринский, близкий к кухне, где парят, и жарят, и брызги летят… Трифонов в романе не только совмещает разные эпохи, но и показывает, как разные пласты времени оседают внутри человека, как история живет в человеке.

О цене жизни всерьез спорили идеалисты-подпольщики во «Времени и месте»: имеет ли право революционер сам распорядиться своей жизнью, если любимая жена и ребенок умерли, а он не хочет, не может жить дальше? Идеалисты считали, что это проявление малодушия и нарушение революционной этики. Теперь же у Трифонова доживают прежние «романтики» революции: время обошло их, обтекло, как черная вода – Дом на набережной с его таким хрупким бытом и незащищенным счастьем, а они… Они все еще размахивают шашкой или саблей – только теперь уже не в шинели, а в исподнем, во время гимнастики. «…Одни умерли, другие исчезли, третьи были оттеснены, четвертые хотя и работали на прежних местах, но настолько разительно переменились, что обращаться к ним было непосильно», – размышляет Николай Григорьевич. Этими историческими смещениями рождено конечно же чувство гретущей тоски, все более нарастающей, преследующей его.

Несмотря на целый ряд сходств и перекличек, роман написан в отличной от «Дома на набережной» манере. Если над повестью как бы витало многоточие, то здесь Трифонов ясно, отчетливо расставляет точки над i. Работа на резких контрастах привела, видимо, и к блестящей догадке – написать происходящую трагедию на фоне всенародного праздника, торжества. Таких торжеств в довоенной части романа три: Новый год, юбилей Пушкина («стояла пушкинская зима» – 100-летие со дня гибели поэта) и майские праздники. Да еще и дано почти все через восприятие 11-летнего мальчика, для которого самой большой трагедией пока была бы поездка не на свою дачу, а в Звенигород…

Один герой, Горик и Игорь, а между двумя именами, детским и юношеским, всего лишь 5 лет, но 5 лет, включивших и 1937-й, и 1941-й. Да, один герой, но совершенно разные характеры. Замкнутость, закрытость, ранимость 16-летнего Игоря, его скованность при общении с людьми, глубинная душевная работа – и распахнутость, веселость Горика. Но даже в описании мальчишеских игр Трифонов остается историком-аналитиком. Читатели запомнили, я думаю, Антона Овчинникова из «Дома на набережной» – бесстрашного мальчугана, до глубокой зимы щеголяющего с голыми коленками, одаренного всеми возможными талантами, художника, музыканта, Леонардо из 7-го «А»? В «Исчезновении» этот образ подвергается глубокому и драматическому переосмыслению: Леня Крастынь, по прозвищу Карась, организатор Тайного общества – маленький диктатор, не позволяющий мальчикам, вступившим в общество, жить по своему разумению, подчиняющий их себе. Власть – вот главное, что определяет его поведение. Социальный «взрослый» мир; парящий в черном праздничном небе над Кремлем в огнях салюта огромный портрет вождя (портрет Ленина был гораздо меньше, а потом и вовсе исчез); результаты «пушкинского» конкурса в школе (первый приз получил восьмиклассник, вылепивший из пластилина фигурку – «Молодой товарищ Сталин читает Пушкина») – все это не могло не действовать развращающе и разрушающе на детские души; и вот уже Ленька Карась выступает категорически против того, чтобы принять в «общество» сына «врага народа» – а что как выдаст план подземного хода? Приверженность всяческим тайнам и клятвам, секретным ритуалам, свойственная Карасю, порождена не только извечной детской тягой к тайне, но и теми же социально-историческими условиями, что и таинственность Арсения Флоринского, «действительного тайного советника». Дети очень внимательно следят за деятельностью взрослых и пародийно копируют ее: «Ты просто экспроприируй (речь идет о фонарике. – Н. И.), и все. Не для себя ведь, а для общества… Тут нет ничего дурного. Все революционеры делали экспроприации». Определения Леньки Карася четки и недвусмысленны. Оттого, что Марат ждал девочку у подъезда, «Леня сказал Горику, что Марат должен быть, как разложенец, исключен из членов ОИППХа, Горик радостно согласился». В требованиях Леньки Карася есть даже что-то от Петра Верховенского: скрепив тайной, повязать властью.

Композиция «Исчезновения» такова, что реально с тем, что навсегда отделило Горика от Игоря (арестом, обыском и его подробностями), мы сталкиваемся только в конце. Мальчик и юноша живут разными жизнями, между ними – водораздел, пропасть, бездна опыта, они никогда уже не встретятся, не поймут друг друга. Рыдать от зависти и несправедливости взрослых? Какая чушь! Беспокоиться о рукавицах? Что за нелепость! У Горика есть родители, друзья, тепло и уют дома; у Игоря – ничего этого нет. «Пустынный город, где нет одного-единственного дома, нет даже маленькой комнаты, необходимой для жизни». Трифонов никогда не прибегает к эффектам, мелодраматическим нажимам. Текст его почти бесстрастен, строг, сдержан, иногда в нем даже звучат нотки комические: трагедия не станет меньше, если она оттенится смехом. Так, связанные с юбилеем Пушкина школьные мероприятия и смешны, и по сути ужасны, ничего более антипушкинского и представить себе невозможно. Смешна и нелепа старуха Василиса, читающая на кухне «Пионерскую правду». Жалок и нелеп сумасшедший старик Давид Шварц, жалки, нелепы и страшны ссоры старух и стариков, в эвакуации выясняющих, кто из них более чист перед партией: «Почему мед получили оппортунисты, а не она, кристальный член партии, ни разу не подписавшая ни одной оппозиционной платформы…» Рядом с разговорами об обысках и арестах Трифонов бесстрашно ставит эпизод с казнью клопа при помощи боевой пики (ни на что другое оружие Горикиного отца уже не способно).

Нет, я никак не могу принять слов о художественных просчетах в романе, высказанных А. Латыниной («Литературная газета», 1987, 18 апреля). Несмотря на то что перед нами произведение, вроде бы формально не завершенное, в нем есть завершенность концепции, завершенность внутренняя, и, собственно, то, что Трифонов не смог или не успел дописать, дописать было и невозможно – он шел на пределе… И конец публикации – описание майского парада 1937 года на Красной площади – мною читается как финал, как точка в повествовании. А последняя фраза – «Но прошло много лет…» – размыкает роман в реку жизни, в нашу историю и современность. В ту самую реку, о которой в финале повести «Зубр» («Новый мир», 1987, № 1–2) пишет Д. Гранин: «Река ширилась, величаво приближалась к устью. Жизнь его тоже приближалась к устью. Былые наветы, обиды, история с Академией наук – все, что когда-то волновало, осталось позади, виделось мелким. Он чувствовал себя рекой, текущей уже долго и бог знает откуда. В нем были воды верховья и тот исток, с которого все началось; в сущности, он жил много раньше, чем появился на свет, он был из прошлого века. Россия Тургенева, Чехова и Россия гражданской войны, Россия послевоенная, современная, Европа довоенная, гитлеровская Германия, атомный мир – в нем сошлись все эпохи нашего века, и все они продолжали пребывать в нем…»

Что такое судьба? Судьба человека – это и есть его пересечение с историей, его жизнь в истории. Д. Гранин пишет о судьбе человека, которую – по распространенному штампу – можно было бы назвать «трудной», если вообще к этой судьбе (как и к судьбам, скажем, Н. Вавилова или П. Капицы) приложимы какие-то определения, – о Николае Тимофееве-Ресовском. За строчками энциклопедии – спрессованная до сверхплотности жизнь: «…один из основоположников радиационной генетики, биогеоценологии и молекулярной биологии. В 1925–1945 работал в Германии».

Работал в Германии в условиях фашистского режима. Отказался возвращаться на родину в 1937 году. Перенес потерю любимого сына – тот погиб в Маутхаузене. А затем – принудительное возвращение на родину, лагерь, из которого его привезли почти умирающим, ссылка…

Д. Гранин обладает талантом отличать и «вытаскивать» судьбы: так, лучшие его книги написаны о реальных людях и являются своего рода портретами-исследованиями, а если идти от древних традиций нашей литературы и от ее сегодняшних жанровых пристрастий – житиями. Всегда эти судьбы уникальны и «страдательны». Но эта уникальность из тех, что не отменяет типического, то есть движения времени, а подчеркивает, усиливает его.

Зубром окрестили Тимофеева-Ресовского – не только потому, что был схож «гривой», крупной головой, упрямым лбом, но и потому, что из редкой породы титанов мысли и духа. Он отстоял и сохранил в себе независимость, «диковатость», «неприрученность» зубра – вида, почти начисто истребленного человеком. То ли век мельчает, то ли мы сами сегодня не умеем замечать и ценить по достоинству ближних, но мощь таких, как Зубр, кажется ныне недостижимой. Мне трудно говорить о его научной деятельности и его открытиях – я не специалист и доверяюсь здесь знатокам. Интересна именно жизнь человека, перипетии которой были связаны с самыми крутыми поворотами эпохи, стойкость этого человека, сопротивление духа, словно бы усиливавшиееся от давления обстоятельств.

О Тимофееве-Ресовском в повести говорят хорошо знавшие его люди – источники света как бы расставлены в разных точках, а автор, он же интервьюер самого главного героя, направляет освещение. Авторская позиция выражена не только в комментариях – в постановке вопросов, в монтаже свидетельств. Такое освещение придает фигуре Тимофеева-Ресовского объемность, но не приводит к монументальности. Уж что-что, а монументальность именно таким людям, которым «трудно быть» – не только существовать, а именно быть, осуществлять свою задачу, особую цель, ради которой они пришли в этот мир, – не грозит. «Он позволял себе быть самим собою. Каким-то образом он сохранил эту привилегию детей». В творчестве Гранина именно эта проблема представляется мне одной из центральных: о лживости воздвигаемых псевдомонументов. И в «Зубре», являющемся, по сути, исследованием человека и ученого, автор показал твердость героя, но избег монументальности. Он показывает, как личность, обладающая чувством собственного достоинства, «самостояньем», раздвигает те самые «рамки», в которые ее вгоняет время.

Укорененность Тимофеева-Ресовского в русской истории, своеобразная «опорность», о которой подробно говорит автор, исследовавший «генеалогическое древо» его рода, – это фактор, обеспечивающий стойкость личности и «раскаленность натуры». Конец исторической цепи «уходил в неведомые нам двадцатые, тридцатые годы, в гражданскую войну, в Московский университет времен Лебедева и Тимирязева, тянулся и далее – в девятнадцатый век и даже в восемнадцатый, во времена Екатерины. Он был живым, ощутимым звеном этой цепи времен, казалось, оборванной навсегда, но вот найденной, еще живой». Все это для самого Николая Владимировича была современность. Он скажет: «история шла ко мне от людей, а не от книг». Если время сиюминутное встречало жестокостью и платило недоверием, то поддержка духовная ощущалась именно от рода, от тех мощных фигур, что стояли за спиной. Дело не в благородстве их происхождения, а в благородстве их духа. И по жизни Тимофеева-Ресовского вела эта нить, унаследованная от пращуров. Она же помогла ему и перенести тяжелейшие испытания 1940-х годов. Михаил Нестеров, Густав Шпет, Сергей Булгаков, Николай Бердяев – все это люди, близкие Николаю Владимировичу в юности; одна из его теток прятала Бонч-Бруевича от полиции в революционные дни 1905 года, а сам Бонч-Бруевич, уже будучи управляющим делами Совнаркома, устраивал Колюшу на работу в артель грузчиков при Центропечати.

Одна и та же социально-историческая среда способна формировать разные, подчас противоположные исторические характеры. Исторический характер Тимофеева-Ресовского складывался во многом и благодаря среде, происхождению, корням, эпохе, и вопреки тому, что было для него в этой эпохе неприемлемо. Для революционной эпохи могучей была, например, идея «безмерного расширения личности, – замечает Лидия Гинзбург. – А как, какими способами революция потом эту личность судит – об этом пока можно было не беспокоиться». Пастернак говорит в поэме «Девятьсот пятый год»:

Это было вчера,

И, родись мы лет на тридцать раньше,

Подойди со двора,

В керосиновой мгле фонарей,

Средь мерцанья реторт

Мы нашли бы,

Что те лаборантши –

Наши матери

Или

Приятельницы матерей.

Л. Гинзбург (ее воспоминания опубликованы во «Вторых тыняновских чтениях», 1986), приведя этот отрывок, пишет: «Лаборантши изготовляли бомбы для террористических актов. А. Ахматова, казалось бы, от этого в стороне, но Ахматова с оттенком удовольствия рассказывала мне о том, что ее мать в молодости была знакома с народовольцами. “Моя мать любила говорить про какой-то кружок. Выяснилось потом, что этот кружок – “Народная воля”».

Так «чревата», по выражению героя Ю. Трифонова, так взрывчата, так неожиданна и пронизана токами, связями, судьбами история русской интеллигенции, из которой в буквальном смысле этого слова выросла мощь таких, как Тимофеев-Ресовский. А люди 1920–1930-х годов: Метальников, Евреинов, Мозжухин, Глазунов, Гречанинов, Стравинский? Тимофеев-Ресовский вспоминал о Шмелеве, Зайцеве, Бунине, Тэффи, Алданове, о художниках Чехонине, Ларионове, Судейкине. «Замечательных людей кругом него было много… Он питал слабость к талантам. К талантам и красоте. Оба эти качества изумляли его, в них было торжество природы». А Нильс Бор? В счастливую пору дружбы с ним Зубр и предполагать не мог, что из «веселого трепа» физиков института Бора родится атомная бомба, а работа самого Зубра «послужит биологической защите от радиации, от последствий бомбы».

Мне трудно судить о том, почему он все-таки остался именно в Германии во времена разгула фашистского террора и войны с СССР. Вопрос этот возникает. Как известно, цвет немецкой творческой и научной интеллигенции эмигрировал на Запад. А Зубр остался. Вынужденно? Или – проявив недочувствие ученого, занятого прежде всего научными проблемами, для которого результаты его экспериментов превыше всего? Ответов на эти острые вопросы автор не дает.

В 1937 году ученый был вызван в советское посольство в Германии. Предложено было незамедлительно, срочно выехать на родину. Он отказался, сохраняя при этом советский паспорт и гражданство. «Можно ли требовать от человека самоубийства? – размышляет автор. – И если человек отказался шагнуть в пропасть, то проступок ли это?» Был арестован Н. Вавилов, Д. Лебедев изгнан из университета, А. Чижевский находился в лагере… А из Советского Союза в фашистскую Германию начали прибывать эшелоны с зерном, сахаром, маслом. Трудно было понять логику происходящего. Газеты приводили выдержки из речи Молотова: «Преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма». Зубр, не любивший политику, «не придал тогда значения своему непокорству и уж наверняка не задумывался о последствиях», но последствия дали-таки о себе знать – позже, сразу после того, как советские войска, горячо приветствуемые Зубром (у него в доме находили убежище и переправлялись в безопасные места антифашисты), вошли в пригороды Берлина.

Судьба и поведение человека в труднейших исторических условиях – об этом открыто заговорила наша литература. В журнальных публикациях последнего времени резки перепады (впрочем, вполне естественные) между мелодраматической беллетристикой и человеческими документами, между облегченными сентиментальными конструкциями и прозой-размышлением о поведении личности, своеобразными «житиями», задающими вопрос нам: а как мы сегодня распоряжаемся своей жизнью?

В рассказе Пауля Куусберга «Кто он был?» речь идет о трех друзьях-большевиках. Судьбы их сложились по-разному. Пенсионер Михкель Рюют прожил относительно спокойную жизнь; спокойна и его старость. Ровное течение дней нарушает внезапный звонок в дверь: кто же был на самом деле его друг тех лет Александр Раавитс, с которым он бок о бок боролся за новую жизнь в 1940 году? Тот самый Раавитс, который был вскоре арестован и исчез из жизни! А ведь арестовывал его третий из друзей – Юхан Тарвас. Пришедший к Рююту студент оказывается внуком Александра Раавитса и хочет добиться его реабилитации. Припертый к стене вопросами, пенсионер Рюют вынужден признать, что ничего порочащего Александра он не знает и может сказать о нем только хорошее. Так почему же он столько лет молчал? Почему судьба Александра оставила его равнодушным? Не это ли равнодушие – цена его спокойной и благоразумной, размеренной старости? А как будет жить молодое поколение – не зная правды? Внук даже не носит фамилии своего деда – его оберегали сначала бабушка, потом отец, который до сих пор боится и сторонится всякой общественной деятельности, несмотря на то, что его выдвигает коллектив, где он пользуется заслуженным авторитетом… «Политика опасное дело», – так думает сегодня и внук Александра. Или синдром страха продолжает держать в своих тисках и лишает наше государство гражданской деятельности многих подлинных граждан? Куусберг сумел поставить в рассказе нелегкие вопросы о судьбах трех поколений. Не на все вопросы он дает ответы, но он заставляет размышлять о нашей общей социальной истории, о ее проблемах, по «наследству» перешедших к молодым.

О драматическом моменте жизни общества пишет И. Герасимов в повести «Стук в дверь» («Октябрь», 1987, № 2) – о произошедшем в течение суток выселении многих молдавских семей (по ложному обвинению в сотрудничестве с фашистами) в 1949 году в Молдавии. Маленькая повесть пролежала в столе у автора более четверти века, в свое время ее намеревался печатать в «Новом мире» Твардовский. Эта повесть тоже относится к вещам, возвращающим на новом витке общественного сознания проблематику прозы начала 1960-х. И она тоже не потеряла актуальности. Чрезвычайно актуален образ главного героя, директора школы, которому пришла разнарядка участвовать в этой «операции». Директор, в общем-то, субъективно честный и порядочный человек, решает все-таки написать письмо в районный комитет партии, дабы попытаться добиться правды. Но рука его выводит совсем другие слова: «Население в основной своей массе одобрительно отнеслось к справедливому акту очищения республики…» Написав же, учитель, директор школы, фронтовик, засыпает безо всяких мук совести, словно отрезав от себя воспоминания о высылаемых семьях партизан, о растоптанном достоинстве человека. Он – по другую сторону беды…

А если – по эту сторону? О том, «легко ли быть» по эту сторону, написана «Повесть для себя» Бориса Микулича («Неман», 1987, № 3). Ее автор, белорусский прозаик, родился в 1912 году, рано осиротел; в 19 лет опубликовал свою первую повесть, активно участвовал в литературной жизни республики; с 1931 по 1936 год им написаны три книги рассказов, четыре повести, множество статей. На том «библиография и творческая биография» обрываются, как пишет С. Граховский в предисловии к публикации. Десять лет лагерей за «национализм» – человеку, не мыслящему судеб белорусской литературы в изоляции от мировой культуры.

«Кто больше меня писал и говорил о русской литературе, у кого было больше друзей среди европейских, польских и др. писателей? А сестры вообще смотрели на мои занятия белорусской литературой, как на странное увлечение… В национализме меня всегда пугала отчужденность от всей вообще культуры, печать провинциализма претила мне…» (запись сделана в лагере 25 августа 1946 года).

Цена человеческой жизни? Об этом, наверное, не раз задумывался 34-летний автор, оставивший нам свое житие. Недоумение, горечь от нанесенной несправедливо раны – все это, конечно, пронизывает страницы повести-дневника. Но вдруг неожиданно свеж и поэтичен пейзаж Сибири, увиденный каждый раз заново. И каким заинтересованным зрением увиден: «Все поникло и сразу стало по-осеннему уныло. Но хуже всего то, что хлеба стоят на полях в плохо сложенных бабках. А плохо сложены они потому, что делается это неумелыми и безразличными руками».

И тут же рядом – радостная, почти счастливая реакция на ответы Сталина Трумэну. И изучение по ночам купленного на присланные сестрой деньги учебника «История ВКП(б)» 1946 года издания. Да, доподлинно исторический человек, исторический характер исповедально раскрывается перед нами – со своею же исторической слепотой погружения в сталинские «Вопросы ленинизма». Прекрасна и подлинна в повести интеллигенция – поистине интернациональная, не раз спасавшая Б. Микулича уже в лагере… И как сердце других отозвалось на его боль, так сердце писателя отзывается на «чужую».

«Запомнить: Девочка лет десяти приехала сюда разыскивать “свою маму”. История ее: из детдома взяла какая-то женщина, воспитывающие освобождаются от налога; девочка фактически была домработницей (ей десять лет, но – “жилось сносно”), а потом вдруг “хозяйка” стала нервничать и в один прекрасный день собралась в дорогу. На ст. Решеты она ссадила девочку с поезда и сказала: “Иди ищи маму”. Если все это рассказать, никто не поверит».

Выжила ли та девочка? Кого и что нашла она в жизни? Легко ли ей – и ее матери – было быть? И где та «хозяйка»? И о чем думал, что вспоминал 42-летний Борис Микулич, умирая в красноярской деревне в 1954 году?

Не могу это «анализировать».

В критике последних лет было выдвинуто две концепции понимания современности, «нашего времени». Одна концепция носит, на мой взгляд, прагматический характер, она «современноцентрична» и отделяет «наше» время от «прошлого» резко и недвусмысленно. Ценность современности («трудная и новая правда» – В. Перцовский) для нее выше памяти, выше прошлого, выше истории. Современность для такого взгляда «актуальнее». Другая точка зрения – сосуществование в нашем времени, как в некоем спектре, как бы «трех цветов» времени – настоящее кровно связано с прошлым, сцеплено с прошлым и глядит в будущее. Сторонники «современности как таковой» обвиняют тех, кто придерживался концепции «расширяющейся современности» (в частности, И. Дедкова), в том, что они-де стремятся «увести в сторону от поэтического осмысления и открытия многих явлений современной жизни». Литературная практика, однако, свидетельствует об обратном: замыкание на своем времени изолирует художника, является своего рода «манкуртизмом», если развивать образ Ч. Айтматова; на «наше время» словно надевается обруч. Расширение же временного континуума обогащает писателя. Думаю, что сегодня можно говорить об утверждении принципиально нового хронотопа в нашей литературе. В современном человеке прорастает историческое время, память (причем в отличие от физики, для которой категория времени асимметрична, время линейно движется только от прошлого – к настоящему, литература предлагает свое видение, свои варианты поведения и существования человека в этой живой пульсирующей стихии).

В рассказе А. Битова «Фотография Пушкина (1799–2099)» («Знамя», 1987, № 1) герой успешно движется во времени из конца XX века в начало XIX. Перепутаны поколения, времена, эпохи, отношения. «Понял я про него: такой мужик – то он сидел, то воевал, то у него ордена, то внуки, то я ему сынок, то он меня младше…» А. Битов нагнетает точные детали, числа, оговаривает подробно день и чуть ли не час – сегодня, вчера, позавчера, третьего дня – и вдруг задумывается: «Мирный пейзаж, столь утешающий своей вечностью! Где ты? Какое бешеное время свистит в нем?» Литературе дана «странная возможность рассказывать о небывшем», проникая не только в прошлое, но и в будущее. В уже упоминавшейся мною телевизионной передаче Л. Леонов сказал о самом себе с удивлением и некоторым изумлением: «Я провидец. Я даже этого боюсь». Д. Лихачев в своих исследованиях художественного времени предлагает теорию «закрытого» и «открытого» времени в литературе. Думаю, что именно сегодня в литературе побеждает «открытое» время. Возможны разные художественные концепции. Интересно, что «в отличие от наших представлений о времени, располагающих будущее впереди нас, а прошлое – позади, – замечал исследователь, – средневековые русские представления о времени называли прошлые события “передними” и располагали время не эгоцентрически». И сейчас, на мой взгляд, возрождается (на новом витке, конечно) особое, «открытое» отношение к прошлому и будущему.

Кстати, это имеет непосредственное отношение к уже поставленному нами вопросу: способен ли человек расширить рамки своего времени (свою «клетку») или он обречен на него?

Ответы на этот вопрос слышны и из совсем, казалось бы, чуждых этому спору литературных пространств. В «пушкинском» номере «Нового мира» А. Кушнер пишет в своих заметках о нашей погруженности в живую культурно-историческую стихию: «Человек вовсе не обречен на свое время, не заточен в нем весь, его душа свободна и тысячу раз представит себе иную, достойную человека жизнь, до которой он не доживет». Но все же…

Ю. Трифонов еще в начале 1960-х в «Утолении жажды» записал мысль, прошедшую через всю его прозу. «Есть люди конца двадцатых годов, середины тридцатых… Время испекло их в своей духовке, как пирожки». Мы говорим: люди 1940-х годов, 1960-х… 1970-х. Наконец – 1980-х. Каждое время оставляет свою особую мету, которая метит целое поколение, хотя и живет оно отнюдь не только в 1960-е, но мы уже говорим: шестидесятники. (Годы 1960-е, по моему разумению, начались в 1956 году и закончились в 1968-м.) Это поколение, решающим, основополагающим моментом в духовном становлении которого стал XX съезд. Разоблачением культа личности высвободило из-под спуда творческий потенциал народа. Именно на эти удивительные годы падает становление и расцвет молодой поэзии, песнетворчества Окуджавы, театра «Современник», новаторского кинематографа Т. Абуладзе, М. Хуциева, Ю. Ильенко, С. Параджанова. Взлет был уверенный и мощный: проза Ю. Казакова, Ф. Искандера, Н. Думбадзе, Ф. Абрамова, В. Астафьева и многих других была рождена демократизацией общества, ломкой угрюмых клише и авторитарных стереотипов. Резко менялась литературная критика, восходили новые имена, вспыхивали новые звезды. Многие затем погасли, да не об этом речь. Многое потом погасили – особая статья, особый разговор. Это были годы второго рождения М. М. Бахтина, Ю. Н. Тынянова, Б. М. Эйхенбаума, Н. Я. Берковского, О. М. Фрейденберг. Теория литературы трещала по швам и менялась на глазах; рушились псевдоавторитеты, выдвигались новые идеи и с благодарностью возвращались забытые старые. Не все шло гладко. С высоких трибун яростно ниспровергались хуциевская «Застава Ильича» и «Товарищ время и товарищ искусство» В. Турбина. Б. Пастернак был исключен из Союза писателей… Шли бои между «Новым миром» и «Октябрем». К концу 1960-х произошло резкое размежевание критиков.

Кстати, перефразируя название давней статьи В. Кардина, можно сказать, что факт существования шестидесятников постепенно оброс легендой; они, собственно, почти легендарны, и чем, как не необходимостью постоянно подтверждать свою репутацию, «легенду» о Евтушенко, являются его попытки шокировать и заново завоевывать публику в разных жанрах, от кино до фото?.. Формирование, бытие и история шестидесятников занимают меня сильно, но об этом явлении я и говорю сегодня вскользь, ибо тема моей статьи все же иная. Однако отступление мое оправдано вот чем: в февральской книжке «Октября» напечатана повесть Владимира Маканина «Один и одна», двумя героями которой являются именно шестидесятник и шестидесятница. В отличие от авторов, о которых шла речь выше, Маканин пишет свое очередное антижитие, то есть житие с несостоявшимся подвигом.

Он: Геннадий Голощеков, ныне 50-ти с небольшим лет, завсектором в каком-то НИИ (очередная серая контора из привычных маканинских), холост, бездетен, обуревающая страсть – чтение, отпуск проводит в собственной двухкомнатной квартире, лежа на тахте с любимой книгой; знает несколько европейских языков, в том числе мертвые. Приятен, опрятен, гостеприимен. «Лет тридцать – тридцать пять назад (то есть в 1952–1957. – Н. И.)… был из тех блестящих студентов, кто ходил на вечера поэзии и, до хрипоты споря о физиках и лириках, спорил о вечном. Была пора поэзии и поэтов, пора больших разговоров, и душа Геннадия Павловича, душа молодая и еще не умевшая, казалось бы, открыться, открылась тем не менее в тех разговорах вполне, да и вполне выразилась». После вуза герой «едва не распределился в Кострому» за свои разговорчики, потом-таки в один из НИИ; там тоже много разговаривал, говорил красно, «ляпнулся», за что и пострадал; был вынужден уйти в серенькое заведение, где теперь уже больше помалкивал, в споры не лез, постепенно как бы линял, сходил на нет и оказался в конце концов совершенно и глубоко одиноким, мечтающим о семье, о жене. Выброшенность из жизни – метафорическая – для Геннадия Павловича реализовалась, например, в том, как его выбросили, в буквальном смысле слова, хулиганы из электрички. Электричка (читай – жизнь) весело умчалась дальше, а Геннадий Павлович, разбитый, еле выполз на дорогу… «Мягок, интеллигентен, малоприспособлен», поругивает следующее поколение за практичность, приспособленность к жизни… Рассказчик, Игорь Петрович, моложе героя всего на несколько лет, но он уже совсем другой, жесткий, наблюдающий. Обмолвился: «Я ведь тоже умею смотреть на него не личностно». В конце концов, главное в этом исследовании – типология человека ушедшего времени.

Как же изображается в повести само это время? «Традиционно пьянило слово “справедливость”… Стоял зеленый шум». И опять – поэзия, искусство, живопись, театр – «сопричастность была огромна», хотя сам Голощеков, подчеркивает автор, ничего не творил, не создавал. Это время, его молодость, стало «сезоном его души», он тогда именно «жил, горел».

Она: Нинель Николаевна, того же поколения «горевших» от любви к стихам и от диспутов в Политехническом. В молодости, в их общей молодости 1950–1960-х годов, она входила в самую активную студенческую группу, занимавшуюся до поры пропагандой наиболее талантливых спектаклей, книг, фильмов. Ныне катастрофически, тотально одинока; воплощение дисциплины на службе, в какой-то конторе, где ее тихо ненавидит и пытается выжить молодежь; Нинель борется за свое место под солнцем, за это ее обвиняют в доносе; а каково шестидесятнице-то былой приложить к себе позорное клеймо доносчика… Тот же самый случай – нереализованная юность, неприязнь к новому поколению: жалкие прагматики, гнетесь, прилипаете к жизни, подползаете друг к другу… Ей близки только люди «их выводка, с той же тоской, с той же порядочностью в крови, чуть заждавшейся и чуть закисшей от времени». Женское старение ненавязчиво, но связывается с обесцениванием их «ценностей», и авторская ирония окрашивает рассуждение об их времени: «Время уходило. А на работу и с работы они двигались прекрасно».

Итак, В. Маканин пишет «антижитие» людей, «сезон души» которых уже позади, а они все живут в миражах, в воспоминаниях, бессмысленных, как закаменевшая сушка, пролежавшая четверть века в столике у Нинели. А Нинель все ищет «людей выводка» своего времени, чутких, внимательных, любящих, разбирающихся в стихах; и когда один из «выводка», бывший ее однокурсник, жадно набрасывается на нее, воспользовавшись ее растерянностью, то идеал уходит еще глубже – и уже молодой офицер конца 1920-х годов прошлого века тешит ее воображение.

В. Маканин пишет то, как иллюзии вытесняют жизнь: «Ей не хочется человека. Ей хочется образа». Жизнь, прошедшая в иллюзиях, иллюзорная, даром потраченная жизнь – такова авторская оценка поколения шестидесятников, которое написано не только как уходящее из жизни, а как давно сошедшее со сцены. «Век ее выводка кончился, и время опустело, и… остались лишь узнаваемые интерьеры». Ощущение краха – вот что подчеркивает Маканин в поколении Голощекова; отсюда его тяжелые депрессии, апатия, «усталая покорность текущему времени», неспособность встать ему наперекор или, напротив, работать вместе с ним. В разрядку: «Пришли иные времена, Взошли иные имена».

Даже близкий духовно, когда-то знаменитый Андрей Вознесенский (деталь повествования) терпит сегодня неудачу: студенчество его «не слышит», пропускает его стихи мимо себя.

Такие вот зонды, в реальность запускаемые…

«Кумиры как кумиры. Твардовский и Хрущев остались в том времени навсегда… Да, стойкие образы прошлого… Он их оставил в том времени. Он их любил».

Еще примета времени: божественные темные очки (незабвенный Збигнев Цыбульский). Темные очки как демонстрация своих принципов. «Стоит отметить, что очки были не просто очки, в институте тогда именно шла борьба с темными очками».

Поражение. Прошло время, когда он «слышал людей». «Жизнь вдруг ушла без меня, все было так быстро!» После «ослепительной юности» – непонимание, глухота, бездействие, бездетность; «некоторые срывались в пьянство». Эти люди, считает Маканин, до сих пор «опрокинуты в юность» и ничего плодотворного не сделали и сделать уже не смогут. Осталась лишь ностальгия: «Мы и наши идеалы». Однако и червь его героев точит: «Надо было не только говорить, но и договорить свое! – а мы, когда нас одергивали, когда подводили под разнос, деликатно отходили в сторонку… и замолкали надолго. А как сейчас кстати было бы вернуть из времени силу нашей молодости, волю, напор, смелость и даже удар кулака, ах, Игорь, какие мы были тогда интеллигенты».

Да, скажем прямо, на поколение шестидесятников выпало испытание – годы 1970-е, когда былое прекраснодушие вымораживалось у иных в конформизм, а разговорчивые замолкали. Уходили в себя, не получая возможности реализации своей общественной и творческой позиции. У Маканина же образ «нового» времени торжествующего конформизма как таковой отсутствует, а вину за неосуществленность он целиком и полностью кладет на плечи тех, чей «сезон» так быстро свернули.

Справедливо ли это исторически?

И несправедливо, и неточно. Эксперимент блестяще проводится самой жизнью в наши дни. Лидерами ситуации сегодня опять стали былые шестидесятники, может быть, в то время не успевшие «договорить». В области кино это фильмы шестидесятников Т. Абуладзе, Ю. Ильенко. В области театра – Р. Стуруа, те же О. Табаков, О. Ефремов. В области прозы событиями становится то, что было написано в 1960-х (роман А. Бека «Новое назначение», поэма А. Твардовского «По праву памяти»), то, что начинало складываться в 1960-е. Мы как бы действительно вернули к нам сейчас именно то время, продолжили его, его идеи оказались плодоносными, живыми, способными и сегодня «пробуждать спящих». Все растет популярность Б. Окуджавы, Г. Матевосяна, И. Зиедониса, Ф. Искандера…

В. Маканин пишет об этом поколении как о бесплодном. Но такой взгляд не только безыллюзорен и жесток, но и неверен. На какой основе, какой почве выросла его собственная проза? Его, шедшего в фарватере шестидесятников? Кем, как не ими, была взращена сама возможность ее публикации? Почему исторически сложилось так, что были «расчищены» горизонты, возникла свободная территория? У кого же есть сегодня ученики, как не у Табакова, Ефремова, Розовского? Кто, как не эти «бесплодные» шестидесятники, работали, бились, хватали свои досрочные инфаркты, но добились-таки и студий, и открытия новых театров для молодежи?

Да, судьбы были разные, и под прессом времени ломались многие. Но цену жизни шестидесятники ощущали верно, и время тем, кто сохранил себя, проявил стойкость и сопротивляемость, дало новый шанс: вернуло многое из того, что было утрачено, казалось, навсегда. «Я думаю, что “нынешние времена” явились продолжением “тех времен”, и в этом смысле весь еще не израсходованный запас энергии отдаю им с радостью и надеждой» (Б. Окуджава).

Опять наш разговор возвращается к вопросу о рамках времени… Способен ли человек их хоть немного раздвинуть – или он вынужден идти, сгибая покорно выю?.. Как выражено время в человеке?

«Не будучи исторической личностью, – замечает Лидия Гинзбург, – можно быть историческим человеком. Не бегая вперегонки с историей, можно ощущать давление времени в своей крови».

Обязателен показ этого «давления времени», иначе все можно списать на плохой характер, страсть к болтовне – то есть на субьективные качества героя.

Процесс взаимоотношений человека и времени пытается исследовать и С. Есин в романе «Временитель» («Знамя», 1987, № 1–2). Здесь тоже поведано «антижитие» центральной пары: начальствующий графоман, «главный редактор» Пылаев, и его вечный «раб», ненавидящий «хозяина» и одновременно преданный ему Заложников. Служат они оба, как можно понять, в радиокомитете – и Заложников не только продуцирует идеи для своего начальника, но и редактирует (а по сути, переписывает) его бездарные сочинения (например, песенки-шлягеры), с которых Пылаев имеет очень даже неплохой навар.

Кто такой Веня Заложников? Вот образец его автохарактеристики: «Шурупчик, винтик, маленький человечек с простыми человеческими желаниями и счастьем, лишенный честолюбия и страсти к мамоне». Пылаев же – двухметрового роста красавец, обладающий тяжелой пробивной силой. Но не сам ли Веня «породил в нем уверенность в безнаказанности? Не сам ли из ничего, из полуспособностей собрал и сконструировал прекрасное созданьице?».

Оба героя поступили вместе в МГУ, делили одну комнату в общежитии, вместе подголадывали, вместе ходили к девочкам. И было это в те же самые годы, о которых шла речь выше, на рубеже 1960-х. Именно тогда складывался их уникальный тандем, именно тогда обозначился «путь наверх» Пылаева.

Итак, Пылаев – сила, напор, пробивная мощь, а также «полуспособности»; Заложников – способности и более ничего. С первого знакомства, еще на экзаменационной скамье Пылаев уже надувает Заложникова – так и пройдут они по жизни. Пылаев будет открыто красть у Заложникова мысли, идеи, курсовые работы, первую любовь; даже дочь Вени, двухметровая акселератка, оказывается на самом деле дочерью Пылаева, а любимая жена Заложникова до сих пор «пылает» к Пылаеву… Но наглость Пылаева сегодня уже не имеет границ – описав все перипетии своих отношений с Заложниковым и его близкими, Пылаев аккуратненько сложил странички в роман и передал их своему «рабу» на редактуру. Ненависть Заложникова достигает высшей точки, он готовит смерть Пылаеву, намереваясь во время любительского спектакля (повторение студенческого «Гамлета» через четверть века!) в роли Гамлета заколоть Пылаева – Лаэрта. Но умирает на сцене сам от разрыва сердца.

«Быть или не быть…» И опять возникает вопрос: а легко ли быть?.. Легко ли по-настоящему осуществить свой потенциал, не впасть ни в рабство, ни в конформизм? «Отец погубил себя!» – кричит Венина жена акселератке-дочери; но в чем, собственно, заключались таланты Заложникова, мы вряд ли сможем понять. Не будем же мы знание языков и способности хорошего правщика текстов выдавать всерьез за таланты?..

Речь опять идет все о том же поколении шестидесятников. И именно об их судьбе, о достигнутом ими сегодня ведется повествование во «Временителе». Каково же изображение и их жизни в 1960-е, и их надежд? Приметы времени у Есина таковы: водка «с белой головкой – 3.17, а смуглянка – 2.87». Интерьер общежития пищевого техникума. Пикейные одеяла. Трехлитровые банки с вином. Аргентинский фильм «Возраст любви»…

Оказывается, среди живущих в университетском общежитии существовала группа студентов, подрабатывавших на разгрузке вагонов на Киевском вокзале. Неформальным лидером был некто Игорь, способный парень, обвиненный затем в присваивании части денег и изгнанный из-за этой клеветы из МГУ.

Маленькое отступление. И обстановка, и ее детали, и взаимоотношения людей в «конторе», которой руководит главный редактор Пылаев, да и сама фигура Пылаева чрезвычайно узнаваемы. Не думаю, что автор имел в виду каких-то конкретных лиц, но, как и в случае с «Имитатором», была, как говорится, «толчковая нога». По той же системе разработан ныне и образ Пылаева. Она родственна городской молве, в которую входит пересечение личного, интимного и общественного рядов. Вернее, вскрытое интимное приобретает масштабы общественно значимого явления.

Как мне кажется, увлекшись именно этой, «обличительной» стороной дела, С. Есин отвлекся от анализа исторического человека, каким и должен был бы явиться со страниц романа временитель. Пылаев с рабом-временителем Заложниковым (и ведь словцо-то взято специально какое и возведено в заглавие!). А иначе «временитель» окажется всего лишь тянульщиком резины, не более того, а таковые «временители» в каких только поколениях не встречались… Точно зафиксировав явление социальное (пару Пылаев – Заложников, скованную одной цепью), автор с легкостью необыкновенной ушел от главного: а чем успешное бытие этой пары исторически обусловлено? Что ее породило?

Есин показывает людей, в общем-то, приспособившихся к этому гибельному для героев Маканина времени (Заложников) или даже откровенно стригущих с него купоны (Пылаев). А как же с тем временем?

Возвращаемся к предыдущему: отступление кончилось. То время – это, по Есину, время разгрузок на Киевском, девиц из техникума, изгнания из МГУ за неправильное (якобы) распределение студенческих заработков…

Помилуйте, где мы? И это время 1960-х? Или произошла аберрация памяти героев, или автор не хочет вспоминать эти бурлящие, кипящие годы? Годы расцвета студенчества? Годы, когда действительно и изгоняли, но отнюдь не за разгрузки вагонов на Киевском… Оттепели быстро сменились заморозками, а кипение – студенистым, болотным застоем; но как на это перерождение времени реагировал тот же Заложников, скажем? Мне скажут – эк, куда хватила, хочешь «всю цепь» из колодца вытянуть; да, не скрою, хочу, ведь передо мною роман? Пушкин определял роман как историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании. Это отнюдь не означает, что «историческая эпоха» есть эпоха уже прошедшая. Именно наше время (и близкие к нему 1960-е, во многом его породившие) необходимо научиться понимать как эпоху историческую, видеть в ней исторические связи, читать знаки времени не как преходящую декорацию, а как вехи истории. Читать знаки будущего…

Не слишком ли будет? Нет, не слишком: сужу произведение по его же законам, ибо зачем же иначе С. Есину понадобились в романе годы 1960-е? Не для колорита же? Но прочесть их исторически точно он не смог, отсюда и отсутствие глубины в характерах, отражающих лишь сегодняшнюю, фельетонную поверхность, а не исторического человека.

Итак, в текущей литературе продолжается спор о времени и о человеке, о цене жизни, о том, «легко ли быть». Быть – трудно, о чем и говорит литература. И голоса ушедших, и голоса живущих звучат сегодня вместе, хотя каждый говорит о своем.

Были времена – человека приучали к мысли о том, что он винтик. Человек с этим яростно спорил и отстоял свое достоинство.

Пришло иное время – и человек, отнюдь не утрачивая своего достоинства, признает себя звеном в исторической цепи, конец которой уходит в глубину. Освобождение личности оказалось не противоречащим ее прямому и бесстрашному осознанию самой себя этим звеном. Осознание исторических связей совпало с освобождением от духовного рабства и – одновременно – от эгоизма «современноцентричности».

Чтобы понять себя, наше время, мы должны понять – их.

Легко или им было «быть», и не излишне ли облегченно мы порой о них судим?

Поворот современной литературы к истории, к ее белым пятнам не превращает ее в историческую. Она современна, злободневна и актуальна. Об этом свидетельствует и реакция на нее – как доброжелателей, так и противников.

Да и собственно публикаторская деятельность изменила свой жанровый характер. То, что печатается под рубрикой «Из литературного наследия», – проза М. Булгакова и А. Платонова, «Реквием» А. Ахматовой, «По праву памяти» А. Твардовского – не «музейно», а кровоточаще для нас. Это не литература для узкого круга посвященных, а второе рождение писателей в сознании общества. С этим, кстати, вынуждены считаться и современные литераторы – через десятилетия они как бы вступили в соревнование с «воскресшими» на соседних журнальных страницах. Нелегкое испытание для современников наших, скажем прямо.

Прошлое стало в каком-то смысле действительно перед нами, а не после нас.

Как мы знаем, с конца 1960-х годов были предприняты попытки «замолчать», затормозить этот процесс освоения. Но практика умолчания показала, что проблемы сами не исчезают. И сейчас общество, искусство вновь возвращаются к их решению, исследованию, называют наконец своими именами то, о чем не было сказано до конца.

«Нам нужна правда об обществе, в котором мы живем, – сказал на страницах “Советской культуры” (1987, 21 марта) Юрий Афанасьев. – …Горько думать, что с застоем связана лучшая, зрелая часть жизни моих ровесников. И ее уже не вернешь. Но ведь тем более нельзя ее забывать…» Иные спросят – а причем здесь искусство, литература? Вот как отвечает на этот вопрос историк-профессионал: «Не во власти историка рассказать… так…» – то есть не во власти науки произвести тот глубочайший художественно-психологический анализ эпохи, на который способна литература.

Может быть, с этим знанием, с этим пониманием нам будет тяжелее. Зато станем устойчивее.

В романе Владимира Дудинцева «Белые одежды» («Нева», 1987, № 1–4) есть сравнение человека со «спящей почкой». Умелой обрезкой дерева садовник может ее пробудить, и на этом листке возникает новый побег.

А литература истинная, как хороший садовник, этим и занимается: настойчиво пробуждает спящую почку.

1987

Хранить вечно

(о журнальных публикациях 1988 года)

Книги имеют свою судьбу, сказано в древности. Эти слова в полной мере относятся к романам и повестям, воскресающим сегодня на страницах литературных журналов словно из небытия. Напечатаны «Софья Петровна» Лидии Чуковской («Нева», № 2), «Московская улица» Бориса Ямпольского («Знамя», № 2–3), «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана («Октябрь», № 1–4). Повесть Чуковской была написана еще в ноябре 1939-го – феврале 1940 года – почти полвека ждал этой публикации автор. Роман В. Гроссмана считался вообще утраченным. Рукопись романа была конфискована у автора в 1961 году. После того как писатель отдал ее в журнал «Знамя», прошел, как вспоминает С. Липкин, почти год. Затем последовал обыск, арест рукописи, вплоть до копирки у машинистки. В. Гроссман обращался с письмом к Н. С. Хрущеву – безрезультатно. У него состоялась встреча с Сусловым, во время которой тот сказал, что роман можно будет печатать только через 200–300 лет…

Б. Ямпольский писал свою повесть безо всякой надежды на публикацию.

Все эти произведения рассказывают об эпохе сталинщины. Действие «Софьи Петровны» происходит в конце 1930-х годов. Гроссман, продолжая сюжетные линии своего романа «За правое дело», анализирует грандиозное столкновение фашизма и сил сопротивления на арене военных действий, человеческого стремления к свободе и ее подавления внутри тоталитарного режима. Ямпольский исследует съедающий бывшего фронтовика уже в послевоенное время страх – в начале 1950-х годов.

Судьба каждого из произведений складывалась драматично, если не трагично. Гроссман начал писать свой роман на волне первой оттепели – освободительного чувства, охватившего общество после XX съезда. Для того чтобы понять замысел писателя, бывает полезно вглядеться не только в самое художественное произведение, но и прислушаться к тому, как он определяет другого, близкого себе по духу художника. С. Липкин в своих воспоминаниях свидетельствует о дружбе, о духовной близости В. Гроссмана и А. Платонова. Когда в 1951 году Платонов умер, Гроссман произнес надгробную речь. Но опубликовать ее он смог только после 1956 года в виде рецензии на вышедшую книгу Платонова. В ней говорилось: «Платонов писатель, пожелавший разобраться в самых сложных, а значит, в самых простых основах человеческого бытия». Он «исступленно и безудержно, всегда и повсюду искал человеческого в человеке». Слова эти с полным правом можно отнести и к самому Гроссману. Да и не только к нему. К тем писателям, которые, несмотря на обстоятельства времени, расшатывавшего человеческое в человеке, подавлявшего личность, под лозунгом «усиления классовой борьбы» насаждавшего ненависть, в том числе и в литературе, – сохраняли и преумножали свет гуманности.

Для того чтобы реально ощутить атмосферу времени, раскроем «Литературную газету» за 1937 год. Перечислю заголовки выступлений писателей в номере от 26 января, в «пушкинском», кстати, номере («…милость к падшим призывал»), волею судеб, в трагическом гротеске, оказавшемся одновременно и номером под шапкой «Смести с лица земли троцкистских предателей и убийц…». Итак: А. Толстой – «Сорванный план мировой войны», Н. Тихонов – «Ослепленные злобой», К. Федин – «Агенты международной контрреволюции», Ю. Олеша – «Фашисты перед лицом народа», Д. Алтаузен – «Пощады нет». Вс. Вишневский – «К стенке!», И. Бабель – «Ложь, предательство, смердяковщина», Л. Леонов – «Террарий», М. Шагинян – «Чудовищные ублюдки», С. Сергеев-Ценский – «Эти люди не имеют права на жизнь», М. Козаков – «Шакалы», А. Караваева – «Изменники Родины, шпионы, диверсанты и лакеи фашизма», Л. Славин – «Выродки», А. Безыменский – «Наш вердикт», К. Финн – «Есть ли большее предательство?», Е. Долматовский – «Мастера смерти», Р. Фраерман – «Мы вытащим их из щелей на свет». В. Шкловский писал: «Эти люди – кристаллы подлости». А. Новиков-Прибой: «При чтении судебного отчета… получается впечатление, что вдыхаешь в себя смрад разложившегося трупа». С трибуны собрания ленинградских писателей раздавался призыв А. Прокофьева:

Где бы ни ползли – весь путь их страшен,

Где б ни шли они из всех зыбей,

Их за вашу кровь, за муки ваши

Ненависть настигни и убей.

В «Поэме о наркоме Ежове» Джамбул пел:

Цветут наши степи, сады и поля,

В пурпурный халат нарядилась земля.

Как Ленин, наш солнечный вождь гениален,

Любимый, родной, нестареющий Сталин.

В живом организме Советской страны

Ежову вождем полномочья даны –

Следить, чтобы сердце – всей жизни начало –

Спокойно и без перебоев стучало.

Следить, чтобы кровь, согревать не устав,

По жилам текла горяча и чиста…

Сохранять и тем более пропагандировать гуманизм в такой политической обстановке было более чем небезопасно. И все же русская литература его сохраняла – и сохранила.

Маленькая повесть Л. Чуковской является первым известным мне прозаическим произведением о поведении человека в условиях всевозрастающих репрессий. Автор работал над ней в то же самое время, когда Ахматова, с которой Л. Чуковская была в дружеских отношениях, писала свой «Реквием» – плач матери по арестованному сыну, плач России по расстрелянным сыновьям.

Действие «Софьи Петровны» тоже происходит в Ленинграде. В центре повествования – образы матери и сына.

Но если лирический голос ахматовского «Реквиема» – это голос мужественного знания, голос духовного сопротивления, то Софья Петровна Чуковской – отнюдь не олицетворение мудрости, мужества или сопротивления. Софья Петровна – рядовой человек, олицетворение обыденного сознания, узкого здравого смысла.

Еще в конце 1920-х, после смерти мужа, Софья Петровна решила приобрести профессию, стала машинисткой. Служба ей нравилась – «как увлекательно, как интересно оказалось служить» в одном из ленинградских издательств! Софья Петровна аккуратнейшим образом перепечатывает рукописи, деловые бумаги. Акакий Акакиевич 1930-х годов уже нашего века, не правда ли? С каким чувством собственного достоинства гоголевский герой ел честно заработанный кусок хлеба! И был безжалостно растоптан действительностью – как раз в момент наивысшего внутреннего блаженства, связанного с обладанием долгожданной шинелью.

Софья Петровна так же, как Акакий Акакиевич, предана своей работе и довольна своим образом жизни. Она гордится тем, скажем, что местком поручил ей собирать взносы. «Софья Петровна мало задумывалась (курсив здесь и далее мой. – Н. И.) над тем, для чего, собственно, существует профсоюз, но ей нравилось разлиновывать листы бумаги и отмечать в отдельных графах, кто заплатил уже за нынешний месяц, а кто нет, нравилось наклеивать марки, сдавать безупречные отчеты ревизионной комиссии». Эта бумажная псевдожизнь, подчиненная мертвой букве и цифре, замещает в ее маленьком сознании жизнь настоящую.

Все, что пишут в газетах, «казалось ей теперь вполне естественным, будто так и писали и говорили всегда». «По выходным дням Софья Петровна включала радио с самого утра: ей нравился важный, уверенный голос» диктора. Газета, радио, собрание, бумаги формируют из Софьи Петровны беспартийную «общественницу». И сына Колю она воспитывает в стиле личной преданности вождю. Коля становится отличным специалистом, о нем пишут в газетах. Софья Петровна с негодованием читает о «врагах народа», сама тоже гневно клеймит их на собраниях: «В нашей стране с честным человеком ничего не может случиться». А Коле она написала, что в типографии «открылись враги». Вокруг идут аресты – арестовывают и друзей, и директора издательства. Сознание Софьи Петровны мгновенно находит для этих арестов оправдание.

«– Понимаете, дорогая, его могли завлечь, – шепотом сказала Наташа. – Женщина…

За чаем они припомнили, что фигура Захарова отличалась военной выправкой. Прямая спина, широкие плечи. Уж не был ли он в свое время белым офицером? По возрасту он вполне мог успеть».

Так мгновенно оправдывается арест, гибель человека, так легко рождается подозрение. И только арест любимого, единственного сына, целиком и полностью преданного Сталину, ломает ее обыденное, самоудовлетворенное, равнодушное к чужому страданию, к чужой судьбе сознание.

И все же – она сначала убеждена, что именно Колю арестовали «по ошибке». Даже стоя в тюремной очереди, чтобы узнать о сыне, она еще находится в плену заблуждений: «Ну, уж я-то с ним поговорю… Пусть сейчас же проведет меня к следователю, к прокурору или к кому там… Как много еще в нас в быту некультурности! Духота, вентиляцию не могут устроить. Надо бы написать письмо в “Ленинградскую правду”».

Повесть написана в форме косвенной, непрямой речи, и эта форма помогает автору точно и безыллюзорно показать историческую слепоту своей героини: «Нет, Софья Петровна недаром сторонилась своих соседок в очередях. Жалко их, конечно, по-человечески, особенно жалко ребят, а все-таки честному человеку следует помнить, что все эти женщины – жены и матери отравителей, шпионов и убийц».

Софья Петровна прозревает трудно. Со страшной болью обыденное сознание расстается со своими мифами: «зря не сажают», если 10 лет лагерей – «значит, он-таки был виноват». Ценою жизни сына заплачено за это позднее прозрение. Софья Петровна перестает следить за собой, опускается, теряет вроде бы облик человеческий, а на самом деле в ней идет процесс рождения человека: отчуждение от судьбы своего народа сменяется единством с ним.

Поистине народным романом, охватывающим множество пластов жизни общества, явился роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба».

Маленькое отступление.

На мартовском пленуме Союза писателей СССР, посвященном национальным литературам, выступала Майя Ганина. Большая часть ее выступления была посвящена «Жизни и судьбе». «Насладилась трагической полифонией звуков и красок, воссоздающей ежедневье Сталинградской битвы…» Однако кроме «наслаждения» (трудно, по-моему, было бы подобрать более противоречащее всему духу книги слово) М. Ганина испытала и другие эмоции – обиделась за русский народ. «Перечитав лагерные сцены, я отметила, что политические у Гроссмана – главным образом евреи. Они отнюдь не идеализированы, со своими ошибками, заблуждениями, слабостями. Зато уголовники – …русские». Удивительно, что национальная арифметика ведется писательницей-гуманисткой сегодня…

В романе «Жизнь и судьба» – масса сюжетных линий, своеобразно и неожиданно пересекающихся. Линия физика Штрума, его семьи, его научной работы, и линия защитников Сталинграда, среди которых брат жены Штрума, Сережа Шапошников, а также ее зять, директор Стальгрэс, и «управдом» героически сопротивляющегося дома, и майор Березкин с его полком, стоящим насмерть, и полковник Новиков, выводящий танковый корпус в решающую атаку, и линия немецкого концлагеря, в котором испытывается мужество и порядочность советских людей, и линия нашего лагеря в Сибири, где первый муж Людмилы Штрум, репрессированный Абарчук, ведет разговор с умирающим большевиком Магаром, линии, повествующие о психологической атмосфере внутри фашистских войск. Все эти линии организованы в пространстве романа полифонически. Термин этот, введенный в науку о литературе М. М. Бахтиным, стал в последние годы моден, а оттого стерт и затерт, – что у нас только не объявлялось «полифоническим»… В романе Гроссмана, на мой взгляд, полифония присутствует в виде самораскрытия разных точек зрения на мир, на окружающую действительность, в раскрытии разных голосов, которые вступают в скрещенье, диалог, спор. Это своеобразное голосоведение проводится писателем на протяжении всего произведения. Поток сознания каждого героя – это глубоко демократическое, по сути, признание автором нрава человека на свою жизнь, свой духовный независимый мир, свое мнение, свою точку зрения, свою концепцию происходящего. Знаменитые полководцы и молодые лейтенанты, ученица 9-го класса и умудренный трагическим опытом старый большевик, итальянский священник и глубоко переживающий бессмысленное поражение в бессмысленном походе на Россию немецкий лейтенант, крупнейший физик и потерявшая сына мать – всё и все имеют, по Гроссману, «душу живу».

«Мир стал неевклидовым, – размышляет Виктор Павлович Штрум. – …С нараставшей стремительностью шло научное движение в мире, освобожденном Эйнштейном от оков абсолютного времени и пространства». Этот «неевклидов мир» и есть мир романа – в отличие, скажем, от предшествовавшего ему романа «За правое дело», в котором действуют те же герои, но в совершенно иных, «евклидовых» измерениях. Отсюда и принципиальная разница в качестве мысли одного и другого произведения. Если в романе «За правое дело» автор-демиург заранее знал «историческую истину», то в «Жизни и судьбе» эта авторитарность позиции автора утрачена. Приобретено совсем иное: расширение пространства действительности, сочетание интенсивного захвата все новых проблем с экстенсивным погружением в глубь человеческой личности.

Старый большевик еще ленинской когорты Мостовской, будучи в фашистском концлагере, сталкивается с совершенно разными концепциями добра и зла. Вместе с ним по одну сторону колючей проволоки оказались бывшие «враги»: и религиозный мыслитель Иконников, и меньшевик Чернецов, бежавший из Советской России в 1921 году. От прямолинейного отрицания Михаил Сидорович Мостовской постепенно – к собственному неудовольствию – переходит на другие позиции. Задумывается прежде всего над тем, почему же все эти люди, даже «враги», так ненавидят фашизм, а фашизм ненавидит и уничтожает их. Значит, есть нечто, в конечном счете их объединяющее перед лицом смерти, лицом общего, страшного врага? «В молодую пору в друзьях и единомышленниках все было близко, понятно. Каждая мысль, каждый взгляд врага были чужды, дики. А теперь вдруг он узнавал в мыслях чужого то, что было дорого ему десятки лет назад, а чужое иногда непонятным образом проявлялось в мыслях и словах друзей».

В обновлении, изменчивости, текучести сознания, в обретении им все новых идей и поворотов и ищет Гроссман тоже «неевклидов мир».

По «евклидову миру», ближе всех в лагере к Мостовскому должны быть арестованные советские военачальники. По «евклидову миру», нельзя доверять получившему в лагере кличку «властитель дум» капитану Ершову, поскольку он сын раскулаченного. И карточку Ершова сами же заключенные товарищи перекладывают в пачку на уничтожение. Мостовской платит Ершову тотальным недоверием, а страдает общее дело. «Неевклидовы» отношения оказались бы несравненно человечнее и в конечном счете полезнее. Но прозрение приходит к Мостовскому слишком поздно.

По «евклидову миру» живет и рассуждает Абарчук – в сибирском концлагере, в соседстве с уголовниками-рецидивистами, расправляющимися с политическими. Даже здесь Абарчук не меняется, остается самим собой – отлитым по образу и подобию того, кому он поклонялся, убежденным, что «зря не сажают», что «посажена по ошибке маленькая кучка людей, в том числе и он, остальные репрессированы за дело, – меч правосудия покарал врагов революции». Клише вульгарно-классового мышления пропитали его сознание, заизвестковали мозг: «Он видел угодливость, вероломство, покорность, жестокость… Он называл эти черты родимыми пятнами капитализма и считал, что их несли на себе бывшие люди, белые офицеры, кулачье, буржуазные националисты»[36]. Рядом с Абарчуком сидят и кавалерийский комбриг времен гражданской войны, и член президиума Коммунистического интернационала молодежи, – но все они не в состоянии дать отпор шайке уголовников, ибо разъединены. Они презирают бывших, но не в силах понять, что теперь они бывшие вместе.

Абарчук вспоминает ночью, в приступе тоски, сына. «Я вот думал, – делится он наутро с товарищами по нарам, – встречусь с ним, скажу ему: помни, судьба твоего отца случайна, мелочь. Дело партии – святое дело! Высшая закономерность эпохи!» У него не возникает и тени сомнения в том, что власть может быть узурпирована, а «дело партии» стать риторикой. Абарчук и в лагере остается правоверным сталинистом. И Гроссман показывает нам мир изнутри этого закрепощенного сознания. Да, закрепощенного – несмотря на то, что считает-то себя Абарчук судьей, а не рабом: «Его душевная сила, его вера была в праве суда… Он клеймил тех, кто колебался, презирал нытиков и проявлявших слабость маловеров… Сладко быть непоколебимым. Совершая суд, он утверждал свою внутреннюю силу, свой идеал, свою чистоту». Усомнившись в жене, Абарчук расстался с ней. Не поверив, что она воспитывает сына «непоколебимым борцом», отказал сыну в своем имени. Гроссман показывает, как неотступное следование «принципам» вытравляет в Абарчуке человеческое содержание. «В своей неизменной гимнастерке и сапогах он ходил на работу, на заседание коллегии наркомата, в театр, гулял в Ялте по набережной, когда партия послала его лечиться. Он хотел походить на Сталина». И самое главное: «Теряя право судить, он терял себя».

Абарчук считает себя учеником старого большевика Магара. Одним из самых сильных эпизодов романа является эпизод встречи Абарчука с умирающим Магаром в лагерном лазарете. Магар исповедуется перед ним, считая свою исповедь «последним революционным долгом»: «Мы ошиблись… Сего не искупить никаким покаянием… Мы не понимали свободы. Мы раздавили ее… Там, за проволокой, самосохранение велит людям меняться, иначе они погибнут, попадут в лагерь, – и коммунисты создали кумира, погоны надели, мундиры, исповедуют национализм, на рабочий класс подняли руку, надо будет, дойдут до черносотенства…» Абарчук не хочет слышать, не желает понять открывшейся Магару страшной правды. Так же, как в условиях фашистского концлагеря ничего не желает понять Мостовской.

Принцип зеркального отражения лежит в основе композиции романа. Не странно ли это, спросит иной читатель, описывая великую битву с немецким фашизмом, одновременно вводить столь шокирующее двойное зеркало? На это существует тяжкий, но справедливый ответ: война в нашей стране велась на двух фронтах, и вторым фронтом была война сталинизма с собственным народом.

Сталинград находится в эпицентре событий романа. Сталинград действительно на какое-то время стал главным городом мира, столицей мира. И, несмотря на то что именно здесь идет самая кровавая битва Великой Отечественной, несмотря на то что Гроссман пишет – почти документально – не только подвиги, но и страдание, ужас, кровь, – итоговое художественное обобщение носит светлый характер.

«Какие это были удивительные дни.

Крымову казалось, что книга истории перестала быть книгой, а влилась в жизнь, смешалась с ней».

Побеждает в Сталинграде не только мощь армии, но прежде всего дух народа: «Хороши были в Сталинграде отношения людей. Равенство и достоинство жили на этом, политом кровью, глинистом откосе». Не один раз возвращается Гроссман к мысли о родовой взаимосвязанности свободы и творчества, свободы и победы. Труднейшая научная проблема в сознании Штрума никак не поддавалась разрешению до того странного момента, когда он не почувствовал себя полностью от нее свободным – тут-то и пришло озарение. Только свободные люди в состоянии защитить и отстоять свою страну, свой дом. Именно поэтому мысли бойцов в Сталинграде устремлены в будущее – они, победители, ощутили себя наконец свободными людьми, ощутили свое достоинство. Они размышляют по-человечески благородно, по-государственному спокойно и свободно: «Почти все верили, что добро победит в войне и честные люди, не жалевшие своей крови, смогут строить хорошую, справедливую жизнь. Эту трогательную веру высказывали люди, считавшие, что им-то самим вряд ли удастся дожить до мирного времени, ежедневно удивлявшиеся тому, что прожили на земле от утра до вечера».

В огромном, на протяжении всего романа развернутом диспуте решающим аргументом является право людей быть разными. «Человеческие объединения, – замечает Гроссман, – их смысл определены лишь одной главной целью, – завоевать людям право быть разными, особыми, по-своему, по-отдельному чувствовать, думать, жить на свете». Все, что унифицирует человека, подавляет его «разность», ставит под угрозу свободу народа в целом. Победить, «переиграть в бою врага» могут только свободные люди: «Эта громада ума, трудолюбия, удали и расчета, рабочего умения, злости, это духовное богатство народных ребят – студентов, школьников из десятилеток, токарей, трактористов, учителей, электриков, водителей автотранспорта, злых, добрых, крутых, смешливых, запевал, гармонистов, осторожных, медлительных, отважных – соединится, сольется вместе, соединившись, они должны победить, уж очень богаты они».

Гроссман кладет в основу всей постройки принцип художественной свободы. Сращение народной освободительной войны с судьбой семьи обогащено авторскими отступлениями и философскими размышлениями. Беллетризм словно врастает в философию романа, а философия движет сюжет далее. Их неразрывное единство обеспечивает особую стилистику гроссмановского романа.

Гроссман пишет сознание пластично, показывая, как при столкновении с реальной действительностью нарушаются стереотипы; но он не утаивает и того, как потом опять стереотип подавляет проснувшееся, замерцавшее свободной мыслью сознание. Вот, скажем, Крымов присутствует на «творческих отчетах» снайперов в Сталинграде. «Всю жизнь Крымов высмеивал интеллигентских слюнтяев», но теперь сам не может не задумываться – даже в столь тяжелых условиях – о гуманизме: «Все же страшновато от разговоров снайперов, хоть они знают, ради чего совершают свое дело». А собеседнику своему он говорит совсем другое: «Христианский гуманизм в нашем деле не годится. Наш советский гуманизм суровый… Церемоний мы не знаем…» Безусловно, в отношении фашизма суровость права. Но при чем здесь «христианский гуманизм»? Тем более что когда судьба Крымова делает еще один виток – Крымов отправляется с лекцией в знаменитый дом 6/1, – он не может вынести духовной свободы поведения Грекова, командира героически сопротивляющейся маленькой крепости, и пишет на него донос. Греков погибает, и только поэтому донос Крымова не приводит к тяжким последствиям. Но и Крымов не избегает участи того, на кого доносит, – сам становится жертвой голословного обвинения и попадает на Лубянку. И только после мучительных допросов и побоев он начинает прозревать – как Софья Петровна в повести Л. Чуковской, на собственной судьбе убедившаяся в ложности спасительного стереотипа «зря не сажают».

Пожалуй, самыми светлыми, самыми чистыми героями романа являются командир танкового корпуса полковник Новиков и Евгения Шапошникова, его любимая, в прошлом – жена Крымова. Огромное мужество проявляет Новиков не только в своей полководческой деятельности, но и в сопротивлении «указаниям сверху», в личном сопротивлении приказу Сталина о немедленном наступлении. Ради того, чтобы сохранить людей и технику, Новиков откладывает наступление на несколько минут, чем вызывает искреннее восхищение генерала Гетманова, комиссара его корпуса (в прошлом – секретаря обкома, в еще более дальнем прошлом – начальника областного НКВД). И тем не менее Гетманов с той же искренностью пишет на Новикова донос о неподчинении прямому приказу. Но если бы Гроссман показал таких, как Гетманов или близкий ему по позиции Неудобнов, только с одной, служебно-исполнительской стороны, образы их были бы одномерны. Автор рисует и уютнейшую сцену семейного застолья у Гетманова, раскрывает его чадолюбие, нежность к родственникам, пишет – изнутри своего героя – его понимание своей роли в событиях, и от этой «человечности» Гетманов становится еще более страшен.

До крайности сжатое время действия романа расширяется за счет включения предыстории героев, раскрывающей их социальную типажность. Такова и «история» Гетманова – исполнителя железной воли авторитарной власти, не новатора, не борца. Гетманов – холуй на государственной службе: будь он шофером, энкавэдэшником или генералом, холуйско-доносительская основа характера останется неизменной.

Героев Гроссмана можно условно поделить на исполнителей и изобретателей. И те и другие будут представителями разных поколений, разных социальных слоев. Их объединяет совсем другое, нежели возраст или происхождение. Изобретателей объединяет человечность («гуманизм») и талантливость, проявляющаяся в совершенно разных, даже головокружительно различных сферах. Изобретатели – это полковник Новиков, «управдом» Греков, «властитель дум» майор Ершов, мечтательный лейтенант Викторов, физик Штрум, Сережа Шапошников, Евгения Николаевна; это безымянные танкисты, соединившиеся после окружения фашистской армии и с наслаждением вынимающие из карманов комбинезонов кто водку, а кто закуску. Исполнители – Гетманов, Неудобнов, сотрудники института, мгновенно отрекающиеся от Штрума в дни опалы; это Крымов, Абарчук… Но и изобретатели могут превратиться в исполнителей. Так, Штрум после личного звонка Сталина буквально преображается, становится иным – счастливым, удачливым человеком; и, не задумываясь над ужасом совершаемого, подписывает письмо, по сути направленное против ученых еврейской национальности. Его используют, как карту в игре. В то же время Соколов, которого Штрум пренебрежительно считал трусом, выстоял. Не подписал. Оказался не «исполнительным».

В романе дано развернутое исследование функционирования тоталитаризма практически во всех сферах общества. Гроссман создавал свой роман как своего рода таблицу элементов Менделеева. Поразительно точно выбрана писателем сама вершинная точка, с которой отчетливо видна структура, – Сталинградская битва. Это был момент наивысшего торжества народной войны и поворотный пункт истории, после которого Сталин, в первые дни войны деморализованный, стал ощущать себя победителем – хотя очевидно, что народ и армия победили вопреки Сталину, а не благодаря ему. Его роль недовольного «кабинетного полководца», командующего по телефону из Кремля, отчетливо выписана в романе. Маршал С. Бирюзов в своих воспоминаниях пишет: «Сталин был Верховным Главнокомандующим, но войска никогда не видели его на фронтах, а сам он ни разу не лицезрел солдата в боевых условиях». Бирюзов замечает: «Не Сталин преподносил нам готовые рецепты, где, когда и как ударить противника. Планы нанесения этих ударов создавались коллективным умом многих людей – больших и малых военачальников. А осуществлялись они волей и несгибаемым мужеством всего советского народа, воодушевленного ленинскими идеями защиты социалистического Отечества».

Данные о роли Сталина, «благодаря» которому советский народ понес невосполнимые потери, а кровопролитная война (только за июнь – сентябрь 1941 года армия потеряла более 3 миллионов человек) затянулась на долгие четыре года, приводит публицист Э. Генри в своем «Письме “исторического оптимиста”» («Дружба народов», 1988, № 3). «Вряд ли в истории было много прецедентов политического банкротства такого масштаба, – заключает Э. Генри. – …Спас Сталина народ».

И Сталин отплатил народу полной мерой.

В Сталинграде, пишет Гроссман, решалась не только судьба страны в целом. «Решалась судьба калмыков и крымских татар, балкарцев и чеченцев, волей Сталина вывезенных в Сибирь и Казахстан, потерявших право помнить свою историю, учить своих детей на родном языке. Решалась судьба Михоэлса и его друга актера Зускина, писателей Бергельсона, Маркиша, Ферера, Квитко, Нусинова, чья казнь должна была предшествовать зловещему процессу евреев-врачей, возглавляемых профессором Вовси. Решалась судьба спасенных Советской Армией евреев, над которыми в десятую годовщину народной Сталинградской победы Сталин поднял вырванный из рук Гитлера меч уничтожения».

Трудно, попросту невозможно, на мой взгляд, подыскать аналог сталинщине, ибо ее геноцид был направлен против собственного народа. Все эти процессы уничтожения не могли не приводить к оскудению, понижению духовного генофонда народа, а также, как следствие, – к поощрению и развязыванию в толпе, в которую пытались превратить народ, темных, низменных сил, таких, как антисемитизм, как животная неприязнь к интеллигенции, которую сталинщина брезгливо именовала «прослойкой» и присвоила ей эпитет «гнилая».

К сожалению, нельзя не отметить, что достоинство интеллигенции грубо попирается и сегодня. В этом я вижу одно из неизжитых, глубоко укоренившихся последствий сталинщины (хотя предвижу, что сами последователи возмущенно от этого отрекутся). С каким гневным сарказмом, скажем, в статье «Куда ведет “ариаднина нить”?» Т. Глушкова («Литературная газета», 1988, № 12) рассуждает о «разнообразных поклонниках “интеллигентской” литературы», о «монопольно-культуроносной интеллигенции». «Рафинированная “соль земли”», – нагнетает иронические модуляции Глушкова. А если и впрямь задуматься: почему же это и Пушкина, и Достоевского, и Булгакова, и Платонова, да и Цветаеву (вызвавшую негодование у Глушковой тем, что, видите ли, повесилась в августе 1941-го, – нет чтобы объединить свою судьбу с народной!) не назвать солью нашей земли? Не обидно будет ни для земли, ни для соли.

Еще раз отмечу: корешки пренебрежительного отношения к интеллигенции застарелые, сталинско-ждановские, насаждавшиеся, тиражируемые, в том числе и средствами кинематографа – у М. И. Ромма Ленин в фильме «Ленин в 1918 году» так и заявляет Горькому: «Вот и получил я от вашей интеллигенции пулю».

Состояние затравленного, поднадзорного, вышибленного из жизни интеллигента, фронтовика, литератора описал Б. Ямпольский в романе «Московская улица». Нет, не «народ» и «интеллигенцию» противопоставляет в «Московской улице» автор, а палачей и их жертву, бездушных исполнителей, равнодушных обывателей и страдающего человека.

Ямпольский показал запах, цвет, атмосферу страха, поглощающего человека. Роман написан с точки зрения защиты личности в угрюмой среде сталинского общества, развращенного вседозволенностью. Вульгарный, низовой, массовый сталинизм, а не высшие эшелоны власти показаны в романе, действие которого происходит на режимной улице Арбат – улице, по которой, говорят, вождь проезжал на ближнюю дачу: «Старый Арбат жил не видной глазу, скрытой, режимной жизнью, где каждый дом, каждый подъезд, каждое окно заинвентаризировано, за всеми следят, всех курируют». На внешний облик веселой торговой улицы словно наброшена тень от «загадочной и молчаливой цепочки» топтунов, держащих ее под «высоковольтным напряжением».

С надеждами на то, что общество после войны задышит вольнее, было грубо покончено. Не столько «волновали режим» писатели Ахматова или Зощенко, сколько народ, который следовало одернуть, поставить на место. Люди, освободившие Европу, оказались несвободными в собственном доме на собственной «московской улице». Как сказал поэт, «смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою»…

Ямпольский дал емкую, сжатую, лаконичную, горькую формулу времени: «Это было время коммерческих ресторанов, Сталинских премий, лакировочных романов-близнецов, судов чести, которые в историю вошли как суды бесчестья, когда бездарность была синонимом благонадежности, бессилие крушило силу и вперед вырывались самые низменные, самые бесчестные, самые коварные, на престол поднимались мхи, и зима царила в стране моей».

Атмосфера доносительства, «бдительности» и страха пропитала общество. Пахло «необратимой пустотой», замечает Ямпольский. В принципе эта несвободная жизнь не похожа ли на лагерно-барачную, так зримо описанную не видевшим лагеря Гроссманом?

«Совместная жизнь настраивала всех на одну волну. Иногда в квартире стояла мертвая тишина, но стоило только кому-то закричать, как во всех комнатах начинался шум, все вспоминали обиды, оскорбления, боль…» Коммунальная квартира на Арбате – модель казарменной жизни, где роль «верховода», играет Свизляк, мужчина с мощными мускулистыми ляжками, обнимающими «канцелярский стул в министерстве», визитной карточкой которого является демагогическая фраза: «Где партия и правительство поставили, там и работаю». Свизляк терроризирует всю квартиру, намекая на то, что «проверит классовое происхождение Брокгауза»: а «не родственник ли он Брокгаузу и Ефрону, которые выпустили небезызвестную энциклопедию?» Свизляк не был на фронте, благополучно проведя годы войны в эвакуации. Вся его сила сосредоточена на «кончике пера», то есть на доносах, которые и были одной из движущих сил сталинского режима.

Законом жизни стало то, что автор называет ненасытным жертвоприношением. Психозы подозрительности налетают с периодичностью природных явлений. В кампаниях, сменяющих друг друга («и каждая последующая была тотальнее, всеобъемлющее, беспощаднее и нелепее, чем все предыдущие, вместе взятые»), нагнетается «атмосфера виновности, всеобщей и каждого в отдельности виноватости, которую ничем никогда не искупить. Надо все время чувствовать себя виноватым, и виноватым, и виноватым, и покорно принимать все наказания, все проработки, все приговоры».

Итак, все должны чувствовать себя виноватыми – вот закономерность, которую вырабатывает действительность террора, втягивая в себя все новых и новых людей: не только тех, кто прямо спускал или исполнял приказы, не только тех, кто писал доносы, но и тех, кто печатал на машинке, выпускал газеты, убирал улицы, «досматривал» или, только догадываясь (или даже зная), молчал. Всеобщей виной повязать общество сверху донизу – Нечаев с его «повязать кровью» одного студента выглядит ничтожным предшественником на фоне тотального воплощения «идеи».

В связи с этим наш современный спор о том, все ли должны сегодня нести вину за прошлое, мне представляется навязанным наследием тех времен. Тогда все должны были ощущать свою вину – и теперь все пусть будут виноваты. Эту «псевдовину всех» я хочу заранее и решительно отделить от корневого для интеллигенции ощущения вины («без вины виноватые») за все происходившее и происходящее в стране. Вина сталинщины – не метафизическая вина, а конкретная, реальная, и нельзя народ, против которого велась необъявленная война, делать виноватым и сегодня. Иначе мы никак не выберемся из той страшной ловушки, в которую нас и пытались втянуть. Насаждаемое чувство вины и порождало страх, от которого не могло и до сих пор окончательно не может избавиться общество.

Герой Ямпольского оказывается в заколдованном круге, чуть ли не заболевает манией преследования – но это не мания, а реальное преследование; и вот уже дворовая собака вызывает в нем резкое чувство зависти к ее «свободе».

Всего только одна ночь преследования – и чувство удивления сменяется чувством полной апатии и усталости, равнодушия к собственной судьбе. Все происходит на фоне такой, казалось бы, мирной, обыденно текущей действительности – с пионерами, сборщиками макулатуры, со звонками из учреждения, с суетой и очередью в гастрономе, но все это так похоже на игру в «кошки-мышки середины XX века». Человек ощущает свою полную беззащитность. Он находится в «другом мире», даже стоя в очереди за колбасой: «Я шел и шел, словно сквозь подводный мир безмолвия, под огромным давлением километровой толщи воды». В этом состоянии преследования психологические ощущения человека резко деформируются.

В уже упоминавшейся мною выше статье «Куда ведет “ариаднина нить”»?» Глушкова высокомерно и голословно отделяет страдания столь неприятной ей интеллигенции от страданий народных, в том числе и крестьянского поэта Сергея Клычкова. На самом же деле эти страдания, эти мучения были одного рода, одного порядка, одного происхождения. Приведу лишь стихотворение С. Клычкова, напечатанное в «Литературной газете» 13 мая 1929 года – года «великого перелома», начала сплошной коллективизации, разгрома «кулацких» поэтов. Поразительно психологическое совпадение ощущений «барда кулацкой деревни», как его заклеймили, и городского интеллигента, героя романа Ямпольского (хотя их разделяет целых 20 лет):

Меня раздели донага

И достоверной были…

На лбу приделали рога

И хвост гвоздем прибили…

Пух из подушки растрясли

И вываляли в дегте,

И у меня вдруг отросли

И в самом деле… когти…

И я вот с парою клешней

Теперь в чертей не верю.

Узнав, что человек страшней

И злей любого зверя!..

Эти слова, этот крик исторгся только после «длинных, темных собраний, собраний-боен, собраний-душегубок, собраний, на которых шло быстрое обесчеловечивание людей, собраний куриц, сороконожек, божьих коровок, собраний тли» (Ямпольский). Чувство вины «вывалянного в дегте» человека, «растворенное, как адреналин в крови», и порождало странное, фантасмагорически гротескное ощущение себя небывалым «чудищем»[37]. К этому ощущению, к потере лица человеческого не только у палачей, что было бы естественно, но и у жертв настойчиво вели инсценировки на «процессах» и планомерные кампании по «вовлечению» все новых и новых, свежих участников происходящих в стране массовых «осуждений». Требовалась невероятная сопротивляемость личности для того, чтобы отказаться принимать в этом участие. Отказаться санкционировать. Отказаться поставить подпись под гневным осуждением «врагов народа». Вспомним еще раз гроссмановского Штрума, избегшего многих ловушек, но вдруг испугавшегося, споткнувшегося и подписавшего пресловутое письмо. И вспомним Софью Петровну, по порыву души робким словом своим попытавшуюся защитить от навета машинистку, допустившую «политическую» опечатку… И вспомним десятки советских писателей, горячо клеймивших «выродков» и «убийц», «подкулачников» и «подпевал». Многие из них, как, скажем, Михаил Кольцов, сами потом оказались жертвами произвола.

Проза, приходящая со страниц журналов к читателю сегодня, заставляет размышлять об этом. Но правда не может быть односторонней, она должна восстановиться во всей полноте, во всех своих нравах. Правда и есть та самая художественность, которую так ждали. И надо отдать должное писателям, в нелегких условиях эту правду бесстрашно добывавшим.

1988, май

Юрий Домбровский. Мертвая роща

Сначала был «Хранитель древностей».

Именно этот роман, опубликованный в журнале «Новый мир» в 1963 году, познакомил читателя с Георгием Николаевичем Зыбиным – правоведом по образованию, историком, археологом по профессии, философом по складу ума, христианином по убеждениям, интеллигентом по сути своей. Действие «Хранителя древностей» разворачивалось в 1937 году в Казахстане, где автор книги в те же годы отбывал ссылку. Роман был во многом автобиографичным: «Юность» в № 2 за 1988 год перепечатала из «Казахстанской правды» 1937 года статью, из-за которой и возникло вокруг «хранителя древностей» спиралеобразное движение сил доносительства – движение, с закономерностью приводящее его к тюрьме и допросам уже в новой книге – «Факультет ненужных вещей». Над ней Домбровский работал в 1964–1975 годах (опубликован роман в «Новом мире» в конце 1988 года, № 8–11).

Естественное развитие, органический рост литературы из-за цензурных запретов, редакционного страха, идеологического прессинга были долгое время нарушены, связи порваны, причины и следствия смещены, поэтому будущему (да и настоящему, теперешнему) историку, исследователю современного литературного процесса будет чрезвычайно сложно восстановить истинную картину развития событий. В частности, в литературе постоянно идет внутренняя полемика, каждое новое произведение вступает в определенный контакт с прошлым, получает от него импульс или, наоборот, отталкивается. Но как, скажите, представить себе реальное взаимодействие литературных сил, если мы только сегодня смогли прочитать романы, написанные 20, 30, 50 лет назад?

Кто и как на кого влиял, скажем?

Вот и слово-символ прозы Юрия Трифонова, переходящее у него из произведения в произведение: раскоп. Раскоп – термин археологический. Трифонов же пользуется им для обозначения метода работы ученого-историка Сергея Троицкого в «Другой жизни» – историк раскапывает такие документы о царской охранке, которые (как он шепчет жене ночью) «чреваты»… Да и сам метод писателя Трифонова можно уподобить раскопу – все глубже и глубже, до корней событий опускалась его историческая концепция истоков террора, вехами которой были 1937-й, 1919-й, 1970-е годы.

Читал ли он «Факультет ненужных вещей»? Не знаю. Но могу предположить, что идея Домбровского о слоях истории, запечатленная им в «Хранителе древностей», продолженная и обогащенная художественной мыслью в «Факультете», воздействовала на Трифонова глубоко и серьезно.

Герой «Хранителя древностей», найдя в раскопе деревянную чурку, спешит отмыть ее от грязи, дабы исполнить мечту детства – восстановить мир прошлого. Ведь «древесина… является очень точным документом, она свидетель всех земных и небесных сил, проявившихся за период роста дерева… все-все, что пережила земля и увидело небо, все это фиксируется в туго свернутой ленте годового кольца».

Отпил, может быть, тысячелетней давности оказался в руках «хранителя древностей».

Этот отпил для «хранителя» – свидетельство несомненной связи всего со всем. «Помню, как меня, ученика восьмого класса, поразила эта связь… Я подумал: а может быть, это только начало, и гораздо более тонкие, непрослеживаемые нити соединяют космос и сосну, куст орешника и созвездие Ориона?»

И вот герой, уже обреченный на заклание (и мы, читатели, это чувствуем, да и он сам тоже), раскопав этот отпил, страшным летом 1937 года с чувством счастья, внутреннего подъема отмывает несчастную чурку, которая для других «попросту кусок гнилого бревна, и все!».

Да, герой Домбровского действительно пытается в своем сознании восстановить историко-культурные нити, «все со всем» соединяющие. Зыбин занимается и историей античной мысли I века, следовательно, зарождением христианства, и историей книгопечатания эпохи Возрождения, и инвентаризацией древних предметов культуры и быта, найденных на территории Казахстана. Постоянно расширяется сфера его сознания, в которой и взаимодействуют различные времена, эпохи, стили, – это и есть живая, органическая пульсация культуры в человеке – для других людей.

Зыбин – не творец культуры, не ее создатель, не мастер. Он не сочиняет новых произведений. Он – хранитель и интерпретатор. Но без таких, как он, культура существовать не может – он ее передатчик, провод ее; он сам и есть искомая нить, связь всего со всеми (недаром этот образ захватывает его сознание еще в детстве).

Роман Домбровского многослоен, как спил векового дерева. Охватить проблематику и поэтику романа одной статье не по силам, да и не по объему. Поэтому я попытаюсь сосредоточить внимание на конфликте, представляющемся мне центральным для концепции романа, конфликте, который служит отправной точкой для понимания его идей и образов, – конфликте подлинной культуры, которую олицетворяет Зыбин, и выморочной антикультуры. Конфликте культуры и власти.

На периферии романа обитает художник Калмыков. Человек яркий, самобытно талантливый, выламывающийся из унифицированного «стиля» официального искусства сталинской эпохи. Калмыков так же, как и Зыбин, ощущает особую связь в мире – всего со всем. Подписывается он так: «Гений I ранга Земли и Галактики». А ведь «гением человечества, как известно, в то время на земле числился только один человек, и такая штучка (в 1937 году. – Н. И.) могла выйти очень боком – ведь черт его знает, что за этим титулом кроется, может быть, насмешка или желание поконкурировать». У художника есть своя теория «связи»: он считает, что Космос смотрит на нас «миллионами глаз». И Калмыков живет и даже одевается «для галактики»: «На голове его лежал плоский и какой-то стремительный берет, на худых плечах висел голубой плащ с финтифлюшками, а из-под него сверкало что-то невероятно яркое и отчаянное – красно-желто-сиреневое». Калмыков представляется и толпе, и власть предержащим существом слабоумным, юродивым. Вокруг него, с наслаждением рисующего восточный базар, «людей серьезных почти нет. Людям серьезным эта петрушка ни к чему!».

На вид «слегка подвыпивший, но очень культурный дядечка», пытающийся втянуть художника в диалог, просто и прямо выкладывает Калмыкову позитивную эстетику наивного реализма, всего лишь три года назад объявленного ведущим (и единственным!) методом государственной социалистической культуры: «…если рисовали, то хотелось его взять, съисть, что яблоко, что арбуз, что окорок, – а это что? Это вот я когда день в курятнике не приберусь, у меня пол там такой же!»

«Культурный дядечка» от проповедуемой им эстетики грубо и откровенно переходит к злому допросу.

«Культурный дядечка» вещает на базаре, его мнение – рыночное. Он высказался, купил себе клеенку с лебедем да пошагал домой. Но разве не еще более «культурными дядечками» была рязвязана «дискуссия» 1936 года о формализме?

Читатель, особенно молодой, был лишен возможности создать себе точное представление о нашей «близкой» истории, и не только в области политики, но и в области культуры. Поэтому я попробую «вписать» проблематику романа Домбровского в культурно-исторический контекст изображенного времени.

Обратимся к газетам того времени.

В феврале 1936 года в «Правде» появилась установочная статья «Сумбур вместо музыки», развязавшая широкую кампанию травли музыкантов, художников, литераторов, пытавшихся сохранить независимость. По свидетельствам современников, Шостакович, прямо оскорбляемый в этой статье, всю жизнь носил газетную вырезку с собой. Предупреждающие интонации звучали со страниц «Литературной газеты» и других органов печати и в обсуждении прозы Б. Пильняка (Н. Асеев: «…если он задумается… если он изменит…»), и при обращении к прозе М. Зощенко. «Правда» 9 мая 1936 года публикует статью критика Гурштейна о том, что «Голубая книга» – это «мещанская прогулка по аллеям истории», «копилка исторических анекдотов на потребу обывательской пошлости». Загодя велась серьезная прочистка оружия к последовавшему через десятилетие постановлению.

Откроем «Литературную газету» № 20 за 1936 год. Статья искусствоведа В. Кеменова (недавно скончавшегося в звании вице-президента Академии художеств) «О псевдонародности в искусстве». Беззастенчивый погром мирискусников, в частности Добужинского («гримасы города»). Погром Дейнеки, Фаворского. О новаторстве замечательного художника-авангардиста А. Шевченко Кеменов отзывается пренебрежительно: «пускается в теоретические изыскания новых канонов прекрасного» (курсив мой. – Н. И.).

В те же самые годы в прямом смысле слова голодал мастер живописи Павел Николаевич Филонов, ныне тоже вернувшийся к нам (в залах Русского музея в Ленинграде в 1988 году была развернута большая экспозиция его работ). Профессор Петербургской академии, известной своим консерватизмом, не мог удержаться от восклицаний в начале века: «Смотрите! Смотрите, что он делает! Это вот из таких выходят Сезанны, Ван Гоги, Гольбейны и Леонардо». Родственный художнику по мировосприятию В. Хлебников писал:

Я со стены письма Филонова

Смотрю, как конь усталый, до конца.

И много муки в письме у оного,

В глазах у конского лица.

Филонов разрабатывал принципы аналитического искусства, образно и кратко изложенные им так: «Не так интересны штаны, сапоги, пиджак или лицо человека, как интересно явление мышленья…» С 1932 года и практически до наших дней творчество Филонова, известного во всем мире, было исключено из жизни нашего общества. «Никто из лидеров русского авангарда, – замечает автор статьи о творчестве П. Филонова Е. Ковтун, – не подвергался при жизни такому ожесточенному преследованию, а после смерти – глобальному замалчиванию. В истории русского и советского искусства как бы не было такого художника…»

Реальный Филонов вел столь же странный, казавшийся экстравагантным образ жизни, как и художник Калмыков у Домбровского. Он никогда не продавал своих картин, голодал, но отказывался брать деньги у своих учеников. 30 августа 1935 года Филонов записывает: «Все это время, начиная с первых дней июня, я жил только чаем, сахаром и одним кило хлеба в день. Лишь один раз я купил на 50 к. цветной капусты да затем, сэкономив на хлебе, купил на 40 к. картошки, “раскрасавицы картошки”. Дней за 10 до 30 августа, видя, что мои деньги подходят к концу, я купил на последние чая, сахара, махорки и спичек и стал, не имея денег на хлеб, печь лепешки из имевшейся у меня белой муки. 29-го, экономя все время на муке, я спек утром последнюю лепешку из последней горсти муки, готовясь к примеру многих, многих раз – жить неизвестно сколько, не евши».

А в «Литгазете» А. Селивановский судорожно восхваляет агитки Д. Бедного: «Время агиток прошло, – еще недавно говорили нам. Ошибаетесь, думающие так товарищи!» («Литературная газета», 1936, № 29). В статье того же автора «В защиту советской поэзии» жирным шрифтом выделена филиппика против Пастернака: «Нельзя быть обывательским апологетом Пастернака…» Насущнейшей задачей поэзии Селивановский провозглашает «полное преодоление традиций Хлебникова» («Литературная газета», 1936, № 41).

Чтобы глубже ощутить ту удушающую и угрожающую атмосферу, обратимся и к «Литературным запискам» В. Перцова: «Вокруг Пастернака в течение многих лет существует заговор, до сих пор как следует не разоблаченный критикой» («Литературная газета», 1936, № 60. Курсив здесь и далее мой. – Н. И.).

Особенную ненависть у тех, кто заправлял политикой, идеологией, подменившей культуру, вызывали поиски в области формы, органически связанные с движением таланта, с саморазвитием, углублением личности. Эти поиски заранее объявлялись «формалистическими» трюками, выкрутасами, сумбуром.

Общество, объявившее себя «новым» и исповедовавшее «новые» идеи, категорически не принимало ни развития традиций, ни новаторства в культуре, ориентировалось либо на агитационно-лозунговую демьяновщину, либо на муляжный неоклассицизм. «Из “классики”, предлагаемой в качестве предмета или инструмента обучения, вместе с идеологией вычиталась и философичность», – замечает М. Чудакова («Без гнева и пристрастья». – «Новый мир», 1986, № 9).

Чем же «замещало» государство подлинную культуру?

«В эти самые годы особенно пышно расцветали парки культуры, особенно часто запускались фейерверки, особенно много строилось каруселей, аттракционов и танцплощадок, – пишет Домбровский. – И никогда в стране столько не танцевали и не пели, как в те годы… “Каждый молод сейчас в нашей юной, прекрасной стране”, – гремел оркестр на гуляньях. И многие этому действительно верили». Эрзац-культура насаждалась вместо культуры истинной, связи с которой рвались беспощадно.

«Первый в мире», как об этом и поныне гордо сообщается в энциклопедии «Москва» (1980), Парк культуры и отдыха имени Горького был открыт в 1928 году. К 1939-му таких парков в Москве было уже 8.

Но не следует полагать, что этот глобальный разрыв с крестьянской культурой, о чем писала К. Мяло в статье «Крестьянская культура и культурная революция» («Новый мир», 1988, № 8), с так называемой дворянской культурой (два с лишним миллиона эмигрантов, из которых многие тысячи представляли сливки русской интеллигенции, выехали из страны в первые годы Советской власти), что это резкое разрушение традиционных культур в стране было лишь санкционировано властью. Нет, сами деятели культуры, тяжело пострадавшие в 1930–1940-е годы, на заре нового общества даже идеологически обосновывали его. Ольга Михайловна Фрейденберг, кузина и конфидент Бориса Пастернака, первая женщина доктор филологии у нас в стране, крупнейший специалист по античности, «хранительница» (!), как ее потом назовет Пастернак, в 1919 году писала своей учительнице: «…сейчас наблюдаю: именно люди сильные и большой культуры упали совершенно… Я часто теперь думаю, что этот режим – ужасный, конечно, – все же вскрыл пустоту той культуры, которой так гордились. Она оказалась какой-то сплошной маской, чем-то тем, что сверху донизу заполняло, а когда его вынули, оказалось пусто и совсем сухо» («Дружба народов», 1988, № 7, с. 203). Иные, как, например, О. Мандельштам, горячо приветствуя социальную бурю, отчетливо понимали, чем грозит разрыв культуры. В начале 1920-х он замечал: «Ясно, что, когда мы вступили в полосу могучих социальных движений, массовых организованных действий, акции личности в истории падают… Дальнейшая судьба романа будет не чем иным, как историей распыления биографии как формы личного существования, даже больше чем распыления – катастрофической гибели биографии». Слова эти ныне читаются как пророческие, хотя О. Мандельштам, может быть, и не вкладывал в них драматического смысла, который невольно прочитывается ныне: «Кроме того, интерес к психологической мотивировке… в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических методов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится более жестокой» (статья «Конец романа»).

Лидия Яковлевна Гинзбург, с бесстрастностью ученого фиксировавшая изменения общественного климата в своих записях 1920–1930-х годов, отметила в 1931-м: «…гуманитарная культура отодвигается на третьи и четвертые места». В 1935-м: «В речи символистической интеллигенции с большой буквы писались и серьезно произносились слова: Бездна, Вечность, Искупление. Это были слова с положительным знаком, выражавшие несомненные идеологические ценности. В речи народнической интеллигенции так же ценностно звучали слова: личность, лучшие порывы, на страже общественных интересов… Обе культуры кончились».

Но «кончились» не только эти культуры. Разрыв в «культурной революции» шел с культурой как таковой.

Культура успешно подменялась культом – не только Сталина. Образовался особый стиль эпохи. Приведу лишь одну из рядовых характеристик этого стиля: «Нашему советскому читателю свойственен оптимизм органический, рожденный борьбой» («Литературная газета», 1937, № 26). А вот и образчик поэзии стиля сапог и френча:

Вечно будут мчаться реки,

Вечно поле зеленеть,

Имя Сталина вовеки

Будет солнцем пламенеть!

(«Литературная газета», 1937, № 23)

Критические статьи все больше и больше выполнялись в жанре политического доноса: «Мы построили социалистическое общество, а Пастернак еще раздумывает – признать ему или не признать социалистическое строительство источником поэтического вдохновения»; «В “Избранных стихотворениях” Пастернака, изданных в 1936 году, имеется ряд прямо реакционных положений»; «Его искусство – антидемократично. Направление поэзии Пастернака – вредно в советской литературе» (Войтинская О. Враждебные влияния в поэзии // Литературная газета, 1937, № 29). Идеологическая борьба разворачивалась по законам военного времени. Осада и разгром культуры шли по всем направлениям – поэзия, музыка, живопись… Так, некий искусствовед сообщал с выставки работ московских живописцев: «Натюрморты – жанр, разумеется, вполне законный, даже обязательный, но когда они, а также “лойяльные” пейзажи задают тон всей выставке, хочется сказать ее устроителям: “Нельзя же, товарищи, до бесчувствия!”… Величественная эпопея колхозной жизни почти не нашла отражения на выставке» (статья под названием «Сосна лирическая». – «Литературная газета», 1937, № 39). В том же номере газеты, рядом с разгромом лирического пейзажа, радостно сообщалось о том, что Н. И. Ежов «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий награжден орденом Ленина». «Советские писатели приветствуют товарища Н. И. Ежова», – аплодировал орган Союза писателей СССР.

Эти публикации приходятся на время действия романа «Факультет ненужных вещей». Это документально зафиксированный исторический контекст допросов Георгия Николаевича Зыбина, «хранителя древностей», в алма-атинском «сером доме», аналогичном московской Лубянке.

Зловещую роль сыграло огосударствление культуры. В 1930-е годы, когда, наконец, с кооперативными издательствами, свободными выставками и другими проявлениями вольнодумия было покончено, последними, исчезающими островками живой культуры оставались «юродивые» (существует легенда, очень похожая на правду, – слова Сталина о Пастернаке: «Не трогайте этого небожителя»).

Но и «юродство» не всегда спасало. Так, Даниил Хармс, разгуливавший по Ленинграду в гольфах, необычной шляпе, с «цепочкой с массой загадочных брелоков вплоть до черепа с костями», забавно читавший свои стихи, сидя на шкафу, был арестован в 1941 году.

А начиналось с разносных и развязных статеек «собратьев» по перу. Уже в 1930 году Хармс был сурово осужден газетой «Смена» в статье «Реакционное жонглерство (Об одной вылазке литературных хулиганов)». Группа обэриутов «приравнивалась к классовому врагу, подлежащему уничтожению» (Глоцер. В. Легенды и правда о Данииле Хармсе // Московские новости, 1988, 28 августа). Физическое уничтожение Хармса последовало в 1941-м.

Думая о внешнем облике «юродивых» 1930-х годов, нельзя не привести и описание Осипа Мандельштама в записях Л. Я. Гинзбург: «Мандельштам слывет сумасшедшим и действительно кажется сумасшедшим среди людей, привыкших скрывать или подтасовывать свои импульсы… Ему не совладать с простейшими аксессуарами нашей цивилизации. Его воротничок и галстук – сами по себе. Что касается штанов, слишком коротких, из тонкой коричневой ткани в полоску, то таких штанов не бывает. Эту штуку жене выдали на платье».

Тотальное наступление на культуру шло по всем направлениям: подвергались «классовым» атакам и творцы культуры, и ее толкователи (литературоведы, историки, археологи), и ее «хранители».

Михаил Михайлович Бахтин оказался в ссылке в Казахстане уже в 1931 году.

На последнем своем труде об античности – «Образ и понятие», так и оставшемся не опубликованным, Ольга Фрейденберг в 1954 году сделала надпись-надгробие:

«Приходится начинать с того же. С тюремных условий, в которых писалась работа.

У меня нет права на научную книгу. А потому я писала на память. От научной мысли я изолирована. Ученики и друзья отвернулись, аудитория отнята.

В этих условиях я решила синтезировать свой тридцатилетний исследовательский опыт, чтобы на этом заглохнуть.

Прохожий! Помолись над этой работой за науку».

Домбровский описывает в романе рощу задушенных деревьев – грандиозный образ-символ гибели культуры: «Это была действительно мертвая роща, стояли трупы деревьев. И даже древесина у этих трупов была неживая, мертвенно-сизая, серебристо-зеленая, с обвалившейся корой, и кора тоже лупилась, коробилась и просто отлетала, как отмершая кожа. А по всем мертвым сукам, выгибаясь, ползла гибкая, хваткая, хлесткая змея-повилика. Это ее листики весело зеленели на мертвых сучьях, на всех мучительных развилках их, это ее цветы гроздьями мельчайших присосков и щупальцев, удивительно нежные и спокойные, висели на сучьях».

Дальновидный Зыбин прекрасно понимает то, чего не понять душителю: что он тоже обречен.

«Страшное дело, – сказал Зыбин. – Вы понимаете, Кларочка, они же мертвые. Их повилика задушила… И она тоже погибнет… только она не знает об этом. Она такая же смертная, как и они. Вот выпьет их до капли и сдохнет».

Нет, плохим «пророком» оказался Мандельштам.

Личность конечно же пытались «распылить». Но и человек, и роман выжили. Домбровский написал о сопротивляемости интеллигента, о невозможности сломить его дух – не о том отчаянном мальчишеском заговоре Коммунистической партии молодежи, о чем поведала повесть А. Жигулина «Черные камни», – с зеркальным отражением той же структуры, которой они пытались сопротивляться, – а о стоицизме личности, отстоявшей свою независимость, честь и достоинство в 1937 году. «Недобрый, жаркий и чреватый страшным будущим год» – таковы слова, завершающие роман Домбровского. Один месяц провел Зыбин в стенах алма-атинской Лубянки – арестовавшие его органы, соблазнившиеся идеей развернуть у себя, на периферии, открытый процесс на манер московских («Дело-то планируется немалое… Профессор, бывшие ссыльные, писатели, троцкисты, военные, убранные из армии, – шпионаж, террор, диверсия, вредительство на стройках. Приезжал Пятаков, – прикидывает варианты следователь, – оставил свою агентуру, имелась связь с Японией через Синцзян. Зыбин и собирался махнуть туда с золотом. Но если его не удастся заставить писать и называть имена, то тогда все может полететь»), вынуждены были отступиться. Эта ситуация кажется – при всем том, что мы знаем сегодня о терроре, – неправдоподобной. Зыбин выходит из тюрьмы – и его победа символична, это конечная победы культуры в контексте главной идеи романа, хотя и остается трагический вопрос о дальнейшей судьбе героя.

Правда, после выхода из тюрьмы мы увидим Зыбина глазами художника Калмыкова человеком раздавленным: «Зыбин сидел, скорчившись, на лавочке, и руки его висели… Черная согбенная фигура». На лавочке около тюрьмы рядом с Зыбиным будут сидеть выгнанный (из-за упорства Зыбина) следователь Нейман и осведомитель по кличке Овод – «все, видимо, времена нуждаются в своем Оводе». Так и запечатлеет навечно эту троицу на квадратном кусочке картона художник в огненном берете, синих штанах с лампасами и в зеленой мантилье с бантами.

Зыбин выживает (и остается совершенно чужим, опасным для системы – таков парадокс романа) потому, что он с самого начала не принимает никаких ее условий, не идет ни на какой контакт с нею, в отличие, скажем, от Корнилова, попадающего в ее ловушку. Бухарин, Каменев, Зиновьев и другие – те признавались в несуществующих фантастических преступлениях еще и потому, что были частью этой системы (даже еще инициаторами), а следовательно, ее заложниками.

Почему же ничего не вышло у опытного следователя Неймана (и его подручных, главным из которых была племянница Неймана, красавица Долидзе)? Почему ни он, ни начальник управления, ни даже прилетевший из Москвы знаменитый Роман Штерн не смогли справиться с ведущим вполне легкомысленный образ жизни, любящим выпить, нравящимся женщинам «хранителем древностей»? Как его характеризует прокурор: «Говнюк! Пьяница! Трепач!» Что же есть у него за душой такое, что помогает ему выстоять? Выстоять этой «засраной интеллигенции», как ее называет (вернее, обзывает) директор краеведческого музея? «Бесклассовый», по определению того же директора, гуманизм? Да, гуманизм и его культура. «Зыбин мыслит – следовательно, борется с тиранией, – пишет в кратком вступлении к журнальной публикации романа Фазиль Искандер, – и потому в высшем смысле, а не в смысле нелепых обвинений, он действительно враг машины уничтожения задолго до того, как она его в себя втянула». Зыбиным генетически унаследованы великие гуманистические ценности – то, что другая красавица-лейтенант безапелляционно отторгает как «факультет ненужных вещей». Что же это за «ненужные вещи»? «Вечный студент и вольный слушатель факультета ненужных вещей» определяет их так: «Разум, совесть, добро, гуманность – все, все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества». Это идея демократии, которую хочет окончательно растоптать тот, кто, по словам Зыбина, «вездесущ, как святой дух, – в каждом френче и паре сапог я чувствую вас, вашу личность, ваш стиль, вашу несгибаемость, ваше понимание зла и блага». «Факультет ненужных» для тоталитарного сталинского режима «вещей» – это права личности, и Зыбин, защищая их, конечно же становится врагом всей системы, основанной на приоритете классовой «морали», для которой не существует абсолюта, «морали» ситуационной и эластичной, а значит, и не морали вовсе.

Надо сказать, что работники НКВД у Домбровского вовсе не просто озверевшие негодяи, потерявшие всякий облик человеческий. Нет, как раз облик-то у них (скорее – личина) очень даже человеческий (ну, за исключением, может быть, грубого майора Хрипушина). Домбровский подчеркивает привлекательность и даже красоту женщин-следовательниц. Когда Георгий Николаевич впервые попадает в кабинет к следователю, то Нейман участливо интересуется: «Как вы себя чувствуете?» – и первый допрос проводит в блестяще одомашненном стиле этакой легкой болтовни. Даже «будильники» (те, кто не дает заключенному несколько дней подряд спать), практиканты-курсанты Высшей юридической школы НКВД, пытая Зыбина, готовятся заодно к зачетам, эти «мальчики» за пыткой читают книги… «Хороший мальчик, – думает Зыбин о «будильнике», – пожалуй, посидит тут несколько месяцев и поймет все». Но нет, вряд ли поймет «мальчик» – «силен черт!». Бывшая студентка ГИТИСа, а ныне лейтенант Долидзе с увлечением продумывает дома, грызя яблоко, систему допроса. И мысли о заключенном не мешают ей жить с радостным ощущением честно выполняемого долга.

Следователь Нейман – в прошлом историк, увлекается нумизматикой; прокурор Мячин – старинный приятель Александра Фадеева и каждое лето приезжает к нему погостить в Переделкино; начальник следственного отдела Штерн известен как писатель, член союза, автор «Записок следователя». Все они тоже как бы интеллигенты, квазиинтеллигенты, эрзац-интеллигенты, заместители уничтожаемой ими культуры. Заполняющие собою пустоту, воронку, образующуюся на ее месте.

Они формируют обширную, разветвленную систему, вовсе не ограничивающуюся серыми бетонными стенами здания на площади.

Для того чтобы плодотворно и планомерно функционировать, система нуждается в постоянной подпитке новыми людьми. В романе раскрыты иезуитские методы, при помощи которых НКВД вербует «новеньких», в частности того, кому дадут издевательскую кличку Овод, – археолога Корнилова.

Корнилов – при первом с ним знакомстве – похож на Зыбина. Вроде бы тот же, слегка богемный образ жизни. Так же любит и выпить, и поговорить за рюмкой. Так же неравнодушен к женской красоте. И – чуток к культуре. Недаром у него буквально меняются пальцы, когда он прикасается ими к найденному археологическому золоту – «мертвому золоту», как его называют археологи. И Зыбин и Корнилов любят вести долгие, типично интеллигентско-русские, задушевные философические разговоры о Христе и Иуде, о спасении, о Понтии Пилате. Мир у них с Зыбиным, казалось бы, общий. И все-таки есть что-то даже в бытовом поведении Зыбина, что отделяет его от Корнилова невидимой, но прочной гранью. Да, «силен черт», как говорит Зыбин, и испытывает-то он отнюдь не примитивными способами. Сложная ты личность – и подход «черта» к тебе соответственно будет не прост.

Зыбин испытал на себе мертвую хватку сталинщины еще в школе: симпатичный председатель школьного учкома Жора Эдинов требовал лишь одного – выдать имена «зачинщиков» безобразий.

Примерно того же (только в чудовищно возросших масштабах) от него требуют и в сером доме.

Здесь существуют два пути.

Герои «Крутого маршрута» Евгении Гинзбург тоже ведут себя по-разному: либо начинают «выдавать» имена участников несуществующего заговора, – и тем самым, «облегчив» себе тюремное существование, отправляют на каторгу друзей, товарищей, знакомых, – либо держатся до конца, чтобы спасти не только других людей, но и свою честь, сохранить чистоту своей совести.

Повествование Е. Гинзбург, кстати, тоже ныне читается и как самостоятельная проза, и как документ, исторически развернутый комментарий. Поражают и точки соприкосновения размышлений – ее и Домбровского – об одних и тех же мучительных проблемах. Размышления о людях, чьими руками осуществлялись акции 1937 года. «Шаг за шагом, выполняя все новые очередные директивы, они спускались по ступенькам, от человека – к зверю. Их лица становились все более неописуемыми. По крайней мере, я не могу найти слов, чтобы передать выражение лиц тех, кто стал уже Нечеловеком», – пишет Гинзбург и особенно отмечает «подспудный ужас» в глазах у следователя. То же самое отмечает и Зыбин Домбровского у Неймана на первом же допросе: «…в его глазах стоит выражение хорошо устоявшегося ужаса». Размышления о том, почему и зачем сознавались и каялись в несуществующих грехах. Ради спасения идеи, спасения партии? Такова, например, чудовищная логика, реконструированная английским писателем А. Кестлером в романе, посвященном процессам 1937 года, «Слепящая тьма» («Нева», 1988, № 7–8).

Так вот, ответ Зыбина на все эти дьявольские искушения и соблазны («силен черт!») страшно прост: «Я не буду».

Как ни обрабатывают его на допросах – от лицемерного участия, направленного на расслабление воли подследственного (уютный кабинет, кремовые шторы; «давайте знакомиться», «как вы себя чувствуете?», «я было уже забеспокоился, вид у вас был неважнецкий»), до «методов» Хрипушина – «да я его, негодяя…», мат, избиения, «конвейер», карцер, – Зыбин стоит на своем.

Почему же Зыбин для этой системы является «источником повышенной опасности», как формулирует умная, проницательная Лина?

Не только потому, что он болтает то, что не нужно. Не только потому, что он по генетической сути своей – хранитель задушенной культуры, которая вся, включая даже книги об инквизиции, о Галилее, о Христе, – вся враждебна «новой культуре». Он ведет себя как свободный человек. Его поведение, которое может «соблазнить» других, – уже «вражеская вылазка» для тех, кто руководствуется в своей деятельности не гуманными ценностями, не нравами личности, а «странными чудищами» – порождениями новой цивилизации, как, скажем, постановление ЦИК «Об образовании общесоюзного НКВД», подписанное 10 июля 1934 года Калининым и Енукидзе.

Когда Зыбин «попал в машину, колесо завертелось, загудело, заработало», то милейший Александр Иванович Буддо, лагерник с большим стажем, уговаривает Зыбина «брать» то, что ему инкриминируют: «Берите богему! Берите, пока ее вам предлагает добрый человек. Искренне, искренне советую!» Но Зыбин не может «брать» на себя несуществующую вину – даже спасительную в условиях бесчеловечности. Да, Бухарин признавался, Зиновьев каялся, а он, Зыбин, не признается.

* * *

Через весь роман проходит образ-символ смерти. Смерти – на фоне тотальной гибели культуры.

В самом начале – археологи случайно раскапывают сапное кладбище тысячелетней давности – кости животных. Эта скотная яма – предвестие идеологической чумы и травли, которая обрушивается на героев романа.

Череп мертвой красавицы, погибшей тысячи две лет тому назад, – вторая нота в скорбной мелодии романа.

Смерть именуется в романе по-разному и появляется то в облике убитой царевны, то мертвой рощи, то «Ивана Павловича» (так почтительно называют смерть лагерники), то склепа на крымском кладбище, в котором живет сторож, то прекрасного мраморного памятника девушке, покончившей жизнь самоубийством, то трупа молодой утопленницы (финал романа). Облики смерти могут быть разными. Смерть может быть даже добрее к окружающим, чем жизнь. Как говорит кладбищенский сторож, «мертвый человек – он самый безвредный!». А в культуре вообще нет смерти. И дух человека бессмертен.

Вся ткань романа прошита мыслью о другой смерти – антидуховной, «мертвой». И сам Зыбин чуть не стал ее пособником – когда посадил пойманного в Черном море краба себе под кровать, чтобы тот сдох поскорее, чтобы увезти его в Москву и подарить девушке. Но краб сопротивлялся смерти до последнего, и когда опамятовавшийся Зыбин отпускает краба в море, то испытывает невиданное душевное облегчение. Нет, казнить, лишать жизни он не может. Это – прерогатива сил, противостоящих Зыбину, сил, стерегущих свое «царство мертвых», свой ад.

Откуда же взялась эта «повилика», душащая рощу, эта нежить, эти мертвые души, отправляющие в концлагеря миллионы душ живых? Откуда взялись хрипушины и штерны, гуляевы и нейманы, лейтенант Долидзе и «будильник» Игорь, проходящий свою курсантскую практику? П. Палиевский («Литературная газета», 1988, 21 сентября), не упускающий случая ответить на этот трагический вопрос, поучающе напоминает слова Григория Мелехова: «Опутали нас ученые люди…

Господа опутали! Стреножили жизню и нашими руками вершат свои дела…» «Но кто именно эти господа?» – этот вопрос оставляет Палиевский для последующих рассуждений, и, «дешифруя» творчество Булгакова, у него находит ответ, что вовсе не Сталин виноват («стремления списать на Сталина»), – вот и в «Мастере и Маргарите» «бесстрашный Каифа… разъясняет прокуратору, кого тому придется помиловать, а кого казнить».

Можно, конечно, соблазниться и этим путем, и искать виновников сталинизма, исключив Сталина, среди каиф, – хотя я не стала бы так прямолинейно, как это делает Палиевский, отождествлять прокуратора со Сталиным: прокуратор лишь орудие кесаря, а не сам кесарь.

Нетрудно понять, что и кого конкретно имеет в виду Палиевский, полагающий народ неким инфантильным существом, безвольным и недалеким, существом, которое могут «соблазнить» любые «умники» (я лично эту точку зрения вовсе не разделяю и полагаю, что народ осмысленно участвовал в революции). Но если, предположим, встать на позицию Палиевского, невозможно будет объяснить загадочнейшее явление: прекращение массовых репрессий против народа сразу после смерти тирана, хотя все остальные «силы» продолжали оставаться на своих местах! Возвращаясь к роману Домбровского – и хрипушины, и гуляевы, и такие симпатичные Смотряев и Суровцев, занявшиеся «разработкой» (то бишь вербовкой) Корнилова.

Так вот: об умных людях. Андрей Эрнестович, в прошлом – отец Андрей, ведущий долгие философские диспуты с Корниловым о Христе и христианстве, отец Андрей, на которого в конце концов почти невольно, но доносит Корнилов (а тот, в свою очередь, на него – такова круговая порука доносительства в стране), вспоминает своего отца – «можно сказать, историю русской общественной мысли». Журналиста, поэта-шестидесятника, который и в «Отечественных записках» выступал, и писал письма Герцену, и к Чернышевскому ездил… И видимо, пережил крах идеи, зажегшей его в молодости, – страшно запил и повесился на чердаке.

Приоритет идеи или приоритет живой жизни? Так стоит вопрос. Почему за мучениками, за высокоидейными людьми идут «убийства, сумасшествия, инквизиция»? Почему «после мучеников всегда идут палачи», присвоившие себе идею и извратившие ее?

Среди эмблематических символов в романе – бронзовый бюстик Дон Кихота у отца Андрея. Чрезвычайно похожий на знаменитый образ, созданный Доре. Однако этот Дон Кихот «высовывал язык и дразнил… сатанински торжествовал над кем-то. И был он уже не рыцарем печального образа, а чертом, дьяволом, самим сатаной. Это был Дон Кихот, тут же на глазах мгновенно превращающийся в Мефистофеля».

Сатанинство сталинщины постоянно акцентируется Домбровским. Сам Сталин появляется во сне-кошмаре Зыбина (аналогично черту во сне Ивана Карамазова) и тоже вступает в философский спор. Вся «нежить» так или иначе, но сопровождается вроде бы проходными, но значащими словами – «силен дьявол», «черт его знает»; профессиональные христопродавцы и ловцы душ наделены Домбровским обращениями «к бесу» и т. п. Это конечно же не случайно. История Христа является глобальной праметафорой истории с Зыбиным; история Иуды имеет самое непосредственное отношение к Корнилову. Но самое главное – в христианских образах романа аккумулируются те противостоящие бесовству вечные ценности, на которые опирается герой, черпая силы для сопротивления. Из Дон Кихотов – в подручные сатаны? (В эпизоде, где появляется и размышляет Сталин, упоминаются сросшиеся на ноге пальцы – «примета антихриста», как сказал ему кто-то еще в семинарии. И тогда это ему понравилось».)

Что ж, и такой путь, к сожалению, прошли некоторые представители нашей славной интеллигенции. «Мы самый пишущий наркомат в Союзе! Да нет – в мире! – веселится Штерн. – Мы все мастера психологического рисунка! Мы психологи, мать вашу так! У нас и наивысшее начальство сочиняет драмы в пяти актах для МХАТа». Но отнюдь не только таких, как Штерн, я имею в виду. В создании знаменитой книги о Беломоро-Балтийском канале, воспевавшей рабский труд заключенных, участвовали и Горький, и Зощенко, и Шкловский. А в пьесе «Сомов и другие», написанной в 1931 году, автор «Несвоевременных мыслей», былой яростный защитник прав русской интеллигенции, Горький одним из первых разоблачает «врагов народа», интеллигентов, вредителей-инженеров. «Правильный» старик из народа, рабочий по фамилии Крыжов, так и характеризует – на псевдонародном воляпюке – работу инженеров: «…там дело нечисто, поврежденное дело! У меня кекрадка есть, в ней сосчитано все, все часы, вся волокита…» То есть и донос уже готов! Бдительного Крыжова спрашивают: «Можно взглянуть?» – «На то и написано, чтобы читали». Резонер-рабочий наставляет: «…надобно… круче дела-то загибать». И далее:

«Китаев. Что там у вас, – вредители работают?.. Много вокруг нас чужого народа.

Крыжов. Выметем».

Естественно, что сюжет завершается торжественным появлением четверых агентов ГПУ, быстренько арестовывающих главного героя, у которого, конечно же, классовое происхождение не на высоте: «кислая дворянская закваска» (в ремарке отмечены его грубость и честолюбие, а у других «врагов» – «обозленность», авантюризм, «человек, способный на все из мести за свои неудачи»). Одна из зловещих ремарок горьковской пьесы: «Количество агентов постепенно увеличивается».

«Инженер человеческих душ», по совместительству начальник следственного отдела НКВД Роман Штерн, за которого пьесы сочиняют подследственные, кокетливо-ностальгически размышляет о своей жизни: «Никуда я от того же Чехова и Шекспира не ушел. Все они оказались со мной, в моем кабинете». Одним из козырных аргументов следователей Зыбину являются глумливо повторенные слова Горького: «Если враг не сдается, его уничтожают», произнесенные великим пролетарским писателем-гуманистом примерно в то же время, когда он вводил в пьесу в качестве «ангелов» (у Домбровского: «Ангелы пришли. Теперь уж в полной ангельской форме. Сидят, пишут и тебя зовут») агентов ГПУ. Нет, недаром ЦПКиО иезуитски в 1938 году назвали именем Горького…

Кстати, окна серого дома, кабинетов следователей алма-атинской Лубянки, выходят именно в один из таких парков. И зэк, попадающий в кабинет с кремовыми шторами, слышит уютный скрип карусели, веселые детские голоса, видит трепещущую свободную зелень деревьев. Вот звуковой фон происходящих в кабинете допросов: «За золотыми и перламутровыми стеклами в парке играл оркестр: труба, саксофон и мелкие-мелкие тарелочки». Даже конвойный, ведущий Зыбина на очередной допрос, чувствует себя неловко. «Праздник там, – сказал солдат виновато. – Бал с призами». А рядом с этим «балом» – бал сатаны, с которого людей ведут на расстрел, предварительно унизив и растоптав личность: «Значит, можно заставить человека идти на смерть как на оправку. Или просто приравнять смерть к оправке». Нет, это почище Шекспира будет. Ему такое и не снилось.

Гнусная шутка о Чехове и Шекспире звучит двусмысленно: в качестве кого оказались бы в кабинете Штерна Чехов и Шекспир – не подследственных ли? Нет, оказывается, Штерн считает их своими союзниками. Он и Достоевского готов взять в напарники: «Достоевский – вот это да! Вот с кем бы мне поработать! Он знал, где таится преступление! В мозгу! Мысль – преступна». Сверхзадача Штерна сводится к железному постулату: задушить мысль в зародыше. От этой сверхзадачи Штерн идет непосредственно к практике: задушить человека, у которого (можно предположить) возникнет мысль. Не нужно дожидаться и доискиваться до настоящих преступлений – поэтому в штерновском деле необходимы, по его убеждению, не просто «честные» исполнители, а следователи с воображением, творцы. Сначала – создающие «театр» вымышленных преступлений, а потом уничтожающие героев «спектакля», вдохновителем и главным режиссером которого был кремлевский горец, наблюдавший, по воспоминаниям очевидцев, за спектаклем – судом над Бухариным – из-за занавешенного окошечка. Вот что пишет Л. Фейхтвангер о процессах в книге «Москва 1937»: «Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга…»

Это – черное, кровавое псевдоискусство, дьявол, пытавшийся присвоить себе выхолощенную предварительно культуру, – «но почему убийцы так похожи, так мало отличимы от людей?»

«…Я жду, что зажжется Искусством моя нестерпимая боль», – сказал Домбровский. В романе «Факультет ненужных вещей» нет прямого изображения ада лагерной жизни, через который прошел автор (гораздо более насыщены подробностями ада стихи Домбровского, увидевшие свет в февральской книжке «Юности»). Эта боль была рождена отнюдь не только физическими страданиями – это нестерпимые страдания душевные, страдания сознания, которому открылась бездна.

Сегодня в обществе идет трудное восстановление в правах «ненужных вещей». «Ненужные вещи», то бишь гуманистические ценности, оказались жизненно необходимыми. И мы все сегодня – вольно (или невольно) слушатели этого факультета.

1988, октябрь

Верный Руслан, Чонкин и другие. Трагедия преданности и ее комедия

1

Каждое время выдвигает свой жанровый репертуар. Скажем, пик успеха массовой советской песни выпал на 1930–1940-е годы, период уничтожения тех самых масс, которые по идее ее с энтузиазмом распевали. Но чтобы точнее представить себе мрачно-эйфорический колорит времени, без массовой советской песни не обойтись. Миллионы были согнаны за колючую проволоку, а над страной неслось: «Нам нет преград ни в море, ни на суше…» Черная тарелка работала бесперебойно и в городских домах, и на сельских площадях.

Или вспомним о музыкальной кинокомедии, тоже жанре исключительной популярности. Даже в лагерях эти ленты порою прокручивались перед «лучшими производственниками» в качестве поощрения «за хорошую работу». В «Крутом маршруте» Евгения Гинзбург вспоминает: «Мы сидим в огромном студеном бараке, именуемом “клуб”. Кутаемся плотнее в бушлаты, шевелим ледяными пальцами ног во влажных чунях и жадно следим своими отрешенными глазами, как Любовь Орлова, играющая знатную текстильщицу, вся в крепдешинах и локонах, очень натурально “переживает”. Сейчас ей на грудь прикрепят орден. Это сделает Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин. (Его жена тоже где-то в лагерях, и доходили до нас слухи, что ее там прозвали “старостихой”…) Нам, детям тьмы, показывают картину о чьем-то светлом пути».

Художественная политика строилась на «насаждении триумфальной, бездумной, жизнеутверждающей, но жизнеспособной эстетики». Феномен этой субкультуры надо сегодня изучать без гнева и пристрастия. Да, изучать: и литературу, и живопись, и музыку, и кинематограф. В этом отношении представляется более чем актуальной научно-практическая конференция, посвященная кинематографу периода сталинизма, проведенная СК СССР в начале 1989 года. А в Риге в сентябре 1988 года состоялась интереснейшая выставка работ «официозных» художников Латвии 1949–1957 годов. На выставке были тщательно подобраны полотна и скульптуры, графика и плакат, которые отражали дрессировочную сущность авторитарного искусства.

Одновременно с жанрами «державными», стимулируемыми, поддержанными авторитарной властью, в литературе неофициальной, вернее, в литературе, которая отторгалась режимом и отторгала режим, создавался свой, «зазеркальный» жанровый мир. Оде здесь противополагался памфлет. Массовой песне – реквием. Музыкальной комедии – трагедия. Утопии – антиутопия. Псевдоэпосу – анекдот. В эстетике андерграунда официальной мифологизации противостояла поэтическая мифология, фантастика, гротеск. А иллюзорному жизнеподобию – эстетически свободное исследование действительности.

2

В 1963 году Георгий Владимов начал свою работу над повестью «Верный Руслан», опубликованной в февральской книжке журнала «Знамя» за 1989 год. В 1963-м же году повесть (тогда – рассказ) была представлена в журнал «Новый мир» и получила достаточно высокую оценку, однако Твардовский посоветовал автору углубить свою точку зрения на героя: «Вы своего пса не разыграли». Но в изменившейся идеологической ситуации повесть после завершения авторской работы так и не смогла увидеть свет. Конфликт Г. Владимова с победившими в стране силами застоя привел в конечном счете к незаконному лишению гражданства – так же, как и В. Войновича, чьи произведения («Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», «Путем взаимной переписки») вышли у нас одновременно с «Верным Русланом» («Юность», 1988, № 12; 1989, № 1 – 2; «Дружба народов», 1989, № 1).

Возвращение этих произведений на родину – свидетельство восстановления литературной карты в ее подлинности, что не исключает, естественно, и разных оценок подходов и интерпретаций. Они и не заставили себя ждать – так, подписчики еще не успели получить журналы с романом-анекдотом и повестью Войновича, более того, типографская краска еще не высохла, как уже на высокой встрече прозвенели гневные слова Ан. Иванова о «клеветнической сущности» «Чонкина». Критик – Д. Урнов – выразился изящнее: «Плохая проза». Прежде чем давать скоропалительные оценки и определения, попробуем разобраться в том, что же хотели сказать авторы, что они в конечном счете сказали и почему их произведения вызвали (и, как видим, продолжают вызывать) у иных критиков столь активное неприятие.

Владимов взялся за труднейшую задачу: исследовать формирование, сущность и трагедию того самого мрачно-эйфорического сознания, на которое были направлены воздействия и пропаганда средств массовой информации и авторитарное искусство. Недаром эпиграфом к повести стоит цитата из М. Горького: «Что вы сделали, господа?» Речь идет об искажении самой природы – в сущности, прекрасной; о дрессировке сознания людей, без которой мы ничего не поймем в возникновении эйфории масс, а критика тоталитаризма останется на «первичном» уровне эмоциональных заклинаний. Тем более что, как справедливо замечает А. Ципко, «во многих случаях развенчание одних, легко разоблачаемых политических мифов вело к утверждению и пропаганде иных… А нередко эмоциональная, честная критика прошлого… гипнотизировала мысль». Один из новых мифов – это прямолинейное деление общества на «сталинистов» и «антисталинистов», на Шеховцовых и Андреевых, с одной стороны, и на Адамовичей и Карякиных – с другой. А посередине-то – огромное количество людей, опиравшихся в свое время и в своей вере на одно – на Службу. Служивших неправедной идее, но служивших ей по-своему честно. Искренне считавших, что так и надо жить и работать, что они исполняют свой гражданский долг. И сейчас оказавшихся в растерянности от того, что Служба оказалась неверной, неправедной.

Свобода для Руслана – это «особенная, невиданная кара», и он переживает ее как ужасное, невиданное, катастрофическое наказание. Руслан выброшен из своей жизни, изгнан из рая, теперь для него навсегда «потерянного». Он пытается восстановить оборванные связи и живет только одним – недостижимой надеждой на возвращение лагерного порядка, представляющегося ему олицетворением порядка мирового.

Владимов подробно, основательно пишет то, как натаскивали Руслана и других собак, как последовательно осуществлялась дрессировка на «злобу», на «выборку из толпы». От природы Руслан отнюдь не зол. Но для того чтобы сделать из него или из Джульбарса, Ингуса и других «отличника по злобе», «отличника по недоверию к посторонним», надо было проявить много целенаправленной энергии воспитания.

Повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», публикация которой открыла в нашей литературе лагерную тему, рассказывала о лагере изнутри колючей проволоки – с точки зрения зэка. Владимов раскрывает сознание существа, находящегося вроде бы по другую сторону колючей проволоки, но с гораздо более искаженной природой, чем те, кто волею судьбы оказался внутри ее. «Господа! Хозяева жизни! – «окликает» Владимов в одном из авторских отступлений свой эпиграф. – Мы можем быть довольны, наши усилия не пропали даром. Сильный и зрелый, полнокровный зверь, бегущий в ночи по безлюдному лесу, чувствовал на себе жесткие, уродливые наши постромки и принимал за радость, что нигде они ему не жмут, не натирают, не царапают. Когда бы кто-нибудь взялся заполнить Русланову анкету, – а раньше, поди, и была такая, но канула вместе с архивом в подвалы “вечного хранения”, – она бы оказалась радужно сияющим листом с одними лишь прочерками, сплошными, душе нашей любезными “не”. Он – не был. Не имел. Не состоял. Не участвовал. Не привлекался. Не подвергался. Не колебался. По всей справедливости небес, великая Служба должна бы это учесть и первым из первых позвать его, мчащегося к ней под звездами, страшась опоздать».

Свобода не просто не привычна для Руслана – она для него не приемлема. Для него мир делится на охраняющих и на подконвойных. Всякие «вольняшки» вызывают его раздражение прежде всего потому, что они чужды его устойчивой картине мира.

Трудным вопросом он задается в трудные для себя, новые времена, когда ему начал открываться другой, большой, грандиозный, свободный мир. «Так если мир такой большой, сколько же это кольев надо забить, сколько размотать тяжеленных бухт? А может быть… Может быть, настало время жить вовсе без проволоки – одной всеобщей счастливой зоной?»

Всеобщая зона – брезжущая замена тотальной разделенности. Преодоление разделенности, выбор не в сторону свободы, а в сторону несвободы. «Нет уж, решил он не без грусти, так не получится. Это каждый пойдет куда ему вздумается, и ни за кем не уследишь».

Если даже предоставлена кому-то свобода, то и собака, и ее Хозяин воспринимают ее лишь как временную.

Как говорит Хозяин бывшему зэку, Потертому, который заявляет о своей невиновности, о своей реабилитации («…так мы же вроде невиновные оказались…»): «А я бы тебе по-другому советовал считать. Что ты – временно освобожденный. Понял? Временно тебе свободу доверили».

В этом тезисе о «временной свободе», данной хозяевами, неожиданно начинает звучать и перекликающийся с нашими современными дискуссиями строгий вопрос «вологодского» охранника Потертому: «…я вижу, на что ты свою свободу тратишь. По кабакам ошиваисси, пить полюбил. А там ты как стеклышко был – и печенка в порядке».

Приведу лишь одну из несравненно более интеллигентных по форме вариаций того же тезиса: «В понятии гласности заложена лишь возможность задавать “смелые” вопросы, но никак не гарантируя серьезности и глубины ответов» (Шацков В. «Литературная газета», 1989, 22 февраля). Не слышится ли здесь сакраментальное – на что вы свою свободу тратите? А ведь свобода и ее полузаконное дитя – гласность (истинно законным ее детищем я считаю свободу слова, а не стеснительный несколько эвфемизм – «гласность», аналога которому ни в одном языке нет) существуют прежде всего ради… самой свободы. В том числе и свободы задавать те вопросы, на которые еще нет ответа, – без оглядки на то, подготовлены ли глубокие ответы. Без этих неупорядоченных, внезапных, «дикорастущих», «неподготовленных» вопросов не возникнут ни информированность, ни «умение выделять ключевые проблемы» (слова того же автора). Гласность не гарантирует ничего, кроме гласности. А если гласность начнут сдерживать – мол, на что вы ее тратите? – то резонно возникнет следующий вопрос: а кто должен за человека решать, на что ее тратить, кто должен указывать и направлять?

Иначе получится, что в правильном использовании временной свободы больше всего заинтересованы именно охранители. Хозяева. Иначе опять согласимся, что общество делится на тех, кто идет в толпе, и тех, кто конвоирует. У Искандера есть замечательное словечко для конвоирующих свободу: «Присматривающие».

Бывший заключенный, которого сознание Руслана наделяет кличкой Потертый, осуществляет свою свободу конечно же с опаской, с оглядкой. И пока ему еще трудно вырваться из несвободы – ведь даже кожа его, как отмечает внимательный Руслан, навсегда пропахла лагерным запахом. И тем не менее, несмотря на этот вечный запах, по которому Руслан безошибочно выделяет подконвойного, Потертый – не раб, он свободен и в разговоре с Хозяином, и в том чисто человеческом движении, которым он пожалел преданного Хозяином Руслана. В поведении Потертого свобода реализуется гораздо шире, чем в поведении Руслана или сержанта-охранника. Его душа вышла из лагерного ада живой, ибо он способен на жалость, милосердие, сострадание. Но Потертый – человек все-таки сломленный, с перебитым позвоночником. Горько и точно заметил В. Шаламов, что лагерный опыт не дает для человека ничего позитивного, лишь разрушает его. И Потертого этот опыт конечно же подломил. Один из самых сильных эпизодов в повести – эпизод несостоявшегося отъезда Потертого в родные места. Он и мечтает вернуться, и не может, он боится нарушить «спокойную» жизнь своих родных и не хочет обидеть Стюру… А Стюра? Тоже человек искалеченный: через многое она прошла, в том числе и через руки лагерных начальников… И природная ее доброта не превратилась ли в добродушное попустительство? В самом имени ее – Стюра – так и слышится стерпит; но не в том смысле, что «вынесет все, и широкую, ясную…».

Как же сохраниться человечности, искренности, надежде? Или все так искорежено, изгажено, что и места для нормальных чувств не осталось? Да нет: и в Споре есть тоска по человечности, и она, неповоротливая, толстая баба, пьющая самогонку с Потертым чуть не на равных, может быть участливой и деликатной.

Но и преувеличивать Стюрино благородство, выискивать в ней особую «душу» и высокую нравственность не будем. Все гораздо жестче пишет Владимов. Жестче и страшнее. Когда Потертый впадает в своего рода романтизм – «Не ко всякому же постучишься – и чтоб живая душа оказалась! Знал бы я, что ты тут рядом, под боком, можно сказать, жила!» – Стюра как отрезает: «Нет, это не сомневайся – пустить бы пустила. И пожрать бы дала. И выпить. Спал бы в тепле. А сама – к оперу, сообщить, вот тут они, на станции, и день и ночь дежурили».

Можно прочитать «Верного Руслана» и как притчу, в которой люди как бы зашифрованы под собачьими судьбами (и кличками). С точки зрения А. Синявского, написавшего одну из самых глубоких статей о «Руслане» (Синявский Л. Люди и звери // Континент, 1975, № 5, с. 367), Руслан – не просто караульная собака, а «честный чекист, русский богатырь», Трезорка и тетя Стюра – «народ», Ингус – «интеллигент, в некотором роде автор повести Г. Владимов» (но в дальнейшем сам автор этой концепции, А. Синявский, выходит далеко за ее рамки, рассматривая повесть Владимова в нравственном контексте классической русской литературы). Другая точка зрения, выраженная тоже в эмигрантской критике, – решительное несогласие с попыткой толковать повесть аллегорически, наподобие басни или притчи, где люди якобы загримированы под «зверей».

Я думаю, что «Верный Руслан» и не аллегория, и не просто «повесть о собаке» в ряду «Каштанки» или «Белого Клыка». Руслан уместил в своей драматической судьбе слишком много для караульной собаки, и в то же время, надо заметить, автор избежал искушения очеловечивания своего Руслана.

3

Если Владимов написал о трагедии преданности, о ее безысходности и о несчастье самого субъекта этой преданности, то, читая В. Войновича, мы переключаемся в совершенно иной регистр – в комедию преданности. Солдат Иван Чонкин, ведущий свое происхождение от Ивана-дурака, предан приказу, предан своей службе. Для Руслана Служба есть подлинное существование (а отсутствие Службы – крушение всего и вся, жизненная катастрофа), для Чонкина, отнюдь не фанатика, Служба есть долг солдата. И в полную меру отпущенных ему способностей он этот долг исполняет. Ивану Чонкину приказали охранять поврежденный самолет, и он его охраняет, пока приказ не снят, – никого не подпуская к своему «объекту». Терпят крах даже службы НКВД, получившие тайное задание уничтожить Чонкина: Иван со своей подругой Нюрой обезоруживает и арестовывает целый отряд во главе с капитаном Милягой. Чонкин обрастает легендой в глазах военного руководства; и вот уже его объявляют прямым потомком князей Голицыных, а предстоящую операцию по его обезвреживанию называют «ликвидацией банды Чонкина», хотя в составе «банды» только Иван да Нюрка.

А тем временем Иван, мучительно раздумывая над тем, как же прокормить «арестованных», договаривается с колхозным руководством об использовании их в качестве рабочей силы.

Войнович весело обыгрывает разные значения слова «преданный». Так, в одном из страшных снов Чонкина, которого мучает мысль о возможном обвинении в предательстве, появляется апокалиптический образ: «На первом подносе в голом виде и совершенно готовый к употреблению, посыпанный луком и горошком, лежал старшина Песков, за ним с тем же гарниром шли каптенармус Трофимович и рядовой Самушкин.

“Это я их всех предал”, – осознал Чонкин, чувствуя, как волосы на его голове становятся дыбом.

– Да, товарищ Чонкин, вы выдали Военную тайну и предали всех, – подтвердил старший лейтенант Ярцев, покачиваясь на очередном подносе и играя посиневшим от холода телом. – Вы предали своих товарищей, Родину, и народ, и лично товарища Сталина.

И тут появился поднос лично с товарищем Сталиным. В свисавшей с подноса руке он держал свою знаменитую трубку и лукаво усмехался в усы».

Так Войнович реализует в прозе жанр анекдота, получившего в 1960–1970-е годы необычайно распространение в стране «сериалами» – как своего рода «другая», неофициальная культура, противостоящая догматике и официозу.

Если Чонкин предан присяге и не может бросить самолет (сломанный и бесполезный), если Нюра предана своему Чонкину и, ничего не боясь, готова последовать за ним куда угодно, то такие, как капитан Миляга, играют лишь комедию преданности, а на самом деле предают все свои «убеждения» при первой угрозе. Миляга абсолютно беспринципен, да у него и нет никакой идеологии – вся его «железная преданность делу партии» есть миф. Служа в самом таинственном в стране (и, естественно, в районе) Учреждении, Миляга (как и вся его команда) с радостью отрекается от родины (не говоря уже об Учреждении). А само Учреждение по роду своей деятельности таково, что исчезновение Миляги, да еще с целым отрядом, никак не отражается на жизнедеятельности самого района.

В «Чонкине» есть один глубоко преданный идее человек – местный селекционер Гладышев, страстно погруженный в выведение ПУКСа – гибрида «Путь к социализму», – в котором «корешки» картофеля должны счастливо соединиться с помидорными «вершками». Гладышев, всецело отдавшийся выведению своего ПУКСа на чистом дерьме, не имеет времени думать о жене или ребенке. Его «преданность» направлена в будущее, отдаляющееся как горизонт, а потому совершенно недостижимое.

Если «Верный Руслан» – своего рода поэма о преданности, то «Чонкин» – пародия на поток массовой литературы о преданности, о военных подвигах и героизме. Невероятные рассказы о невероятных подвигах в тылу врага буквально заполонили страницы отечественных серийных изданий, которые с успехом могли бы конкурировать с печально известными подвигами агентов различных западных спецслужб. Но, пародируя, доводя до разрушительно смешного гротеска само окружение, Войнович с нескрываемой любовью, теплым юмором пишет своих главных героев. И при этом остается чистой воды сатириком. Он показывает, как деформируется, искажается сама идея преданности, попавшая в «идеологические» щипцы: в финале повествования, например, генерал, прослезившись, награждает Чонкина орденом за проявленную им стойкость в выполнении приказа, но тут же отменяет награду и буквально в следующей фразе называет Чонкина изменником. А одобрение красноармейцев немедленно сменяется… их же негодованием.

Боец последнего года службы Иван Чонкин – самый никудышный из всего воинского состава (да и мужеска пола); малорослый, кривоногий, лопоухий, с маленькими глазками, вечно гоняемый и шпыняемый старшиной, который денно и нощно (но безуспешно) пытается воспитать из Чонкина славного красноармейца.

«Неужели автор, – задает вопрос Войнович сам себе от лица читателя, возмущенного такой низменностью, тщедушием облика советского солдата, – не мог взять из жизни настоящего воина-богатыря, высокого, стройного, дисциплинированного, отличника учебно-боевой и политической подготовки?

Мог бы, конечно, да не успел. Всех отличников расхватали, и мне вот достался Чонкин».

Автор посмеивается, но говорит чистую правду: вспомним солдата Ивана Бровкина, Максима Перепелицу и прочие порождения «соцреалистического» кинематографа.

Чонкин дорог автору, «потому что свой», – это как с детьми – «у других, может, дети и получше и поумнее»; но ведь всем ходом событий Чонкин опровергает первоначальные характеристики. Ведь именно он, Чонкин, как фольклорный Иван-дурак, в конечном счете получается и всех сильнее, и всех трудолюбивее.

Если уж Чонкин, победивший всех, – самый ничтожный, самый отпетый, то каковы должны быть нормальные, средние рядовые?..

Чонкина и Нюра-то полюбила за искренность небывалую и за небоязнь показаться смешным, нелепым – в Нюрином переднике расхаживает да щи варит, пока она почту развозит. Но сама одинокая Нюра, в 24 года оказавшаяся в старых девах, чистая душа; недаром и корова Красавка, и кабан Борька, и даже куры относились к ней «как к человеку». Войнович пишет едчайшую сатиру с… двумя положительными (воспользуемся отработанной терминологией) героями в самом центре повествования.

Действие вокруг этой пары разворачивается беспредельно абсурдное, а Иван и Нюра держатся – здравым смыслом, трудом и любовью. Вот она, опора – не Режима, не Службы, а жизни.

И герой рассказа «Путем взаимной переписки» – человек тоже по-своему замечательный, привязчивый и деликатный; благодаря своей деликатности все более и более увязающий в семейной жизни, совсем даже ему не нужной, но – как же можно оттолкнуть рыдающую на твоих глазах женщину, хотя б и стервозную, и как можно отказаться от ребенка, который пищит у тебя на руках? В принципе герой рассказа – своего рода модификация Чонкина. Да, жизнь вокруг исполнена бреда, чуть ли не идиотизма (недаром бредовые сны Чонкина порождены фантасмагорической реальностью), но чудо состоит в том, что и Чонкин, и его родной брат по «Переписке» в нечеловеческих, кошмарных, гротескных условиях проявляют себя прежде всего как люди.

Читать «Чонкина» или «Переписку» как реалистическую прозу – значит не понимать художественных принципов сатиры как таковой. Отнюдь не над военными подвигами солдат и офицеров смеется автор – он осмеивает саму систему неразборчивого исполнительства, систему Службы Любой Ценой – Службы, ради которой готов пожертвовать всем верный Руслан.

В фильме «Наш бронепоезд», снятом по сценарию Е. Григорьева белорусским режиссером М. Пташуком (сценарий был написан еще в 1967 году), главным героем и главным «страдающим лицом» является бывший начальник лагерной охраны. Действие фильма происходит в 1966 году – и бывший охранник, ныне рабочий, ощущающий себя субъективно честным человеком («я лишь выполнял приказ»), переживает драму: и такие, как он, оказываются в конце концов тоже жертвами исполнительности, жертвами режима. Легче всего свалить все на Хозяина – вот уже и начальник лагеря всю вину нагружает на него, и вот при помощи какого неожиданного, изощренного изгиба мысли: «Так это ж он нас продал! Он! Он только о себе думал! Понаставил по всей стране этих идолов. А он умер, и мы что?! А мы при чем остались? Одних выгнали, другие на пенсию… Три года прошло и все, да? И весь твой порядок полетел к едрене-фене! Письмо о культе, и все! Так зачем же, спрашивается, мы столько лет грех на себя брали, по лезвию ножа ходили? Столько народу-то перепортили, Коля?»

Оставленность переживает бывший охранник. Оставленность – это то, что переживает и Руслан. Но он упорно ждет возвращения – так же, как ждет возвращения «утраченного порядка» и полковник в отставке, ныне добродушно выращивающий кактусы (его, кстати, в фильме все время сопровождает старая караульная овчарка Чара, как напоминание о лагере, – не родная ли сестра владимовского Руслана?). Ненависть отставного полковника к Сталину в фильме утрирована, шаржирована: «Учитель, ух… Я б его из этого самого… из кремлевской стены за ноги вытащил, чтоб духу его там не было, а в Гори бы такой кол вколотил, чтобы навеки была память!» Вряд ли реальный начальник лагеря способен на такие эмоции по отношению к Главному Хозяину, с образом которого связана (и им же как бы оправдана) вся его жизнь, – здесь явная натяжка. Но вот последующие слова экс-лагерника психологически точны: «А мы еще понадобимся. Вот поверь моему слову. Мы пока на пенсии. А если что… мы тут. Ну, если там враги народа, космонавты, космополиты, врачи, агрономы. Они никогда таких кадров нигде в мире не найдут! Молодежь образована, но у нее опыта нет. Мы с тобой – мирные люди, но наш бронепоезд стоит… на запасном пути. Вот мы с тобой и есть тот бронепоезд».

Полковник выговорил то, что Руслан ощущает всем своим существом, – свою необходимость порядку, который остался, только надо подождать. Немного выдержки, и прекрасный лагерный строй вернется. Сначала каждый день, потом изредка, но все же постоянно навещает Руслан и место бывшего лагеря, и стремится успеть встретить поезд – упорно ждет прибытия новой партии заключенных. Другие караульные собаки уже перестали ждать и верить, уже перешли на службу к «вольняшкам», изменили Службе настоящей, а Руслан все ждет. И терпеливое ожидание его, вера его, преданность, как ему кажется, вознаграждаются – в поселок прибывают молодые строители, которые сами выстраиваются в красивые, стройные колонны. И тут со всех концов поселка откуда ни возьмись возникают караульные собаки – и сначала сопровождают колонну, торжественно исполняя великую Службу, а потом и нападают на тех, кто допускает шаг в сторону.

Виноват ли Руслан в том, что он несет свою Службу так, как его выдрессировали? Виноват ли он в своей преданности? Виноват ли в том, что не может осознать и принять перемен? Вопрос этот относится отнюдь не только к караульной собаке – что с нее спрашивать; и Потертый не видит другого выхода, как добить пса с переломанным позвоночником.

4

Но сегодня обществу не уйти от проблемы: как объяснить людям, преданным старому порядку, с которым связана вся их жизнь, что порядок был античеловечен? Поток антисталинских разоблачений уже получил определение «истерического антисталинизма», причем отнюдь не от вульгарного сталиниста, а от человека пострадавшего, на себе самом испытавшего ужасы тюрем и концлагерей[38]. С бывшими охранниками, как показывает фильм «Наш бронепоезд», и то не все ясно – ту драму, которую пережили наиболее «субъективно честные» из них, только начинает осознавать наше искусство. А мы сами, миллионы, что радостно голосовали и кричали «ура»? Мы разве ни в чем не виноваты? Интеллигенция, которая должна была понимать, что значит организованный голод на Украине, в Поволжье, в Казахстане, но – молчала? Да, прозвучал самоубийственный выстрел М. Хвылевого в 1933-м, но он был чуть ли не единичным. Так кто же виноват и с кого спрашивать? С Руслана? Но вопрос может быть поставлен еще драматичнее: а что же народ, на который молилась русская литература? Как заставили нас всех – сначала замолчать, потом – славить? «В меру своих сил, – замечает В. Тендряков в повести «Люди или нелюди», – я старался быть верным учеником наших классиков, и меня всегда властно тянуло на умиление перед милосердием самаритян из гущи народной, но жизнь постоянно преподносила мне жестокие разочарования». С одной стороны, страшно и подумать о вине всех, с другой – В. Тендряков считает невозможным не говорить о жестоких сторонах народа, мгновенно превращающегося в толпу. Недаром и эпиграфом к своему повествованию В. Тендряков взял определение из Толкового словаря В. Даля: «Народ м. люд, народившийся на известном пространстве; люди вообще; язык, племя; жители страны… состоящей под одним управлением; чернь, простолюдье, низшие, податные сословия; множество людей, толпа». Как могут сходиться в одном народе – лютая жестокость и доброта? Над загадкой этой бился еще Чехов (вспомним «Овраги»); происхождение жестокости наши народолюбцы объясняли жестокостью эксплуатации, социальных условий, бесправием; но вот Тендряков берет экспериментально «чистую» ситуацию, без эксплуатации, без бесправия, и опять видит – высокое милосердие легко оборачивается чудовищным зверством. «И невольно припоминаешь годы, когда едва ли не весь наш народ вопил в исступлении: “Требуем высшей меры наказания презренным выродкам, врагам народа!” Требуем смерти, жаждем крови!.. По капле воды можно судить о химическом составе океана. Того океана, который зовется Великим Русским народом, за которым всеми признается широта и доброта души!»

Почему мы – такие? И жестоки, и добры, и агрессивны, и готовы посочувствовать, пожалеть, с шапкой пойти ради несчастной женщины, пять минут тому назад нами же обозванной «лагерной шалавой»? И трусливы и порою безрассудно смелы?

Мучается, мрачнеет Тендряков, не может дать ответа. Не дает ответа и мрачнеет Владимов. И, как это ни парадоксально, самым светлым образом отвечает на этот (и иже с ним) вопрос сатирик В. Войнович. Ведь чудовищные нелепости, о которых идет речь в «Чонкине», есть порождение уродливой государственности, того самого «прекрасного строя», о котором грезит умирающий на свалке Руслан. А Иван Чонкин и его подруга Нюра – герои подлинные, чистые, наивные, и их преданность здравому смыслу и друг другу, может быть, самое главное, на что может опереться измученная, потерявшая то, что ей казалось «верой» (выдрессированные идеологические стереотипы), душа.

Повесть Г. Владимова «Верный Руслан», роман-анекдот В. Войновича о солдате Чонкине, как и неопубликованные раньше произведения В. Тендрякова, долго шли к читателю. Долго и трудно. Лучшее, что создано на русском языке писателями, вынужденными уехать в эмиграцию, по праву принадлежит русской культуре, продолжает ее великие традиции. Разве не звучит в любви Руслана к строю, его умилении перед колонной отзвук идей Великого инквизитора? Разве не слышен гоголевский смех сквозь слезы в авторской интонации, повествующей о привязанности Потертого и Стюры? Но то, что провидел гений Достоевского, мы получили в не представимых даже этим пророком размерах. Сегодня, печатая и читая прозу Владимова и Войновича, мы не только отдаем должное этим писателям и просим прощения за изгнание, которому мы в лучшем случае молчаливо не препятствовали. Оказалось, что их произведения попали в самую больную точку, неразрешимую проблему.

Думаем – вместе.

1989

Гибель богов

История «Нового мира» еще не написана, от рождения до…? Вот именно. Журнал выходит с огромными трудностями. Чуть ли не с судорогами.

А что происходит с «Дружбой народов», отличавшейся в застойные времена смелыми, глубокими, серьезными публикациями? С «Вопросами литературы», которые в 1970-е годы печатали эссе и размышления А. Битова и Г. Владимова, А. Кушнера и Д. Самойлова, Ю. Трифонова, Ст. Рассадина, Б. Сарнова? П. Палиевского, В. Кожинова (бог с ним, с «лагерем»)?» Осмелившиеся руку поднять на всесильную «секретарскую» литературу?

Прочтите вопль о помощи главного редактора «Воплей» (так с ласковой усмешкой, по-свойски называли между собой журнал его авторы), опубликованный в «Литературной газете», – и станет холодно и страшно.

Почему же все это происходит? Только ли из-за того, что бумаги не хватает, или есть тому какие-то существенные внутрилитературные причины?

Кончается журнальный период нашей словесности. Но, может быть, с ним уходит и нечто большее, чем журнальная форма? Виктор Ерофеев раздразнил многих своими эпатажными, как и его проза, «Поминками по советской литературе». Поминки в пору устраивать по традиционной воспитательной роли русской литературы, которая была «нашим всем»: и политической трибуной, и философией, и социологией, и учительской кафедрой, и университетом.

И – по ее автору. Писателю того типа, который сформировался в период подавленных гражданских свобод и был для общества пророком, учителем, властителем дум.

И – по ее читателю: самому читающему в мире.

Итак, мы присутствуем при важнейшем историческом моменте: сломе литературной эпохи. Тотальном изменении роли самой литературы, роли писателя, типа читателя.

Предваряя конкретику, замечу, однако, что роли эти были мифологазированы. Но поскольку мифологизированность является ключевой особенностью советской жизни, миф и стал нашей реальностью.

Итак, конец трех мифов.

Миф первый – о литературе. Недоступной. Спрятанной в укрытиях. Ждущей своего часа в ящиках писательских столов. Погибающей в секретных архивах. Если изданной, то (полностью) лишь на Западе. Насильственно разделенной на два русла. Разлученной с читателем. Многострадальной. Созданной мучениками-эмигрантами. Русской современной литературе.

Вот как выйдет она из подполья, как заявит о себе городу и миру, вот как опубликуем Булгакова… Солженицына… Алешковского… Платонова… Бека… Дудинцева… Твардовского… Прочтем, и все как один очистимся и изменимся.

Что же произошло на деле?

Да, опубликовали – с трудностями великими, превозмогая порой невозможное, ломая сопротивление больших и малых литературных (и нелитературных) начальников. Солженицына печатали в шести толстых журналах сразу. Опубликовали, кажется, почти весь «товар», и эмиграцию первой волны, и второй, и третьей. И по второму заходу пошли.

А реакция?

Переходим к мифу второму – о читателе.

Реакция какая-то неожиданно вялая вышла.

То есть сначала – читали, да еще как, взахлеб; тиражи толстых литературных журналов к 1988–1989 годам подскочили невероятно; и глядя на шелестящие журнальные страницы в вагонах метро, хотелось плакать от умиления перед читателем.

Сердце-то, сердце какое он сохранил! И – разум! Не удалось разрушить его до конца господствующей «эстетикой» соцреализма…

Но после пика – шок: резкий, после скачка, спад интереса; равнодушие, даже нежелание читать и трудиться над текстом. Несмотря на ге-роические усилия «Литературной газеты», настойчиво внушавшей всем, что активно идет «Год Солженицына», читательский опрос показал, что «Архипелаг ГУЛАГ» занял лишь пятое место по читательскому вниманию.

А на «Красном колесе» читатель и вовсе сник.

Наконец, миф третий – о писателе.

Сакральная роль писателя кончилась. На смену писателю, которому заранее прощался его литературный непрофессионализм, приходит профессионал-литератор.

Много винят в этом критику, бросившуюся в выяснение «тиражей и миражей», поднявшую «досье» как на секретарей, так и на нынешних демократов.

Не думаю, что вечно виноватая критика опять во всем виновата.

Процесс произошел объективный: писатель раньше аккумулировал в себе множество ролей – а нынче появились профессиональные философы, историки, социологи, политологи. Что же до писателя… Писатель остается всего лишь писателем. И попытка со стороны писателя дать «священные указания» выглядит – в новой исторической ситуации – нелепой.

Наши же писатели к такому изменению своей роли не готовы, смотрят вокруг себя растерянно и воспринимают случившееся болезненно – как покушение не столько на себя, сколько на святая святых. Во всем винят «рынок» (которого еще нет), «коммерцию» (которой тоже нет). А виноват не рынок и не коммерция, а… они сами. Гласность, за которую мы все так рьяно боролись, эту «священную роль» и уничтожила. Съела, «как чушка своего поросенка» (Блок о России – перед смертью: вот загадка для тех, кто борется с «русофобией»…).

Что же нам теперь делать?

На этот вопрос «петербургского юноши» лучший ответ дал в свое время В. В. Розанов: летом – варить варенье, а зимой – пить с этим вареньем чай.

Переводя на наш язык: писателю надо работать, писать, а не строить для народа глобальные планы, не спасать его, не выступать с руководящими указаниями, уже навыступались, и ничего хорошего своими выступлениями народу пока не принесли.

Вижу ли я ростки нормальной литературы? Да, конечно. Особенно – в поэзии, которая – думаю, что, к счастью для нее – оказалась как бы на периферии внимания критики и читателя последние шесть лет. Замечательно сказал Владимир Корнилов:

Публицистика рушит надолбы.

Настилает за гатью – гать.

А поэзии думать надо бы.

Как от вечности не отстать.

Вечное в поэзии – это не очередные гражданские (или «национальные») идеи, а движение поэтики. И сегодня «горизонтальный спор» «неозападников» и «неославянофилов» вытесняется спором профессионально-литературным, «вертикальным» – спором о традиции и новаторстве, о месте «классической» поэзии и поэзии постмодернизма. Почему я считаю этот спор конструктивным? Потому что в результате его появляются новые литературные тексты, а не реанимированные старые идеологемы.

В прозе идет движение поэтики в сторону разработки новых жанров, становления жанрового мышления у писателей, раньше «озабоченных» не столько жанрами, сколько объемами – длинным, коротким и средним. Это было ненормально и непрофессионально. Сейчас серьезный писатель стремится нащупать свой жанр: «поздняя проза» появилась у Р. Киреева, «московские случаи» у Л. Петрушевской, «сюры» у В. Маканина.

В критике процесс профессионализации идет пока на периферии толстых журналов, традиционно печатающих так называемые проблемные статьи вперемежку с «портретами». Чрезвычайно интересен опыт журнала «Искусство кино», расширяющего представления о критических методах. Методах, уводящих от описательства. Самое любопытное в критике сегодня – взгляд на литературу-идеологию сквозь призму поэтики; этим занимаются – и перспективно – С. Зенкин в своих «глоссах» в «Независимой газете», О. Давыдов (там же), О. Дарк, Б. Кузьминский…

Сакрализация литературы была вынужденным историческим зигзагом, затянувшимся на десятилетия. Теперь место священных коров занимают реальные литераторы; а те, кто продолжает настаивать на своей «священной» роли, наоборот, вытесняются на периферию литературного процесса. Хотя они сами этого еще не понимают, не ощущают, что перемена функции уже произошла и что они выглядят, мягко говоря, смешно; и более чем неловко читать в «Слове к народу» рядом с подписями генералов от армии и МВД, партийных аппаратчиков подписи трех писателей – Ю. Бондарева, В. Распутина, А. Проханова.

С совершенно другой, казалось бы, стороны, но сходно по панической интонации звучит голос Александра Кушнера – в одной из литгазетовских статей он объявил нетрадиционную поэзию, в том числе и Геннадия Айги, чуть ли не бездарностью и жульничеством.

Есть признаки неистребимой совковости, для которой нужны были писатели-герои как «соцтруда», так и сопротивления.

А сегодня не «сопротивляться» следует и не раздражаться по поводу «холодности» публики нового, наступающего периода, а принять время с достоинством. Кушнер прекрасно сказал: «Времена не выбирают, в них живут и умирают…»

Сейчас «архаисты» в своей позиции и поэтике – Солженицын и Гранин, Кушнер и Куняев… Все они учат, и каждого отличают свои «котурны»: у кого лагерь, у кого русская идея, у кого традиционализм. Есть момент нервозности, даже истерики, и – оттенок насилия по отношению к читателю, агрессии – в проповеди каждого. «Думай, как я».

У в высшей степени ныне не популярного Ульянова-Ленина есть статья «Как нам реорганизовать Рабкрин». И Солженицын учит: «Как нам обустроить Россию»…

Раздел нынче происходит между «архаистами» и «новаторами», «учителями» и теми, кто не учиться хочет, а литературой заниматься.

Десакрализация литературы одновременно является ее приватизацией.

Литература восстанавливается в своих правах как частное, не зависимое ни от властей, ни от сопротивления им занятие. «Зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно… Скитаться тут и там…»

Тут и там – и скитаемся, «дивясь божественным природы красотам»: по Калифорнии и окрестностям Мюнхена, между Женевой и Вологдой, Цюрихом и Архангельском. «Заграница» тоже десакрализовалась – все ездят, и ко всем приезжают; идет взаимообмен, Витторио Страда и Жорж Нива – в постоянных авторах «Литературной газеты», а Е. Евтушенко с А. Вознесенским поочередно поднимают низкий культурный уровень Соединенных Штатов.

Десакрализация эмиграции – вот что воспринимается нами пока болезненно: мы так от вас ждали направляющего слова, рецепта, приезда навсегда, а чуда не получилось. Помните, как у Достоевского Грушенька отвечает Катерине Ивановне, поцеловавшей ей в порыве сильнейшем, эмоциональном, руку, – а я вам ручку-то и не поцелую.

Так нам «не поцеловал» ручку А. И. Солженицын. Совет, мол, я вам дам, вы вообще страна советов, а с приездом пока погожу. И другие – тоже гадят, но не в укор я это им говорю, в отличие от А. Латыниной, а по-человечески очень даже хорошо их понимаю. Ибо возвращаться навсегда в страну, где тебя били сапогами по почкам, допрашивали, мучили, держали без еды в ШИЗО, очень трудно. Думаю, что сравнивать нашу страну (и наше общество) со странами Восточной Европы абсолютно некорректно, ибо там рухнула коммунистическая система (включая «их» органы), а у нас она «в законе» (как стал КГБ). И удивляться тому, что к нам, видите ли, не едут или если едут, то не со всеми потрохами, даже как-то стыдно, памятуя о том, сколько лет эти люди были лишены возможности нормального общения со страной. А мы об этом помалкивали, комфортабельно расположившись в редакциях и уютных московских квартирах. Теперь же, однако, объявили тех, о ком опасливо помалкивали, даже личными «друзьями»…

Что же касается советов… Да советы ли это – или ответы на расспросы назойливых корреспондентов? Эмигранты ведь тоже разные, и ответы у них – разные (как и судьбы, и идеи). И не надо каждый ответ примеривать к нашему будущему, пора привыкать к очень некомфортабельной мысли о том, что не «властители дум» будут за него нести ответственность – в том числе и перед нашими детьми, – а мы с вами. Сами.

А то мы опять – всё на кого-то обижаемся… Всё от кого-то чего-то ждем… Вот приедет барин (Буковский, Синявский, Солженицын)…

А он не едет. Или заезжает – на время.

Когда кончилось крепостное право, Герцен не вернулся в Россию.

А мы…

Все кого-то хотим уязвленным нашим самолюбием задеть, комплекс неполноценности изжить. Ведь скребет нас, плохо нам, стыдно. Ведь молчали! Лжи – способствовали! На площадь – не выходили! Как же нынче желчи не разыграться: может каждый сказать о нас: не-пра-вед-но жили! А мы возьмем да докажем: пра-вед-но, ибо молчали, но внутри… что делалось внутри… в нашей внутренней свободе… Словом не выразишь!

А сегодня нам – брезгливо пальчик отставим – и Аксенов, видите ли, скучен, и Войнович надоел! Иное дело – читывали да зачитывались, когда запрещено было. (И ведь невдомек, что тогда это все можно было читать лишь двум категориям лиц: либо связанным с диссидентским кругом, либо связанным с КГБ. А сегодня, наконец, допустили к чтению миллионы.)

Так мы должны, обязаны доказать и другим, и прежде всего себе, что жили мы не напрасно и внутреннюю свободу свою сильно укрепили не вопреки, а благодаря… то есть наоборот, не благодаря, а вопреки…

Впрочем, тут мы окончательно запутываемся – при всем своем лукавстве.

Ибо: оправдания уютной своей жизни ищем, самооправдания жаждем, а его нет. В природе не существует.

Нет, и все тут.

Что бы сегодня ни нес В. Буковский (а он не «несет», а дело говорит, ибо пока народ не проснется, так гнить и будем – среди гнилых помидоров!), какие бы неуклюжие, как иным кажется, советы ни давал А. Солженицын, как бы скучен ни показался В. Максимов, нам придется все это вытерпеть.

Да, спорить, отстаивать свою точку зрения на будущее России, да, не соглашаться… Но: не требовать от них ничего.

Требовать – от себя.

Тем более что время вместолитературных поучений и претензий, по-моему, все-таки кончилось.

1991, июль

Прощание с утопией

Прежде всего – о жанре нашего собственного поведения. И – о нашей самооценке. Есть ли нам, интеллигенции, сегодня чем особенно гордиться? Думаю, вряд ли. Кокетничать собственной ролью в прогрессе отечественной журналистики я бы не стала, ибо какие уж из нас Мусины-Пушкины…

Ранней весной 1986 года в «Знамя» зашел Николай Тюльпинов, ранее мне не знакомый, выпил крепкого редакционного чаю, рассказал о рукописи «Ювенильного моря» А. Платонова. Назавтра принес. Через три месяца – напечатали. Потом аналогичным образом принес уже в «Дружбу народов» рукопись «Чевенгура». Вот Тюльпинов – рисковал. Не тем, что он станет «героем очередного визгливейшего скандала», а просто – мог за все эти (и другие) рукописи отправиться куда подальше.

Но он, повторяю, рисковал, и прекрасно рисковал, и я всегда ему буду благодарна за то, что он мне поверил, и надеюсь, что в городе Париже, где он сейчас обитает, он об этой моей благодарности прочтет.

Утверждать, что «все мы» (как я недавно прочитала в одной из литгазетовских статей), начиная с 1918 года, «были рьяно вовлечены в процесс построения эпического государства», что «двигала нами именно эстетика эпоса», – это значит отождествлять народ («всех нас») с идеологией государственного большевизма. Думаю, что и «Архипелаг ГУЛАГ», и «Колымские рассказы», и «Жизнь и судьба», и «Факультет ненужных вещей», и «Крутой маршрут» свидетельствуют об обратном. Не «эстетика эпоса», а властная диктатура уничтожила десятки миллионов лучших людей нашего народа. И если говорить о жанре, то это была чудовищная трагедия народа, «всех нас» – крестьянства, интеллигенции, рабочих, превращаемых не только в жертв, но и в палачей. А господствующая идеология именно и объявляла это «строительством эпоса».

Какой же нынче жанр к нам приходит и какой, унаследованный от прошлого, напротив, вытесняется из нашей жизни, вынужденно покидает ее? Хотя и продолжая (я покажу это чуть дальше) оказывать чрезвычайно серьезное сопротивление? Какая идет борьба, схватка жанров в реальности – и в нашем сознании, как общественном, так и индивидуальном?

Так вот: о романизации ли сознания свидетельствуют происходящие в обществе и литературе тектонические сдвиги? Роман ли стал главенствующим в текущей сегодняшней, «горячей» жизни и литературе? О романном ли мышлении говорят проявившиеся – повторяю, и в жизни, и в литературе – наркоманы и мафиози, проститутки и подпольные миллионеры, бездомные и нищие? О романном ли мышлении свидетельствует реабилитация ранее запрещенных книг, многие из которых написаны в жанре романа?

Идеологическим обструкциям, арестам, высылке, эмиграции подвергались не только люди, но и книги. Романы «Доктор Живаго» и «Жизнь и судьба» сами становились героями нового романа – романа о романе. По-настоящему романной историей мне представляется судьба гроссмановского детища – с «высочайшим» запретом, предсказанным (хоть и от противного) – будущим (все-таки «опубликуют» – добавлено: «лет через двести»), укрытием последней авторской редакции где-то в Клину; передачей фотокопии через границу; с целой цепочкой людей, помогавших если не автору, то роману выжить; с драматической смертью самого автора, с историей публикации романа – сначала в Швейцарии, потом, через целую эпоху, – в Москве; наконец, с яростными нападками шовинистов уже после публикации этой многострадальной вещи; с борьбой против «Октября», осмелившегося «Жизнь и судьбу» напечатать… Это ли не роман?

А вся история «Доктора Живаго» – от самого его создания, от замысла, выросшего, на мой взгляд, из чувства горчайшей, глубочайшей неудовлетворенности Пастернака своей собственной биографией, по его мнению, благополучной – да и впрямь благополучной, ежели сравнить ее с судьбой погибшего Мандельштама, с отчаявшейся за жизнь собственного сына Ахматовой, покончившей с собой Цветаевой… Нет, не просто из соображений эстетики постоянно отвергал Пастернак себя-самого-прежнего. Он – в действительности – не был «удостоен» жизни той, которой он наградил своего героя, Юрия Андреевича Живаго, и все-таки воссоздал эту жизнь и эту смерть в августе 1929 года: смерть в отсутствии свободы, когда уже в воздухе России нечем было дышать. И самим своим романом Пастернак как бы вызвал на себя ту грозовую историческую судьбу, которой он жаждал, и потому в тяжкое время травли он испытывал чувство не только счастливой завершенности своего труда, но и своей завершенной судьбы. Судьба его романа стала для него искуплением – выступлений на конгрессах, дачи в Переделкине, квартиры в Лаврушинском; наконец, белой скатерти и грузинских вин – той вины, которую он всегда ощущал. Вины перед памятью Тициана Табидзе и Паоло Яшвили, Бориса Пильняка и Андрея Платонова. Повесившегося Есенина и застрелившегося Маяковского.

Это ли не сюжет для не написанного еще романа о романе?

Романные истории постоянно предоставляла сама действительность. Вот русское «счастье». Но проза не спешит воспользоваться этими (или подобными им) сюжетами, оставляя их пока для литературоведов и критиков.

Если же говорить о жанре, овладевающем не только умами, но и самой жизнью, о жанре, к которому как бы устремляется сознание многих литераторов без различия «партий» и группировок, то это жанр антиутопии. Когда в Москве пару недель тому назад произошло к тому же реальное землетрясение (хоть и не с разрушительными, слава богу, последствиями), это был приговор окончательный: прощай, утопия. Антиутопия, здравствуй!

В течение целых десятилетий общество было втянуто в жанр реализуемой утопии. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» – не только песня, но и программа мифического «светлого будущего». Утопическое сознание – вот главный источник и главное наследие тоталитаризма, от которого мы не можем избавиться и по сей день. Утопизм стал официальной религией страны, утопизм, извративший все понятия о нравственности, о свободе, о цене человеческой личности, о человеческом достоинстве. При господствующей доктрине «светлого будущего» невозможно было апеллировать к тяжелому настоящему – оно предполагалось лишь подножием, ступенькой к сияющим вершинам грядущего. За обещанное в будущем земное «царство» народу приходилось платить ужасную цену.

Я в будущее втянут, как Россия,

И прошлое кляну, как нищий царь…

А. Платонов в «Чевенгуре», одновременно и утопии, и антиутопии, смог показать, что означает в реальности эта втянутость в будущее, попытка перескочить в иное время, каковы последствия отказа от органического развития, насильственной революционизации страны.

Разъезжающий по России на могучей лошади по имени Пролетарская Сила степной большевик Копенкин командует: «Закончи к лету социализм!»

Новые люди в «Чевенгуре» переименовывают не только действительность, но и себя самих. Таким образом появился и новый Достоевский, который «окончательно увидел социализм. Это – голубое, немного влажное небо, питающееся дыханием кормовых трав. Ветер коллективно чуть ворошит сытые озера угодий, жизнь настолько счастлива, что – бесшумна. Осталось установить только советский смысл жизни. Для этого дела единогласно избран Достоевский; и вот – он сидит сороковые сутки без сна и в самозабвенной задумчивости; чистоплотные, красивые девушки приносят ему вкусную пищу – борщ и свинину, но уносят ее целой обратно: Достоевский не может очнуться от своей обязанности… Достоевский корябнул ногтем по столу, как бы размежевывая эпоху надвое:

– Даю социализм! Еще рожь не поспеет, а социализм будет готов!»

А. Платонов описал эти чудовищные попытки «построения социализма к лету» в отдельно взятом городе Чевенгуре. Для начала – надо было вывести за околицу всех «буржуев» и расстрелять их. Расстреляли. Потом объявили нормальный труд пережитком темного прошлого и отказались от «эксплуатации». Работали только по субботникам – перетаскивая дома и деревья с места на место («Я знаю – город будет! Я знаю – саду цвесть!»).

Самое страшное в утопии, заметил еще Н. Бердяев, состоит в том, что она может быть реализована.

Реализация утопии приводила к обратному эффекту – к господству в жизни антиутопии. При этом запрещались не просто отдельные книги – запрет был наложен на весь жанр антиутопии. Народ жил в нем, в этом жанре, но знать и думать об этом было запрещено.

Провидческую антиутопию создал Е. Замятин («Мы»), еще в 1921 году блестяще изобразивший мыслимые и немыслимые последствия претворения коммунистической утопии в жизнь. Элементами антиутопии пропитаны «Роковые яйца» и «Собачье сердце» М. Булгакова.

Катастрофическому воплощению утопического замысла посвящен не только платоновский «Чевенгур», но и «Котлован», антиутопические мотивы пронизывают его же «Ювенильное море». Духовная судьба мышления Платонова в принципе являет собою путь прозрения, отказа от утопического мышления, бывшего для молодого рабочего своеобразным символом веры.

Жили в антиутопии, принимая ее за утопию. Причем это раздвоение бытия и сознания шло с самого начала. «Великий кремлевский мечтатель» в действительности, в указаниях послереволюционного периода, например, в «Предложениях о работе ВЧК», в «Дополнении к проекту вводного закона к Уголовному кодексу РСФСР», постоянно настаивал на «расширении применения расстрела». При этом стиль ленинского мышления оставался утопическим: он считал совершенно ошибочным мнение, будто «единоличная диктаторская власть не совместима ни с демократизмом, ни с советским типом государства, ни с коллегиальностью управления» (вариант статьи «Очередные задачи Советской власти»). Народ не только уничтожался именем народа – было отравлено утопией, раздвоено и его сознание. Литература официальная немало потрудилась для этого. Поэму Маяковского «Хорошо!» стоило бы издать вместе с документами 1920–1930-х годов, со статистическими данными о жертвах организованного голода, например.

Утопическое сознание, став массовым, тем не менее постоянно сталкивалось с крайне неудобной реальностью, еще ой как далекой от царства справедливости. И здесь на помощь утопии пришел еще один жанр – детектив. «Враг» не был «врагом» эпическим, а был «врагом» примитивного детектива; размах «поисков врагов» захватил даже детей, о чем свидетельствуют рассказы Искандера о Чике, чье детство выпало на 1930-е годы. «Шпионы бродят по стране», – сообщают друг другу дети и начинают с увлечением не только искать «шпионские знаки» на собственных тетрадках, но и ловить на улице отдельных взрослых, которые чем-то (например, очками) вызывают их подозрение. И роман Н. Нарокова «Мнимые величины» интересен и в жанровом отношении, ибо это… антидетектив. Трагическая пародия на детективное мышление – с персонажами, заимствованными у него же.

Страна с высланной за рубеж или расстрелянной интеллигенцией, уничтоженной аристократией, обезглавленным крестьянством, деклассированными, полуграмотными рабочими, превращенными в палачей всех остальных; страна с нарушенным генофондом, разрушенной культурой не способна была воспринять другой жанр, кроме детектива. Она могла верить только в шпионский заговор. И детектив был ей предложен – с разветвленными шпионскими сетями, диверсионными планами, политическими кровавыми убийствами, террористическими актами. Не «остров Утопия», а гигантский «остров СССР» со всех сторон был окружен «злобными врагами». Они же тайно «вредили» народу и внутри этого острова.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

«Нам нет преград ни в море, ни на суше».

«Мы кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи…»

Выковали. Только не ключи, а оковы; не только для тела, но и для духа: Сталин виноват… нет, Ленин виноват… евреи виноваты… Нет, русские виноваты… Кто? Да все мы вместе (да, все мы) и виновны! Но осознать это трудно, почти невозможно, так как яд тоталитаризма проник в нашу кровь, отравил наше сознание. У нас всегда будет виноват кто-то другой, а не мы. И в нашем конформизме будет вечно виноват кто-то другой (например, «строительство эпоса»).

Тоталитарно-утопическое сознание стало массовым – и отказаться от него не в силах был ни Хрущев, объявивший построение коммунизма к 1980 году («еще рожь не поспеет…»), ни интеллектуалы-шестидесятники. Новая программа КПСС 1961 года была не более чем новой редакцией утопии: «Партия рассматривает коммунистическое строительство как великую интернациональную задачу, отвечающую интересам всего человечества» – это ли не дочерняя ветвь идеи мировой революции, носившей отчетливо утопический характер?

Утопизмом отличалась не только партийная программа, но и… программа журнала. «Новый мир» 1960-х годов: «… Никто в России не подходил так близко к коммунистическим идеалам, – справедливо отмечают П. Вайль и А. Генис в своей работе “60-е”, – как авторы и читатели “Нового мира”. Писатели, критики, ученые, печатавшиеся здесь, создавали немыслимый симбиоз веры и правды – они знали, как есть, и верили, что так не будет… В сложном деле строительства идеала всё и все должны участвовать в общем труде. Рычаги коммунизма – это и космонавт, и балерина, и сам критик, и персонажи, с которыми он имеет дело. Стратегия определяет тактику, цель – средства». Ради выполнения высоких стратегических задач, например, утописты и романтики-шестидесятники использовали, если надо, и определенный набор цитат «классиков марксизма-ленинизма», побивая им набор цитат противника. Романтическая утопия 1960-х протягивала руку утопии 1920-х: «И комиссары в пыльных шлемах склонятся тихо надо мной…» И, я думаю, совершенно не случайно, несмотря на определенные цензорские послабления, великие антиутопии XX века до последнего времени оставались под запретом.

Запрет на жанр был преодолен только в 1987 году. С этого времени антиутопия лавинообразно идет к читателю, воссоединяясь, как точно заметили Р. Гальцева и И. Роднянская, с печатавшимися буквально в тех же номерах толстых журналов художественными свидетельствами об антиутопической советской реальности: «1984» и «Скотный двор» Дж. Оруэлла одновременно с «Колымскими рассказами» В. Шаламова, «Мы» Е. Замятина и «Собачье сердце» М. Булгакова с «Факультетом ненужных вещей» Ю. Домбровского, «Прекрасный новый мир» О. Хаксли с «Архипелагом ГУЛАГ» А. Солженицына, «Большим террором» и «Жатвой скорби» Р. Конквеста, «Слепящей тьмой» А. Кестлера.

Ожидая от литературы «текущей», что она нам поведает о нашем дне, о процессах, идущих в стране сегодня, мы получили… опять антиутопию, то есть настороженный, упреждающий взгляд в ожидаемое будущее. Бестселлером стала антиутопия А. Кабакова «Невозвращенец» – надо отдать должное автору, почувствовавшему еще в 1987 году то, что раздирает страну сегодня. Ведь это сегодня почти каждодневно в стране льется кровь человеческая – Сумгаит, Фергана, Тбилиси, Баку, Ош… Сотни жертв. Число беженцев исчисляется сотнями тысяч. Пожилая армянка, потерявшая голос, показывает следы измывательств. А мы смотрим на это по телевизору, пьем чай, потом ложимся спать, а утром отправляемся как ни в чем не бывало на службу. Тут уж и вспомнишь Лизу Хохлакову из «Братьев Карамазовых» – младенца будут убивать, а я компот ананасовый есть буду… И ничто в нас не содрогается, мы не плачем, не кричим, не защищаем! Разве мы – люди? Людей вешали, сжигали живьем в кострах, рубили на части, насиловали, сбрасывали из окон квартир, подвергавшихся разграблению. Мы так и не осознали до сих пор, в какой реальности мы живем. Преступность за пять месяцев этого года выросла в несколько раз по сравнению с пятью месяцами предыдущего. Поход в магазин за продуктами превратился для миллионов людей в охоту против других. Агрессивность в обществе возрастает, и где ее пределы?..

Открываю газету «Известия» и читаю подпись под фотографией, на которой изображены растерянные, удивленные малыши, держащие по яблоку. Читаю подпись: «Работники одного из отделов Калужского НИИ… собрали деньги, заработанные от субботника, закупили на рынке свежих яблок, помидоров, чернослива, кураги, арахиса и привезли все это в детский садик деревни Мелихово… Дети, живущие в деревне, где дефицитом считаются даже рыбные консервы, смогли полакомиться недоступными для них продуктами». Вот эту картинку с подписью надо носить на сердце всем нам, вот наш грех, это же наши дети, в чеховской деревне, с недоступными им яблоками!

Разве это роман? Это самая настоящая, страшная антиутопия. Да еще и дети-то – из района, пострадавшего от Чернобыля.

За антиутопией А. Кабакова последовала антиутопия Л. Петрушевской – «Новые Робинзоны, или Хроника XX века». Но кто к ним прислушивается? Только ли мы, читатели? Или – и руководители партии и правительства, опять обещающие – хоть теперь уж и не рай земной, а стабилизацию – через 2–3 года? Неужели они не видят, что предпринимаемые ими заявления, обращения, всяческие полумеры пока лишь усугубляют тяжкую ситуацию?

Еще в статье 1987 года («Знамя», № 1) я сказала о наступлении катастрофического времени. Не о словах своих я жалею, а о том, что они оправдались.

Да, мы продолжаем жить в антиутопии, и литература – честная кричит об этом, но упоенные словесами практически не слышат ее сегодня.

Выход из антиутопии может, на мой взгляд, быть только в демократию и свободу. Для человека – и для народа. Польша, Чехословакия, Германия – живые современные примеры такого пути. Только Польше, как мы шутили, для этого потребовалось 10 лет, Чехословакии 10 месяцев, а Германии – 10 дней. Сколько же потребуется нам? Или же империя, создававшаяся ценою миллионов человеческих жизней, при своем распаде унесет тоже миллионы жертв?

Настойчиво предлагается сегодня и другой, как модно говорить, альтернативный путь: усиление централизации через укрепление «национального идеала», способного «открыть в нас океан энергии», через новое армейское «богатырство», способное на «великое мировое деяние» (опять – мессианская утопия, только теперь уже по А. Проханову). Если «случится страшная, немыслимая для русского сознания беда и расколется государство», то есть всякий народ обретет право на реальную самостоятельность, если «мы не в силах отговорить прибалтов, стремящихся в хаос восточноевропейской политики», то «пусть уходят», а мы, воплощая «русскую идею» политически, возродимся через «партию национального возрождения», которой «могла бы стать Российская коммунистическая партия», соединенная с армией, которая нынче «выдворяется из Европы ударами сухих кулачков новоявленных восточноевропейских политиков». «Разрушены буферные зоны… Армии необходимо вернуть ее идеологическое содержание – идеологию национального спасения и национального возрождения». В национал-утопии Проханова армия «должна резко включиться в общественно-политический процесс».

Только вот как это самое «резко» произойдет на деле, каков сценарий включения – об этом пока автор статьи «Заметки консерватора» («Наш современник», № 5) не сообщает. Не попытаются ли подстрекаемые им силы реализовать этот сценарий?..

Самое главное, на чем он настаивает, – это триада: государственность – армия – церковь. Это ли не очертания новой казарменной антиутопии, только исключительно в российском стиле?

Черты антиутопии не остались в историческом прошлом, не исчезли вместе с концлагерями и психушками. Они, эти черты, растворены в реальности и в крови, и только эйфорическая глупость, глухота и слепота не способствуют их различению.

Ни какой грядущей «симфонией», ни каким «синтезом» романа с эпосом, я сегодня читателей, как и саму себя, утешить и порадовать не могу. Для того чтобы вырваться из реалий антиутопии, путь один: полный отказ от утопического сознания, характеризующего гомо советикус, полный разрыв с утопически-мессианской идеологией, направленной как в «светлое будущее», так и в идиллическое «национал-прошлое». Вместо одного «острова Утопии» мы уже получили целый архипелаг – ГУЛАГ. А сегодня?

Стоит село

невесело,

петух поет,

а народ не встает.

Ели, пили,

прибрать забыли,

а шли спать –

некому встать.

Кричит петух,

а народ-то глух,

хоть кричи, хоть вой –

ни души живой…

Поля все светлей,

кличет Див с ветвей.

Дева ли Обида,

а тут панихида.

(О. Чухонцев)

Отказ от Утопии – не только наша проблема, это проблема общая для всех переходов от тоталитаризма к свободе. Мексиканский писатель Фуэнтес говорит о том же самом в связи с последним романом Гарсиа Маркеса: «…ссадить Латинскую Америку с коня вековечной навязчивой идеи Утопии. Утопия для Латинской Америки – прекрасная мечта и тяжкая ноша. Гарсиа Маркес расправляется с обеими: уходит в могилу бренное тело генерала и предательски тащит за собой несбывшуюся политическую мечту беспокойного ума».

Пора понять, что утопия как идеология и антиутопия как реальное следствие господства утопии скованы одной цепью; и если мы не хотим больше жить в антиутопической действительности, пора похоронить это «бренное тело» вместе с «мечтой беспокойного ума». Английский историк Чэд Уолш все-таки недаром назвал свою книгу об этом жанре «От утопии к кошмару».

Прощай, Утопия!

1991, январь

Наука ненависти

1. «Наши деды били этих дворян…»

Лето 1990 года было жарким отнюдь не по погодным условиям. Фактическая война на границе Армении и Азербайджана; сотни человеческих жертв межнациональных столкновений в Оше; обвалы и взрывы в шахтах (и опять – жертвы, только уже не националистически-звериной агрессивности, а чудовищного состояния техники); эпидемия захватов и угонов гражданских самолетов с заложниками-пассажирами; дерзкие побеги уголовников при разгильдяйстве стражи… Газеты и телевидение постоянно прибавляли информацию об очередных (но не ставших от того привычными) событиях: наводнение в московском метро; убийственный вирус, возникший в метро ташкентском; смерть от чумы в Гурьевской области; эпидемический очаг холеры в Ростовской; отравление воды в Уфе фенолом… И надо всем кровным, отечественным кошмаром, который оттенялся какими-то даже для нашего, ко всему, казалось бы, притерпевшегося сознания экзотическими вещами – то введением карточек на хлеб в Тарусе; то табачными бунтами в Ленинграде и Москве, – повис общепланетарный кошмар: угроза глобального военного конфликта. Хусейн, похожий одновременно и на Сталина и на Гитлера, гладил по головке дрожащего английского мальчика, а население Израиля уже примеряло противогазы на случай химической атаки, зловеще обещанной со стороны Ирака. Напряженность возрастала день ото дня; и, слушая «сводки с полей», люди опять вздрагивали от фронтовой лексики: опять шла «битва за хлеб», опять считались «потери». Нет, не спокойное, не мирное стояло лето от Рождества Христова.

На фоне этой стремительно раскручивающейся пружины событий то, что происходило в Кремле на заседаниях Российской партийной конференции в конце июня, может сегодня показаться сугубо умозрительным. Партийные работники, составлявшие большинство из делегатов этой конференции, самозванно переименовавшей себя в съезд, соревновались в аргументации по поводу «социалистического идеала», до хрипоты отстаивали идею «коммунистической перспективы», спорили о формулировке «демократического централизма», примеривали к слову «социализм» один эпитет краше другого, последними словами кляли средства массовой информации. Одни делегаты кричали, что «мы проиграли битву за социализм», пугали себя и окружающих «буржуазным перерождением»; другие – например, главный редактор «Советской России» В. Чикин, пытаясь накинуть петлю на идею суверенитета России, который буквально в нескольких шагах здесь же, в Кремле, декларировали российским парламентом, – предлагали: «…Надо подумать нашему ЦК, чтобы буквально с первых шагов, когда мы его образуем, создать отдел, который бы занимался проблемами нашего парламентского действия», – то есть, проще говоря, взять Ельцина и его команду под партийный контроль. Идеология и жизнь стремительно разбегались по противоположным направлениям. И тем не менее от газет и телеэкранов мы не отрывались, испытывая своего рода мазохистские чувства, – становилось даже интересно, до какого края этот отрыв идеологии от жизни может дойти.

Но одна немаловажная черта конференции-съезда, увы, была близка к ней, к жизни. Агрессивность. Агрессивны были многие ораторы по отношению к руководству «апрельского» призыва и по отношению ко всем новшествам переживаемого нами за последние годы периода. Но самое главное – и самое печальное – состояло в том, что крайне агрессивен был зал: затаптывал, шумел, обрывал, не давал высказать мнения, которое большинству сидящих в зале было «не по нутру». Агрессивность носила явно устрашающий характер. Но вот какая поразительная вещь: чем больше зал набирал в агрессивности, призывая к укреплению «авангардной роли в обществе», тем все более скептичными становились ответы на социологические опросы, публиковавшиеся во время работы съезда в «Известиях», «Комсомольской правде», «Московских новостях», «Московской правде» и других изданиях. А после того как были обнародованы результаты выборов и лидер новой партии занял место в президиуме съезда, начался просто-таки скандальный по масштабам «исход» из рядов КПСС, сопоставимый только лишь с нарастающей в геометрической прогрессии эмиграцией из СССР.

Почему столь сильной была и идеологическая, и даже психологическая реакция людей – того самого народа, которым постоянно заклинали сами себя многие из ораторов, как они выражались, «плоть от плоти народа»? Вот, например, секретарь Кемеровского обкома прибег в своей идеологической речи даже к образному, художественному, можно сказать, сравнению (это единственный пассаж его выступления, с которым трудно не согласиться): «Жизнь наша – бурное море, и наша партия – как корабль в бурном море». Правда, сразу вслед за этим «образом» не лишенный поэтической струнки секретарь (видимо, если у И. К. Полозкова хобби – это рисование, о чем он скромно поведал залу, то у А. Г. Мельникова – чтение Ветхого Завета) «извинился» вот за какое сравнение: «…У нас (у партии. – Н. И.), как на Ноевом ковчеге, собрались “чистые” и “нечистые”, сидят на веслах слева и справа». Развивая эту метафору, хочу заметить, что число «нечистых» в обществе, видимо, намного превысило ожидаемую цифру; и тут уже на все общество была брошена тень «оболванивания» известно кем – желтой прессой, всякими там, с позволения сказать, газетами, поддерживающими тех, кто «плохо выговаривает слово “российская”» (из выступления Н. Тюлькина), в противоположность «краснодарской сотне» (еще один впечатляющий образ из выступления И. Полозкова). Ораторы, отстаивающие «чистоту», ответили «нечистому» обществу, почувствовавшему наконец возможность идти путем демократических преобразований, наклеиванием ярлыков, зловещие последствия которых хорошо знакомы со сталинских времен: «сгущается тень ликвидаторства», «тень злой митинговщины», «провокационных законопроектов», «ликвидаторы беззастенчиво действуют по старой методике» (В. Чикин). Желали они «предельно слиться с трудовым народом», «вывести» его, народ, к «осознанному строительству своего будущего» (В. Чикин), «не уступать авангардных позиций новым политическим силам, нарождающимся на волне демократизации» (А. Мельников); поэтически живописалась отчаянно трудная работа партаппаратчиков: «Партийный актив, преданные делу партии люди сбились с ног, объясняя и разъясняя противоречивые решения центра, и, получив клеймо аппаратчика… начинают разбегаться», – а упрямый народ никак не отвечал взаимностью, не ценил партийной о нем заботы и всячески норовил обрести независимость, выйти из-под опеки «сбившихся с ног». Как в старом анекдоте: осталось уговорить губернатора…

Звучали на конференции-съезде и вполне трезвые слова: «Авангардная роль не может быть провозглашена» (Г. Гришук, замдиректора Воронежского объединения «Электроника»), – но они тонули в демагогии, упорно поворачивающей к «светлому прошлому» тотального господства партийного аппарата. В целом нельзя было не подивиться железобетонному упорству сложившихся (слежавшихся?) стереотипов. В обществе уже несколько лет, причем совершенно с разных сторон, и «справа», и «слева», идет, скажем, историческое переосмысление гражданской войны, а генерал Макашов, определяя людей, отстаивающих общечеловеческие ценности, как «слабоумных», «слепых» или даже «злоумышленников», под бурные аплодисменты делегатов заявляет: «Наши деды били этих дворян на всех фронтах гражданской войны». Генерал пугал «идеологическим противником», который только и знает, что «вбивает клин между рядовыми и офицерами», то есть опять-таки между народом и руководством! А Т. Ляпакова, замдиректора школы из Вологодской области, прямо взяла на себя роль народовещательницы, пугающей перспективой русского бунта. Вот тут чуть остановимся: это выступление характерно слиянием «национального» и «партийного» начал: «Пора прекратить внушать русским комплекс вины и национальной приниженности, подрывать национальное самосознание… Надо почувствовать, что гнев на сердце копится, терпению есть предел».

Телевидение не показало, аплодировал ли учительнице генерал, а генералу – учительница. Но я почему-то в этом не сомневаюсь. Ибо пафосом обоих выступлений было: да, рубали, и если надо, рубать будем! И никто из «бурно аплодирующих» не содрогнулся в этот момент военизированного шквала агрессивных эмоций, не представил себе воочию тот тяжелейший урон, который нанесла гражданская война России.

Как же формировалось это сознание, позволяющее и сегодня с легкостью необычайной манипулировать «терминологией» (помните знаменитое стихотворение М. Волошина) гражданской войны, – «ликвидировать», «боевитость», «без боя сдавая свои позиции», «руководство КПСС обрекло ее (партию. – Н. И.) на положение безоружно сидящей в окопах под массированным огнем»?

Формировалось оно не только «на фронтах идеологической борьбы», но и советской литературой, изучавшейся в программах школ и институтов. В отличие от литературы «абстрактного гуманизма» она отстаивала другие ценности. Попробуем ее перечитать.

2. «Откройте артиллерийский огонь!»

Литература, как известно, в течение десятилетий рассматривалась официальной идеологией как приводной ремень политики партии и была особым предметом ее неусыпной заботы. Весь вопрос в том, когда же эта забота началась.

В последние годы в либерально-марксистских кругах получило широкое распространение мнение о том, что в работе Ленина «Партийная организация и партийная литература» речь идет о партийной публицистике. Ленинский текст эластично поворачивался в угоду той или иной злободневной концепции: если надо – ужесточался; если время либеральное – либерализировался. Однако, вчитываясь в знаменитые строки, я не обнаружила никаких указаний на подобное ограничение. Ленин пишет не о публицистах, не о журналистах, а именно о «литературном деле». «…Для социалистического пролетариата, – замечает он, – литературное дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно не может быть вообще индивидуальным делом, независимым от общего пролетарского дела. Долой литераторов беспартийных. Долой литераторов-сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, “колесиком и винтиком” одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем созидательным авангардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединенной социал-демократической партийной работы». Соотнести эти слова и лозунги с публицистикой не представляется никакой возможности. «Литераторами-сверхчеловеками» Ильичу могли представляться символисты, декаденты, писатели-ницшеанцы, но никак не журналисты. Ограничение смысла этих слов исключительно журналистикой является не чем иным, как «прогрессистской» тактикой (залучим Ленина в союзники), а тактика оборачивалась очередным «прогрессистским» самообманом, за который неоднократно «прогрессисты» и бывали наказаны историческим поражением.

Полагаю, что гораздо более близок к ленинской мысли был автор статьи «За высокую идейность советской литературы», открывавшей сборник статей журнала «Звезда», в спешном порядке и для самобичевания выпущенный в 1947 году вскоре после известного постановления ЦК. Сборник назывался просто: «Против безыдейности в литературе». «Ленин и Сталин, – писал открывающий его А. Еголин, – создали учение о партийности литературы, о литературе как составной части народной задачи революционного преобразования жизни». И дальше: «Положение о партийности литературы основано на марксистско-ленинском учении об обществе и формах общественной идеологии… Принцип партийности способствует правдивости художественного творчества, помогает выражению ведущей тенденции современной эпохи». Ленинские положения в точности подтверждают эти слова. «Идея социализма и сочувствие трудящимся, – замечает далее Ленин в указанной статье, – будут вербовать новые и новые силы в ее ряды. Это будет свободная литература, потому что она будет служить не пресыщенной героине[39], не скучающим и страдающим от ожирения “верхним десяти тысячам”, а миллионам и десяткам миллионов трудящихся…» (курсив здесь и далее мой. – Н. И.).

Да, были правы все-таки Еголин и стоящий за ним Жданов, а не наши шестидесятники: «Ленинизм признает за нашей литературой огромное общественно-преобразующее значение» (Жданов А. А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград»).

Что это означало на практике – «общественно-преобразующее»?

Прежде всего революционную борьбу. Если в революции осуществлялась борьба пролетариата с враждебными классами, то в уподоблявшейся ей советской литературе – «борьба с враждебными, реакционными течениями: с эпигонами декадентства, символизма, с литературными группами “Серапионовы братья”, “Перевал”, прикрывавшими свою реакционную сущность лозунгами независимости литературы от политики». Тезис об обострении классовой борьбы прямо накладывался и на литературу, и в 1947 году утверждалось: «Было бы ошибочным считать, что борьба с реакционными течениями и сегодня является для нашей литературы пройденным этапом» (А. Еголин).

Превосходство советской литературы над всеми остальными литературами всего мира обосновывалось ее «высокой идейностью». А советские писатели постоянно обязывались «неустанно будить в читателе желание воспитывать в себе лучшие черты», «вести беспощадную разоблачительную работу», выполнять «ответственные задачи передовых борцов на идеологическом фронте».

Эта «борьба на фронте» обосновывалась тем, что, мол, «в истории мирового искусства не было случая, чтобы старые художественные школы добровольно и мирно уступали место новой литературе». Это потрясающее по откровенности и цинизму навязывания литературному мировому процессу революционизма «наблюдение» принадлежит Л. Плоткину, тому Плоткину, о котором Ахматова, по воспоминаниям современников, говорила: «Плоткин на мне построил дачу…» Тот же автор в конце статьи «Проповедник безыдейности – М. Зощенко» трижды называет своего героя «антисоветским». Поэзия Ахматовой названа еще похлестче: «антинародной». Зощенко причислен к вредителям: «В последние годы он продолжал вредную свою работу, морально и духовно разоружая советский народ в его грандиозной восстановительной и созидательной работе».

Распространение лексики гражданской войны на литературу стало привычным с начала 1920-х. Маяковский: «…Поэт тот, кто в нашей обостренной классовой борьбе отдает свое перо в арсенал вооружения пролетариата», «советский писатель должен быть активным бойцом, активным работником на фронте нашего социалистического строительства». С особенной интенсивностью аналогичные метафоры насыщают выступления Н. Островского. «Я ведь боец того самого батальона “инженеров человеческих душ”… На линии огня взвод передовых мужественных бойцов… Их оружие не заржавело. На линию огня вывел красных партизан Александр Фадеев, собирает вокруг тихого Дона большевиков-казаков Шолохов и вывел в бой балтийских революционных матросов Всеволод Вишневский… Есть в этом взводе еще десяток хороших бойцов… А где же остальные? Ведь в батальоне около трех тысяч штыков». Горького Н. Островский по военной терминологии именует «командиром», а советского литератора – «бойцом», призванным крепить в человеке «новые чувства» и законы. Какие? Ненависть к врагам. «Любовь к родине, помноженная на ненависть к врагу, только такая любовь принесет нам победу. А для того чтобы ненавидеть, надо знать подлость, коварство, жестокость кровавого врага, – и писатели должны об этом рассказать». Задачи литературы постоянно сужались. Н. Островский, характеризовавший себя «художником и коммунистом», недаром обращался к критикам (на обсуждении своего романа «Рожденные бурей» 15 ноября 1936 года): «Откройте артиллерийский огонь!» Фронтовая лексика пропитала сознание, она была неотделима от пафоса переустройства общества и формирования «молодых товарищей, руководимых большевиками».

Боец идеологического фронта, литератор обязан был, конечно же, бороться с религиозным «дурманом». Серафимович в сборнике «О писательском труде» (1953) делится воспоминаниями о своей работе: «Победила Октябрьская революция. Москва, уже своя, красная, родная… Я участвую по мере сил и разумения в этой невиданной в мире борьбе-строительстве… обличаю антисоветских попов, затаптываю поминутно вырывающийся из-под ног смрад удушливого “опиума” с ладаном». Отметим, что это «обличение» совпадает по времени с бессудными расстрелами тысяч священников по всей России. «Борьба с антисоветским попом», видимо, не дает писателю полного удовлетворения. Он задумывает большое эпическое полотно о том, как «крестьянство пошло в нашу… революцию»: «Крестьянин… являлся собственником: у него и коровка, и лошадка, и землица, и изба. Крестьянин этот являлся хозяйчиком… и это коренным образом отличало его от рабочего». Своей целью Серафимович ставил разоблачение и преодоление «строя мысли… мелкого собственника», так же, как и Горький (в беседе с молодыми писателями, опубликованной в том же сборнике): «…Ведь мы еще недавно жили в стране тысяч церквей, монастырей, церковных школ… В наши дни становится заметен рецидив религиозной эмоции. Его причина и пропагандист – кулак, оторванный от земли, лишенный власти над человеком… Мистическая догматика превращается в контрреволюционную политику, и это весьма интересный материал для писателя». Тем более важно показать, «как исчезает в нем (в крестьянине. – Н. И.) его стихийное, полумистическое отношение к земле теперь, когда десятки, сотни тысяч крестьян принимают физическое участие в обновлении земли, в процессе извлечения из недр ее различных сокровищ».

Год данного выступления Горького – 1934-й. К этому году от организованного голода и в ссылке погибли миллионы крестьян.

В «Железном потоке» Серафимович живописал «борьбу против контрреволюционного казачества» (Комментарий Л. А. Гладковской к 6 т. собр. соч. А. Серафимовича. М., 1959). Художественный способ работы автор определил как систему «перекрестных допросов», наверняка отдавая себе отчет в зловещем смысле этой терминологии.

3. Шпион Николай Ставрогин и наглость как творческий метод

А. Толстой, выступая тоже перед молодыми писателями, настойчиво нацеливал их, «осовременивая» образы Достоевского, приобщая их к самому злободневному сюжету (дата выступления – 30 декабря 1938 года). Николай Ставрогин, по его словам, – «тип, который через пятьдесят лет предстал перед Верховным судом СССР как предатель, вредитель и шпион». В качестве основы искусства А. Толстой утверждает «наглость художника» – думаю, что это определение следует рикошетом вернуть автору, столь бесцеремонно «осовременившему» классическое наследие.

Речь А. Толстого примечательна своей направленностью на «врагов». «Над нашим искусством “потрудились” вредители всяких “фронтов”»; «тайной задачей “руководства” РАППа было опорочение советского искусства перед советским народом и перед всем миром. Вредительство мешало нашей литературе достичь тех мировых результатов, которые она должна была достичь и которых она несомненно достигнет»; «Удары сознательных вредителей и бессознательных головотяпов[40] всяких марок и стилей – подхалимов и прочее – наделали в искусстве серьезные опустошения»… Коммунистический граф не мог не знать последствий таких обвинений – отчеты о «судах» над всяческими «Ставрогиными» постоянно печатались в центральных газетах; он произносил свои яростные инвективы в апогее уничтожения и самоуничтожения интеллигенции, в том числе и писательской. Его речь целиком можно отнести к жанру публичного доноса, жанру, распространенному в конце 1930-х годов, да и не только тогда. Выступление А. Толстого было, видимо, сочтено принципиально важным не только для молодых и было перепечатано в «Новом мире» (1939, № 2).

Какова же была позитивная программа литераторов, добровольно принявших на себя роль «винтиков» и «приводных ремней» партийного дела?

Свой долг они усматривали в создании произведения-идеологемы.

А. Фадеев в 1932 году в докладе на собрании литературных кружков Замоскворецкого района доверчиво делился с начинающими авторами своим литературным опытом: «Тогда (работая над первой повестью “Разлив”. – Н. И.) еще я не понимал, что в основе произведения должна лежать продуманная идея. Я думал, что задача художника состоит в том, чтобы скомпоновать, сложить тот или иной материал действительности». Но от этих «иллюзий» он быстро избавился и уже учил создавать литературное произведение по новому методу: гражданской войны, в которой происходит… «отбор человеческого материала». В «переделке» же людей важнейшую, основополагающую роль играют, по Фадееву, «передовые представители рабочего класса – коммунисты, которые ясно видят цель движения и которые ведут за собой более отсталых и помогают им перевоспитываться». Разбирая одно свое произведение за другим, Фадеев в каждом отдельном случае четко определяет схему-идеологему, лежащую в основе каждого из них. Если мы вспомним слова Н. Островского о «новых чувствах» и «законах», обязательных для нового героя советской литературы, то увидим перекличку с ним А. Фадеева, который утверждал пафос новой моральности, а точнее – аморальности передового героя-болыпевика: «Попутно мне хотелось развить в романе (“Разгром”. – Н. И.) мысль о том, что нет отвлеченной, “общечеловеческой” вечной морали. Ленин требовал от каждого сознательного рабочего, каждого коммуниста и комсомольца такого понимания морального, когда все поступки и действия направлены в интересах революции, исходят из интересов рабочего класса. Неморально все то, что нарушает интересы революции, интересы рабочего класса». В связи с сугубо прагматическим пониманием моральности объяснял Фадеев и собственно авторскую шкалу моральной ценности своих героев. Персонажи делятся на «годных» и «враждебных» или, во всяком случае, «негодных для революции».

В 1930-е годы советская литература (то есть литература, идеологически ангажированная именно советскостью) продолжила линию, откровенно сформулированную еще в 1923 году в дневнике Д. Фурмановым: «Писать надо то, что служит, непременно прямо или косвенно служит движению вперед». Наиболее четким воплощением идеологизированного сознания, «маяком» этой литературы на долгие годы стал Павел Корчагин, чей образ экстраполируется, например, Б. Полевым на ход мирового революционного движения («Он воевал в Корее, где один из самых отважных батальонов был назван солдатами его именем. Он партизанил по вьетнамским джунглям. Он помогает вчерашним китайским кули, вдохновленным и организованным Коммунистической партией Китая…»).

С самого начала романа авторский взгляд разделяет действительность полярно на черное и белое; именно фронтовое, военное мышление является организующим весь материал. Оценки однозначны, интерпретации исключаются. Роман «Как закалялась сталь» можно рассматривать как своего рода знаковую систему. Появляющийся на первой же странице отец Василий («обрюзгший человек в рясе, с тяжелым крестом на шее, угрожающе посмотрел на учеников», «Маленькие злые глазки точно прокалывали…»), конечно же, будет сопровождаться авторской неприязнью, если не сказать, ненавистью, а Павка, нагло обманувший его и нашкодивший, должен выглядеть истинным героем.

В точности следуя той же схеме, хозяин станционного буфета, «пожилой, бледный, с бесцветными, вылинявшими глазами», очевидно отвратителен, хотя ровным счетом еще не успел ничего плохого совершить. Так же и официанты – «сволочь проклятая», по мнению Павки. Оценки героя всегда и полностью совпадают с авторскими, вернее, герой служит рупором авторским идеям и оценкам. Павка не задумываясь обманет, украдет, и это с точки зрения революционной этики морально. Морально и убийство машинистами немецкого солдата («Ломом двинуть его разок – и кончено»). «Все происшедшее», то есть убийство, вызывает восхищение Жухрая. «…А те трое – молодцы, это пролетарии, – с восхищением думал матрос, шагая… к депо». Идеалом революционного самосознания является для автора Жухрай: «Говорил Жухрай ярко, четко, понятно, простым языком. У него не было ничего нерешенного. Матрос твердо знал свою дорогу, и Павел стал понимать, что весь этот клубок различных партий с красивыми названиями: социалисты-революционеры, социал-демократы, польская партия социалистов – это злобные враги рабочих, и лишь одна революционная, неколебимая, борющаяся против всех богатых – это партия большевиков».

Между революционными пролетариями и враждебными им по классу всякими адвокатскими сынками и бывшими гимназистками Н. Островский помещает «обывателей». Обобщенный портрет измученных гражданской войной мирных жителей дается с нескрывемым презрением и отвращением («Совершенно отупевшие обыватели соскочили со своих теплых постелей», «обыватель жался к стенкам подвальчиков, к вырытым самодельным траншеям», «Обыватель знает: в такое время сиди дома и зря не жги свет… Лучше всего в темноте, спокойнее. Есть люди, которым всегда неспокойно. Пускай себе ходят, до них обывателю нет дела» и т. д.). К «обывателям», правда, относилось подавляющее большинство населения России, это и был тот самый народ, за счастье которого вроде бы и шла борьба, но ни Жухраю, ни Павлу, ни самому автору это не приходило в голову. Рита Устинович (еще один рупор авторских идей) объясняет: «Наша задача… неустанно проталкивать в сознание каждого наши идеи, наши лозунги». И вся короткая, в неистовом напряжении прошедшая жизнь Павла, его жертва в структуре романа-идеологемы освящает эти лозунги, подпитывает их живой кровью.

В «Железном потоке» А. Серафимовича, в главе XXIX, эпизодом проходит расстрел совсем юного офицера. «…Блеснули золотые погоны на плечах тоненько перехваченной черкески…» – этого достаточно для смертного приговора. «Он затравленно озирался огромными, прелестными, как у девушки, глазами, и на громадных ресницах, как красные слезы, дрожали капли крови». А. Серафимович – все-таки художник, и в описании грузина чувствуется двойственность авторского отношения, даже симпатия. Мальчик пытается объясниться: «Я по мобилизации… я по мобилизации, я не мог… меня послали… у меня мать…» – но в ответ получает только лишь жестокое: «В расход!» Какова же реакция окружающих после выстрела, ознаменовавшего бессудный расстрел? «Точно желая стереть нестираемый отзвук его, все заговорили оживленно и громче обычного. Заиграла гармошка, затренькала балалайка». Смерть белого не является жертвой – в отличие от смерти своих, красных. Также, как и смерть молодого казака, смерть священника. Информация о «вражеской» смерти окружена у Серафимовича насмешкой и весельем.

«– К нам в станицу як прийшлы, зараз буржуазов всих (казаков. – Н. И.) дочиста пид самый корень тай бедноти распределилы, а буржуазов разогнали, ково пристрелили, ково на дерево вздернулы.

– У нас поп, – торопливо, чтоб не перебили, отозвался веселый голос, – тильки вин с паперти, а воны его трах! – и свалывся поп. Довго лижав коло церкви, аж смердить зачав, – нихто не убирае.

И веселый голос весело и поспешно засмеялся, точно и тут боялся, чтобы не перебили. И все засмеялись».

Воспитание в молодом советском читателе, на формирование внутреннего мира которого и была нацелена эта литература, ненависти к «врагам», привычки к виду чужой смерти, даже возбуждение в нем радости, веселья, положительных эмоций по случаю гибели «буржуаза», попа, казака или золотопогонного юноши, подкреплялось воспитанием жертвенности ради достижения светлого будущего, для которого следует, если необходимо, не задумываясь, отдать жизнь собственную.

Особенно впечатляющим было то обстоятельство, что жертва должна быть непременно молодой. Лучше даже совсем юной. В целях планомерного цементирования юной советской нации, в недрах которой должны были исчезнуть все традиционные национальные различия. Действие повести Аркадия Гайдара «Военная тайна» происходит в пионерлагере в Крыму, где выплавляется этот новый народ, новая нация – из детей башкир и русских, евреев и украинцев, поляков и татар, – в раствор обязательно подмешивалась ритуальная ангельская кровь – жертва, которой освящалось «правое дело». Таков Алька, герой-жертва в «Военной тайне», мальчик, которому отдано авторство идеологического «зерна» повести-сказки о Мальчише-Кибальчише и ужасном Буржуине. Алька, сын погибшей в застенках Румынии красавицы коммунистки Марицы Маргулис и инженера Сергея Ганина, младше всех остальных. Но он наделен автором необычайной классовой зоркостью и мудростью – раньше бы сказали «не от мира сего», – а также всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Смерть Альки от рук «вредителей», которые пытаются разрушить дело отца-инженера, – организующий, идейный центр повествования. Он должен погибнуть, чтобы «враги» были окончательно разоблачены. Чем большим обаянием окружен его образ, тем сильнее должно быть воздействие на юного читателя его смерти.

Отец Альки воевал в гражданскую, и его посещают довольно-таки красноречивые воспоминания.

«…Изменник Каплаухов тайно разорвал партийный билет.

…И тогда всем стало так радостно и смешно[41], что, наскоро расстреляв проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девчонок…» В этом сне-воспоминании вслед за расстрелом является Сергею и его будущая жена, мать Альки. Итак, рождению Альки предшествует «скорый расстрел», это тоже символично.

Атмосфера повести с самого начала, несмотря на веселый крымский пейзаж и щебетанье отдыхающих ребят, скрывает второй смысл. Читателю внушалось чувство бдительности, внушалось, что даже в такой радостной жизни где-то в тени обязательно прячутся вредители и шпионы, которые только и ждут, как всадить пулю в хорошего человека. Тревожный фон постоянно присутствует – во-первых, страна извне окружена врагами, в тюрьмах Польши, Австрии, Румынии сидят коммунисты; во-вторых, измена шевелится в прямом смысле слова под любым крымским кустом.

О чем думают, о чем мечтают, во что играют дети Гайдара в середине 1930-х годов? Это тоже чрезвычайно показательно.

«Убили бы одного часового, потом дальше… Убили бы другого часового. Вошли бы в тюрьму. Убили бы надзирателя».

«Кругом измена! Все в плену… Держи знамя! Бросай бомбы!»

«– А хотел бы ты быть настоящим старинным рыцарем? С мечом, со щитом, с орлом, в панцире?

– Нет, – ответил Владик. – Я хотел бы быть не старинным, со щитом и с орлом, а теперешним, со звездою и с маузером… Как Дзержинский… У нас дома висит его портрет, и сестра под ним написала по-польски: “Милый рыцарь. Смелый друг всего пролетариата”».

«Собрали бы отряд и всю жизнь, до самой смерти, нападали бы на белых и не изменили, не сдались бы никогда».

«…Грохнули бы бомбами в полицию, в белогвардейский штаб, в ворота тюрьмы, во дворцы к генералам, к губернаторам. Смелее, товарищи! Пусть грохает». Прислушиваясь к песням и разговорам детей, пионервожатая Натка с удовлетворением отмечает: «А много нашего советского народу вырастает». И она была совершенно права.

4. «…Причастен к общегосударственной жизни»

Казалось бы, на большом историческом расстоянии от детей 1930-х годов находится сегодня достойнейший писатель, фронтовик. Во время Великой Отечественной, в 1943 году, ему было 19 – значит, он ровесник Альки. Серьезную драму переживает сегодня сознание человека поколения, ощущающего себя прежде всего советским. Честно воевавшего против фашизма, верившего в освободительную миссию Советской армии, воспитанного на идеях интернационализма, преданности делу партии. «Те, кто рекомендовал меня в партию, – пишет он, – сложили свои головы как патриоты и как коммунисты. И если бы сейчас, в атмосфере многопартийности, которая у нас складывается, я взял бы на себя роль инициатора создания какой-то новой партии, то я бы ее назвал КВЛ – коммунисты военных лет».

Игры и мечты детей рождены прежде всего романтическим подражанием отцам, действовавшим в гражданскую. Отцы вступили в новый этап борьбы – с вредителями; гражданская война не кончается – ни в жизни отцов, ни в сознании детей. Новая, счастливая жизнь рождается только на полном разрушении традиционной культуры. То, чем начинается «Как закалялась сталь» – ненависть к «попам», завершает «Военную тайну»: «Тут Натка услышала тяжелый удар и, завернув за угол, увидала покрытую облаками мутной пыли целую гору обломков только что разрушенной дряхлой часовенки.

Когда тяжелое известковое облако разошлось, позади глухого пустыря засверкал перед Наткой совсем еще новый, удивительно светлый дворец».

«Удивительно светлый дворец» – явный образ коммунистического будущего, ради которого именно в эти годы были уничтожены десятки древнейших церквей по всей Москве.

И после этой смерти часовенки, как после бессудных расстрелов (и у Гайдара, и у Серафимовича), следует реакция веселья и смеха: смеется «веселая девчонка», «тихонько улыбается» Натка да еще и мальчик, который «рассмеялся и убежал».

«Каждый порядочный художник, – утверждал Фурманов в дневнике, – непременно причастен к общегосударственной жизни». Это непременная «причастность» за 1930–1940-е годы в литературоведении и критике была стократ подчеркнута.

Но если в 1920-е годы партийно-государственная ангажированность выбиралась Д. Фурмановым или Н. Островским, то впоследствии она декларировалась как единственно возможная система взаимоотношений художника и власти. А произведения Д. Фурманова, Н. Островского, А. Серафимовича в учебных пособиях рассматривались как исключительно важные образцы подчиненности интересам партийного дела.

«После опубликования постановления ЦК партии, – пишут авторы “Семинария” по творчеству Д. Фурманова и А. Серафимовича, изданного Ленинградским университетом в 1957 году (отв. редактор доцент А. Г. Дементьев), – в критике заметно возрастает интерес к основным проблемам советской литературы, к творчеству крупнейших советских писателей».

Какие же темы для работы предлагает «Семинарий» студентам, например, по роману «Мятеж»?

«Об изображении руководящей роли партии большевиков в гражданской войне как об основной идее романа “Мятеж”».

«Идея советской государственности в произведении».

«Торжество национальной политики Коммунистической партии – основная идея романа».

«Значение романа в разоблачении происков англо-американских империалистов на Востоке».

В конце 1940–1950-х годов трактовка романов еще более настойчиво идеологизируется. Дальнейшей идеологизации подвергается и русская классика. «…Надо, чтобы юмористические рассказы писали не такие пошляки, каким является Зощенко, – учил А. Еголин, – а чтобы они создавались высокоидейными писателями. Великие русские юмористы и сатирики, как Гоголь, Салтыков-Щедрин и Чехов, были высокоидейными людьми…» Чуть ли не большевиками, хочется добавить к умиляющему безбрежностью и безответственностью обобщений выводу. Но вернемся к творчеству классиков соцреализма. Их большевики-комиссары, говоря современным языком, были функционерами, это были чаще всего революционеры-профессионалы, прошедшие через гражданскую войну. Гайдар попытался в «Военной тайне» продолжить такой характер в условиях мирной жизни. Партийным функционером стал старый товарищ Сергея Ганина по фронту. Теперь этот товарищ отдыхает в привилегированном санатории, в замечательных условиях. При этом у автора и у героев не возникает и тени сомнения в заслуженности особых партийных привилегий. Система уже сформирована, и бывшие комиссары (еще перед 1937-м годом) расположились в ней уверенно и спокойно.

Административно-командная система функционирует налаженно: чтобы получить необходимый ему для проведения работ динамит, инженер Ганин едет в санаторий к Гитаевичу и там по старому знакомству получает от него подпись на нужной бумаге…

Но даже в мирной жизни, повторяю, постоянно акцентируется мысль о готовящейся измене, и гибелью Альки она подтверждается. Значит, действительно надо быть особо бдительным, действительно кругом кишмя кишат изменники и шпионы. Повесть активно возбуждала священную ненависть (своего рода послереволюционный «джихад») по отношению к классовым «врагам», подпитывала и раздувала это чувство, не давая ему угаснуть в расслабляющей курортной обстановке.

Особым значением в такой прозе наделялся образ коммуниста-руководителя. Необязательно он стоял в центре повествования, но к нему устремлялись все идеологические нити в повествовании, видимые и невидимые. «Кожух и Левинсон, Чапаев и Клычков, Глеб Чумалов и Давыдов, Макаренко и ряд других ярких художественных образов, созданных в 1920–1930-е годы, воплотили в себе черты передового человека, вожака масс, активного борца за новую жизнь…» (Идеи и образы художественной литературы. – Ученые записки АОН при ЦК КПСС, М., 1958).

Герои четко делились на тех, кто представляет массу, которую надо вести, и вожаков, осуществляющих эту миссию. Вожаки, «передовые представители народа», заняты «воспитательной работой по приобщению народа к идеям социализма». Оставим в стороне безграмотность этого высказывания – увы, главная мысль писателей, авторская интерпретация роли «вожаков» переданы абсолютно точно. «Вожаки», по убеждению прозаиков, как бы вышли из народа, чтобы вести и учить его. Но если в период раннего, становящегося тоталитаризма у Фурманова, Серафимовича, Н. Островского связь с народом еще была окутана романтической дымкой общего похода, общих испытаний, жертв и побед, если иерархическая система (вождь и массы) как бы оправдывалась экстремальными условиями, то у их эпигонов, писавших в 1940–1950-е годы (период позднего сталинизма), эта связь, как и сами характеры «вожаков», вырождается.

Романтическая, бурная эстетика революционного порыва, преодоления, борьбы сменяется внешне тихой (удары – под поверхностью) эстетикой кабинетных битв.

Автор открыто любуется деятельностью и образом жизни вожака нового типа.

5. Гомо аппаратус

«Первый секретарь возвратился в свой обком два дня назад с нетерпеливым желанием работать, работать и работать». Какова же эта работа? «Заседание бюро обкома кончилось в половине шестого. Вопросов было много, потому что, пока Василий Антонович отдыхал в санатории под Москвой, некоторые из наиболее важных дел откладывались до его возвращения». С первых же страниц мы понимаем, что если раньше у вожаков в руках были идеологические нити, то у этого «вожака» в руках находятся все связи государственные. «Не скрывая удовольствия, пожал Василий Антонович большую, сильную руку председателя областного исполкома Сергеева… в шутку спросил командующего военным округом… генерал-полковника Люлько, как у него дисциплина в войсках; секретарь обкома комсомола Сереже Петровичеву пообещал рассказать что-то очень интересное о комсомольцах». А вот на сцене появляется и прокурор. «Прокурор просил извинения, но дело у него к Василию Антоновичу такое, с каким ему бы не хотелось тянуть: не может ли Василий Антонович принять его еще сегодня?» Все нити и ниточки области, на которой уместится целое европейское государство, тянутся в кабинет с хорошо натертым паркетным полом, письменным столом, крытым зеленым сукном, а главное – с «белым аппаратом линии, которая могла немедленно связать Василия Антоновича с Москвой» (Вс. Кочетов. «Секретарь обкома»).

Василий Антонович Денисов – функционер новой формации, пришедший на смену «комиссарам в пыльных шлемах» и чуть морщащийся от их настойчивых напоминаний о собственных заслугах. «Это правда, что революцию он… не делал, что в годы ожесточенной борьбы против троцкистов, против уклонистов всех мастей отнюдь не был на передовых позициях: по молодости своей он и не очень-то знал тогда, где эти позиции». Василий Антонович – порождение аппаратной работы и относится к верхушке пирамиды, он аппаратчик, а быть при этом еще и революционером совершенно необязательно, более того – нежелательно: «…Для историка существует только прошлое, “как было”. А я практический работник, соня, мне важнее настоящее, понимаешь, настоящее…» Однако этот «практический работник» с белым аппаратом правительственной связи в восхищенном представлении собственной жены, а также автора вырастает в фигуру гигантских масштабов, этакого демиурга, без которого остановилась бы жизнь. Прошу прощения за обширную и кажущуюся ныне пародийной цитату, но кочетовский текст как нельзя лучше саморазоблачается цитированием. Итак, секретарь обкома заснул, но заснул не как обыватель, в домашней постели, а в кресле, где его не оставляют государственные заботы: «…И во сне его беспокоит все то же и то же, чем он занят днем. Он обходит заводы, он объезжает поля. На заводах не всегда ладно с выполнением плана, работам на полях мешают дожди. Где-то кто-то свернул с партийной дороги; где-то не хватает строительных материалов, вхолостую работает один научный институт, для второго неудачно подобран директор; в области с каждым годом все больше рождается ребят, а мест в яслях, в детских садах недостаточно; какие-то иностранные туристы задержаны на территории военного городка – что они там делали со своими неизменными фотоаппаратами?» Этой монументальной фигуре, эпически шагающей через поля, которым мешают дожди, через институты с неудачными директорами, уже не требуется соблюдение пропорций и точность в деталях – глядеть-то на нее положено снизу. Но неряшливость автора, шьющего одежду на своего одомашненного гиганта белыми нитками (это в литературе позднего сталинизма ритуально: любящая жена, дети, какая-то семейная драма, внук-сирота – искусственное прибавление теплоты домашнего очага к железобетонному, вернее, гипсовому персонажу) очевидна. С одной стороны, автор романа заявляет, что в конце 1930-х годов (время «ожесточенной борьбы против троцкистов, против уклонистов всех мастей») его герой «не был на передовых позициях», а через несколько страниц – что еще «в самом начале тридцатых годов» он был делегатом от организации комсомола технологического института на городской комсомольской конференции, и первые его слова, сказанные будущей жене в фойе этой самой конференции, звучали так: «Социализм строим, девушка, все силы надо собрать в кулак и бить по наковальне сегодняшнего дня, а не размазываться, не расплываться по векам».

Как складывается, как формируется характер аппаратчика? Должны же в детстве, когда другие дети играют в прятки и салочки и мечтают стать врачами или инженерами, у будущего «делегата от организации» быть свои особые мечты?

Безусловно. Но реальность превзошла все мечты будущего первого секретаря обкома. И Вс. Кочетов успешно раскрывает душу героя перед читателем: «Мечты казались пылкими, несбыточными. Но думалось ли маленькому лобастому Ваське, который с почтением и удивлением смотрел своими серыми сердитыми глазами на каждого приезжающего из города, на каждого “представителя”, думалось ли ему в ту пору, что вот когда-то и он сам станет “представителем”». И ведь стал! Жена восхищенно размышляет о нем: «Двадцать семь лет человек этот на ее глазах день за днем щедро, не скупясь, раздает себя людям… И теперь вновь горячо и страстно строил социализм, нет, уже коммунизм».

Испытанием для него стал XX съезд. «Несколько недель они (с женой. – Н. И.) чувствовали себя физически больными, как будто от сердца каждого из них был отхвачен больной, очень важный, пульсирующий кровью ломоть» (?), но очень быстро этот совершенный в своем роде homo apparatus нашел позицию, оправдывающую Сталина: «Нет, я его (характерно это «его». Сталина по имени, как божество, не называют. – Н. И.) судить не могу… Отдельно взятый, я мал для этого», и далее развивает мысль, увы, до сих пор близкую сердцу не только не желающим «поступиться принципами», но и многим либеральным марксистам: «много лет, как настоящий солдат партии (опять фронтовая лексика. – Н. И.), беззаветно шел за Центральным Комитетом, несмотря ни на какие ошибки отдельных личностей, партия ни в малейшей доле не утратила и не может утратить своей революционной ленинской сущности». Сравню со словами фронтовика: «Мне было горько на митинге 15 июля, когда толпа скандировала “Долой КПСС!”… освистывать память фронтовых друзей позволять нельзя… Память о них нужна сегодня, потому что дело перестройки, разумного переустройства жизни требует к себе такого же беззаветного отношения». Как ни странно, как ни печально, как ни хотелось бы мне избежать этой параллели, но она не просто напрашивается, она, что гораздо хуже, реально существует. Идея беззаветного отношения объединяет homo apparatus с простым солдатом партии, отдающим свое вольномыслие на алтарь идеи («если ты в партии идеи, надо до конца делать дело, в которое ты веришь»). Не жизнь выше идей, но идея все-таки остается в сознании многих людей фронтового поколения выше жизни, даже – жизней. И если партия, состоящая из людей, несколько, скажем так, загрязнилась, то не идея виновата, а опять-таки люди: «Все силы, которые у меня есть, я употреблю на то, чтобы партия, в рядах которой я состою, была бы достойна отданных за ее идею жизней».

Справедлив образ А. Ципко: «Наркотизация мышления приобрела глобальный характер» («Хороши ли наши принципы?». – «Новый мир», 1990, № 4). Ципко относит сказанное к эпохе военного коммунизма, ко времени Павки Корчагина, но это определение распространимо на советского человека в принципе. «Мы связываем десталинизацию с возвращением к “первоистинам”. Об этом пишут и говорят не только лидеры партии, но и люди “неангажированные”, включая многих наших “свободных художников”. Вот в чем закавыка… В марксизме, в его чистых глубоких принципах (“идея”! – Н. И.) ищут панацею от нынешних бед представители довольно-таки различных политических направлений и убеждений. И сталинисты типа Нины Андреевой, и антисталинисты, как, скажем, О. Лацис, Г. Лисичкин, А. Бутенко. И демократы, считающие себя подлинными европейцами, интернационалистами, и государственники, называющие себя патриотами России… Люди борются, хватают друг друга за грудки. Но при этом все одновременно торопятся присягнуть на верность марксизму, а заодно и застолбить за собой право выступать в качестве его единственного верного толкователя». Романтическая вера в нового, советского человека до сих пор не позволяет увидеть «изначальную ложность самой идеи насильственной переделки человеческой природы». Ципко совершенно точно замечает, что в связи с наркотизацией мышления и патологизацией сознания, взращенного на ложной догме, «студенты 30-х–40-х годов были большими ортодоксами, нежели студенты 20-х». Именно из этих молодых «ортодоксов» 1930–1940-х годов и ведут свое происхождение партфункционеры Кочетова.

Тип романтика 1920-х вырождается – как в жизни, так и в литературе, которую можно обозначить, в отличие от прозы позднего сталинизма, как литературу загробного сталинизма своего кумира, которого «не мне судить». Литература загробного сталинизма тоже имеет свою систему героев, взращенных на классовой борьбе и апологии классовой ненависти. И сколь бы мы ни объявляли ее мертвой, сколько поминок по ней мы бы ни справляли[42], она все-таки благодаря сложившейся инфраструктуре окололитературных связей продолжает публиковаться и имеет свою достаточно широкую аудиторию. Недооценка этой ситуации чревата неточным, искаженным в удобную для нас сторону восприятием действительности.

Большинство демократов и либералов было буквально шокировано работой Российской партконференции, самовольно объявившей себя Учредительным съездом РКП и избравшей своим лидером Ивана Кузьмича Полозкова. Для аналитика общественных процессов в этом избрании, как и в самом ходе работы конференции, оттолкнувшей многих даже вполне правоверных своей агрессивностью и непониманием положения в стране, стало очевидным нарастающее влияние «наркотического сознания», соединяющего теперь две линии: партийную «идейность» и национал-патриотизм. Общество, десятилетиями подвергавшееся идеологическому облучению, в том числе и той литературой, о которой говорилось выше, не в состоянии перешагнуть сразу в новую ступень свободного от догм и стереотипов сознания, и избавляется от них долго и мучительно, при этом долго и мучительно болея совсем, казалось бы, неожиданными болезнями. Но это «поле сознания» продолжает «удабриваться» идеологическими нитратами и сегодня. Только в речах и выступлениях того же И. Полозкова эти нитраты присутствуют почти в очищенном виде, а в прозе, скажем, П. Проскурина, в которой можно обнаружить героев, родственных по своему сознанию вышеупомянутому товарищу, они предстают в смешанном виде – беллетризованными идеологемами.

6. «Безошибочным чутьем мудрого политика»

После объемистых книг «Судьба» и «Имя твое», появившихся в эпицентре застойных времен и обеспечивших их автору чуть ли не первое место в ежегодных планах изданий и переизданий, романов-эпопей, в которых живописались страсти роковые как в классовых схватках, так и в любовных столкновениях и союзах (свобода автора в этой сфере была почти головокружительной; я думаю, что его прозу смело можно квалифицировать как идеологизированную эротику времен застоя[43], ибо здесь читатель, пробирающийся сквозь «части», «книги» и «тома», найдет все, вплоть до инцеста), П. Проскурин уже в новое время, как говорится, тряхнул старыми героями и продолжил свое бесконечное повествование новой книгой («Отречение». – «Москва», 1987, № 9–10; 1990, № 7–9).

В предыдущих томах эпопеи, действие которой открывается о многом говорящей нашему сердцу датой – 1929 год, – Проскурин разрабатывал сюжет и систему образов по известной схеме: борьба классов на деревне (бедняков с кулаками, а также вредительство замаскировавшегося дворянина), партийная линия, которую надо исполнять и проводить в жизнь (то есть высылать «кулаков» и крепить колхоз), перегибы, мудрые указания товарища Сталина; энтузиазм председателя колхоза Захара Дерюгина, жестоко и несправедливо (из-за беззаконной его любви к красавице Мане) снятого со своего поста и через нестерпимые душевные муки расставшегося с партийным билетом.

«Когда-нибудь наше время будут рассматривать с изумлением! – говорит в середине 1930-х с пафосом директор завода Чубарев, затем случайно арестованный и по ходатайству секретаря обкома Брюханова быстрейшим образом выпущенный на свободу. – Непостижимое время». Классовая борьба не только не затихает, но, по известной «концепции», все усиливается. Замаскировавшийся белый, Родион Анисимов, в те же годы (!) заявляет: «Борьба есть борьба», а его жена читает ему нотации: «Они борются, а ты просто двуличный человек». Доносы сочиняют на порядочных людей либо такие, как Анисимов, либо распутные бабы, стремящиеся избавиться от собственных мужей (донос, таким образом, есть явление случайное). Классовая борьба в деревне особо обостряется в связи с успехами колхозного строительства, о которых поведано так: «За последнее время в колхоз пришли почти поголовно все; из трехсот хозяйств в единоличниках оставалось восемнадцать; да и то троих из них колхозники сами не принимали. Жизнь для Захара Дерюгина вошла в ровный, не дающий остановиться и обдуматься поток». Для того чтобы собрать крестьян в колхоз, годны, по мнению «положительного» проскуринского героя, любые средства: «Не пойдут добром, хитростью взять, сами потом спасибо скажут». Что же касается упорствующих, то тут ответ один: «А контру затаившуюся сыщем, я ее из-под земли достану; мы всяких видели – и крашеных и перекрашенных, а потом их в расход водили, за нами не заржавеет». Самым сильным ругательством из уст Захара Дерюгина звучит «паразит классовый». О последствиях организованного голода начала 1930-х годов читаем: «Захар понимал, что положение с хлебом, с семенами в стране сложилось тяжелое, особо на юге, на Украине и на Волге, и что борьба за семена достигла болезненной остроты; повсюду кипели массовые чистки, и Захар почти физически ощущал вставшие стеной на стену противоборствующие силы». Апофеозом книги является съезд колхозников, на котором присутствует Сталин.

Сталин представлен в романе как фигура исключительно мудрая. Если ему, по мнению Проскурина, и присуща «резкость и беспощадность» – но «ума», а не сердца, ибо эта «беспощадность» помогает ему «саркастически обличать потуги пигмеев-политиканов проскочить за счет народа в вечность». Беспощадность продиктована прозорливостью: «С прозорливостью крупного политика он видел реальные причины и силы, заставляющие именно так, а не иначе поступать того или иного врага» (там же). Враги кишмя кишат вокруг, и потому Проскурин – повторю еще раз, в конце 1960-х, во время ресталинизации страны, оправдывает даже сталинскую жестокость против народа, хотя, казалось бы, только и делает, что клянется народом, его интересами: «Где только мог, Сталин стремился подтолкнуть этот рост», да, «безжалостной рукой», но «отсекая лишние, по его мнению, ветви с невиданного еще в мире дерева, он хотел еще и сам увидеть цвет и плоды его и в то же время – безошибочным чутьем все того же опытного и умного политика понимал, что любой неверный шаг в сторону от Ленина может оказаться роковым».

Сталин обрисован в «Судьбе» особо любовно; Проскурин не скупится на утепляющие и оживляющие детали: «уверенная фигура Сталина, размеренно и четко движущаяся по небольшой комнате с простой, удобной обстановкой», «добрый прищур внезапно потеплевших глаз», и даже «толстые его усы приняли какой-то домашний, добрый вид». Диктатор и кровавый тиран поднимается на невиданную душевную и духовную высоту, мазки его внутреннего мира набрасываются широко, крупно и с нескрываемой любовью: «укоризненно-понимающий взгляд Сталина», «испытующий взгляд Сталина», «Размеренный… глуховатый голос снова захватил Петрова силой убеждения и редкой искренностью».

Как же смог автор, по его собственным словам, всегда стоящий на народных позициях, с таким преклонением, если не сказать сильнее, живописать недочеловека, уничтожившего десятки миллионов, открывшего геноцид против этого народа? Над парадоксом пока лишь задумаемся, чуть отложив ответ. А пока скажу лишь, что и «жестокость» Сталина Проскурин оправдывает:

«– И, пересаживая что-нибудь, необходимо точнее придерживаться социальных швов, хотя травмы, кровоизлияния в соседствующие ткани неизбежны…

– Разумеется, все это необходимо, Иосиф Виссарионович. Поймут ли нас? Такая трудная логика!.. Да, повороты истории иногда жестоки, – сказал Петров негромко, словно рассуждая сам с собою.

– Это жестокость революции, она необходима, чтобы выжить, – нахмурился Сталин».

«Не нравится» и автору, и собеседнику в Сталине лишь одно: почему «он не хочет пресечь это безудержное славословие в отношении себя…». То есть не Сталин виноват и не режим, упроченный им; не было у него преступлений – виновато лизоблюдское, подхалимское окружение, да и то – в «славословии», то есть в пресловутом «культе».

Решения XX съезда не были отменены, но уже в послехрущевское, в брежневское время, когда Проскурин писал свой роман, из них был выхолощен подтекст, остался только прямолинейно-поверхностный текст, который и был истолкован Проскуриным буквально – именно как осуждение «культа», а не самого сталинизма, а еще пуще того – системы. Нет, и система, и сам Сталин, и Ленин, «образ живого лица» которого просветляется в душе Захара в мертвецкой мавзолея, составляют для Захара (и для автора) полное и гармоническое единство народа и идеологии, выраженное через витиевато украшенное нагроможденными эпитетами, спотыкающимся, ковыляющим синтаксисом. Видимо, так представляет себе автор самосознание русского крестьянина, походящего более на сознание чувствительной барышни – слово-эмоцию: «Лицо Ленина, которое он увидел из-за плеча остановившегося Савельева, поразило, почти испугало его, неожиданная боль в горле перехватила дыхание; он будто понял, проник к самым истокам самого себя и внезапно обнажившимся и беспомощным откровением сердца[44] прикоснулся к самому важному в себе, и это важное было то, что он жив и должен жить и идти дальше. Он осторожно перевел дыхание; лицо Ленина в его вечной успокоенности словно дрогнуло и приблизилось к нему, и теперь Захар мучительно видел в нем самые малейшие черточки, и в то же время другим, внутренним зрением, через удивительную глубину этого образа живого лица[45] Ленина, покоившегося в непреодолимом удалении от его (чьей? вопрос остается без ответа. – Н. И.), увидел свою жизнь, от первого ощущения сильных и теплых материнских рук до холодка конных атак и горьковатого, пахнущего кровью и смертью ковыля степей Приазовья…».

Итак, автор вернул нас в ностальгическое время гражданской войны, любезное герою своей классовой определенностью. Но надо сказать, что жестокость гражданской войны и классовых схваток в деревне отчетливо связывается Проскуриным с национальным характером – по крайней мере его герои в своих «схватках» и «боях» вполне естественны; и голову Захару могут равно проломить, что из-за красивой девки, что из-за насильственного переселения крестьян из хуторов.

Свой роман-эпопею Проскурин писал долго, очень долго; времена менялись, и партийно-классовая сущность идеологии загробного сталинизма (в отличие от стилистики, остающейся неизменной со своим пристрастием к невероятному многословию и гипермонументализму) претерпела определенные изменения. Идеология партийности постепенно, но верно вступала в симбиоз с идеологией националистической, с идеологией происхождения «по крови». Правда, еще в первой части своей многотомной эпопеи Проскурин уже осторожно закладывал в будущую идеологическую постройку краеугольные камни возрождения идеи великорусского мессианства – еще в середине 1930-х годов один из персонажей говорит Сталину: «И кроме того, мы принадлежим к народу с великой духовной культурой, и здесь в конце концов проявится смысл и цель революции». И еще: жена бывшего белого офицера, патриотка, благожелательно относящаяся к Захару, пытается излечить мужа от классовой неприязни при помощи аргумента, получившего широкое распространение ко времени конференции Российской компартии: «Одна партия, одна власть, один народ». Примечательно, что эта формула дворянки-патриотки, стоящей в шкале авторских пристрастий гораздо ближе к истине, чем к собственному мужу, в той же середине 1930-х настойчиво зазвучала на немецком языке…

Легко ли было автору в конце 1980-х связать воедино того Сталина, тот апофеоз колхозной жизни и классовой борьбы – с новой концепцией, разделяемой ныне Проскуриным, – с идеологией национал-патриотизма?

По всей видимости, должно было последовать глубокое и серьезное переосмысление всего прежде написанного. Покаяние (хоть и не принимает Проскурин со товарищи-заединщики этого слова). Очищение – простите, мол, читатели дорогие, не ведал, что писал, не знал, что воспевал.

7. Заединство или плагиат?

Но Проскурин легко обошелся без нравственной переделки, нравственного, нового рождения.

Как бы и ничего не случилось. Он продолжает свою бесконечную цепь эпопеи романом «Отречение», но находит чрезвычайно удобный, как ему, видимо, представляется, ход: многомудрого Сталина делает управляемым, игрушкой в руках сатанинских сил в лице Кагановича и иже с ним. В образе классового врага меняется только знак: теперь это тоже враг, но только не враг народа, а враг русской нации. А атмосфера ненависти, нагнетание ненависти остаются прежними.

Что же народ? Что же Захар, осуществлявший раскулачивание? Еще в первой книге ему бросает обвинение пойманный с поличным кулак Федька Макашин («Убить меня хотел, Федька? На гулянки вместе ходили… Сволочь ты»): «А ты, когда на Соловки людей с малыми детьми отгружал в скотские вагоны, про гулянки поминал?» Захар отвечает ему в «непримиримости»: «Зря злобствуешь, Макашин. Твоя песня кончена». Что же теперь, когда Захар на старости лет, уже прадедом, вспоминает свои «деяния», просит ли он у таких, как Макашин, у сосланных им на верную гибель баб с детишками прощения, кается ли перед Богом, которого теперь герои Проскурина то и дело поминают с большой буквы? Нет, ответ (даже не ответ, а оправдание) опять на удивление прост: «Жизнь была такая, его убивали, и он убивал, и в гражданскую… Много ли понимал он в начале тридцатых? Дурная кровь играла, силы много, ума не надо». Значит ли это, что «дурная кровь» играла в 1970-е и у автора?

Сталин остается с особым сочувствием выписанной трагически одинокой фигурой, желающей добра. «Оглушенный опрокинувшимся на него беспредельным одиночеством после смерти любимой жены» – душераздирающая картина. А вредили и народу, и самому Сталину некие «они», «нукеры», то есть Бухарин и остальная «свора»: «Они всегда боялись его, льстили ему и потому все глубже и осознаннее ненавидели… Жадная, ненасытная свора, каждый с комплексом (неужто проскуринский Сталин, которому принадлежит этот внутренний монолог, Фрейда читал?! – Н. И.), недополучил, недобрал, отодвинут… Зачем такие остаются?» Действительно, зачем? Лучше сделать так, чтобы и духу их на земле не было… Но сделать это бедному, управляемому Сосо чрезвычайно трудно: «…Он тут же стал думать о скрытых мировых силах, пытающихся удерживать под своим неустанным контролем его самого и направлять его планы и действия в нужную только для них сторону», думать «о степени своей зависимости от тех же могущественных международных центров; ими для России давно уготована участь колонии, неважно, каким путем это будет достигнуто, через изнурительные войны с соседями или через внутреннюю, еще более опустошительную, обессиливающую революцию…» В концепции этой нет ровным счетом ничего нового по сравнению со схемой В. Белова. В романе «Год великого перелома» Сталин и психологически, и физически, и по своим «внутренним монологам» на удивление идентичен проскуринскому. Впрочем, время удивления уже миновало. Когда-то прекрасный прозаик В. Белов парил на недоступной П. Проскурину высоте «Привычного дела» и «Вологодских бухтин», отличаясь от нынешнего своего заединщика прежде всего подлинным, богатейшим русским языком; теперь же, после того как и письма в инстанции подписывали вместе, и «врага» общего обрели, и на романы-идеологемы Белов перешел, язык и стиль почти сравнялись – но, увы, не в сторону горячо мною любимого раннего Белова.

Это отнюдь не единственный случай поразительных совпадений. Если бы не трогательное идеологическое заединство, я бы даже осмелилась предположить плагиат. Впрочем, судите сами: приведу два отрывка из внутреннего монолога одного на двоих героя.

«Сталин день и ночь держал в уме всех членов Политбюро, Оргбюро, Секретариата и Контрольной комиссии; он тасовал их, словно колоду карт, раскладывал, как пасьянс, сопоставлял, приравнивал друг к другу и противопоставлял, комбинировал всевозможные группировки» (В. Белов. – «Новый мир», 1989, № 3, с. 9).

«…Целиком захваченный сейчас очередной перетасовкой руководящего аппарата, в сотый, тысячный раз сортировал в голове нескончаемую колоду карт, обозначавших конкретные, определенные лица; карты располагались несколькими витками вокруг него, и каждая имела свое место, была помечена тайным, известным только ему знаком. Он по многу раз передвигал эти карты из внешнего круга во внутренний и наоборот, некоторые он изучал особенно тщательно, откладывал их в сторону, вновь и вновь возвращался к ним, по-разному группируя отдельно и вместе, вновь смешивал и рассыпал, нейтрализуя одну другой самыми парадоксальными соотношениями в зависимости от значения каждой карты; его мозг, настроенный на одну волну, без устали просчитывал сотни вариантов» (П. Проскурин. – «Москва», 1990, № 7, с. 80).

Нет, все-таки Сталин у Проскурина «погениальнее» беловского – старая любовь не ржавеет.

И еще: талант, даже бывший, все-таки ощутим: для того, что породило многоречивый поток во втором случае, В. Белову хватило гораздо меньше слов. И уж никогда бы его перо не вывело «соотношений в зависимости от значения». Впрочем, время покажет, как далеко зайдет наметившаяся образная и устоявшаяся идейная близость этих авторов.

Мы прочтем у В. Белова и о «силах зла» (у Проскурина – «сатанинские»), и про некие «они», у которых Сталин оказался в унизительной зависимости: «Казалось, все силы зла ополчились на эту землю. Вступая на пустующий императорский трон, знал ли угрюмый Генсек, что через несколько лет, в день своего пятидесятилетнего юбилея, он швырнет им под ноги сто миллионов крестьянских судеб? За все надо было платить, даже за наркомовскую фуражку, а тут неожиданно подвернулась аж Мономахова шапка» («Новый мир», 1989, № 3). Но если В. Белов прочно стоит на избранной им позиции по отношению к «классовой борьбе» и здесь, и в «Канунах», начало и продолжение которых давно опубликованы, то у Проскурина концы с концами не вяжутся; он выбирает самое простое – если не сказать примитивное – решение: поменять (пока в подтексте) эпитет к войне «гражданская» – на «национальная». Поэтому и взрыв храма Христа Спасителя описан как злонамеренно национально-враждебная акция, организатор которой – еврей Каганович – намеренно расставляет для осуществления своего замысла русские фигуры. А само разрушение этого храма рассматривается как нарочитое «подавление» национального духа…

В первых книгах эпопеи революция, Ленин, коллективизация, индустриализация – все эти понятия были овеяны даже романтическим духом; а враги-ненавистники всему этому вредили. Теперь знак меняется на полностью противоположный. Все опять-таки очень просто: плюсы на минусы.

«Шайка, самая настоящая шайка международных авантюристов-демагогов… Обманом захватили власть в огромной стране, ненавидят и презирают все русское… Они воплощают чужеродные теории на русской почве» – этот проскуринский единомышленник И. Шафаревича является отцом (и вдохновителем) героя-идеолога, академика Обухова («это был редкий случай, когда сын с отцом представляли нечто единое в духовном плане»). «Революции? Лучше скажи вражеской оккупации, тотального разрушения культуры, истории порабощенного народа!» Ни отцу, ни сыну, ни самому автору, передающему все эти филиппики с несомненным сочувствием, увы, не дано столкнуть эту «идею» с Захаром Дерюгиным из первых книг эпопеи, – что же касается читателя, то если кто и помнит начало, от которого отделяют многие тысячи велеречивых страниц, то смутно; критика же, взявшего на себя труд осилить ныне все части этой эпопеи подряд, от первой страницы до последней, ждет глубокое изумление крайней непоследовательностью автора.

Впрочем, в одном он остается последовательным: в настойчивом повторении уроков ненависти.

Их было чрезвычайно много в первых книгах.

Ненависть к «кулаку» и ненависть «кулака».

Ненависть белого и ненависть к белому.

Ненависть к «вредителям».

Ненависть жены к мужу.

Ненависть братьев к сестре.

Примеры можно множить и множить.

Как правило, эта ненависть, даже идеологическая, выходит на проскуринские страницы в физиологическом облике. У бывшего белого офицера была неприятная манера складывать руки, да и сами руки были какие-то не такие. Не вызывающие доверия. «…Она видела его неспокойные, точно ищущие что-то, узкие, сильные кисти рук, которые он по старой привычке заложил назад, за спину». Ясно, что у человека с правильным происхождением таких рук быть не может.

«Кулаки» вообще глядят зверовато. «Горящие из-под спутанных косм глаза» «кулака» Федьки Макашина тоже горят-то ведь не чем иным, как классовой враждой. У него же Дерюгин отмечает «застывшее в кривой усмешке лицо с темными проваливающимися глазами», – понятно, что его ведет «слепая нерассуждающая ненависть».

В «Отречении» примеров физиологического возбуждения неприязни (а также ненависти) тоже хватает.

Только теперь опять-таки меняется знак. Все наоборот.

Теперь «раскулаченные» физически хороши и привлекательны, а «комиссары» и «начальники» – отвратительны.

Ненависть как постоянный эмоциональный фон повествования остается, она просто меняет свои адреса.

Из сферы социальной она перемещается, повторяю, в национальную.

Трагические перипетии в жизни народа объясняются опять-таки происхождением персонажей. Только уже не классовым. К чему изучать историю, выискивать по крупицам документы, собирать конкретные данные, когда все так просто? Сталин управляется Кагановичем, «вышедшим из бедной еврейской семьи… и теперь вершившим делами огромной страны, всегда им ненавидимой и ненавидимой с каждым годом все больше». Почему ненавидимой? Других причин, кроме происхождения из «сатанинских сил», автор, естественно, не указывает, – еврейства Кагановича, «умело и ловко направляющего действия и самого Сталина», для него достаточно. Первым эту идею выдвинул В. Распутин. Так что и здесь у П. Проскурина, можно сказать, идейный плагиат.

Но что же представляет тогда собою этот «самый Сталин», если он столь безвольно отдается воле всяких Кагановичей (по В. Распутину и П. Проскурину) и яковлевых-эпштейнов (по В. Белову)? Что если не слепую, ничтожную во всех отношениях личность, которой напыщенные сцены в обреченном храме Христа Спасителя могут придать лишь помпезное псевдовеличие? На кого они, эти напыщенные дурновкусные сцены, рассчитаны, если читатель уже запомнил (многажды Проскуриным повторено), что Сталин «избран тайными мировыми силами для окончательного разрушения России и расчистки места под иное, всемирное и вечное строительство», что это, как не еще один плагиат (теперь уже с фальшивки «Протоколов сионских мудрецов»), калька с фашистской идеи «всемирного иудомасонского заговора»?

8. От Петра Лукича до Ивана Кузьмича

«За такие колоссальные фигуры, как Сталин, должны браться люди и огромного художественного дарования типа Шекспира или Достоевского», – постановил Проскурин в одном из своих интервью 1988 года.

Но я обнаружила другой источник проскуринского вдохновения. Не Шекспира. И не Достоевского. Однако – не менее любопытный.

Проскуринского Сталина в мгновения физического нездоровья и мучительной боли в руке («придерживая больную, нывшую к непогоде руку у самого локтя» – помните ужасную болезнь гемикранию, при которой болит полголовы, у булгаковского Пилата?) навещает некий странный посетитель, умеющий проходить сквозь стены. «Медленно повернув голову, он увидел у дальнего окна смутную фигуру в темном одеянии, ниспадающем длинными складками с плеч, высокий чистый лоб, внимательные и грустные глаза». Больной руки Проскурину показалось недостаточно – он еще более смело вступает на булгаковскую тропу, правда, со своей, проскуринской лексикой: «У меня и без тебя голова трещит», – сказал Сталин.

Пилат был излечен от головной боли бродячим философом Иешуа – «…Мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет… Ну вот, все и кончилось, – говорил арестованный…» (М. Булгаков).

Сталин после жалобы на боль неведомому посетителю, которого он называет то «пророком», то «учителем», почувствовал вдруг «непривычную странную бодрость, даже юношескую свежесть – его тело окрепло, голова прояснилась и боль из руки ушла» (П. Проскурин).

Иешуа с Пилатом и посетитель со Сталиным говорят одинаково непринужденно – на «ты»: «Благожелательно поглядывая на Пилата» – это Иешуа; «Дружески сказал гость», «с приятной улыбкой» «ответил гость, от которого исходило тихое успокоение» – это у Проскурина; здесь гость просто даже шпарит по Евангелию – мол, «каждому воздастся по делам его» – куда уж прозрачнее теперь имя пришедшего!

Иешуа говорит о Марке Крысобое – «добрый человек»; гость Сталину о Кагановиче – «прими его, он принес радостные вести».

Сталин впивается «в лицо ночного гостя вспыхнувшими рыжеватыми, словно у рыси, глазами» – Пилат «круто, исподлобья… буравил глазами арестанта». В облике Сталина подчеркивается угрюмство и одиночество, а жестокость его фраз сдабривается «долей надежды и ожидания» – Проскурин почти буквально, эпигонски-карикатурно повторяет рисунок булгаковского характера: «Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей». Сталин у Проскурина мечтает о «собеседнике», с которым можно было бы о многом поговорить, – у Булгакова Пилат и Иешуа в финале «о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться». Улыбаются глаза у Иешуа – улыбаются они и у сталинского посетителя.

Более того: «Ненавижу этот народ!» – вырвалось у проскуринского Сталина – «помимо воли, он должен был сейчас кому-то пожаловаться», а вот и булгаковский Пилат: «– Ненавистный город, – вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб».

Проскурин не только почти след в след копирует великую булгаковскую сцену, уподобляя Сталина Пилату, с которого, по его мысли, тоже проторенной (такова уж творческая манера Проскурина) П. Палиевским, вина снята, ведь виноват-то во всем первосвященник Каифа, а Пилат – что Пилат? Он лишь умыл руки и подчинился решению синедриона. Проскурин идет дальше: Сталин у него уподобляемся одновременно и Пилату, и… чуть ли не самому Иешуа. «Ты хочешь угадать, – продолжает незнакомец… – кто из них первый одарит тебя иудиным лобзанием?»; и оправдывает его действия: «Ты взвалил на себя непосильное человеку», «Сам того не сознавая, ты уже принесешь благодеяние человеческому роду»… Сталин у Проскурина предстает жертвой всемирного масштаба, измученным своей великой ролью человеком, страдальцем, которого остается… только лишь пожалеть всем сердцем. Ведь это его вся окружающая «свора» желает подчинить и использовать. И автор оправдывает и жестокость, и ненависть Сталина, отделяя судьбу страдающего народа от его, Сталина, воли. Поэтому в сюжетной схеме романа мучения высланных в тайгу крестьян и «мучения» Сталина имеют один источник в тех самых «мировых силах зла», «сатанинских силах», которые управляют и народом, и беспомощным Сталиным.

Таков идеологический незатейливый узор, упорно вышиваемый Проскуриным для того, чтобы увести Сталина от исторической вины за все чудовищные злодеяния. В этот центон сгодилось все: и Булгаков, и Белов, и В. Распутин, и Палиевский, и Хрущев, и миф о «всемирном заговоре».

Помните, А. Толстой учил молодых «наглости»? Уроки те были хорошо усвоены – и не одним поколением советских «инженеров человеческих душ».

Если Сталин и его таинственный посетитель есть не что иное, как пародия на Булгакова, то еще более «наглым» (повторяю термин А. Толстого) является использование в тенденциозно искаженном виде самой реальной действительности.

Останавливаться подробно я на этом «сюжете» не буду; скажу лишь, что в «Отречении» изображена история некоего «инакомыслящего» академика и его жены, восставшего против власть имущих своими идеями. Академика и его жену «преследуют»: совершают в их квартире обыск; забирают бумаги и статьи; отключают телефон… «– Так! – сказал он с некоторой сумасшедшинкой, и в его взгляде промелькнуло нечто от молодости… помедлив, он резво устремился к телефону.

– Иван! – предостерегающе воскликнула Ирина Аркадьевна…

– …По-прежнему отключен… Нечем дышать. Они совершенно прекратили доступ кислорода».

Если вы полагаете, читатель, что сцены с резвым академиком, пытающимся «добиться приема у Суслова, затем у Андропова», который «звонил и в приемную самого Леонида Ильича», а затем распивал чаи в споре с неким начальником, отличающимся чрезмерной бровастостью, имеют отношение к А. Д. Сахарову – единственному члену академии, тогда действительно противостоявшему всей системе и действительно репрессированному этой системой, – то вы глубоко ошибаетесь. Академик, изображенный с поистине проскуринской силой проникновения в сложнейший интеллектуальный мир – а перу нашего автора равно доступны что крестьянин, что академик, что Сталин, что «учитель» («о чем-то неотступно размышляя»; впрочем, можно и уточнить, о чем: «И кому нужно будет братство, равенство и прочий бред, если земля совершенно облысеет?»), – озабочен только экологией. Ни права человека, ни лагеря и тюрьмы, ни преследования людей по политическим мотивам, ни психушки его не волнуют – так отчего же он назван «инакомыслящим»? А автор все нагнетает страсти: «последний мирный ужин» в академическом доме, «попавший в опалу биолог с мировым именем», «сумасшедший в академическом сане»… И что в конце концов у него ищут и какие бумаги арестовывают? Что за детектив с «пакетом», который он слезно просит сохранить, – как перед казнью? Что за комедия, что за маскарад?

Фарс и пародия, а точнее будет слово спекуляция, – неприличны прежде всего потому, что за этим «детективным» сюжетом стоит драматическая жизнь и судьба реальных Андрея Дмитриевича Сахарова и Елены Георгиевны Боннэр. Никакие другие «академики» и их жены в брежневское время не преследовались. К тому же проскуринский «академик» вырастил достойного себя ученика, который рьяно убеждает его объединять усилия с отчимом-функционером по… национальному признаку: «К тому же он русский человек, пора нам наконец объединяться!» Итак, идеология объединения наконец найдена. Что ж, можно ли сказать, что Проскурин и его герои-единомышленники благополучно похоронили классовые ценности и перешли к национальным? Нет, такой вывод был бы неточным: перед нами скорее стремление объединить и те, и другие.

И тут от прозы, извините за выражение, художественной, но насквозь идеологизированной, мне придется перейти к прозе идеологической, но с уклоном в художественную образность.

Я имею в виду интервью, данное в августе 1991 года газете «Правда» первым секретарем Российской компартии И. К. Полозковым, твердо стоящим на позициях «классовых». «Партия… в трудный час всенародных испытаний сумеет надежно защитить классовые интересы людей труда», – утверждает Иван Кузьмич. Окидывая взглядом поистине фантастические результаты семидесяти с лишним лет господства этой партии, я еще раз подивилась отчаянной твердости функционера, упорно не желающего «поступиться принципами». Как же он собирается защищать эти интересы? Да известно как – «гарантиями снабжения», то есть, переводя на наш обычный язык, распределением, как оно и было все эти десятилетия. Но не затем, чтобы вступить в бесплодный (уже ничего не объяснишь радетелям народным) спор с первым секретарем, процитировала я его выступление в газете «Правда». Ассоциация с прозой Петра Лукича Проскурина возникла вот по какому поводу: Иван Кузьмич Полозков (уж не вслед ли за прозаиком?) в течение интервью от «классовых» терминов с грациозностью партфункционера перескочил к… новозаветным образам. И здесь – о чудо! – опять появился тот, чье имя не стоит называть всуе даже в партийной газете… Хотя это и придает всему интервью особую пикантность, как выразился бы Петр Лукич, «живинку». «А интересы фарисеев, менял и торговцев, изгнанных Иисусом из храма, но реабилитированных впоследствии папой римским, – звенит на партийном амвоне начальственный голос, – пусть защищает другая партия».

Не знаю, как вам, читатель, а мне больше всего в этом удивительно плюралистичном по словарному составу тексте больше всего понравился политический эпитет в религиозном окружении – «реабилитированные». К тому же и произнесенный с явным негодованием.

Уж он-то, И. К. Полозков, в отличие от римского папы, разных там торговцев, менял и прочих кооперативщиков не «реабилитирует» никогда, будьте уверены.

Хотя папа римский в защите от Ивана Кузьмича действительно не нуждается, ради справедливости приведем письмо читателя, откомментировавшего интервью: «…Никаких менял и торговцев, изгнанных Иисусом, он не реабилитировал. Для каждого, знакомого с деятельностью Ватикана, ясно, что речь идет совсем о другом: были сняты обвинения с евреев (как народа) в распятии Христа. Из контекста высказываний И. Полозкова получается, что им-то, “реабилитированным”, и отказывает он в праве состоять в одной с ним Российской коммунистической партии» («Огонек», 1990, № 35). Вкупе с любимым полозковским выражением – «краснодарская сотня», гнев Ивана Кузьмича против либерального папы свидетельствует о четкой направленности убеждений, которые тот же огоньковский читатель квалифицирует так: «Судя по интервью, ему весьма импонирует слово “лидер”. Но после прочтения едва завуалированных погромных сентенций на ум приходит нечто иное…»

Уроки агрессивности, ненависти, глубоко заложенные в почву сознания не только нашей советской историей, но и литературой соцреализма, в том числе и ее классикой; семена, заботливо взращенные эпигонами, продолжают давать свои всходы – и в текущей журнальной прозе, и в действительности. Поэтому меня отнюдь не удивил ни ход работы самозванного «съезда» Российской компартии, ни результаты выборов, ни содержание нового романа Проскурина. Это все звенья одного процесса. Он, процесс этот, исторически завершается, на глазах меняется политическая карта мира, каждый час звонит колокол о конце эпохи, унесшей десятки миллионов жизней, о том, что так дальше жить нельзя. Но забывать о том, что всякое движение вперед сопровождает реакция отдачи, тоже опасно. И об этой реакции – как художественной, так и идеологической – напоминает роман Проскурина, еще раз попытавшегося «оживить» и «утеплить» легенду об одиноком, непонятом, величественном диктаторе, а на деле нарисовавшего не легенду, а карикатуру на булгаковского Пилата.

Появление этого романа сегодня, как и выборы Полозкова, и его, Полозкова, речи и выступления – показатель еще одной старой связи. Связи «партии» (то есть правящей олигархии) и заботливо выращенной ею советской литературы (именно советской, а не русской литературы советского периода).

Ю. Буртин в своих заметках «Мертвое и живое» («Литературная газета», 1990, № 34) точно определил природу этой связи: «Обеспечить себе сколько-нибудь длительное существование такой строй способен был, лишь окружив себя, помимо колючей проволоки, идеологическим туманом, лишь систематически и целенаправленно мистифицируя общество, лишь подменяя в сознании масс то реальное представление о действительности, какое давал повседневный опыт… “легендой” о ней. Над созданием, поддержанием, а когда нужно, и частичной модификацией этой легенды, над ее эффектным втеснением в умы десятки лет не покладая рук трудился огромный пропагандистский аппарат… Весьма заметная роль отводилась художественной литературе, и потому уже издавна, по крайней мере с середины 20-х годов, она стала предметом “постоянной заботы партии и правительства”».

Уточнение мое сводится только к дате начала этой «заботы» – как я пыталась доказать, «забота» эта началась еще со знаменитой ленинской статьи.

«Легенда», о которой сказал Ю. Буртин, сегодня действительно модифицируется ревностными апологетами уходящей в прошлое «заботы».

В свете всех обнародованных документов и материалов, воспоминаний и свидетельств продолжать настаивать на легенде об «изумительном» и «непостижимом» времени 1930-х годов, о засиявшем колхознику и рабочему изобилии, о построении «социализма», а то и «коммунизма» уж никак невозможно. И в исторический момент крушения всей этой литературной и не очень литературной мифологии, целенаправленно манипулировавшей сознанием не одного поколения советских людей, наркотизировавшей массового (такова была непременная установка) читателя, ему подается легенда новая, но не менее мистифицированная: о «всемирных злодейских силах», «сатанинском заговоре», о «фарисеях и менялах», на которых надо быстро направить массовое недовольство, – в общем, о «врагах нации», с ходу сменившая классовую легенду о «врагах народа». И как не ново, что среди создателей этой подновленной легенды оказались рядом и литератор, расцветший на болоте застоя, и партийный функционер.

1990, август

Фазиль Искандер. Писатель должен ставить перед собой безумные задачи

Смешное обладает одним, может быть скромным, но бесспорным достоинством: оно всегда правдиво. Более того, смешное потому и смешно, что оно правдиво.

Фазиль Искандер. «Начало»

1

Свидетельством о рождении самого известного героя Фазиля Искандера стал рассказ «Сандро из Чегема», опубликованный в «Неделе» в феврале 1966 года – еще до появления «Созвездия Козлотура». С тех пор почти ежегодно в печати выходили главы из романа под разными названиями: «Дядя Сандро у себя дома», «Дядя Сандро и черный лебедь», «Девочка Тали», «Тали – чудо Чегема», «Свидание в папоротниках», «Труды и дни дяди Сандро», «Дядя Сандро и его друзья» и т. д.

Прошло немало лет с тех пор, как в «Новом мире» был опубликован в изуродованном виде сам роман (1973, № 8–11). В нем осталось всего 240 страниц[46]. Но текст – и герой – словно продолжал жить и развиваться во времени и пространстве. Постепенно со страниц журналов и газет, особенно вместе с «оттаиванием» времени, приходили все новые и новые главы романа, написанные ранее, а печатавшиеся как отдельные рассказы: «Дядя Сандро и пастух Кунта», «Чегемские сплетни», «Харлампо и Деспина», «Умыкание», «Бригадир Кязым», «Джамхух – Сын Оленя», «Пастух Махаз»… И наконец, только осенью 1988 года была напечатана глава «Пиры Валтасара». Все это – не свидетельство особенностей творческого процесса, а свидетельство тяжелой судьбы книги в целом.

В главе «Дерево детства», по воле автора замыкающей, финальной главе, Искандер пишет: «Я люблю деревья. Мне кажется, дерево – одно из самых благородных созданий природы. Иногда я думаю, что дерево не просто благородный замысел природы, но замысел, призванный намекнуть нам на желательную форму нашей души, то есть такую форму, которая позволяет, крепко держась за землю, смело подыматься к небесам».

Кстати, не могу не отметить любопытную параллель: скульптор Эрнст Неизвестный, человек, не испугавшийся в 1962 году в Манеже вступить в спор с главой государства, примерно в те же годы задумывает свою главную, центральную для всей его творческой жизни работу – «Древо Жизни». Через полтора года после разгона бульдозерами авангардистской выставки под открытым небом в сентябре 1974-го Неизвестный уехал за рубеж и там создал монументальный проект «Древа Жизни» (еще на родине, в конце 1960-х – начале 1970-х, он подготовил 7 альбомов с эскизами). Скульптор пояснил, что его «Древо Жизни» будет посвящено «не только Вечному Человеку (Человеку Библии, Человеку дантовского космоса), но и современному: ведь на пересечении Вечности и Современности рождается Истина»[47].

Концепция «Древа Жизни» Неизвестного во многом аналогична идейной концепции Искандера. Перекликаются и художественные концепции скульптора и писателя – полиновеллистичности «Сандро из Чегема» отвечает замысел Неизвестного: «Все поверхности конструкции будут усеяны мириадами рельефов, скульптур, картин…»

«Крепко держась за землю, смело подыматься к небесам» – это для Искандера не только формула человеческой души, а и формула романа «Сандро из Чегема». Укорененный в плодоносной земле Абхазии, в ее драматической истории, роман, вобравший в себя множество оттенков палитры Искандера – и политический гротеск, и историческую сатиру, и народный анекдот, – устремляется к сущностным общечеловеческим проблемам-противостояниям: жизни и смерти, любви и ненависти, свободы и рабства, добра и зла, истины и лжи.

Сюжетом романа стала жизнь и судьба Сандро из знакомого читателям Искандера по циклу о Чике горного села Чегем. Сандро из Чегема – не просто центральный герой романа.

«Народ, у которого есть дядя Сандро, – говорится в романе, – …никогда не пропадет».

«– Мы все умрем, – вдруг неожиданно крикнул Хачик, – даже князь умрет, только фотокарточки останутся! А народ, любой народ, как вот это море, а море никогда не пропадет!»

Над своим романом Искандер работает тогда, когда в литературе – в конце 1960-х – все большую роль начинают играть идеи неопочвенничества. Концентрированным их выражением являлись статьи В. Чалмаева и М. Лобанова, напечатанные в журнале «Молодая гвардия», статьи, в полемику с которыми вступили, неожиданно выказав одного рода реакцию, противоборствующие во всех других вопросах «Новый мир» и «Октябрь».

Формирование деревенской прозы, по всем признакам совершенно независимой от статей неопочвенников, тоже падает на этот исторический момент. До 1968 года в печати появлялись отдельные произведения В. Белова, В. Распутина, В. Астафьева – к началу 1970-х это уже течение.

Г. Померанц справедливо отметил, что было «казенное неопочвенничество, смыкающееся с силами застоя, и подлинное, по существу направленное против этих сил»[48].

Идеологическим манифестом казенного неопочвенничества стало направленное против «Нового мира» «письмо одиннадцати», опубликованное в 1969 году журналом «Огонек». У подлинного неопочвенничества манифестов не было – были сильные литературные произведения. Московским центром подлинного неопочвенничества стал журнал «Новый мир», напечатавший «Матренин двор» А. Солженицына, прозу В. Астафьева и Ф. Абрамова, «Деревенский дневник» Е. Дороша, «Владимирские проселки» В. Солоухина. Твардовскому, болевшему за крестьянство, чрезвычайно близка и дорога была тема русской деревни. И в прозе, и в публицистике «Нового мира» эта тема была доминирующей.

К середине 1980-х два этих направления сомкнулись.

Навстречу друг другу они шли уже давно, с начала 1970-х: после разгрома редколлегии «Нового мира» во главе с Твардовским многие его авторы-деревенщики, в том числе В. Астафьев, перешли в «Наш современник» (несмотря на то, что подпись С. Викулова, главного редактора «Нашего современника», стояла под письмом против «Нового мира»). Постепенно начало происходить слияние двух «крыльев» неопочвенничества – и на основе отношения к крестьянству, и прежде всего на основе национального чувства. (Окончательным итогом этого слияния стала, во-первых, позиция, выраженная в высказываниях В. Белова, В. Астафьева, В. Распутина во второй половине 1980-х, а также «письмо семи» в газету «Правда», напечатанное 17 января 1989 года. Это письмо, направленное против журнала «Огонек», против якобы ведущегося им «целенаправленного разрушения русской культуры» и «травли крупнейших художников слова» (имелся в виду прежде всего Ю. Бондарев, о позиции которого не единожды откровенно высказывался «Огонек»), и по идеям, и даже по лексике совпадающее с «письмом одиннадцати» 1969 года, подписали и прежние авторы «письма одиннадцати», и В. Астафьев, В. Белов, В. Распутин.) Но вернемся в конец 1960-х.

Именно тогда настоящими неопочвенниками был выдвинут в центр внимания быт деревни и характер русского крестьянина – как страдальца и как духовной силы. Преимущественно – крестьянки (первой в этой галерее образов стала солженицынская Матрена). Обладающая мощным нравственно-социальным зарядом, позиция неопочвенников не могла остаться не замеченной таким прозаиком, как Искандер, – тем более что русскую деревню и ее беды он знал не понаслышке, а по собственному, хотя и не столь длительному, корреспондентскому опыту работы в Брянской и Курской областях.

С другой стороны, его надежды и устремления были связаны с демократическими идеями, с тем, что можно обозначить как либерально-демократическое течение в культуре, выработанное интеллигенцией после XX съезда. Наиболее близким для Искандера здесь было отстаивание прав человека, опора на личность – в противоположность «общинному» началу деревенщиков.

Искандер не мог присоединиться к деревенщикам еще и потому, что он был абхазцем – и дело здесь, конечно, не в абхазской крови, а во впитанной народной культуре; он был абхазцем, впитавшим и русскую культуру с ее идеей всемирной отзывчивости, писателем, отрицательно относящимся к идее герметизации, изоляционизма, настороженности ко всему «чужому».

Но тем не менее то лучшее, наиболее продуктивное, что было у неопочвенников и у либеральных демократов, Искандер объединил в своем творческом сознании. Итогом этого «объединения» и стал образ Сандро из Чегема – абхазского крестьянина, полного сил, ума и сноровки. Одновременно в самом взгляде, в оценке его Искандер начисто лишен «иконопоклонства» перед крестьянством, отчетливо видит всю противоречивость национального характера.

Дядя Сандро бессмертен, как и сам народ, на долю которого выпали тяжкие исторические и социальные испытания – не только в конце прошлого века, когда абхазский народ чуть не рассеялся по свету, но и в 1930-е, в 1940-е годы – время, когда практически была уничтожена абхазская интеллигенция, а крестьянство подверглось сплошной коллективизации. Недаром в романе перемешаны времена: в первой главе Сандро молод, а во второй он уже умудренный опытом старик; затем опять фантастическим образом воскрешается его молодость, зрелость; опять молодость, опять старость. Неукротимый дух дяди Сандро неподвластен времени, и с последних страниц романа он удаляется упругой, полной сдержанного достоинства походкой.

Оговорюсь сразу. Искандер, при всей огромной любви к своему народу, при всем желании погрузить читателя в абхазский национальный мир, начисто лишен гнетущего и сковывающего авторскую свободу пиетета по отношению к национальному характеру. Искандер не только не боится комизма в изображении своего героя или истории народа – он опирается на этот комизм. Смешное и трагическое, забавное и драматическое в романе сосуществуют.

В дяде Сандро уживаются и герой, и плут; и защитник чести, и веселый обманщик; и праздничный «Великий Тамада», вечный бездельник, и труженик; и по-восточному горделивый глупец (выглядит так, словно держит на привязи «не обычную корову, а зубробизона»), и хитрец («Он остановился в таком месте, где колхозы уже кончились, а город еще не начался»), истинный сын своего народа (первым пришел к высокому должностному лицу с предложением вернуть древние абхазские названия рекам и горам). Искандер спаял в нем противоположные черты национального характера – Сандро и трикстер, и бесстрашный рыцарь, получающий пулю за прекрасную княгиню (которая, кстати, отлично справляется с дойкой коров), и крестьянин, в поте лица своего обрабатывающий землю; он и артист, танцор, выступающий в знаменитом ансамбле Паты Патарая, и мудрец, стремящийся спасти свой народ от братоубийственной гражданской войны.

В дяде Сандро брызжущее веселье соединено с печалью, как смех у гроба покойного, – он «самая веселая и в то же время самая печальная звезда на небосклоне свадебных и поминальных пиршеств».

Дядя Сандро – герой и фантастический враль: «…силой своего голоса контузил… всадника, как бы самой звуковой волной смыл его с коня.

– У меня в те времена, – добавлял он… – был один такой голос, что если в темноте неожиданно крикну, всадник иногда падал с коня, хотя иногда и не падал».

Авторская интонация по отношению к дяде Сандро колеблется от осмеяния до восхищенного любования «его величественной и несколько оперной фигурой, как иронически осознающей свою оперность и в то же время с оправдательной усмешкой кивающей на тайное шутовство самой жизни».

В позднейшем (1989) предисловии к изданию романа в «Московском рабочем» Искандер, в частности, заметил: «Начинал я писать “Сандро из Чегема” как шуточную вещь, слегка пародирующую плутовской роман. Но постепенно замысел осложнялся, обрастал подробностями, из которых я пытался вырваться на просторы чистого юмора, но вырваться не удалось».

С пародийного варианта начинается и изложение истории.

«В те далекие времена, – эпически повествуется в романе, – носа не высунешь, чтобы не шмякнуться в какую-нибудь историю».

Народ не только смеясь расстается со своим прошлым – смеясь он и воссоздает свою историю. Так комически-серьезно рассказано о цивилизованной монархии – принце Ольденбургском, «просветителе» абхазского народа. О принце Ольденбургском и всех его деяниях поведано с серьезностью настолько умопомрачительной, что она сама собой рождает смеховой эффект. Осмеяние власти исходит от «священного трепета» в описании занятий этой власти – с поездками на новеньком чудо-автомобиле, с посещением рабочих, которые специально включали ненужные станки, когда приезжал принц, с кормлением черных лебедей и пеликанов свежей, только что наловленной рыбой.

«Кроме всего, принц Ольденбургский много экспериментировал для украшения и развития самой природы, хотя наряду с успехами в этой области были и досадные неудачи» – так, полсотни розовощеких ангельских попугайчиков, выпущенных по его приказу на волю для украшения парка, «быстро переклевали растерявшиеся было сперва местные ястребы».

Были выпущены на волю и 10 мартышек обоего пола, но «вопрос о возможности приживания африканских мартышек остается открытым, потому что еще до наступления зимы их перестреляли местные охотники». В общем, «цивилизация края шла полным ходом, хотя иногда и натыкалась на неожиданные препятствия».

Народ весело дурачит напыщенного и самодовольного принца, в силу своего павлиньего самодовольства не замечающего этого надувательства. Дурачит его и дядя Сандро, поймавший любимого принцем черного лебедя и получивший в награду цейсовский бинокль. Искандер гротескно рисует портрет глупости, застывшей в своем высокомерии, не подозревающей о точной оценке, которая естественно складывается в народе. В отличие от лукавого хитреца Сандро, готового при случае вместе со всеми посмеяться над самим собой, принц Ольденбургский титанически серьезен по отношению к самому себе, а потому он и окончательно смешон: «Принц Ольденбургский, задумавшись, стоял над прудом гагринского парка, как Петр над водами Балтийского моря».

Принц, изображающий из себя Петра, встающий в шесть утра «для созидательной работы», заключающейся по большей части в кормлении любимых пеликанов, – явная пародия. Но глубоко пародиен и весь роман, только пародия присутствует здесь не как разрушение, отрицание жанра, нет – как возрождение его через воскрешающую смеховую стихию.

В главе «Битва на Кодоре», например, изображена так и не состоявшаяся битва между меньшевиками и большевиками. На глазах дяди Сандро, гостившего у своего друга в селе Анхара в первые майские дни 1918 года, «история сдвинулась с места и не вполне уверенно покатилась по черноморскому шоссе».

Смех Искандера рождается порою из «столкновения» языков, из разноязычия (как в цикле о Чике). Другое чисто языковое средство – это преодоление языкового стереотипа: не через «избегание» его, а, наоборот, через поглощение.

«История сдвинулась с места» – общий языковой штамп, в силу своей стертости не задевающий нашего сознания. Но история, которая, сдвинувшись, «покатила» именно «по черноморскому шоссе», да еще и «не совсем уверенно», – это уже осмеяние штампа и переосмысление, оживление слова. На «атомарном» уровне языка действует принцип, характерный для смеха Искандера вообще, – преображать осмеивая. Ведь история таки выросла в Историю – несмотря на то, что вначале «не вполне уверенно покатилась по черноморскому шоссе».

Но вернемся в 1918 год. Прежде чем перейти к конкретным событиям, повествователь долго и комически-серьезно будет рассказывать о том, как наименее консервативные абхазцы стали выкармливать свиней, так что свиньи жирели до крайней степени и уже ходить не могли – приходилось отправлять их в город на ослах. Мирную беседу о свиньях, правда, вдруг нарушают взрывы – это обе враждебные стороны глушат рыбу.

«Интересуюсь, до какого места будем воевать, до Гагр или до Сочи?» – спрашивает крестьянин, так и не выяснивший, как теперь относиться к тем, которые, пользуясь суматохой, свиней разводят…

Но кончается «Битва на Кодоре» (так называется эта глава) трагически – гибнет сын несчастного Кунты, не чуявшего, чем обернется «история». Думалось, что обойдет, минует – «в тот день сражение окончательно перекинулось на ту сторону, и когда до вечера оставалось два-три часа, жители Анхары решились выпустить на выгон проголодавшийся скот», – но нет, не обошло. Остаться сторонним наблюдателем «истории» (Сандро рассматривает все происходящее в подаренный принцем Ольденбургским цейсовский бинокль), не присоединяться, не участвовать? Сандро ведь не разбирается ни в политике, ни тем более в ее оттенках. Положение крестьянина – дяди Сандро – поистине драматично: он думает о скоте (напоен ли, накормлен), об урожае, о земле – но история втягивает его в свой водоворот, и лишь от случая зависит, пойдет он с меньшевиками или с большевиками… Еще в конце 1960-х – начале 1970-х Искандер написал о гражданской войне как о трагедии народа, обойдя все цензурные рамки и препятствия при помощи внешне шутливой интонации. На самом же деле ему удалось выразить то, о чем общество открыто заговорило только в период гласности, только в 1988 году – после публикации писем В. Короленко А. Луначарскому, «Несвоевременных мыслей» М. Горького, стихотворений М. Волошина.

Смех был, пожалуй, единственным, уникальным и точно выбранным Искандером инструментом приближения исторической действительности. Табуированная тема выводилась из-под запрета при помощи комического.

Так, оказавшись в доме богатого армянина, Сандро сначала пытается защитить его от налета меньшевиков – но потому лишь, что он, Сандро, гость и должен – по кодексу чести – защищать хозяина. Более того: он отрицательно относится к меньшевизму, ибо считает, что «все меньшевики эндурского происхождения. Конечно, он знал, что у них есть всякие местные прихвостни, но сама родина меньшевиков, само осиное гнездо, сама идейная пчеломатка, по его мнению, обитала в Эндурске».

Маленькое отступление об Эндурске и эндурцах. В предисловии к роману Искандер вспоминает: «Мой немецкий переводчик Саша Кемпфе, прочитав “Сандро”, вдруг спросил у меня:

– Эндурцы – это евреи?

Начинается, решил я, но потом оказалось, что этот вопрос возбуждает любопытство разных народов. Эндурцев и кенгурцев я придумал еще в детском саду. Мой любимый дядя хохотал над моими рисунками, где я изображал бесконечные сражения двух придуманных племен. Потом любимый дядя погиб в Магадане, а эти придуманные народы всплыли в виде названия двух районов Абхазии. И теперь (только заткните кляпом рот психопату-психоаналитику) я скажу: эндурцами могут быть представители любой нации. Эндурцы – это и наш предрассудок (чужие), и образ дурной цивилизации, делающий нас чужими самим себе. Однажды мы можем проснуться, а кругом одни эндурцы, из чего не следует, что мы не должны просыпаться, а следует, что просыпаться надо вовремя. Впрочем, поиски и выявление эндурцев и есть первый признак самих эндурцев».

Но вернемся к эпизоду в доме армянина. Когда дядя Сандро убеждается, что сопротивление вряд ли увенчается успехом, он усаживается за стол вместе с меньшевиками, и все сообща пьют вино и доедают барана, поднимая тосты «за счастливую старость хозяина, за будущее его детей», что не мешает меньшевикам, уходя, забрать трех хозяйских быков, а Сандро, вслед за ними, – и последнего: не оставлять же его в одиночестве.

При этом надо учесть происхождение этих комических историй – ведь все они, как утверждает повествователь, рассказаны самим дядей Сандро. Поэтому в романе – пародии на плутовской роман, романе, полном яркого света, игры жизненных сил, чудом появившемся в соцреалистических потемках, – и героизм, и комизм вступают в сложное соединение, которое можно назвать комической героикой.

Дядя Сандро, его родные и близкие наделены богатырской мощью. Дочери тети Маши, соседки Сандро по Чегему, имеют тела «юных великанш» и, лежа на козьих шкурах, образуют «огнедышащий заслон». Автор гиперболизирует их юную красоту, силу, здоровье: «Если присмотреться к любой из них, то можно было заметить легкое марево, струящееся над ними и особенно заметное в тени».

Для того чтобы окончательно подтвердить реальность юных великанш, повествователь отмечает, что «собака их, зимой спавшая под домом, выбирала место для сна прямо под комнатой, где спали девушки. По мнению чегемцев, они настолько прогревали пол, что собака под домом чувствовала тепло, излучаемое могучим кровообращением девиц».

Сочетание фантастической гиперболы с реальностью – вот путь, которым идет Искандер еще со времени «Созвездия Козлотура». Так, упоминается жировая складка на шее дяди Сандро: «Но это была не та тяжелая, заматерелая складка, которая бывает у престарелых обжор. Нет, это была легкая, почти прозрачная складка, я бы сказал, высококалорийного жира, которую откладывает, вероятно, очень здоровый организм, без особых усилий справляясь со своими обычными функциями, и в оставшееся время он, этот неуязвимый организм, балуется этим жирком, как, скажем, не слишком занятые женщины балуются вязаньем».

Но происхождение этой складки вполне прозаическое – это мозоль тамады, опрокидывающего в свое горло стакан за стаканом. Искандер подчеркивает физический расцвет, красоту и здоровье, вечную молодость героев романа. Жизнь бьет через край, не удовлетворяется обычным стандартом. Торжествуют цветение и роскошь телесного – будь то могучие юные великанши, или волоокая Даша, чья рука от лени свешивается с балкона, как цветущая гроздь, или сам дядя Сандро с его подчеркнутой физической красотой, или прекрасная княгиня-сванка. Если любимая дочь дяди Сандро, красавица и лучшая на свете низальщица листьев табака Тали, рожает, так обязательно двойню. Для Искандера не существует отдельной «духовности» и отдельной «телесности» – радость здорового чувства, как тяга, возникающая между Багратом и Тали, естественна и потому законна по высшим законам природы, и они не могут ей не подчиниться, несмотря на негодованье и запрет родни. А кедр, под которым они провели свою первую ночь, считается в Чегеме священным, способствующим деторождению, плодоносности.

«В шутливой форме, – замечает автор, – чегемцы умели обходить все табу языческого домостроя. Я даже думаю, что бог (или другое не менее ответственное лицо), вводя в жизнь чегемцев суровые языческие обычаи, в сущности, применял педагогическую хитрость для развития у своих любимцев (чегемцы в этом не сомневаются) чувства юмора».

(Кстати отмечу здесь, что и искандеровский эзопов язык возник по аналогии: через преодоление табу – только не языческих, а отечественной цензуры.) И действительно, тяжкие, казалось бы, обычаи – умыкание невесты, беспрекословное подчинение старшим по роду и т. п. – остроумно обходятся теми, кто проявляет твердую волю и стремление к счастью. Здесь нет места унынию, пессимизму, меланхолии. Постоянная близость к земле, единство с природой, крестьянский труд не позволяют человеку, расслабившись, предаваться беспочвенным размышлениям. Человек должен действовать – и только тогда он приблизит свое собственное счастье. (А писатель должен продолжать писать, обходить при помощи особой системы образов запреты, открывать, как мы помним, хорошо запертые двери – такова установка Искандера.) Мир Чегема – мир деятельный, и смех здесь так же сопровождает труд, как труд сопровождает смех.

Смех распространяется и от героя на повествователя, на авторское «я». Дядя Сандро, конечно же, посмеивается над богатым армянином. Но и армянин, несмотря на все свои потери, смеется над важничающим дядей Сандро. Молодой повествователь, познакомившийся с дядей Сандро, прячет в углах губ усмешку по поводу того, что старик требует новые галоши, дабы не ударить в грязь лицом перед газетчиком. Однако и дядя Сандро не скрывает своей насмешливости и по отношению к повествователю (владеющему лишь чернилами в собственной ручке), которому он легко морочит голову рассказами о своих приключениях. Читатель смеется и над дядей Сандро, и над рассказчиком – но ведь и они смеются над читателем, принимающим эти приключения за чистую монету. Смех Искандера не признает никакой иерархии и никаких границ. Вольно-веселая атмосфера праздника и определяет и его принципиальный демократизм, и сюжеты, образы, саму интонацию повествования.

Большинство глав романа либо повествуют о пире, либо рассказаны на празднике, на пиру, либо завершаются праздником. Богатый армянин вынужден устроить застолье, перерастающее в пир, на котором грабители соревнуются в тостах с защитником Сандро. Дядя Сандро, затевая ужин для рассказчика, сам собирается на пир – свадьбу («Дядя Сандро у себя дома»). Помощник лесника накрывает походный пир прямо на крышке радиатора («Хранитель гор»). Когда смертельно больной дядя Сандро чувствует себя чуть получше, пируют все односельчане, а постель больного перетаскивается к пирующим («Дядя Сандро и его любимец»). Наконец, во время соревнования-праздника за честь лучшей низальщицы листьев табака «умыкают» Тали («Тали – чудо Чегема»). Новеллы, составляющие роман, по характеру и тону близки народной дьяблерии: недаром и красавицу Дашу называют «дьяволос», да и смеющаяся Тали с гитарой, сидящая на яблоне, уподоблена колдунье, завораживающей путников. Веселая праздничность жизни смеется над смертью, над болезнью, побеждая и укрощая их: веселье у постели больного укрепляет его дух и поднимает в конце концов на ноги. В снах, которые видит тетя Катя, «свежих, как только что разрытая могила», действуют и жители потустороннего мира: «Они вели себя примерно так, как крестьянин, надолго, может быть, навсегда, застрявший в больнице, при встрече с близкими дает им хозяйственные указания по дому, чувствуя, что они все сделают не так, как надо, и все-таки не в силах отказаться от горькой сладости укоряющего совета».

Все это свидетельствует о могучем народном истинкте.

«Нигде не услышишь столько веселых или даже пряных рассказов о всякой всячине», как на поминках, утверждает автор; «вероятно, влюбленным вот так бывает особенно сладостно целоваться на кладбище среди могильных плит».

Непринужденной атмосферой поминального праздника, оказывается, «довольны и родственники покойного, и соседи, и сам покойник, если ему дано оттуда видеть, что у нас тут делается»!

2

Прочность – исключительно положительная нравственная координата в системе ценностей Искандера. В одной из глав романа («Дерево детства») автор – со свойственной роману в целом широтой, полетом ассоциативных связей, неожиданно плавно спускающихся к первоисточнику, от которого и начался полет, – размышляет о Пизанской башне и о том, почему же она не дает ему покоя. Автор выдвигает теорию «болезни века» – «комплекс Пизанской башни»: «Современный человек чувствует неустойчивость всего, что делается вокруг него. У него такое ощущение, что все должно рухнуть и все почему-то держится. Окружающая жизнь гнетет его двойным гнетом, то есть и тем, что все должно рухнуть, и тем, что все еще держится».

Именно в этом мироощущении современного человека Искандер чувствует одну из основных его слабостей. И противопоставляет «комплексу Пизанской башни» свое мироощущение, выстраивает свое мироздание, одной из основополагающих черт которого является прочность.

Вступая в дискуссию о романе на страницах «Литературной газеты», автор уподобил современный роман не дереву, а дому. Однако если задуматься, то между идеей дома и идеей дерева нет принципиальной разницы: и то и другое есть эманация добра для человека. Более того, само реальное «дерево детства», растущее в Чегеме, тоже является частью дома – в широком смысле слова.

Дело в том, что для мироощущения абхазца дом не замыкается четырьмя стенами. Дом словно вынесен наружу. Да, дом, безусловно, это и очаг, и котел с кипящей над ним мамалыгой, и низкий стол, на котором разложена нехитрая крестьянская снедь; но дом – это и обязательная зеленая лужайка перед постройкой, это и большое дерево перед домом, это и родное село, это и свой народ. Дом старого Хабуга стоит так, что дома сыновей словно окружают его – правда, на вполне почтительном расстоянии, – словно являются крупными отростками ствола. Горы, усиливая человеческий голос, передают приветствия и известия родственников друг другу. В абхазском космосе главными стенами общего дома являются отвесные вершины Кавказского хребта, за которыми уже живут соседи. Для характеристики мироощущения героев романа надо сказать, что они, расстилая бурку на альпийских пастбищах у костра, как бы несут с собой и очаг, и дом.

В этом смысле дерево, конечно, являет собой и часть дома, и его целостный образ. Именно поэтому никакого противоречия между эссе Искандера о Доме как крепящей основе и главном мотиве современного романа и его собственным художественным опытом я не вижу.

Именно в формуле дерева закрепляется сложная простота (или простая сложность) этого романа. Не только все новые и новые ветви появляются на нем – так же оно обрастает и новыми годовыми кольцами, матереет ствол, увеличивая ту самую прочность, о которой шла речь.

Да и сам автор словно обрел искомую Твердь – куда бы ни отлетала его вольнолюбивая мысль, она ностальгически возвращается в собственное гнездо, к своему герою, к своему Чегему. Свобода обретается через свободно избранную зависимость.

«Сандро из Чегема» свободен и в своем осознании зависимости от традиции. Минуя десятилетиями насаждавшийся в советской литературе псевдороман (в облике так называемого производственного, городского, ложнопсихологического, политического и т. п. романов), Искандер шагнул к Рабле и Сервантесу, а через них – к мениппее.

Кстати, после очередного авторского отступления – о сложных отношениях культуры и цивилизации – на страницах «Сандро» возникает и сам Рыцарь печального образа. Искандер не романтизирует (как было принято в советских интерпретациях последних десятилетий), а резко снижает образ, спешивая своего Дон Кихота у ларька.

«Вот он остановился у киоска и, протянув продавщице монету, снимает со своей потной головы памятный шлем, а потом наклоняется за кружкой и пьет русский квас».

И все же, несмотря на это снижение, а может, и благодаря ему, Искандер подчеркивает и полное отсутствие пошлости, и благородную целеустремленность вечного героя. А главное – он проясняет мысль романа о том, что «нежность, самоотверженность, доверчивость, доброта, мужество – не пустой звук».

В сущности, повествование о Сандро можно продолжать бесконечно – и герой, и композиция романа практически неисчерпаемы. Жизнеутверждающая авторская идея заключена в свободе саморазвития, с какой движется сюжет. Повествование о Сандро не имеет ни завязки, ни развязки – оно может двигаться снова с любой точки, обозначенной в жизни героя. Эта художественная свобода, включающая в себя и свободную композицию его книг, и свободное развитие характеров, и затейливую ассоциативность мысли повествователя, является главным принципом творчества Искандера.

«Сандро из Чегема» состоит из новелл разного объема – от коротких до многостраничных. Это роман в новеллах, жанр, за последние годы (отметим справедливости ради, что уже после появления в печати первых глав «Сандро») заметно возродившийся в нашей литературе. Каждая новелла романа, в свою очередь (как мы отмечали в рассказах), разветвляется еще на несколько новелл, каждую из которых рассказывает новый герой-рассказчик. Множественность микроновелл внутри каждой новеллы крепится тем, что их пронизывает, в них развивается и взаимоосвещается какая-либо крупная, серьезная проблема. Только на первый взгляд построение романа может показаться хаотичным (кстати, автор, хитро посмеиваясь, провоцирует такое восприятие: «Но я слишком далеко отошел от своего сюжета. Я никак не могу сдвинуть его с места. Мой сюжет буксует, как русская история. И все-таки мы его сдвинем и пойдем дальше, ибо единственный вид власти, которую мы приняли на земле, – это власть над словом»).

На самом деле текст в высшей степени стройно организован, но организован, прошу прощения за каламбур, органически.

Обратимся к конкретике. Глава «Харлампо и Деспина», например, открывается эпически: «Чувствую, что пришло время рассказать о великой любви Харлампо к Деспине». И рассказчик неторопливо и с достоинством, однако не теряя чувства юмора, повествует о драме их любви: зажиточный крестьянин, отец цветущей красавицы гречанки Деспины, по местным понятиям считался аристократом и отказывался выдавать дочь замуж за красивого, но бедного Харлампо, пока тот не обзаведется домом и своим хозяйством. А Харлампо, работавший пастухом у старого Хабуга, весь свой заработок переправлял домой, где оставались девять братьев и сестер. Семь лет Деспина ждала своего жениха. В новелле говорится о событиях, развернувшихся на восьмой год.

Искандер пишет эту затянувшуюся фазу влюбленности на фоне идиллической чегемской жизни. Для бедного Харлампо и «аристократки» Деспины идиллия, увы, пока невозможна, но их окутывает общая атмосфера счастья, любви, света, тепла и юмора. Деспину бдительно охраняет ее старая тетушка, которая страстно любит инжир. Приезжая в гости к Хабугу, она лакомится инжиром и водочкой, и чегемцы посмеиваются и над ее старческим желанием поесть, и над ее суровой бдительностью (говорят, что на ночь она привязывает к себе девушку ее косой). Чегемцы понимают всю сложность ситуации Харлампо и Деспины, откровенно любят их и в конце концов благословляют, благословляя саму жизнь, ибо они созданы друг для друга. В конце концов старый Хабуг после всех испытаний, выпавших на долю этой пары, наделяет Харлампо тридцатью козами и помогает возлюбленным соединиться в семью.

От этого рассказа ответвляется новелла о крестьянине Камуге, закопавшем половину урожая в землю, дабы отдарить ее за щедрость. Уже от новеллы о Камуге отпочковывается микроновелла о городской сторожихе.

«За что ее так? – спрашивают чегемцы милиционера. – Она что – сирота?»

Чегемцы громко смеются, когда их называют дикарями, – а это разве не дикарство? «Выставить на ночь старуху с ружьем в руках, с глазными стеклами на носу и со свистулькой на шее – уж дичее этого и эндурец не придумает!»

Так новелла за новеллой прячутся внутри большой новеллы. Хотя рассказчик и повторяет постоянно: «Но хватит отвлекаться. Будем рассказывать о Харлампо и Деспине, раз уж мы взялись о них говорить. А то эти отвлечения, чувствую, рано или поздно, изведут меня до смерти, как извели беднягу Камуга его ночные бдения», но он постоянно перебивает сам себя, а потом вновь возвращается к любви Харлампо и Деспины, к истории «компрометации» Харлампо из-за злополучной козы и осмеяния Харлампо всем Чегемом.

Смех, словно бы унижающий, уничтожающий Харлампо, оборачивается здравым рассуждением Хабуга о невозможности для Харлампо продолжать такую жизнь. Побеждает «могучее спокойное течение гармонии… ветхозаветной идиллии», где деревья, люди, козы, лошади, собаки живут в равновесии естественного счастья жизни.

Но в эту историю со столь благополучной развязкой вторгается Большая История: в 1948 году Харлампо, вернувшегося с фронта, вместе с Деспиной и детьми и всеми греками Черноморья высылают в Казахстан. Искандер совсем иными, резкими штрихами пишет «второй финал» идиллии, ее полное и окончательное разрушение.

Итак, главная тема этой новеллы – любовь. Но писатель сопрягает победившее чувство с исторической трагедией депортированных народов. В романе не раз упоминается о том, сколько языков знают герои: старый неграмотный Хабуг свободно говорит на пяти! И без греков или турок, бывших добрыми соседями абхазцев, без постоянного дружелюбного общения с ними жизнь абхазцев многое утратила.

«Сегодня не слышно греческой и турецкой речи на нашей земле, и душа моя печалится и слух мой осиротел, – звучит в конце голос автора. – Я с детства привык к нашему маленькому Вавилону. Я привык слышать в воздухе родины абхазскую речь, грузинскую речь, мингрельскую речь, армянскую речь, турецкую речь, эндурскую речь (да, да, дядя Сандро, эндурскую тоже!), и теперь, когда из этого сладостного многоголосья, из брызжущего свежестью щебета народов выброшены привычные голоса, нет радости слуху моему, нет упоения воздухом родины!»

«Боль, боль, всюду боль!» – восклицает автор в другой новелле романа – «Дядя Сандро и конец козлотура». Так через развернутую свободу повествования, не стесненного рамками определенного, жесткого сюжета, повествования, в котором, однако, существуют свои особые правила – например, правило непредсказуемости исчезновения или появления героев повествования, в котором параллельные линии обязательно пересекутся, – через эту свободу рассказа автор, во-первых, утверждает самую крупную ценность – ценность саморазвития жизни, закономерности которого он и воспроизводит, а во-вторых, реализует свое собственное убеждение в творческой воле художника-демиурга. В конце концов получается, что именно эта странная логика прихотливых связей и причудливо рождающихся ассоциаций и приводит автора к глубоким обобщениям. Анализируя композиционное движение искандеровской новеллы, нельзя не прийти к выводу о том, что из самого скрещенья сцен и эпизодов, достоверных, почти документально изложенных случаев и анекдотов и их смехового народного хорового комментирования, разноречивых мнений и споров, в общем, всех голосов и всех языков, звучащих в романе, рождается итоговая мысль писателя, обладающая подлинной и высокой ценностью лишь в окружении «сладостного щебета» жизни (иначе ей грозила бы судьба обернуться риторикой).

«Как рассказывается, так и рассказывай, – утверждает повествователь. – А если ты даешь обещание говорить сжато, то и тут возникают подобные соображения. Сжато-то оно сжато, думаешь ты, но как бы через эту сжатость не пропустить чего главного. А кто его знает, что главное?»

Итак, Фазиль Искандер, как мы уже убедились, время от времени комментирует свой художественный метод, неторопливо и с улыбкой объясняя структурные и стилевые особенности повествования. Автор как будто пишет роман на глазах у читателя и, предугадывая, моделируя в сознании его вопросы, в том числе и недоуменные, вступает с ним в терпеливые объяснения, а то и в полемику. Голос его звучит то в извиняющейся интонации, то в иронической, то в трагической. И очень часто несколько новелл внутри одной новеллы скрепляются именно поворотом мысли главного повествователя, либо вспоминающего интересный эпизод, либо предоставляющего «площадку» другим рассказчикам.

В главе «Хранитель гор, или Народ знает своих героев» композиция «внутренних» новелл и их расположение внутри «большой» выполнены еще более затейливо и витиевато. Обрамляющей является новелла о том, как повествователь с тремя друзьями возвращались с охоты на альпийских лугах в город, вернее, повествователь должен был спуститься до нарзанного источника, где его ожидал дядя Сандро. Представляя читателю своих друзей по охоте, повествователь сообщает первую микроновеллу – на одну страницу – об архитекторе и министре, пригласившем его для переоборудования кабинета в более современном стиле. На столе у министра обнаружилась маленькая трибунка, облицованная облупленной фанеркой, – за ней, оказывается, министр знакомился со «своим» докладом, сочиненным для него помощниками.

Вторая новелла повествует о трагикомической судьбе картины художника Андрея Таркилова «Трое в синих макинтошах», выставленной сначала в местной галерее, а потом снятой городскими властями. «Это довольно большое полотно изображало трех мужчин в синих макинтошах, стоявших у моря. В дальней перспективе виднелся призрачный мыс с призрачными, естественно, от большого расстояния контурами новостроек. Чувствовалось, что художник увидел в изображенных людях какую-то силу зла и в то же время вложил в это изображение долю издевательства, тем самым как бы внушая, что сила зла, воплощенная в этих людях, мнимая».

О перипетиях картины, в персонажах которой сразу несколько начальников узрели нескрываемое тождество, о том, как они хотели подать в суд на художника, у которого, по определению повествователя, «таланта… столько, сколько молока в вымени хорошей коровы», и что из этого вышло; как «покровитель муз», местное культурное руководство в лице Абесаломона Нартовича (у которого было три формулы, определявшие степень критического отношения к работе художника: «По первой получалось, что картина любопытная, но льет воду не совсем на ту мельницу. По второй получалось, что картина не лишена интереса, но льет воду совсем не на ту мельницу. По третьей получалось… даже страшно сказать, что получалось. Во всяком случае, тут ни о какой, даже враждебной, мельнице не могло быть и речи») сначала запрещало картину, а потом миловало художника, рассказывается в этой новелле.

Небольшое отступление.

Не уверена, что мое предложение точно, может быть Искандер это делал бессознательно, но имя «Андрей Таркилов» звучит близко к «Андрей Тарковский». Действительно, судьба фильмов Тарковского во многом сходна с многострадальной судьбой живописи Андрея Таркилова: запрещение картин, агрессивное неприятие властей предержащих, давление «местного культурного руководства». Впрочем, типологическое сходство ситуации с Тарковским (1970-е годы) прослеживается и в проблеме с фильмом Марлена Хуциева «Застава Ильича». В 1963 году, буквально на четвертый день после гневной филиппики Хрущева на встрече руководителей с творческой интеллигенцией, состоялось заседание Первого творческого объединения киностудии имени М. Горького, на котором сами мастера кино выступили так, как будто на них надеты искандеровские макинтоши. Абесаломон Нартович нашел бы среди них свое законное место – по крайней мере, читая сегодня стенограмму обсуждения, опубликованную в «Искусстве кино», ощущаешь полное родство и идей, и лексики. «Образ врага» формировал и образ военного положения, «фронта», и образ пресловутой «мельницы». С. Герасимов: «Партия выравнивает идеологический фронт, делает это последовательно…»

Итак, Искандер предлагает три бессмертные формулы Абесаломона Нартовича.

Приведем аналог из стенограммы к первой, наиболее спокойной формуле («картина любопытная, но льет воду не совсем на ту мельницу»).

«Люди, которые делали эту картину, названы талантливыми. Отдельные сцены вызывают волнения позитивного порядка» (Я. Сегель); «Я вижу в художниках дарование… а они изо всех сил эту способность не желают использовать»; «При всем несомненном присутствии большого таланта у него несколько кружится голова… При всей любви к моему другу А. Тарковскому не могу не сказать, что у него тоже кружится голова…» (С. Герасимов); «Партия имела право рассердиться… Мы слишком берегли Хуциева. Я его сегодня не буду беречь, потому что думаю, что для него сейчас важно, чтобы мы его не берегли на определенном этапе, тогда мы его сбережем» (С. Ростоцкий).

Аналог второй, более разгневанной, формуле Абесаломона Нартовича: «Хуциев и Шпаликов… отвечают не только за критику, не только перед студией, но, если хотите знать, даже перед будущим развитием нашего киноискусства, потому что любая такого рода неудача, ошибка может затормозить развитие искусства в нужном партии направлении…»; «Получается: работа – отдельно, а он и его жизнь – отдельно. Есть огромная разница между отношением к труду в Советском Союзе и в других странах» (С. Ростоцкий); «Почему вы стесняетесь сказать прямо о своей любви к Советской власти?» (Т. Лиознова).

И наконец, по третьей формуле выходило, что Хуциев и Шпаликов… «даже страшно сказать что». Г. Бритиков: «Говорят: Хуциев варится в собственном соку. Нет, он варится в каком-то соку, но только не в студийном, потому что все плечи, все подпорки, которые оказывали и оказывают Хуциеву поддержку со стороны студии, он отвергает и, вероятно, пользуется какими-то другими соками… И Сергей Аполлинарьевич продолжает смягчать положение…»

С. Герасимов: «В чем я смягчаю? Что нужно делать – голову ему оторвать?»[49]

После чтения этого впечатляющего исторического документа становится ясным, что Искандеру практически не надо было ничего придумывать: то, что представляется нам гротеском, гиперболой, происходило в самой действительности – и имело для искусства (в том числе и для самого писателя, и для кинорежиссеров, и художников) самые печальные последствия.

Также совершенно исчезает ощущение определенной гротесковости образа Абесаломона Нартовича после публикации беседы с бывшим заместителем председателя Госкино СССР Б. Павленком, который в 1970–1980-х годах курировал производство художественных фильмов. Он прямо признается: «Нам, организаторам производственно-творческого процесса в кинематографе (как и вообще в искусстве и литературе), приходилось вести дело… в рамках концепции идеологической работы, принцип которой можно сформулировать так: “как бы чего не вышло”»[50].

Удивительно точным, кстати, было определение Искандером должности покровителя муз: «местное культурное светило», потому что даже светило при должности Павленка ощущает себя «местным», зависимым, руководимым: «Когда мне говорили: надо, я считал: надо».

В «Сандро из Чегема», правда, местное культурное руководство изображено и как пародия на самое высшее культурное руководство.

На выставке в Манеже в 1962 году, напомню, Хрущев выразил негативное, мягко говоря, отношение к художникам и скульпторам, работы которых не укладывались в его «концепцию» реалистического искусства, нужного народу.

Скандал на выставке в искандеровском Мухусе откровенно перекликается со скандалом в Манеже. Возле картины Андрея Таркилова «происходило небольшое бурление толпы, – замечает рассказчик. – В какой-то мере она была как камень, брошенный (конечно, несознательно) поперек спокойного течения выставки… вокруг картины все время журчал живой бурунчик, слышный во всех концах выставки».

Искандер сатирически изображает посещение выставки крупным начальником, который «по должности и по собственному желанию присматривал за людьми искусства, считая себя знатоком и покровителем муз».

В. Тендряков в «Блаженном острове коммунизма» описал свои впечатления от начальственного «распекания», странно соединенного с торжественной трапезой. И в романе Искандера покровитель муз: «бывало, распечет как следует того или иного художника за излишний натурализм или, наоборот, за склонность к абстракциям или еще за что-нибудь, а там пригласит того же художника завтракать или обедать[51], а то и ужинать… рестораторы… старались вовсю».

Посещение Хрущевым выставки пародируется Искандером в исключительно торжественной интонации: «Начинался осмотр. Обходя картины в окружении художников, он сначала смотрел на картину, потом на автора, стараясь по выражению его лица определить, как он сам относится к своей картине. Разумеется, не в художественном отношении, а исключительно в идейном плане. То есть не передерзил ли, если картина носит на себе сатирический оттенок, не увлекся ли вредными новациями или чуждыми вредоносными идеями, впрочем, смехотворными в своей ничтожности».

Результатом этого посещения было немедленное изъятие необычной картины Андрея Таркилова из экспозиции, поддержанное демагогическими отзывами посетителей (напомню, что каждая кампания такого рода сопровождалась организованными «письмами рабочих» в массовой печати; у Искандера посетитель-демагог отдыхает «случайно, хотя, разумеется, не случайно в санатории министерства тяжелой промышленности»): «…почему каждый пишет, что хочет, товарищи? Ведь этим могут воспользоваться те, которые разъезжают под видом туристов! Почему сами не догадались, почему все надо подсказывать, товарищи?»[52]

Последствия кампании таковы, что место картины Таркилова немедленно занимает картина, выполненная в псевдореалистическом духе – «одна из бесконечных иллюстраций». А лицемерная государственная «забота» об искусстве выражается в том, что картина снята якобы для «доработки». Именно так была сформулирована акция, впоследствии, в решении комиссии по конфликтным вопросам Союза кинематографистов СССР, названная своими словами: «безосновательная переработка», «замазывание противоречий реальности», «нарушение художественной правды фильма» (14 мая 1987 года). Фильм, который станет классикой нашего кино, который будет назван «ключевым произведением начала 60-х годов», безжалостно «дорабатывался» – не только «покровителями муз», но и – что самое тяжелое и страшное – коллегами по кинематографу, признанными «мастерами» искусства, принявшими активное участие в кампании. М. Донской: «А что это за унылость? Ты можешь обижаться на меня, но я считаю, что и людей ты подобрал благодаря твоему видению – ты плохо видишь… Ты взял Тарковского, худосочного, – кажется, плюнь на него, и он упадет…» (13 мая 1963 года).

Искандер чрезвычайно точно передает атмосферу идеологического давления на искусство, давления, тяжесть которого он испытывал сам, – недаром так же, как картина Таркилова, изъятая с выставки, были вынуты из текста и главы из романа «Сандро из Чегема».

«Одним словом, в картине была, – пишет Искандер, – …какая-то тайна, смягченная или, наоборот, осмеянная иронией художника».

Эта «тайна» расшифровывается рассказчиком как притчеобразное изображение деградации руководства: «Это был эскалатор эволюции видов, только движущийся в обратном направлении: вот доедем до парнокопытных, а там и сойдем».

Аналогичная «тайна» содержалась и в общей концепции самого романа – движение жизни, поведение человека изображалось автором (на протяжении нескольких десятилетий народного существования, высвеченных эпизодами гражданской войны, коллективизации, разгула сталинщины) как деградирующее. Благодаря своей «полиновеллистичной» структуре роман все-таки, несмотря на понесенные потери, оказался жизнеспособным. И читаемым, и популярным. Но концептуальность его в «новомирской» публикации была безнадежно утрачена.

Напомню совет автора самому себе из «Созвездия Козлотура» о принципиальной авторской позиции: что оставалось делать для мест, подлежащих редакторскому уничтожению? Писать их как можно лучше…

Внутри новеллы о художнике и троих в синих макинтошах прячется еще одна новелла – о местных неграх и приехавшем на побережье, страдавшем «политическим гамлетизмом» принце из одной африканской страны, а уже, в свою очередь, внутри этой новеллы спрятались еще несколько: о знаменитом ученом-этнографе и о председателе Совнаркома Несторе Лакобе; об известном негритянском певце и театрализованном исполнении им песни «Спит май бэби», о том, как местному негру – для того, чтобы продемонстрировать Робсону, а потом принцу наш уровень жизни – подарили новенькую «Волгу», а Робсон не приехал, и что из всего этого вышло; о рождении у этого зажиточного негра и его жены абхазки совершенно белого ребенка; и, наконец, о принце Ольденбургском и об упрямстве местного чернокожего населения, объявившего себя абхазцами. Пять микроновелл!

И так далее – байка цепляет байку, анекдотический случай вызывает из памяти еще более анекдотический. Кружа над основной новеллой, микроновеллы отлетают все дальше и дальше от сквозного сюжета. Построение общей композиции идет по принципу застольной беседы, привольной и неторопливой, состоящей из блиц-рассказов и обогащающих их рассуждений. В такой вольной беседе, в таком застолье все равны; каждый участник имеет право и на то, чтобы быть героем, персонажем рассказа, и на то, чтобы быть автором-повествователем. Число рассказчиков по мере развития романа постоянно растет, и вот уже самому Абесаломону Нартовичу предоставляется слово, и «покровитель муз» оказывается вовсе неплохим рассказчиком, несмотря на свою должностную глуповатость, и в нем обнаруживается лукавый ум, спрятанный под броней непробиваемой, казалось бы, начальственной недалекости.

Как же объединяются, чем лепятся в единое целое – главу – столь удаленные друг от друга истории? Ведь «Хранитель гор» заканчивается рассказом о том, как лесничий-сван пытался угрожать повествователю и забрать его в милицию вместе с его оружием, которое так понравилось его товарищу? А кончилось дело очередным прекрасным застольем в горах. Борьба народного векового обычая («как можно, вы гость») и догматического стереотипа («привлеку») завершилась-таки победой обычая (не последнюю роль здесь сыграло то, что повествователь – племянник Сандро, чье имя прозвучало как пароль). «Обычай для силы сохраняют», – обмолвился один из персонажей рассказа.

Эта борьба плодотворного обычая с казенным бесплодным стереотипом организует все микроновеллы, входящие в главу. И новелла о «синих макинтошах» пронизана мыслью о конечной победе истинного таланта, который тоже является порождением народного мироощущения, осмеивающего начальственную тупость; и новелла о местном негре, которому не позволили застрелить родившую белого ребенка жену, и новелла о подаренной ему «Волге», о принце, страдающем «политическим гамлетизмом», – во всех этих сюжетах осмеянию подвергаются руководящие установления и мертворожденные догматы. Покидая гостеприимных сванов, повествователь замечает: «…костер все еще горел, и я был уверен, что вокруг него все еще сидят люди и слушают поучительные истории из жизни дяди Сандро».

Эта беседа у костра под ночным лунным небом, в чистом горном воздухе, на приволье, и есть, по сути дела, модель человеческого братства, утверждаемая Искандером.

Место может меняться как угодно. Вместо костра могут гореть электрические лампочки в ресторане, застолье может развернуться с новой силой на втором этаже ресторана «Амра» или в прибрежной кофейне, за чашечкой турецкого кофе, – высокий смысл в нем будет только тогда, когда непринужденно и вольно потечет беседа, естественно рождающая все новые рассказы, беседа, в которой все равны. Так, Акоп-ага, кофевар-армянин из «Амры», подсаживаясь к столику, обнаруживает знания, достойные профессора истории, и незаурядный ум человека, болеющего за свой народ, обладающего редким сочетанием национальной гордости и национальной самокритичности. За бесконечное застолье длиною в огромный роман Искандер усаживает и высокое начальство, и простого крестьянина, и космонавта, и художника, и кофевара, и журналиста, и бездельника-балагура.

Стихийная демократия правит за искандеровским столом. (Кстати, достоин внимания и гастрономический демократизм этого дружеского застолья: «Главное блюдо – молодая козлятина – дымилась на нескольких тарелках. Свежая мамалыга, копченый сыр, фасоль, сациви, жареные куры, зелень… – все это теснилось на столе». Праздничная абхазская крестьянская еда. Дальше мы сравним описание этого стола с «валтасаровским» застольем.) Таков, скажем, «Кутеж трех князей в зеленом дворике» – глава, названная по известной картине Пиросмани. Причина застолья совершенно не важна – «Точнее всего, никакой причины не было», важно само застолье. Но перед тем как усадить своих героев и дать им слово, повествователь размышляет и о своих взаимоотношениях с читателем, и о памяти и беспамятстве, о «попытке поэтизировать собственный склероз», и о здравом смысле, предохраняющем от ненужных знаний, и о роли писателя, находящегося на странной должности «наблюдателя над жизнью».

Идет нескончаемый поток ассоциативных или вовсе далеких от изображаемого авторских наблюдений и размышлений, связанных на самом деле чрезвычайно надежной цепью: мыслью о том, как и ради чего он пишет, ради чего создается вся книга. И только потом Искандер плавно, через новеллу о горячо любимой девушке, обманувшей героя, через неожиданно возникший образ Дон Кихота переходит к повествованию о застолье, в котором принимают участие переведенный с поста председателя местного Совета министров на должность директора научно-исследовательского животноводческого института все тот же неунывающий Абесаломон Нартович и всесоюзно известный космонавт. Но перед застольем последует еще несколько новелл – о секретарше Нартовича, об изобретенных им освежающих напитках, о тайне вод Лагидзе и дяде Сандро; о поездке «снабженца» дяди Сандро в Москву с подарками для добывания труб, о разговоре молодых на набережной; об охоте дяди Сандро с Троцким в 1924 году… Когда же наконец слово переходит к участникам застолья, Абесаломон Нартович рассказывает трагическую новеллу о страшной мести пастуха и заядлого охотника Гедлата по прозвищу Железное Колено. Зачем, подумалось мне, новеллу, полную сдержанной силы и трагической мощи, автор отдал столь многократно осмеянному за тупость персонажу? Имеет ли он право на такое слово? Не нарушил ли здесь Искандер правды характера?

С одной стороны, это хитрый, изворотливый Присматривающий, да еще к тому же, как мы помним, «покровитель муз». Но с другой – не потерявший кровной связи с народом характер, шут в карнавальной короне. Сегодня – начальник, «Присматривающий», завтра – простой абхазец, не забывший, оказывается, обычаев, легенд, рассказов.

А вот космонавт не обладает ни чувством юмора, ни умением вести застольную беседу, ни мастерством тоста. Единственное, что он лучезарно произносит, – это стандартный тост за взрастивший его комсомол. «Уж не глуп ли он часом?» – не без резона спрашивает по-абхазски хозяин, простой крестьянин, заранее настроившийся на перлы мудрости.

Чувство юмора, вернее, смеховая стихия есть то, чем Искандер проверяет не только ум, но и человечность личности. Не случайно повествователь замечает, что Сталин – «самый неулыбчивый человек… Нет, потом, после тридцать седьмого года, он с удовольствием улыбался себе в усы, и некоторые партийцы схватились за головы, поняв, какие явления жизни вызывают у него улыбку, но было уже поздно».

Серьезность и ум отнюдь не гарантируются неулыбчивостью.

Безошибочный тест Искандера – тест на чувство юмора, которым не обладают руководители, лишенные ощущения реальной жизни. Повествователь шутливо предлагает «всеми средствами печати и устного воздействия развивать по всей стране чувство юмора…»

Смех М. Зощенко, смех М. Булгакова и А. Платонова, Д. Хармса и Н. Алейникова, смех Н. Эрдмана в «Самоубийце» и «Мандате», подлинный смех, парадоксально соединенный с трагедией, был не только неприемлем для авторитарного руководства – он был ему враждебен. Он был вытесняем псевдосмехом авторитарного искусства – смехом «оптимистическим», развлекательным. Белозубые улыбки «Кубанских казаков» во время охватившего страну голода – вот социальная модель этого псевдосмеха.

Но преследованию подвергался смех подлинный, живой и независимый. Недаром (вспомним стихи Слуцкого):

За три факта, за три анекдота

вынут пулеметчика из дота,

вытащат, рассудят и засудят.

Это было, это есть и будет.

‹…›

За три анекдота, факта за три

никогда ему не видеть завтра.

Он теперь не сеет и не пашет,

анекдот четвертый не расскажет.

(«Четвертый анекдот»)

Повествователь в главе «Кутеж трех князей в зеленом дворике» развивает ту же тему, что и Слуцкий, только в плане будущего: «Юмористов… будут сажать в лагеря. Но они… и там не должны терять чувство юмора и неустанно прививать его следователям, прокурорам, конвою и другим облеченным властью деятелям».

Культура народного застолья такова, что сразу же подвергает человека проверке – на острословие и богатство опыта и наблюдений, ум и выдержку. Целен, художественно закончен рассказ Абесаломона Нартовича. Как индивидуальность, как личность он не существует – здесь он фикция, фантом. Беря слово как функционер, Абесаломон Нартович произносит чудовищно канцелярские речи, в которых не сыщешь живого слова.

«Обычно, войдя в выставочный зал, он останавливался в дверях и, бросив общий взгляд на выставку, с улыбкой говорил:

– Край у нас солнечный, художников много».

Сколь отличен этот официозный псевдоязык присвоившего себе право вещать якобы от имени народа (не случайно это множественное число – «наших», «мы») от лаконичного, сдержанно-экспрессивного языка его рассказов! Такое «двуязычие» Абесаломона Нартовича рождено его двоедушием: он, с одной стороны, безъязыкая власть, с другой – еще частица народа. Рассказ Абесаломона Нартовича, афористичность и точность языка – не его заслуга, а результат еще теплящегося его родового единства с народным опытом.

Но рядом с главами о веселом застолье, о пирушках, сопровождающихся смачными рассказами, осмеивающими официозные установления и догматы, есть в романе и картина совсем другого рода, хотя действие тоже разворачивается за пиршественным столом, – «Пиры Валтасара».

Искандер подчеркивает неимоверное изобилие стола, вернее, столов, за которыми расположились с одной стороны вожди, с другой – секретари райкомов Западной Грузии, собранные Сталиным на совещание. Это уже не народный пир, на котором равноправно сидят и князь, и крестьянин, а официальный банкет – 20 танцоров ансамбля, призванные восхищать пирующих, являются лишь прислуживающими, которых вождь может или наделить холодными остатками застолья, или сурово наказать. Танцоры допущены к столу лишь в качестве «представителей» народа – фальшивого фасада. «Кипарисовые рыцари» сегодня развлекают вождя своими плясками, а завтра руководитель ансамбля окажется – по законам того же времени – в местах исключительно отдаленных, и с пластинок будут вымарывать его имя, только что гремевшее по всей Абхазии.

Среди танцоров окажется и вездесущий дядя Сандро, отрепетировавший подобострастное скольжение на коленях прямо к маслянисто блестевшим носкам сапог Сталина. Но эта унизительность еще ничто по сравнению с тем унижением, которому подвергает повара Лакоба, расстреливая яйцо у него на голове.

«Игры» высоких вождей за пиршественным столом не несут в себе ничего, кроме жестокой бесчеловечности и попрания человеческого достоинства. Но и самих вождей Искандер изображает так, что не остается никакого сомнения в отсутствии человеческого достоинства в них самих. Дядя Сандро «провел глаза от хорошо начищенных сверкающих сапог вождя к его лицу и поразился сходству маслянистого блеска сапог с лучезарным маслянистым блеском его темных глаз».

Естественности веселого чегемского застолья, на котором кипят шутки, противопоставлено вымученное псевдовеселье валтасаровых пиров, на которых «улыбаются в знак одобренья».

В этом застолье расстояние от веселья до казни более чем короткое. Только что в порыве верноподданнических чувств какой-то секретарь райкома выкрикнул здравицу в честь Сталина, что тому не понравилось, – и вот уже Берия «бросил на него свой знаменитый мутно-зеленый взгляд, от которого секретарь райкома откачнулся как от удара».

Полнокровному, жизнерадостному Смеху, объединяющему чегемцев естественно, ибо для их пиршества не нужно никакой причины – оно входит в круговорот крестьянской жизни, – противопоставлен в главе «Пиры Валтасара» мертвящий, знобящий Страх. «Некоторые грамотеи там, в Москве…» – продолжает с угрозой и раздражением Сталин свой тост, он «любил такого рода смутные намеки». Автор замечает, что «фантазия слушателей неизменно придавала им расширительный смысл неясными очертаниями границ зараженной местности».

Эта «фантазия» – не что иное, как страх.

«В таких случаях, – продолжает Искандер, – каждый отшатывался с запасом, а отшатнувшихся с запасом можно было потом для политической акции обвинить в шараханье».

Страх достигает апогея в эпизоде выстрела Лакобы по яйцу на голове у повара.

«Повар все еще стоял у дверей с безучастным подопытным выражением на лице. Дядя Сандро только сейчас заметил, что он в одной руке сжимает колпак. Пальцы этой руки все время шевелились».

Низость, полная потеря облика человеческого состоит не только в этих «играх», но и в том, что повар после благополучного завершения эпизода «явно показывал окружающим, что он недаром рискует, а имеет за это немало выгоды». Жертвы здесь не менее отвратительны, чем палачи. Тем более что они вместе играют в свои палаческие игры.

Сидящие в застолье объединены не любовью и дружеской приязнью, а взаимной подозрительностью. Страх и ненависть связывают их не менее прочно, чем чегемцев – любовь. Это пир хищников: «…густо обмазав пурпурной приправой кусок ягнятины, отправил его в рот, хрустнув молочным хрящом».

Искандер мастерски пользуется здесь и звукописью (урчащее многоповторенное «р» и «хр»), и цветом – именно пурпурный, кровавый цвет доминирует в общей картине. Чрезвычайно тонко выбрана Искандером сама ситуация: не расправа, не обострение, не политическая борьба, а, казалось бы, самое мирное – застолье. Однако детали его (разрывание Сталиным жареной курицы руками, жадность поглощения пищи, натравливание сидящих за одним столом друг на друга, стрельба в потолок из пистолета – от избытка нахлынувших чувств, предобморочное состояние присутствующих, нервное сверхнапряжение) раскрывают тоталитарный режим в стране в целом.

Сталин рисуется своим подчеркнутым демократизмом.

«– Вождь просит, – грозно шепнул Берия.

– Зачем вождь, – мы все просим, – сказал Сталин и, собирая глазами участников ансамбля, добавил: – Давайте, ребята».

Но этот демократизм – ложный, это лишь маска. Глядя лучистыми глазами на Сандро, Сталин говорит: «Где-то я тебя видел, абрек», – и за этим уже мелькает зловещая тень расправы. И за мягкой репликой вождя о мандариновых деревьях («Не мы с тобой сажали эти мандарины, дорогой Нестор, – …народ сажал») уже нащупывается «взрывчатая игра слов, заключенная в это невинное выражение», в котором проклевывается знаменитая формула «враг народа».

В сущности, застолье в «Пирах Валтасара» – черная пародия на истинное застолье. И пользуется Искандер – для создания этой пародии – гротеском.

Пародируется, например, застольная система тостов. Вместо традиционного тоста, в основе которого лежит прославляющее начало, звучит нетерпимая политическая речь, направленная на создание, как мы теперь говорим, «образа врага». Вместо свободы, непринужденности за столом правит принуждение и насилие («Пей до дна», – рубит Сталин пьющему из рога – посмей отказаться!). Искандер возводит этот эпизод к устному рассказу реального участника событий, восхищавшегося Сталиным: «Я верю, – сказал автор в интервью, – когда певец говорит: “Сталин подошел к нам с бутылкой и с курицей, наливал в рог и, пока я пил, он говорил: “пей, пей”, потом разорвал руками курицу…”

Это все для меня, как для художника… тонко характеризует происходящее» («Советская Абхазия», 1988, 14 октября).

Вместо искреннего смеха, шуток и веселья – либо вымученный хохоток, либо высокомерное осмеяние жертвы, либо мрачный юмор палача.

«Все равно все на Сталина спишут, – шутил вождь, накладывая снедь в растопыренные полы черкески, – все равно скажут – Сталин все скушал…»

Пародируется даже сам народ – казалось бы, то, что невозможно спародировать. Но разве не пародия – прекрасные народные танцы, особенно свадебный, исполненный у сапога палача, а не у ног жениха и невесты?

3

Если сверить географические обозначения на карте подлинной Абхазии с Абхазией Фазиля Искандера, то обнаруживается добросовестная топографическая точность того или иного эпизода. В Мухусе (Сухуми) стоит бывший дом табачника Коли Зархиди, чуть не проигравшего все свое состояние в карты, если бы не духовная поддержка Сандро, въехавшего в зал, где шла игра, верхом. После революции дом был экспроприирован, однако и в 1930-е годы Сандро с гордостью показывал обломившуюся под копытом лошади мраморную ступень внутренней лестницы. На балконе этого дома любила лениво сидеть красавица Даша, увезенная Колей от офицера, вскоре застрелившегося. Здесь же, в Мухусе, на набережной, располагалась кофейня-кондитерская Алихана, год от года терявшего и возможность коммерции, и само имущество. Здесь, в Мухусе, уже в наши дни работает картинная галерея, где были выставлены «Трое в синих макинтошах». Здесь покровительствовал музам, а затем директорствовал в НИИ животноводства бессмертный Абесаломон Нартович; здесь расположен ресторан «Амра» с кофейней, где варит кофе Акоп-ага; здесь продолжает висеть картина «Козлотур на Сванской башне». Здесь, в Мухусе, стоял дом, из которого выселили греков, дом, который старый Хабуг запретил покупать Сандро. Именно здесь пастух Махаз, один из сыновей старого Хабуга, родной брат Сандро, выпил кровь злосчастного Шалико. В Гагре, чье название сохранено Искандером, произошла встреча Сандро с принцем Ольденбургским, завершившаяся великолепным подарком – цейсовским биноклем, который так пригодился Сандро в разные дни его жизни – и при битве на реке Кодор, и при выборе невесты. По дороге из Мухуса-Сухума в Гагру (ближе к Гагре) расположен тот санаторий, в котором развернулся пир хищников. Здесь дядя Сандро второй раз в жизни увидел Сталина – думал, что в первый. Первая же встреча их произошла примерно в 1910 году, когда мальчик Сандро, пасший коз на нижнечегемской дороге, столкнулся со странным сухоруким человеком, перегонявшим арбу с награбленным и уходившим от преследователей. Сам знаменитый Чегем рожден фантазией Искандера, но вписан в реальнейший абхазский пейзаж. Неподалеку от Чегема стояло молельное дерево, как его назвал автор, – орех, пробитый молнией, выжженный комсомольцами изнутри (они боролись с «религиозными предрассудками»), орех, в огромном дупле которого нашлись кости погибшего отца Кунты, орех, под кроной которого всегда делали привал пастухи, перегонявшие стада на альпийские луга.

В Чегеме находится дом старого Хабуга. Из этого дома разрастается семейное дерево Хабуга – невдалеке, так, чтобы можно было докричаться при помощи горного мощного усилителя – эха, – расположены дома его сыновей: бригадира Кязыма и его жены Нуцы, двух дочерей и малыша; пастуха Махаза, его жены Маши и их семи дочерей-великанш, за честь двух из которых отомстит Махаз, поклявшийся выпить кровь обидчика; дом Исы, охотника, вся семья которого вымирает от туберкулеза; наконец, дом Сандро и его жены Кати – у них нет детей. Рядом с Чегемом расположена котловина Сабида, где медведь терзал несчастную корову ненастной ночью. Тут же – каштановая роща, спелые плоды из которой плут Сандро продал Самуилу (это, пожалуй, первая проделка Сандро). Вблизи Чегема расположен кедр Баграта и Тали.

На реальной реке Черной состоялась ловля форели, где произошла третья встреча дяди Сандро с Большеусым, – Сандро организовал взрыв (иначе Большеусый не ловит!) и получил в подарок за свое усердие и рвение, героически проявленные в ледяной горной воде, сталинские шерстяные кальсоны.

Как видим, Искандер щедро заселил героями свое художественное пространство, почти аналогичное реальному. Завершая главу «Хранитель гор, или Народ должен знать своих героев», Искандер пишет: «Вообще, внизу у моря все это выглядит несколько фантастичным, точно так же, как и наша долинная глушь, когда о ней вспоминаешь где-нибудь в горах, на уровне альпийских лугов».

Фантастический сдвиг подлинной реальности лежит в основе поэтики Искандера.

Пространство романа являет собой замкнутую площадку, ограниченную теми точками, о которых речь шла выше. Куда-нибудь до Гудаут действие не доходит. Но на этом небольшом пространстве автор сумел организовать и построить целый художественный мир, отражающий жизнь страны за несколько десятилетий.

Коренной точкой этого художественного пространства является Чегем – священное место, от которого исходят могучие силовые линии. С точки зрения Чегема дается верная оценка событиям, происходящим где угодно – от Мухуса до центра страны.

Культура Чегема – это сложная и одновременно простая, глубокая и разветвленная этическая и эстетическая структура, основанная на естественных отношениях людей между собой, а также с природой. Природа для чегемца и дом, и храм, и кладовая. Природа кормит, одевает, наделяет, спасает, оберегает. И каштановая роща, плоды которой принадлежат всем, и альпийские луга, и котловина Сабида, и родник – это все дом. Одомашнены и звезды, по которым легко ориентируется чегемец, и солнце – главный работник в доме, и луна, которая заглядывает в чегемский дом как в свой собственный. Принципиальная незамкнутость, открытость абхазского дома формирует пространственно особое мироощущение.

«Жители… поселка, – замечает автор («Дядя Сандро и его любимец»), – в основном выходцы из абхазских горных деревень, прекрасно обходятся без телефона, предпочитая перекликаться, благо местность здесь холмистая, и звук хорошо движется во всех направлениях».

Казалось бы, маленькая земля Абхазия – но как просторно чувствует себя на ней человек. Важно и то, что дома не лепились на этой земле друг к другу близко, впритык, – они держатся друг от друга на порядочном расстоянии, но так, чтобы был слышен человеческий голос – то есть это расстояние сомасштабно человеку.

Почему чегемцы, скажем, не пошли за меньшевиками (глава «Битва на Кодоре»)? Ответ на этот вопрос может быть разветвленным, но один из мотивов отказа имеет непосредственное отношение к чувству открытого пространства, воспитанному в чегемце с молоком матери. Меньшевики объявили село Анхара, где они стояли, «закрытым городом».

«А как быть, – говорится в романе, – с освященной древними традициями необходимостью побывать на свадьбе и других родовых торжествах?! А годовщина смерти, а сорокадневье? Я уж не говорю о свежих похоронах. Одним словом, поднимался ропот…»

Не может абхазец чувствовать себя нормально в замкнутом, закрытом пространстве. Недаром и все традиционные праздники тоже происходят на открытом воздухе, на вынесенных на природу столах. Вот, например, празднование по случаю выздоровления дяди Сандро: «Перед домом возвышался шатер, покрытый плащ-палаткой, для проведения в нем праздничного пиршества… чуть левее шатра был разведен костер, на котором в огромном средневековом котле уже закипала мамалыжная заварка. Мужчины хлопотали вокруг огня. Рядом к инжировому дереву был привязан довольно упитанный телец».

Идиллическая картина, не правда ли? Но это идиллия абсолютно реальная, не надуманная, это традиционный уклад жизни народа, упрямо и инстинктивно не поддающийся разрушению, размыванию. Пространственная организация пира здесь тоже имеет глубокий смысл. Пир, вынесенный во двор (конечно же, момент удобства – усадить множество гостей – здесь тоже имеет значение), приближен одновременно к земле и к небу. Люди, сидящие за столами с плодами этой земли и своего труда, чувствуют себя в естественной связи с мирозданием.

Народному мироощущению открытости, незамкнутости пространства противостоит в романе боязнь открытого пространства у функционеров. Они уверенно чувствуют себя только в кабинетах, куда вход не каждому разрешен, в закрытых санаториях, охраняемых милицией и сложной системой пропусков.

Так, Сталин себя дискомфортно почувствовал на открытом пространстве, хотя ему вдруг и захотелось по пути на рыбалку «выйти из машины и посмотреть на огромную полукилометровую скалу, нависшую над рекой. Он вышел из машины и, стоя на дороге, некоторое время из-под руки любовался той скалой, а потом вдруг спустился к реке и стал мыть в ней руки».

И надо же такому случиться, чтобы в этот момент из-за кустов, метрах в тридцати от вождя, вышел человек с лопатой. Это вождю крайне не понравилось.

«Машины поехали дальше, и уже товарищ Сталин до самого места рыбалки нигде не выходил».

Страх присущ и тем, кто боится вождя, и ему самому – тому, кто вызывает этот страх. Сталин тоже несвободен и тоже начинает бояться, испытывать все возрастающее чувство опасности, которая может принять любое обличье – почему бы не человека с новенькой лопатой?

В охраняемом замкнутом пространстве правит мертвая буква. Когда Сандро, вызванный Лакобой, приехал для выступления в закрытый санаторий, он прошел цепочку проверок и пропусков, но исправленная буква на пропуске может грозно остановить Сандро. И хотя другой участник ансамбля, Махаз, хвастливо «выставив вперед перетопыренную грудь», подтверждает личность Сандро, милиционер доверяет телефону, а не человеку, его живому голосу.

Время природное для чегемцев движется циклически, словно возвращается к своим истокам. Ощущение времени действительно пространственно, оно расположилось, встало («время, в котором стоим» – точная калька с идиомы абхазского языка). Это время эпическое, время зарождения и естественного, как рост дерева, становления большой разветвленной семьи Хабуга. В этом спокойно текущем родовом времени словно купаются герои, ощущая его приятную естественность, комфортность. Чегемские девушки вечно будут молоды и вечно будут весело брызгаться водой из родника. Чегемские охотники вечно будут ходить в котловину Сабида за добычей. Но заканчивается роман главой «Дерево детства», в которой повествователь безыллюзорно говорит о болезненном распаде идиллии. Из Чегема ушла душа, кончилось время Чегема.

Рухнул (умер от рака) и дядя Кязым, в котором рассказчик уже сейчас, вспоминая его, видит «необычайную духовную значимость». Величие, подчеркнутое в молельном дереве, в роднике, во всем пейзаже, есть и в Кязыме. В городском застолье «казалось, это переодетый король Лир сидит среди убогих мещан».

Искандер пишет вторжение социальной истории в чегемский мир и ее борьбу с эпическим, родовым временем. Исторические катаклизмы были чегемцам малопонятны. Искандер пишет взаимоотношения этноса с началами чужой цивилизации, которая мнит себя более высокой, как трагикомические.

Скажем, даже произнести слово «колхоз» правильно крестьянин не может, он говорит «кумхоз». Как же решают чегемцы для себя задачу – вступать им в колхоз или нет? Они обращаются к молельному дереву. И дерево отзывается звоном, в котором чегемцы слышат подтверждение: «кумхоз»…

Время социально-историческое показано Искандером тоже не в прямом отражении, а с фантастическим сдвигом, сохраняющим, однако, очертания реальности. Вернее, так: Искандер видит этот сдвиг в самой истории, а сам лишь выделяет этот фантастический элемент нелепости, присущий ходу жизни, в котором свыкшимся, обыденным взглядом не увидеть решительно ничего фантастического. Деревянный броневик, при помощи которого меньшевики хотели одолеть красных, разоблачает недальновидность меньшевиков гораздо больше, чем исторический комментарий.

Смеховая стихия организует свободное повествование. Смех – не просто подтрунивание над героем или обнаружение смешных и нелепых черт в той или иной ситуации, не «приправа», добавленная к сюжету.

«Если народ на площади не смеется, то народ безмолвствует, – замечал М. М. Бахтин. – Народ никогда не разделяет до конца пафоса господствующей правды. Если нации угрожает опасность, он совершает свой долг и спасает нацию, но он никогда не принимает всерьез патриотических лозунгов классового государства, его патриотизм сохраняет свою трезвую насмешливость в отношении всей патетики господствующей власти и господствующей правды».

Смех Искандера в «Сандро из Чегема» глубоко укоренен в национальной стихии, это подлинно народный смех. Здесь автор и смеется над героем, и бесконечно его любит, любуется им. В самом деле, разве не хорош дядя Сандро – и как Великий Тамада, без которого не может состояться ни одно застолье, как замечательный рыцарь и любовник, без которого не может жить прекрасная княгиня-сванка, как настоящий друг, перелетающий верхом на лошади через стол, где проигрывается в пух и прах известный табачник Коля Зархиди?

Дядя Сандро – безусловный литературный потомок Рыцаря печального образа. Только он произошел еще, как замечали критики, и от Санчо Пансы. Ибо в искандеровском рыцаре величие духа гротескно соединено с крестьянской осмотрительностью, беззаветная преданность – с готовностью обхитрить, самоотверженная любовь – с эгоизмом, а глубокая мудрость – с глупостью. Неожиданным соединением этих противоположных начал Искандер создал единое целое своего героя, наследующего великим литературным предкам.

Социально-исторический гротеск Искандера пластически изображает надчеловеческую отчужденную силу, управляющую миром, людьми, их жизнью в виде чуждого «оно». «Оно», то есть революция, гражданская война, коллективизация, вызывает у людей чувство страха и ничтожности своей жизни. Но развенчивая силу этого «оно» при помощи гротеска, «смешного страшилища», Искандер добивается ощущения особой веселой вольности мысли и воображения, радости и победы смехом.

По принципу гротеска сочетаются в большом времени романа три составляющих его потока: время эпическое, природное, время социально-историческое и время авантюрное.

Искандер подчеркивает даже самой композицией романа бесконечность авантюрного времени. Оно может длиться и длиться, ибо эластичная композиция способна легко, безо всякой натуги принять в себя все новые и новые главы о хитроумных проделках Сандро.

Анализируя особенности всех жанров серьезно-смеховой области, и прежде всего – мениппеи, М. Бахтин указывает на следующие черты: «живая, даже часто прямо злободневная современность»; «герои мифа и исторические фигуры… нарочито и подчеркнуто осовременены, и они действуют и говорят в зоне фамильярного контакта»; опора на народный опыт и на свободный вымысел; нарочитая многостильность и разноголосость, отказ от одностильности; смешение высокого и низкого, серьезного и смешного; включение пародийно переосмысленных цитат и ситуаций.

Искандер заметил в связи с «Сандро», что, по его мнению, «для народного сознания вообще характерна непосредственная близость страшного и смешного. Я думаю, вот это стилистику “Сандро” во многом и определяет».

Исключительная свобода сюжетного и философского вымысла, присущая «главной книге» Искандера, смелое включение фантастики, гиперболы, гротеска (реальное перерастает в ирреальное) отнюдь не мешает появлению исторических фигур (Сталин, Лакоба, Берия, Ворошилов, Калинин и др.).

Для испытания философской идеи – правды, воплощенной в образе мудреца, – герои входящего в «Сандро» как глава повествования «Джамхух – Сын Оленя» странствуют по неведомым странам, оказываются в исключительных ситуациях. Появляются карнавальные Обпивало и Объедало, авантюрный сюжет поисков красавицы связан с испытанием другой философской идеи – взаимодействия мудрости и красоты.

«Сандро» действительно полностью освобожден от мемуарно-исторических ограничений, в отличие от других книг, в которых Сталин, например, одно из действующих лиц. В создании образа Искандер опирался на живое, устное слово, ему необходима была та реальная муха, из которой он, как вы помните, предпочитал выращивать художественного слона.

«При том широком показе народной жизни, который дан в “Сандро из Чегема”, – говорил автор, – я должен был показать некую вершину власти, более всего удаленную от народа. Этой вершиной власти был Сталин. Я давно интересовался этой фигурой, главным образом, конечно, пользовался устными рассказами людей, которые знали его».

При этом Искандер находит особый ракурс изображения: «черным по черному рисовать неинтересно», и для изображения «столь громадной фигуры зла» он не окарикатуривает Сталина, а показывает «тирана на отдыхе»: «Я вообще считаю, что, чем мрачнее и страшнее фигура, которую художник изображает, тем больше он должен стараться ее показать в обстоятельствах минимального мрака».

Поэтому он искал людей, «восхищенных Сталиным», ибо их рассказы казались ему «более интересными, чем рассказы тех, кто критически относится к нему. Потому что тот, кто восхищается, считает, что то, что он видел, было так интересно, прекрасно, что тут ничего менять не надо и нельзя. И он дает, во всяком случае, мне так кажется, наиболее интересные детали, я верю в их непосредственность».

Для Сандро и других героев характерны эксцентричность поведения, нарушение установленных норм этикета – при внешнем соблюдении ритуала. Кроме того, постоянно возникают сцены эксцентрических скандалов, неуместных речей и выступлений: в первой же главе – скандал между Сандро и князем, который «поручил» ему его прекрасную жену-сванку; в «Принце Ольденбургском» – эксцентрическое появление Сандро у принца. Крайне эксцентрично и неожиданно «скольжение» Сандро-танцора на коленях перед Сталиным: вроде бы рабское, но ведь нарушает все установления. Эти (как и многие другие изображенные в книге) скандалы освобождают человеческое поведение от «предрешающих мотивировок».

Наконец, мениппея вбирает в себя вставные жанры (новеллы, стихи, ораторские речи, пиршественные диалоги) – точно так же происходит и в «Сандро». Отсюда рождается особая «многотонность» мениппеи, ее полистилистика.

Мениппея формируется как жанр в эпоху разложения национального предания – в тот же исторический момент разложения национального абхазского предания «попал» и Искандер. Грандиозное столкновение патриархальной культуры и казарменного социализма, насильственное крушение народного образа жизни, тоталитарная идеология и – одновременно – осколки в народном сознании прежних языческих верований; смесь остатков феодальных связей с новыми порядками; идиллия крестьянского быта, некий цивилизованный тип монархии (принц Ольденбургский), родовая форма управления, борьба традиций за свое выживание – и разрушение моральных традиций, новые порядки, новая иерархия власти и даже самая вершина этой власти (тиран на отдыхе) во всей ее неприглядности; народное предание («Джамхух»…). Через смеховую стихию Искандер написал трагедию народа: если Сталин («громадная фигура зла») изображен как черное на светлом фоне отдыха, то судьба народа с его светлой, праздничной, смеховой культурой дана – по тому же художественному принципу («мне неинтересно писать черным по черному») на фоне усугубляющейся исторической мрачности – тоталитарной власти и разложения уклада народной жизни.

В мире «Сандро из Чегема» представлены почти все социальные слои и исторические периоды, пережитые обществом в ХХ веке. Здесь действуют и крестьяне, и творческая интеллигенция, и большевики, и меньшевики; предательство и руководство местного масштаба, и самый высший слой иерархии; здесь есть и конформисты, приспособленцы, и художники-бунтари; и лентяи, и труженики; зарождение любви и эскалация ненависти. Искандер пишет и о депортированных народах, и о давлении на искусство, и о разрушении личности – трудно отыскать тот исторический момент или социальный институт в жизни общества, который так или иначе не нашел своего отражения в книге. Родник и травинка («Ведь каждая травинка – это скот», – с пронзительной горечью говорит «раскрестьяненный» Кязым) соседствуют со сверхзвуковым самолетом («Однажды при мне он плотничал в табачном сарае, когда из-за перевала прямо над нами низко-низко со страшным грохотом пролетел самолет»).

В финале романа Искандер говорит о могучем запахе «одновременно цветущей и гниющей плоти лесов» – вроде бы брошенная мимоходом, случайно, эта фраза является метафорой того, что хотел он соединить в своем произведении: и упрямое цветение, сопротивление народа, и разложение его, «гниение» под давлением новых, неорганичных для него социальных структур. Искандер запечатлел историю рода, драму своего народа и катастрофу общества с того исторического ракурса, когда он воочию видит, как «уходит от нас все, что мы любили, все, что сияло нам светом надежды, мужества, нежности, благородства».

В конце книги рассказчик опять упрямо возвращается памятью к «Дереву детства» и насыщает финальную главу самыми яркими, полными жизненной плоти, самыми светлыми деталями, а затем, перенеся действие в сегодня, печально перечисляет утраты: нет уже ни родника, ни дома, ни родового кладбища, ни самого молельного ореха – дерева детства.

Могло ли произведение с подобной художественно-исторической концепцией увидеть свет в то время, когда со всех идеологических трибун звучали слова о «жизнеутверждающем пафосе социалистического реализма», об оптимистическом изображении жизни «в свете социалистических идеалов», о том, что «советская литература адекватна идеологии»?

Литературу торжественно призывали «стимулировать художественное исследование путей становления человека социализма, выявлять закономерности формирования всесторонне развитой личности в связи с научно-технической революцией, с социальными фактами современности»[53].

А о том, какие приветствовались герои, говорил глава партии: «деловые люди нашей социалистической формации, которые сочетали бы компетентность и предприимчивость с глубокой партийностью, с заботой об общенародных интересах».

При этом в стране процветало «огосударствленное» воровство, торжествовала фанфарная ложь, подвергались преследованиям свободомыслящие люди, гордость народа.

«Сандро из Чегема» вышел к читателю в журнальном варианте с огромными потерями, превратившись в результате сокращений в развлекательное повествование из кавказской жизни – со славным героем из народа в центре.

Критики дали высокую оценку «Сандро», но восприняли его (и написали о нем), естественно, адекватно опубликованному – и искаженному – тексту: Ф. Искандер был причислен к цеху сатириков и юмористов, а названия статей говорили сами за себя: «Веселая проза», «Наказание смехом: о современном юморе», «Искусство иронии: юмор в современной прозе».

Нравственно измученный процессом публикации и не удовлетворенный ни ее результатом, ни критикой, ни самим собой, Искандер тяжело переживает ситуацию.

В свободном переводе из Киплинга (вернее даже будет определить его как «вариация на тему») Искандер излагает свое нравственное кредо, свою «Заповедь» сопротивления, стойкости, упорства:

Прямее голову! Когда вокруг смятенье –

Тебя в смятении смятенные винят,

К ним не испытывай законного презренья,

За непрезрение не требуя наград.

И ждать умей! И жди не уставая!

Оболганный, не замечай лжеца

И, равновесием крикливость побивая,

Не будь смешным, не корчи мудреца.

«Что впереди? Триумф или изгнанье?» – размышляет Искандер в этом стихотворении. Да, именно на это «послесандровское» время выпало изгнанье Солженицына. И одновременно – торжество ползучей серости, вытеснявшей подлинную литературу.

«А вдуматься: то и другое тлен», – отвечал Искандер и выстраивал свое человеческое и художественное поведение иначе. Он не собирался, не хотел уезжать – и не хотел приспосабливаться. Искандер выбирает третий путь – путь стоического сопротивления созиданием:

Терпи, когда, кретинам в назиданье,

Твой труд мошенники коверкают кругом.

Строй заново разбитой жизни зданье,

Склонись, не брезгуя обломками при том.

4

И рассказы о Чике, и новеллы о дяде Сандро сохраняют свежесть произнесенного, доверительного слова, ориентированного на доброжелательного слушателя. «Поговорим просто так. Поговорим о вещах необязательных и потому приятных» – интонация непринужденной беседы, даже болтовни определяет особую атмосферу искандеровской прозы. На равных с читателем, то бишь со слушателем. Позиция собеседника, рассказчика, не подавляющего своими знаниями, а охотно делящегося своими наблюдениями и историями.

За очарованием ранних рассказов серьезной мысли еще не ощущалось. Как правило, это был рассказ-шутка, рассказ с забавным сюжетом. В «Письме» речь идет о том, как еще в школе повествователь получил от девочки письмо с признанием в любви, о его внезапно вспыхнувшем чувстве, о ее «коварстве» и в конечном счете равнодушии к бывшему предмету своего увлечения. В рассказе «Моя милиция меня бережет» нам поведана комическая история об обмене одинаковыми чемоданами – один из вечных, банальных сюжетов юмористики. «Лов форели в верховьях Кодора» – смешной рассказ о приключениях студента в походе, о рыбной ловле. «Англичанин с женой и ребенком» – рассказ о том, как забавен восторженный иностранец, не понимающий особенностей нашего образа жизни, и как комичны в своей серьезности ребята, окружившие его своей заботой.

Но в то же время в прозе Искандера подспудно развивается другая линия – за внешней забавностью и «шуточками» таится глубокая, трагическая мысль. Интонация сохраняется – так, в рассказе «Летним днем» действие происходит в одном из приморских кафе, и повествователь, беседующий с немцем из ФРГ, боковым слухом слышит умопомрачительно смешную беседу местного пенсионера («чесучового») с курортницей о литературе – беседу, достойную отдельного рассказа.

Немец рассказывает историю о том, как его вербовали в гестапо. Его речь (рассказ в рассказе, излюбленная искандеровская композиция) постоянно перебивается (контрапунктом) ручейком диалога пенсионера с курортницей, и рассказ – по контрасту – обретает неожиданную объемность.

«В наших условиях, – говорит рассказчик, – в условиях фашизма, требовать от человека, в частности от ученого, героического сопротивления режиму было бы неправильно и даже вредно».

Человеческая порядочность – вот единственное, что помогает выстоять и в конце концов даже победить в условиях тоталитарного режима, в окружении «ловцов душ».

Разговор о нравственности человека, о том, предоставлен ли ему выбор и каков этот выбор, о моральной стойкости и внутренней независимости ведется открыто. Но этот рассказ высвечивает собою и другие рассказы, казавшиеся по первому чтению столь непритязательно-забавными: в каждом из них Искандер отстаивает опорные ценности человеческого поведения: порядочность, мужество, стойкость, способность к милосердию и состраданию, стремление прийти на помощь к ближнему своему. За «болтовней», за «поговорим просто так», за веселой игрой ума (скажем, за историей о поступлении молодого повествователя-медалиста в библиотечный институт) скрывается полная боли и драматизма мысль об оскорблении личности «разнарядкой», например.

Рассказы, повести, роман Искандера образуют несомненно художественное единство – не только проблематики, но и «времени и места». Повествование от первого лица ранних рассказов сменилось объективным повествованием. Однако и топография, и детали, и герои детства остались теми же самыми: тот же мухусский дворик, тот же чегемский дом. Бабушка, тетушка, сумасшедший дядя повествователя перешли к Чику: «я» – это и был Чик, еще не объективированный, не обретший своего имени.

Бригадир Кязым – это дядя Чика по матери, живущий в Чегеме, где Чик (и «я») провели несколько месяцев во время войны. Дедушка (рассказ «Дедушка») – отец Кязыма и матери Чика, той самой девочки Камы, героини рассказа «Большой день большого дома». Колчерукий из одноименного рассказа появляется во многих других произведениях и в «Сандро из Чегема», где, кстати, упомянуты и Кязым, и лошадник Мустафа. Коля Зархиди, персидский коммерсант и красавица Даша переходят из рассказа в роман, из романа в повесть. Проза Фазиля Искандера образует большой мир, опорными точками которого служат Чегем и Мухус. Между этими двумя точками, связанными Чиком (во дворе его родню окружают Богатый Портной, Бедная Портниха, хиромант, бывший коммерсант, Даша, в Чегеме – Кязым, дедушка, мама, Мустафа, Сандро – кстати, тоже далекий родственник Чика, а также повествователя, его жена Катя), и напрягается нить повествования.

Каждый из героев наделен своей самостоятельной историей, а в других рассказах он отходит на периферию, становится героем «фоновым», второстепенным. Читатель прозы Искандера постепенно «обрастает» этими героями, как бы сживается с ними, они от рассказа к рассказу уже становятся как бы его, читателя, соседями и родственниками, хорошими знакомыми. Эта маленькая вселенная Искандера практически неисчерпаема, ибо история каждого и каждой семьи уходит в глубь времени, и там у каждого есть своя драма; с другой стороны, подрастают дети, а детские взаимоотношения, открытие ими мира – тоже неисчерпаемая кладовая. Искандер продолжает разрабатывать свой мир, над которым, как мы помним, еще в начале его пути засверкало в ночном абхазском небе неведомое ранее созвездие Козлотура – еще одного искандеровского знака Зодиака.

Этот мир родился органически, и он растет и развивается по естественным законам.

В расширяющейся вселенной Искандера, например, был еще лет 15 назад упомянут некий собаколов, которого, помнится, Чик уподобил вредителю, отрывающему людей от их прямых должностных обязанностей. А в опубликованном в конце 1986 года рассказе «Подвиг Чика» свободолюбивый Чик остроумно побеждает собаколова и отпускает на волю пойманных им собак.

Что «хорошо», а что «плохо» в поведении человека, что нравственно, а что нет, определяет торжествующая в рассказах народная этика. Чик, дитя Чегема и Мухуса, деревенское и городское дитя одновременно, – носитель народной морали, не закованной в назидания.

И нетерпимость ребенка к любым проявлениям предательства, особая чуткость к нему тоже воспитана всем укладом семейной, родовой, народной жизни.

«– Сукин сын! – крикнул отец. – Еще предателей мне в доме не хватало!»

Нужно помнить, в какие годы это было сказано и против чего была направлена такая нравственность, такая мораль, противостоящая общепринятому в те времена восторгу по поводу героического поступка Павлика Морозова. Герой рассказа «Запретный плод» – тоже своего рода Павлик Морозов: он доносит родителям на родную сестру, которая, оказывается, в нарушение мусульманского запрета съела кусочек свиного сала. Ошеломленный тем, что его героический порыв не понят, юный доносчик потрясен выражением брезгливой ненависти, появившейся на лице отца. Но урок не прошел даром.

«Я на всю жизнь понял, что никакой принцип не может оправдать подлости и предательства, да и всякое предательство – это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами она ни прикрывалась».

Рост души мальчика направляется народной жизнью, ее моралью, которая помогла абхазскому народу выстоять, сохранить себя, несмотря на труднейшие испытания и исторические условия. Экспансия «эндурства» идет, но внутреннее, народное сопротивление ей достаточно сильно и глубоко. И дитя Чегема, дитя мухусского дворика Чик – лучшее тому доказательство.

Возникает вопрос: а не повторяется ли Искандер в своих рассказах? «Опять про Чика» – я сама не раз слышала такие раздраженные постоянством привязанности автора к своему герою отклики профессионалов и читателей. Должна сразу признаться, что я не разделяю этих опасений и этого раздражения. Думаю, что только на невнимательный, поверхностный взгляд, улавливающий лишь самое первое впечатление, Искандер повторяется.

Не однажды, кстати, а несколько раз писатель осуществлял попытку вырваться за пределы своего опыта, своей манеры, за пределы опыта своего народа. Видимо, порою он все-таки чувствует определенную усталость от своего мира, желает выйти на какое-то новое художественное пространство. Была опубликована и повесть «Морской скорпион» (1978), написанная в традициях психологического реализма. Проза Искандера сразу поскучнела, выцвела, как будто цветовое изображение резко переключили на черно-белое. Герой метался и переживал на фоне курортной жизни, на фоне жизни отдыхающих. Но сопереживать ему почему-то не хотелось. Вполне выдерживающая стандарты бытовой прозы психологическая описательность никакого успеха – и, к счастью, продолжения – в дальнейшем творчестве Искандера не имела.

Другой отход писателя в сторону от своего стиля, от своей интонации – «Джамхух – Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски» (1983). Здесь маятник качнулся не в сторону традиционного психологизма, а, напротив, в сторону нарастания условности. «Джамхух» – это сказка, выполненная на основе абхазского фольклора. Выкормленный в лесу оленями, человеческий детеныш становится затем самым проницательным и мудрым из всех абхазцев и отправляется на поиски прекрасной Гунды, из-за которой сложили свои головы немало юношей. По дороге к Джамхуху присоединяются Объедало, Опивало, Скороход, Ловкач, Слухач и Силач. Прекрасная Гунда завоевана, но у нее, оказывается, пустое сердце, и Джамхух не нашел с ней счастья. Сказка и грустна, и забавна, однако портит ее поучительность, нагнетаемая от страницы к странице.

Да, конечно, нельзя не согласиться с Джамхухом, что рабство развращает не только рабов, но и рабовладельцев; что хуже всех поступает человек, который пакостит душу другого, что «неблагодарность – это роскошь хама», а «благородство – это взлет на вершину справедливости, минуя промежуточные ступени благоразумия». Джамхух то и дело изрекает мысли верные и афористически оформленные, но делает это с таким напыщенным пафосом, что следовать ему не хочется. Поэтому сказка остается сказкой, а поучения Джамхуха, как бы верны и справедливы они ни были, выглядят как избыточная, если можно так выразиться, передозированная на единицу текста мораль.

По контрасту с основным повествованием особенно ярок и полнокровен двухстраничный финал, где Искандер словно с чувством облегчения возвращается к Искандеру. Сказочных и мифических героев, несколько литературно-жеманных, сменяют подлинные герои Чегема, озаренные душою 10-летнего мальчика, увиденные его чистыми сияющими глазами: на сельских игрищах девушки бегут «от табачного сарая до каштана», соревнуясь в скорости. Действительность схвачена двойной оптикой: и вечной памятью детства, и зрением скорбным, сегодняшним, видящим родные могилы на том самом холме: «А они пробегают мимо своих могил, не замечая их, притормаживают у каштана, шлепают мелькающей ладонью по стволу и назад, назад в порыве азарта, снова не замечая своих могил, уже убегая от них все дальше и дальше, радостно закинув головы, победно, невозвратимо!»

Смерть преодолевается взлетом истинной художественности, обеспеченной подлинностью переживания, а бессмертие смертных реальнее бессмертия легендарно-сказочных героев, все же оставшихся в повествовании марионетками, направляемыми авторской рукой.

Но последние рассказы Искандера («Чегемская Кармен», «Бармен Адгур». – «Знамя», 1986, № 12) показывают новый, плодотворный поворот его творчества. Герои этих рассказов – тоже бывшие чегемцы, молодые обитатели Мухуса. Однако сколь изменились и сами мухусцы, и жизнь в городе! Прежняя родовая сплоченность, взаимопомощь сменилась порочной спайкой уголовного мира с властями. Патриархальность вытеснена пропитавшей все слои общества мафиозностью, в которой легко ориентируются головокружительно «свободные» (а на самом деле – повязанные по рукам и ногам) герои.

Это и Зейнаб, чегемская Кармен, лихо меняющая возлюбленных. Красавица абхазка не прочь и шампанское распить с незнакомым мужчиной, и наркотиками побаловаться. Особый романтический шик придает ей – в ее же глазах – связь с Дауром, «честным» бандитом, живущим по лозунгу «грабь награбленное». И отец, не выдержавший ее приключений, убивает дочь – прямо перед родовым домом в Чегеме…

Это и бармен Адгур, не расстающийся с парабеллумом, как должное воспринимающий не только ежедневные перестрелки, вошедший в привычку бандитизм, поднадоевшие ограбления, но и то, что подкуплены милиция, адвокатура, врачи в больнице, которые делают или не делают операцию в зависимости от указаний главаря.

«Неофициальная» жизнь Мухуса, запечатленная Искандером сегодня, совсем иная, чем «неофициальная» жизнь послевоенного дворика, – знаменитый искандеровский смех резко меняется. Юмор окрашивается в мрачные тона, становится черным; теплая улыбка, свойственная ранее интонации рассказчика, постепенно застывает на губах от горечи той правды, о которой поведано столь откровенно и с такой затаенной болью. Мы не обнаружим здесь прямых выплесков авторского гнева в духе «Пожара» или «Печального детектива», резких инвектив в духе «Плахи». Не найдем открытой публицистичности и бичевания пороков, низко павших нравов, откровенных картин торжества «бриллиантовой» жизни. Искандер все-таки остается Искандером – прежде всего художником.

Гротеск Искандера меняется – становится трагическим. Смех остался, но принял форму сарказма, вдруг перестал быть радостным, ликующим. Произошло как бы перерождение смехового начала, резкое ослабление положительного, возрождающего момента. Лишь в ассоциативной истории об ослице и преследующих ее с любовными намерениями девяти ослах («Чегемская Кармен») явственно слышны мотивы «прежнего» Искандера. Именно ослица – как уходящий в толщу веков символ торжества половой жизни – возникает на страницах этого рассказа не случайно.

Свой мир вдруг превратился в чуждый мир. Кругом – та же красота черноморского побережья, цветущие олеандры, уютные кофейни, но все это теперь представляется лишь декорацией, за которой скрывается тяжелая правда действительности.

Теперь торжествует геройство совсем иного рода – не ради спасения, защиты человека, не ради утверждения великих ценностей, справедливости, совести, – нет, ради защиты своих денежных интересов. Прежние богатыри вытеснены в уважительном сознании массы «богатыми богатырями».

«Наш род», «наша семья», «клянусь мамой», «клянусь своими детьми» – это лишь обесцвеченные и обесцененные знаки, скелеты тех великих смыслов, которые когда-то эти слова обозначали. Теперь все обесценено и обесчещено: и жизнь, и смерть, и продолжение рода, и семейные связи. Содержание умерло, остался один ритуал, а его исполнение выглядит фальшиво-напыщенным («Сейчас какое настроение пить, когда в Чегеме бабушка лежит мертвая…»). Да если уж совсем по правде, то и ритуала не осталось: чегемская Зейнаб способна сегодня позволить своему ухажеру размозжить голову родной бабушке, подсмотревшей за любовными свиданиями 15-летней внучки.

Распад человечности, забвение веками складывавшейся народной этики, гибель и разрушение рода, равнодушие людей к будущему народа – вот что жестко и нелицеприятно пишет сегодня Искандер.

Помните, что, по его же словам, движет писателем?

«Оскорбленная любовь: к людям ли, к родине, может быть, к человечеству в целом».

С чувством оскорбленной любви «к человечеству в целом» написана философская сказка (жанр определил сам автор) «Кролики и удавы».

В прозе Ф. Искандера часто действуют и размышляют животные. Вспомним буйвола Широколобого, вспомним мула из «Сандро», Олениху из сказки «Джамхух – Сын Оленя». В «Кроликах и удавах» Искандер создает социально-политическую сатиру из жизни вымышленного животного мира, чья структура пронизана страстями мира, увы, человеческого. Писатель резко заострил черты реальности, прибегнув к фантастике, гротеску, символике и аллегории.

В фантастической сказке Искандера удавы и кролики – при полной вроде бы своей противоположности – составляют единое целое. Возникает особый симбиоз. Особый вид уродливого сообщества.

«Потому что кролик, переработанный удавом, – как размышляет Великий Питон, – превращается в удава. Значит, удавы это кролики на высшей стадии своего развития. Иначе говоря, мы – это бывшие они, а они – это будущие мы».

«В этот жаркий летний день, – так начинается эта сказка, – два удава, лежа на большом мшистом камне, грелись на солнце, мирно переваривая недавно проглоченных кроликов».

Идиллическая картина, да и только! Вокруг порхают «бабочки величиной с маленькую птичку и птицы величиной с маленькую бабочку», благоухают тропические цветы. Что же делать, если уж так сложилось, – кролики должны быть проглочены, а удавы должны глотать кроликов? «Ваш гипноз – это наш страх», – говорит дерзкий кролик удаву.

В этом условном, но столь узнаваемом мире старые удавы убеждены, что все идет разумно и правильно. Но молодой удав, например, может задаться вопросом: «Почему кролики не убегают, когда я на них смотрю, ведь они обычно очень быстро бегают?» Молодому удаву непонятно, почему кролики смирились с таким порядком и покорно идут, как говорится, на убой.

Искандер глубоко исследует корни подчинения, холопской, рабской зависимости «кроликов» от гипнотизирующих их «удавов». Если же неожиданно появляется – даже в этой конформистской среде – свободолюбивый кролик, чьей смелости хватает на то, чтобы уже внутри удава, уже будучи проглоченным, упереться в животе, – то об этом «бешеном кролике» 50 лет потрясенные удавы будут рассказывать легенды…

Однако на самом-то деле и кролики, и удавы стоят друг друга. Их странное сообщество, главным законом которого является закон беспрекословного проглатывания, основано на воровстве, пропитано ложью, социальной демагогией, пустым фразерством, постоянно подновляемыми лозунгами (вроде главного лозунга о будущей Цветной Капусте, которая когда-нибудь в отдавленном будущем украсит стол каждого кролика!). Кролики предают друг друга, заняты бесконечной нечистоплотной возней… Это сообщество скрепленных взаимным рабством – рабством покорных холопов и развращенных хозяев. Хозяева ведь тоже скованы страхом – попробуй, скажем, удав не приподнять – в знак верности – головы во время исполнения боевого гимна… Немедленно лишат жизни как изменника!

В «Кроликах и удавах» смех Искандера приобретает грустную, если не мрачную, окраску. Заканчивая эту столь удивительную, и вместе с тем столь поучительную историю, автор замечает: «…я предпочитаю слушателя несколько помрачневшего. Мне кажется, что для кроликов от него можно ожидать гораздо больше пользы, если им вообще может что-нибудь помочь».

Искандер смотрит на реальность трезво, без иллюзий, открыто говоря о том, что пока кролики, раздираемые внутренними противоречиями (а удавам только этого и надо), будут покорно идти на убой, их положение внутри странного сообщества не изменится.

И в то же время философская эта сказка удивительно смешна в каждой своей детали. Например, вдруг – из нутра удава! – стал дерзить Великому Питону проглоченный кролик. И Великий Питон обобщает: «Удав, из которого говорит кролик, это не тот удав, который нам нужен…» Или вот, скажем, Великий Питон предупреждает удавов, переваривающих кроликов: «Шипите шепотом, не забывайте, что враг внутри нас…» Искандер головокружительно свободно пародирует социальную демагогию. Освобождением от ее догм и оков и звучит раскрепощающий смех автора.

Но на что же надеяться в этом мире, если он состоит из удавов, кроликов и обворованных тупых туземцев, если судить по искандеровской сказке?.. «Очеловечивание человека» – так определяет задачу литературы сам писатель. Он не оставляет читателя в смуте безнадежности и пессимизма, хотя смех его может быть и мрачным. Проза Фазиля Искандера погружает нас в мощный поток народной этики. Вспомним «Утраты» – рассказ, повествующий о смерти сестры Зенона, писателя-сатирика. Узнав о ее внезапной кончине, Зенон летит из Москвы на родину. И как много прекрасного узнает он о людях, которые бескорыстно помогали обреченной больной… Что объединяло всех этих людей – разных национальностей, разных профессий – в порыве милосердия?

«Цель человечества – хороший человек, – формулирует Искандер, – и никакой другой цели нет и быть не может».

1990

Андрей Битов. Сам себе направление

1

По застарелой привычке зачислять писателей в «обоймы» и рассуждать «поколениями» в стороне остаются те, кого трудно с кем-то объединить, к кому-то прибавить.

Куда, скажем, прикажете зачислить Андрея Битова? По возрасту он ближе всего к тем, кого называли сорокалетними – но что-то сопротивляется объединению его, например, с Маканиным или Кимом… И пришел он в литературу гораздо раньше их, в самом начале 1960-х. Но где сейчас былые шестидесятники, а где он?

Сам по себе. Наособицу. В стороне. И – сам себе: поколение. Сам себе – направление. Литературное одиночество А. Битова имеет не только минусы («Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке» – это не про него), но и свои плюсы.

Сам себе – романист («Роль», роман-пунктир; «Пушкинский дом», написанный давно, пришедший к читателю только что), рассказчик, географ-историк-эссеист («Уроки Армении», «Выбор натуры»), эколог («Птицы, или Новые сведения о человеке»), литературовед («Предположение жить»), критик («Статьи из романа»)… И совсем уж неожиданно – поэт («Книгу путешествий» завершает большое стихотворение «Пейзаж»).

С дружелюбным спокойствием и трезвостью ученого входит он в проблемы архитектуры или – вопросы стихосложения, перевода… Все, что структурно (а сколь структурны архитектура, стихосложение, перевод!), притягивает его, провоцирует работу его сознания.

С трезвостью ученого – и со страстью дилетанта. Дилетантизм Битова так же принципиален, как и постоянная работа его сознания. Скорее даже не дилетантизм, а тяга ко всему еще не изведанному, не опробованному, не открытому – для себя лично. Не столько дилетант – простодушный неофит. Но: дилетант (или неофит), способный к ускоренному обучению и благодарному восприятию.

Вспомним Б. Эйхенбаума, выпустившего в конце 1920-х один номер «своего» журнала «Мой временник», где он был и главным редактором, и автором всех разделов. Такой журнал мог бы издать и Битов – например, по отделу критики мог бы комментировать свои собственные сочинения. И здесь же – раздел «Из истории отечественной словесности», и проч. и проч…

В то же время Битов, как правило, снимает налет «чрезвычайной серьезности» по отношению к собственным литературоведческим и критическим сочинениям. Он пишет не просто статьи, но – статьи, оказывается, из романа, и принадлежат они подчас не ему, А. Г. Битову, а его герою, Л. Н. Одоевцеву! С него и спрос…

Так и почешешь недоуменно в затылке, когда читаешь сначала серьезную статью под названием «Ахиллес и черепаха», а вслед за ней – как в перевернутом зеркале – «Черепаха и Ахиллес»… Или в работе о Пушкине («Предположение жить») обнаружишь невероятный с точки зрения пушкинистики подзаголовок: «Воспоминание о Пушкине»… Статьи своего литературного героя, Л. Н. Одоевцева, Битов снабжает развернутым комментарием, где находки, открытия и упущения Л. Н. Одоевцева сравниваются с находками пушкинистов – от Ю. Н. Тынянова до Г. Г. Красухина. Глубину иронии А. Битова здесь можно уподобить лишь глубине его же серьезности…

Начав с улыбки, мы… задумываемся.

Вот как это делается.

Ставится вопрос об этике отношения автора к герою. Насколько допустимо, например, и нравственно ли вообще убивать героя в конце произведения, скажем. Или бросать его на произвол судьбы. Школьные вопросы, скажете вы – и будете правы, – что было дальше с Онегиным? Или Вронским? Битов пишет: «Нам скажут, что герой нематериален, фантом, плод сознания и воображения, и поэтому автор не несет перед ним той же ответственности, как перед живым, из плоти и крови человеком. Как раз наоборот! Живой человек может воспротивиться, ответить тем же, сам причинить нам… в конце концов, на его стороне закон – и я очень несвободен в обращении с инотелесным, чем я, человеком. Герой же безответен, он более чем раб, и отношение к нему – дело авторской совести в гораздо большей степени, чем отношения с живыми людьми».

Теперь уже в тупике не автор, а читатель и критик: с одной стороны, ясно, Битов шутит, а с другой стороны… Ведь не только «играет в серьезность», но и… точен, и прав, и справедлив!

«Герои… безропотно несут на себе весь груз чужих моральных, нравственных, этических, гражданских, социальных и каких там еще проблем, которые перекладывают на их бесплотные плечи писатели. И что бесспорно: с героев своих автор требует больше, чем с себя в снисходительной практике жизни».

В самом деле: сколько раз мы сталкивались с нежизнеспособностью несчастного героя, зачисленного недрогнувшей авторской рукой в «положительные»!

Сталкивались мы с этаким «комплексом автора» в создании героя, когда герой наделяется позитивными началами с точки зрения автора, самого обнаруживающего (при ближайшем рассмотрении) отнюдь не замечательные человеческие качества… Какие только нравственные основы и моральные красоты не закладывал автор в своем герое, какими яркими красками его не живописал! Из сколь трудных (экстремальных) ситуаций не выходил он истинным Героем и Победителем! Но… рушилась очередная картонная схема, и несчастный псевдогерой бестрепетно отправлялся читателем на литературную свалку. Вот и получается, что безответные герои отвечают на самом деле за своего автора. И, подумав хорошенько обо всем этом, не только как шутку воспримешь идею А. Битова об организации «Общества охраны литературных героев от их авторов»…

В рассказе «Кавалер солдатского Георгия», на самом деле являющемся частью «Пушкинского дома», Битов – в отступлении – не в силах удержаться от «легкой мысли о природе прозы», заключающейся в том, что из странички прозы мы узнаем об авторе чрезвычайно много, хотя и ни слова о нем – прямо – мы там не обнаружим. «Тайну» автора, по мысли А. Битова, несет в себе стиль – «отпечаток души столь же точный, столь же единичный, как отпечаток пальца есть паспорт преступника».

Итак, стиль. Сравнение этого «отпечатка души» с «паспортом преступника», кстати, и есть красноречивый типичный образчик битовского стиля. Так он строит текст. Легко, уверенно – заманить в ловушку сравнения, парадокс метафоры, да так, чтобы сначала наивный читатель шагнул за автором, – восхитился – так точно! – а затем обнаружил себя сраженным этим милым сравнением наповал.

Но прежде чем перейти к «тайне» автора, к стилю, начнем с героев. Да и загадка в чисто битовском духе – с героями его связана: ранее они были, а теперь исчезли. Нет больше героев (в старинном понимании этого древнейшего литературоведческого термина) в его прозе.

Вспомним: в одной из статей (да и статьи ли это впрямь? все-таки «статьи из романа»! то есть вполне ли это статьи – битовские? и вполне ли – статьи?) автор объяснил нам, как трудно ему далось расставание с Левой Одоевцевым, который при рождении «в пеленках заворочался… открыл глазки и заплакал, увидев над собой небритую морду автора». А в конце? «…Не было другого выхода, как убить его именно тогда, когда он наконец задвигался бессмысленно, как живой. Но я не люблю литературных убийств…»

Лева остался – но кончился роман. И неприкаянный полуфилолог время от времени бередит лучшие умы нашей общественности, тем самым подрывая наше доверие к ним и поселяя ужас от закрадывающихся в душу мыслей: а что, как они, лучшие-то умы наши, как раз чувства литературной реальности и лишены? Или не осведомлены, не знакомы были ранее с Л. Одоевцевым, сотрудником Пушкинского дома?

И чтобы не впасть в окончательную мистику (дабы лучшим умам не пришлось тратить свой ученый пыл и на меня), обращусь к Битову-раннему. «Нормальному». Безо всякой там путаницы: «герой-автор», «автор-герой». Без перевертышей, маскарадов, подкидных дураков и валяния ваньки.

2

Смена исторических эпох на самом деле значительно круче смены эпох геологических, поражающих умозрение своей непоправимостью. Разница в том, что история происходит на наших глазах.

А. Битов. «Полет с героем»

Начало совпало с весной, с расцветом времени: вернее всего, расцвет времени и спровоцировал это свободное начало. Был сразу же счастливо найден жанр, ставший затем для Битова личным: путешествие. «Одна страна. Путешествие молодого человека» – так называлась написанная 23-летним (ау, нынешние молодые!) и напечатанная в журнале «Юность» (ау, нынешние редакции!) повесть.

Экстенсивное освоение «чужой» территории, «чужого», во многом экзотического (Средняя Азия) материала. Любовное внимание к образу жизни – быту, обычаям, ритуалу – другого народа. Упоение своей юношеской свободой, своей открытостью. Неизвестность будущего – и полная, оптимистическая в нем уверенность. Уверенность в братстве, чистоте, любви людей друг к другу. Восторг, испытываемый по отношению к проявлениям жизни – от плода до рукотворного моря, – беспределен…

Эта проза написана, казалось бы, по канонам чрезвычайно популярной в те времена лирической прозы. Человек выходит из своего дома (это – обязательное условие), и начинается открытие… Он открывает – природу, землю, людей, свою страну, себя самого, наконец.

В одной из более поздних вещей А. Битов определил начало 1960-х как время, когда в кино – вне зависимости от сценария – начали распахиваться окна. Так и в литературе наступило время «распахивания дверей», лирических путешествий. Авторы пошли по владимирским проселкам, углубились в мещерские болота, открывали для себя и читателя русский Север. А геологи? Романтический пафос открытий? Демократизм и интеллигентность, то бишь кеды и штормовка? И песни у костра… Битов к тому же кончил Горный институт. Молодой горный инженер.

Значительным стал именно акт открытия нового, движения в пространстве. Хронотоп автора (и героя-автора) резко изменился. Проза ощутила вкус свободы от сюжета, от обязательных завязок и развязок, от штампованного героя. Лирическая проза была освобождением от догмы, от схемы. Другое дело, что в ней тоже быстро сложились свои каноны, – но первоначальный и ценный шаг отделения от старого и изжившего себя представления о том, какой обязательно должна быть литература, был ею сделан.

Удивление, радость, наивность, узнавание – вот из чего слагается пафос первого путешествия Битова. Фраза короткая – но битовская, так он больше (дальше!) писать не будет; но сейчас это «самый крик», это модно, как узкие брюки и пиджак с подложенными ватой плечами.

«Налево и прямо. Стучусь. Вхожу. За столом толстый седой человек. Я решительно подхожу вплотную к его столу. Толстый подымает на меня глаза… Он мне нравится».

Герой-автор заказывает по междугородной разговор – с Ленинградом – и продумывает даже по пунктам сюжет разговора с любимой девушкой (как мы догадываемся; в прозе этого рода почти обо всем надо догадываться), но несет полную недоговоренностей ахинею.

«– А как собака?

– Что?

– Как собака?!

– Говори громче, ничего не слышно…

– Все в порядке с собакой. Ей-то прекрасно…

– А тебе от нее достается? Все так же лает?

– Что?

– …Лает!!! – ору я».

Подтекст, «айсберг» с семью восьмыми под водой, «Фиеста»…

Главное, чего добивается Битов в одном из первых своих сочинений, – не только свободы от беллетристического сюжета (у путешествия свой собственный сюжет: уехал – вернулся), не только отстранения и остроты восприятия «другого» образа жизни, но и работы мысли. Через парцеллированную фразу, через «хемингуэевщину» и бравирование собственной молодой неуязвимостью, как травка через асфальт, пробивается Битов-аналитик. Настоящий, то есть будущий Битов. Вдруг он становится серьезным. На мгновение движение тела в пространстве (все-таки – путешествие!) прекращается. Остановка:

«Я не говорю: не надо ездить. Не говорю: сидите на месте. Всем известно – путешествие расширяет кругозор. Это верно. Но заключается это расширение в том, что шире видишь родину.

Смысл путешествия в том, что вернешься домой…»

Герой-автор (или автор-герой) в «Одной стране» – не герой даже, а инструмент. Инструмент восприятия и инструмент анализа этого восприятия. Он – отражение действительности через ее осознание, если можно так выразиться. Он вроде бы человек из плоти и крови – то есть ему жарко или холодно, он голоден или испытывает жажду, ему хочется разговаривать или помолчать. Его внутренний мир для нас вроде бы приоткрыт, но вовсе не распахнут. Там все прибрано, как перед приходом гостей. Все на своих местах. Герой-автор находится в «постоянной боевой готовности»: осознать, осмыслить, отразить любую, самую экзотическую ситуацию. То есть вроде бы лирическая эта проза, а вдруг спохватываешься – а где лирика-то? Сплошной анализ… Но Битов начал сразу с двух концов: в его прозе возник и самостоятельный литературный герой.

Роль – одно из ключевых слов и ключевых понятий в прозе Битова. Роман-пунктир «Роль» открывается как раз рассказом «Дверь». Битов в этом романе, состоящем из пяти рассказов, пишет человека – дискретно. Его не интересуют переходы, психологические переливы от одного состояния к другому, от одной «роли» к другой.

«А я ведь играю… Я ведь роль играю, – думает Монахов в рассказе “Лес”, Монахов, превратившийся из мальчика, как куколка из червячка. – И до чего же плохая написана для меня роль!»

«А Монахов-то опять готовился на другую роль».

«Он размышлял о странной роли отца во всем этом деле».

«Переменялись ролями… Нет, тогда была не роль!»

Итак, Мальчик. Это – роль номер один. Первые толчки мучительного опыта, первое столкновение с реальностью. Безнадежность чистоты и романтики, веры и надежды.

В следующей стадии Мальчик уже получает имя: Алексей. Это иная роль. Возможно ли было, чтобы Мальчик украл у родных деньги? А Алексей – крадет. Он, бывший мальчик из интеллигентной ленинградской, даже петербургской семьи, готов все сложить к ногам Аси – взбалмошной, легкомысленной, неприкаянной своей возлюбленной. Совсем другого круга. Он не может привести Асю в свой дом, познакомить с мамой и тетей. Украсть для нее деньги – может, а познакомить – увольте. Через эту грань Алексей не перейдет. Он уже не Мальчик. Появляется «зрение не по чувству». Даже Асю он увидел «со стороны», и она «тотчас отдалилась» (курсив в цитатах здесь и далее мой. – Н. И.). А там, где начинается «зрение не по чувству», умирает любовь.

«Это было мерзкое чувство. Хотя появилось спокойствие. Но тут был холод, равнодушно-скользкая змея. Казалось, при чем тут эта женщина, с ним рядом? Сидят на одной постели, а откуда это?.. Алексею стало не по себе, даже страшновато, он не хотел так видеть… Он не хотел в себе этого зрения не по чувству. Может, оно и умнее, но от него исчезает счастье – это уже знание какое-то – не хотелось этого знания. Все от него становилось чужим».

В конце рассказа Алексей читает книгу, трактующую вопросы любви, жалости, Бога. Про Бога-то Алексей конечно же все пропустил, а вот про любовь прочитал, но не понял; однако рассуждения автора его поразили. Читает он, лежа в своей уютной комнате, на своей уютной постели, читает и думает о любви, в то время как его возлюбленная Ася… где она? В каком чужом углу стирает свой ситцевый халатик? В каком ломбарде стоит? Но об этом Алексей даже не задумывается.

В третьем рассказе из романа-пунктира «Роль» бывший Мальчик, потом Алексей, опять иной: Монахов. Монахов неожиданно (10 лет прошло) сталкивается с Асей, с этим воплощением вечной женственности. Монахов – муж, у него жена, жена – в роддоме. Монахов скоро станет отцом. И – становится (в финале рассказа). Роль его уже совсем иная.

От «зрения не по чувству» Монахов перешел в иную ипостась. Пережил еще одно превращение. Он живет «с легким удовольствием от собственной бесчувственности в преддверии события, столь важного в его жизни».

Ни отцовство, ни встреча с некогда столь желанной Асей не в силах вывести его из этого мертвящего бесчувствия. Он практически не способен на поступок, как тень влачится за мечущейся по городу Асей. Ему все равно, состоится их близость или нет. Отупевающее равнодушие – при изощренности и аналитичности в восприятии поступков других – вот что его преследует.

Было бы с нашей стороны в высшей степени наивным полагать, что такой герой есть некий феномен, наколотый Битовым на булавку и тщательно анализируемый им. Нет, не столько Битов здесь анализирует – анализирует сам Монахов. Собственно говоря, функции автора передоверены герою. «Тут уже было не воспоминание-узнавание, а нечто обратное и противоположное: садизм разочарования – изнанка, негатив прежних чувств».

Социален ли такой герой? Безусловно. Он – и памятник времени, и характер исторический. Ничего случайного в этих превращениях битовского героя (Мальчик – Алексей – Монахов) не было, а была железная, жесточайшая закономерность, точно схваченная Битовым. Чувство оказалось не востребованным эпохой, и развивалось зрение не по чувству. Живое оказалось отторгнутым – и оно омертвело. Человеческое отношение оказалось ненужным – и оно выродилось в роль. Чистота, оттолкнутая предательством, выродилась в холодное равнодушие и конформизм.

Беспощадность Битова, счет к герою велики, но автор герою одновременно и сострадает. Сострадает тому, на что обрекают Монахова обстоятельства: «ему (Монахову. – Н. И.) предстояла жизнь, давно лишенная цвета». Это уже из рассказа «Лес», где Монахов появляется в еще одной «роли».

Теперь его преследует ощущение, «будто он мертвый». Приезжая к старикам родителям в Ташкент, он не испытывает ничего, кроме постоянного тупого раздражения и стремления сбежать. Сбежав же к девушке, которая его горячо любит, не находит ничего лучшего, как упорно спаивать всех ее знакомых, дабы не оставаться с ней наедине. Наконец, сбегая и от нее тоже, попадает наконец домой, к жене, мучающейся рядом с ним от его бесчувственности. Даже случайная смерть молоденького солдатика на аэродроме, свидетелем которой стал Монахов, собственно говоря, ничего не затронула в нем. Экипаж не в состоянии после случившегося лететь – «психологическая травма», а Монахов, в общем-то, глубоко равнодушен. Жизнь как бы приносит кровавые жертвы, чтобы пробудить в Монахове человеческое. «Смерть, которую Монахов так в упор, так сразу, так хорошо забыл, смерть в образе солдата упала, как звезда за окном, отдав Монахову последнюю каплю жизни, которой ему недоставало…»

Казалось бы, вот и кончен роман-пунктир о жизни и духовной смерти героя времени 1960-х. Не надо возмущаться – лермонтовский Печорин тоже отнюдь не нес радость и счастье окружающим. Убийца Грушницкого, душевно истязавший Мэри, замучивший псевдохолодностью (или псевдолюбовью?) Веру, – вот откуда конечно же ведет свое происхождение и Алексей Монахов, да и сама форма роман-пунктир, ибо что, как не роман-пунктир (кстати, в пяти же – совпадение? – повестях), – и знаменитый роман Лермонтова?

Но в последней части сочинения Битова возникает еще один герой – Инфантьев. Инфантьев – немолодой чиновник из какой-то конторы, НИИ, который, казалось, служил тут всегда и которого никто вообще не замечал долгие годы.

(Тут лермонтовская нота неожиданно пересекается у Битова с гоголевской и достоевской. Правда, автор в одном из своих сочинений поведал о том, как, покупая за границей шубу, обнаружил в себе комплекс гоголевской шинели…)

Итак, современный Акакий Акакиевич (а что за фамилия такая – Инфантьев? Это все равно что Девушкин, или Девочкин, или Мальчиков) или, может быть, действительно современный Девушкин внезапно теряет свою жену, подругу жизни. Драма для одинокого Инфантьева ужасная, ибо жену свою он по-настоящему любил. И Битов пишет, не скрывая ни своих, ни чужих чувств, в заключение своего романа-пунктира сентиментальную драму маленького, как сказали бы в XIX веке, человека, чиновника, который по глубине и истинности чувств не то что превосходит Монахова – он, по сравнению с ним, царь («Инфант – царское дитя, наследник», – объясняет Инфантьеву на кладбище странная женщина, потерявшая мужа).

Реальность чувства состоит в том, что жена и после смерти к Инфантьеву приходит, – а Монахову никто не нужен и при жизни. Битов показал, сколь духовная гибель героя окончательнее физической и как память и любовь преодолевают смерть.

Один из любимых вопросов Битова: догонит ли Ахиллес медленно ползущую черепаху – можно переадресовать и ему самому. Пока быстроногие (если не сказать бойкие) литераторы успешно покоряли одну тематическую вершину за другой; пока они, стремясь не отстать от жизни, погружали своих героев то в поточный метод, то в квадратно-гнездовой способ, то уточняли психологические параметры бригадного подряда, боролись то с рутиной, то за дисциплину, – Битов медленно, но верно двигался вроде бы черепашьим шагом и… обгонял Ахиллеса.

О вечных темах, об их необходимости мы открыто заговорили в начале 1980-х. А роман «Роль» замыкают даты: «1961, 1965».

Второй пример. Опять-таки за последние два, три, ну от силы пять лет литература с нарастающей силой заговорила об экологии. А под повестью Битова «Птицы, или Новые сведения о человеке», повестью, как сейчас бы мы сказали, целиком и полностью экологической (Битов рассказывает об уникальном заповеднике на Куршской косе), опять-таки стоят неопровержимые даты – «1971, 1975». Ахиллес, где ты?

Но вернемся к героям Битова, к загадкам их жизни и смерти, столь мучающим автора и по окончании работы над произведением.

3

Живая проза прорывает твое личное время и во многом предвосхищает твой опыт.

А. Битов. «Уроки Армении»

Битов в своем поколении является как бы частью чего-то мощного, чему не выпала судьба состояться полностью, реализовать свой «генетический код». Но и по этой части, сохраняющей линии задуманного целого, сооружения в полном, завершенном его виде, можно восстановить – приблизительно, конечно, – параметры того, что могло бы осуществиться. На своем авторском вечере писатель с горечью сказал о том, как безнадежно долго он ждал публикации одного из своих рассказов. 17 лет… А сколько в его папке лежит всяких «начал»! А судьба романа? И крупные произведения самого Битова подстерегала та же роковая судьба: по частям, по «пунктиру» читатель должен восстановить в сознании задуманное, целое. Так вот, в этом «целом» романа одной из самых загадочных фигур остался бы «Молодой Одоевцев, герой романа» (так назывался цикл рассказов и повестей, объединенных одним центральным персонажем, – закамуфлированный «дайджест» «Пушкинского дома»).

Лева Одоевцев, литературовед лет 30, работает в Пушкинском Доме, занимается русской литературой XIX века. «Что сказать о Леве Одоевцеве? Он из тех самых Одоевцевых…» Имя – Лев Николаевич – вдвойне значимо для русского слуха: так звали не только Толстого, но и князя Мышкина. Лева Одоевцев как бы и «богат» происхождением, являясь наследником русской культуры, и отягощен им («скорее однофамилец, чем потомок»), ибо он замыкает, а не начинает.

Сюжет в «Пушкинском доме» блистательно отсутствует. Как в романе «Роль», время дискретно, разорвано. От конца 1950-х к концу 1960-х – вот приблизительно эпоха, в которую происходит действие. Автор практически не дает «подпорок» нашему воображению, только торжественно-иронически отмечает, что «Лева сшил себе первый костюм в одна тысяча девятьсот пятьдесят пятом году по английскому журналу на пятьдесят шестой год», – больше мы про эти переломные для общества годы ничего из повествования не услышим. Автор явно не желает «зарабатывать на жирной честности темы». Он опять строит свое повествование независимо, создает своего героя как бы по касательной к тем проблемам и к тем «героям времени», которые были тогда популярны.

Битов смотрит на своего Леву с той временной дистанции, где 1950-е годы кончились (даты работы над циклом – «1964, 1970»). Он пишет своего героя, уже зная или предвидя историческую судьбу его поколения – судьбу тех, кому в те достопамятные годы было около 20. И проверяет потенциал своего героя он любовью к женщине и способностью к творчеству. Развивая традиции русской литературы (вся вещь в этом отношении чрезвычайно насыщенна: здесь и говорящие эпиграфы из «Героя нашего времени», и ассоциации с литературными героями, и раскавыченные цитаты, и имена, и даже книги в руках у героев – Словарь Даля, «Война и мир» – все дышит русской культурой, русской литературой), автор вроде бы оставляет своего героя на «рандеву», а на самом деле испытывает его гражданскую состоятельность.

Итак, Лева любит Фаину – он «был убежден, что Фаина его вечная, незаживающая любовь». Незаживающая и вечная, потому что отношения с Фаиной – это вечная мука, неудовлетворенность, погоня за ее настроением, за ее ускользающей и такой непрочной любовью. Фаина – это битовская Кармен, а если вспомнить «Роль», то тип, близкий Асе: вечная женственность, коварная и изменчивая, готовая равно к самопожертвованию и предательству. Рядом с нею Леве и хочется правды, и он боится ее – дабы удержать Фаину, лучше не думать о ее вольном характере. Да и так ли уж чист сам Лева? И тут в повествовании появляется «нелюбимая Альбина» – полная противоположность Фаине: преданная, любящая, интеллигентная, близкая Леве духовно, по происхождению, по занятиям… Близость с Альбиной для Левы как бы вынужденная, он как бы не мог не ответить на ее чувство по-джентльменски, благодарностью, но вот Фаина… Маленькое предательство – так думает поистине глубоко несчастный Лева, все более и более запутываясь в ситуации. Предательство накладывается на предательство – «чистоплотный» Левушка не в состоянии быть искренним даже наедине с собой, обрекает себя на бесплодные мучения, встречаясь с нелюбимой Альбиной и любя Фаину, вечно куда-то рвущуюся. Все – так получается – имеет свою подкладку, свою подоплеку: уверенность оборачивается неуверенностью, любовь – предательством, чувство – бесчувственностью, чистота – нечистоплотностью, порядочность – непорядочностью, надежда – безнадежностью: «Впрочем, все это неразделимо и едва ли различимо, все это вместе… Того ровного и бесконечного счастья… вовсе не произошло, а возникла просто некая пустота, приправленная некоторой сытостью и самодовольством, которые, возможно, и не суть, а лишь форма той же, свойственной людям Левиного типа растерянности, когда неизвестно, как тут быть».

Растерянность перед жизнью и неумение (или невозможность?) с нею справиться – вот что акцентирует Битов в историческом, я на этом настаиваю, Левином характере. Неопределенность, аморфность, невыверенность нравственного чувства – при всем богатом культурном наследии и происхождении, при всей утонченной душевной работе, которая не спасает, а лишь запутывает ситуацию. Один маленький эпизод – Лева лишь проводил Альбину до дома – обрушивает на него почти фатально Фаинину неверность. А может быть, и не было никакой неверности?

Неуверенность в себе и в окружающем, неспособность к четкой оценке происходящего порождены, увы, и Левиной утонченностью в том числе. Лева ли мучает Альбину и Фаину или они обе мучают его? Да пожалуй, и то и другое вместе… «Ведь ясно: Альбина тоньше, умней, интеллигентней, сложнее… А вся понятна и видна Леве, реальна. А Фаина? Груба, вульгарна, материальна и совершенно нереальна для Левы. Реальная была только его страсть, ведь и Лева переставал ощущать себя реальным в этом поле».

Итак, тяга к грубо-реальному, ставшему в сознании чем-то недостижимо-идеальным, и неприязнь к идеальному, от рождения доступному, своему (то есть на самом деле для Левы реальному). Лева никак не может осуществиться, соединить для себя реальное с идеальным. Соединение в жизни Фаины с Альбиной – лишь суррогат недостижимой цельности. Реальное силой подчиняет себе Леву, как его «друг» Митишатьев.

В чем «секрет Митишатьева» – для Левы? Откуда эта вечная и неизбежная податливость грубой, прущей силе? Лева провоцирует и Фаину, и Митишатьева именно своей интеллигентской подчиненностью. Он способен только на «взрывы» («срывался… на глупую и позорную грубость»), а затем – он же «не уставал ползать, умолять и извиняться, более и более подпадая под власть». «Лева в конце концов просто поздновато стал понимать, что не столько митишатьевы его давят, сколько он позволяет сам это. Так что испытавший поражение уже заражен, становится тем самым механизмом, который ему ненавистен, то есть становится не только оскорбленным, ущемленным или проигравшим по сюжету, ситуации, повороту, но и действительно пораженным, как бывают поражены болезнью. И то, можно отдать ему должное, Лева долго сопротивлялся системе отношений “кто кого”, пока, подвинувшись вслед за своими мучителями к краю, с удивлением не обнаружил, что лишь время разделяет их, и кого-то другого он уже продает и предает потихоньку, передает, так сказать, эстафету кому-то возникающему в недалеком времени и не хотел ведь принимать ее, а вот уже и сжимает палочку…»

Давление власти другого, давление власти обстоятельств – вот чему подчиняется безвольный, но обаятельный Лева, способный написать одну-другую интересную работу, способный ощутить в себе некий «творческий потенциал», но не способный его осуществить, не способный противостоять силе обстоятельств – будь то жестокость Фаины, любовь Альбины или «дружеское» насилие Митишатьева.

В «Пушкинском доме» появляется еще один, совершенно иной эпохе принадлежащий исторический характер – вернувшийся из лагерей сосед и старый друг родителей Левы по прозвищу «дядя Диккенс». Не нажимая педалей, не акцентируя, Битов все же противопоставляет невозможность реализации потенциала, человеческую «слабость» Левы – не столько животной «силе» Митишатьева, сколько человеческой стойкости и опрятности (во всех смыслах) дяди Диккенса, в руках которого даже том «Войны и мира» кажется другой книгой – так отсвет настоящей личности падает на все, вступающее с ней в контакт. Дядя Диккенс за внешней грубостью (любимое его выражение «все – говно») скрывает истинно нежную, чуткую, ранимую человеческую душу. И его постоянная «отмытость», необычайная чистоплотность имеют под собой экзистенциальную подоплеку – постоянную готовность к смерти, нежелание обременять собою окружающих. Если душа Левы «рваная» и «истерзанная», как питерская ноябрьская погодка, то дядя Диккенс – это воплощенное «достоинство, тоска по достоинству», и, оказывается, он действительно истерзанный жизнью (а не метаниями между фаинами и альбинами) человек, настрадавшийся так, как Леве и не снилось – и по баракам, и по лесоповалам, – способен на отдачу душевного тепла чужой семье, на доброту и любовь. «Одиночество его судьбы, безответная любовь, вечная война, боль за Отечество» – какими немногими «чистыми и сильными линиями» набросан не только его «автопортрет», каковым являются наивные странички его «новелл», – но и его портрет, выполненный Битовым без всякой сентиментальности. Прислушаемся: дядя Диккенс… Это обязательно победа добра и чистоты, преодолевших мерзость обстоятельств; это победа над нравами «холодного» дома, да и «мертвого» тоже, победа над униженностью личности, это огонь очага, той печки, у которой отогревается настылая душа…

В повести «Лес», входящей в роман-пунктир «Роль», Монахов вспоминал слова отца о лесе, который, по его мнению, целая система, особый организм, живущий общими токами древесных сил: «Лес – это не много деревьев, а коллектив, общество, и каждое дерево не само по себе, а только вместе со всеми, во всех нуждается». Только потом, спустя много времени, поняв, что отец это говорил ему перед смертью, как бы передавая ему эту мысль в завещание, Монахов страшно и окончательно ощутил свое одиночество. Образы живой природы чрезвычайно остры и важны в интеллектуальной прозе Битова – это ориентиры и в жизни человека, и в жизни культуры. Битов относится к природе с благоговением, как к данному нам свыше для понимания и подражания, к чему мы – как к очевидному, что и есть самое ценное, – идем всю жизнь. И дядя Диккенс есть то самое дерево, которое, умирая, переливает свои соки в других. Дядя Диккенс принадлежит Лесу, несмотря на свою сердитость, замкнутость и вроде бы отъединенность, – а это чувство общности недоступно закомплексованному Леве… Правда, Лева вроде бы являет собой – по отношению к русской культуре (недаром он занимается Пушкиным, Лермонтовым, Тютчевым) – этакий «отросток». «Ведь профессию ему какую выбрал? Чтоб не писатель был, а все-таки писал, чтоб жил литературою, на литературе, с литературой, но не в ней». Левина работа может наделать «внутреннего шуму», но и только – дальше так и валяется на кафедре «желтая, с потрепанными ушами». Но все это, несмотря на внешнюю серьезность, лишь игра в профессию – недаром Битов задается вопросом: «В чем дело? Он (Лева. – Н. И.) все чувствует, думает даже кое-какие мысли, но он ничего не делает… А когда такой чувствительный лоб ничего не делает, то поневоле станет несколько противно».

Битов пишет не только историческую бесплодность Левушки Одоевцева, но и его неприкаянность, его незатребованность временем. «Опоздавший Лева». Если хотите, Лева – наш современный лишний человек, не нам лишний, а себе лишний: отсюда и все нравственные мучения, от невозможности по-настоящему осуществиться. Постоянные родовые муки – вот через что проводит Битов своего героя. Недаром автор вдруг неожиданно – в середине сочинения – размышляет: а не абортировать ли своего героя?..

Я хочу сказать, что гибель героя для Битова чрезвычайно мучительный, но естественно-завершающий шаг. Хотя он и не хочет «выносить приговора», но приговор неизбежен, ибо его диктует время, а не автор: как только Лева дошел до настоящего времени, он должен был исчезнуть. Это время сурово, а не автор.

Лева постоянно рефлексирует. Но его мышление, если воспользоваться термином раннего Бахтина, не носит «участного» характера. Дурная неслиянность рефлексии и жизни – вот что является основой постоянных Левиных поисков «алиби в бытии» – он, собственно, не чувствует себя ответственным ни в одной из ситуаций.

Но в романе показан не только драматический «разлом» рефлексии и жизни. Так как Лева находится «при литературе», а действие разворачивается в Пушкинском Доме (не пустой для сердца звук!), то он должен являть собой реальное продолжение культуры пушкинской, тем более что Пушкин – профессия героя…

Недаром и название второй части романа, как пишет Битов в одной из статей к нему, – «Герой нашего времени»… «Так и слышу, – продолжает автор. – Так то же Печорин! А у вас, я извиняюсь, кто?»

Битов прямо говорит и о том, что «наш Лева – тип», проводя его литературную родословную издалека. В этом «тип», в этом «герое нашего времени» автор прослеживает не только неслиянность рефлексии и жизни, но и дурную неслиянность культуры и жизни. То, что для героя должно быть естественным как дыхание – в Пушкинском-то Доме! – на самом деле является лишь профессией героя, да и то порой не совсем ему и нравящейся, то есть профессией как ролью, а не как судьбой. Преодолеть эту «дурную неслиянность», по Бахтину, может только поступок. Но «вследствие того что теория оторвалась от поступка и развивается по своему внутреннему имманентному закону, поступок, отпустивший от себя теорию, сам начинает деградировать. Все силы ответственного свершения, – пишет Бахтин в работе “К философии поступка”, – уходят в автономную область культуры, и отрешенный от них поступок ниспадает на степень элементарной биологической и экономической мотивировки, теряет все свои идеальные моменты: это-то и есть состояние цивилизации»[54].

Жизнь Левы Одоевцева, эта «отпавшая от ответственности» жизнь, поистине драматична. Но он проживает ее «для себя», как «я-единственный», а не «я – для другого», в том числе и «я – для культуры». Поэтому за всей рефлексией, за метаниями и переживаниями, за статьями и заметками, за любимыми-нелюбимыми и псевдодрузьями в конце концов открывается пустота: роль так и не переросла в судьбу.

«Время выдвигает свое слово, – писал Битов в повести “Путешествие к другу детства”. – И слово это поступок. Способность к поступку – основной признак мужчины. Все остальное можно считать вторичными половыми признаками, почти как окраска петуха или фазана. Поступок требуется каждый день и исключительно редок».

Шутливо излагая «подвиги» своего героя Генриха III, вулканолога, Битов перемежает их полупародийными газетными комментариями, славящими эти «подвиги». Поступок для Битова гораздо ценнее подвига, ибо подвиг единичен, а поступок повседневен, из поступков выстраивается жизнь и судьба человека: «Поступок – форма воплощения человека. Он неприхотлив на вид и исключительно труден в исполнении. Подвиг требует условий, подразумевает награду. Восхищение, признание, хотя бы даже и посмертные, для него обязательны. Поступок существует вне этого. И подвиг я могу понять лишь как частный вид поступка, способный служить всеобщим примером». Битова, серьезно занятого своими рефлектирующими героями, Монаховым и Одоевцевым, всегда преследовала тоска по человеку поступающему. «Поступки, приобретающие хрестоматийно-героическую форму, не внушают мне доверия», – замечает автор. Его настораживает «внешнее, скульптурное мужество». Убедительно для него как раз «мужество… слабых и больных людей».

Битов тоже создает свою «философию поступка», чрезвычайно трезвую и реалистическую. Автор постоянно снижает «высокую» ноту подвига реальностью обыденной жизни, в которой тоже не так просто оставаться «нормальным и добрым человеком». Хотя его еще и тянет (романтически тянет) на подвиги, вот почему и выбран столь романтический по профессии герой, но описанные Битовым подвиги – вовсе не подвиги, а мальчишеские проделки. На самом-то деле и вулканы («…и наконец я увижу маленькую и грязную гору, похожую на прыщ»), и сам Генрих III совсем иные, чем представляется в клишированно-романтическом воображении: «И… женщины не так уж тебя любят, и товарищи над тобой подтрунивают, и корреспонденты со своим романтическим лекалом поднадоели уже тебе, и дело стопорится, и выговоров у тебя куча…» Но при всем при том Генрих – человек поступка, а это для Битова чрезвычайно ценно.

Так и в повести «Колесо» – прорывается страсть, азарт, тяга к смертельному риску, которая сильнее человека. Герои «Колеса» – полная противоположность Леве или Монахову. Никаких «ролей» – судьба чистой воды… Битова, такого истинно ленинградского, такого «петербургского» даже, сдержанного во всех своих литературных проявлениях и привязанностях (только иногда – сполохом блеснет отзыв на ситуацию: «Ведь у нас сейчас все – сюжет: и просто день, и неделя как неделя, и обмен…»), столь аналитичного, чей пафос можно определить прежде всего как «исследовательский», здесь задевает и занимает именно эта страстность, азартность, риск. Эта азартность для Битова упоительно-притягательна как раз в силу недосягаемости, ибо его собственный эмоциональный аппарат совсем другой («меня всегда интересовало, как в конфеты “подушечка” варенье кладется»). Однако… Как будет сказано в повести «Птицы, или Новые сведения о человеке», «в каждом скептике за маской неверия задыхается романтик».

С одной стороны, ему свойствен остраненный взгляд. Чтобы проанализировать, надо сначала оторваться от предмета; как условие выделить себя самого – хотя бы и как инструмент анализа – от варева самой действительности… А в таком положении автора-инструмента есть свои достоинства, но есть и свои потери – автор изымает себя из мира, его мысль работает безостановочно в безуспешной попытке угнаться за ним, но мир каждое мгновение обновляется, как картинка в детском калейдоскопе… И опять Ахиллес тщетно пытается угнаться за черепахой-жизнью.

Ведь мысль – вспомним сказку – самое быстрое, что есть на свете! И одновременно – она ни за чем не может поспеть, ибо, пока она формулируется, настоящее уже отошло в прожитое. Эта погоня за действительностью, это стремление сократить разрыв между мыслью и жизнью, слить их воедино и привели, как мне кажется, Битова к лидирующему в его прозе жанру путешествий: «Стать свидетелем тому, чему я не участник».

Скальпель анализа проходит сквозь толщу и плоть данной извне, чужой реальности. Чужой культуры.

4

Вы так сумеете восхищаться и полюбить все чужое, что не покажетесь себе захватчиком.

А. Битов. «Уроки Армении»

Может быть, путешествие Битову так необходимо, потому что в своем, близком, таком родном мире он не способен отчуждаться, не способен в своем сознании оперировать его? Может быть, чужое уже отчуждено, и в случае с ним как раз и необходимо продумывание для проникновения – в другое пространство, другое время, другой образ жизни, другую культуру?

Битов живет в своих путешествиях на пограничье, на маргинальной линии культуры. Он осуществляет – реально – встречу культур, образов жизни, образов мысли: но эта встреча возможна только при одном условии: другая культура для него не менее заповедная и великая ценность, чем своя. Другая культура для Битова, само ее существование таит в себе головокружительный восторг открытия своего неодиночества в этом мире: открытие того, что все культуры суть деревья в лесу общечеловеческой культуры, питающие и поддерживающие друг друга. Поражает и восхищает Битова именно это цветение чужой культуры, ее плодоносность и ее плодотворная, могучая чужесть – как залог богатства и многоцветия культуры общечеловеческой. Не схожее, не подобное, а чужое для русского глаза и слуха, обоняния и осязания, ума и сердца радует его. Причем менее всего это упоение экзотикой. Разве экзотика, скажем, армянский алфавит? Или православный грузинский храм?

Так почему же все-таки Битов пожертвовал литературным героем – ради конкретно-чувственного и реального мира другой культуры? Потому что этот мир стал для него героем действительным и героем действующим, тем героем реального поступка, которого автору так остро не хватало в воображаемом литературном мире. Армения или Грузия вытесняет Монахова и Леву (для писателя, по-моему, героем является и человек, и целая культура). Битовское сердце отдыхает, а ум приобретает пищу для анализа – не с дурной бесконечностью рефлексии, а с твердой реальностью жизни, ее плоти и крови имеет теперь дело автор.

Что же произошло? Сознательный отказ от сочинительства, от литературы – или понимание их недостаточности для того, чтобы выразить современное свое состояние? Путешествие ли пришло на помощь кризисному состоянию духа, было лечебным, или дух потребовал перемен, движения в пространстве, ибо Битов из тех, кто лучше всего думает в дороге, в пути? (Собственно говоря, герои золотого века русской литературы – все путешественники, все странники: и Онегин, и Печорин, и… Чичиков.)

Отказ Битова от сочиненного героя, от сюжета в беллетристическом понимании был поиском свободы, отказом от чертежа, от «рамки», которой обязательно является сюжет. Уже Одоевцев из этой «рамки» выпадал, не умещался в ней, переходил на реальную землю, начинал фамильярничать с автором. Вступать с ним в контакт – возможна ли большая фамильярность для героя? Вас это шокирует, читатель? Вы не можете себе представить, что Штирлиц бы начал беседовать с Ю. Семеновым, а герои «Вечного зова» строго указали бы автору на какие-нибудь неточности? Но, позвольте. Битов в этом отношении, оказывается, в высшей степени традиционен.

Онегин, добрый мой приятель.

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы…

Контакт «герой – автор – читатель», этика их отношений была заложена еще Пушкиным. Мы просто о многом успели забыть за минувшие 150 лет…

Такое раскрепощение героя и закончилось у Битова отказом от «героя» вообще. Жизнь слилась с литературой, стало – одно.

«Эта книга – все-таки акт любви, – пишет он в “Уроках Армении”. – Со всей неумелостью любви, со всей неточностью любви же… Кто сказал, что любовь точна?» После всех «метаний» героев здесь любовь – прочна, и незыблема, и неспособна к предательству. Из мира колеблемых, мерцающих, неопределенных значений и отношений мы попадаем в мир ценностей определенных и безусловных. Это уже от нас самих зависит, сколь мы способны к открытию, валентны по отношению к другому. Собственно, с культурой – как с человеком: «я – для другого» или «я – для себя»…

Если – при всей радости обнаружения другой культуры – человеком движет прежде всего желание обладания («для себя»), начнется то, что Битов определил как обжирание: «Обжирается и перенасыщается всегда нищий, всегда раб, независимо от внешнего своего достояния. Обжирается пируя, обжирается любя, обжирается дружа… Он исчерпал свое стремление к свободе, нажравшись. И теперь его свобода – следующая за святостью – хамство».

Битов опирается на свою любовь к Армении и Грузии. Их ценности для него спасительны: ибо, во-первых, благодаря им его русскость становится горячо осознанной (так любовь к другому пробуждает в человеке чувство собственного достоинства), во-вторых, она выводит его из кризиса бессюжетности и безгеройности. Как я уже замечала выше, путешествие само по себе уже есть сюжет, и авторская энергия направляется на другое: мысль, ощущение, стиль.

Но прежде чем говорить о стиле, нужно сказать о том, что путешествие для Битова этично. Оно входит в систему его этики. А система такая существует.

Этично это по отношению к литературе? Именно с нравственными, этическими категориями подходит Битов и к проблеме главного героя, его жизни и смерти, к чрезвычайно щепетильной проблеме ответственности автора за своего героя. Для этической системы Битова принципиальны истинные и искренние отношения с читателем. Разработанный анализ их мы найдем в статье «Писатель и читатель», за которой следует «парная» статья – «Писатель и критик». Тонкость умозаключений Битова в этих статьях сравнима только с его же щепетильностью, а язвительность – с простодушием.

«Статьям из романа» может смело последовать подзаголовок: «Практическая литературная этика автора и героя». Во-первых, потому, что это действительный свод выработанных Битовым заповедей, а во-вторых… есть тут и заповеди его героев, и статьи Левушки Одоевцева… Опять мое несчастное критическое сознание начинает метаться в поисках упрятанной ловушки. То ли автор в роли героя, то ли герой в роли автора… Уж что-что, а поморочить голову Битов умеет.

И все же – конечно, этика, и серьезная: как прикажете быть с героями второстепенными, например? Ведь на них держится, ими крепится достоверность литературного мира, а писатель чуть что – второстепенного героя в шею… А гуманно ли это? Где ваш хваленый гуманизм, братья-писатели?

Намерение написать книгу дая Битова в принципе проблема этическая, а литературное качество – уже и производное: «Если сначала возникает намерение написать книгу вообще, а потом – мысль, о чем бы ее написать, то сюжет начинает так корчиться, так вырываться из рук, такие он абсурдные выделывает петли, что сумасшедшая задача была бы и мастеру – исполнить столь абстрактный заказ» («Более смело следовать традициям»).

И статьи «Экология слова», «Соображения прозаика о Музе», «Размышление на границе поэзии и прозы», несмотря на всю конкретность литературных вопросов, поднятых в них, – прежде всего выступления тоже этические. Разве не проблемой этики прежде всего является то, что в «Словаре эпитетов русского литературного языка» (М.: Наука, 1979), о чем пишет Битов, из 28 эпитетов к слову «дом» как устаревшие помечены три: отчий, добропорядочный, честный; из нескольких сот к слову «работа» «устар.» эпитет духовная, из 58 к слову «место» «устар.» – живое, а из 78 к слову «смысл» «устар.» – существенный!

Итак, слова: священные, полные глубокого смысла, надежные, единственные. Или – отработанные, потерявшие себя, свою природу, «застиранные», «обтерханные»? Не слово-логос, а слово-знак торжествует в современном обиходе; слово из первоэлемента культуры становится информационным элементом. Именно это вызывает тревогу Битова – груды мертвых, слежавшихся, заболтанных слов псевдокультуры. Ничто так не противопоказано этически Битову, как болтовня:

«Запрет темы более перспективен, чем ее истрепывание»;

«Трагедия вылилась в свободную болтовню» («Птицы»).

Отсюда – особая виртуозность Битова в обращении со словом, его блестящий стиль, точную характеристику которому дал Л. Аннинский: «медленный, западающий в себя взгляд, сама техника письма, доведенная до зеркального оборачивания, до умения висеть в вакууме, – все это за четверть века сделалось чем-то вроде виртуозности, в которой Битову, кажется, уже нет равных»[55]. Но Л. Аннинский не задается вопросом – зачем? Зачем понадобилась Битову эта сложнейшая «техника»? Она необходима именно для освобождения слов от накипи, от налета. «Я был смущен названностью всего, этой переплетенностью… Что мы видим: предметы или слова, называющие их?» («Птицы»).

Отсюда – особая радость от очищенного, точного слова, даже щегольство им: «… редкий старик сидел на приступочке, задрав к солнцу слепую бородку» («Азарт»). «Старик матерно выругал дворника, неправильно занесшего тумбу в дверь, перепорхнул тумбу, трепетными и злыми руками обозначил, как надо ее выносить. Дворник радостно и тупо слушал его» («Кавалер солдатского Георгия»). «В воздухе стояла осень, равная весне» («Выбор натуры»). Периоды могут быть сложнейшими («зазеркальными») или сменяться почти формулами – витиеватость (а иногда он может показаться витиеватым) для Битова никакого самостоятельного, самодовлеющего значения не имеет. Да и стиль – тоже. «Мне бы не хотелось находить в этом стиль…» – сказано вежливо, но достаточно жестко: «То есть мне не хотелось, чтобы эффект, которого я намерен достигнуть… принадлежал стилистике, а не тому, что я хотел бы вам сейчас сказать». Язык для Битова – это живой организм, отсюда его прямо-таки физическая боль, отчаяние, испытываемое при разрушении языка. Сносят старый квартал в Тбилиси – сердце щемит от уходящих в небытие двориков, но что еще чувствует Битов? «Какой здесь был небывалый и ни с чем не сравнимый водоворотец языка – филологический цветок, клубок наречий, неповторимый, невосстановимый. Диалект жив, пока на нем говорят. Теперь этого языка уже нет, он расселен с удобствами. Странно было себе представить это: сносимый бульдозерами пласт человеческой речи, соскобленный языковой слой» («Выбор натуры»).

Стилевая виртуозность Битова – это попытка возродить слово, заставить его засиять в новом контексте.

И восхищение, испытываемое им при встрече с армянским алфавитом, скажем, или с «первыми» и самыми главными словами (мать, хлеб, родина, отец – на армянском языке) – это восхищение первоначального узнавания, первоначального звучания. Сама буква представляется ему божественно совершенной и завершенной, отражающей и природу Армении, и ее народ, и ее историю. Значение слова угадывается на слух, слово пробуется на вкус, обкатывается на языке. Восприятие слова и духовно, и физиологично одновременно: упоение словом.

И армянская культура для Битова – явление не только (и не столько) эстетического порядка (хотя и это крайне существенно), но – этического. Так, отношение к пище (а это тоже культура), сложившееся веками, тоже этично. Лаваш – одновременно и еда, и салфетка, и стол. Простейшая еда – овощи, зелень, чистая вода, фрукты. Процесс поглощения еды является почти священнодействием, ритуалом. Никакого «общепита», никакой «обжираловки». От «образа пира» до пира духовного: трехтомная история Армении знаменитого Лео – в каждом доме. Ощущение жизни в тысячелетней исторической толще.

Этичен и сам пейзаж Армении, ее природа, ненавязчиво и любовно выявленные человеком (арка Чаренца). Этичны, наконец, храмы, высеченные в туфтовых скалах, удивительный пример стойкости, сопротивляемости армянского духа.

Почему встреча с Арменией стала поворотным пунктом в сознании и творческой судьбе Битова? Идеалист и романтик в душе, но страстно мечтающий о реальности, о воплощенности, Битов увидел здесь «страну реальных идеалов», страну с не разорванным на «высокое» и «низкое» сознанием, с непрерванной, непрерывной могучей историей. Армения показала пример реального воплощения идеального замысла – начиная с алфавита(«в нем древность, история, крепость и дух нации»), речи («я слушал чужую речь и пленялся ею. Действительно, что за соединение жесткого, сухого, прокаленного и удивительно мягкого, “нежьного” – как сказал бы мой друг!»), природы («В этих спадающих валах была поступь великая и величественная. Они спадали и голубели вдали, таяли в дымке простора, и там, далеко, уже синея, так же совершенно восходили, обозначая край земли и начало неба»). Дело было просто-напросто в том, что здесь «все было тем, что оно есть: камень – камнем, дерево – деревом, вода – водой, свет – светом, зверь – зверем, а человек – человеком». Это возвращение исконного смысла явлениям и понятиям и есть самое главное открытие Битова в Армении. Рефлексирующее сердце автора, обремененное и измученное рефлексирующими же героями, пунктиром, разорванностью современной жизни, прерывистой линией истории, успокоилось и обнадежилось. В этом – главные и просветляющие «уроки Армении» для Битова. Конечно, Битов писал свою книгу «любовно и идеально» – но ведь по сути «эта моя Армения написана о России», о том, что в ней истоптано, разрушено, предано, что нуждается в восстановлении и пробуждении.

В последующих за этой книгой «Птицах» Битов вроде бы удаляется от проблем культуры – но это только на первый взгляд. Природа для него столь же культурна, а ее сохранение – такая же этическая и культурная проблема: «В наш век природа – такое же камерное, культурное пространство, что и стихи о ней». Экология погранична – может быть, это тот мост между культурой и наукой, которого так недоставало человечеству?

Во всяком случае, проблемы экологические входят в ту самую обширную программу, которая разворачивается в «этику Битова» и диктует его поэтику.

Битов пытался постигнуть «свое» через «чужое», культурно и исторически отличное («Уроки Армении»).

Битов пытается постигнуть «свое» через совсем уж, казалось бы, «чужое», нечеловеческое, резко биологически отличное («Птицы, или Новые сведения о человеке»).

Познавать Армению, чтобы познать Россию.

Познавать птицу, чтобы познать человека: «Способность человека знать иную природу кажется мне катастрофически малой, но нет ничего благороднее и необходимее для человеческого сознания, чем это буксующее усилие». Познание животного мира ярче оттеняет наш мир, наши проблемы. Более того: нигде, как в языке, сказалось наше неэтичное малокультурное отношение к природе. «Кладовая природы», «природные богатства», «покорение природы» – «перебирал я все новые свидетельства человеческого разбоя, оставленные им в языке, как отпечатки немытых пальцев».

Для того чтобы определить параметры нашей этики, степень ее «этичности», Битов пишет об этике, морали животных. Лев, волк, ворон никогда, ни в коем случае «не применяют смертельное свое оружие в отношении представителей своего вида – на такое действие у них наложен сильнейший моральный запрет»; а прелестный голубок заклюет своего соперника до смерти, «дотюкает его нежным своим клювиком». Так и открывается постепенно в птице – бездна: и что стоит за красотой ее полета, и что под чистенькими перышками, и каково птице выжить рядом с человеком, и где пределы ее приручения… Мысли вроде бы очевидные (как и все в экологии); но достойна именно эта очевидность, а не эффектность, изощренность, каковые многие и принимают за мысль – на самом-то деле это лишь «вторичные признаки» мысли.

А мысль Битова – о главном, о самом что ни на есть наинасущнейшем: выживет ли Земля, если человек покинул свою экологическую нишу и занимается истощением и разрушением заповеданного ему природного мира? Уникальная Куршская коса, во многом – творение рук человеческих, любовно засаженная лесами, охраняемая, незагаженная – заповедник в том же замечательном смысле слова, как заповедна и Армения. «Птицы» – естественный шаг Битова дальше после «Уроков Армении». От социальных, исторических проблем Битов перешел к общечеловеческой проблеме – проблеме жизни всего рода человеческого. Человек поставлен перед природой, как перед Богом: недаром в финале страшная гроза, напоминающая о ядерной катастрофе, как бы подводит решительную черту под философскими аргументами Поэта (да позволено будет здесь так назвать автора) и Ученого. Грозное предупреждение перекрывает все слова – и автор теряет способность говорить, остается одно мычание. Слово исчерпано.

Я уже говорила о том, насколько Битов опередил свое время; это сейчас мы все кинулись защищать природу и кричать об угрозе; Битов соединил экологию и угрозу миру одним из первых.

5

Писать надо молча.

Только молчание родит поэта.

А. Битов. «Выбор натуры»

Давит ли этическая система, «практическая этика» на самого ее создателя? Не мешает ли ему предельная осознанность, осмысленность своей работы? Не убивает ли она непосредственности отношения – и к реальности, и к чистому листу бумаги?

В наше время «спонтанной» художественности и «естественности» такое существование в литературе может показаться по крайней мере двусмысленным. Битов упорно думает над тем, что он делает. Его саморефлексия культурна. Идти путем «естественного реализма» не может и не хочет. Кстати, за последние годы мы все более отчетливо видим тупики этого еще недавно блистательного направления, попытку его соединиться с «публицистичностью», выиграть за счет актуальности. За пределы собственного опыта, за пределы своей биографии, своего «ареала» такому «реализму» выйти трудно – это может кончиться ослаблением даже большого таланта. Ослаблением – в лучшем случае; в худшем случае – крахом.

В этике Битова одним из краеугольных оснований является мысль о Пушкине, «воспоминание о Пушкине». Не только потому, что все мы продолжаем, по счастью, жить в «пушкинском доме», каким является вся Россия. «Дом поэта» – это то, что держит, сохраняет и нашу культуру, и нашу природу. Недаром одна из функций поэта (по Битову) – «природоохранная». Для этики Битова чрезвычайно щепетилен и вопрос о нашем отношении к «дому поэта», о нашем поведении. Он включает в себя многое: и этику посещения (например, всегда ли мы готовы нравственно к тому, чтобы переступить порог домика Чехова? или посетить Ясную Поляну?), и этику приближения к великому поэту. С одной стороны, взгляд Битова лишен всякого налета «музейности», отчужденности; с другой стороны – Битов достаточно в этом отношении суров: нельзя затаптывать тропинки культуры, следить там грязными сапогами, хватать культуру «немытыми пальцами». Есть этика посещения – но есть и этика непосещения. «Не хочу в недействующий храм, так замечательно отреставрированный для посещения».

Пушкин – тоже «страна реальных идеалов», то есть реальное воплощение идеального замысла: поэтому его образ так недостижимо притягателен для Битова, идеалиста в душе и реалиста по историческому времени, в котором он оказался. Пушкин – это обещание того, что возможно (а казалось бы, навеки утрачено). Ведь был же! Сумел, смог!

В работах Битова есть, наверное, свои слабости и неточности, на которые указали (или еще укажут) пушкиноведы. Главное, на что направлена мысль Битова, – это естественность судьбы Пушкина, полное отсутствие «роли», исполнение своего предназначения: «Он так проявлен во всем, что его касалось, что рядом с ним любое другое житие окажется ограниченным ролью». Недостижимая цельность и полнота реализации – из чего они складываются? Аналитический ум Битова и тут прибегает к своему инструментарию, разъятию, разложению; но задача сохраняется – выявить этический смысл в том обещании, каким является для русского человека Пушкин.

Именем Пушкина, его масштабом, привязанностью к Пушкину освящено и отмечено у Битова многое: и проза о Леве Одоевцеве, и проза о Грузии.

Возвращение Битова на Кавказ, конечно, таило в себе сложности. После «Уроков Армении» сложно в чем-то не повториться: для малопосвященного близок и пейзаж, и образ жизни, и отношение к гостю. После головокружительного отлета «Птиц» в «Грузинском альбоме» Битов опять возвращается на землю, он опять – «кавказский пленник».

Восхищение – это первая эмоция книги. Но мы-то прекрасно помним – восхищение уже было… Мы сравниваем – возможно ли после того восхищения еще чем-нибудь так же восхищаться?

«О боже! Мы оказались. Другого глагола опять не найду. Мы оказались. Но нет, ничего сверхъестественного. Мы оказались там же, где уже прожили всю жизнь, где именно мы и никто за нас не жил». Морщимся от высокопарности, выспренности. Что это, тост за пейзаж? В нас закипает странная и непонятная ревность. Мы сравниваем: тот пейзаж и этот. Там – холмы, божественный вид, особым образом организованное пространство, здесь – «За голубым альпийским лугом вставали огромные синие ели; их раздвигал, разгонял, прижимаясь то слева, то справа, белый ручей-река, словно гнал вниз это еловое стадо… И сердце сладко ухало вслед за взглядом, когда я плавно следил за проистеканием мира из моей точки и через безмысленное небо возвращался вспять, к себе». Красиво, ничего не скажешь. И – не слишком ли претенциозно изложено?

Но автор, погрузив нас в столь прекрасный пейзаж, немедленно «выдергивает» из него. Повествование строится по двум линиям: то, что написано о Грузии, перемежается с тем, что написано в Грузии – о себе, о своих проблемах, о своей земле. Бывший мальчик, помнящий блокадное детство, из сырого, серого, продутого финскими ветрами Ленинграда, как мог он воспринять землю армянскую или грузинскую? Теплую, окруженную светом, сияющим так, что у бывшего мальчика болят глаза, а черные очки надевать не хочется? После самого умышленного, самого умозрительного, как Ленинград-Петербург, города (помните, у Достоевского: «и поднимется, и улетит этот город»), с его расчисленностью, интеллектуальностью, расчерченностью, – перенестись в город, как будто выросший, как дерево, повисший на скале, как гнездо?

Все контрастно: свет – мрак, вечная весна – вечный ноябрь, интеллект – эмоция, солнце – фонарь, искусственное освещение, жар – холод, одиночество – семейный уют, дружество и братство… Даже так: хлеб – лаваш, сыр – лори… Здесь все обретает имя. Рай, наверное, северянин представляет таким: с голубыми округлыми холмами, которые хочется потрогать рукой, со светом, струящимся с ласковых небес, с плодами, которые – мы, северяне, так и не можем поверить – растут прямо на деревьях, с виноградом, который можно срывать с лозы. Вот эта райская первозданность и потрясает северную душу. Первозданность и естественность рая, в котором, оказывается, живут люди. Почему Битов в Грузии писал о Ленинграде? А в Ленинграде – о Грузии? Своеобразная компенсация – и чувство вины перед родиной, где уже лежит снег, или нет, еще не лежит, еще идет снег пополам с дождем, погодка не приведи господь… Серо, сыро, неуютно… Но ведь дом, родина. «Всякий кулик свое болото хвалит». Пушкин, Достоевский…

Две природы – природа естественная и природа, загнанная в клетку: с божественных холмов Зедазени автор переносит нас к клеткам ленинградского зоопарка, где томятся звери. Не просто несчастные от лишения свободы, естественного образа жизни – нет, это безумные уже звери. «Последний» медведь с явными признаками сумасшествия; «чтобы не сойти с ума – слон служит так же, как и служитель», «бесцветно-свалявшиеся неправдоподобия коров», «расползшаяся булка» – гиппопотам; «синтетический» тапир… «Обезьяны закрыты на ремонт». Козел смотрит «с лукавством шизофреника»… Вспомним слова одного из битовских героев о лесе, о естественном сообществе деревьев, – здесь же автор-герой вдруг ощущает «братство всего живого перед лицом гибели». Звери в клетках предстают как последние. Так что же, город виноват? Приблизимся к беловско-астафьевскому неприятию города вообще, города в принципе?

Но автор от клеток зоопарка переносит нас в Тбилиси и показывает, как город может существовать естественно: «город напоминает дерево, гнездо, улей, виноградник, этажерку, стену, увитую плющом». От безумия заключенных в клетки зверей – к городу, в котором «вы не сойдете с ума»: «вряд ли еще где-нибудь можно найти такие уютные переходы для обветшалой или изношенной психики». Реальность, оказывается, способна быть только жестоко подавляющей, но и высоко поэтичной, вдохновляющей. И в разрыве между этими двумя реальностями мечется душа автора, желая «состыковать», соединить одно с другим. Вот глава под названием «Судьба» – и типично ленинградский пейзаж, болото какое-то, оказывается сказочно прекрасным, нужно лишь суметь увидеть его. Вот истинная ленинградская параллель Зедазени: «Солнце падало в болото, все более пунцовея, и вода, серенькая у ног, чуть впереди уже вспыхивала перламутром, потом лиловела, потом золотела, алела и синела, а там, совсем вдали, у противоположного берега… вдруг – чернела. Взгляду было не на чем остановиться – это была невесомость взгляда – он устанавливал такую прямую и ненапряженную связь, что – где ты, где озеро, где, тем более, дом…»

Материализация идеала возможна. Это доказывает не только грузинский пейзаж, скажем, но и Петербург – гениальная материализация идеального, реализация замысла, самый условный город на свете.

Из 165 страниц «Грузинского альбома» половина отдана России, размышлениям о ее исторических судьбах, о Ленинграде, о нашем образе жизни, о русском характере. Ассоциативность и свобода, раскрепощенность, «вольность» дыхания – вот определяющие черты этого прихотливого жанра. Мысль автора уподобляется тбилисскому городскому пейзажу, учится у него – именно поэтому еще перед нами «Грузинский альбом». Обнять своим воспоминанием как можно больше, прорастить одно сквозь другое: от условности балета – к эпохе, от эпохи – к печенью «Мария», от печенья – к этажерке, от этажерки… Кстати, почему исчезли этажерки? В ответ на этот вопрос следует целая лирическая новелла, столь неожиданно выводящая на историческое определение: «этажерочное время», так же как рассуждения о балете естественно приводят к словам: «теперь, в эпоху распределения»… Несмотря на внешнюю несжатость, раскованность, даже некоторую «болтовню», мысль автора продолжает работать точно. Почему, например, после революции выжил балет? «…Как же именно самое условное, самое господское, самое элитарное искусство стало и самым “народным”, не подвергавшимся не только остракизму, но и сомнению?» Или – хлесткая картинка из современной жизни: «Теперь, в эпоху распределения, балет наконец занял более или менее свое место: и билетов в Большой театр вы не достанете (в Кировский – тоже), и бриллианты неплохо бы надеть… фигурное по телевидению – это то же, за что выдавался нам балет, но наконец-то для всех». Этическая напряженность битовского взгляда, битовской мысли и здесь работает в полную меру. Условности, «роли», неправде, неискренности он противопоставляет два жизненных пути, две судьбы: Резо Габриадзе, создателя знаменитого театра марионеток, и Эрлома Ахвледиани, автора притч о Нико и Вано, ставших поистине народными. Реальность жизни, реальность их пути… Да здравствует материализация идеального – вот она! Можно потрогать руками!

Битову-этику чрезвычайно важно именно это доказательство. Его отношение к человеку – в принципе – достаточно требовательно, «сурово». В том же «Грузинском альбоме» есть маленькая притча: «У одной парикмахерши умерла мать. Она очень плакала по маме, и снится ей мама. “Только не плачь, прошу, – говорит мама, – мне и так очень тяжело”. “Как – тяжело?” – естественно интересуется дочь. “Здесь очень сурово… Здесь все есть, все справедливо. Только очень сурово”». И Битов спрашивает: «не нравственная ли норма человека сурова человеку современному?»

В «Грузинском альбоме» исследуются проблемы времени и поведения человека в рамках этого времени, проблемы правды и «разрешенной» правды, «дозволенной» смелости. И все они исследуются не абстрактно, а в связи с конкретными человеческими судьбами. Норма писательской честности, по Ахвледиани, например, – «не изменять своему развитию». Норма искусства – это писать любовь – любовью, горе – горем, человечность – человечностью…

Много говорилось в критике и продолжает говориться – о пресловутом «интеллектуализме» Битова. В одном из телевизионных выступлений на провокационный вопрос о собственном интеллектуализме Битов, улыбнувшись, ответил, что не представляет себе вообще прозу вне интеллектуальности: всякая проза интеллектуальна, требует работы мысли. Но словечко «интеллектуальный» звучит как-то подозрительно, несет в себе оттенок чего-то компрометирующего: ох, этот интеллект в ущерб душе и т. д. Решительно не могу с этим согласиться. Во-первых, потому, что Битов, на мой взгляд, писатель сентиментальный. Он, как мы могли убедиться, испытывает тяжелые моральные затруднения при необходимости расстаться с героем, «убрать» его из повествования. Он никогда не стесняется своих слез. Он плачет, видя, как дрожит пенсне Чехова от грузовиков, мчащихся по Садовому кольцу. Он не может равнодушно видеть «мерзость запустения», заполнившую место, где была разрушена культура. Он способен страдать от смерти чайки, которая на самом-то деле жизнерадостными орнитологами уподоблена летающей крысе. У него болит сердце при виде дырочки в дуэльном сюртуке Пушкина…

Да и разве может не «сентиментальный дурак» отдать столько любви какой-то там чужой в принципе земле? Ощутить двойственность положения «захватчика» и моральную его ответственность?

…Интеллект Битова не первичен. Он не просто хорошо развит – он этичен, суров и строг по отношению к человеку, тем более наделенному творческими способностями, в том числе и к себе самому. Так, одна из заповедей в его «этике» отдана молчанию, его ценности и необходимости для пишущего.

Почему, например, мы мало пишем? По сравнению с классиками и не классиками – XIX века: только и делаем, что работаем, сидим за письменным столом, а в конце, смотришь, лишь единотомник или в крайнем случае – двухтомник…

Этот простодушный «вопрос Иванова» приводит Битова к размышлениям о взаимоотношении времени и писателя. «Мы хотим научиться, а надо быть. Вот и вся задача. Быть. Позволим ли мы для начала себе это? Потому что без этого, справедливо, нельзя, незачем, праздно и темно брать перо в руки. Надо попробовать осуществить те ценности, которые мы хотим на бумаге, в себе».

Битов мог бы адресовать упрек времени, той «эпохе распределения», конформизма, которая многим не позволила, казалось бы, осуществиться. Сколько вокруг неосуществившихся судеб, нереализованных замыслов, неродившихся идей! Но он снимает «упрек с нашего времени» («в ссылке на время есть нечто непорядочное»), перекладывая ответственность на нас самих. В конце концов, книги и есть поступки писателя. И плохая книга есть дурной, антиобщественный поступок, а не просто плохая книга. А писатель должен быть прежде всего благородным человеком. Иначе – все неблагородство, вся непорядочность вылезет, выдаст себя в слове. В конце концов, если нельзя писать то, что должен, лучше не писать «применительно к обстоятельствам». «Нет правильного пути в неправильных обстоятельствах. Обстоятельства всегда правильны – это те, которые даны. Есть неправильный путь».

Сурово.

«Слово не дается тем, кто неправильно к нему подходит. В той или иной степени все затруднения писателя в его письме – этические. Не только осторожность или смелость, не только гражданственность или независимость – не только это есть, пусть главная, этика писателя… Есть еще этика обращения со словом, с героем, с мыслью – этика почти не описанная, не изученная, лежащая в основе».

Не потому ли, не этой ли следуя этике, и не смог Битов за 15 последних лет предложить читательскому вниманию героя «литературного»? Его героями стали и Армения, и Грузия, и Пушкин; и реальные наши современники – не литературные обобщения, не типы или характеры, а именно реальные лица из живой плоти и крови. Тоска Битова по воплощению идеального материализовалась именно в них – и в той любви, с помощью которой он и писал о своей любви к ним.

В конце концов его реальными героями стали люди, выдерживающие пристальный взгляд требовательного автора, нашедшие свою судьбу, исполнившие свое предназначение, будь то Пушкин, Руставели, Матевосян или Габриадзе (да простит меня читатель за столь неожиданный ряд, но этот ряд – Битова, не мой). Думаю, что мало кто из современных писателей сможет похвастаться не только таким количеством, но и таким качеством так называемых положительных героев. И в этом тяготении к людям, угадавшим свою судьбу, выстоявшим и победившим, приоткрывается судьба самого автора, который в этих героях реализует свой идеал.

1987

Владимир Маканин. Отставший

Он вдруг вспомнил план спасения мира и понял, и вырвалось разом: Как все это было глупо, как все это было по-детски!

Владимир Маканин. «Прямая линия»

1

Ключарев был научный сотрудник, кажется, математик – да, именно математик. Семья у него была обычная. И квартира обычная. И жизнь тоже в общем была вполне обычная – чередование светлых и темных полос приводило к некой сумме, которую и называют словами «обычная жизнь».

Таковы в основном герои прозы Владимира Маканина, дебютировавшего в 1967 году романом о молодых ученых-математиках «Прямая линия», автора книг «Повесть о Старом поселке», «Безотцовщина», «Солдат и солдатка», «Старые книги», «Портрет и вокруг», «Ключарев и Алимушкин», «В большом городе», повестей «Предтеча» и «Где сходилось небо с холмами».

Для рассказов и повестей Маканина характерны обычность, обыденность взятого им под наблюдение материала, узнаваемость большого города или поселка, населяющих его людей, их взаимоотношений. Прозаик не живописует словом, не увлекается пейзажем или глубинными психологическими исследованиями. Его романам (кстати, я их считаю не романами, а большими повестями) и рассказам свойственны принципиальный антиромантизм, жесткое отношение и к герою, и к ситуации, и к выбранному слову. Это проза без красот, по первому взгляду лишенная явных стилистических примет, – так, общегородской язык, язык городских жителей, раньше их называли «обывателями». Сюда же входит и творческая интеллигенция, интересная В. Маканину не своими «художественными взлетами», а опять-таки – обыкновенной, стабильной, привычной жизнью. Образ жизни современного городского человека – вот в чем прежде всего пытается разобраться прозаик. Но не только в герое, а в самой копошащейся, меняющейся, постоянно обновляющейся среде. И то, что мы сразу узнаем на страницах этих книг, есть прежде всего среда, нас окружающая, несущая в себе и обломки, пустую тару из-под былого, и пену настоящего, и мельтешащие зародыши будущего.

Недаром герои кочуют из книги в книгу, из рассказа – в повесть или роман. Книги В. Маканина взаимосвязаны по принципу сообщающихся сосудов; и это тоже свидетельство единства его материала. Здесь кипят свои страсти, связанные, например, с обретением комфорта – физического или духовного, морального. «Было тихо. Было как надо. У нас была стандартная однокомнатная квартира. Иногда у жильцов над нами еле-еле слышно гудел кран. Иногда он гудел сильнее. Мелочь, не нарушающая идиллии. И даже подчеркивающая». Покойность, стандартность, степенность. Но так уж устроен этот изображенный прозаиком мир, что достигнутого героем маловато. В нем, достигнутом, тесновато.

Директор мебельной фабрички Михайлов находит в жизни отдушину в общении с поэтессой Алевтиной. Ту же самую отдушину в квартире той же самой Али хочет обрести и талантливый математик Стрепетов, однако к Михайлову поэтесса благосклоннее. У Михайлова два сына. Оба будут поступать на математический факультет. И готовить их в вуз Михайлов предлагает математику. В обмен на Алевтину.

Рассказ так и называется: «Отдушина».

Но все было бы довольно прямолинейно и «обличительно», если бы не финал. Комфорта Михайлов так и не обрел: «…в потертом пиджаке, в грязных брюках, потный, невыспавшийся, с серым и полумертвым лицом».

В первом романе – «Прямая линия» – В. Маканин писал своих героев еще совсем молодыми, полными душевных сил, готовыми на переделку мира, преданными иллюзиям и мечте. Молодые математики испытывались в ситуациях экстремальных – карибский кризис, работа, связанная с полигонами, гибель людей… И хотя Володя в их гибели не виновен, он умирает от разрыва сердца прямо в самолете, возвращаясь с полигонов. Умирает, в общем-то, от несправедливости и людского несовершенства. Умирает чистый, искренний, порядочный, добросовестный и немного романтичный человек. Уходит 23-летний, за плечами которого уже было тяжелое, бедное, полуголодное послевоенное детство. А остается в жизни – удачливый, тоже талантливый, деловой и сильный «друг» – предатель Костя.

«Этот слабенький Володя. Для него, Кости, Володя давно уже был обузой; Костя все жалел друга и вот дожалелся, влип из-за него. Конечно, он любил Володю, но и презирал за слабость. Володя способен расслабить и размягчить кого угодно. Как дитя любовался задачей, когда нужно было быстро ее решать». Костя досадует, что он «так долго нянькался с сентиментальным своим другом», его раздражает «напичканная чувствительностью натура». Когда случилось страшное и непоправимое происшествие, Костя единственный в лаборатории не поддался панике: «единственный, понявший, что нужна жертва и что, сколько ни кричи и ни требуй он, Костя, все равно они пошлют того, кто слабее, кто им удобнее в своей слабости…»

Да, Костя знал, понимал, что Володя – жертва, отдан на закланье. Слабый Володя. «Слабое сердце» – В. Маканин возвращает метафору в жизнь, реализует ее. Слабое сердце не выдерживает.

И вот это-то наметившееся разделение героев не на «положительных» и «отрицательных», и даже не на нравственных и безнравственных, идущих на чужие жертвы, а на сильных и слабых пройдет потом через все книги В. Маканина. Причем слабые будут притворяться сильными, но это им не поможет. Их будет пьянить аромат кажущейся, иллюзорной силы, но тем катастрофичнее скажется возвращение в слабость. Слабость – это безнадежно, это – непоправимо.

Итак: «слабое сердце» погибает, сильный остается. Сильный выживает и становится основным действующим лицом. Больше никакой романтики, никаких иллюзий. О чем мечтал Володя из «Прямой линии», чего он хотел? Он мечтал о грандиозном – о спасении мира, ни больше и ни меньше. «У нас даже был собственный план разоружения. Конкретный… Уж очень нелепо устроен мир, если он болтает о высоких материях, напичкивая ими газеты, и при этом не может избавиться от угрозы массового уничтожения людей. Быть не может, чтобы не существовало решения. Любую задачу можно решить. И мы – Костя и я – спасем мир».

Планы Володи высоки, но наивны, как прекрасно-наивна его короткая жизнь, как наивны его «романтические» отношения со взрослой женщиной Эммой. План же Кости, напротив, конкретен и реалистичен: переход в новую «великолепную» лабораторию. И хотя сам В. Маканин, 15 лет тому назад еще вполне «романтик», ищущий в людях прекрасное, хотя он и заставляет Костю мучиться бессонницей (совесть заговорила?) по поводу Володиной жертвы и порвать бумагу, обеспечивающую переход в новую лабораторию, в это слабо веришь. Володя и умирает «высоко», в самолете, летя навстречу солнцу. Но потом взгляд прозаика опускается все ниже и ниже и опять достигает бренной поверхности, в которой он теперь чувствует свою материальную опору. «Он (Костя. – Н. И.) вдруг вспомнил планы спасения мира и понял, и вырвалось разом:

– Как все это было глупо, как все это было по-детски!»

Мечта новых героев В. Маканина стала совсем другой. Предметной. Весомой. Подробной. Лишенной вселенских масштабов.

Например, мечта о новой квартире.

«Жена говорит однажды, что не худо бы обменяться – хорошо бы, а? – и вот Ткачев к этой мысли постепенно привыкает…

– Хочу нашу двухкомнатную, – говорит жена, – поменять на трехкомнатную.

Он улыбается. Она продолжает:

– И чтоб обязательно комнаты были не смежные, как у нас, а раздельные.

– Это что, мечта?

– Пусть мечта… Как-никак надо думать о будущем…»

«Симпатичность» идеи улучшения быта греет сердце. Радость от этой мысли переполняет героя и героиню: он «смеется», она «сияет». Так, вроде бы ни с чего особенного, даже не с «вдруг», а – с размеренного «однажды» начинается рассказ «Полоса обменов».

Мне кажется, что в принципе В. Маканин в схваченной им среде пишет одних и тех же героев. Вот – Костя. Вернее, герой типа Кости. Через 15 лет, сильно повзрослевший, слегка постаревший, все такой же талантливый, но уже слегка усталый, перед нами Стрепетов («Отдушина»). А если и не Костя, то выживший, отлежавшийся в больнице, одумавшийся Володя. Их друзья, приятели, соседи «по поселению». Сейчас им всем под 40. Они устоялись, стабилизировались, избавились от заблуждений. Перешли от больших надежд – к утраченным иллюзиям. Появилась семья, ребенок (дети), есть квартира (одно-, двухкомнатная), по службе – «продвинулись или, лучше сказать, переместились вверх», «денежки скапливались, хотя и медленно». Вроде бы все благополучно, но нет-нет да и мелькнет мысль, что эта «полоса обменов» – от растерянности перед жизнью. «Человек уже перестал ждать от себя и стал ждать от случая. И, значит, дошел до точки своей. Лез в гору, стараясь, карабкался, а дальше лезь не лезь – выше не влезешь, ну, конечно, человек и грешен, и тоже машину хочется…» Герой, естественно, отмахивается от мыслей, подвергающих сомнению смысл его существования: так, «муть какая-то». И хотя порой испытывает горечь, «но горечь Ткачева, в сущности, легкая горечь», – с иронией замечает автор. «Он прислушивается к себе, к тому, что называют и так, и этак, а чаще называют совестью. Но там тихо-тихо. Ничто не точит. Это удивительно, но там тихо».

(«Тихо», «тихий» – заметим, одно из излюбленных определений Маканина.)

В этом новом мире новых героев, которые, повторяю, делятся на «сильных» и «слабых», слабые всегда меняются с ущербом для себя. Выживают и крепнут сильные. У них уже нет угрызений совести. Они уже не порвут бумажку для перехода на качественно новую ступень.

Вспомним, как мучился, как метался Дмитриев из повести «Обмен» Юрия Трифонова. Для героев Маканина, для его сорокалетних эти метания – анахронизм. Но то, что было у Трифонова сконцентрировано в одной повести, Маканин распространил практически на всех своих героев. Меняется все – на все что угодно. Дети – на Алевтину. Квартира – на любовь (если она в принципе возможна в изображенном Маканиным мире). Икона – на четырехкомнатную квартиру с машиной и мужем («Погоня»).

Мотив об-мена, из-мены, под-мены, менялы (спекулянт) пронизывает прозу Маканина. Сюда же входит внезапная измена самому себе, из-мене-ние человека.

Фестиваль обменов. Гонка обменов. Слабые – не выдерживают. Свихиваются или остаются на обочине:

«Она была из тех, кто никак не может ни получить квартиру, ни выйти замуж, ни даже сделать скромный ремонт, – она была инженер-неудачница… Она была из тех одиноких, кто, день ото дня запуская свое жилье и свою жизнь, смутно надеется на случай или на какое-то чудо и… ждет. Впрочем, могло быть, что уже не надеется. И не ждет» («Река с быстрым течением»). Те, кто не в состоянии изменить свою жизнь, – слабые. Что бы они ни предпринимали, куда бы ни бросались, все кончается разбитым корытом.

Таков один из героев «Погони», «тихий» (опять любимое словечко!) инженер Семен Разин. Несмотря на обрушившиеся на него шальные деньги, на ворвавшуюся в его жизнь деловитую спекулянтку Светлану, действующую с подлинным размахом и вдохновением, несмотря на то, что в какой-то момент он ощущает себя (это написано фельетонно-пародийно) Степаном Разиным и ведет себя, швыряясь деньгами, как загулявший купчик, – все завершается крахом. Как в сказке про золотую рыбку. Только «золотая рыбка» сама его нашла, да и его же скушала. Не подавилась. Что же спекулянтка теперь поделывает? Работает в бюро… обмена: «Светлана Сергеевна проделывает виртуозные обмены. Десяти- и двенадцатиквартирные. Ее цепочки охватывают территорию всей страны от Львова до Петропавловска-на-Камчатке. И люди ей благодарны. Талант всегда талант». Выигрывает в результате всего она, Светлана, цепкая, умная, «и быть у нее в помощниках большая честь». Она у Маканина – призер, она – победитель. Никакого даже намека на грозящий ей крах – да и за что, собственно? Икону-то, на которой все ее теперешнее благополучие основано, ей подарили! Это – ее, воровки-то, кровное, честное! А все остальные эту икону (или эти деньги) хотят у нее увести. Присвоить. Вот такая диалектика. «Вор у вора дубинку украл». И честный, но слабый Семен Разин оказывается хуже всех – он к тому же мечту растоптал, уничтожил. Лишил Светика иллюзий.

В повести есть второстепенный, но важный персонаж – Игорь Петрович, прозаик (перешедший сюда, видимо, из романа «Портрет и вокруг»), временный сожитель и помощник Светика по спекулянтским делам. Он, взбешенный семейным бытом, бросает все и уходит из дому куда глаза глядят. Его и подхватывает Светик. Его использует. А он, спекулируя свитерами и туфлями, «познает жизнь». Делает записи, заметки. Собирает материал – на повесть в повести (этот же мотив, но уже как лейтмотив – в романе «Портрет и вокруг»). Игорь Петрович не брезглив.

Не брезглив и Маканин. Он переворачивает этот пласт быта до конца. Копается в нем. Хотя от него и смердит. Смердит и от «честной» спекулянтки, и от познающего жизнь прозаика Игоря Петровича, и от тихого Семена. Но Маканин не пишет своего отношения к этому пласту. Он обнажает его без своего осуждения – и Светика, и благополучно возвращающегося в лоно семьи Игоря Петровича. Побит молью матерый спекулянт Фома, омерзительны людишки около комиссионки… Ну и что? Маканин выворачивает наизнанку тезис: «и правда восторжествовала».

Чем же завершилась история «Стеньки» Разина? Тоже обменом. Фантасмагорическим: «Одинокий и обросший человек рассказывает – случилось странное. Обмен долго не удавался… И однажды ему вдруг пообещали, что если он временно поменяется на “подцепочки” – то есть переедет в эту хибару, – дальнейший обмен пойдет гораздо быстрее. Он поменялся… А цепочка оборвалась…» Полусумасшедший Разин сидит в своей хибарке. Светик управляет обменом в государственных масштабах. Все спокойно. Все – опять – очень тихо.

Игорь Петрович («Портрет и вокруг») попытался определить, кто же такой маститый, преуспевающий кинодраматург Старохатов – благородная личность или обыкновенный обирала.

Вторая тема, второй центр повествования – это сам Игорь Петрович, начинающий писатель, 34 лет, человек с определенной внутренней претензией, убежденный в своей талантливости, постоянно работающий над своими «повестями-портретами», но – по мнению окружающих – явный неудачник. В определенном смысле антипод Старохатова, анти-Старохатов. Игорю, в общем-то, до кино нет дела, он в этом мире давно разочаровался. Его не волнуют ни дела, ни иллюзии иллюзиона (кстати, пафос разоблачения «иллюзии» киномира весьма язвителен). Его интересует тип – и он его исследует, препарирует с тщательностью, достойной восхищения, – почти даже следовательской (тавтология моя нарочита): «Ночь. Тишина. И вот – как проблеск – я вновь отмечаю, что это хорошо, что я копаюсь в Старохатове сам по себе. А не по чьей-то просьбе… Что там ни говори, а все же веселее, когда твои лапки ходят вдали от лужи. И чтоб явно вдали». И еще: «…я привык делать свое дело – с живого. Я любил это. Как, должно быть, упыри любят вкус тепленькой крови».

Заметим, что с самого начала Игорь выступает у Маканина как «частичный» человек. Для денег, для заработка он пишет какие-то незначительные статейки в детский журнал, для души – пишет свои «портреты». Старохатовым он занимается для души. Он не просто впивается в Старохатова, как «упырь», он разлагает, анализирует, почти анатомирует старохатовский образ жизни, старохатовскую методологию – не только его денежные отношения с учениками, но и его путь в кино, его отношения с женами и пр., и др., и т. д. Можно сказать, что в этом процессе исследования Игорь вырабатывает и свою методологию – бесстрастный поиск, «слежка» с потайным магнитофоном (!) для записи частных бесед. Создает на него досье. Он шпионит за жизнью Старохатова, выискивая все «слабые» места.

Игорь даже не судит Старохатова, он скорее самоудовлетворяется своим исследованием; где-то в середине поисков ему уже все равно – хороший Старохатов или плохой, но отказаться от анализа он не в силах, его засосало, он эгоистичен в поисках истины, принадлежащей и служащей только ему самому: «Я не был лишен чувства справедливости, но мне никак не хотелось, чтобы поиски и труд свелись к тому, чтобы сковырнуть со служебного места некоего провинившегося человечка… Не очень-то хотелось, чтобы собранное по крупицам пошло на затычку очередной и довольно будничной дырки…»

И надо отдать должное Маканину – он показывает, как слишком большая «следовательская» близость к такому человеку, как Старохатов, грозит заражением для Игоря. Видимо, сама позиция «упыря» – писателя безнравственна; и постепенно на наших глазах происходит разрушение личности самого Игоря: он не вынес близкого соседства со Старохатовым.

Старохатов его, пользуясь старинной фразеологией, «искусил», «соблазнил».

Так вот, повторяю, роман Маканина – о писателе, сочинителе, неудачнике поколения сорокалетних, и интересно здесь то, что Маканин попробовал создать образ такого писателя отраженно, через его человеческое и литературное восприятие другой личности, в данном случае Старохатова. Не убеленный сединами кинодраматург интересует Маканина, а герой, от лица которого ведется повествование. Поначалу мы герою безусловно сочувствуем и симпатизируем – надо же, какой интеллигентный, умница, денег не хватает, ребенок больной, книги не выходят… Но чем дальше разворачивается сюжет, тем больше настораживает эта доверительная интонация, с которой он и про «упыря» скажет… И то равнодушие, с которым он отнесся к истерической мольбе о помощи «марпупки» – малого административного работника по учебному процессу Веры, оскорбленной Старохатовым и, в свою очередь, оскорбившей Старохатова… И та вялость, душевная апатия какая-то, с которой Игорь занимается своими делами. И постепенно из участливого отношения к талантливому «неудачнику» вдруг вырастает другое – настороженность.

Образ «неудачника» не появлялся в нашей литературе давно. Маканин рискнул сконцентрировать внимание именно на таком человеке. Неясном. Неоткрытом, несмотря на свои откровения (а откровенен Игорь Петрович перед нами во всем, вплоть до интимных отношений с женой): неудачнике-удачнике, бедняге-везунчике, следователе-исследователе. Незаметно для себя герой из анти-Старохатова превращается в подобие Старохатова. Правда, он чужих денег не берет. Все оказывается гораздо проще: Игорь понял, что прошло время «портретов», он сел за «добротную повесть», купил гарнитур. Его хвалят критики и т. д. В финале Маканин скороговоркой подводит предварительные (а возможно, уже окончательные) итоги: «Тогда я еще не понимал, что со мной покончено и что творчества отныне нет, если сознавать творчество хотя бы как поиск чего-то неповторимого… Оставалось лишь делать вид. Оставалось писать повесть за повестью. Что я и делал».

Горькие слова! Вот поэтому мне эта скороговорка у В. Маканина и не нравится. А нравится именно общая идея: написать о человеке, который способен к анализу, но лишен ясной и недвусмысленной гражданской и творческой позиции. Который по отношению к жизни половинчат. Для которого жизнь и живой человек – лишь материал, из которого он будет «сосать кровь». Который по сути своей глубоко равнодушен к жизни.

В. Маканин написал о молодом писателе, который не может определиться и в жизни, и в литературе сам по себе. Который должен обязательно оттолкнуться от другого поколения, ища в нем свои «поды» и «антиподы». Который не может жить без зеркала, у которого нет запала на свою собственную жизнь, судьбу, биографию. Будет спокойно наблюдать – например, как кастрируют коней (есть в биографии Игоря такой замечательный эпизод). Или – спокойно анализировать. Таким ни горячо ни холодно. Установка – «лапок не замарать». «Я проглотил и это», – с чувством странного самоудовлетворения замечает Игорь.

Старохатов, может быть, в итоге и плохой – но не в этом суть. Даже в безобразиях он – как ни парадоксально! – широк, могуч, его нельзя предугадать, его нельзя вычислить. Он способен и на благородные, чистые поступки, жертвы. Поэтому в анализе вида выпадает неясный, неразложимый остаток. Старохатов крупен, он шел по жизни сам и сам определял свои удачи и неудачи. И та сила, энергия, которая исходит от Старохатова, таким, как Игорь, не присуща и никогда не будет присуща. Действия Игоря лишены цели, потому что нельзя считать за цель благополучие. А ведь начинается роман с… фарисейского порицания сытости. С каким титаническим самоуважением, например, Игорь вместо ужина пьет пустой чай! Но от титанического самоуважения до нежности к гарнитуру, в сущности, один шаг.

Маканин, на мой взгляд, точно показал неспособность Игоря к созданию общей, руководящей в жизни и литературе идеи. Как это ни печально, неудачник так и оказался на поверку неудачником – только не в мелком, не в бытовом смысле слова этого (таким неудачником ему, может быть, и хотелось бы побыть, но жизнь не позволила, заставила-таки, «огарнитурила»!), а в большом, человеческом смысле. Стремление остаться «чистеньким» (Игорь так и не помог Вере, Старохатов вышвырнул ее из своей мастерской) обернулось все тем же равнодушием, апатией и цинизмом. Цинизмом, так откровенно обнаженным в Старохатове. Цинизмом, спрятанным в Игоре и только в горькую минуту напоминающем о себе: «Старохатов будто бы подходит ко мне и говорит:

– Теперь-то ты понимаешь, Игорек, почему не смог написать портрет? – Голос его тихий, даже без иронии.

Он кривит губы:

– Тебе не хотелось писать о самом себе».

Человек с вялой душой и холодным сознанием, наделенный наблюдательностью, достойной лучшего применения, Игорь на протяжении почти всего романа освобожден от авторской оценки. Только в финале (и это самое слабое в произведении) автор судорожно пытается удовлетворить любопытство читателя и объявляет Игоря накопителем и производителем повестей дежурного пошиба – про физиков и т. д. Думается, что такой итог слишком примитивен для достаточно сложно выстроенной концепции, композиции с двойным освещением; решение неоднозначно задуманного образа нельзя сводить к банальному, плоскому заключению. Ведь, положа руку на сердце, приобретение гарнитура само по себе не есть антиморальный поступок; а В. Маканин патетически нагнетает интонацию в финале, показывая, на что пошла талантливость Игоря: «Я уже мокр. Тяжело. Мы таскаем на ремнях вещь за вещью. Мы вносим. Мы ставим на пол». Слишком уж торжественно как-то Маканин пригвождает своего героя к позорному столбу благополучия; тот фарисейский упрек в сытости, который безмолвно делал Игорь несчастному сыну Старохатова Виталику, по наследству делает и автор по отношению к Игорю – автор словно не стал выше героя, играя лишь на понятиях «духовность – сытость». Однако не гарнитурами, не квартирой разоблачает на самом деле В. Маканин своего героя, а одним точным словечком: Игорь замечает, что мы-де «договариваемся. Мы волнуемся. И платим наконец в кассу». Вот это-то «договариваемся» – выражение конформистское – дорогого стоит.

2

В повести «Голоса» Маканин с усмешкой как бы вспоминает «себя молодого», откровенно высмеивает и пародирует свое начало – «Прямую линию». «Страданья молодого» – так определяет автор жанр первой книги: «ОН приходит к НИМ, неповторимый и особенный, милый, наивный, готовый любить и обнять весь мир, – он приходит… в лабораторию… Его замечают. Его любят… у него появляется ДРУГ. На него обращает львиное внимание САМ начальник… Но вот что-то случилось… катастрофа… героя, такого неповторимого и особенного… неожиданно бранит САМ… Отворачивается в трудную минуту ДРУГ… Теперь он совсем один… Умер».

Маканин высмеивает лжеромантизм и схематизм своего былого мышления («при общности схемы»), но одновременно «выплескивает» и собственного ребенка, «слабого» Володю, объявляя его только лишь «особенным» и «неповторимым». Думается, что, несмотря на схематизм сюжета и известную умозрительность построения характеров, там был нащупан важный нерв – смерть, уход, избавление от таких, как Володя. Остаются в принципе неплохие люди, но герой-идеалист исчезает со страниц прозы Маканина навсегда. Специально подчеркиваемая в «Прямой линии» высокая нравственность героя теперь не нужна. Более того – обременительна, разоряюща и бесплодна. Теперь понятие нравственности усложняется, становится, как бы это поделикатнее выразиться, диалектичным. Особенно, конечно, противно, когда нравственностью кичатся (мать Кольки Мистера в «Голосах»). Стремление делать добро и последствия этого стремления – отнюдь не «прямая линия». В. Маканин спорит с собой «молодым». Да и не только спорит. Вспоминается фильм «Осенний марафон» по сценарию А. Володина, где герой, старающийся поворачиваться к каждому человеку доброй гранью своего существа, в сущности обрекает себя на ложь, а близких – на тяжелые испытания. Вспоминается и пьеса М. Рощина «Спешите делать добро», где это самое прямолинейно понятое делание добра оборачивается мучениями для окружающих и самой юной героини, которой вроде бы, кроме добра, никто ничего не желает.

В исследовании того, что есть добро, Маканин уходит от «линейки», применяя теперь другие инструменты. Он доводит, казалось бы, обычные бытовые ситуации, пользуясь увеличительным стеклом, до абсурдных, гротескных, даже фантастических. Бытовая фантастика прочно берется им, сугубым вроде бы реалистом, в обиход. Спокойное и уравновешенное анализирование, анатомирование жизни теперь заменяется лабораторным экспериментом, тщательно прослеженным. «А если вдруг…» – вот (в схеме) сюжетный толчок для стабильной ситуации, заявленной первоначально. Повествование строится по законам анекдота (жанр анекдота, на мой взгляд, есть зерно, концентрация бытовой притчи). Маканин, ощущая возможности притчеобразного художественного текста, давшего серьезные плоды в литературе 1970-х годов, дает свой, городской вариант притчи: анекдот. Призываю не относиться к анекдоту пренебрежительно. Вспомним, что именно из анекдотов возникли знаменитые «Повести Белкина», «Нос», «Шинель», «Коляска», «Ревизор», «Мертвые души», «Село Степанчиково». Плодотворно сочетался анекдот с фантастикой, откровенно, казалось бы, «низкая» историйка – с грандиозной и страшной социальной символикой (творчество Салтыкова-Щедрина). Анекдот – в прозе – есть прежде всего невероятное бытовое происшествие, раскрывающее коренную социально-философскую проблематику. Кроме того, анекдот – городской фольклор, и это тоже привлекает В. Маканина. Анекдот – совсем не обязательно что-то «смешное». Может быть, драма, рассказанная эдак с ухмылкой. И от этой ухмылки – еще более драматичная.

Маканина (рассказ «Пустынное место»), кажется, раздражает само это слово – притча. Притчу он отдает, казалось бы, на откуп – другим. То, что у него (настаивает автор!) – «история, но никак не притча!» А притча – это вот что: «…три судьбы. И как неменяющийся фон – пустынный берег полуострова, собирание водорослей и йодистый запах. Вязкий песок под ногами. И море… Важно пустынное место и некая расстановка сил и чувств в вакуумной этой пустоте. Побыть очищенным – для этого и пишут притчи».

(Не теряя основной мысли, позволю себе маленькое отступление. Чрезвычайно характерно для Маканина то, что при всей снисходительной стабильности своей «теплоусмешечной» интонации он постоянно держит в своем сознании прозу окружающую, прозу, омывающую его прозу, – он держит в сознании литературный процесс, где явно, а где скрыто полемизируя, споря – как в приведенном рассказе он спорит с манерой, с методом, с самим взглядом на мир А. Кима, выраженным им в повести «Голубой остров». Маканин с живым интересом вступает во внутренние, подспудные литературные дискуссии.)

И еще про притчу: В. Маканин, моделируя кимовскую притчу как своего рода escape, иронично замечает: «Очищения в побеге нет – есть только тяга к пустынному месту, и ни граммом более. Тяга, которая исчерпывается самим же побегом, исчерпывается сама собой, как ветрянка или свинка».

Но, сам того не замечая, Маканин часто прослаивает притчами свою прозу. Только притча у него – это вовсе не побег, а скорее «конфузная ситуация» (его собственное определение), притом что высшая правда (в тексте – «бог») отшучивается, устраняется, уходит в сторону, в свое «пустынное место». Так отшучивается бог в «Ключареве и Алимушкине», в романе «Портрет и вокруг». Это однажды даже вызвало бурную реакцию Л. Аннинского: что за панибратство, неуместная фамильярность, замечал критик. Не заметил он другого: бог у Маканина – тоже анекдотический, из бытовой притчи. Этакий развеселый, шутливый старичок. Из «историй», рассказанных Маканиным, он удаляется в самом начале. Это мир, оставленный Богом.

Алимушкин в конце концов умирает, разбитый параличом, а все верят, что он улетел на Мадагаскар. Так – проще. Все довольны. Все смеются. Потом в рассказе стало тихо… Тихо-тихо. Прозаик опускает занавес. Никто ведь не совершил дурного поступка. Наоборот – все спешили делать добро. И что из этого вышло? Полное разрушение романтического, идеального стереотипа «добра», помощи, братства.

В этой бытовой притче-анекдоте В. Маканина привлекают прежде всего парадоксальность, несводимость к близко лежащей «морали», хотя вроде бы мораль и должна быть заложена в притче. «Мораль» как нравственный обобщающий итог, на поверхностный взгляд, вообще в последних сочинениях Маканина отсутствует. Или – «лежит» слишком близко, как-то не очень хочется ее подбирать.

«Обманная мораль».

В самом деле, можно ли посчитать итогом «Отдушины» то, что: 1) заводить любовниц нехорошо; 2) выторговывать за них образование для своих детей – еще хуже? Можно ли увидеть нравственный итог «Человека свиты» в том, что быть шестеркой, подбиралой крох с «секретарского» стола – некрасиво? Можно ли определить моральный итог «Предтечи» как осуждение всякого псевдодуховного «знахарства», полудикой полуобразованности, тяготения современных интеллектуалов к якобы запредельности? Можно, конечно. Только такой итог будет чисто внешним и крайне далеким от задач, которые ставит Маканин в своей прозе.

Каковы они?

«Лучшие побуждения» выглядят, мягко говоря, опасными: тут и родные и близкие, чья любовь и внимание могут просто-таки задушить человека; тут и любящая жена, от которой хочется бежать на край света; тут и заботливые сослуживцы, своим состраданием и участием доводящие до исступления. Желание блага, вернее, желание облагодетельствовать постоянно терпит крах, для каждого существа, уверяет прозаик, предназначено только свое, уникальное, индивидуально понятое «добро». От любви – как высшего выражения добра – герои Маканина бегут с такой же силой, с какой раньше (например, в «Прямой линии») они ее жаждали. Целая такая картинка есть в «Голосах» под кодовым названием «любящие нас»: «…душат своими руками, не передоверяя этот труд никому; руки их любящие и теплые». Отсюда и постоянный взгляд в другую сторону – в жестокость. Изучение жестокости. Например, холостят лошадей («Портрет и вокруг»). Тоже такая маленькая притча в романе, небольшая такая метафора. Или – как умирает Колька Мистер, 12-летний подросток. Очень подробно. С деталями. В спокойной интонации. Не так уж и жизнерадостно в мире, сдержанно говорит нам автор. И никакая мораль не поможет. Она здесь просто ни при чем: Колька все равно умрет, а коня все равно выхолостят. Без надрыва и без истерики, но без любования жестокостью. Однако от всего этого веет безнадежностью. Пишет о жестокости Маканин так, как будто он уже вернул тот самый знаменитый билет, что почтительнейше возвращает Иван Карамазов. Ему это все вроде бы не нравится. Но противопоставить пока нечего, ибо от любви он тоже отказался.

Где же ищет Маканин дорогу?

Выход какой из этой тяжелой и для самого прозаика ситуации? В чем спасение от равнодушия? Ведь добро-то все равно едино, как его ни расчленяй!

Мне кажется, прозаик почувствовал одну из своих слабостей: конструирование. В принципе он чаще всего идет от уже продуманного, от готовой, сложившейся в его сознании системы героев, сюжета, развязки. Очень сильно момент конструирования чувствовался и в романе «Портрет и вокруг». Маканин старается преодолеть конструирование примерно так же, как строители строят дома на жестком цельнометаллическом стержне: у него бытовые подробности, детали той городской жизни, которой мы все живем, так густо и искусно «навешаны», что самой конструкции непосвященному и не видно. Но, незаметная простодушному глазу, она тем не менее настойчиво и утомительно лезет в глаза собрату-архитектору. То же самое происходило и с образом человека – конструирование из определенных черт. В том же «Портрете» Маканин иногда передоверял свои наблюдения и размышления своему «коллеге», прозаику Игорю Петровичу (упаси боже их отождествлять!). Но сам же Игорь Петрович становился в тупик: так каков же на самом деле этот Старохатов, деятельность и грешки которого он выслеживает, как сыщик? Метод раскладывания по полочкам в итоге мало что дает. Скорее – озадачивает.

Такова и художественная задача. В «Голосах» В. Маканин пишет (в том числе анализируя и свои собственные сочинения): «…вдруг понимаешь, что не человек ходит по твоей повести, а расхаживает там пять-шесть его черточек, не более того. Именно так: одно из первых отрезвлений пишущего и одна из первых его утрат это горестное сознание, что живой в нашем деле не участвует… Возникает ощущение… что тебе по силам, может быть, изображение быта, мыслей, дней и ночей людских, черточек и штрихов характера, но сами-то живые в стороне…»

Самокритичное и точное наблюдение.

Маканин нащупал только один выход – в живом человеке. Уйти от конструкции. Уйти от антитез. Антитеза «сильный – слабый» так же уязвима, как «положительный – отрицательный». Бегом от добра – тоже не спасешься. Маканин взял да и ударил топором по конструкции. Получились «Голоса», с разбитой композицией, с отсутствием той самой «железной логики», по которой, например, Семен Разин обязательно и непременно оказывался у того самого корыта. По которой Игорь Петрович обязательно в конце концов таскал мебель и сдавался, писал проходные и бездарные повести, становился Старохатовым.

Пока что, правда, он еще не хочет – или не может – собрать. Все эти живые голоса вырвались наружу, он дал им волю, свободу, непредсказуемость. Задача – еще давит. Маканин до сих пор, например, любит все пояснять, не забывает прокомментировать, истолковать («…В переводе на наши дни это звучит, по-видимому, так: первое движение интеллекта…» и т. д.). Но борьба со стереотипами – даже самыми наимоднейшими – идет с напряженностью.

Это все о том, что касается профессиональной, конструкторской стороны дела.

А как же с добром? С истиной? С любовью?

«И странная жалость постепенно проникает в меня», – пишет автор в «Голосах». «И вновь ломаешь голову, и вновь не знаешь, как оно будет жестче и как гуманнее, – вроде бы понял и запомнил, но сквозь суд свой, и сквозь недолгую агрессивность все-то слышишь эту трогательную и мягкую ноту. Вроде бы как в себе носишь: не судья».

Предметом критической дискуссии последних лет стал вопрос об авторской позиции в прозе Маканина.

Наличие этой позиции в принципе ставилось под сомнение.

А. Казинцев: «Произведения В. Маканина, и в первую очередь “Предтеча”, оказываются оправданием – пусть непреднамеренным – людей ситуации, игр морали».

Другие критики отстаивали противоположную точку зрения.

А. Бочаров: «Твердая нравственная позиция – основа художественного мира маканинской прозы».

Действительно, авторская позиция писателя не сформулирована в тексте. Трудно обнаружить и открытый пафос, услышать откровенный голос писателя. Маканин принципиально избегает открытости; он «уклончив», «скрытен» художественно. Недаром он не дает интервью, не вступает в беседы с критиками, не оповещает публику о своих замыслах и идеях. В этом – серьезное отличие его от товарищей по поколению сорокалетних, выступающих активно со статьями, рецензиями (Р. Киреев, А. Курчаткин, А. Афанасьев), даже – со своеобразными «манифестами» поколения.

Маканин не «манифестирует». Обнаружить авторскую позицию «наскоком» затруднительно – настолько маканинская проза сдержанна по интонации. Иронией, сказом, гротеском автор частенько уводит читателей в сторону, так сказать, заметает следы. Чуть только, под обаянием звучащего от первого лица голоса (в «Голосах») мы доверчиво пытаемся отождествлять его с авторским, как ироническая маканинская интонация опять обнажает «отделенность» рассказчика от подлинного, авторского «я».

Автор в прозе Маканина принципиально «вненаходим». На авторе словно бы надета та самая шапка-невидимка, благодаря которой увидеть его образ мыслей, его идеалы в самом тексте произведения невозможно.

Это и породило у части критиков стойкую иллюзию о «заниженности», «безыдейности» мира маканинской прозы вообще. Отсюда проистекает ошибочное утверждение опытного и наблюдательного И. Дедкова о том, что в прозе Маканина «нас просто приглашают посмотреть на такую жизнь, проникнуться ее желаниями и надеждами, посочувствовать, не судить строго и скоро»[56].

Как мне кажется, и маканинский мир, и путь, которым шел Маканин к своему миру, и выработка им своей авторской позиции несравнимо сложнее фиксации, основанной на наблюдательности.

В начале пути (вторая половина 1960-х) Маканин достаточно резко и определенно выявлял свою позицию, четко и недвусмысленно производил «суд» над героем. Это дало критике, приветствовавшей появление нового таланта, возможность сказать: «…Позиция автора публицистически обнажена» (Н. Банк).

В 1970-е годы авторская позиция усложняется, а способы и выражения изменяются, хотя в «Погоне», в «Портрете и вокруг» еще можно найти рудименты «прямого» подхода Маканина к героям, жизненным коллизиям.

Начиная с «Отдушины» способы выражения авторской позиции резко меняются.

В «Отдушине», например, положение автора иерархично; он как бы существует над героями. Его позиция – это позиция демиурга, наделяющего героя свободой поступка, но одновременно и отдающего ему полную ответственность за образ его жизни, за его собственное поведение в этой «реке с быстрым течением». С другой стороны, Маканин ясно дает понять, сколь жестока эта река, сколь малозависимы от усилий личности обстоятельства, сколь они заданны.

Не иллюзия ли тогда – свобода поведения героя?..

Способен ли в мебельное время человек на смелый поступок, на решительный выбор своего образа жизни?

Игнатьев («Река с быстрым течением») знает и о том, что жена изменяет ему, и о том, что она смертельно больна, обречена. Он жестоко мучается, не в состоянии найти для себя выхода из тяжелой жизненной ситуации – перед лицом смерти. Он самоустраняется – уходит в запой, не в силах справиться с обстоятельствами.

Не в силах справиться с обстоятельствами и Митя Родионцев («Человек свиты»), хотя его ситуация представляется трагикомической, а не драматической: Митю «удалили» из свиты директора. «Холеная баба», секретарша директора, нашла новых «свитских», не столь потрепанных жизнью. Митя тяжело, болезненно переживает неожиданное расставание с привычным, удобным, приятным холуйским амплуа, имевшим свои мелкие житейские выгоды.

Маканин, как чуткий социальный диагност и портретист, создает целую галерею социальных типов мебельного времени. Это и «везунчик» Ключарев (и невезучий Алимушкин), и ставшее уже нарицательным определение «человек свиты» – Родионцев, и «антилидер» Толя Куренков, и «гражданин убегающий» Павел Алексеевич Костюков.

Но если Ключарев, Игнатьев, Родионцев написаны Маканиным как подчиняющиеся быстрому течению «реки жизни» (позитивному для «везунчиков», негативному – для «невезучих»), то «антилидер» или «гражданин убегающий» сопротивляются этому течению, идут против него.

Толя Куренков органически не выносит приспособленцев-везунчиков, он инстинктивно сопротивляется им и в меру отпущенных ему способностей инстинктивно борется с тем, что ему представляется несправедливостью жизни, с мебельным временем. Другое дело, что его бунт сам по себе уродлив. Обречен в этой ситуации сам «антилидер», в конце концов погибающий от ножа урки в лагерном бараке.

Толя – инстинктивный правдолюбец. Его борьба за справедливость не пронизана светом разума, культуры; это человек без духовной опоры. Мир, окружающий его, лишен гуманистических ценностей, – а выработать их самостоятельно такие, как Куренков, еще не в состоянии. Поэтому «река жизни» убирает его.

Павел Алексеевич Костюков пытается строить свою жизнь в противостоянии природному началу, «течению» природной жизни. Он – первопроходец, подчиняющий природу, осваивающий и уничтожающий, вытаптывающий ее, идущий железным шагом все дальше и дальше, оставляющий после себя взорванный, опустошенный мир. И природа в конце концов оказывается сильнее его: как настигают Костюкова в конце концов разбросанные им по великим просторам отчизны сыновья, так настигает его и смерть – месть природы «гражданину убегающему».

Авторская позиция в этих рассказах выражена сложно; автор нигде не «проговаривается», дает возможность сюжету развиваться свободно. Но в этой свободе торжествует своя железная логика, закономерность. Критик М. Липовецкий («Урал», 1985, № 12) отметил, что «все эти человеки свиты, антилидеры, граждане убегающие неизменно пытаются одолеть “самотечность” (жизни. – Н. И.) порывом, импульсивной, порой судорожной реакцией, эмоциональной “заведенностью”. Словом, “нутряными” силами души». Такой путь, по Маканину, обречен на неудачу.

Писатель исследует и путь иной. Герой повести «Предтеча», старик Якушкин, возомнивший себя экстрасенсом, «знахарь», пытается жить сам – и научить других – по законам совести, правды. Якушкин – герой с ярко выраженной положительной программой, действующий во имя физического здравия и духовного очищения человека. Этот «максималист, жаждавший направить любовь на человека впрямую», пытается исцелить смертельно больных людей через объяснение им «убогости» их повседневного существования, погрязшего в сугубой и жалкой, по его мнению, материальности. Конечно, Якушкин – фигура трагикомическая; он не может стать поистине «духовным пастырем». В этой фигуре Маканин гротескно сращивает и порыв к добру, и примитивность мысли, и духовность, и физиологизм. Якушкин не способен вывести к свету – в тяготении к нему аккумулируется жажда псевдоинтеллигентов «прислониться» и к псевдонародности, и к «чуду», жажда даром получить прозрение.

Точна по рисунку фигура московского журналиста Коляни, организатора псевдоинтеллигентской суеты вокруг Якушкина. Но яростный «порыв» Якушкина к исправлению нравов сам по себе бескорыстен, что становится особенно очевидным после утраты им «дара», когда Якушкин пытается направить свою силу на бродячих собак, «не найдя, куда же пристроить свою великую любовь к людям». Одновременно и целитель, чуть ли не святой, и фарсовый лжепророк, обретший свой «дар» после удара бревном по голове, Якушкин – точка приложения сил «заблудшей» духовно псевдоинтеллигенции, утратившей свое истинное назначение, свою дорогу в культуре.

Авторская позиция Маканина в «Предтече» состоит не только в возвышении-осмеянии Якушкина, но и в горьком сожалении по поводу духовной несостоятельности и несамостоятельности интеллигенции, выдвинувшей такого лжепророка, готовой слепо верить его примитивным указаниям. Поражение Якушкина – это не только его поражение, это поражение иллюзий получить готовым свет подлинной духовности из рук «другого», «чужого», якобы народного начала. Автор никоим образом не компрометирует в принципе идею духовных поисков (как это утверждал критик А. Казинцев); он подвергает жестокому анализу подмену, профанацию духовных поисков, выразившуюся на грани 1970–1980-х годов (в мебельное время!) именно в болезненном уходе от социальных проблем, в пристрастии к разного рода лжепророчествам, псевдознахарству, «летающим тарелкам», «гуманоидам» и т. д. В этом тяготении сказался острый кризис духовности, переживаемый обществом, вынужденным распрощаться со своими социальными устремлениями 1960-х годов; сказалось чувство тупика и безнадежности, охватившее сознание общества тех лет.

«Заболоченность» духовной жизни – вот феномен, рождающий, по Маканину, трагифарсового «предтечу» Якушкина и иже с ним. Только Якушкин, в отличие от многих, чист внутренне сам и не ведает, приложением каких сил является его жизненный «порыв»… Но после Якушкина (ложный путь!) общество все же должно выйти на дорогу истинного просветления, подлинной, не ложной духовности, обеспеченной ценностями человеческой культуры.

«Зачем же нужна эта дорога, если она не ведет к храму?» – так спрашивает в финале фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» старая женщина.

Реальную трудность жизни по «пути к храму», к культуре, к «чистому голосу ребенка»; реальную трудность жизни, творчества, если они основаны на подлинных, не «подменных» ценностях, пытался показать Макании в повести «Где сходилось небо с холмами».

В главе «Перекличка», к которой я отсылаю читателя, уже была предпринята попытка разбора позиции главного героя, композитора Башилова, которого мучает чувство неизбывной вины перед Аварийным поселком, вырастившим его, отдавшим ему свой мелос; поселка, из которого постепенно «вытекла», исчезла народная песня – та сила подлинной красоты, которая «держала», одушевляла его безобразный барачный быт.

Чувство долга и «вины» перед народной жизнью, испытываемое Башиловым, – это чувство для настоящей русской интеллигенции традиционное («без вины виноватые»).

Но этим чувством, характерным, например, и для В. Распутина, авторская позиция Маканина не исчерпывается. Дело конечно же не в Башилове, который твердит: «Я виноват» – и которому бабка Алина кричит: «все соки высосал!» Нет, Башилов сохранил и приумножил в своем творчестве песенный мелос поселка… Маканин безыллюзорно показывает перерождение поселковой жизни, эволюцию поселка, возрастание индивидуализма, эгоизма, потребительства, то равнодушие к подлинной культуре, которое охватило и прежних поселковых жителей, и их потомков. И поселок приобретает в повести черты обобщенные: «ему казалось возле темного окна, что весь мир вокруг – это его поселок».

Общество – цивилизация – культура: эту триаду исследует в повести Маканин. И его позиция тревожна. Тот народ, который помнит еще Башилов («великаны»), вытеснен людьми равнодушными, «безголосыми». И Генка Кошелев со своей масскультурой, заполонившей Город, и поселковый племянник, агрессивно настроенный по отношению к Башилову, – по сути едины. Масскультура и символический образ катастрофы, аварии сливаются в единое целое, направленное против Культуры.

Повесть Маканина звучит как предупреждение обществу, не способному справиться с аварийной ситуацией, в которой оно оказалось. Обществу, равнодушному и к муке художника, пытающегося воплотить в своем творчестве духовную суть и неповторимый мелос той общей родины, того истока, оставляя наяву лишь внешние контуры былой «выпитой» жизни – ту волшебную волнистую линию, «где сходилось небо с холмами»: «сами же холмы, и рисунок горизонта, и темные купы шиповника музыку больше не рождали».

Авторская позиция выражена в повести не впрямую, а опосредованно: через композицию, сюжет, через сопоставление «голоса» Башилова с «голосами» жителей поселка, символику, впервые столь активно пронизывающую авторское повествование. От проблематики бытовой, от социального портретирования Маканин перешел к социально-бытийному исследованию действительности в ее исторической предопределенности, протяженности.

3

Легче всего было принять эти тексты за реалистический, даже социологический, даже бытовой пейзаж нашей жизни. Проще всего было обмануться – вязаными шапочками, петушком, тусклыми лампочками в вонючих подъездах, хлопающими дверьми, оттепельно-грязными лужами. Чувствуя, что попадает впросак, простодушная критика морщила лоб: если не быт, не пейзаж, – модель? теорема? формула, где понятия названы для наивных читателей именами и фамилиями? Чтоб доходчивей было?

Пристрастие автора к навязчивым, зеркально-симметричным, как в дурном сне, сюжетам и мотивам, к эмблематичности и повторяемости ситуаций, отталкивало – как свидетельство особого, внехудожественного расчета. Если не расчетливости авторской. И одновременно притягивало, как к шахматной задаче, решение которой неясно, но, конечно же, существует. Если бы Маканин не начал задолго до компьютеризации, именно его прозу критики поименовали бы компьютерной.

Круг, «свой круг», скажем словами Петрушевской, круг персонажей, мучимых сходным – или симметрично, повторяю, противостоящим, но безусловно находящимся в неразрывных отношениях с другим – сюжетом. Мир персонажей, пытающихся либо выстроить, отгородить, отвоевать («получить»), либо обменять свою территорию жизни, свое место под солнцем. Закрепиться в своем месте, доме – в послевоенном бараке, в убогой коммуналке, в хрущобе, сквозь стены которой звук проходит так, что возникает общая среда с соседями, странная жизнь, перетекающая в близкие и чуть ли не родственные отношения. Или мучительно, обдираясь в кровь, вновь и вновь искать свое место – через узкий, зарастающий «лаз» между двумя мирами, ни в одном из которых маканинский герой не чувствует себя в безопасности.

Персонажи переходят из рассказа в рассказ, из повести в повесть. Один из постоянных (ключевых?) носит фамилию Ключарев. Он же – несчастливый счастливчик, чья удача прирастает неудачами некоего Алимушкина (рассказ, в котором он, кажется, впервые появляется, – «Ключарев и Алимушкин»).

В статье о прозе Маканина, напечатанной осенью 1996-го в The New York Times в связи с выходом в США его первой переводной книги, включившей две повести одного (1991) года, отмечено: послечеховские герои поселяются в художественном пространстве Сальвадора Дали.

Один из рассказов позднего Маканина так и называется – «Сюр в Пролетарском районе».

Чужеземная приставка, ставшая у нас словечком, «сюр», придет к Маканину гораздо позже, чем упрямая суть его в высшей степени определенной манеры.

По году рождения (1937-й) Маканина можно было бы причислить к шестидесятникам. По возрасту, но не по литературному происхождению: он не из московского или питерского круга (или кружка). Его первые опыты не были предъявлены благожелательным мэтрам, не появились в катаевской «Юности». Молодость шестидесятников была прекрасна и соблазнительна, несмотря на партийно-государственные окрики и разборки. Чем резче были окрики, тем отчетливее слава.

Маканину всего этого не досталось.

«Отставший» – так названа одна из маканинских повестей середины 1980-х о юноше, обладающем особой одаренностью. Он – воплощенное чувствилище – каким-то внутренним слухом слышит и ощущает то, что другим недоступно. И – по-своему, конечно – отстает от них. Но и по-своему опережает, отставая. Так и Маканин: «отставший» от шестидесятников. Но и оставшийся актуальным именно тогда, когда шестидесятников подвергли поколенческой «экспертизе». Впрочем, и в случае с экспертизой «отставший», можно сказать, всех опередил.

Еще в 1985-м он пишет, а журнал «Октябрь» печатает его повесть «Один и одна», вызвавшую одну из самых жарких «вокругмаканинских» дискуссий. Именно в этой повести Маканин покусился не столько на самих шестидесятников, сколько на миф.

Герою его придана типично шестидесятническая биография – московско-университетские бурные споры, околокомсомольские страсти, чистота помыслов и поведения, строгость начальства, ссылка-распределение в провинцию. Постаревший, полинявший шестидесятник никак не может расстаться с романтическими идеалами своей юности, не замечая того, сколь конфузно (маканинское словцо) и комично его поведение. Комично, конечно же, не столько из-за идеалов, сколько из-за сокрушительного результата – неспособности реализовать ничего из своих прожектов, превратить «мечты» в дело. Нет, он все такой же краснобай, уверенный в неистребимости, неисчерпаемости своей обаятельности и привлекательности (давно, увы, потерянных, растраченных), то ли играющий в «смешного чудака», то ли отчасти им являющийся, милый, «порядочный» человек, – впрочем, ведущий абсолютно бессмысленное существование, и так же бессмысленно погибающий – выкинутым из ночной электрички агрессивной молодежью. То бишь – последующим поколением не оцененный, а вытесненный, затоптанный, развенчанный, униженный и уничтоженный.

Подстать ему и «девушка его поколения», тоже до мозга костей шестидесятница по имени Нинель (анаграмма имени «Ленин»), отдающаяся душой театру «Современник» и вечерам поэзии Евтушенко… Чем не пара? Но они никак не могут соединиться, несмотря на то, что у них, как у разведчиков, как у настоящих «агентов» своего поколения, есть свои «пароли», свои половинки игрушки, точно сходящиеся по разлому, свои опознавательные знаки.

Герой по некоторым биографическим деталям, включавшим ссылку-распределение москвича в Кострому, напоминал покойного ныне Игоря Дедкова. Помню, как расшифровывалась мною эта маканинская повесть, помню живое чувство протеста – появилась она накануне «гласности и перестройки», давших шестидесятникам еще один исторический шанс. Тогда же мне казалось, что нелепой гибелью – да и никчемностью – своих героев Маканин несправедливо перечеркнул поколение.

Теперь уже, после нашего бешеного по темпам изменений десятилетия (1986–1996) стала очевидна не столько правота Маканина – нет, я в этой правоте сомневаюсь и сейчас, – сколько право его – на жесткий взгляд.

Тем более, как я уже сказала, и он сам родом оттуда, из 1960-х. Не чужой. И критика его – отчасти самокритика, ибо он сам начал с вполне шестидесятнической «Прямой линии».

Маканин приехал в Москву из глубокой провинции, с Урала. Образование получил не гуманитарное, а математическое, и первая книжка его – математическая. Впоследствии он закончит Высшие сценарные курсы, иронически откомментированные, с узнаваемыми, идентифицируемыми персонажами, в романе «Портрет и вокруг». Провинциальное происхождение (город Златоуст) могло бы дать совсем иные литературные результаты: мучительным образом воспевать свою малую родину и гневно осуждать тех, которые привносят в пределы этой «материнской» цивилизации цивилизацию городскую. Разрушительную. Маканин этого искушения – как и искушения стать шестидесятником – избежал. Более того, он написал свою барачную провинцию с той степенью нежной жесткости, которая и определялась отторжением. В стратегии своего поведения, идущей наперекор предложенным обстоятельствам, Маканин выбрал дистанцирование.

Он выбрал – не сразу, конечно – литературное одиночество, осознанную независимость.

И, может быть, именно поэтому – когда и «время», и «место» исчезли – Маканин логично продолжает свою стратегию.

Это все к вопросу об Ахилле и черепахе. К вопросу об «отставшем».

Отставший – потому что опоздал к Твардовскому в «Новый мир», потому что книга в «Ардисе» выйдет тогда, когда все «соседи по времени» через «Ардис» уже давно прошли. Но те, кто опередил, сошли (или сходят) с дистанции. Отставший, опоздавший – приходит к изданию как раз в форме. Маканин – стайер, а не спринтер. Групповое соучастие для него было невозможным. В группе всегда есть «лидер» и всегда есть «человек свиты». И то и другое – не маканинский вариант.

«Человек свиты» – рассказ из ряда маканинской галереи людей 1970-х: к ним относятся и «Гражданин убегающий», и «Антилидер» (три стратегии поведения, четко обозначенные в названиях).

«Человек свиты», на первый взгляд, привязан ко времени – из таких «человеков свиты» именно в 1970-е, с их ритуальными отношениями между «начальством» и «коллективом», в общем-то, и выстраивалась пирамида общественных отношений.

На первый взгляд, повторяю, рассказ носит отчетливо социальный, если не социологический характер. Да, крайне неприятное, абсолютно «советское» приближение, вхождение в круг, допущение до высоких чаепитий в приемной директора, а затем неожиданное, немотивированное – в любой момент – исключение из круга, отторжение, забвение, воспринимаемое «человеком свиты» как трагедия.

«Представляешь, она отделалась милой улыбочкой, сидит холеная, перстни выставила и мурлычет: “Все на свете, милая Вика, однажды требует смены, свита тоже…” Я говорю: “И мебель в приемной тоже?” Она отвечает: “И мебель”».

Отношение «человека свиты» к своему «предмету» экзистенциально. Пьяненький, вернее, напившийся от отчаяния, отставленный Митя в конце концов проговаривается случайной собеседнице: «М-меня любили, а теперь не любят». Уволенный фаворит – при капризной «императрице» – секретарше (а Маканин подчеркивает ее «екатеринообразность»), которая предпочла более молодого и сильного, «нового человека», – держится, как брошенный любовник. Маканин именно что исследует этот феномен, как бы накалывая на булавку и поворачивая, рассматривая его досконально. Авторская холодность, отчужденность, остраненность, парадоксальное ироническое «сочувствие» вошли в критический обиход. Остраненность – вне оценки. Маканин не осуждает и не симпатизирует. Избыточная деталировка – при отчетливо аналитической, абсолютно незатейливой, нарочито лишенной стилистических ухищрений, голой авторской речи. Без эпитетов – если они есть, то носят рабочий, прагматический характер. Если сравнения, то исключительно для более четкого и ясного понимания общей картины. Описывается реестр, прейскурант человека – и всех вещей вокруг этого человека, никогда не случайных. В эпитете, в сравнении Маканину необходима лишь точность – не менее, но и не более того. Да и само название найдено в поисках гиперточности: «Человек свиты», «Гражданин убегающий», «Антилидер».

«Антилидер» – повествование о феномене личности, испытывающей ненависть ко всему, что выделяется из ряда. Маканинский персонаж готов и сам себя разрушить, только бы излить свою агрессию на того, кто живет и действует, по его мнению, наособицу. Конечно же, можно расслышать в этом комплексе антилидерства и чисто русскую, чисто российскую ноту. Социальную, историческую, национальную – какую хотите. Горы ученых статей и книг посвящены саморазрушительным тенденциям в русском характере, и Куренков в определенной мере подтверждает эти сокрушительные для нас ученые наблюдения. Никак не может устоять-выстоять национальный герой, вечный, на самом-то деле, антигерой, вечный (вечная) разрушитель(ница): от Онегина и Печорина до Анны Карениной и Настасьи Филипповны… Почему-то именно этим героям наркотически привержена русская словесность, – а вовсе не удачникам, не «успешным людям», не «строителям». Заколдованный круг, страна, заколдованная настойчивыми в своей деструктивности персонажами. Эта разрушительность – вне воли Куренкова, она столь же экзистенциальна, как и нахождение в «свите» Мити Родионцева. Куренков ничего не может с собой поделать, он не в силах себя остановить – заложенная в нем агрессивность сильнее его. Агрессивность проявляется, как фотопленка: от наплывающей агрессивности Куренков темнеет не только лицом, но всем телом, что и отмечает любящая жена, безуспешно пытающаяся Куренкова остановить.

Только поначалу может показаться, что эта ненависть социальна и вектор ее направлен от «пролетария» (Куренков – сантехник) в сторону «интеллигенции» (в «Отставшем» один из персонажей, бывший зэк, саркастически бросает: «Интеллектуалы!»). Нет, она, эта ненависть, в Куренкове копится по отношению к любому превосходящему его либо деньгами, либо умом, либо силой – вплоть до могучего физически уголовника, которого он жаждет уничтожить, уже отбывая рядом свой срок. Куренков прикован к своей агрессивности, как Сизиф к известному камню, и каждый раз, встречаясь с кем-то в чем-то его превосходящем, он готов к разрушению.

В этом экзистенциальном характере прозы и заключалось принципиальное отличие Маканина от других, печатающихся и непечатающихся. Он не был ни советским, ни антисоветским писателем – он был сам по себе, и этой непохожестью, несводимостью к определенной категории (будь то шестидесятники, сорокалетние, почвенники, городские писатели, диссиденты), отдельностью сильно смущая литературно-критические умы.

Не только персонажи, но и главные – по-маканински музыкальные – темы и мотивы тоже перетекают из повествования в повествование, разрабатываясь по-новому – в вариациях. Перед «Антилидером» Маканин закончил рассказ «Гражданин убегающий»: «…всю свою жизнь он, Павел Алексеевич Костюков, был разрушителем». Композиция та же: в центре повествования – и авторского внимания – феномен разрушителя, а динамика повествования, все убыстряясь, устремляясь к финалу, к смерти, как к последней точке догнавшего разрушителя разрушения, обернувшегося, накинувшегося на него самого в виде смертельной быстротечной болезни – динамика эта прослежена через все стадии существования Костюкова.

Костюков, в отличие от агрессивного Куренкова, – разрушитель природы, то есть самой жизни. Таежник, романтик, первопроходец (а работник он высококлассный), он – первый из тех, кто «натоптал» в Сибири так, что за ним «гонится отравленный заводами воздух», «мертвая от химикатов вода», «рождающиеся больные дети». Инстинкт тянет разрушителя туда, где «нетронутость» еще разливается, как «запах» (недаром Маканин со всей своей точностью называет его взгляд «алчным»). В Костюкове, несмотря на как бы подчеркнутую автором «человечность» («В конце концов, он – один из людей»), со второго абзаца акцентированно заявлено и дьявольское: характеристика дьявола – хромота («Прихрамывая, он шел вдоль ручья…») и пес, мгновенно возникающий при этой хромоте («– Ко мне! – крикнул он псу»). Отношения с природой, с окружающим миром, с женщинами (вот она, проверка русского человека – рандеву) у Костюкова столь же амбивалентны, как и его дьявольско-человеческая двойственность: «Если бы Костюкову, хотя бы и в шутку, сказали, что человечество в целом устроено таким образом, что разрушает оно именно то, что любит, и что в разрушении-то и состоит подчас итог любви… он бы, пожалуй, поверил и даже принял на свой счет как понятное».

Первое: прихрамывающий разрушитель представительствует за все человечество.

Второе: парадоксалист Маканин выносит итог («вывод», мораль и т. п.) до начала собственно действия. Предваряет – как бы переворачивая известную конструкцию. Сначала – мораль, басня потом. Еще одна мораль следует чуть дальше по тексту: люди не желают видеть, «что они тут наворочали, и спешат туда, где можно (будто бы!) начать сначала. В этом вся их мудрость: если, мол, мы уйдем и забудем прошлое, глядишь, и прошлое отойдет в сторонку и забудет нас. Ан нет. Не получается».

Два этих предваряющих действие умозаключения связывают воедино пространство и время, передвижения по территории – и прошлое. Уезжать, убегать, исчезать – можно и из определенного пункта, и – освобождаясь вроде бы – из прожитого периода времени. Авторской оценки, кстати, в этих «моралите» нет. Вернее, почти нет: она заключена в скобках, в насмешливом «будто бы!» – и все. А умозаключения принадлежат вовсе даже не автору, а какому-то «умнику у костра» («если бы тот умник у костра») и самому Костюкову.

Рассказ же, после этой «обманки» с умозаключениями, не то что подтверждает или опровергает их (впрочем, Маканину вообще нравится начинать с умозаключения, затем развиваемого в сюжет или опровергаемого сюжетом), а выводит к сущностям, где любые выводы будут несостоятельны. И даже бессмысленны.

Какие «выводы» и нравоучения могут быть сделаны по поводу поведения Клитемнестры? Или Менелая? Или Ореста?

Алчный разрушитель природы, он же – ее мучительно, страстно любящий, бросивший свою судьбу к ее подножью – делом своих рук, «строительством» ее убивает. А сыновья, которых он наплодил в своих многолетних перемещениях по тайге, все-таки настигают его в конце, перед смертью, и мстят ему, отрицая его самим своим существованием. (Сыновей, конечно же, трое: мифологическое число.) Мир Маканина лишен гуманизма, а уж тем более шестидесятнической сентиментальности. И мир жесток, и Маканин жёсток. И миру мы сами (особенно маканинские «героини») приписываем иллюзии – на самом деле он, мир, безыллюзорен. Маканин снимает с мира эту позолоту, вуаль иллюзий. Кровавый понос – вот чем кончается жизнь, и вот чего на самом деле она стоит: твои взрослые дети не желают обременять себя – тобой, «гражданином убегающим».

Интерес Маканина не столько к «человеку» (и тем более не к «людям»), сколько к сущностям. Автор как бы выпаривает суть до квинтэссенции, возводя ее чуть ли не к мании своего персонажа. А в повести «Где сходилось небо с холмами» он воображает, скажем, сообщающимися сосудами (по принципу «Ключарева и Алимушкина») уже и не людей, а сами сущности культуры (музыку авторскую и песенный фольклор). Чем успешнее работает композитор, родившийся в уральском поселке, чем мучительнее, светлее, трагичней становится его, авторская, музыка, – тем беднее уральская песня, высыхая, замещаясь убогим примитивом (а именно она питала – да и сейчас питает, постепенно иссыхая – его, автора, сочинения). Даже смерть родителей, катастрофы, пожары, гибель людей, все это вместе, уничтожающее жизнь, а не только фольклор, вымываемый городской цивилизацией, – все это зловеще подпитывает прекрасную авторскую музыку.

«Где сходилось небо с холмами» – вещь для Маканина знаковая, определившая переход от экзистенции человека к экзистенции массы.

Можно ли сказать, что в 1990-х Маканин изменяет своему постоянству (времени, места, героев, мотивов, конструкций) 1970-х – начала 1980-х?

Отчасти – да. Но только отчасти.

Если в рассказах конца 1970-х – начала 1980-х Маканин, как бы разыгрывая партию, решал определенную задачу, исходя из определенных обстоятельств, в которые он математически выверенно погружал своих героев, доказывал теорему, то теперь они – то есть герои – порою вообще оставляются им за ненадобностью. Или возникают в качестве иллюстративного материала – к тезисам, размышлениям автора, как в рассказе (или все-таки эссе? нет, рассказе) «Нешумные», где подробное, очень маканинское описание «феномена собрания» переходит в описание скучной повседневной работы профессиональных наемных убийц (нет, не новорусских киллеров, а именно что профессионалов из организации), отнюдь не лишенных трогательных, чисто человеческих привязанностей – вроде любви к собственному потомству. Интонация авторская не меняется на протяжении всего рассказа. Это качество сохраняется и в «Сюре в Пролетарском районе», где рядом с сугубо человеческими приметами (и масштабами) обычной жизни (у Колиной подружки Клавы была здоровая привычка спать с открытым настежь окном, потому что Клава, повар по профессии, проводит много часов у плиты и ей даже ночью душно) возникают невероятные, действительно сюрреалистические фантазмы (вроде огромной руки, которая этого самого Колю через это самое окно – вся, целиком, пролезть не может, но два нашаривающих пальца прошли – ловит). Или в нарезанном на фрагменты (от одного до нескольких абзацев, впрочем, может быть и одна – всего-навсего – фраза) повествовании «Там была пара…», где рассказчик занимает «возрастную нишу человека, греющегося возле молодости».

Между мыслью, опережающей появление персонажа, и самим персонажным «действом»: так теперь кроится – композиционно – текст.

Что же касается того, какова по сути эта мысль, – Маканин делает все возможное для того, чтобы по своей многозначности она приблизилась к метафоре.

«Лаз» был прочитан критикой, например, как антиутопия. (Тем более что к 1991 году, когда «Лаз» был опубликован в «Новом мире», антиутопии пошли в печать косяком – как из прежних запасов, то есть «1984» и «Скотный двор» Дж. Оруэлла, «Слепящая тьма» А. Кестлера, не говоря уж о Замятине и Платонове, – так и вполне новенькие – от А. Кабакова до Вяч. Рыбакова.) Или как развернутая метафора отношений эмиграции и метрополии. Или как определение изначальной расколотости, раздвоенности творческого сознания. Или как поиски новой идентичности прежним – бывшим? – советским человеком. В общем, интерпретаций хватало.

Каждая имела право на существование – и каждая была недостаточна.

Собственно говоря, о чем идет в «Лазе» речь? Наш старый знакомец Ключарев опускается из своего полуразрушенного, разбитого, отданного деструктивному хаосу толпы, ставшего опасным (и, само собой разумеется, голодным) города (полуосвещенного, мрачного, крысино-помоечного) через особый лаз в пещере в мир совсем иной, противоположный: уютный (однако лишь на первый взгляд), чистый, человечный, дружеский, красочный, но замкнутый (подземелье все-таки), изолированный. Здесь сидят его друзья, пьют вкусное вино, ведут легкие застольные беседы. Здесь в магазинах есть все то, в чем так отчаянно нуждаются люди наверху, уже столь отчужденные друг от друга бедой, что самые близкие (в прошлом) из соображений такта и деликатности не хотят даже встречаться. В верхнем, темном и опасном мире (Маканин переворачивает верх/свет/рай и низ/тьму/ад местами) жить невозможно трудно; в нижнем, светлом и прекрасном, люди задыхаются и умирают от отсутствия воздуха. Плохо – и тем и другим. А милосердная помощь, оказываемая «низом» «верху», состоит, в общем-то, только в одном – в палках наподобие лыжных, палках, предназначенных для слепых, незрячих.

Чем ближе к нашему времени, тем сильнее преследует Маканина не свойственное ему ранее (за исключением, может быть, повести «Голоса») стремление сделать процесс мысли сюжетным, – что особенно сказалось в получившем Букеровскую премию повествовании «Стол, накрытый сукном и с графином посередине» и «Квази».

Мотивировка первоначальная – еще с «Голосами» связанная – была, на мой взгляд, самокритичной: уйти от «модели», от жесткой конструкции, от лекал, по которым кроилась вещь. Стать свободным – в том числе от самого себя, уйти от своего собственного отягощающего наследия. От непременной сюжетности. От персонажности. От «масок» рассказчика-повествователя-автора. Рискнуть проявиться.

«Стол» был намного слабее, а «Квази» – скучнее и по мысли банальнее, чем сюжетно-персонажная маканинская проза.

Ну да, ну правильно: бедный советский человек как бы постоянно проходил через это осуждение/обсуждение реального (и воображаемого) официозного «стола». Маканин совершенно прав – и, увы, прямолинеен. Почти каждый ход угадывается заранее. Да, за таким «столом» собираются «социально-яростный», «секретарек-протоколист», «красивая женщина», «молодой волк из опасных», «бывший партиец», «женщина, похожая на учительницу»… Да, вопросы задают и «честный интеллигент», и «седая в очках», и «волк неопасный»… Маканин умеет квалифицировать? Снабдить биографией? Да кто и когда в этом сомневался!

Лучшее, что в повести есть, – это попытка подсудимого согреться у плохо греющей газовой горелки – на кухне, в накинутом стареньком плащике. Тоска. Замерзание. Депрессия. Пустота. Усталость. Опустошенность.

Та же история – с «Квази». Да, мифотворчество масс (ММ), а еще массмедиа, лепка харизматиков, творчество толпы в XX веке, мифологическое мышление (опять ММ), выработка толпою знака, иероглифа, имени… Квазирелигия, создаваемая массами и быстренько – по историческим масштабам – сокрушенная, рассыпавшаяся… Феномен тоталитаризма. Ортега-и-Гассет.

«Российская квазирелигия сотрясла мир, совершилась, но по большому счету не состоялась».

И это – всё?

Конечно же, Маканин не ограничивается банальностями.

Глаз, легко пробегающий через «тоталитаризм» (хотя, замечу, Маканин выговаривал все это пять лет тому назад, а не сегодня), задерживается на оттенках мысли, мыслях-наблюдениях, которые остры и неожиданны.

Например – о Маяковском и Пастернаке: «Оба великих поэта были влюблены в эту молоденькую женщину, с несколько вычурным и вполне новаторским именем Квази». Маяковский покончил с собою, не стерпев «первых морщин» нашей Квази, начала ее старения. Пастернак успел понять, что Квази тоже смертна. «Она пережила его», но «он уже знал, что она умрет». «Он смотрел на нее, как старик на старуху. Он ее уже не любил».

Но, кроме этих рассыпанных по «Квази» парадоксов, еще и… вдруг, в конце («А жизнь между тем идет…») возникает странная и страшная мелодия немотивированного, безумного убийства самого близкого существа. И вдруг – поразительная «Тризна» о немотивированном, безумном убийстве едва знакомого соседа. И вдруг – «Наше утро», о власти коменданта общежития над лимитой. И вдруг фраза: «А луч уже до тепла прогревает спину», спину этого самого монстра. Вот – Маканин.

Так же – как и в «Кавказском пленном».

Рассказ появился до войны в Чечне, а напечатан уже во время, что дало аргумент в руки тех, кто заявил о конъюнктурности вещи (еще о конъюнктурности было сказано в связи с голубоватым оттенком отношения русского солдата к пленному кавказцу чуть ли не девичьей красы).

Маканин, пожалуй, всегда брезгливо сторонился открыто-политической проблематики, только в «Квази» коснулся своей прямой речью и Горби, и Ельцина.

В «Кавказском пленном» не политика и не война явились спусковым крючком сюжета – повествование на самом деле не столько «актуально», сколько опять-таки экзистенциально. Контрапунктом разрабатывается амбивалентное противостояние/тяготение «своего»/«чужого», и кавказский пленный связан с русским так же, как Ключарев с Алимушкиным: если один будет жить, то у другого жизнь отнимется. Агрессивность разлита в мире и вырывается наружу войной и убийствами. Но рассказ ведь и не только об этом – рассказ о красоте, которая, по Достоевскому, должна спасти мир (а красота на Кавказе, красота местности, невероятная, фантастическая, райская). С этого, с этих слов – о «красоте, которая спасет мир» – и начинается рассказ о смертях и убийствах, о насилии и агрессии. А заканчивается вопросом: «но что, собственно, красота их (гор. – Н. И.) хотела ему сказать? зачем окликала?». Повторяю – не утверждением, не отрицанием, а – недоуменным вопросом.

Споры с классикой (и вокруг классики) к середине 1990-х заместились совсем иными с классикой отношениями: повсеместным торжеством римейка, переделки-перекройки классических сюжетов с переменно-современными персонажами. Наряду с римейком стало чрезвычайно модным относить на счет классики русской и все наши, XX века, грехи, вплоть до революционного (не говоря уж о «страшном грехе» гуманизма). Случай с Маканиным не из их числа. Здесь – действительно полемика, для Маканина даже странная в своей очевидности, давно наболевшая, и в названии – с традицией ВРЛ («Великой Русской Литературы»), Пушкин – Лермонтов – Толстой, а уж в начале – конце «Кавказского пленного» и подавно.

Так же, как от искушения идентификацией с поколением (шестидесятники), с группой (почвенники), с идеологией (диссиденты), Маканин остался в стороне и от модного искушения сначала перестроечной чернухой, потом постмодернизмом. И вот уже постмодернизм отечественной выделки, столь бойкий поначалу, собственно говоря, устало увядает, исчерпав советские мотивы в своих «старых песнях о главном», а «отставший» от всего вышеперечисленного Маканин – и, соответственно, переживший, перегнавший – следует своей стратегии, выработанным правилам своего собственного творческого поведения, выдерживая паузу и никуда опять не торопясь.

Чрезвычайно взвешенный, сдержанно-осторожный, Маканин не высказывается на газетной полосе, почти никогда не дает интервью, избегает публичности. Он распоряжается своей энергией вполне разумно, если не сказать рассудочно. Он планирует свои дела, не допуская – или ограничивая по мере сил – вторжение неожиданного. Стихия разрушительна и опасна: пожар, буря, болезнь, катастрофа. Избежать контакта с ней невозможно, – но и подчиняться ей (так же, как и прохаживаться по общей, безопасной, нахоженной дороге, если не подиуму) у Маканина нет никакого желания. Он лучше замкнет – нет, не стихию, а ее знак – в свой (см. начало) компьютер.

Стратегия по-своему замечательная, а главное, сама по себе художественная. На самом деле Владимир Маканин, «избежавший» и «отставший», похож на сказочного героя, тоже избежавшего многих, встреченных им на дороге жизни опасностей. И все же того, как помним, в конце сказки постигла неприятность. Неприятность стремительно приближается к расчетливо одинокому Маканину со стороны идущих сзади – так же, как и он, «не состоявших» и «не участвующих», не дающих интервью и не печатающих своих портретов. Осваивающие литературное пространство нарочито замедляют темп, приближаясь к маканинской территории. Чтобы подождать. Чтобы, воспользовавшись уроками его стратегии, преобразить намеренное отставание в опережение. Но Маканин и в этой ситуации оказывается хитроумнее прочих – он выдерживает, точнее, задерживает уже готовый к печати роман, – может быть, еще и для того, чтобы – в этой паузе? задержке? – мы перечитали уже напечатанное.

1987, 1997

Самообман и прозрение. Шестидесятники: как они проходили Достоевского

Впрочем, чудное было время. Хоть и душили нас эти падлы, а время было чудесное. Где теперь это время?

Василий Аксенов. «Остров Крым»

1

Несколько вечеров подряд Центральное телевидение показывало фильм «Дети XX съезда».

Реакция зрителей была самая разная. От ностальгического самоотождествления, от радостного узнавания – до скептицизма и неприязни.

Стараясь уйти от эмоциональной оценки, я пыталась сравнивать поколение шестидесятников с другими. С теми, кто родился после войны. Кто был в буквальном смысле детьми во время XX съезда. Кто «вошел в разум» тогда, когда даже упоминание об этом съезде свидетельствовало о крамоле. Следующие чувствовали себя опоздавшими. Думая об аллюзиях и историческом поражении шестидесятников, учились на горьком опыте их несбывшихся надежд.

Можно долго перечислять имена. Их много, и многое было шестидесятниками сделано. Иное дошло до читателя, до зрителя гораздо позже времени создания. И вообще – иных уж нет, а те далече.

Проблема не в том, что ими сделано. Проблема в том, почему проиграли.

О «чужом опыте» в последнее время появилось много воспоминаний, иногда противоречащих друг другу. Но в целом потрясающих вот чем: подробностями поведения – и самих шестидесятников, и главы государства.

«Хрущев в окружении плотной толпы бросился в обход вдоль стен. Раз за разом раздавались выкрики: “дерьмо”, “говно”, “мазня”… Хрущев распалялся: “Кто им разрешил так писать”, “Всех на лесоповал – пусть отработают деньги, которые на них затратило государство”, “Безобразие, что это, осел хвостом писал или что?”»

Тут все-таки крылась какая-то чудовищная загадка. Ведь Хрущев был первым либералом своего, хрущевского времени. Первым шестидесятником. Ведь на его стороне были силы молодой интеллигенции, высвобожденная духовная, интеллектуальная энергия народа. Литература и кино, театр и изобразительное искусство переживали поворот к правде, к гуманистическим ценностям, отказывались от догматизма, от мертвых стереотипов.

И та же самая интеллигенция клялась на Старой площади не только принципами и идеалами революции и Гражданской войны, но и подтверждала верность их методам. «Не могли не запомниться Рождественский и Евтушенко. Рождественский: “Мое поколение скоро встанет у штурвалов и во главе министерств, мое поколение верно заветам отцов, для нас идеи партии самые родные, мы счастливы, что живем и думаем под ее руководством”. Евтушенко: “Если кто-нибудь на моем поэтическом вечере скажет что-нибудь антисоветское, я сам своими руками его отведу в органы госбезопасности. Пусть партия знает, что самый близкий и родной человек станет для меня в таком случае врагом”».

А ведь Евтушенко с Рождественским тогда занимали самый левый край. Слева была и «Застава Ильича» с ее пиететом перед мавзолеем, перед наследием погибших «комиссаров в пыльных шлемах». «Шестидесятники – дети своего времени, жертвы своего времени» («Искусство кино», 1989, № 1). Эти слова В. Кардин относит, видимо, и к самому себе, ибо перед ним тоже не один раз опускался запретительный шлагбаум, и его статьи подвергались шельмованию, и на него спускали собак. Но вот что пишет В. Кардин дальше: «Замороченные бесконечным переиначиванием истории, уставшие от пропагандистских кульбитов, они (шестидесятники. – Н. И.) с трудом пробивались к непреложным фактам, к истоку». Что же было «истоком», «кредо» шестидесятников? «Вера в Революцию, в Интернационал».

Эта вера не подвергается сомнению и И. Дедковым. При воспоминании о крушении 1960-х для него наиболее показательным моментом является забвение заветов: «Шестидесятые поистине кончились. В тени нового четырехэтажного здания для партийно-советских кабинетов районного значения долгие годы пребывал в забросе и разрушался старый кирпичный дом, с которого предусмотрительно убрали мемориальную доску. Доска упрямо напоминала, что за окнами, ныне заколоченными крест-накрест досками, в годы первой русской революции заседал первый Костромской совет рабочих депутатов».

И. Дедков упрямо и последовательно продолжал отстаивать те же революционные ценности, резко (вместе с О. Лацисом) ответил в «Правде» (в 1989 году) посмевшему подвергать их сомнению Ю. Афанасьеву…

Но ради исторической справедливости надо напомнить линию размежевания: «Все наше поколение делится на тех, кто плакал, когда вели Христа, и на тех, кто кидал камни» (Алексей Герман).

2

Поколение, выросшее над бездной.

Над бездной – физически: они родились в те самые годы, уже после «великого перелома», во время нарастания и ожесточения террора. Подростками пережили войну, голод, блокаду, потерю отцов.

Над бездной – морально: их воспитывали на примере Павлика Морозова, они клялись именем Сталина; они плакали, когда он умер. Они были сталинцами. И хотя их родители, родившиеся до революции, так или иначе, хотя бы в быту, сохраняли тепло русской культуры, традиций, даже помалкивая о них (они еще продолжали разговаривать на исчезающем языке), – будущих шестидесятников целенаправленно воспитывали как советских детей. С соответствующей ритуальностью и обрядностью, с осуждением обрядности старой. Моя тетушка рассказывала, как ее преследовали за то, что она пришла в школу в начале пасхальной недели с праздничными бантами в косах.

Из них последовательно вытравливали индивидуальное – в пионерских лагерях, на комсомольских собраниях. В домах беспрерывно работало радио. Впереди расстилалось «светлое будущее». И они верили, они росли оптимистами. Ведь это при них разбили немецкий фашизм. Влияние СССР росло. Вокруг страны образовался «социалистический лагерь».

Не для того я взялась за дело, чтобы с нынешней «временной» высоты выразить шестидесятникам свои ностальгические чувства или осудить их поражение. Предприятие слишком легкое, а потому малопривлекательное.

Тем более что работа по «ностальгии» произведена И. Дедковым («Искусство кино», 1989, № 1), а работа по «осуждению» уже выполнена А. Тимофеевским («Шестидесятничество выполнило социальный заказ времени, модернизировав одряхлевшую сталинскую утопию: она осталась социалистической по содержанию, став нравственной но форме». – «Последние романтики». «Искусство кино», 1989, № 5) и А. Латыниной («Кредо детей XX съезда: антисталинизм, вера в социализм, в революционные идеалы». – «Солженицын и мы». «Новый мир», 1990, № 1).

Мне же хотелось бы нащупать в этой недавней и тяжкой драме разные направления мысли. Разные пути, выбранные шестидесятниками в общей исторической дороге.

Раз драма, то должны быть и разные «голоса», и разные сознания. В слово «драма» я намеренно вкладываю несколько смыслов.

Прежде всего события развернулись действительно драматически, и в грандиозной истории краха последней утопии поколению пришлось пожертвовать многим. В том числе и в себе самих, в своей нравственности. Если не был выбран путь открытого противостояния государству, борьбы с системой, то приходилось идти и на компромиссы. А некоторые шли и на откровенный конформизм (я уж не говорю о тех, кто успешно раздавил в себе главное: антисталинизм). Однако… как остерег Владимир Буковский (и он родом оттуда, из 1960-х) в предисловии к изданию в СССР своей книги «И возвращается ветер…», когда «ваша рука потянется к камню, припомните – сколько сделок с совестью привычно совершали иногда за один-единственный день, не говоря уж о десятилетиях. Вряд ли найдется сейчас много людей, кто мог бы, положа руку на сердце, утверждать, что никогда и ни в чем не способствовал террористической власти. Мои друзья, участники французского Сопротивления, говорили мне как-то, что не было никакого смысла после войны разыскивать и наказывать коллаборантов. “За малым исключением, коллаборантами было все население Франции, – говорили они. – Так же, как вся Франция была в Сопротивлении”» («Театр», 1990, № 2).

Драму своей жизни шестидесятники пережили в 1970-х. И тут уже было не «возьмемся за руки, друзья». Каждый переживал эту драму поодиночке и выбирался поодиночке. «Ребята, давайте обща!» – этот клич, этот лозунг присвоил себе нахрапистый, предавший свою молодость Климук из трифоновской «Другой жизни». В это время, в 1970-е, шестидесятники, теряя почву под ногами, начали спасаться классикой – Гоголем, Чаадаевым, Герценом, Достоевским…

А второй смысл в термине «драма» заключается в том, что сегодня исторические свидетельства шестидесятников, их самооценки и оценки других складываются в пьесу, которую, следуя названию пьесы Ф. Горенштейна, можно обозначить так: «Споры о…».

Но до Горенштейна еще мы дойдем, а сейчас вернемся к телефильму «Дети XX съезда».

Его героями стали Лев Карпинский, Егор Яковлев, Александр Бовин, Евгений Евтушенко, Юрий Буртин, Юрий Карякин. У каждого из них своя история, но создатели фильма точно уловили непередаваемое словами эмоционально-идейное единство своих героев. Оно проявлялось даже в манере говорить, чуть усталой и чуть горделивой. Мол, мы-то выстояли, хоть и кудри наши поредели. Они ощущали себя работниками. За ними стояло их дело: газеты, книги, стихи, статьи. Любой из них в отдельности, кстати, не был бы столь представителен. О страданиях Бовина, переведенного из ЦК на должность политического обозревателя «Известий», нельзя было подумать без улыбки. Но она тут же гасла, когда на экране возникал, скажем, Буртин.

Но вот уже после телефильма вышла книга одного из его героев, Ю. Карякина – «Достоевский и канун XXI века». Чтение этой книги, составленной практически из всего, Карякиным написанного, и сломавшей рамки литературоведения и исповеди, публицистики и проповеди… в общем, вставшей над жанрами, дает возможность проследить духовную судьбу шестидесятничества. И иллюзорность, утопичность целей, и попытку преодоления этой иллюзорности.

Первое, что становится очевидным: да, возвращение к 1920-м годам было важным этапом определения поколением своей ориентации. Важным, но не окончательным. Гораздо более глубинным стало определение ориентации по отношению к фундаментальным идеям двух русских писателей: Достоевского, чья «реабилитация» ознаменовала собой новый этап духовной жизни общества, и Солженицына, чья реабилитация путем публикаций началась только с конца 1989 года.

Имя и творчество Солженицына находились под строжайшим запретом. А Достоевский был милостиво «разрешен». И он работал. Как справедливо заметил чаще всего несправедливый Палиевский, не мы проявляем классику, а она нас. Цитата не дословная, но за точность передачи мысли ручаюсь. Поколение критиков-шестидесятников проходило Достоевского и Гоголя – в силу того, что было лишено возможности открыто пройти Солженицына и Домбровского, Пастернака и Гроссмана, Шаламова и Е. Гинзбург.

3

«Самообман Раскольникова» – так называлась первая книга, написанная Карякиным в конце 1960-х. Я думаю, что недаром автор предпослал ей в качестве одного из эпиграфов следующие слова Достоевского: «Самопознание – это хромое наше место, наша потребность».

«В году 64-м, – вспоминал через четверть века автор, – мне подумалось впервые, что как бы остра ни была проблема сталинизма, это прежде всего проблема самосознания того общества, которое его, сталинизм, создавало и признавало, то есть это проблема и конкретного самосознания конкретных людей, то есть и моя проблема. И мне почему-то показалось (в значительной мере чисто интуитивно), что если мне удастся хоть как-нибудь разобраться в самосознании Раскольникова, то это самосознание и может явиться как бы элементарной (точнее – элементной) клеточкой, моделью самосознания вообще».

А еще точнее – моделью самосознания шестидесятника, уперевшегося в неразрешимое – кровь.

«Как раз в самосознании людей, пытавшихся разобраться в нашем тяжелом кровавом историческом опыте, и была – неопределенность. Как раз и хотелось ее – уничтожить… И это познание себя через Достоевского оказалось отнюдь не веселым».

Шестидесятые годы останутся в истории нашей литературы не только эпохой утверждения правды как главного закона этики и эстетики, но и эпохой создания разветвленной эстетической системы для высказывания этой правды, то бишь эзопова языка. Со второй половины 1960-х он становился все более изощренным и хитроумным, так как правду все сложнее было донести до читателя прямо.

«Самообман Раскольникова» стал эзоповым словом Карякина о нашей «ближней» истории и современной действительности.

Убийство «с целью грабежа, так как чувствовал бедность» – не к истории ли Октябрьского переворота и затем Гражданской войны приложимы эти слова?

Мысль шестидесятника углубляется в исторический процесс. Нет, прямых аналогий в книге нет, но они с неизбежностью возникали в сознании читателя, желанного и необходимого соавтора для эзоповского текста, бывшего одновременно и мучением, и спасением для самого автора.

Можно сказать, что Достоевский был избран на роль своеобразной ширмы для опасных заявлений.

Вчитаемся, например, в следующий абзац:

«Всеобщность самообмана и придает ему видимость всеобщей правды. Ненормальность кажется нормой, болезнь – здоровьем, и наоборот. Реальности замещаются фантомами, а фантомы действуют как реальности. Все отчуждается. Все переворачивается. Все переименовывается, лишь бы не быть узнанным. Все – в масках, и маски эти уже приросли к лицам, и нельзя их уже просто снять, не сдирая вместе с кожей. Идет жуткий маскарад, принимаемый его участниками за доподлинную действительность. Все лучшее в человеке превращается в худшее. Все худшее выдается за лучшее. Бессовестность почитается “умом”, совесть – “глупостью”. Самоутверждение приводит к убийству. Самосохранение достигается такой ценой, что грозит сделаться самоубийственным. Человеколюбец становится человеконенавистником. Все ориентиры нравственные – сбиты, все “компасы” – подделаны».

Разве это не убийственная характеристика своего времени? Своего «маскарада»? Разве это лишь анализ великого романа?..

4

Да, шестидесятники пытались вернуть обществу правду. Да, правда действительно стала для них и целью, и Богом, и средством. Но для того чтобы высказать ее, необходимо было выработать свой язык, ибо ограниченные властью цензуры даже такие журналы, как «Новый мир», не могли печатать открытое, прямое слово. Слову надо было искать свой эстетический шифр. Подбирая к нему ключ, читатель становился драгоценным соавтором писателя.

«Переход от идеала “всеобщего счастья” к идеалу абсолютного самоутверждения является еще неизбежной платой за прекраснодушие, отвлеченность своих прежних представлений об этом “всеобщем счастье”, за “утопизм”»…

Слово сказано.

Утопизм – это ведь отнюдь не только определение воплощаемой в качестве антиутопии программы тоталитарного режима и утопического сознания советского человека («человека идеологизированного», как его назовет позже еще один шестидесятник – Фазиль Искандер). Утопизм – это и сознание пришедших на смену сталинизму романтиков, среди которых Хрущев был первым (и последним из романтиков среди вождей – определение А. Стреляного. – «Последний романтик». «Дружба народов», 1988, № 11). Утопизм – и убийственная самохарактеристика, определение самообмана поколения «детей XX съезда». Для того чтобы яснее представить себе укорененность утопизма в сознании интеллигенции, получившей новую дозу эйфории в первой половине 1960-х, обратимся к принципиально важному для нашего анализа документу – к опубликованной в сентябрьской книжке «Нового мира» за 1964 год, за один месяц до снятия Хрущева, статье Карякина «Эпизод из современной борьбы идей». Она тоже включена Карякиным в его новую книгу. Речь в ней идет о полемике, вызванной повестью А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Карякин вступил в резкий спор с теми, кто «фальсифицирует и ненавидит повесть». Каковы же его аргументы?

Первое. «Культ личности извращает все принципы социализма. И вот перед нами такое предельное извращение…» – то есть, говоря прямо, социализму надо вернуть его истинное лицо (что оно окажется «человеческим», в этом нет сомнений), гуманизировать его. Социализм был задуман прекрасно, но затем его принципы были «извращены» Сталиным. Эту же мысль четко формулировал и упорно отстаивал в своих статьях другой шестидесятник – В. Лакшин. В статье 1975 года, опубликованной в выходящем в Лондоне журнале «XX век», статье-ответе А. Солженицыну на его книгу «Бодался теленок с дубом», он писал о вере Твардовского и всего «Нового мира» в «коммунизм как счастливое общество демократии и равенства», о том, что партбилет свидетельствует о «гипертрофированном чувстве долга».

Второе. «Вот с чем покончил XX съезд». Возврата не будет – так надо понимать это «покончил». Уже после XX съезда всенародно травили Пастернака. Роман В. Гроссмана был арестован – «меня задушили в подворотне», скажет после писатель. Тем не менее и Карякин, и Лакшин, и Буртин не только констатировали «окончательность» поворота, но и всей своей просветительской миссией готовили окончательное утверждение в сознании людей этой «окончательности».

Третье. «В повести нет… никакого малевания ужасов». Терминология – «малевание ужасов» – отнюдь не карякинская и не «новомирская», а кочетовская. Ужасы, но в рамках приличия.

Четвертое. «А. И. Солженицын не идеализирует никого из своих героев. Иван Денисович и в Бога верует…» Бог с большой буквы это уже правка нового времени. Тогда не только было нельзя – сам автор, Ю. Карякин, полагал «веру в Бога» чертой, не украшающей героя. Более того, Карякин отождествляет религиозность сознания Шухова с… терпеливым, униженным подчинением начальству. «Все эти качества (вера в Бога, терпеливость. – Н. И.) – не только одно из следствий культа личности, но и одно из его условий». Псевдорелигиозность идеологии казарменного коммунизма роковым образом сближается Ю. Карякиным с тем, что на самом деле и помогло выстоять и духовно выжить Шухову. Эта идеологическая непримиримость к религии станет одной из основных причин размежевания диссидентского движения в те же самые 1960-е, о чем свидетельствуют ныне Ф. Светов, З. Крахмальникова, Л. Бородин и др.

Пятое. Публицистически злободневный мостик к современному Китаю. Этот же прием будет расширен Ю. Карякиным в его работах периода «расцвета застоя» – «“Бесы” через Камбоджу» и так называемый маоизм в 1960-е годы стал эзоповой ширмой для разговора о сталинизме; полпотовщине либеральная мысль отвела ту же роль в начале 1980-х.

Шестое. Обильное цитирование первоисточников марксизма в поддержку своей точки зрения.

Но совершенно неожиданный для этого уровня мысли, для такой аргументации финал: «Одно из главных следствий разоблачения культа личности заключается в чрезвычайном обострении чувства ответственности каждого человека. Мало признаться: “Не знал, а потому слепо верил”. Труднее и несравненно важнее спокойно разобраться в том механизме собственного сознания, который “срабатывал” определенным образом в те годы и который надо перестроить так, чтобы он уже никогда больше таким образом не “срабатывал”. Освобождение от предрассудков культа личности – это не только правда о Сталине, но и правда о себе, о своих иллюзиях».

Правда о себе была самой трудной. Освобождение от утопизма стало сложнейшей духовной работой поколения.

Следующим по времени – другому поколению – было уже легче. Утопия была предоставлена самой себе. Острову «Нигдении» (греческое ou + topos можно перевести как «нигде-место») в нашем сознании уже противостоял целый «Архипелаг ГУЛАГ», хотя бы и читанный всего лишь за одну-две ночи (что было понять!? но ведь понимали…), противостоял самиздатовский перевод Дж. Оруэлла, противостоял переснятый на фотопленку «Большой террор» Р. Конквеста. Следующие уже читали ксероксы – вот она, роль техники в освобождении сознания. Но статья об «Одном дне» была написана Карякиным до всего того, что мы получили готовым. Ему, его поколению надо было до всего додумываться, добираться самим. Самим освобождаться от иллюзий, от «наивности» (так называлось одно из программных стихотворений Н. Коржавина).

И этот путь, как это ни парадоксально, был путем преодоления своей собственной аргументации, выдвинутой с тактическими целями в полемике со сталинистами. Отрезвляющей, возвращающей к истине, призывающей к безыллюзорности здесь стала сама реальность.

То, с чем, по мнению Карякина в 1964 году, покончил XX съезд, благополучно уживалось с разоблачениями.

Б. Чичибабин в стихотворении-возражении 1959 года писал:

Как будто дело все в убитых,

в безвестно канувших на Север, –

а разве веку не в убыток

то зло, что он в сердцах посеял?..

Пока мы лгать не перестанем

и не отучимся бояться, –

не умер Сталин…

Пока на радость сытым стаям

подонки травят Пастернаков, –

не умер Сталин.

А в нас самих, труслив и хищен,

не дух ли сталинский таится…

но как тут быть, когда внутри нас

не умер Сталин?

Путь освобождения, «смерти Сталина внутри» человека труден, тем более если человек уверен в том, что он-то и есть настоящий антисталинист. «Я грелся в зимние заносы у Революции костров», – было ведь гордо сказано тем же Чичибабиным. Надо было пережить период отчуждения и молчания, крушение иллюзий об «окончательности» поворота, об «извращениях социализма», чтобы благодаря урокам жизни и российской словесности («Долбаю землю пересохшую да перечитываю Тютчева») прийти к самому себе:

Я – просто я. А был, наверное,

как все, придуман ненароком.

Все тише, все обыкновеннее

я разговариваю с Богом…

Но путь до такого отношения с миром осложнялся множеством препятствий, на преодоление которых у поколения уходило много душевных и духовных сил.

Статья Ю. Карякина об А. Платонове «Солнце – вещь дружбы» – вся полемика, вся «против». Но… Опять Маркс «говорил – и неоднократно», и «писал», и чуть ли не указывал. Аргументы, вернее, суровая проверка марксизмом-ленинизмом – это не тактический прием Карякина в борьбе с противниками, а его платформа. Плохому Сталину противопоставляются социалистические идеалы: «Не могут жить без врагов мнимых, а потому… выдумывают их, объявляют врагами сторонников, защитников социализма, не говоря уж о реальных, а тем более возможных его союзниках. Удар наносится и по социалистической интеллигенции. Маркс писал…» И далее о Платонове: «Никогда не терял он верности идеалам, которым служил с первого дня своей сознательной жизни до последнего». Противопоставляется «усатому батьке» и ленинское завещание: «Ленин прямо говорил… что Сталин играет роль “Держиморды”… Нерасчетливы, тщетны, смехотворны, хотя и опасны очень, попытки тех писателей и поэтов, которые, вопреки XX и XXII съездам, хотели бы вернуть, воскресить Сталина, хотя я убежден: черного кобеля не отмоешь добела».

И тем не менее: после доклада о Платонове, вспоминает Карякин в постскриптуме, у него «случились некоторые неприятности… Один из тогдашних идеологов призывал “таких, как Карякин, гнать в шею”, потом поведав мне по секрету, что это – слово “самого”, то есть Л. И. Брежнева».

О чем же потом жалел и продолжал жалеть Карякин? О характере своей аргументации?

Вовсе нет.

О том, что, нервничая, позабыл в тактических целях процитировать (!) подборку высказываний тогдашних руководителей (Брежнева, Суслова, Гришина) о том, что «XX съезд КПСС останется в веках» и что «XXII съезд КПСС имеет всемирно-историческое значение»…

Ну а если и процитировал бы… Прибавило бы это аргументов?

Воистину – «в помощь на собак волка не зови».

…с самого детства

Нам вера, как знанье, досталась в наследство, –

Высокая вера в иные начала…

О, как неохотно она умирала!

Эти строчки из стихотворения Н. Коржавина «По ком звонит колокол» Ю. Карякин сегодня помещает в послесловии к своей «платоновской» речи.

Собственно, не Платонов с его уникальнейшим художественно-философским миром был тогда Карякину важен. Принципиально важным было высказать свое отношение к политике ресталинизации.

Платонов был аргументом в политической полемике.

Доклад о Платонове был сделан на эзоповом языке – как и книга «Самообман Раскольникова». И недаром в конце доклада возник совсем другой герой – Александр Исаевич Солженицын. Карякин проводил прямую аналогию: «Тем людям, которые вешают на него всевозможные ярлыки, мне хотелось бы предложить: не надо, не спешите! Давайте поспорим, подумаем о том, где будет он, Солженицын, через 10–20 лет в истории нашей культуры и где будете вы?.. Я говорю обо всем этом потому, что – в память о судьбе Платонова – меня больше всего волнует судьба людей еще живых…»

В «прикладном» характере анализа творчества крупнейших писателей была тактическая ударная сила, но и… стратегическая слабость.

Политика съедала эстетику.

Но куда от политики было деваться?

Платоновский вечер, например, состоялся 31 января 1968 года. За шесть месяцев до вторжения танков, раздавивших Пражскую весну, танков пятерки стран. По аналогии с «Бесами»: повязать кровью. Действительно, не надо было актуализировать Достоевского – его постоянно актуализировала сама жизнь.

Направленностью литературно-политического «луча», «прожектора» выхватывалось то, что власть хотела оставить в тени. Но не всё. Многое тем же «прожектором» отсекалось – в еще большую темь. И уж, разумеется, уходили оттенки.

Кстати, идея самообмана появилась в сознании Карякина раньше, чем он начал работать над Достоевским. Достоевский был как бы ответом, подтверждающим эту идею: «…вопрос, который я задавал себе еще задолго до выхода в свет “Самообмана Раскольникова”, – признается Карякин, – перед непосредственной работой над этой книгой и – для этой работы… Одной из причин, по которой автор занялся проблемой самообмана, и было стремление разобраться в нашем собственном самосознании…»

И еще: исторически XX съезд и выход первого издания «Бесов» в СССР совпали в одном, 1956, году! Карякин вспоминает «о ночах 50-х годов. Только что прошел XX съезд. Для меня и большинства моих друзей это было настоящее потрясение…» И тут же: «Это были страшные и просвещающие ночи: мы читали “Бесов”… И, понятно, прямо на Сталина “замыкались” слова о Петруше… И на что, как не на сталинскую коллективизацию… Мы читали и не верили своим глазам… перебивали друг друга чуть не на каждой странице: “Не может быть! Откуда он это знал?” Но это еще было потрясение больше, так сказать, политическое, чем духовное». Духовная работа потребовала для поколения еще трех десятилетий жизни. В ней участвовал Ю. Трифонов – я имею в виду отнюдь не только его предисловие к итальянскому изданию «Бесов», известному у нас под названием «Нечаев, Верховенский и другие». Несомненным влиянием «Бесов» отмечен роман о Желябове «Нетерпение» (1972), среди действующих лиц которого мы обнаружим и Нечаева, и самого Достоевского. А первая страница «Нетерпения» отсылает одновременно и к 70-м годам нашего времени, и к мысли Достоевского о «трихинах». «Я помню, что мы разговаривали с ним о том, что нетерпение как страсть получить “весь капитал сразу”, как “жажда скорого подвига” – тоже есть своеобразная форма самообмана», – замечает Карякин. А в другом месте пишет о нетерпимости, которую, кстати, Ю. Трифонов всегда сопрягал с нетерпением (его статья «О нетерпимости» появилась в 1966 году). Карякин в своей «исповеди сына века» подтверждает то, что нетерпимость была характернейшей чертой самосознания его поколения: «Элементы этой нетерпимости и в самом деле – были, и если бы они только оставались втуне, а то ведь и проявлялись».

О том, как проявлялась эта нетерпимость, рассказал не Карякин – рассказал в «Обмене», «Другой жизни», «Старике» Трифонов.

Нетерпимость, «принципиальность», в том числе и либерального толка, ведут к ограниченности и слепоте – эта мысль пронизывает и публицистику, и прозу Ю. Трифонова. Нетерпимость – это опять торжество идеологии, хотя бы и с обратным знаком. Именно на почве «принципиальности» и нетерпимости происходило порой взаимное охлаждение между Трифоновым и его читателем-либералом. О той же самой нетерпимости, «принципиальности», которая заново порождает кружковщину и «бесовщину», пишет Ф. Искандер в повести «Сумрачной юности свет», вспоминая начало 1960-х: «Люди, больше всего говорившие о необходимости свободы для страны, сами были ужасно несвободны. Авторитетом пользовались не самые тонкие и проницательные люди, а самые радикальные. Они были маленькими тиранами кружков… И как бдительно охраняли они свой авторитет, как рабски подчинялись им люди гораздо более разумные и проницательные!»

5

Самообман является одной из главных черт тоталитарного сознания. Разбирая мифологию тоталитаризма, перечисляют ее центральные характеристики: вера в простой мир («…любое явление может быть сведено к сочетанию простейших феноменов»), вера в неизменный мир («…обиход тоталитарного общества поражает своим консерватизмом… Все элементы общественной жизни – лидеры, институты, структуры, нормы, стили – застыли в неподвижности»), вера в справедливый мир («…коммунизма еще нет, построить его мешает окружение, но социальная справедливость уже достигнута»), вера в чудесный мир («…человек-творец, сливаясь с новой властью, строит невиданное общество»[57]). Все эти черты характеризуют тоталитарную личность, преклоняющуюся перед властью, любовно подчиненную идее приоритета коллектива перед человеком. Этот новый психологический тип («гомо советикус» в нашем случае) становится в обществе доминирующим. Дело даже не в его численном преобладании (оно желательно для власти, но не обязательно). Дело в кадровой политике – такие люди практически безошибочно отбираются властью на руководящие посты. Так формируется номенклатура – властная элита.

Те же характеристики взращивались, воспитывались в каждом советском человеке – поколение шестидесятников дрессировалось всей системой, в том числе и системой так называемого воспитания. Кем-то из социологов точно подмечено, что тоталитарному режиму не нужна психология, социологию он вообще объявляет враждебной наукой, зато расцветает неизвестная цивилизованному миру «педагогика».

Поколение шестидесятников прошло через советскую школу еще при Сталине.

«Мне было пятнадцать лет в 1949 г. (статья Л. Аннинского в сборнике “Осмыслить культ Сталина” носит говорящее название “Монологи бывшего сталинца”. – Н. И.); я учился в “высококотирующейся” столичной школе; к 70-летию любимого вождя нам задали домашнее сочинение, темой которого была строчка из гимна: “Нас вырастил Сталин”. Разумеется, “вся Москва” писала в те дни такое сочинение, и, разумеется, никто из девятиклассников не посмел бы от него уклониться, но писать стихами – меня никто не заставлял. Я написал то сочинение стихами. Получил пятерку». «Система ритуальных действий впиталась с младенчества: тело и душа сами знали, что делать: когда вскинуть руку в салюте, когда подпеть гимну, когда промолчать, когда прокричать “ура”. Этот крик “ура” в школьных шеренгах был, кстати, самым трудным для меня, но я кричал стыдливым, запавшим внутрь голосом; параллельно во мне кричал страх, что слабость моего крика заметна. Опасно было выпасть из хора». Крик, засвидетельствовавший лояльность, может выражать и страх. И ненависть, смешанную с любовным экстазом толпы, как о том свидетельствует более «старший» шестидесятник (на пять лет он старше Аннинского) – Искандер. Он тоже, вот что характерно, пишет о крике в общем хоре. Его герой с детства ненавидит Сталина, но, оказавшись на демонстрации в студенческой колонне («…вся колонна разразилась восторженным воплем»), «закричал вместе со всеми» – «предательским криком, и тогда сдетонировал невероятной силы внутренний взрыв, и он ощутил, как ударили ему в грудь ошметки разорвавшейся души». Похороны Сталина через сознание подростка описывает и А. Макаров в рассказе «Колонный зал» (альманах «Московский вестник»), а Евтушенко снимает свой новый фильм под прямым названием «Похороны Сталина». Процесс десакрализации фигуры «вождя» шестидесятниками все продолжается, и порою начинает казаться, что эта десакрализация грозит обернуться «закрытостью» сознания по отношению к причинам сталинизма, интеллектуальной холодностью к происхождению культа Сталина и его последствиям.

Но это так, попутное замечание; для нас сейчас важно зафиксировать непрекращающуюся муку шестидесятников: мы – и Сталин. Но если для Евтушенко, например, картина этого взаимоотношения носит резкий, поляризованный, «черно-белый» характер, то у Карякина, прошедшего к себе через Достоевского, цветовая гамма несравненно богаче. Хотя и в его картине остаются свои традиционно светлые стереотипы: Маркс говорил, отметил, предупредил… Продолжая отделять «Бесов» от революционного движения (хотя и выражая свое несогласие с Трифоновым, определившим роман как противостояние «псевдореволюционности»), Карякин настаивает на его замыкании на нечаевщине. Распространение же Достоевским своей оценки на революционеров в целом он называет «ослеплением» и выстраивает целую логическую систему. В ловушку которой, впрочем, сам, в конце концов, и попадает.

Итак, постулат первый: «Истина никогда не даруется… в чистом, готовом, окончательном виде». Нельзя не согласиться. Второе: «Познание почти всегда сопровождается нарушением перспективы общей картины». Это уже сомнительно. «За познание часто (обращаю внимание на эти уловки сознания – “часто”, “почти всегда”. – Н. И.) приходится платить дань, и порой немалую, порой чрезмерную, – дань деформации целого». Следует вывод: несмотря на то, что Достоевский «пронзительно почувствовал» и «гениально осознал действительно смертельную для человечества опасность шигалевщины – верховенщины», и это было «истинное открытие, прозрение», – вот тут же (!) последовало и «ослепление»: «Это было ослепление вследствие прозрения». «Ошибка? Да. Ограниченность? Да. Болезненность? Да, конечно… Тут трагедия гения».

Вот она, самая уязвимая точка Карякина, да и не только его одного. Не только признать правоту Достоевского, не только прозреть с его помощью, – но, прозрев и как бы испугавшись, отхлынув, ужаснувшись, от своего собственного прозрения вернуться к давно отжившим, казалось бы, оценкам («ограниченность», «болезненность», «трагедия гения»). А вместе с тем – и вернуться к собственной, увы, ограниченности, к собственной слепоте. И прямое слово Карякина начинает топтаться, крутиться на месте, выделывать странные пируэты; ему, слову, да и мысли тоже, неловко, неудобно, и это сразу же отражается в стилистике: «Тут плата – нет, расплата! – …за само открытие истины. И расплата, думается, совершенно неизбежная… Расплата – неминуемая для того Достоевского, каким он был на самом деле, а не для того, каким мы его часто придумываем, сочиняем, каким хотели бы его видеть, то бишь пересоздать. Да ведь такой, придуманный, сочиненный, пересозданный нами, он, хотя и был бы всегда “правильным” (даже в своих противоречиях), да только… так бы ничего и не открыл…»

Самообман, разбору происхождения и механизму действия которого Карякин отдал столько энергии (опять проклятая тактика: сейчас, мол, «рано», «надо обставить» и т. п.), взял свое. Самообман и самоуговаривание вернулись на круги своя. В подтверждение своего самообмана (авторитетным словом) приводится известная цитата из Салтыкова-Щедрина о «марионетках, сделанных руками, дрожащими от гнева». Это о «Бесах» – то! И Карякин, словно на миг забыв о том, что именно «Бесы» явились для него («и моих друзей») гениальным, невероятным пророчеством, уже называет «гениальным» (единственным тогда) проникновением в сущность «пророческого реализма» Достоевского это определение Салтыкова-Щедрина.

И вывод, с которым уж никак невозможно согласиться: «В конечном счете для Достоевского и Щедрина (и для Чернышевского, Герцена, Тургенева, Некрасова…) были одни и те же “черти”, одни и те же “чужие люди”, одни и те же свои…» Противореча сам себе (где тут самообман, а где лукавые уловки, «тактика» и т. п. – черт не разберет), Карякин принялся отстаивать свою мысль тем, что, мол, Достоевский отказался «от изображения других революционеров, других социалистов… кроме Шигалева и Петруши» (как будто художнику вменено в обязанность всех поголовно описать, как будто недостаточно для него создания типа), что и боролся-то он с революционностью «в лице псевдореволюционности», и не мог он, конечно же, не видеть, что «в революцию идет все больше людей с чистой совестью», и даже – «яснее становилась для него неизбежность революции». А главное – по Карякину – не только «утопизм утопического социализма он осознал одним из первых», но и «утопизм религиозного обновления мира».

Это Достоевский-то, утверждавший, что останется лучше с Христом, нежели с истиной, если она будет вне Христа? Что «социализм и христианство – антитезы»?

А теперь напомню о статье 1964 года про Солженицына: «А. И. Солженицын не идеализирует никого из своих героев. Иван Денисович и в Бога верует…»

Статьи Карякина о «Бесах» были написаны в первой половине 1980-х. Сколько лет прошло, и разница между верой Ивана Денисовича и Федора Михайловича, вероятно, была, но не в этом дело.

А дело в том, что сам подход к этой вере у Карякина с тех пор почти не изменился. И это тоже штрих поколения, до сих пор опирающегося на добролюбовскую методологию «реальной критики»?

Нет, утверждать это как черту всего поколения я не берусь.

Начав рядом, вместе, шестидесятники, пройдя «через горнило сомнений», вышли в 1970–1980-е годы с разными программами. Но объединяло их неприятие государственной лжи, рабского положения человека, неприятие насилия, стремление к освобождению общества.

А проза и философский мир Достоевского были тем «чистилищем», тем испытанием духа, через которое и проходило поколение. Пьеса Ф. Горенштейна «Споры о Достоевском» помечена 1973 годом (опубликована в журнале «Театр», 1990, № 2). Но в ней словно сконцентрирована та атмосфера 1960-х, в которой происходила так называемая реабилитация Достоевского. На самом же деле это была реставрация духовности посредством Достоевского, через Достоевского. Но тут уже не было никакой стадности. Каждый шел своим путем. И порой на этом пути от него приходилось несладко и бывшим «соратникам» по поколению.

В основе драмы Горенштейна лежит трагикомическая ситуация: предварительное обсуждение в издательстве работы Романа Эдемского «Атеизм Достоевского». В обсуждении участвуют и литературоведы-догматики выделки 1930 –1940-х годов, и либералы, и русский националист, и атеисты, и скрытые, тайные христиане.

Но прежде чем говорить о пьесе Горенштейна, совершим небольшое отступление в сторону другого автора, в силу возраста тоже относящегося к тому же поколению, Л. Бородина. В рассказе «Вариант» («Юность», 1989, № 11) пятеро друзей, «скованных» первоначально «одной целью» – неприятием системы, – расходятся, ибо каждый нащупывает свой мировоззренческий и поведенческий вариант. «Россия не готова, мы преждевременные скороспелки», – заключает тот, кто говорит увереннее всех, как бы «лидер» пятерки инакомыслящих. Это была констатация идеологического кризиса шестидесятничества, уповавшего на демократизацию вследствие решений XX и XXII съездов. «Мы хотели рассказать о миллионах погибших, мы, однажды узнавшие об этом! А кому мы рассказывали? Тем, на чьих глазах все происходило! И даже те, что выжили и вернулись из лагерей, – вы же знаете, какую блевотину они выдают! Здесь что-то не так… Понимаете… здесь какая-то тайна, задача из высшей математики, а мы решаем ее средствами таблицы умножения…»

Отталкивание, неприятие, желание борьбы – было.

Чего не хватало – «политического» ли «капитала», как выражался лидер? Или другого – духовной культуры, основательности и разработанности подхода к действительности?

Вариант самого «лидера» – это месть. Кровная месть тем, кто осуществлял сталинские репрессии.

Однако на пути осуществления этой задачи приходится – случайно, но – пройти через кровь невинного человека. Кровь за кровь – остановки не будет… Именно поэтому герой Бородина в конце концов прозревает то, о чем «догадывается и ранее», – «об отсутствии смысловой связи между его жизнью и судьбой того существа, что именовалось Россией».

Другой из пятерки, однако, выбирает совсем иной путь – христианский. «Верховенская пятерка» бесов приходит на ум по аналогии; а весь рассказ выстроен по аналогии с «Преступлением и наказанием».

Во время кризиса, испытанного шестидесятниками, многие уходили в иррационализм, мистику. Невозможность достижения свободы, чувство отчаяния толкали в разные объединения – одно из них запечатлено Ю. Трифоновым в «Другой жизни». Его герой, историк Сергей Троицкий, действительно докопавшийся до опасных для власти документов и свидетельств о действиях «вождей» революции и убедившийся в невозможности их обнародовать, ищет духовного спасения в парапсихологии, например.

Уходили и в кришнаизм, и в йогу, и в буддизм – и просто в пьянку. А другие приходили к христианству.

Феликс Светов, прошедший через тюрьму и ссылку уже в 1980-е годы, в течение 15 лет, с 1955 года, опубликовал множество статей в «Новом мире», выпустил несколько книг. «После краткой “оттепели” гнет над мыслью становился все более тягостным и тотальным. Это совпало с событием, радикально изменившим мою жизнь, – я стал православным христианином»[58], – вспоминает Светов. И в цепи его размышлений с неизбежностью появляется Достоевский.

Да, опять «роковой» и столь необходимый для шестидесятников Достоевский. Дело не только в том, что «Записками из Мертвого дома» Светов поверяет духовный уровень текущей прозы («…разве задача литературы в том, чтобы пугать читателя? Мне не нравится “чернуха” в сегодняшних повестях о лагере и стройбате, какая-то есть неправда в таком нарочитом нагнетании ужасов, хотя вроде бы все верно. Так, да не так…»). Дело в том, что именно Достоевский, по мнению Светова, приводит – вновь и вновь проверяющего себя через его прозу – к другой цели: «Он увидел людей – несчастных и погибающих, понял Христа в каждом из них».

Каждый в поколении шестидесятников оказался после «слома» 1960-х, выражаясь словами В. Гроссмана, «пасынком времени». Да, «дети XX съезда» стали пасынками последующей эпохи. И каждый стал искать свой, прибегая к названию рассказа Л. Бородина, «вариант». И споры о Достоевском здесь были определяющими – для выбора каждого.

Скажем, персонаж по фамилии Чернокотов из пьесы Горенштейна выбрал позицию идеологического, «филологического», агрессивного антисемитизма («А когда суешься в это грязными жидовскими лапами… Странное дело, среди специалистов по Достоевскому много жидов, среди литературоведов»).

Пьеса Горенштейна вообще насквозь идеологична – в ней представлен, пожалуй, весь спектр, весь идеологический набор 1960-х.

Откровенный партийный догматизм: «Буржуазное литературоведение пытается фальсифицировать наследие…» (Вартаньянц).

Антисталинское либеральное почвенничество: «В недобрые времена культа личности, когда наш русский гений Федор Достоевский был лакейски распят на кресте догматических формулировок эрудитами типа Степана Трофимовича Верховенского…» (Труш).

Казенный «интернационализм»: «Идеология великодержавного шовинизма скрещивается с разнообразными теориями – от буржуазного эклектизма до троцкизма…» (Хомятов).

Горенштейну удалось схватить и объединение почвенничества с новым черносотенством – объединение через появившийся в те годы жанр письма с подписями (вспомним «письмо одиннадцати»):

«Труш (понизив голос). Написать надо… То, что происходит под крылышком Хомятова, не что иное, как святотатство, осквернение святыни… Подписи соберем. Я подпишу, ты, Петрузов…

Чернокотов. Федот?.. Стерва он.

Труш. Стерва-то стерва. Сталинист… Но на безрыбье и его можно использовать».

Подвергая ироническому осмеянию великолепно продемонстрированный набор «идеологем», Ф. Горенштейн приберегает и весьма крупный «камень» для автора обсуждаемой работы с названием, ничего общего не имеющим с творчеством и религиозной философией Достоевского.

«Но откуда все-таки берется эта “вседозволенность” в отношении к культуре, это панибратство с гениями?» – разгневанно спрашивал в 1980 году Карякин в статье, разбирающей книгу Ю. Кудрявцева «Три круга Достоевского».

То, о чем спрашивал Карякин, художественно исследовал Горенштейн.

Интеллектуальные «Споры о Достоевском», попытка присвоения Достоевского каждым из «идеологов» кончаются прямым мордобоем. «Но нам в текущей жизни как покарать негодяя, не заставляя его при этом страдать?» – спрашивает левый Жуовьян, наполовину доморощенный фрейдист, наполовину несостоявшийся демократ.

Пожалуй, именно Карякин, начавший свою работу для того, чтобы разобраться в общественном, личностном, национальном самообмане, пришел к тому, что недопустимо «заземлять» Достоевского на себя: «Роман этот (“Бесы”. – Н. И.) слишком, так сказать, заземлили, “зазлободневили”, все искали, на чью конкретную “мельницу” льет Достоевский воду… и в результате проглядели, что он, в конце концов, сумел подняться от злобы… дня до высших, вековечных, “последних” забот, что работал он “на мельнице” своего народа, России и человечества…» Справедливо утверждая, что Достоевский «предупредить, спасти и возвысить хотел, вернее, спасти путем возвышения, одухотворения, подвига», Карякин имел в виду, конечно же, и персоналистичный характер воздействия Достоевского. В том числе и на поколение шестидесятников, и на самого себя, все-таки поддавшегося соблазну отыскивать «ослепление», «трагедию гения». Да еще и искушению объединять Достоевского с Чернышевским. Как и соблазну, из тех же «социалистических идеалов» проистекающему: противопоставить Сталину Ленина.

6

Фрейдист-экзистенциалист-неопочвенник Труш из пьесы Горенштейна постоянно стремится донести до ушей спорщиков нечто оригинальное. Русский патриот, каким он сам себя аттестует, Труш тем не менее постоянно норовит ввернуть в разговор обрывки западных работ. Вспоминая об исследовании «одной француженки об угловых домах, в которых жил Достоевский», Труш пересказывает работу следующим образом: «Достоевский, мол, стремился нанять комнату всегда в угловом доме… В угловых домах человек, мол, не чувствует себя в ряду, у него впечатление разъединения. Угловой дом как символ духовной свободы».

Парадоксально, но факт: Андрей Битов назвал свои заметки, написанные в 1963 году и обнародованные сегодня («Новый мир», 1990, № 2), «Записками из-за угла». И это, как мне кажется, связано не только с тогдашним, да и теперешним желанием выйти из ряда, являющимся, на мой взгляд, одной из сущностных его характеристик (быть всегда немного в стороне, наособицу; никогда не забывать завет Пастернака о том, что стадность есть прибежище неодаренности), но и с бессознательной, предположила бы я, не будь это Битов, перекличкой с названием «Записок из подполья». Так вот – из-за угла, не на дороге, на которой расположились шестидесятники; то есть как бы и на дороге, но все-таки в стороне.

Записки Битова начинаются с изложения сна.

Сон – о собрании.

Ему «шепчут в ухо», «подталкивают»; зал «таится в темноте, молчит и дышит».

Собрание в 1963 году (июнь) – это метафора тогдашней общественной жизни. Идея собрания включает в себя в том времени объединение каких-то сил, их поляризацию и непременную партийность, что ли; занимание определенной общественной позиции. Во сне Битов, выступив, идет в «узком проходе между скамьями, и кругом… молчание». Логика того, что называется «общественным окружением», логика «свирепых бумажек с подписями» для него «лжива». Он не хочет участвовать в «суете»: «Я вдосталь наигрался с нею». Но, уходя в свой «угол», отделяясь от тех, кого автор с иронией называет «передовыми людьми», Битов, словно кружа над «старыми словами», то есть стертым, идеологизированным, выпотрошенным языком, пытаясь вырваться, прорваться через них к своей мысли, приходит совершенно независимо к тому же, с чего начал свой путь Карякин: «Человечество живет так: обманывая себя. Некоторые обманывают только себя – это честные люди, некоторые себя и других, а потом себя – это люди нечестные, это эксплуататоры и экспроприаторы, политики и властители дум, тираны и фанатики. Человек живет так: обманывая себя или других» (курсив мой. – Н. И.).

Из двух «углов» – Карякин и Битов практически (исторически) одновременно, с разницей, может быть, в несколько месяцев, а то и в несколько дней, приводят свою мысль к одному и тому же понятию: самообман.

Карякин от идеи самообмана, лежащей в основе «правды о себе, о своих иллюзиях», «стремления разобраться в нашем собственном самосознании времен господства сталинщины», да и последующей эпохи, пришел к «Самообману Раскольникова» и книге «Достоевский и канун XXI века». Битов – к «Пушкинскому дому». В 1963 году уже было ясно, что недолгая и непостоянная оттепель кончалась. Можно было, конечно, продолжать заниматься самообманом, в том числе либеральным, национальным – каким угодно! После крушения демократических иллюзий нужно было искать свою культурную «нишу», свой, говоря языком героев Бородина, «вариант». Ведь впереди, по тогдашнему ощущению О. Чухонцева, в 1960 году приветствовавшего свое поколение манифестом «Это мы!» («Юность», № 10):

…такие сроки,

такие дальние дороги,

по осени такая тьма –

что и не стоит… Бога ради!

Опустишь голову в тетради,

поднимешь – а уже зима.

«Сроки» и «дальние дороги» сулила новая эпоха. «Хватит “оттепелей”, – говорит у Горенштейна ныне “интернационалист” и борец с “великодержавным шовинизмом”, а в недавнем прошлом сталинист Хомятов. – Мы – северная страна. Умеренный мороз нам на пользу. Дышится легче, снегом все покрыто, чисто, свято».

Да, каждому пришлось выбирать свой «вариант». Программа Чухонцева, например, была сдержанно стоической:

Простимся с громкими мечтами,

и пусть токуют в фимиаме

соперники по ремеслу –

пусть их! а мы, как в поговорке,

и от махорки будем зорки,

покурим под шумок в углу.

Вот и «аукнулся» битовский угол…

Примораживали, «придушивали» отнюдь не только демократов – обозначим их для простоты «неозападниками». «Примораживали» и неопочвенников. Тот же горенштейновский Хомятов рассуждает: «Вы любите говорить о возрождении общества. Но ведь возрождается и реакционное вольнодумство. Раньше оно лакействовало перед сильной властью, стараясь исподтишка толкнуть ее в нужном направлении, но сейчас оно тоже от контроля освободилось, оно тоже хочет говорить в полный голос и дышать полной грудью. В России либеральный нигилизм есть троянский конь черносотенного нигилизма. Умеренный консерватизм – вот наша надежда». Да, даже столь непоследовательное потепление в 1960-е годы дало возможность проявиться, и даже довольно бурно, хотя и непоследовательно, тем, кого Солженицын назовет «компатриотами» – я имею в виду статьи В. Чалмаева и М. Лобанова, вызвавшие известную статью А. Дементьева в «Новом мире», которая, в свою очередь, послужила поводом для «письма одиннадцати». Но это уже будет закатом 1960-х. А в 1963 году прогрессизм политиканствующий, групповой вызывал у «своих» же, вроде у либералов, порой неприятие и даже отталкивание. Правда, прямо об этом, скажем, тот же Битов не писал, однако в «Записках» мы обнаружим злую характеристику отечественного прогрессизма, клянущегося марксистскими догмами: «Наши либералы… эти первые спасители существующего порядка, непременные переодеватели старого в новое, гримировщики трупов, двойные спекулянты, не берущие на себя даже цинизма в достижении благ, стяжатели, завернутые в знамена идей прогресса и вспоможения новому и выглядывающие оттуда, как тля из куколки…» Отметив несправедливость филиппики в целом, мы не сможем не увидеть и определенной правды. Действительно, пожалуй, никто не сделал так много для реабилитации марксизма, как «Новый мир» в 1960-е годы. Кочетовский «Октябрь» со своим догматизмом мог лишь отвратить от идеологии. «Новый мир» пытался ее очистить, «сиять заставить заново». Позиция главного и единственного демократического органа печати была социально-нравственной, а его тактика – прагматичной; и во имя «этики», во имя «народной морали» отсекалось все, что могло показаться эстетически сложным, недоступным «широким массам», да и просто «лишним» в реальной политической борьбе. «Лишними» в этой ситуации были для «Нового мира» стихи Мандельштама – и Твардовский отказался их печатать. «Лишней» была и проза Битова. Тем более что путь, который он «осознал себе в последнее время, заключается в том, что я стремлюсь написать правду о самом себе, ибо это единственная из доступных мне правд». И еще: «Ты там тихонько сидел и кропал и думал – дело делаешь, а тебя тем временем отстали. Приедешь там в город за надобностью, оторвешься от трудов, спички там купить надо, соль, а тебе все только спины да жопы показывают… Ты же умер давно, кончился, тебя и нет теперь в нашем списке, другая нынче обойма, мы тебя вытолкнули… Мы… вперед ушли, мы литературу мысли создаем, новая система координат у нас, информация-фуяция, а у тебя система координат старая, ты к нам не подмазывайся, ты все чувствишки да ощущеньица…»

Битов точно фиксирует механизм действия группового литературного эгоизма, столь распространенного тогда, в 1960-е. На самом деле этот эгоизм объединял людей, боящихся подлинной свободы, ее размаха, боящихся, может быть и неосознанно, обнаружения собственной творческой ограниченности, и потому сбивающихся вместе. Не хочу ни в коем случае отождествлять этот групповой эгоизм с деятельностью «Нового мира», но отчетливое деление на «своих» и «чужих», черно-белое мышление (в том числе и в эстетике) было характернейшей чертой этой деятельности.

Однако беспощадным внутренним зрением («если писатель пошире открывает глаза») Битов видит: «Есть дом, в котором мы все сходимся. Мы в нем равны, как в бане. Кто еще стыдится, прикрывается шаечкой… тут все равны, один помет… Но нет, какая спесь, какое расслоение!.. но как мне мерещится временами, что это одно и то же. Конечно, это лестно для времени, это приятно – укутываться в плед романтики: черное и белое, ад и рай, добро и зло, – как мило видеть двоичный мир четко разделенным… как лестно мерить нашу действительность по бесам Достоевского, а передо мной все кривляется мелкий бес Сологуба…

Ходят либералы, держат в руке нежный прутик и все отмахиваются… и обнимаются они с советской диалектикой: лучше меньше, да лучше, период легальный и период нелегальный, – все-то они… жрецы, хранители огня… носят в портфелях Камю и Кафку, и все не поджигают, и опять лезут целоваться с классиками революции: момент не созрел, количество переходит в качество… и все как будто не продаются».

Критика Битовым либеральствующего образа мыслей и поведения безыллюзорна, и во многом он оказался провидчески точным. Беспощадно увиденная им порочность обольщения тактикой и «утилитарными идеями» проявилась в крахе иллюзий шестидесятничества, последовавшем через очень короткое время.

В другом эссе «Близкое ретро, или Комментарий к общеизвестному», написанном в 1971–1978 годах и явившемся комментарием к «Пушкинскому дому», постройка которого была закончена к 1971-му, Битов еще резче напишет о «черно-белом» противостоянии-единстве: их контраст был «главным культурным завоеванием так называемой либеральной эпохи… Чем ярче разгоралась рознь журналов, тем более становились они необходимы друг другу и в каком-то, пусть неосознанном и нециничном смысле начинали работать на пару, на шулерский слам».

Но еще неприемлемее для него был и цинический псевдопатриотизм, теснейше родственными узами связанный с тоталитарным бандитизмом, с «убийцами», «главарями» 1949 года. Недаром поминал он из своего «угла» бесов Достоевского, хотя и иронически опровергал их «мелким бесом» Сологуба.

Так вот: «Автор (то есть Битов. – Н. И.) подумывал посвятить свой роман столетию выхода “Бесов” (хотя потом раздумал – приняв лишь обязательство закончить работу над своим романом к этой знаменательной дате)». Так или иначе, но «Бесы» в сознании Битова постоянно присутствовали, о чем свидетельствуют постоянные отсылки к ним в «Близком ретро». Не случайно – и не только потому, что его потрясла провидческая сила романа («…с исключительной силой гения “просветил” насквозь, как рентген, явление, еле зачавшееся…»). Но и потому, что «в Достоевского легко “попасть”… может столкнуть сама действительность, описанная, но не отмененная (а даже утвержденная) им». И реальность у Битова постоянно «просвечивается» Достоевским: через пародийную похожесть на его героев. Автор вспоминает поминки по литературоведу Е.: «черной краски не хватило, так он должен был бы быть черен». «Были тут и Свидригайлов, и Шатов, и шарж на Ставрогина, и копия Верховенского, и два-три Лебядкиных». И вот во время поминок «Верховенский», похожий на комсомольского вожака, обнаружил пропажу 30 рублей – единогласно нашли жертву, которую привел «Шатов», раздели и обыскали. «Снова было предложение всех шмонать», – «не помню, как я вырвался, унося эту сцену в зубах, трепеща от этого подарочка по линии опыта» («Новый мир», 1989, № 4). Опыт и прозрение в который раз приходили с прозой Достоевского.

«Бесы» восстанавливались в русской литературе не как литературный памятник, которому можно было теперь посвящать статьи и монографии, не в качестве поставщика иллюстрированных идей. Свои иллюзии и мечты, свое утопическое сознание шестидесятники изживали через Достоевского: они должны были пройти испытание Достоевским, порою «заземляя» его до своих непосредственных нужд, но самое главное – поднимаясь до него.

Сегодня те, кого мы называли шестидесятниками, не едины. Правда, как я попыталась показать, они не были едины и тогда, во времена своей молодости. Но те из них, кто сумел вырасти из «детей XX съезда», мучительно расстаться с утопическим сознанием, те, кто прошел «через» Достоевского, оказались сегодня гораздо более способными к продуктивному мышлению, чем те, кто по возрасту пришел им на смену. Именно они не только прошли через крушение своих утопических иллюзий, но и попытались предложить что-то, помимо этих иллюзий.

Свой вариант.

1989

II. Смена языка

Свободное слово после эзоповой речи

Как в сундуке двойное дно,

Так в слове скрыта подоплека…

Олег Чухонцев

Речи прямые ныне в чести…

Владимир Корнилов

1

Что было делать писателю, который прекрасно отдавал себе отчет – то, что он пишет, обречено на строжайший контроль? Оставалось, по ироническому замечанию Фазиля Искандера, одно правило: места, подлежащие уничтожению, писать как можно лучше. Что означало в такой ситуации – «лучше»? Чтобы и цензору не было за что ухватиться, и чтобы мысль оставалась мыслью.

Во времена цветущего застоя для литераторов существовало, условно говоря, по крайней мере четыре варианта творческого поведения.

Вариант первый, самый распространенный. Откровенно конформистское прислуживание власти. Незамедлительный позитивный отклик в печати на каждое постановление. Хорошо отрепетированный благодарственный вопль о том, что мы, дети малые да сиротинушки, без руководящих указаний сгинули бы. Романы, повести и рассказы исполнялись по государственному заказу, стыдливо наименованному «социальным».

Писателей, принявших этот путь, сопровождали соответствующие привилегии: повышенные гонорарные ставки, миллионнотиражные издания да еще перед этим одновременная публикация параллельно в нескольких толстых и тонких журналах; высокие премии; уходящие в бесконечность кино- и телесериалы; театральные инсценировки, бодро сколоченные христопродавцами на подхвате. Называть по имени «лукавых рабов, норовивших зарыть свой талант и создававших явные суррогаты» (Л. Я. Гинзбург), не имеет смысла – важнее обозначить тенденцию.

Вариант второй, полностью противоположный. Несогласие. Обреченность на долгое – вынужденное или добровольное – молчание. Или – немолчание, тогда самиздат. Итоги разнообразны: от заключения в лагерь (А. Марченко) до исключения из ССП – из-за участия в разнообразных движениях и комиссиях типа «Международная амнистия», из-за «подписантства». Насильственному отгораживанию от читателя подвергались произведения А. Солженицына и Л. Чуковской, Г. Владимова и В. Максимова, В. Корнилова и В. Чичибабина, С. Липкина и Н. Коржавина и многих, многих других. В отличие от предыдущих (имя которым – легион), «хотелось бы всех поименно назвать». Сегодня почти все эти имена возвращены или возвращаются на страницы печати.

Надо заметить, что в сходном положении оказались те, чья – нет, не политика – поэтика была совершенно чуждой, неприемлемой для закостеневшей, но работавшей почти без промахов системы отбора: я имею в виду Г. Айги, Вс. Некрасова и других поэтов, а также прозаиков, чья дорога к читателю и сегодня продолжает быть нелегкой. Да они, к слову сказать, и не очень теперь к нему стремятся…

Вариант третий. Прямой разговор о проблемах нашей жизни через призму избранного, достаточно локального (исторически и социально) повествования – ведь самым главным лозунгом властей было: не обобщай!

На этом пути вынесла трудности военная проза и проза деревенская. Недаром Алесь Адамович как литературовед объединил два этих течения в своем исследовании «Война и деревня», опубликованном еще в застойные годы.

Имена здесь известные: В. Быков и В. Астафьев, В. Распутин и К. Воробьев, В. Кондратьев и Б. Можаев…

И наконец, вариант четвертый: эзопов язык. Договор писателя с тем, для кого он пишет. Сознательно выбираемая, кодируемая связь. Как сказал Булат Окуджава в стихотворении, посвященном Юрию Трифонову, «давайте понимать друг друга с полуслова»… Важнейшим условием жизнеспособности такой литературы оставалась верность правде:

Каждый пишет, что он слышит.

Каждый слышит, как он дышит.

Как он дышит, так и пишет,

Не стараясь угодить…

Как же осуществить это – и высказать, «не стараясь угодить», то, что необходимо, и – провести в печать? В разработке эзопова языка участвовали разные писатели, представлявшие разные литературные стили и направления, разные жанры. Свой эзопов язык имела реалистическая проза Ю. Трифонова и гротескно-фантасмагорическая Ф. Искандера, исторические фантазии Б. Окуджавы и литературоведческая проза А. Белинкова, эссеистическая А. Битова и притчеобразная В. Маканина, лирика Б. Ахмадулиной, О. Чухонцева, А. Кушнера… В официальную печать их принимали с искажениями и сокращениями, но они не были вовсе отверженными, изгоями – как те, кто избрал вариант второй.

Для того чтобы адекватно понять их замысел, от читателя требовалось внимательнейшее вслушивание в авторский голос, медленное вчитывание в текст, вдумчивое сопоставление его с реалиями окружающей жизни и нашей истории, с контекстом политической действительности. Е. Эткинд в статье «Искусство сопротивления» (1976) замечал: «При тоталитарном режиме законы писания и чтения другие, чем в условиях свободы печати…»

2

Что же это такое – эзопов язык? «Словарь литературоведческих терминов» (1974) определяет его как «вынужденное иносказание»; «Советский энциклопедический словарь» (1980) – как «тайнопись в литературе, иносказание, намеренно маскирующее мысль (идею) автора»; «Литературный энциклопедический» (1983) – как «особый вид тайнописи, подцензурного иносказания, к которому обращались художественная литература, критика и публицистика, лишенные свободы выражения в условиях цензорского гнета». Всё в прошедшем времени.

В том же «Литературном энциклопедическом словаре» помещена статья «Цензура», к которой недаром отсылает «Эзопов язык». Из нее мы узнаем массу полезных сведений. Узнаем, что в Англии, например, предварительная цензура была официально ликвидирована еще в 1794-м, а во Франции – в 1830 году. В России же, напротив, официальная цензура была установлена только в начале XVIII века. А уже в 1790 году был арестован и сослан Радищев, знаменитая книга которого была, кстати, издана с разрешения петербургского обер-полицмейстера… Указом 1796 года вольные типографии в России были закрыты (каковыми и остаются по сей день), а в 1800-м был запрещен ввоз в Россию иностранных книг и нот.

История самой цензуры в нашем отечестве разветвлена и обширна; и теснейшими, родственными узами связаны с нею возникновение и вынужденный расцвет в русской литературе эзопова языка.

Само выражение было объяснено классиком эзопова языка Салтыковым-Щедриным. В статье «Круглый год первое августа» (1879) он уточнял: «Ежели в писаниях моих и обретается что-либо неясное, то никак уж не мысль, а разве только манера. Но и на это я могу сказать в свое оправдание следующее: моя манера писать есть манера рабья. Она состоит в том, что писатель, берясь за перо, не столько озабочен предметом предстоящей работы, сколько обдумыванием способов проведения его в среду читателей. Еще древний Эзоп занимался таким обдумыванием, а за ним множество других шло по его следам. Эта манера изложения, конечно, не весьма казиста, но она составляет оригинальную черту очень значительной части произведений русского искусства…»

Эзопов язык отнюдь не был изобретением советской литературы эпохи застоя. В 1920–1930-е годы к нему прибегали М. Булгаков («Роковые яйца», «Багровый остров», «Собачье сердце», «Кабала святош», «Мастер и Маргарита») и А. Платонов («Котлован», «Чевенгур»). Большая часть вышеперечисленных произведений так и осталась не напечатанной при жизни авторов, но нельзя не сказать о том, что они пытались вывести свою мысль из-под цензурного запрета, зашифровывали и искали свой язык, внятный не для всякого читателя. И тем не менее их не печатали. И не только художественную прозу. Так, статья А. Платонова «Великая Глухая», подготовленная писателем как ответ на анкету «Какой нам нужен писатель?» для журнала «На литературном посту» (1931), пролежала неопубликованной 57 лет. При первом и поверхностном чтении можно увидеть подтверждение рапповских тезисов (Платонов подчеркивает: «…совершенно правильная и диалектическая мысль т. Авербаха»). На самом же деле за этими похвалами стоит бездна иронии, сарказма. Так же внутренне саркастически, с внешним пиететом Платонов доводит до гротеска мысль об огосударствлении писателя: «Находясь… позади, никогда не услышишь первым ветра социализма. И верно (читая Платонова, никогда не надо этим простодушием обманываться. – Н. И.) – литература слышит его очень слабо, поэтому она работает как глухая, – она оглушена, стало быть, самим ложно-профессиональным, “дореволюционным” положением своих кадров. Кроме того, этим кадрам помогают литературные инструктора и надсмотрщики. Вместо обучения эти мастера рвут иногда писателя “за ухо”, а он и так почти глухой».

Литературные надсмотрщики навязывали главный метод, но литература яростно этому сопротивлялась, ища обходные пути и находя их даже в условиях «бесчувственной идеологической упитанности» (А. Платонов) через язык. Например, в статье «Анна Ахматова» Платонов назвал музу Маяковского постоянной сотрудницей (в отличие от музы Ахматовой – «гостьи» и «сестры») – и этим эзоповым определением высказал более чем нетривиальную для тех обстоятельств мысль.

Можно (и должно) посвятить отдельное исследование эзопову языку литературы 1920–1940-х годов, его возникновению, развитию, видоизменениям. И литературе, уже пережившей оттепель, было на что опереться в условиях нового идеологического диктата – тем более что и Платонов, и Булгаков были отчасти реабилитированы публикациями. Было у кого учиться.

Но на времена стагнации выпадает подлинный расцвет эзопова языка, ибо это были времена двоедушия, все-таки отчасти допускавшие (в отличие от предыдущих) эзопов язык не только на страницы литературных журналов, но и на сцену, а иногда – в кинематограф.

Так, именно это время стало временем все возраставшей славы Театра на Таганке. Думаю, не в последнюю очередь в силу того, что для Ю. Любимова метод эзопова языка был основополагающим. Важно было прорваться сквозь текст – например, сквозь «пугачевщину» Есенина – к идее освобождения, бунта против догм, неприятия огосударствления человека; сквозь текст Брехта – к размышлениям о нашем больном обществе, искажающем человеческую природу («Добрый человек из Сезуана»), об ответственности интеллигенции и ответственности перед интеллигенцией («Галилей»); в тексте романа Булгакова стократно усилить аллюзии со сталинщиной, с нашей жизнью. «Борис Годунов» кричал о бесправии и податливости народа, и я прекрасно понимаю, почему этот «эзопов» спектакль, взрывоопасный в те времена в каждом эпизоде, был запрещен. Правда, ныне из него самим изменившимся временем вынуты сопротивление режиму, аллюзионность, язык. Теперь, в новую эпоху, зритель в этом не нуждается, и спектакль не имеет того ошеломляющего успеха, который сопровождал бы его еще несколько лет тому назад.

На эзоповом языке разговаривали со зрителем – каждый по-своему, конечно же, – А. Эфрос и М. Захаров, О. Ефремов и М. Розовский.

Кризис театра, о котором – недружно, но одновременно – толкуют театральные критики, тоже порожден прежде всего сменой речи, ненужностью эзопова языка, вошедшего в состав крови современных деятелей театра. Помочь преодолению кризиса может и «новое табу»… Например, табу на какие-то современные события. И лучшим спектаклем сезона, по мнению многих критиков, стал «Мудрец» в Театре Ленинского комсомола, поставленный М. Захаровым по обновленному рецепту эзопова языка с инкрустацией новых «достижений» эпохи гласности – например, актера на сцене в чем мать родила… Но вернемся во времена застоя.

Цензурные рогатки сыграли роль стилистического фермента в развитии русской литературы. О парадоксально-позитивном влиянии цензуры на литературу в 1978 году размышлял И. Бродский: «Аппарат давления, цензуры, подавления оказывается… полезным литературе. Если имеет место цензура, а в России цензура имеет место, дай Бог! – то человеку необходимо ее обойти, то есть цензура невольно обусловливает ускорение метафорического языка. Человек, который говорил бы в нормальных условиях нормальным эзоповым языком, говорит эзоповым языком в третьей степени. Это замечательно, и за это цензуру нужно благодарить» (Бродский И. Язык – единственный авангардист // Русская мысль, 1978, 26 января). Другую мысль – и другими словами, с другими оттенками, но сходную по изначальному пункту, высказал и А. Кушнер 11 лет спустя: «Свободомыслие… может декларироваться, быть открыто заявленным, подобно цветам на фруктовом дереве, а может содержаться внутри стиха, как сок в апельсине: поэтическое слово многозначно, разогрето ритмом, его метафорическая сущность помогает ему легче преодолевать идеологические барьеры» («Противостояние». – «Литературная газета», 1989, 9 августа).

Перед самым закатом застоя Государственную премию СССР получил сборник В. Соколова «Сюжет», в одном из стихотворений которого словно оживают цветы на дереве, о которых говорит Кушнер. Сиреневому кусту уподобляет В. Соколов нереализованную поэтическую силу, тающую у поэта «шагреневой кожей» под натиском прямо не названной цензуры:

Я шел, самим собой тесним,

Стремясь себя в проулки вытеснить,

Поскольку был не чем иным,

Как клеветою на действительность.

Все выдержал, любовь любя.

Но – хоть скажи в свой час шагреневый:

«Я выкорчевывал тебя,

Исчадье ада – куст сиреневый».

Вот распространенный сюжет «тайной беды» наших поэтов, на которую отозвался Д. Самойлов («Стихи читаю Соколова»)… Но, как ни выкорчевывали этот куст, он все же выстоял – и даже цвел, несмотря на идеологические заморозки. Поэты искали каждый свою, но внятную друг другу – и внимательному читателю – языковую систему. Тем более что язык русский от воздействия языка официального, так называемого языка межнационального общения (а лучше оруэлловское определение – новояза), оскудевал, словарь его вымывался.

Первый раздел своей книги «Таврический сад» (1984) А. Кушнер назвал «На языке листвы». Дыхание ночной листвы, всхлип дождя, уснувшая бабочка, настольная лампа, теплая близость любимой – вот мотивы этого раздела. Скромные, житейские, не претендующие на сокрушение основ мотивы. Но сколь гневной отповедью (гнев был совершенно несоизмерим с акварельной нежностью кушнеровской лирики) отметила сборник газета «Правда», немедленно откликнувшаяся зубодробительной статьей П. Ульяшова. Особенное раздражение у критика вызвали именно бабочки, цветы, листва – хотя, казалось бы, что в них? Но за этими «аполитичными» мотивами слишком явственно ощущалась оскорбительная для властей духовная независимость, внутренняя неподчиненность. Поэт говорил о свободе и несвободе на «языке листвы», на языке жимолости и сирени, на языке случайно залетевшего мотылька и быстрой ласточки, колыханья шторы и тополя за углом, но в «разгоряченном ритмом» стихотворении возникал и «отучивший жаловаться нас свинцовый век»: гнетущая, мрачная противоположность и полету бабочки, и полету мысли. Кроваво-красная жидкость в градуснике, таком домашнем, рифмовалась в сознании чуткого читателя с судьбой России – и даже всего мира: «Как в мире холодно, а будет холодней».

Да, словно времена Шумера и Аккада опять возвращались к нам: «Так быстро пройден путь, казавшийся огромным! Мы круг проделали – и не нужны века…» О конце иллюзий, об историческом тупике и о нравственном стоицизме личности свидетельствовали стихи, сказанные поэтом не только перед лицом современника в 1984 году, но и перед лицом требовательной вечности:

Но лгать и впрямь нельзя, и кое-как

Сказать нельзя – на том конце цепочки

Нас не простят укутанный во мрак

Гомер, Алкей, Катулл, Гораций Флакк,

Расслышать нас встающий на носочки.

Кушнер разрабатывал и «язык листвы», и словарь исторических аллюзий и параллелей. Впрочем, и аллюзия в те времена была наказуема. Помню, как, работая еще в старом «Знамени», я пыталась напечатать стихотворение Кушнера, в котором были такие строчки: «Россия, опытное поле, мерцает в смутном ореоле огней, бегущих в стороне», – ничего из этой затеи не вышло, а меня («Как вы смели!») вместе с автором обвинили в «непонимании аллюзий». (А сегодня кто только не рассуждает о драматических последствиях исторического эксперимента, осуществленного в нашей стране…)

Д. Самойлов использовал природную палитру – лепет дождя под водосточной трубой, укутывающий снег, голос ночной вьюги и музыки, губителя и лекаря, «милые и легкие» слова любимой…

Я учился языку у нянек,

У молочниц, у зеленщика,

У купчихи, приносящей пряник

Из арбатского особнячка.

А теперь мне у кого учиться?

Не у нянек и зеленщика –

У тебя, моя ночная птица,

У тебя, бессонная тоска.

Для разговора с читателем о своем времени он искал свое эзоповское слово:

А слово – не орудье мести! Нет!

И, может, даже не бальзам на раны.

Оно подтачивает корень драмы,

Разоблачает скрытый в ней сюжет.

«Скрытый сюжет» присутствовал и в исторических балладах Самойлова, в его вольных стилизациях, в исступленности его любовного цикла «Беатриче».

В близком по духу направлении развивал свою систему поэтических «знаков» и О. Чухонцев, выпустивший свой первый сборник с огромным трудом и большими потерями в 1976 году (на самом деле за бумажной обложкой «скрывались» целых три книги). Никогда не политиканствующий сам и не политизирующий свою лирику, чуждый любой «партийности» мышления, Чухонцев, рифмуя «погода» и «свобода» (а «погодные» сравнения были традиционными для нашего эзопова языка), смог обозначить коренные проблемы нашей духовной и общественной жизни. А иногда убаюканный ритмом цензор пропускал и абсолютно прямую, разящую речь:

Я понял: погода ломалась,

накатывался перелом,

когда топором вырубалось

все то, что писалось пером…

(1964)

И все же в условиях усиливавшегося давления, запрета на вольное слово поэт упорно искал возможность обретения внутренней свободы:

Так вот она, твоя морока,

твоя дорога, дуралей:

ищи, как говорится, Бога

в себе самом, да слезы лей…

А в другом стихотворении из того же сборника мысль Чухонцева перекликалась со свербящей мыслью Кушнера о тупике, о «проделанном круге»:

Круг завершен, и снова боль моя так далека,

что за седьмою далью кажется снова близкой,

и на равнине русской так же темна дорога,

как от глуши мазурской и до тайги сибирской.

Широко используя в своем эзоповом языке исторические аналогии, Чухонцев (окликая тень Дельвига) выбирал свою нишу и свою маску: «Прекрасное время! Питух и байбак, я тоже надвину дурацкий колпак». Он, скажем, не осуждал покинувших страну во времена нараставшего безмолвия и даже прикидывал возможность отлета: «Вот уже песня в горле высохла, как чернила, значит, другая повесть ждет своего сказанья. Снова тоска пространства птиц подымает с Нила, снова над полем брезжит призрачный дым скитанья…» Но все-таки не эту судьбу он выбрал, а «колпак дурака» посадского человека, обывателя (тут и место рождения – Павлов Посад – стало значительным фактом). Если Кушнер – оскорбленный якобы провинциализмом петербуржец (на самом деле его город для него – синоним центра высочайшей культуры, противоположный бюрократическому центру – Москве), то Чухонцев горделиво провинциален, ведь он ощущает себя в реальном, а не в фантасмагорически «правительственном» центре; он – в самой сердцевине России.

В стихотворении «Паводок», повествующем об обычном для средней полосы России природном явлении, после пейзажной зарисовки поэт неожиданно и почти неуловимо для убаюканного пейзажем цензора переходит от картины, близкой суриковской, через свою участь – к судьбе страны:

Здесь, у темной стены, у погоста –

оглянусь на грачиный разбой,

на деревья, поднявшие гнезда

в голых сучьях над мутной водой;

на разлив, где, по-волчьему мучась,

сходит рыба с озимых полей,

и на эту ничтожную участь,

нареченную жизнью моей;

оглянусь на пустырь мирозданья,

поднимусь над своей же тщетой,

и – внезапно – займется дыханье,

и – язык обожжет немотой.

Мотив немоты возникает не в самой последней, ударно-финальной строчке, а в первом четверостишии: «медный колокол медленно мает безъязыкую службу свою». Параллель, традиционная для русской поэзии, – вспомним лермонтовский «Колокол». Колокол в русской поэзии и в общественной жизни (журнал Герцена) всегда был символом свободы. Через систему образов и сопоставлений, символов и аллюзий, растворенную в подробном октябрьском пейзаже (14 октября состоялся пленум, «освободивший» Хрущева и обозначивший рубеж 1960-х), Чухонцев эзоповым языком говорит о том, о чем сказать прямо тогда было невероятно трудно. И говорит достаточно внятно – надо лишь внимательно вчитываться в строки, сопоставлять их с жизнью, анализировать всю систему знаков: от даты под публикацией до каждой детали стихотворения.

3

Книгу «Из трех тетрадей» существенно дополняют стихи из другого сборника Чухонцева «Ветром и пеплом» (1989), в который вошло очень многое из созданного тогда же, в 1960–1970-е годы, но написанного на другом, прямом языке и посему обреченного на столь долгое молчание. Но нельзя не отметить, что и первая книга, и вторая («Слуховое окно», 1983) были составлены на грани возможного. И недаром вдумчивому читателю был подан еще один знак – оформлением. Книга «Из трех тетрадей» была стилизована под самиздат: бумажная белая обложка с названием, напечатанным как бы на машинке. «“Эрика” берет четыре копии!» (А. Галич.)

И недаром в сердцевине «Трех тетрадей» были помещены «Иронические стансы», открывающиеся следующими строками: «Как в сундуке двойное дно, гак в слове скрыта подоплека…» Как птица от гнезда, уводит поэт строгого цензора в сторону, шутливо перечисляя смешные и нелепые ситуации, – но обращение, послание уже протелеграфировано. Потом, уже в наше время, «задержанная» литература получит определение «сундучная»…

В 1965 году вторым изданием вышла книга А. Белинкова «Юрий Тынянов». Вступление к ней начинается с «отступления»: о судьбе и творчестве Микеланджело. «Многие невзгоды могли бы миновать его, – писал Белинков, – если бы у него был лучше характер, то есть если бы он был осторожнее в выборе выражений… На его пути было много… соблазнов. Они стерегли его на каждом шагу…» С самого начала автор давал знак читателю: «Но я не продолжаю дальше: оказалось, что метафора развертывается слишком легко и охотно». Развертывать метафоры автор предлагал самому читателю. А продекларированная «осторожность в выборе выражений» в соединении с метафоричностью текста и рождала особый язык этой книги, посвященной, как сказано в издательской аннотации, «творчеству одного из крупнейших советских писателей». Через творчество Тынянова Белинков говорил о нашей истории и современности, о революции и интеллигенции, об авторитарной власти и народе, о тоталитарном государстве и обществе. Особенностью эзопова языка А. Белинкова были постоянные исторические аллюзии и авторская ирония, обеспечивающая ту самую «подоплеку» слова, его двойное дно, о котором сказал Чухонцев в том же 1965 году. С совершенно внешне серьезной интонацией подсоединяясь к «классово-партийной» методологии, Белинков камня на камне не оставлял от ее канонов. Осуществлялось это при помощи пародии, обставленной со всех сторон научной терминологией. «Советский писатель никогда не заглядывает в замочную скважину спальни великого человека, не подбирает разбросанные им остроты и афоризмы, а находит великому человеку достойное его место в историческом процессе, – объяснял отличие советского исторического романиста от буржуазного Белинков. – Поэтому мы получили возможность увидеть в таком большом количестве студентов, демонстрирующих прогрессивное негодование, гладко выбритых реакционеров, обросших шерстью нигилистов, помещиков, напряженно любящих крестьян, а также персидскую княжну, утопленную в связи с особенностями исторического процесса.

Полной противоположностью советскому писателю является буржуазный писатель.

Буржуазный писатель заглядывает в замочную скважину, подбирает разбросанные остроты и афоризмы и не может найти места в историческом процессе.

Для такого писателя, конечно, характерно стремление соединить абстрактный философский, моральный и социологический тезис с историей. ‹…› В доказательство всего этого приводится событие, которое действительно произошло».

Белинков, таким образом, не только смеялся над псевдонаучными разделениями писателей по социальной принадлежности, но и давал ключ к чтению его собственного, тоже ведь исторического, даже – исторического в квадрате (ибо уже Тынянов был историческим романистом) сочинения. Историческое же произведение, замечал Белинков – тоже как бы между прочим, – «подлежит проверке преимущественно не историческим свидетельством, а человеческим… социальным опытом». То есть он указывал, как надо его читать: через призму социального современного опыта.

Останавливаясь во вступлении же на проблеме пародийности «в эпохи… идеологической стерильности», Белинков пишет, что пародийность свидетельствует тогда о «социальном неблагополучии». А в конце вступления он протягивает к нам нить от Робеспьера («…удивительная эпоха, верившая в свободу и равенство, считавшая каждую голову, скатившуюся с эшафота»). «Потом появились новые добродетели, – пишет Белинков, – внедрявшиеся с удивительным нетерпением.

Потом появились новые добродетели, насаждавшиеся с поразительным рвением». Я думаю, сегодня в свете напечатанных документов и книг глубокий исторический смысл этих тезисов легко поймет каждый.

Литературоведение превращалось в рискованную публицистику.

Книга Белинкова пропитана аллюзиями. Она написана в определенном коде; и этот код должен был быть расшифрован читателем с помощью ключевых слов и фраз, словно бы случайно оброненных.

Например, о демократии.

Белинков пишет о 1927 годе, но через этот период и о том положении, в котором оказались страна и общество в 1964–1965 годах. Параллель при расшифровке становится понятной: упрочение нового единовластия.

«Некоторые литературные критики считали, – замечает автор, – что в определенные исторические периоды не следует особенно увлекаться демократией и что вообще к этому вопросу нужно подходить сугубо осторожно, а не так – тяп-ляп.

Такие нехорошие литературные критики говорят: надо переждать с демократией… и вообще при данном международном положении».

Белинков яростно прокламирует свою точку зрения – как подтвердила последовавшая стагнация, верную. В то время, когда страна начала сползать в застой, Белинков провидчески писал в своей литературоведческой монографии, вышедшей вторым, дополненным изданием тиражом 4000 экземпляров: «Демократию нельзя откладывать до лучших времен, на после, на будущее. Демократия не должна прерываться и останавливаться ни на минуту. Потому что во время остановок могут быть причинены неисчислимые бедствия и потому что в подходящих обстоятельствах всегда найдутся такие люди, которые будут помнить об этом перерыве, ждать его и делать все, чтобы он наступил снова. И он наступит. ‹…› В самом деле, то война, то перед войной, то после войны, то острейшая и безотлагательная необходимость пересмотреть устаревшие понятия и создать подлинно научные. ‹…› Конечно, для демократии совершенно не остается времени». Эти слова были сказаны в полемике с теми силами, которые уже начали свертывание демократических процессов в стране, – да и в предыдущие годы относились к ним настороженно.

Белинков рассматривал «Смерть Вазир-Мухтара» как не только и не столько исторический роман, а как «трудное, полное сомнений повествование о себе и о своем времени» (напомню: время создания романа 1925–1927 годы). По Белинкову, Тынянов использовал эзопов язык исторических аллюзий для анализа современности. Сам же Белинков, анализируя творчество Тынянова, создавал эзопов язык второй степени. И характеристика романа Тынянова звучит как самохарактеристика: «трудное, полное сомнений повествование». Говорить прямо о сталинизме, его истоках и его последствиях было – со страниц официальной печати – уже практически невозможно. У Хрущева было неоднозначное отношение к сталинскому вопросу, а после октября 1964 года началась постепенная реабилитация Сталина. В печати появились такие просталинские выступления, как статьи С. Трапезникова («Правда», 1965, 8 октября), Г. Жукова, В. Трухановского и В. Сушкова («Правда», 1966, 30 января). В книге «Переосмысливая советский опыт» (1986) С. Коэн отмечает, что «по необходимости радикальным антисталинистам приходилось прибегать к понятному посвященным эзоповскому языку». В это переломное время публицистами, историками и политологами в качестве «эзоповских» тем были выбраны правление Ивана Грозного, фашизм, маоизм, франкистская Испания, бюрократия Запада. К «эзоповским» произведениям того периода С. Коэн относит «Книгу о грозном царе» Е. Дороша («Новый мир», 1964, № 4), «Механизм фашистской диктатуры» Е. Гнедина («Новый мир», 1968, № 8), «Бюрократию двадцатого века» того же автора («Новый мир», 1966, № 3), книги Ф. Бурлацкого «Испания: Коррида и каудильо» (М., 1964) и «Маоизм или марксизм?» (М., 1967).

Список можно открыть «Юрием Тыняновым» А. Белинкова. Более того, я считаю эту книгу одним из наиболее эзоповских выступлений того времени. Следующая книга А. Белинкова, о Юрии Олеше, также написанная в эзоповском ключе, появилась отдельными главами в далеком от центра журнале «Байкал»; написана она была в том же стиле исторической и политической аллюзии. Но времена менялись, политика ресталинизации усугублялась, возможности использования даже эзопова языка катастрофически сужались. Печатание глав было прервано, главный редактор «Байкала» снят со своего поста, составу редакции учинен разгон. Книга «Юрий Олеша: Сдача и гибель советского интеллигента» увидела свет лишь на Западе в 1970 году.

В тот же исторический период начинает писать свою «историческую» прозу Б. Окуджава. В самом жанре, избранном им, таилась загадка, было двойное дно. Действие этих «исторических фантазий», как их окрестила критика, происходит в XIX столетии – во времена последекабристского удушения свободной мысли в России; во время войны с Наполеоном; в предреформенное время (1850-е годы). Одну из своих исторических фантазий Б. Окуджава назвал «Глоток свободы» – название тоже эзоповское. Глотком свободы были не только приключения его героев, их «частная жизнь», преследуемая государственной машиной, где функционирование надежно осуществлялось при помощи разветвленной системы филеров и доносчиков. Глотком свободы для читателя были сами произведения Окуджавы, на которые обрушивалась критика, ловившая автора на неточности исторических деталей. Да, иные детали были неточны. Да, с точки зрения исторической достоверности у Окуджавы можно обнаружить явные накладки, натяжки и неточности. Но жанр исторического романа был для писателя, конечно же, приемом – таким же приемом, как и многие его «исторические» песни и стихотворения. «Римской империи времени упадка» посвящено одно из них, опубликованное только лишь летом 1989 года. А в стихотворении «Грибоедов в Цинандали» (1965) Б. Окуджава словно откликается на книгу Белинкова: «Острословов очкастых не любят цари – Бог простит, а они не простят»… Цари не прощали.

4

Итак, обращаясь в песне к Юрию Трифонову, Окуджава сформулировал призыв не только другу-писателю, но и другу-читателю: «Давайте понимать друг друга с полуслова…» И Трифонов следовал этому призыву.

В беседе с А. Бочаровым («Вопросы литературы», 1974) Трифонов замечал: читатель «должен быть сообразительным». «Мне вообще кажется, – говорил Трифонов, – что современный читатель настолько намагничен всякого рода ассоциациями, что ему достаточно сказать одно слово, – и он все остальное тут же допишет в своем воображении». Трифонов прибавил также, что его книги «предназначены все-таки для читателей талантливых». Читатель должен «догадываться» и «видеть между строк». И мы «догадывались»: дорисовывали в своем воображении судьбу испанца из рассказа «Однажды душной ночью», вычисляли время и воссоздавали историческую канву действия в рассказе «Голубиная гибель», дешифровали безнадежность его концовки (финал относится к 1957 году, вроде бы времени довольно вегетарианскому, но написан рассказ осенью 1965 – весной 1966-го, во времени окончательного крушения иллюзий интеллигенции, отсюда такая полная беспросветность интонации автора, его тотальная безыллюзорность, вполне подтвердившая свою правомерность к дате первой публикации рассказа – августу 1968 года). Критики постоянно упрекали Трифонова в непроясненности авторской позиции. Конечно же, рядом с досконально разъясняющей свое достаточно убогое содержание «макетной» (термин В. Каверина) литературой проза Трифонова могла показаться «непроясненной». Но теперь очевидно, что непроясненность была во многих случаях намеренной, а для «сообразительного» читателя никакой непроясненности не было. «В современной прозе, – формулировал свои художественные принципы Трифонов, – авторская позиция, авторское отношение могут быть выражены в гомеопатических дозах – в улыбках, даже полуулубках, в умолчаниях, паузах… Я, как писатель, ориентируюсь на читателя искушенного ‹…› который понимает, как нужно читать, умеет сопоставлять, о чем-то догадываться, что-то видеть между строк…» И. Велембовская в статье «Симпатии и антипатии Юрия Трифонова» поясняла: «Читайте Ю. Трифонова не с маху, а постранично, по фразе, ибо в каждой есть что-то, нужное всем – и пишущим, и читающим» («Новый мир», 1980, № 9).

Роман «Нетерпение» (1972) тоже написан был Трифоновым отчасти в эзоповом ключе. Роман исторический, первым изданием после новомирской публикации вышел в Политиздате, в серии «Пламенные революционеры». Тщательнейшим образом Трифонов готовился к его созданию. Упомяну, что им было законспектировано свыше 400 источников. Трифонов воспринимал современность как часть развивающейся истории и видел, как в истории зрели истоки и современности, и сталинизма. Именно поэтому он в документальном повествовании «Отблеск костра» (1965) и в романе «Старик» (1978) первым связал Большой террор 1937-го с Гражданской войной, с расказачиванием, упорно добирался до корней трагедии народа, – и в связи с этим не мог не выйти и на тему русского освободительного движения 70-х годов XIX столетия, и на проблему террора русских народовольцев.

Западная критика, в принципе умело «вчитывавшаяся» в эзопов язык Трифонова, связывает появление романа «Нетерпение» в творчестве Трифонова всего лишь с профессионально-материальными нуждами, с желанием хоть на время передохнуть от болезненных уколов официозных критиков: «Он на некоторое время отошел от каверзных проблем современности и углубился в безопасное героическое прошлое революционного движения в царской России», – пишет Т. Патера в работе «Обзор творчества и анализ московских повестей Юрия Трифонова» («Ардис», 1983). Но чтение «между строк», да и в самих строках романа обнаружит совсем небезопасный путь, избранный писателем. За занавесом исторического жанра Трифонов доискивался до корней тоталитаризма и – все тем же эзоповым языком – свидетельствовал о современности, о начале 1970-х, о тяжелой стагнации – то есть о том, о чем в печати начали открыто говорить примерно с 1986 года. Кстати, недаром он определил свой творческий метод как «дочерпывание» – то, что не удалось отчетливо высказать в одном произведении, он упорно углублял и разрабатывал в последующих. Оценим же смелость трифоновского «эзопства», открыв начало романа: «К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том, какова болезнь и чем ее лечить? Категорические советы, пророчества и проклятья раздавались в стране и за границей… в многошумных газетах, в модных журналах… Одни находили причину великой российской хвори в оскудении национального духа, другие – в ослаблении державной власти, третьи, наоборот, – в чрезмерном ее усилении, одни видели заразу в домашних ворах, иные в поляках. ‹…› Да что же происходило? Вроде бы все шло чередом… и все же с этой страной творилось неладное, какая-то язва точила ее». Трифонов написал роман о нетерпеливых попытках «вылечить» страну революционным террором, о том, что не могут такие средства оправдать даже прекрасную цель.

Хотя Трифонов и не примкнул к диссидентству (он выбрал не прямую оппозицию, а неприсоединение, независимость, нравственный стоицизм), тем не менее если сравнить тезисы трифоновские о состоянии страны с самиздатовской публицистикой, то обнаружится много общего. Отрицалось одно и то же – выбор средств был разным. Недаром с таким рвением поднимались против Трифонова критики по выходе практически каждого из его произведений после 1965 года (на что, кстати, писатель отвечал так: «Меня порядочно хвалили, когда я писал слабые вещи, потом достаточно ругали, когда я стал писать посильнее. Я доволен и тем и другим»). Отнюдь не все понимали его и на Западе. Да и не могли понимать, надо было для этого жить в России, в живом контексте истории и современности, в котором работал Трифонов. После того как в 1978 году вышел в США сборник повестей Трифонова под общим названием «Долгое прощание», Дж. Апдайк характеризовал его творческий метод как «аполитичный реализм». Эмигрантский критик Ю. Мальцев вообще отнес Ю. Трифонова, а вместе с ним Ф. Абрамова, В. Белова, В. Астафьева, Б. Можаева, В. Шукшина, В. Распутина, В. Тендрякова к «промежуточным писателям»; это литература и «не диссидентская» и «не советская»: данные писатели «просто пишут хорошие книги». Противопоставляя их «подлинно честным» писателям, Мальцев пишет: «И не всем же быть героями, не у всех достаточно смелости, чтоб бросить в лицо власти свой членский билет ССП, пустить свои рукописи в самиздат и быть готовым к аресту и преследованиям» («Континент», 1980, № 25). Т. Патера, процитировав эти полные иронии слова в своей монографии, посвященной Трифонову, с не меньшим запасом иронии на них ответила: «Или – продолжим уже от себя – устав от преследований, непосильной борьбы и изнурительной лжи, уехать за границу, чтобы там полемизировать с теми западными критиками, которые позволяют себе интересоваться творчеством подневольных советских писателей».

Не только в прозе, но и в публицистике Трифонов мастерски пользовался эзоповым языком. Например, в короткой заметке, написанной для «Литературной газеты» в связи с празднованием 600-летия Куликовской битвы. Напечатанная 3 сентября 1980 года заметка носила в газете заголовок «Славим через шесть веков» (вполне в фанфарном стиле времени). В рукописи, по которой текст был воспроизведен в сборнике публицистики Трифонова «Как слово наше отзовется» (М., 1985), она называется «Тризна через шесть веков» – совсем иной смысл. Цензорско-редакторское вмешательство искажало само содержание трифоновской мысли.

Написана же заметка была и о битве, конечно, и об ее последствиях, но прежде всего – о современном состоянии общества. Трифонов воспользовался предоставленной ему трибуной для того, чтобы высказаться о многом. И главным образом о том, что наше общество уже не может быть прежним, как бы ни поворачивали вспять к фарсовому «культу» власть предержащие. «Смысл Куликовской битвы и подвига Дмитрия Донского не в том, что пали стены тюрьмы, – писал Трифонов, – это случилось много позже, – а в том, что пали стены страха. Все верно, Мамая уничтожил не Дмитрий Донской, а Тохтамыш, тот же Тохтамыш спустя два года разорил Москву, мстя за поражение на Дону, и опять затягивался аркан, и все как будто возвращалось к прежнему, но – пали стены страха, и прежнего быть не могло». Трифонов смог на трех страницах машинописного текста сказать и о геноциде народа, и о его последствиях («…погибшие были не просто молодые люди, а лучшие люди Руси»), и о новых сторонниках «порядка» (ресталинизации страны), и о последствиях «порядка» старого (его насаждение «развращало, выдвигало худших, губило лучших, воспитывало доносчиков, изменников»), и о беспросветности своего времени: «…люди вырастали, старели, умирали, дети старели, дети детей тоже старели, умирали, а все длилось… конца было не видать, и люди… привыкали жить без надежды, огрубели их сердца, остудилась кровь».

Трифонов так и не увидел времени другого – он умер через полгода после публикации этой статьи.

Видит Бог, наше дело труба!

Так уймись и не требуй огласки.

Пусть как есть торжествует судьба

на исходе недоброй развязки.

И, пытая вечернюю тьму,

я по долгим гудкам парохода,

по сиротскому эху пойму,

что нам стоит тоска и свобода.

В этом стихотворении 1965 года, чудом, на мой взгляд, опубликованном в книге «Из трех тетрадей», Чухонцев выразил душевное состояние целого пласта интеллигенции, заносчиво определяемой как «промежуточная». Точнее здесь было бы другое слово – неприсоединившаяся, избравшая свою тоску и свою свободу, пусть и внутреннюю. Комментируя опубликованное посмертно выступление А. Белинкова на симпозиуме, посвященном цензуре, его вдова, Н. Белинкова, цитировала одно из полученных им читательских писем: «Мы устали… от эзоповской литературы, от необходимости расшифровывать авторский текст, как алфавит племени майя, чтобы сквозь джунгли уклончивых выражений, намеков и аллегорий добраться до мысли, спрятанной в произведении».

Писательское ощущение безысходности и безнадежности, на мой взгляд, окрасило пессимизмом роман Трифонова «Время и место», законченный накануне смерти. Напомню, что роман состоял из глав, между которыми писатель оставлял пробелы, временные разрывы: думаю, не столько для того, чтобы опробовать новую поэтику, сколько по причине невозможности все сказать – даже эзоповым языком – в тексте.

5

Новая ситуация в обществе определила новые возможности для публикаций. К читателю пришли запрещенные прежде произведения. В сравнительно короткий срок увидели свет «Котлован» и «Чевенгур» Платонова, «Собачье сердце» и «Багровый остров» М. Булгакова, «Реквием» А. Ахматовой, «По нраву памяти» А. Твардовского… Стало возможным напечатать произведения, и эзоповым, и прямым словом говорившие правду о нашей жизни и истории. Из письменных столов, из архивов было вынуто то, что было написано на другом языке, ясном и недвусмысленном. Но и среди публикуемого теперь встречаются вещи, нуждающиеся в дешифровке, в комментариях, – Битов, например, напечатал в апрельском номере «Нового мира» за 1990 год обширный комментарий к своему роману «Пушкинский дом».

После длительного перерыва стали печататься поэты, для творческой индивидуальности которых характерно именно прямое слово: B. Корнилов, Б. Чичибабин. Напечатан и крупный цикл скопившихся в столе за четверть века стихотворений О. Чухонцева («Дружба народов», 1989, № 1). В книге «На лобном месте: Литература нравственного сопротивления (1946–1976)» Г. Свирский писал о таком своеобразном «методе» нашей поэзии, как антабус: преодоление смертельного запрета по капельке спиртного. «Так и в литературе… Каплю-две социальных ламентаций на стакан газировки. Чтоб пузырилось мгновенно. Знатоки уловят. А цензура спохватится – уже нет никакого привкуса, чистая вода». Так вот, в новой, открытой ситуации, когда самыми популярными рубриками в газетах стали «Прямая речь», «Прямое слово» и «Откровенный разговор», а на телевидении все детективы мира затмил прямой эфир, произошли и революционные изменения в сфере… поэтики. Просто сказанное, внятное слово, точно передающее мысль автора, стало и самым ценным, и самым желанным. (Недаром в статьях и рецензиях, анализирующих стихи В. Корнилова, самым распространенным определением является «прямой».) Дело не в пресловутой публицистичности – дело в принципиальной смене языка, языковом перевороте, произошедшем в обществе, в его литературных пристрастиях, в новых читательских интересах, отстаиваемых теперь им, читателем, в литературе. «Речи прямые нынче в чести» (В. Корнилов).

Его поэтическому характеру всегда была свойственна эта прямота – бесстрашная, выдержанная, афористичная. В одном из стихотворений он «окликает» тень Слуцкого: его прямое слово тоже ныне «в чести». Новая книга Корнилова, отделенная от предыдущей более чем двумя десятилетиями, называется «Надежда». «Я надеюсь на гласность, на нее на одну» – то есть опять-таки на возможность открыто, откровенно высказать свою мысль и позицию. При этом слово Корнилова принципиально антириторично. Вернее, так: слов у него как бы очень мало, зато каждое подбирается по принципу весомости. Ему неохота «зря словами трясть».

Родина – всегда свобода,

Государство – власть, –

вот пример лаконичности его прямого слова.

Обращение со словом Чичибабина более вольготно, чем у Корнилова. Но расстояние от мысли до выражения (а в энергичных выражениях поэт себя не стесняет) тоже кратко. Ему необходимы лишь «слова, что временем набрякли» («А. И. Солженицыну»). А стилистическое разнообразие, пышность словоговорения им резко осуждаются:

В них роскошь языка –

натаска водолея –

судила свысока

Платонова Андрея.

(О нем, чей путь тернист,

за чаркою растаяв:

«Какой же он стилист?» –

обмолвился Катаев.)

Мне жаль их все равно.

Ведь мера их таланта –

известная давно

словесная баланда».

(«Сожаление»)

В прозе «шоковой терапии», открывавшей читателю неведомые слои и «углы» жизни общества, жизни отверженных, смена языка особенно очевидна. Ломался словарь, менялся сам лексический состав художественного произведения. К «Смиренному кладбищу» и «Стройбату» С. Каледина можно было бы присовокупить словарь – настолько разошлись литературная гладкопись последних десятилетий и язык жизни, на котором говорили его герои. Расхождение между допущенным в литературу языком и языком реальным в середине 1980-х нарастало. Повесть А. Приставкина «Ночевала тучка золотая…» при первом чтении (еще по рукописному варианту) удивляла не только смелостью сюжета, а языком – военно-сиротским, детдомовским, уличным. Удивляла – и, думаю, ставила в тупик редакторов. У Каледина тоже свой словник: словник могильщиков, люмпенов, словник бомжей. Что означают слова «салабон», «западло», «чинить», «пахать», «биндейка», «наркота», «зашоколадено», «отмазка», «перегной»? И в повести Л. Габышева «Одлян, или Воздух свободы» герой, мыкающий свою юную жизнь по следственным изоляторам, колониям, тюрьмам и лагерям, никак не мог заговорить языком филологической барышни.

Эти сочинения не смогли увидеть свет в предыдущую эпоху (хотя были написаны именно тогда) не только из-за своей правды, шокирующего сюжета или неуютных подробностей жизни, но и по другой причине. Их эстетика была иной – противостоящей канонам среднестатистической общеинтеллигентской речи, которая заполонила за долгие годы книжные и журнальные страницы. И эзоповым языком такая проза тоже не могла быть написана. Прямой речью заговорили эти герои – речью неприятной, оскорбляющей слух, не соответствующей литературным приличиям. Как сказал А. Битов в предисловии к новомирской публикации Габышева, «это страшное, это странное повествование! По всем правилам литературной науки никогда не достигнешь подобного эффекта». И далее: «Наша жизнь наметила такой конфликт этики и эстетики, от которого автор со вкусом просто отступит в сторону, обойдет, будто его и не было».

Габышев не устанавливает дистанцию между своим авторским голосом и голосом героя, а почти сливает их, хотя повествование идет от третьего лица. При этом вначале Коля (так зовут главного героя) еще не знает языка той среды, в которую он все глубже погружается. Он познает тюремную «этику» («Нехорошее это дело – сидеть на параше»: первый урок) и лагерную «эстетику» (язык). «Эстетику» и ее смысл. Смысл слова «прописка», например. Словарь этот новичок усваивает в камере на собственной шкуре. Так проходят «уроки языка». Итак, прописка.

«Ну что ж, будем морковку вить. Сколько морковок будем ставить?» Морковка – это круто свитое полотенце, которое хлещет почище ремня. «А банок с него десяти хватит». Банок – это значит с привязанной к концу «морковки» алюминиевой кружкой. Бьют так, «чтоб хром лопнул» – «хром» значит кожа. Далее издевательства «прописки» в камере обозначаются как «кырочки, тромбоны и игры».

Крестьянский внук Коля Петров, по мелкому делу попавший в изолятор, постепенно проходит в Одляне все круги камерного и внекамерного ада и постепенно превращается в совсем другое существо. Состав его личности, да и имя его меняются: он уже не Коля Петров и даже не Камбала (первоначальная кличка), а опытнейший Хитрый Глаз, сам сладострастно устраивающий «прописку» новичкам. Отупевший от беспроглядного существования, Хитрый Глаз бежит из новой колонии, чтобы попасть в ту, первую, как ему кажется, менее бесчеловечную, – Одлян… воздух свободы…

В. Астафьев в интервью спрашивает: почему у нас между людьми сегодня так распространилась жестокость, даже озверение? В том числе – и выраженные в языке? И сам делает такое горькое наблюдение: «Когда через тюрьмы, лагеря пропущены десятки миллионов людей… то они (эти годы и беды. – Н. И.) нам принесли… оскудение языка, разума. На нас уже не производят удручающего впечатления слова “смерть”, “убийство”, “растление детей”. Выслушал, ахнул и шел дальше, тут же все забыл».

Язык жизни должна освоить литература, чтобы разбудить равнодушных – «бич нашего народа». То равнодушие, которое, по В. Астафьеву, «проникло во все слои общества». Слои этого языка использовал и сам Астафьев.

Другой же язык был откровенной ложью – каким он и оставался в рафинированных сочинениях по следам уголовной хроники, где герои изъясняются на смеси фени и того языка, которым изъяснялась гоголевская дама, приятная во всех отношениях.

Те, кто растерянно спрашивает: «А где же наша новая литература?», – не до конца, видимо, отдают себе отчет в том, что в самое последнее время произошли и происходят не только социально-политические сдвиги, но и сдвиги языковые.

Легализовались не просто различные социальные группы и новообразования – легализовался и их язык. Возник «котел» новых социальных языков, и литература лишь приступает к их освоению. «Перепрыгнуть» через этот первоначальный этап, кажущийся эстетически чуть ли не примитивным (подумаешь, очерк нравов!), как показывают исторические аналогии, невозможно. Вспомним, после пушкинского, роскошного периода нашей словесности, с разветвленной, богатейшей жанровой системой, изысканной поэтикой, после благородных речей Татьяны стихами наступило время, когда заговорили бедные люди. Слом языка тоже происходил болезненно, но плоды потом давал отменные.

Обретение нового языка для литературы – процесс органический. Сколько продлятся эти очередные «роды», уже начавшиеся, не берусь утверждать. Но неустойчивая ситуация эта сложна – и для литературы, и для кинематографа, и для театра.

Помните начало фильма А. Тарковского «Зеркало»? Врач лечит подростка от тяжелого заикания. Как трудно, как мучительно он продирается к свободно сказанному слову… Помните?

«Я могу говорить…»

1990

Неопалимый голубок. Пошлость как эстетический феномен

1

Маленькая героиня рассказа Татьяны Толстой «Любишь – не любишь» идет с отцом на барахолку. По контрасту с бедностью послевоенной жизни детское воображение поражает то, что было и будет многократно осмеяно как в официальной, так и в неофициальной советской культуре – очевидная пошлость. «Мелькали изумительные клеенчатые картины: Лермонтов на сером волке умыкает обалдевшую красавицу; он же в кафтане целится из-за кустов в лебедей с золотыми коронами; он же что-то выделывает с конем…» Девочке хочется «всего-всего: и вазочек, и блюдечек, и цветастых платков, и совиных чучел, и фарфоровых свиней, и ленточных ковриков!» Но неумолимый отец покупает только то, что необходимо, – абажур. «Теперь он наш, он свой, мы его полюбим».

Абажур, и коврик с лебедями, и фарфоровая зверюшка, и кошка-копилка, и бумажные цветы – на все это было поставлено клеймо пошлости, идеологического неприятия как со стороны тех, кто пропагандировал «социалистический» образ жизни, так и со стороны либеральствующей интеллигенции. Этот ряд вещей и обустроенный ими стиль жизни воплощали мещанство, мелкобуржуазный быт, плохой вкус.

В разряд вещей, идеологически клишированных как «мещанская пошлость», входили отнюдь не только коврики и копилки (или герань на окошках). Сюда начали втискивать все то, что определяло «до катастрофы» нормальный обиход: крахмальные салфетки и скатерки, столовое серебро и фарфор, разделение комнат в квартире по их функциям. Советский человек должен был демонстрировать свой вынужденный аскетизм как принцип, спать там же, где есть, а есть – там, где работать.

Борьба с «дурным вкусом», с «пошлостью» и «мещанством» продолжалась в советской литературе практически беспрестанно и велась, подчеркиваю, как бы с разных сторон («пролетарски-советской» и «оппозиционно-интеллигентской»), но с единой по сути – не только нравственной, но и классовой (антибуржуазной) позиции.

В статье «Литература и революция» (1920) Луначарский обрушил пафос своего выступления против буржуазии и ее культуры («загадила, насколько могла», все то, что дала ей французская революция). Буржуазная культура объявляется «безвкусной» и «ярмарочной» (вот с чем аукается барахолка Татьяны Толстой). Луначарский воюет более всего против «безвкусия» буржуазной жизни, приравнивая к нему «терпкое… разложение анархо-богемной культуры западных кабачков с ее своеобразными гениями декаданса» и заключает: «пышность эстетизирующей интеллигенции есть только зелено-золотые разводы на застоявшемся пруду».

Этим «разводам» противопоставляются «бедность пролетариата», «обнаженность весенней почвы», на которой начнут звучать вскоре «все инструменты человеческого духа».

Отрицание «безвкусия» и «пошлости» носило характер идейно-эстетической установки. «Законы быта да сменятся / Уравнениями рока», – заявлял Велимир Хлебников в «Воззвании Председателей Земного шара» (1917, апрель).

И они сменялись.

Эту смену запечатлел Александр Блок в статье «Русские дэнди» (1918, май). Быт – в традиционном его понимании – просто-напросто прекратил свое существование. Таксомотор, «совершенно уже развалившийся под ударами петербургской революционной зимы и доброго десятка реквизиций, нырял, как утка, по холмистым сугробам». За время выступления таксомотор уже «реквизировали» – поэту пришлось возвращаться по зимнему Питеру пешком. Молодой человек «на быстром шагу против ветра» читает Блоку свои стихи. Блок поражен – неужели его не интересует ничего, кроме поэзии? И слышит в ответ: «Мне сегодня негде ночевать…» Вину за свое опустошенное состояние молодые возлагают на символистов; и, размышляя об этом, Блок приходит к мысли о «великом соблазне – соблазне “антимещанства”», насаждавшемся, среди прочих, и им самим.

В ответе на анкету «Что сейчас делать?» (датированном тем же голодным маем 1918-го) Блок предугадывает розановское апокалиптическое видение России – тоже, заметим, бытовое.

Сначала – Розанов: над Россией с лязгом опускается железный занавес; представление окончено. Зрители встали, чтобы идти домой, – «но ни шапок, ни шуб не оказалось».

А теперь – Блок: «Художнику надлежит знать, что той России, которая была, – нет и никогда уже не будет… Та цивилизация, та государственность, та религия – умерли… Они утратили бытие…» Они утратили и быт.

В мае 1918-го Блок говорит о гибели старой цивилизации и европейской культуры с пафосом обреченного восторга в статье «Катилина», приветствующей революционный «ветер», сметающий старый быт, ветер, который «поднимается не по воле отдельных людей». Но в заметке от 21 марта 1920 года «О Мережковском» Блок трагически переосмысливает свою подхваченность этим ветром: «Заразительно и обаятельно – вновь и вновь – действовала на меня эта насыщенная атмосфера строгой литературности, большого вкуса; Европой пахнёт». И продолжает ностальгически: «Культура есть культура – ее, как “обветшалое” или “вовсе не нужное сегодня”, не выкинешь. Культуру убить нельзя…»

Хлебников с железной и неуклонной последовательностью соединяет modus vivendi и modus scribendi. Преодолевая миросозерцание символистов и их поэтику, Хлебников преодолел и их образ жизни – долгие вечерние встречи, чтение стихов, манеру одеваться. Изысканной речи и знаковости манер символистов футуристы противопоставляли лубок, рекламу, плакат, городской фольклор; разрушали границу между «искусством» и «жизнью» до тех пор, пока и сама жизнь не была разрушена. Безбытный Хлебников, не имевший (и не желавший иметь) места, где преклонить голову, носил стихи в наволочке. В воззвании «Всем! Всем! Всем!», датируемом 1920 годом, Хлебников воскликнет: «Какие порочные обычаи прошлого!», а в заметках «О современной поэзии» (май – июнь 1919-го) напишет о стихах Алексея Гастева как о «заводском гудке, протягивающем руку из пламени, чтобы снять венок с головы усталого Пушкина – чугунные листья, расплавленные в огненной реке». Широко известны ниспровергающие будетлянские призывы «сбросить Пушкина с корабля современности». Слова об «усталом Пушкине» известны гораздо меньше…

Борьба с традицией стала и для Хлебникова, и для Маяковского и борьбой с бытом, закрепляющим традицию в обыденной жизни как ритуал; борьбой с клише, с тривиализацией традиции. То есть с традицией, ставшей тривиальностью, выродившейся в вульгарность и пошлятину. Борьбой с высокопарностью обожествления «высокой культуры» – в отсутствии иронии и тем паче самоиронии.

Отсюда – борьба с памятником.

Усталый Пушкин, с головы которого надо снять расплавленный лавровый венок, – это опекушинский памятник Пушкину. Юрий Тынянов в заметке «О Маяковском. Памяти поэта» скажет: «Он вел борьбу с элегией…» Вот в чем было дело: в вековой органичности развития культуры, объявляемой «буржуазной». Именно поэтому преодолевать и «ломать» надо было все – от стиха до дизайна, от одежды до чувства.

«Ямб картавый», конечно же, придется бросить, отказаться от «онегинской любви» – то есть отказаться от поэтики и традиционной проблематики русской культуры.

Сбросившему груз вековой усталости Пушкину доверяется почетная работа в новой иерархии жанров: агитки и реклама. Пушкин адаптируется, приспосабливается Маяковским к советской жизни, волевым усилием отрезанной от вековой культуры («барахолки», «буржуйских обносков»).

Эстетика конструктивизма 1920-х отталкивалась от двух разновидностей «пошлости»: пошлости мелкобуржуазной, «выродившейся» дворянской культуры (здесь смешивалось все: и тривиализированный Пушкин, и романы Чарской, и быт дворянских гнезд, и декадентская поэзия) – и пошлятины «совбуров», или «совмещанства». Идеалом представлялась без-бытность, вне-бытность; разрушение традиционного уклада жизни – и даже языка.

Герои замятинского «Мы» существуют без имен, под номерами. Быт заменен антибытом. Индивидуальное вытесняется коллективным, религиозное – технологическим.

«Радио решило задачу, которую не решил храм как таковой» (В. Хлебников. «Радио будущего»).

И даже Пастернак, который в будущем еще напишет «Рождественскую звезду» и «Магдалину», в другие годы скажет о расписании поездов: «Оно грандиозней Святого Писанья».

С полотен Казимира Малевича исчезнут округлые, налитые жизнью, здоровьем многоцветные, драгоценные по фактуре фигуры. Постепенно сливаются отличия – кто это, мужчина или женщина, неизвестно, да и не важно. «Черный квадрат» уже в 1913 году ознаменует наступление безбытности. В интерьере выставки «Черный квадрат» будет специально повешен в красном углу, как икона.

2

«Безбытность» человека, лишенного всех человеческих прав, даже права на достойное человека погребение, была определена Мандельштамом еще в начале 1920-х как ближайшая историческая перспектива «распыления биографии». В «Стихах о неизвестном солдате» эта «безбытность» будет уже сведена к бирке на пальце безымянной жертвы.

Иван Денисович проявляет поистине фантастическую находчивость, чтобы обрасти маленьким, спасительным бытом, идет ради его сохранения и приумножения на действия, которые могут показаться унизительными. Но высокомерные презиратели унижений, увы, быстрее всего становятся доходягами; а опрятный и запасливый герой Солженицына, которого в тяжелейших условиях не покидает практическая сметка (вспомним хотя бы его рассуждения по поводу крашения ковров), спасает не только свое тело, но и свою душу.

Об этой же «безбытности» и о яростном сопротивлении ей человека свидетельствуют «Колымские рассказы» Шаламова. Заключенный стремится оставить при себе хоть какой-нибудь скарб – иголка в зоне считается невероятным богатством. Первое, что делают при аресте, – отбирают ремень и шнурки, то есть разрушают нормальный облик, а затем старательно избавляют от «быта» дальше, стремясь превратить человека в полуживотное.

Однако мы забежали вперед – вернемся в 1920-е годы.

В новом космосе советского мифа новому советскому человеку должен был соответствовать и новый быт. В сборнике «Быт и молодежь» (1923) к числу буржуазных предрассудков относились любовь («Между тем любви нет, а есть физиологическое явление природы»), танцы («…это недопустимое явление… ведет к мещанской психологии»), женственная одежда («Вы не мещаньтесь… Тоже, нарядились, а вот загните подолы и вымойте пол в клубе»). Крушились старые обычаи, изобретались новые («октябрины», или «красные крестины», на которых «кумом» был пролетариат, а «кумой» – партия). В перечне имен, присваивавшихся советским детям, – Вагранка, Декрета, Догнат-Перегнат, Кувалда, Ревдит и даже Трактор.

«Борьбой с мещанством» были заняты не только профессиональные литературные критики, но и идеологи. Н. Крупская в статье «О “Крокодиле” К. Чуковского» писала: «Вторая часть “Крокодила” изображает мещанскую домашнюю обстановку крокодильего семейства, причем смех по поводу того, что крокодил от страха проглотил салфетку и пр., заслоняет собой изображаемую пошлость, приучает эту пошлость не замечать» («Правда», 1928, 1 февраля). Н. Крупскую – после публикации защитившего Чуковского письма М. Горького – горячо поддержала К. Свердлова: «“Хождение в ребенка”, культ тем личного детства… мещански-интеллигентской детской… желание какой угодно ценой во что бы то ни стало сохранить, удержать на поверхности жизни отмирающие и отживающие формы быта… Мы должны взять под обстрел Чуковского и его группу потому, что они проводят идеологию мещанства» («О чуковщине»).

В массовом сознании утверждался, в том числе и Маяковским, приоритет «нового быта». Эта «совцивилизация» вводилась, например, при помощи плакатов, авторство которых принадлежит Маяковскому:

Товарищи люди,

будьте культурны!

На пол не плюйте,

а плюйте

в урны.

В сравнении с толпой, не нашедшей ничего лучшего, как нагадить в драгоценные фарфоровые вазы Зимнего дворца, эти плакаты можно рассматривать как своего рода «прогресс». Но характерно само смещение понятия «культура». Культура теперь сводится к правилам бытового поведения.

Плакаты Маяковского грозно предупреждают о наступлении «совбуров», «совмещанства» вместе с его «бытом». Среди них есть и те, кто при помощи советского маскарада прикидывается истинным пролетарием: «Не предаваясь большевистским бредням, жил себе Шариков буржуйчиком средним. Но дернули мелкобуржуазную рейку, и Шариков шляпу сменил на кепку. В кепке у Шарикова – умная головка, Шариков к партии примазался ловко». Далее повествуется о том, как Шариков ворочал в тресте делами; как ловко пристроил к кормушкам своих родных; как «связал» весь район; а потом «РКК смела в два счета Шарикова-паука». Вот откуда ведет свое происхождение знаменитая литературная фамилия – от Маяковского к Булгакову!

Известно, что Маяковский более чем «не принимал» творчества Булгакова. Булгаков, отвечавший ему тем же, работавший фельетонистом в «Гудке», читал (или хотя бы просматривал) конкурирующие сатирические издания, где печатались «маяковские» плакаты, в том числе и плакат о Шарикове.

До «Собачьего сердца» была еще «Дьяволиада», законченная в 1923 году. Образ жизни, Атлантидой погружавшейся под воды истории, выстраивается из характернейших для Булгакова культурных знаков. К ним принадлежат: классическая музыка, матовое либо хрустальное освещение, а также зеленая настольная лампа, освещающая бок рояля; комфортная обстановка квартиры. Главный герой «Дьяволиады» Коротков, которого по привычке бывший швейцар, проговариваясь, именует не «товарищем», а «господином», насвистывает увертюру из «Кармен» (профессор Преображенский будет насвистывать «Аиду» и посещать оперу в Большом). Действие повести происходит в бывшем пансионате «Альпийская роза», где ныне располагается Главцентрбазспимат.

Булгаков относит к культуре и то, что будет названо «мещанством», или «дурным вкусом», или «пошлостью». Вся эта «пошлость» для него ценна именно своей глубокой человечностью. Любимая пошлость, которую беспощадно уничтожает советский стиль, притягательна и разнообразна: мелодичный бой часов «Альпийской розы», «пыльный хрустальный зал», надпись золотом по зеленому «Дортуаръ пепиньерокъ»; «светлые, мелкозубые женщины», женщина, «пробегавшая с зеркальцем», «маленькая белая ручка с блестящими красными ногтями», «томная красавица с блестящими камнями в волосах», «золотистая женщина», которая «тихо мурлычет песенку, подперев щеку кулаком».

Всей этой «пошлости» противостоит в повести советский стиль: спички, которые не горят, но которыми в отсутствие денег выдают жалованье; черным по белому – «Начканцуправделснаб»; обращение «товарищ»; лозунг «Рукопожатия отменяются!» и т. д.

В глубине душ еще гнездятся старые культурно-бытовые рефлексы. Если старинный орган случайно заиграет «Шумел, гремел пожар московский», то вахтер Пантелеймон, строго приказавший Короткову: «Нельзя, товарищ!», сомнамбулически преобразится: «В черном квадрате двери внезапно появилось бледное лицо Пантелеймона. Миг – и с ним произошла метаморфоза. Глазки его засверкали победным блеском, он вытянулся, хлестнул правой рукой через левую, как будто перекинул неведомую салфетку, сорвался с места и боком, косо, как пристяжная, покатил по лестнице, округлив руки так, словно в них был поднос с чашками» (курсив мой. – Н. И.).

Безнадежная попытка Короткова приспособиться к новому советскому стилю заканчивается самоубийством.

В «Собачьем сердце» мы найдем в еще более детализированной форме все те же знаки нормального быта (культуры, плюс цивилизации, плюс то, что пренебрежительно названо Маяковским «мещанством», а Луначарским – «пошлостью»). Профессор Преображенский появляется в «чернобурых лисах», ковры в квартире «персидские», да и сама квартира состоит из семи комнат: в столовой – обедают, в спальне – спят, в кабинете – работают, в операционной – оперируют. Апофеозом «бытности» является описание обеда, подаваемого на разрисованных райскими цветами тарелках. Рефреном звучат слова профессора: «Пропал калабуховский дом!», и именно дом становится местом борьбы культуры с антикультурой, быта – с антибытом. Пока горит «зеленая лампа на столе», пока калоши можно оставить в подъезде, а лестница будет устлана дорожкой, – до тех пор будут лежать на столе «какие-то тяжелые книги с пестрыми картинками» и золотиться «внутренность Большого театра». Высокая культура у Булгакова не только неотъемлема от культуры бытовой, но связана с нею прочнейшими нитями: погибнет одна – исчезнет и другая.

Знаком уходящей культуры является и настоящая женственность (недаром столь подчеркнутая писателем и в фантастических повестях, и в «Мастере и Маргарите»). Бесполость диктуется идеологизированностью:

«– Во-первых, мы не господа, – молвил наконец самый юный из четверых – персикового вида.

– Во-первых, – перебил и его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?

– …Какая разница, товарищ?»

Для булгаковской женственности не существует границ пошлости – и шелковые платья, и фильдеперсовые чулки, и знаменитый крем, и духи, и цветы, и романсы образуют живую, переливающуюся ауру булгаковских красавиц, героически противостоящих пролетарскому антибыту.

Маяковский Шариков свое преображение начал с переодевания – «шляпу сменил на кепку». Булгаковский Шариков появляется на свет в результате фантастической операции – и «кепка с утиным носом» свидетельствует о классовом превосходстве Полиграфа Полиграфовича, особую неприязнь которого вызывали крахмальные салфетки.

3

Пришла пора объясниться.

Ведь именно Полиграф Полиграфович и пошл по-настоящему, возразит читатель. И будет, конечно, совершенно прав.

Есть пошлость – и пошлость.

Пошлость номер один – это пошлятина советского образа жизни, уродливого «нового и здорового» быта, пошлятина антидуховности и антикультуры. По словарю Даля – вульгарность, избитость, общеизвестность. Пошлый – «неприличный, почитаемый грубым, простым, низким, подлым, площадным». А пошлость номер два – это, по Далю же, «давний, стародавний, что исстари ведется; старинный, древний, испоконный».

Отказываясь, отрекаясь от буржуазной «пошлости», культура отказывалась от себя самой – от той повторяемости, рутинности и ритуальности, которая ее постоянно, как почва, подпитывала.

Пушкин в конце жизни не случайно сформулировал свой идеал жизни как апофеоз пошлости: «Мой идеал теперь – хозяйка. / Мои желания – покой, / Да щей горшок, да сам большой». Гоголь, изобразивший пошлость пошлого человека в «Мертвых душах», создал поэзию пошлости в «Старосветских помещиках». Пошлого стихотворца Лебядкина недаром числили в своих предшественниках обэриуты. «Я ввел в литературу самое мелочное, мимолетное, невидимые движения души, паутинки быта», – гордился В. Розанов. Романтическая установка революционных демократов, постоянно воевавших с пошлостью в прозе и поэзии, видевших в ней своего второго – после «угнетения народа» – врага, была им посрамлена. И посрамлена при помощи наипошлейшего, можно сказать, примера – из низкого быта. «“Что делать?” – спросил нетерпеливый петербургский юноша. – Как что делать; если это лето – чистить ягоды и варить варенье, если зима – пить с этим вареньем чай». Получалось, что именно в борьбе с пошлостью, во «всемирных» вопросах, в романтических призывах (к свержениям и свершениям) главная-то пошлость и гнездится. А то, что от Белинского до Чернышевского называлось «пошлостью» (и, замечу, продолжает по дурной традиции называться и сегодня), является нормой жизни. Истинно же пошлым предстает черт в «Братьях Карамазовых», его наследник Коровьев в «Мастере и Маргарите». Пошлым предстает и Понтий Пилат, которому в эпилоге романа опять кривит рот снобистская надменность: «Боги, боги… какая пошлая казнь!», – а вовсе не Иешуа, который говорит ему гениальные банальности.

Слова «мещанство», «вульгарность», «образцы ложного вкуса» (последнее изречение принадлежит Белинскому) действуют на нашу науку как удав на кролика: сознание ученого оцепеневает и продуцирует уже заранее отрицательную реакцию. Именно этим можно объяснить ту «неожиданность» (на самом деле – закономерность), которой для Л. Я. Гинзбург явился «интерес Заболоцкого к некоторым стихотворениям Бенедиктова».

«Так, в 1933 году Заболоцкий отвергал Пастернака, Мандельштама» – откуда же возникла симпатия к «пошлому» Бенедиктову? В этих же заметках Л. Я. Гинзбург пишет: «Антимещанская тема особенно сближала Олейникова с ранним Заболоцким». Между тем в контексте безоценочного отношения к пошлости, мещанству и дурновкусию Бенедиктова (или капитана Лебядкина) этот интерес закономерен.

Отношение Олейникова, раннего Заболоцкого, Хармса к тому, что обозначается как пошлость и банальность, было творческим, впитывающим, изобразительным. Обэриуты «снимали» пошлятину с пошлости, не только остраняя ее, но даже – любуясь ею. То, что Л. Я. Гинзбург называет у них «обличением и сатирой», стихией «галантерейного языка», «языка подложной эротики, бутафорского эстетизма», было гротескным возрождением презираемого идеологически «низа» жизни и культуры, принципиальным отказом от котурнов советской «высокой» культуры.

Реакция Заболоцкого и других обэриутов против сведения художественного к высокому была попыткой отстоять автономию искусства от идеологии. «Низовая» культура выставлялась за двери «хорошего» общества, но она возвращалась в культуру через обэриутов, высмеивающих лицемерие новой «высокой» культуры – укреплявшегося соцреализма, создавшего свои собственные клише, свой канон.

4

Советская пошлость имела установку на грандиозность и монументальность, героику и монолитность.

Эмпирическая жизнь «единицы» уходила за грань соцреалистической концепции коллектива. Оппозиция «маленькое – большое» равнялась оппозиции «ничтожное – грандиозное».

Всему маленькому, подробному, детальному (как идеологически подозрительному, если не порочному) противопоставлялось крупное, массивное. В 1954 году на втором съезде Союза писателей СССР в выступлении В. Ермилова «великая мировая дорога», «единственная в жизни», противопоставлялась «маленькому счастью легких дорог».

Эта оппозиция, возникшая еще в 1920-е годы, надолго оставалась главенствующей эстетической доктриной – вплоть до дискуссий «Литгазеты» конца 1970-х о «быте и бытии» в современной прозе; через идеологическую муштру проходил Юрий Трифонов, который на шестом съезде услышал в докладе В. Озерова: «И вдруг появился ряд повестей, которые критика окрестила “мещанскими” (точнее было бы сказать: “антимещанские”)… Из повести в повесть мечутся среди чужих семей и квартир люди, действующие в каком-то духовном вакууме, герметически запертые в рамках своего окружения. Автор намеренно стоит в стороне, даже вуалирует свою позицию». Этот тезис-клише вызвал энергичную реакцию разъяренного Трифонова: «В русском языке нет, пожалуй, более загадочного, многомерного и непонятного слова. Ну что такое быт? То ли это какие-то будни, какая-то домашняя повседневность, какая-то колготня у плиты, по магазинам, по прачечным… Но и семейная жизнь – тоже быт… И рождение человека, и смерть стариков, и болезни, и свадьбы – тоже быт. И взаимоотношения друзей, товарищей по работе, любовь, ссоры, ревность, зависть – все это тоже быт. Но ведь из этого и состоит жизнь!»

«Тут непонятно, все в кучу: мещанские, антимещанские… Как в анекдоте: или он украл, или у него украли… Словом, что-то вокруг мещанства… Мещанство, как и быт, признается предметом, пригодным для литературы, но как бы второго сорта».

В поэтике Трифонова «мелочи жизни» вплетались в общий психологический рисунок героя и портрет времени. В прозе так называемой московской школы, давно уж разошедшейся по противоположным углам, а в начале 1980-х предпринимавшей попытки «манифестироваться» в сознании критики и читателей, поэтика быта порой низводилась до бытописательства, вызвавшего в 1981 году реакцию отторжения – полемическую статью И. Дедкова «…Когда рассеялся лирический туман…». При всех справедливых, точных, язвительных наблюдениях статья страдала явным упущением: автор не принимал в расчет тяжкой истории «быта» (идеологического отрицания, сведения к «мещанству», пошлости, «дурному вкусу») в официальной литературе советского периода, литературе, устремленной к «счастью больших дорог».

5

За последние годы читатель, по-моему, слегка «переел» на празднике возвращенной литературы. Возвращенной – а ранее запрещенной. Мотивы запрета были политическими. Но среди полузапретных имен было и имя Людмилы Петрушевской.

Проза и драматургия Петрушевской прошли свой круг запретов не по политическим причинам: в них не обнаружишь ни «лагерной жизни», ни борьбы со сталинизмом и ленинизмом, ни переосмысления уроков революции или эмиграции. Сама суть взгляда Петрушевской, ее уникальная эстетика были для редакторов возмутительны, чужды, неприемлемы.

Почти одновременно с прозой Людмилы Петрушевской в журналах стали появляться рассказы Татьяны Толстой. Ей повезло больше – она принадлежит к поколению, «следующему» за Петрушевской: то, на что у Петрушевской уходили десятилетия, у Толстой заняло всего несколько лет. Толстой повезло со временем.

Материалом, который обе писательницы упорно месят своими руками, является быт (пошлость, «мещанство» и т. д.). Поставленный, правда, каждой из них под свою определенную оптику. Однако именно эта оптика не принималась во внимание читателями, яростно протестовавшими против «нагнетания ужасов» и «чернухи» у Петрушевской. Читателями, испорченными советской критикой.

«Да, такие матери-уродки бывают, но зачем обобщать?» – таков был один из основных риторических читательских вопросов.

«Пошлость» жизни, изображаемая Петрушевской, расценивалась как пошлость прозы. Мысль о «дурновкусии» Толстой распространялась критикой «Нашего современника» после выхода ее книжки – публикации в «Новом мире» этот журнал трогать остерегался, боясь, по-видимому, нарушить негласно витающий во облацех договор о ненападении.

Оптикой, поставленной перед «пошлостью» быта и у Петрушевской, и у Толстой, был – и остается – гротеск. Только отнюдь не гротеск саркастический, оценивающий и уничтожающий смех-насмешка. Нет, этот гротеск совсем иного происхождения. Или, вернее, так: отношение к «пошлости» жизни стало амбивалентным – отрицание соединялось с любованием, насмешка с восхищением, уничтожение с возрождением.

Гротеск постсоцреалистической литературы можно проиллюстрировать – образно, конечно, – двумя фразами из рассказа Петрушевской «Поэзия в жизни». «Девушка, помогите мне, моей маме сегодня сделали операцию рак груди, погуляйте со мной». И вот уже в одной комнате ночует прооперированная мама и бывшая девушка: «Кровать к кровати, можно сказать, проходила эта упорная схватка двух сердец». Смерть и совокупление, конец одной жизни и зачатие другой, страх и смех в гротеске сосуществуют, стоят «кровать к кровати». Одним из главных параметров гротеска является беспредельная свобода, основанная на «карнавальной правде», особая вольность мысли и воображения, разрушение официальной серьезности и официальных запретов. Смерть входит в целое жизни как ее необходимый момент, как условие ее постоянного обновления и омоложения. На высотах гротескного реализма, как замечал М. М. Бахтин, «никогда не остается трупа» – из него произрастает новая жизнь.

Самая серьезная в мире официальная советская литература боится, избегает и сторонится смеха. Эта серьезность, увы, передалась по наследству и значительной части неофициальной литературы, неприязненно относящейся к любой попытке выхода за пределы строго регламентированного, почти ритуализированного отношения к сакрализированным фигурам – будь то Пушкин, Гоголь – или сакрализированным понятиям.

Гротеск в творчестве Петрушевской и Толстой, поэтов и художников-концептуалистов, в кинематографе Киры Муратовой разрушает эту серьезно-напыщенную, помпезную картину мира. А начинается это разрушение с возвращения в культуру того, что пренебрежительно именовалось официозной критикой «пошлостью» и «мещанством».

На самом же деле агрессивная пошлость обрушилась на страну совсем с другого края – ее «пророками» были Глазунов и Шилов в живописи, Пикуль, Ан. Иванов, П. Проскурин в литературе; с утилизации фольклора в так называемой патриотической поэзии, то есть с продолжения в новых исторических условиях тоталитарного искусства.

В субъективном гротеске сопряглось безысходное отчаяние и экзистенциальная надежда. И в то же время этот гротеск был органически связан с ощущением праздника жизни, ее неисчерпаемого богатства, ее феерической сказочности. Недаром Петрушевская назвала один из своих лучших сценариев «Сказкой сказок», а первую книгу прозы – «Бессмертная любовь». Недаром в рассказе Толстой «Сомнамбула в тумане» героя запирают на ночь в ресторане «Сказка», где ему снятся, само собой разумеется, фантастические сны. Чисто сказочного происхождения – симбиоз человеческого и животного начал. Отсюда желание героини иметь «толстый пушистый хвост, можно полосатый». Герой жаждет превратиться в медведя: «медведем забиться в нору, зарыться в снега, зажмуриться, оглохнуть, уйти в сон, пройти мертвым городом вдоль крепостной стены». Ноги дам превращаются в «серебряные хвосты и лакированные копытца». В этом сказочно-гротескном мире Лермонтов на сером волке умыкает обалдевшую красотку; таинственная соседка – заколдованная красавица («и гибель Атлантиды видела…»), ее и «на костре хотели сжечь, за колдовство». Все вышло из сказки или причастно ей.

В рассказе «Факир» Татьяна Толстая дает гротескную модель, зримо воплощающую саму идею тоталитарного искусства. Прообразом послужил высотный дом на площади Восстания. «Посреди столицы угнездился дворец… розовая гора, украшенная семо и овамо разнообразнейше, – со всякими зодческими эдакостями, штукенциями и финтибрясами: на цоколях – башни; на башнях – зубцы, промеж зубцов – ленты да венки, а из лавровых гирлянд лезет книга – источник знаний, или высовывает педагогическую ножку циркуль, а то, глядишь, посередке вспучился обелиск, а на нем плотно стоит, обнявши сноп, плотная гипсовая жена, с пресветлым взглядом, отрицающим метели и ночь, с непорочными косами, с невинным подбородком… Так и чудится, что сейчас протрубят какие-то трубы, где-то ударят в тарелки, и барабаны сыграют что-нибудь государственное, героическое». Застывшая иерархическая структура еще держится, – но недаром Толстая здесь пишет о «черном провале первых этажей», а также о том, как по кольцу Москву окружает «бездна тьмы», на краю которой живут ее бедные герои, приманенные яркими огнями фальшивого фасада, фальшивого уюта и фальшивого «хозяина» квартиры в этом доме.

Город с высоты окон дома «сияет вязанками золотых огней, радужными морозными кольцами, разноцветным скрипучим снегом», а в квартире царит псевдохозяин в малиновом халате и домашних туфлях с загнутыми носами – хозяин-карлик, явно карнавальная фигура. Мы видим его же – но в совершенно другом облике – в подземелье московского метро, когда он, столь привлекавший героиню своей необычностью, «идет как обычный человек, маленькие ноги его, привыкшие к вощеным паркетам, избалованные бархатными тапками, ступают по зашарканному банному кафелю перехода». Толстая переворачивает ситуацию, оценка героя резко снижается: из недоступного романтического разрушителя женских сердец он превращается в зауряднейшего человечка. Теперь – вместо окладистой серебряной с чернью бороды – акцентируется ничтожество его физического облика: «маленькие кулачки шарят в карманах, нашли носовой платок, пнули – буф, буф! – по носу – и снова в карман; вот он встряхнулся, как собака, поправил шарф…»

Характерное для гротеска резкое снижение происходит и непосредственно с героем, и с интерьером (таинственная арка в квартире пародируется «аркой с чахлой золотой мозаикой», под которой он исчезает из поля зрения героини в метро).

Описание приема гостей в рассказе пародирует тайную вечерю: здесь и преломление хлеба, и необыкновенные напитки, чистая скатерть, зажженные свечи, избранные и «званые», особо приближенные люди, которым «шут-король» читает свою проповедь (рассказывает анекдоты и гротескно-фантастические байки). Герой носит птичью фамилию – Филин, и в его вставных новеллах фигурирует балерина – «Собакина» в девичестве, «Кошкина» по первому мужу, «Мышкина» – по второму; в качестве одного из персонажей появляется некто Валтасаров, умеющий звукоподражать животным, а волк на окраине города вполне по-человечески выходит на бугор «в жестком шерстяном пальтишке», его «зубы стиснуты в печали, и мерзлая слеза вонючей бусинкой висит на шерстяной щеке».

Героев рассказа в определенной мере можно назвать, пользуясь словами Бахтина, «карнавальными чучелами», для которых характерны смешная претенциозность и тяготение к снижающему барахлу, загромождающему их карнавальный рай. Этот псевдорай высотной башни Филина на самом деле оказывается утопическим царством материально-телесного избытка (невероятные слоеные пирожки, последние на земле, рецепт изготовления которых исчезает навеки; веджвудский фарфор, в прямом смысле слова спустившийся с небес, и т. д.), исчезающим как дым и туман при свете жестокой реальности. Этот гротеск – горькая насмешка автора над иерархической моделью советской жизни, якобы ведущей «по делам твоим» с бедной земли на утопически-богатое «небо».

Эта жизнь иллюзорна – «лишь фейерверк в ночи, минутный бег цветного ветра, истерика огненных роз во тьме над нашими волосами». В итоге, как пишет Толстая, «и бог наш мертв, и храм его пуст».

Гротеск Петрушевской космичен. В коротком рассказе «Через поля», могущем послужить своего рода эпиграфом ко всему ее творчеству, Петрушевская прямо обращается к стихиям, проводя их через «тела» и души своих героев. Бытовой сюжет рассказа прост: два молодых человека идут от железнодорожной станции к дому, где их ждут друзья: «идти надо было километра четыре по лесу, а потом по голому полю».

Открытое природно-историческое пространство уподобляется жизненному пути человека и человечества: через «голую, абсолютно голую разбитую землю, ливень и молнии». В эту землю что-то когда-то было посажено, но «не выросло пока что ничего».

Встреча с природой и историей, с жизнесмертью испытывает все силы человека. В этом испытании обнажается естество, которого он, человек цивилизации XX века, стесняется («…я стеснялась тогда всяких проявлений естества и больше всего своих босых ног»).

В конце рассказа героев ждет «теплый дом», где сидят за столом друзья («пиршественный» образ, характерный для всего творчества Петрушевской). Тепло еды и питья, тепло дома и друзей «греет душу после долгого и трудного пути». Автор-героиня сознает, что «завтра и даже сегодня меня оторвут от тепла и света и швырнут опять одну идти по глинистому полю под дождем».

Герои и героини Петрушевской постоянно стремятся войти в дом, в квартиру, закрепиться в ней, выжить, «получить прописку». Дом, квартира, комната для них – синоним спасения, выживания. Их жизнь протекает на пороге. Квартира становится своего рода священным местом. В пьесе «Сырая нога, или Встреча друзей» в «своем кругу» (постоянный хронотоп Петрушевской) вдруг, в разгар пирушки друзей, появляется некто со стороны – человек, которому негде ночевать («из Воркуты, проездом в Дрезну»), мечтающий остановиться в этой квартире. Конфликт проистекает именно из этого желания: героя сначала агрессивно выкидывают на лестницу, потом, также неожиданно, оставляют и даже приглашают выпить, обнаруживая общих знакомых (принимая в «свой круг»).

В пьесе «Три девушки в голубом» подспудный конфликт разворачивается из-за старой полуразрушенной дачи, на проживание в которой претендуют три сестры, первоначально не признающие своего далекого родства. Особой сюжетной значительностью в пьесе наделяется дачная уборная – «скворечник», построенный жаждущим близости кавалером.

Пространство пустой комнаты («два стула, подобранных на свалке, садовая скамейка, ящик из-под конфет») организует «духовную» жизнь трех героев пьесы «Чинзано».

«День рождения Смирновой» происходит в комнате «за столом».

Пьеса «Квартира Коломбины» открывается репликами (тоже – «за столом»):

«Коломбина. Вы извините, что у нас не убрано.

Пьеро. Что вы, что вы. Мы люди искусства…

Коломбина. Кровать, как шарикова нора…»

Дом защищает от агрессивности открытого пространства, чреватого болезнью, заразой и смертью, пространства, покушающегося на человеческую жизнь и свободу. Персонажи, населяющие дом (квартиры) и сталкивающиеся на лестнице, проходят свой путь жизнесмерти.

6

В рассказе «Свой круг» слепнущая от болезни почек героиня (только она сама знает, что скоро умрет) жестоко избивает после пирушки-застолья (где перемешались все пары, и ее бывший муж женат на бывшей жене одного из сотрапезников) своего маленького сына, как бы выталкивая его, спасая для жизни, ибо, потрясенный ее жестокостью отец заберет сына к себе. Пирушка (тайная вечеря) происходит во время Пасхи. Героиня готовит пиршественный стол с особой тщательностью, а также навещает в этот день – вместе с сыном – могилу своей матери. Через весь рассказ проходит образ смерти, чреватой жизнью: «Алеша, я думаю, приедет ко мне (уже после смерти. – Н. И.) в первый день Пасхи, я с ним так мысленно договорилась, показала ему дорожку и день, я думаю, он догадается, он очень сообразительный мальчик, и там, среди крашеных яиц, среди пластмассовых венков и помятой, пьяной и доброй толпы, он меня простит, что я не дала ему попрощаться, а ударила его по лицу вместо благословения». Пощечина вместо благословения – карнавальный жест в гротескном мире рассказа, где за пасхальным столом усаживаются и верный друг, и предатель, и блудница.

Слова-оценки «совесть мира» и «проститутка она профессиональная» в рассказе «Такая девочка» относятся к одной и той же героине, сказаны в одной и той же фразе. «Идейное» за счет гротескного соседства с материально-телесным низом осмеивается, а естественно-человеческое – освящается.

В рассказе «Темная судьба» 30-летняя «старая дева» приводит к себе на ночь знакомого мужчину, дабы расстаться с опостылевшей невинностью. Петрушевская подчеркивает в мужском персонаже невероятное обжорство («непреходящая жажда еды»), огромный живот («живот не пускал»), «звериность» поведения («съел, облизал щепоть языком, как собака»), инфантилизм («толстый ребенок»). Героиня испытывает к «нему» двуединое отношение, «слезы счастья» и «позор» сосуществуют: «суженый был прозрачен – глуп, не тонок, а ее впереди ждала судьба, а в глазах стояли слезы счастья».

Пожилая Паня («Бедное сердце Пани») больна сама, инвалид – ее муж, трое детей на руках; действие рассказа происходит в женской больнице, в отделении патологии. Все сословные – и интеллектуально-культурные – перегородки в этом мире «брюхатых, стонущих баб» порушены, не существует никакой иерархии, все – равны. Паня, которая может при своем больном сердце умереть родами и оставить своих троих детей сиротами, хочет одного – сделать аборт, однако врач, по всей видимости, все-таки вынимает из ее старого, больного чрева плод: недоношенного ребенка, девочку с прелестным лицом величиной с яблоко. Таков у Петрушевской «мир наизнанку» – болезнь и смерть («убийцей» называют Паню), порождающие жизнь.

Нужно особо сказать о языковом гротеске у Петрушевской. Она сочиняет и в жанре нарочитой словесной бессмыслицы, соединяющей звуки в слова, а слова – во фразы тоже по принципу гротеска.

Размышляя о родстве идей Бахтина (о гротеске и смеховой культуре) и творчества Петрушевской и Толстой, я далека от вывода, что на них «повлиял» Бахтин. Эпоха освобождения человека может политически завершиться неудачей, новыми идеологическими, экономическими заморозками или даже крахом. Освобождаться от страха стала и литература, трагическим реквиемом сопровождая тени погибших в зловещей катастрофе XX века – советской. Однако настоящее освобождение приходит тогда, когда оживают, казалось, навсегда замерзшие почки культуры, приговоренной к заключению не только по политическим, но и по эстетическим мотивам. Михаил Бахтин знал это лучше всех – и поэтому он своей теорией гротеска как бы предсказал появление прозы, названной А. Синявским «утрированной», и таких талантов, как Петрушевская и Толстая.

Пьесы Петрушевской собраны в книгу драматургии «Песни XX века», а цикл ее рассказов сначала появился в журнале «Новый мир» под названием «Песни восточных славян». Предваряя цикл подзаголовком «Московские случаи», Петрушевская пишет: «Случай – это особенный жанр городского фольклора, начинающийся обычно словами: “Вот был такой случай”. Случаи рассказываются в пионерских лагерях, в больницах, в транспорте – там, где у человека есть пока время».

Петрушевская сознательно выбирает самый что ни на есть низкий, вульгарный, наипошлейший жанр, – да и кому он, этот городской устный рассказ-случай, казался вообще жанром! Этот жанр чрезвычайно близок к широко распространенному ранее жестокому романсу. (Я думаю, что «песня», скрещенная со «случаем», и есть на самом деле современная эманация жанра жестокого романса.) Жестокий романс возник в низовой городской культуре на грани XIX–XX веков, а затем с новой энергией появился в послевоенное время (песни, распеваемые инвалидами в электричках). Видимо, не случайно действие большинства из «московских случаев» Петрушевская отнесла к послевоенному времени.

Для жанра жестокого романса всегда характерны контрастное сочетание низкого и высокого социального статуса героев (вор, проститутка, женщина-убийца, мужик – и летчик, инженер, генерал), авантюрный сюжет (преступление), высокая моральность (наказание), присутствие фантастических сил (тайна), изложенные вульгарно-городским просторечием («мещанский», «галантерейный» язык). Новый расцвет жестокого романса в послевоенное время был обусловлен, во-первых, нормальной народной реакцией на ложь и пошлость официального искусства, опять принявшегося насаждать мифологию «высокого», «светлого» и «широкого». Во-вторых, в этом жанре запечатлелась мечта людей о «неидеологизированной» жизни, в которой обязательно восторжествует справедливость, добро победит зло, которое само себя обнаружит. В-третьих, «галантерейный» язык, по-своему конечно, но противостоял советскому канцеляриту, новоязу, а также псевдонародному языку, на котором были написаны так называемые народные песни и поддельные частушки. B-четвертых, – и, может быть, это было самое главное – в жестоких романсах пелось о концентрированных человеческих чувствах, намертво игнорируемых советской литературой: ревности, мести, бессмертной любви. Здесь не было никакого «производства», никакой «битвы за урожай», никаких жизнерадостных «гимнастерок». Была реальная жизнь – с преступлениями, грязью, смертью, любовью, исступленными чувствами. Жестокий романс заменял людям «современного» Достоевского.

Как и зачем «оживляет» этот жанр Петрушевская?

Сначала – «как».

«Один молодой человек, Олег, остался без отца и без матери, когда умерла мать» («Материнский привет»).

«Один человек похоронил жену и остался один с дочкой и старухой матерью» («Жена»).

«Одна женщина ненавидела свою соседку, одинокую мать с ребенком» («Месть»).

Петрушевская, как и принято в жестоком романсе, акцентирует в своих героях сущностно человеческое: одна женщина, один мужчина; муж, жена, ребенок; мать и сын, сестра и брат (а не профессиональное, что преобладало как в официальной, так и в той литературе, которая, несмотря на то что противостояла «официозу», оставалась подчеркнуто социологической).

Язык «случаев» намеренно, специфически обеднен, оголен, лексический состав сведен до минимума. «Жила одна женщина» непосредственно соседствует с «жили они неплохо», «ездила» – с «приехала», «завтра будут похороны» – и «Лида была на похоронах». В эту нарочитую бедность вкраплены монструозные синтаксические конструкции, пародирующие письменный канцелярский советский стиль: «найден документ, а именно письмо», «была изображена на разных стадиях раздевания, в том числе и голой», «С Олегом поступили хорошо, его признали временно невменяемым», «буквально, что называется, с голым задом», «она буквально вернула мне жизнь», «его заставили жениться, вплоть до исключения из института»… Гротеск, о котором речь шла выше, существует у Петрушевской на всех уровнях: композиционном, сюжетном, построении образа героя; а «ген» гротеска таится в самом языке, которым говорят ее персонажи.

«Ира. Но корнуольский язык почти мертвый.

Николай Иванович. Ничего, примем меры!» («Три девушки»)

Николай Иванович называет тещины посиделки с соседкой «вечерней летучкой», говорит: «таким образом мы с тещей поехали вчера за клубникой. И таким образом в электричке вы на меня наткнулись!», «Ну как, читали прессу?», «Нет, ты тоже в вопросе замка займи принципиальную, я считаю, позицию», «Апробировала уже?» (об уборной).

Петрушевская внимательна к еще одному уровню языка: фонетическому. Герой говорит – «типа плед», а Петрушевская в скобках поясняет: «произносит плэд»; «консервы», поясняется: «консэрвы»; «консерванты» он произносит как «консэрванты». Другой персонаж вместо «вообще» постоянно произносит «ваще».

Специфическая речь звучит и в «московских случаях», как бы не сочиненных, а записанных, звучащих от лица некоего рассказчика, по всей видимости, рассказчицы. Установка на устное, произнесенное (спетое – «Песни» ведь!) слово – одна из важнейших, основополагающих черт этой прозы. Что же это за рассказчица? Это жительница московской окраины – Черкизова, Сокольников, Бабушкина, – не коренная москвичка; судя по языку, приехавшая в Москву, видимо, в 1930-е годы, поднаторевшая в столичной жизни, но навсегда оставшаяся провинциалкой; внерелигиозная, но заместившая веру истинную верой в чудеса и тайны; отчаянно жадная до слухов, заменяющих ей лживую газетную продукцию; упорно отстаивающая идею справедливого возмездия.

По всем канонам «большого» советского стиля рассказчица (и соответственно случаи, о которых она повествует) представляет пресловутое «мещанство», «пошлость», воплощение «плохого вкуса», с которыми этот стиль столь настойчиво боролся, являя собой апофеоз вульгарности.

На самом же деле Петрушевская в условиях господства эклектики в современной культуре ведет поиск новой цельности, возникающей на эстетическом развале имперского стиля, или, как еще его называли, «стиля вампир». Вместо «производственного» сюжета (благополучно приноровившегося к новым условиям в так называемой чернухе), вместо благородных героев и героинь (как «советской», так и «антисоветской» литератур) Петрушевская концентрирует «сырую», «пошлую», «вульгарную» действительность, рассматривая ее как эстетический феномен, производя коллекционную и культурологическую работу. Можно ли сказать, что Петрушевская «реабилитирует мещанство»?

Дело не в выставляемых нами по традиции оценках, не в «хорошо» или «плохо», а в том, что Петрушевская возвращает в литературу пласты жизни, ею, литературой, ханжески презираемые. Вспомним еще раз Трифонова: и жизнь, и смерть, и рождение человека – пресловутый «быт»… И недаром в столь «пошлые» по материалу «случаи» и пьесы совершенно неожиданно, но для Петрушевской абсолютно закономерно вплетается чистый голосок ребенка-ангела, сидящего на горшке. И недаром почти каждый из «случаев» завершается образом примиряющей смерти, раскаяния: «…у края могилы, заброшенной и заросшей, и сорная трава, сильно поднявшаяся за лето, касалась их колен, пока они не ушли».

На наше сознание, которому было привито высокомерное чувство причастности к «высокой культуре», единственными наследниками и продолжателями которой мы себя ощущали, феномен реабилитации вульгарного в литературе действует как эстетический шок. «Чистенькое» сознание способно горячо откликнуться на крестьянскую культуру (всегда характеризуемую «хорошим вкусом» – народная культура безвкусной не бывает), но неспособно заинтересоваться поэтикой этого феномена, эволюцией моральных и художественных клише в универсуме обыденного сознания. «Чистенькое» идеологизированное сознание вообще не в силах признать эстетическую ценность этого феномена.

В рассказе Т. Толстой «Любишь – не любишь» сопровождающая детей на прогулки ленинградская послевоенная «бонна» Марьиванна ими, детьми, ненавидима и презираема за все, что кажется им вульгарным в ее облике, речи, поведении. Если бы дети могли формулировать, то они, пожалуй, сказали бы, что ненавидят ее «мещанство», то, что Белинский определил как «образцы ложного вкуса»: «шляпку с вуалькой», «дырчатые перчатки», пирожное «кольцо», старинные фотографии «она и дядя прислонились к роялю, а сзади – водопад», язык – «Вот эти жемчуга – здесь плохо видно – это его подарок. Он безумно, безумно меня любил», а пуще всего – ее любовную историю и стихи ее покойного жениха («такой романтичный, немного мистик»):

Принцесса-роза жить устала

И на закате опочила.

Вином из смертного фиала

Печально губы омочила.

Весь канон дурновкусия: здесь и прекрасные «туземки», и «меланхолические улыбки», и «нарциссы», венчанье с мертвецом. Эстетике Марьиванны противостоит народная эстетика любимой няни Груши, хранящей тысячу рассказов «о говорящих медведях, о синих змеях, которые по ночам лечат чахоточных людей, заползая через печную трубу, о Пушкине и Лермонтове», давно ставших героями фольклора. Но на самом деле это противостояние – ложное; Марьиванна – реликт исчезнувшей городской культуры, а няня Груша – исчезнувшей деревенской, и они не враждуют, а дополняют друг друга; недаром после ухода Марьиванны в рассказе возникает щемящая пустота. Осмеянная злыми детьми, Марьиванна олицетворяет непонятную, нерасслышанную человечность городской «романсовой» культуры, неистребимой до тех пор, пока не будут окончательно и бесповоротно истреблены человеческие чувства.

Героиня рассказа «Река Оккервиль» в прошлом «томная наяда», исполнительница романсов Вера Васильевна. В воображении Симеонова, ненавидящего свой быт, плавленые сырки, дешевые носки, жареную картошку, некую Тамару, все подступавшую с постирушками и пестренькими занавесочками на окнах, – певица идет, как в начале века, «натягивая длинную перчатку, по брусчатой мостовой, узко ставя ноги, узко переступая черными тупоносыми туфлями с круглыми, как яблоко, каблуками, в маленькой круглой шляпке с вуалькой». То, что в глазах «злых детей» представало мерзкой пародией и «мещанством», для Симеонова полно ностальгирующего очарования. В действительности же Вера Васильевна оказывается огромной, нарумяненной, густобровой старухой с раскатистым смехом. И все же, несмотря на все эти разоблачения (даже в прямом смысле этого слова, ибо Вера Васильевна приезжает к Симеонову, – но не для «любовного свидания», а чтобы принять ванну), в конце концов, надо всей этой «пошлостью» («безнадежное, окраинное, пошлое») возникает и царит «дивный, нарастающий, грозовой голос, восстающий из глубин, расправляющий крылья, взмывающий над миром». Это чудный, дивный но и пошлый – голос исполнительницы романсов, трогающий до слез и всех «чистеньких», увлекает за собой ввысь (и, я бы сказала, искупает, если эта жизнь нуждается в искуплении) так же, как прощающе трогает ноги живых могильная трава в рассказе Петрушевской.

Если у Петрушевской надо было процитировать «начала», чтобы показать особенности поэтики ее «случаев», то в поэтике Толстой чрезвычайно характерны «концы».

«Чумные кладбища засыпаны известью, степные маки навевают сладкие сны, верблюды заперты в зоопарках, теплые листья шелестят над твоей головой – о чем?» («Спи спокойно, сынок»).

«И Александра Эрнестовна, милая Шура, реальная, как мираж, увенчанная деревянными фруктами и картонными цветами, плывет, улыбаясь, по дрожащему переулку на угол, на юг, на немыслимо далекий, сияющий юг, на затерянный перрон, плывет, тает и растворяется в горячем полдне» («Милая Шура»).

Голос Веры Васильевны в финале рассказа «Река Оккервиль» несется «над всем, чему нельзя помочь, над подступающим закатом, над собирающимся дождем, над ветром, над безымянными реками, текущими вспять, выходящими из берегов, бушующими и затопляющими город, как умеют делать только реки».

Романсовая мелодия почти обязательно возникнет в финале. Если Петрушевская транспонирует поэтику жестокого романса, то Толстая – традиционного русского романса. Цитаты «прослаивают» ее текст, в котором романсная «пошлость» прошлого (засохшие, выцветшие цветы, письма, шляпки с вуальками, фотографии, полуразбитые пластинки, граммофоны), хотя растаптывается ублюдочной пошлятиной настоящего, но, словно заново родившись, «взмывает» в финале. Если в поэтике Петрушевской бытовая лексика минимализируется то у Толстой, напротив, она избыточна: так, к определению звучания голоса Веры Васильевны перебираются, наслаиваясь друг на друга, семь – один другого роскошнее эпитетов. Как на блошином рынке, Толстая не может оторваться от любования вещью, в которой отпечатан ушедший, забытый, истоптанный, отброшенный взрывной волной настоящего быт.

Самыми слабыми рассказами у Толстой являются те, где она, словно спохватываясь, выстраивает морализирующую схему («Охота на мамонта»), а самыми сильными – те, где, не заботясь о поучении и нравственном итоге, она пытается задержать, остановить, вытащить, отмыть, встряхнуть, возродить вещь, непонятными, но крепчайшими узами связанную с отлетающей жизнью.

В рассказе «Соня» некрасивая героиня, одевающаяся подчеркнуто безобразно, не расстается с брошкой – эмалевым голубком, наипошлейшей, можно сказать, пошлостью. «В конце концов, эти ее банты, и эмалевый голубок, и чужие, всегда сентиментальные стихи, не вовремя срывавшиеся с губ, как бы выплюнутые длинной верхней губой, приоткрывавшей длинные костяного цвета зубы, и любовь к детям, причем к любым, все это характеризует ее вполне однозначно». Красавица Ада (заметим еще один «след» поэтики романса в прозе Толстой: обязательные экзотические, «красивые» имена – Ада, Изольда, Тамила) придумывает для бедняжки Сони загадочного воздыхателя, «безумно влюбленного», и переписку, в которой тот предлагал «в назначенный час поднять взоры к одной и той же звезде».

И Соня посылает несуществующему «ему» в ответ свою единственную и главную ценность – белого эмалевого голубка. Соня умирает в блокаду, и ничего не остается от ее жизни – как и от жизни других, щедро тративших себя, даривших свою фантазию другим героинь. «Так, одни угольки», горстка праха, или, по названию одного из рассказов, «огонь и пыль». Все сожжено. «Пусть так. Вот только белого голубка, я думаю, она (Ада. – Н. И.) должна была оттуда вынуть. Ведь голубков огонь не берет».

Прямая, открытая параллель с булгаковским – «Рукописи не горят», – отмеченная культурологом Светланой Бойм (Гарвард) на советско-американской конференции в Нью-Йорке (1991, март). Да полноте, – можно ли сравнивать какую-то старую романтическую дуру с голубком – и Мастера с его бессмертным романом?

Оказывается, можно.

Потому что наипошлейший Сонин голубок концентрирует в себе энергию любви и сострадания, на высших весах перевешивая гремящую фанфарами «поэзию труда и подвига», на которую обрекала человека и власть, и прислуживавшая ей литература.

7

«Рукописи не горят»…

Вот и вернулись мы туда, откуда начали, – в надлом человечности, выразившийся в неприятии «пошлости» и «банальности» в революционное и постреволюционное время.

А теперь о том, с чего началась эта статья. Появление искусства, «мстящего лицемерам», – неожиданное возникновение внутри «высокой» культуры «низовой», пробивающей себе дорогу отнюдь не только в разгуле «масскульта», но и в поэтике, построенной на игре с китчем (кинематограф Киры Муратовой, живопись Л. Звездочетовой, В. Комара и А. Меламида, поэзия Д. Пригова, Т. Кибирова; возникновение группы «куртуазных маньеристов»…). Советская культура всегда пыталась выставить «низовую» за дверь, но она упрямо влетала в окно, занимая души и сердца миллионов наших сограждан, украшающих свои бедные жилища не плакатами с усатыми рабочими и партийными функционерами, а картинками с котятами, фарфоровыми собачками, ковриками с бровастыми оленями и свинюшками-копилками. И сегодня эту «низовую» культуру – жестоких и цыганских романсов, картинок из-под конфет с бумажными кружевами, зайчиков и плюшевых мишек – новая поэтика внимательно рассматривает, ища в ней не столько новую эстетику, сколько изуродованную, но выжившую человечность. В фильме К. Муратовой «Астенический синдром» толстая мамаша в цветастом байковом халате, съев тарелку щей, вынимает золотой саксофон и играет на нем прекрасную мелодию (звучащую поистине странно – в комнате, завешенной кричащими ковриками, тесно заставленной пошлой мебелишкой). И мелодия взмывает к небу – так же, как мелодии романсов в прозе Татьяны Толстой.

Прозу Л. Петрушевской и Т. Толстой наша литературная критика, упорно тяготеющая к поискам «культурных гнезд», зачислила по ведомству «другой литературы» – вкупе с прозой Вен. Ерофеева, Е. Попова, В. Пьецуха или С. Каледина (у каждого из критиков список варьируется). Я полагаю, что от «другой» прозы эта проза качественно отличается своим пессимистическим артистизмом (или – артистическим пессимизмом, можно и так.)

Это не чернуха С. Каледина, Л. Габышева или А. Терехова – центральный жанр авторов перестроечной прозы, простодушно полагающих, что выразительность самой действительности не нуждается в добавочных эстетических приемах.

Это не жанр маразма – рассказов и повестей Е. Попова и В. Пьецуха, с их «героями-мудаками», по верному определению М. Эпштейна; писателей, тяготеющих, скорее, к сюрреализму, иронически использующих цитаты хрущевско-брежневского периода как некий общий китчевый совковый текст.

Это не соединение нашей повседневности с космическими процессами, не поиски глобальной, мистической зависимости, идущие еще от А. Платонова («Над Россией стояла глубокая революционная ночь» – «Чевенгур»).

Главной темой прозы Л. Петрушевской и Т. Толстой становится смерть: не случайно один из последних циклов, опубликованных в «Литературной газете», Петрушевская назовет «Реквиемы», и не случайно погибают, умирают, вымирают в финале почти все герои (героини) Толстой. Вымирают – или спят, дремлют наяву, впадают в летаргию (мотив снов и сновидений – один из центральных у Толстой).

Кинокритик Д. Попов в разборе фильма К. Муратовой («Искусство кино», 1990, № 3) определил состояние социальной агонии общества, изображенного в «Астеническом синдроме», как «клиническую смерть». «Эсхатология Муратовой… карнавальна, абсурдистски вывернута, – замечает критик. – …Выморочный быт становится страшнее смерти».

И у Петрушевской – особенно в пьесе-рассказе «Изолированный бокс», где по очереди выговаривают себя две раковые больные, – быт тоже страшнее смерти: «Тридцать пять лет только дают лежать на кладбище, потом ликвидируют. Только Марусю к нам вложат, опять перетасовка. Бульдозером сровняют с лицом земли. Новостройку построют, храм Спаса-на-костях».

На каком языке это может быть выражено, кроме языка китча?

8

И наконец, последнее, и, может быть, самое главное.

В дневнике К. Чуковского (за 1921 год) описано посещение крематория. Посещение не в связи с кончиной близкого человека – оно предложено для общего интереса и даже… «развлечения» (вспоминается «Бобок» Достоевского – «хотел развлечься, попал на похороны»). «“А покойники есть?” – спросил кто-то… Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников».

Неотделанное здание с «колоссальными претензиями», мрамор вперемежку с кирпичом, арки из… дерева (тоже – гротеск, хотя и архитектурный). Печь. Газ. «Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах».

На ноге голого трупа белеет записка: «Попов, умер тогда-то». «Странно, что записка! – говорил впоследствии Каплун. – Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию».

Гробов и урн не хватает – в углу свалка человеческих костей. «Летом мы устроим удобрение! – потирал инженер руки».

Чуковский записывает: «У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно».

Уничтожение церемониальности, ритуальности, банальности, «пошлости» обернулось посягательством на самую суть жизни.

В. Розанов: «Ни пальто, ни шуб не оказалось».

Пусть так.

Но ведь голубков огонь не берет…

1991

Пейзаж после битвы. Прививка массолита

1

…Наконец, определения иссякли. И так и эдак пытались критики поймать ухватливое словцо, обозначающее, что же такое происходит с нашей литературой: измеряли температуру, прикладывали стетоскоп, кто попроще; а кто поизысканней – заряжали информацией компьютер; в общем, искали диагноз. Кто пророчил близкую смерть, кто уже подносил к губам зеркальце, а кто определял тяжесть ее состояния вследствие «отпуска по ранению».

Список тех, кто зафиксировал ее конец, открывался моим именем (с упоминанием статьи «Гибель богов», появившейся на свет в «Независимой газете», а затем перепечатанной в сборнике того же названия). Прошло еще немного времени, и я с изумлением узнала еще одну новость: в той же злополучной статье, оказывается, я издевательски третировала русскую классику.

Не в оправдание (потому что каждый вычитывает в тексте то, что ему мнится; как говаривали раньше, в меру своей испорченности), а в дополнение скажу: предположения подтвердились.

А сводились они – совсем вкратце вот к чему: отнюдь не к констатации «смерти» литературы, а к изменению роли писателя, роли и места самой литературы в новом, переворачивающемся обществе. И – к изменению читателя. Писатель, говорились мною вполне очевидные и даже банальные вещи, вряд ли сможет оставаться и дальше «пророком», «мессией», властителем дум и изъявителем «воли народной», «трибуном». От горделивого «больше, чем поэт» (подразумевается: гражданин) останется немногое. Поэт перейдет собственно к поэзии, освободив философию для философов, социологию для профессионалов-социологов, а политику – для политиков и политологов. Сама же литература по завершении периода эзопова языка, а затем и публицистической прямой речи также оборотится к своим собственным проблемам. А читатель… Что ж, читатель-монолит, единый в своих пристрастиях, исчезнет: появится читатель «дробный». Время запойных чтений всеми вместе одного романа минет. Общество перестанет быть Всесоюзной Читательской Конференцией, на которой вслед за «Доктором Живаго» дискутируется «Жизнь и судьба».

Чрезвычайно много язвительных стрел было выпущено в мою сторону – и ни одна не попала в цель. Потому что, увы, хоть и неприятно звучало предсказание, однако сбылось. Литература вернулась к понятию (и самоопределению) «изящная словесность». Маленькая поэма Тимура Кибирова так и называется – «Летние размышления о судьбах изящной словесности» («Дружба народов», 1993, № 4):

Теперь нам, право, невдомек,

чем так прельщал умы хитрейший «Огонек»,

честнейший «Новый мир», Коротич дерзновенный

и Moscow News. Увы! Читатель развращенный

листает «Инфо-СПИД» и больше не следит

за тем, кто, наконец, в сраженье победит –

свободы друг Сарнов иль Кожинов державный.

Перестройка закончилась с концом эпохи гласности и обретением свободы слова. Эзопов язык сменила речь настолько прямая, что рухнули последние лексические табу, и без мата (прошу прощения, обсценной лексики) стало неприлично появляться на страницах даже толстых журналов. А ведь еще три-четыре года тому назад сколько мук, сколько сил ушло у меня в пору работы редактором отдела поэзии «Дружбы народов» на борьбу из-за чухонцевского «И перечеркивали хером…». Смешно кому сказать, ведь мы с Чухонцевым, терпеливо разъясняющие, что «хер» – это не то, что вы думаете, а буква «х» русского алфавита, не победили. «Не победит ее рассудок мой…» Кстати, о журналах: нет, не гибель, не смерть, не конец; но – обвальное сокращение числа подписчиков и, следовательно, тиражей. От тиража 1990 года «Нового мира» на первое полугодие 1993-го осталось всего 3 процента, от тиража «Знамени» – 7. У «Дружбы народов» – 5, у «Звезды» – 10, у «Невы» – 7.

Что же касается книжных изданий, то и их число тоже падало. Правда, не так катастрофически. Более плавно.

Вот выборочные данные, обнародованные на Конгрессе в защиту книги, состоявшемся 8 июня в Москве (цитирую по информации «Литературной газеты»): «В 1992 году продолжалось падение числа изданий (свыше 7 тыс. в 1991-м и свыше 5 тыс. в 1992 году). За два года этот показатель достиг уровня тридцатых годов.

В 1992 году спад общего производства книг (тиража) составил 300 млн экземпляров».

Впечатляет?

2

Но сама-то литература (я не имею в виду произведения всего славного десятитысячного отряда членов Союза писателей СССР, а именно литературу) не исчезла.

Исчез так называемый литературный процесс. Странное понятие, связанное с идеей времени (прежде всего).

В сознании критиков его сменила литературная ситуация, а еще точнее – литературный пейзаж.

Обнаружилось пространство, и достаточно обширное, для того, чтобы на нем свободно разместились пригорки и ручейки, овраги и перелески, индустриальные монстры, а также развалины и руины, помойки и хутора.

И оказалось, что стягивать всех к какому-то одному мощному центру, сдвигать по тому же принципу, по которому счастливые граждане Чевенгура переносили дома и даже деревья, – занятие бессмысленное и, более того, небезопасное как для самой среды, так и для энтузиастов своего дела.

Что самая нормальная, самая ценная позиция критика сегодня – это позиция наблюдателя и комментатора, а не «идеолога», не «пропагандиста» и тем более «агитатора».

Что все попытки «отменить» какой-либо пригорок, срочно засыпать впадину или «приговорить» несимпатичный критику хуторок к сносу – дело малоперспективное. Более того, безнадежное.

Это как с указами М. С. Горбачева, а потом – Б. И. Ельцина: указ-то выпущен, а выполнять его никто не собирается.

Вот взяли критики-шестидесятники и двинулись на постмодернистов и авангардистов, даже не затрудняя себя разбором, кто же из них авангардист, а кто постмодернист. Молнии сверкали, гром гремел, – и что же?

Да ровным счетом ничего.

Живут себе да поживают и продолжают писать (и даже умудряются печатать) свои совершенно возмутительные, близкие к графоманским (по мнению иного критика) сочинения.

С другой стороны, разъяренные «восьмидерасты» и «девяностники» напрочь отменяли всех без разбору шестидесятников (не говоря уж о тех, кто постарше будет). Особенно старался Д. Галковский, топал ногами и бился в истерике, для непрофессионала – неплохо, для профессионала – дурно отрепетированной. И что же?

Да опять – ровным счетом ничего. Кто писал, тот и пишет. А кто сошел со сцены (или сходит), тот сойдет и без помощи Галковского.

Вот какая странная выходит картина.

Но она представляется «странной» только, если, повторяю, продолжать воспринимать литературу как процесс – особенно как процесс постоянной борьбы, что, увы, заложено в нас (и глубоко сидит) уроками марксистско-ленинской эстетики.

А может быть, кроме «борьбы» и «вытеснения», возможны в литературе иные отношения? Скажем, холодного, воспитанного равнодушия. И совсем не обязательно ходить друг к другу чай пить.

3

Соцреалистическая литература между тем продолжает пышно издаваться. Вышло собрание сочинений Ивана Шевцова, автора бессмертной «Тли». Выходят и собрания сочинений М. Алексеева, П. Проскурина, Ан. Иванова… Это, кстати, тоже детали нашего общего культурного пейзажа. По социологическим опросам, проводимым Всесоюзной государственной библиотекой им. В. И. Ленина в начале 1980-х, сочинения именно этих самых прозаиков, коим в конце 1980-х вернула я самоназвание «заединщиков», делили первые места по читательскому спросу. «Вечный зов», или «У последней черты», или какой-нибудь «Хмель» никому из столичных критиков не ведомого А. Черкасова – это и была наша родная, советская массовая литература. Но конечно же, нынче они лишь детали пейзажа, не главные, не масштабные, не поражающие воображение сооружения: идеология кончилась, воздух выпущен, а «литературочка все более забавна – и непристойна. Жизнь, напротив, обрела серьезность», – замечает все тот же элегический наблюдатель.

4

Почему же чем серьезней, чем страшнее, чем непредсказуемей наша жизнь, тем забавней и непристойней эта самая «литературочка»?

Да и что это за зверь такой – «литературочка»?

…Всего

и надо-то, мой друг, описывать пиписьки,

инцест, оргазм, минет, эрекцию и сиськи,

лесбийскую любовь или любовь педрил,

героем должен быть, конечно, некрофил,

в финале не забыть про поеданье трупа.

А чтобы это все не выглядело глупо,

аллюзиями текст напичкать. Вот рецепт.

Литературочка – неоконъюнктурочка?

Развлечение – на смену сверхнапряжения, сверхсерьезности? Вспомним: еще в 1986 году Алесь Адамович возвещал пришествие – не «литературочки», а сверхлитературы! Где же она?

Заглянем в недавнее прошлое.

Недоступность – или малая доступность для читателя – развлекательной, «забавной», отвлекающей, взбодряющей и т. д. литературы. Массовой литературы. И – откровенная жажда ее; фантастическая переплата за томик фантастики, зарубежного детектива. В самиздате ходили не только Солженицын или Домбровский, но и домашним способом переведенные, в полуслепой машинописи – Рекс Стаут и Микки Спиллейн, Чарлз Вильямс и Дик Фрэнсис.

Появление на книжных развалах тривиальной литературы разных жанров – от любовной мелодрамы до вестерна, от полупорнографического романа до мистических триллеров – вещь поэтому в высшей степени ожидаемая и объяснимая, и я вовсе не принадлежу к моралистам, ханжам и проповедникам, желающим немедленно запретить (а лучше того – отменить) «милорда глупого». Да пусть их несут! (Пускай о вкусе народном истово печется газета «День», где собрание ангажированных критиков вдруг приуныло от констатации того факта, что благородную, высоконравственную и сверхпатриотичную литературу, представляемую «нашими», нынче никак не читают и не обсуждают, и даже не осуждают – потому что очень скучно, добавлю свой комментарий.) Хлынуло на рынок – значит, есть спрос. «Человеческое», порою «слишком человеческое» содержание найдет своего читателя. И кстати, продемонстрирует ему не самые худшие принципы и модели поведения: скажем, частные сыщики в американском детективе всегда олицетворяют добро и человечность и всегда в одиночку побеждают хорошо сплоченных преступников; зло всегда жестоко наказывается в финале. Закон жанра. В любовном романе – скромная и чистая девушка-секретарша всегда победит злую соперницу, тем более – сомнительной репутации; всегда поможет своему шефу разгадать козни мерзавца-конкурента и, в конце концов, обязательно завоюет его сердце и руку. Не стоит по законам высокой литературы судить литературу массовую, пришедшую на место нашей собственной массмакулатуры (представьте себе воочию на минуточку книжные полки районных библиотек, забитые пыльными собраниями исключительно нравственных произведений секретарей Союза писателей). Наша литература еще не выполняет рыночный заказ? На его выполнение кинуты силы лучших (и не лучших) переводчиков, оторвавшихся наконец от западной классики?

Не надо беспокоиться – и у нас в отечестве в скором времени тривиальная литература возникнет, найдет своих изготовителей. Опять процитирую Т. Кибирова:

Что нынче хавают?..

Во первых, детективы:

«Смерть в красном уголке», «Ухмылка мертвеца»,

«Поручик Порох прав», «Кровавая маца»,

«Хореныч и Кузьмич», «Так жить нельзя, Шарапов!»,

«В пивной у Коваля», «Блондинка из гестапо»,

«Последний миллилитр», «Цикады», «Дело Швах»…

Компенсация за ущерб, нанесенный соцреалистической прозой, лишенной интереса к тому (увы) «низкому», к «телу», из которого (отчасти) состоит человек?

Да, и это – тоже.

«Низкие» (низовые) жанры.

Торжество «низких» жанров.

Но – не «низких» истин: наоборот, благородства, чести (так и хочется добавить: доблести и геройства). Одиночка против стаи – разбойников, насильников, грабителей, мафии. Поведение героя в диком лесу капиталистической цивилизации: чем не комиксы, не наглядные пособия! А еще – любовь, жалость, сочувствие, весь набор благороднейших чувств, украшенный эмблемой пылающего сердца. Ах, боже мой, что за роскошь, какие сюжеты! Какие утраты и находки! Край пропасти, из которой герой (героиня) выбирается не только живым, но и веселым. И похорошевшим.

Именно с 1990–1991 годов, когда начинается резкое сокращение читательской журнальной аудитории, когда западная массовая литература накрывает российский книжный рынок, именно с этого времени иные из ведущих толстых литературных журналов, в целом сохраняющих авторитет респектабельных изданий, начинают включать в годовой комплект одно-два, а то и больше произведений из этой самой евроамериканской массовой литературы. Она у нас издается не так, как на Западе (дешево, на плохой бумаге, в мягких обложках, как карманная книга, предназначенная только для одноразового пользования: прочел – выбросил). Нет, у нас она печатается в твердом переплете, дорогом супере, чуть не на мелованной бумаге, с золотым тиснением, то есть как дорогая книга, да она и есть очень дорогая по цене – место ей уготовано под стеклом, в домашней библиотеке, для следующих поколений, – смешно?

Я уж не говорю о журнале «Смена», каждый номер которого непременно оснащен детективом, «триллером» и тому подобной тривиальной литературой. Следы ее внимательного профессионально-зоркого чтения и изучения мы легко обнаружим в самых последних, самых «горячих» журнальных публикациях отечественных авторов, пытающихся ухватить, поймать за хвост… (см. Т. Кибирова: «чтоб рукопись могла перешагнуть границу, / необходимо дать поболее того, / что сытых бюргеров расшевелит»).

«Знамя», правда еще в 1987 году, печатает «Крестного отца» Марио Пьюзо (хотя подписчики журнала выбирали его совсем за другое – за Булгакова, Замятина, Ямпольского, Гроссмана, а вовсе не за Пьюзо), затем – «Вечерние новости» А. Хейли. В «Неве» появляется скандальный «Аквариум» В. Суворова. «Иностранная литература» в 1992 году выпускает два целевых номера: один посвящен черной мистике, другой – криминальной литературе.

Карман мой пустотой пугает. Раньше фигой

он переполнен был, теперь… А что теперь? –

Свобода! – как сказал Касторский Буба. Верь,

товарищ, верь – Она взошла! Она прекрасна!

Ужасен лик ее. И жалобы напрасны.

Итак, что же происходит в изящной российской словесности? Куда податься, за каким сюжетом кинуться литератору, еще недавно печатавшему истории из грустной, но чисто советской жизни? Где ждет его успех, который… и так далее?

Сенсация, скандал – вот что сегодня обеспечивает (поболее, чем качество) успех литераторам отечественного происхождения на Западе. А дома? «Итак, даешь рубли. Посмотрим на лоток».

И взглянули.

Отечественная литература тоже попробовала быть не «скучной», а – круто сюжетной, занимательной, остроумно-бравадной. Скандальной.

Именно отсюда, я полагаю, и возник феномен В. Пелевина – литератора, соединившего западные приемы fantasy и триллера с нашей почвой, с нашей историей. «Омон Ра» («Знамя», 1992, № 5) – повествование о советских псевдокосмонавтах, изложенное в жанре fantasy. Эдакая черная сказка для взрослых. В «Жизни насекомых» («Знамя», 1993, № 4) В. Пелевин пытается продлить успех, закрепить его на тех же бастионах: переменив декорации, героев, образный ряд, но оставив в силе все тот же жанр.

В сферу изображения (и подчинения) у Пелевина попадает (и препарируется) не только сама история, действительность, но, разумеется, и сюжетика, и стилистика, и язык советской литературы: то есть, в принципе, он работает чрезвычайно близко к поэтическому соц-арту Дмитрия Александровича Пригова, к изобразительному – Гриши Брускина, а также Комара и Меламида.

Журнальная проза как бы разделилась, разошлась по двум жанровым центрам, двум полюсам. Если в прозе В. Маканина («Стол с зеленым сукном и графином посередине». – «Знамя», 1993, № 1; «Квази». – «Литературная газета», а также «Новый мир», 1993, № 7), М. Кураева (рассказ «Куранты бьют». – «Знамя», 1992, № 11; повесть «Дружбы нежное волненье». – «Новый мир», 1992, № 8), Ю. Малецкого, М. Бутова (тот же «Новый мир»), а также В. Шарова («Репетиции». – «Нева», 1992, № 1–2) существенными, необходимыми для авторов стали осознанная трактатность, намеренный эссеизм, заведомо заторможенная сюжетность (вернее, так: вовсе не сюжет действия ведет повествование, а сюжет авторской мысли), то у «младшего» В. Пелевина, у «старшего» А. Кима («Поселок кентавров». – «Новый мир», 1992, № 7) – занимательность фантазийного, если не фантастического, сюжета.

Каковы типологические особенности этой специфической постсоветской фантазийности, – если они, конечно, есть? Ответ лежит близко – биология. Уподобление человека кентавру у А. Кима, насекомому – у В. Пелевина.

Но прежде чем говорить о «биологической» фантазийности, процитирую статью публициста, определяющего суть нынешней, новой идеологии, явившейся на смену коммунистической: «Люди хотят – дышать, есть, заниматься сексом, находиться в безопасности, богатеть, ездить на Запад, покупать дома и автомобили и плевать на всякую вообще идеологию. Для смеха это можно даже назвать “антикоммунизмом” или “неокапитализмом”, но я, если уж использовать “изм”, выбрал бы – “дарвинизм”».

И дальше – самое заветное: «Человек – животное, которое хочет получше приспособиться к суровым условиям внешней среды и приспособить к ним свое потомство» (Радзиховский Л. Вторая республика // Столица, 1993, № 23).

Журналист прямо и откровенно сформулировал то, к чему мы торопились. Ради чего работали – ради идеологии потребления, соответствующей биологической природе человека (в отличие от всех остальных идеологий).

«Для малых групп населения, – читаем у Радзиховского дальше, – всегда будут и другие идеологии, которые заставляют человека насиловать свою биологическую природу ради самых разных идей, но в том-то и дело, что сегодня все эти идеологии – удел очень малых групп. Групп, которые слишком очевидно идут против господствующего в обществе настроения».

Может быть, и Ким, и Пелевин, и Радзиховский чрезвычайно далеко отстоят друг от друга; но «человек-животное» (или «человек-насекомое») есть тот удел, который определен ими сегодня для человека; только Ким относится к этому обстоятельству с печалью, Радзиховский его констатирует (с явным оптимизмом), а Пелевин просто вычерчивает свою схему, но с большей, чем Ким, виртуозностью.

Мы прошли разряды насекомых

С наливными рюмочками глаз.

Он сказал: природа вся в разломах,

Зренья нет – ты зришь в последний раз.

Он сказал: довольно полнозвучья, –

Ты напрасно Моцарта любил:

Наступает глухота паучья,

Здесь провал сильнее наших сил.

Известно, что Ю. Тынянов считал «Ламарк» Мандельштама гениальным пророчеством – пророчеством о том, как человек перестанет быть человеком. Н. Я. Мандельштам полагала, что это «уже не отщепенство и изоляция от реальной жизни, а страшное падение живых существ, которые забыли Моцарта и отказались от всего (мозг, зрение, слух) в этом царстве паучьей глухоты. Все страшно, как обратный биологический процесс». Ким относит действие своего «Поселка» в неизвестное, «боковое», фантастическое время и такое же пространство, за некую «завесу мира», из которого выходят и за которой исчезают его герои; Пелевин всеми метками и деталями приклеивает «Насекомых» к нашим дням.

Так вот, проза, прибегнув к утрированной сюжетности, занимательности, фантазийности, вернее, экспроприировав их у массовой литературы, на ее же территории использовала поэтику «низких» жанров. При этом утонченный Ким пошел даже на совсем уж чуждую его дарованию и чувству языка экспроприацию обсценной лексики, преобразив ее – в соответствии со своим замыслом и вкусом (который ему, увы, сильно изменил).

Итак, «люди хотят – дышать, есть, заниматься сексом, находиться в безопасности, богатеть». Точка. Вернее, точка отсчета. А еще вернее – начало новой жизни, vita nuova, совпавшее с глубоким разочарованием литературы в человеке, с самым низким представлением о его природе. «Цветы зла», о которых напомнил Вик. Ерофеев, как оказалось, прячутся в человеке куда глубже, чем думали не только господа социалисты, но и господа капиталисты.

Сравним с совсем недавним – с литературой эпохи гласности. С чернухой, с описанием мрачных, мрачнейших сторон нашей жизни, куда не проникало «золотое перо» советского литератора, – скажем, со «Смиренным кладбищем» или «Стройбатом» С. Каледина.

В одном из своих интервью Каледин заметил, что финал «Кладбища» он переделал, следуя настоятельному совету заведующего тогда отделом прозы «Нового мира» И. Виноградова. Что его герой-алкаш отнюдь не проявлял (в рукописи) поистине христианского самопожертвования и духовного величия, какие он проявляет в опубликованном тексте. Но ведь если автор принял совет и затем, в книжном издании, отнюдь не восстановил свой финал, – значит, оказался такой вариант близок автору внутренне. То есть его, калединский, герой преодолевает в себе «биологического человека», воспаряет над ним, – хотя и никогда не услышит Моцарта, но он слышит пение своих аонид, своего ангела. Вот это уже почти невозможно в литературе новейшего времени: слишком глубоко, повторяю, разочарование литературы в самом человеке.

Можно сказать, что новейшая проза в этом своем подходе и восприятии человека крайне противоречива. Почему же раньше, в душное, тусклое время застоя Ким писал полные света и воздуха, надежды и любви рассказы – даже перед страшным, ужасающим ликом распада, болезни и смерти. А сегодня, когда… «возможности человека велики как никогда» и т. п. и т. д., когда каждый волен поступить с собою и своим ваучером как угодно, когда каждый волен не купить автомобиль «хонда» последней модели, а предпочесть ему… Впрочем, не будем об этом, не станем расчесывать зудеж, пусть этим занимаются другие. Но все же… Откуда сей полный горечи взгляд? И почему молодой (и уже модный) Пелевин тоже – сколь забавен, столь и неприязнен?

Поиски ответа на эти вопросы заводят нас далеко от литературы, но нам важно сейчас зафиксировать этот историко-литературный факт: добровольное вторжение новомодной прозы на жанровую территорию массовой («низкой») литературы. Фэнтези. Детектив. Криминальная история.

На самом же деле сегодня происходит широчайшая жанровая дифференциация – и одновременно сращение, сплав жанров внутри одного произведения; своего рода игра с жанрами и стилями. Примеры такой игры, контаминации жанров – романы Б. Кенжеева «Иван Безуглов» («Знамя», 1993, № 1–2) и В. Шарова «До и во время» («Новый мир», 1993, № 3–4).

Случай «Ивана Безуглова», «мещанского романа», как определено в подзаголовке сочинения, – более простой и очевидный. Кенжеев тоже пошел навстречу массовой литературе – первый, авторский вариант подзаголовка звучал так: «народный роман».

Кенжеев написал «лав стори» современного русского молодого капиталиста одновременно и как пародию на клише и стереотипы соцреалистической литературы с ее героем-праведником, целеустремленным, чистым, горящим своей идеей облагодетельствовать общество, и как пародию на американский тривиальный роман из жизни миллионеров и предпринимателей, подобный тем, которые выпускает у нас в переводах отечественная «Радуга» совместно с американским «Арлекином». Герой Кенжеева – благородный рыцарь рынка: «Увидев его в московской толпе, вы бы сразу узнали в нем одного из преуспевающих брокеров российской биржи. От всего облика этого высокого, крепкого, привлекательного молодого человека с грубоватыми, но благородными чертами лица исходила уверенность в себе, неукротимая энергия и то особенное трудолюбие, которое, соединяясь с талантом, ведет к неизменным жизненным победам». Героиня – прекрасная и верная служебному долгу и своему чувству к рыцарю рынка секретарша Таня, «длинноногая пепельная блондинка», «стройная и строгая на вид девушка», которая умеет «артистически» работать с компьютером и свободно знает иностранные языки.

«Человек биологический»?

Все обстоит гораздо интересней.

«Шофер Жуковский завел бесшумный мотор, включил лазерный проигрыватель фирмы “Сони” – и салон машины наполнили божественные звуки Первой симфонии Чайковского». А Таня? «Включив мягкий свет на кухне, сестры прошли в гостиную, и Таня открыла крышку фамильного “Блютнера”… Своего любимого Вивальди Таня умела играть наизусть, а сейчас к ней присоединилась и сестра».

При чем же здесь Жуковский? – спросит еще не открывавший Кенжеева читатель. Василий Жуковский – шофер, Федя Тютчев – молодой предприниматель и помощник Безуглова, Евгений Баратынский – бухгалтер… «Ты напрасно Моцарта любил»? Нет, не напрасно. И Моцарт, и Чайковский, и Вивальди чудо как хороши для отдохновения после тяжелой брокерской работы.

По стилю, по языку роман Кенжеева – плоть от плоти массовой советской литературы, текст, ее пародирующий. Собственно, этот бедный конфетный стиль славистам теперь можно изучать по кенжеевскому сочинению, не прибегая к первоисточникам. Такая хорошая плохая литература, где девушки, конечно же, «лукаво улыбаются» и хранят «настоящую девичью гордость», а юноша с «широким русским лицом», «незаменимый» помощник, является к ним «с букетом роз», всякий раз испытывая «неизъяснимое волнение». В советской массовой литературе с ее ханжеством и морализированием как раз не было места «человеку биологическому», вернее, оно было отдано раз и навсегда отрицательному герою.

Иван Безуглов упорно движется (и движет свою контору) в «светлое капиталистическое будущее», заранее разгадывая уловки и избегая ловушек омерзительных – в недавнем прошлом партийных – бизнесменов, действующих уголовными методами. Безуглов желает покровительствовать искусствам – и выступает как спонсор кинокартины, главную роль в которой будет играть Анна Шахматова, в облике которой без труда угадываются черты великой поэтессы. А к прекрасной Тане, дворянке, как выясняется, по происхождению, наследнице Шереметевых-Разумовских, воспылает страстью канадский миллионер, господин Верлен. Кстати, сценарий будущего фильма сочиняет некто Алексей Татаринов, герой-рассказчик предыдущего романа Кенжеева «Плато»: «Вольно бездельнику Татаринову на своем монреальском досуге измышлять волнения страстей, одолевающих поэтически настроенного героя, который после трудового дня не ложится спать без томика стихов», – с досадой думает Иван. Кенжеев как бы ставит в своей «двойной пародии» еще и боковой свет – со стороны Татаринова, который, вполне вероятно, всю эту «капиталистическую лав стори» и сочинил… А сам автор включает в «поле» своей пародии и саму нашу современную действительность: потребительское отношение к искусству, дешевая адаптация классического наследия, униженное положение лакействующей части интеллигенции, повальное пристрастие к «аристократизму».

…Лощеный финансист,

конечно, во сто крат милей, чем коммунист,

и все же, как тогда от мрази густобровой,

запремся, милый друг, от душки Борового.

Бог ему в помощь! Пусть народ он одарит

«Макдональдсом». Дай Бог. Он пищу в нем варит.

И нам достанется. И все же – для того ли

уж полтораста лет твердят – покой и воля

пииты русские – свобода и покой! –

чтоб я теперь их предал?..

Выбор для русской литературы совсем даже не закончился: новые, не менее затейливые, чем прежде, искушения одолевают российских литераторов. Вот и новый ломбард в Москве открылся, ломбард с остроумным литературным уклоном, называется «Раскольников»; предоставляет ссуду под залог, взимает 1 процент в день. Как поется у Юза Алешковского: «По этой улице старушку оштрафовывать раз шел Раскольников с тяжелым топором». Разве к русской литературе – сегодняшней, а не только «достоевской» – это не имеет отношения?

А газета «Аргументы и факты» (1993, № 22) печатает письмо правнучки Достоевского, Т. А. Высогорец-Достоевской: проработав всю свою жизнь, отдав безвозмездно в музей-квартиру своего прадеда бесценные реликвии, она сегодня поистине бедствует, получая по инвалидности крошечную пенсию; в 1968 году выселена из центра Москвы в отдаленный район. А ведь у семьи были экспроприированы и дом в Старой Руссе, где нынче собирается на «достоевские» чтения высокое общество, и два дома в Ялте, и дом в Адлере… Впрочем, возразят мне, при чем здесь литература? Думаю, что сам Федор Михайлович такого бы вопроса не задал.

Речь не может не зайти о морали – и именно в связи с процессом экспансии журнальной прозы на территорию массовой литературы. Мораль здесь связана, на мой взгляд, вовсе не с морализированием и даже не отстаиванием в тексте нравственных ценностей, а с проблемой творческого поведения самого автора, с тем, как, каким образом он проходит самый трудный участок своего пути – искушение неоконъюнктурой.

5

С конъюнктурой старой все ясно и понятно, она не требует ни слов, ни описаний, ни примеров. Подстерегает иная, новая: конъюнктура рынка.

Нет, вовсе не писательскую установку на читателя я имею в виду. Уважение к читателю, вернее, желание быть прочитанным, а значит, и услышанным, – отнюдь не порок, и вовлечение в прозу авантюрности, интриги, яркой сюжетности более чем оправданно. Но – ради чего?

Хорошо было раньше: ради правды.

Правда – оправдывала (прошу прощения за вынужденный каламбур).

Стремление сказать Правду – вот было условие sine qua non русской литературы советского периода, той, которая была и остается с нами, несмотря на все «поминки». (При этом «правда» отнюдь не обязательно противостояла художественности – см. «Несколько положений» Б. Пастернака: «Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего»; «Неумение найти и сказать правду – недостаток, которого никаким уменьем говорить неправду не покрыть».)

Современный литератор, доверяющий чувству правды, не избегающий не только понятий «стыд» и «совесть», но и их самих? Не редкость ли? «Ой, как / гнет роковой стыда хотелось свергнуть мне, / чтоб в просвещении стать с веком наравне, – иронизирует Т. Кибиров. – Не получается. Ох, дикость наша, Игорь, / ох, бескультурье… Ведь сказано – нет книги / безнравственной, а есть талантливая иль / не очень…» О прошлом заговоривши без стыда (как будто «их там не стояло», литературных мэтров недавнего времени), после «заголимся и обнажимся», после «Бобка» слова поэта звучат анахронизмом. При помощи кибировского легконогого стеба снимается их печальная серьезность; но суть – и перекличка с Пастернаком – остаются.

Так вот, о неоконъюнктуре.

Есть несколько рецептов сенсационного романа – один из них был опробован А. Курчаткиным в романе «Стражница» («Знамя», 1993, № 5–6). Это, по сути, первое объемное сочинение о только что завершившейся эпохе, о годах перестройки и гласности. Прозаик пропускает эти годы через судьбу своей героини, сотрудницы подмосковной конторы, жены бывшего партократа средней величины и, самое важное, – охранительницы («стражница»!) М. С. Горбачева. Еще с самого раннего детства она, словно некая российская Жанна, услышала голоса, предупреждающие и информирующие ее (свыше) об ответственности, о ее особом – остерегающем – предназначении. Каждое колебание Его жизнедеятельности отражается в ней. «Отчаяние, удушавшее ее, подобно воде, залившей дыхательные пути, отступало, уходило от нее, словно вода, вихрясь воронкой, сливалась в открывшееся отверстие, и уходила, оставляла ее корежившая все внутри тревога» – это уже форосское пленение. Но мы, читатель, забежали далеко вперед.

Мистика? Куда ж без мистики! Нынче без нее в свете (то бишь в масскульте, а также в масслитературе Запада, запойно читаемой нашими соотечественниками) просто невозможно появиться. Глазки и лапки, глазки и лапки. Оборки? Милочка, оборки никто уже не носит. Впрочем, Курчаткин вообще чуток к «явлению жанра народу», к тому, какой звук входит в моду, становится у читателя популярным. Стоило «Знамени» републиковать «Мы» Замятина, «Новому миру» – «1984» Оруэлла, «Искусству кино» напечатать кабаковского «Невозвращенца», как – и года не прошло – появились на свет «Записки экстремиста», вещь отчетливо антиутопического канона.

Заявленная с первой же страницы «Стражницы» мистика продолжается на второй. Наша подмосковная Жанна (в русском миру – Альбина, тоже имячко происхождения французского) находит у себя на участке полуразложившийся труп собаки, символизирующий – браво, читатель! – разложение, через которое проходит героиня, общество да и мы с вами. Мистика сочетается с натурализмом и эротикой, с описанием в подробностях физиологических актов, разложения и совокуплений. Над героиней кружит некий вампир (вампирша?), так до конца мною и не разгаданный: то ли Горбачев сосет кровь из народа (вряд ли верна эта разгадка, хотя Курчаткин в сносках тщательно перечисляет аварии и катастрофы, случившиеся в правление Михаила Сергеевича, всякий раз указывая число жертв, но вообще вся вещь, откровенно симпатизирующая Горбачеву, явно «прогорбачевская», он – это Он, с большой буквы); то ли сноха пьет кровь из героини; то ли внучка бабушки, с успехом занимающейся сексом, – маленький вампиреныш, от которого не избавиться… Явно узнаваемые политические деятели и общественные лица зачем-то шифруются в тексте, но тут же в сносках расшифровываются. Так «Крутой» – это Ельцин; к длинной полуфразе «академик со светящимся прозрачным пушком седых волос на голове, недавний поднадзорный ссыльный за свое несогласие с прежним верховным синклитом» дается авторская сноска: «Андрей Дмитриевич Сахаров». Никакой логикой это необъяснимо, кроме одной: помнится, в исландских сагах корабль обозначался как конь, летящий по волосам Эгира (то есть по морю), или что-то еще в этом роде. Так то была сага, а у Курчаткина зато – проза. Было бы, право слово, пустовато: «А. Д. Сахаров»… Или о Гдляне и Иванове: «два следователя, что уже года полтора…» и т. д. Но больше всего зашифрован зачем-то Сталин: «турки-месхетинцы, высланные туда (в Фергану. – Н. И.) в свою нору, еще до ее рождения, с гор Кавказа уроженцем этих гор». Все очень красиво, и все неправда: они были высланы не в райскую Фергану, туда переехали сами и гораздо позже, да и высланы были вовсе не с гор (не надо путать их с ингушами и чеченцами). Героиня между тем медленно, но верно (с точки зрения окружающих) сходит с ума (ложное безумие еще один очень популярный мотив западной масслитературы – см. журнал «Смена», – впрочем, как и отвратительные, мерзкие собаки, вампиры, странные, зловещие дети, политические деятели, связанные мистической цепью с героями и т. д.). Вступает в связь с бывшим афганцем, пользующим ее прямо на конторских папках. Опускается на дно, бомжует, опять попадает в больницу – тут-то конец и роману, и эпохе Горбачева: «Но Он был жив. Сам Он был жив. А страны, в которой Альбина родилась, выросла, прожила жизнь, этой страны больше не было. Она прекратила свое существование в минувшее воскресенье, восьмого декабря». И теперь «Жизнь ее не имела ни малейшего смысла, можно было умереть хоть сейчас», что героиня и делает.

Почти одновременно с романом А. Курчаткина на страницах еженедельников и газет были распечатаны главы из нового романа Е. Евтушенко «Не умирай прежде смерти» – фрагменты, посвященные личной жизни автора. Сладкие для обывателя подробности обо всех его четырех женах перемежались с беллетризованными повествованиями о Горбачеве и Ельцине; причем если Курчаткин называет их «Он» и «Крутой», то Евтушенко изобретает для лидеров свои обозначения: «Кристальный коммунист», «Демократ-Прорубист» и проч. Роман Евтушенко – тоже попытка (и небезуспешная) занять территорию массовой литературы, в срочном порядке создать сенсационное сочинение (недаром отрывки печатались в «Совершенно секретно»); но Евтушенко и не подозревал о тех возможностях, которые таятся в мистических триллерах, щедро публикуемых популярными периодическими изданиями. Курчаткин оказался (куда более) внимательным читателем.

По авторскому замыслу «Стражница» не «эпическая истерия» (А. Немзер), а роман философский – о судьбе страны в переломный период и «охранении» ее лидеров народом, об утрате этой поддержки, о распаде и разложении. С помощью включения в него реальных политических фигур, а также элементов мистического триллера автор попытался создать своего рода современную мениннею, в которой частная жизнь будет таинственно переплетена с государственной. Но в результате тщательного смешения красок и разрисовки по намеченным контурам получился китч, может быть, и вполне демократический, – ибо экстрасенсы, колдуны, вампиры, эротика и политика, их гремучая смесь и есть то самое, чем кормится массовое сознание, – но, по сути, чрезвычайно близкий газете, делающей ставку на что-нибудь желтенькое – вроде «Совершенно секретно» или «СПИД-Инфо», с привкусом еще и «Частной жизни». Возвращаясь к Достоевскому: да, он, отталкиваясь от поразившего его газетного факта, от уголовной хроники, от происшествия, прибегая к жанру детектива (да и к фантастике), мог выплавить из всего подручного материала современную мениннею; но сексуальные сотрясения неудовлетворенной партфункционером-мужем курчаткинской героини – вкупе с «вытесненным эросом» по сохранению Горбачева – производят все же неожиданный для автора пародийно-комический эффект.

То, что у Кенжеева было художественной установкой и целью (двойная пародия), у Курчаткина стало совершенно незапрограммированным результатом. И именно потому, что проблема индивидуальной ответственности сотрудника редакции (в моем случае – «Знамени») за то, что публикуется в журнале, стоит и передо мною, – считаю, что внутриредакционное расхождение в оценках порою есть вещь неизбежная.

Что же касается романа Курчаткина, то его появление на свет в условиях ускоряющегося движения литераторов в сторону рынка (и, следовательно, неоконъюнктуры) чрезвычайно симптоматично. Так же, как и появление романа В. Шарова «До и во время» («Новый мир», 1993, № 3–4), за публикацией которого последовал более чем экстравагантный «Сор из избы», где роман был подвергнут уничтожающему разносу сотрудниками отдела критики того же журнала, если можно отнести по разряду критики такие сильные выражения, как «изнасилование русской да и священной истории», «опошление и, в особенности, осквернение». Сей приговор следом за С. Костырко, все-таки вежливо пожелавшим автору «здоровья» и «плодотворной писательской жизни, но только не на страницах “Нового мира”», принадлежит И. Роднянской («…как в пулю сажают вторую пулю»). Хотя она и акцентирует, что речь идет только «об эстетике, об этике – молчу», на самом-то деле схватка идет именно даже не из-за этики, а из-за идеологии. Да, об идеологии «Нового мира» печется здесь критик, с чувством глубочайшего омерзения и брезгливости вычитывая из Шарова возмутительные идеи.

Роман Курчаткина рядом с романом Шарова выглядит таким простым, даже «простонародным»; масслитературносгь Шарова гораздо утаеннее, спрятаннее, что ли, нежели бьющая в глаза курчаткинская прямолинейность, расчисленность того, «что нынче носят». Задача Шарова еще более амбициозна: задуман философский роман о сущности христианства, о великих творцах и великих злодеях, о гениях, о добре и зле. Шаров – поистине «парадоксов друг», и ежели бы пальму первенства – как интеллектуальный провокатор – не держал своим «Бесконечным тупиком» Д. Галковский, то можно было бы на время, как переходящий приз, отдать ее Шарову. В самом деле: Николай Федоров, философ и мистик, чуждый, как известно, плотских радостей, оказывается у Шарова любовником Жермены де Сталь, вернее, не ее самой, а ее дочери, впрочем, воплотившей самое Жермену; сын Льва Николаевича Толстого Лев Львович, в сущности, и есть Лев Николаевич; Сталин оказывается сыном мадам де Сталь и т. д., игре воображения – нет, не только автора, но и его героев-рассказчиков, обменивающихся историями в сумасшедшем доме, – нет пределов.

Итак, скандал? Вернее, авторская установка на скандал: «ничего святого», никаких табу, игра с историей, игра в историю, игры с философией, странное сближение исторических фигур, абсолютно веселое (игровое) их восприятие…

Роман В. Шарова после его публикации был обвинен в опошлении идеи, опускании затронутой идеи «до уровня понимания нового массового потребителя литературы». Но я полагаю, что именно из круга опошления и пытается вырваться В. Шаров, ибо его роман никак нельзя читать как путеводитель по идеям, или как исторический справочник, или как свод жизнеописаний. Еще в самом начале рассказчик подробно говорит о постигшей его странной болезни – утрате памяти, восстановление которой каждый раз сопровождается ее интенсификацией. Эта же заявленная интенсификация связана, по-моему, и с особым типом художественности, то есть апокрифичностью романа. Да, именно с апокрифом (вернее, апокрифическим мышлением) мы и имеем здесь дело. И недаром, не случайно не евангельские притчи, и вовсе не историю Христа излагает один из персонажей, обитателей дома скорби по имени Матюша (Матфей?), а апокриф, так называемую «Повесть о повешенном».

Ну, право, было бы странно объяснять, что на самом-то деле Лев Львович вовсе не Лев Николаевич; что Жермена де Сталь не воплощалась в собственной дочери; что Сталин не ее сын; а Скрябин был вовсе не таким, каким описывает его Шаров; что факты жизни и смерти Людовика XVII и Н. Ф. Федорова не соответствуют написанному. Однако именно эти – намеренные – «ошибки» (вспомним утрату памяти и ее странное мерцающее восстановление в сознании героя), как и многие другие, формируют особое время-пространство романа.

6

Что такое апокриф? Зачем вдруг современный писатель прибегает к этому жанру?

Чтобы сделать историю «теплой», сбивчиво-человечной, чтобы пропустить ее странности через домашнее восприятие – не догматическое и не «храмовое», не коленопреклонное, а как бы соседское, «свойское». Установка апокрифа – не на печатное, а на устное слово, на «испорченный телефон», на передачу из уст в уста – с неизбежными при такой передаче отклонениями и ошибками. И ведь чуть ли не «во первых строках» романа Шаров предупреждает нас, расставляет сигналы, противопоставляет свой текст неосуществленным намерениям героя-рассказчика написать две книги – одну о Жермене де Сталь для серии «Жизнь замечательных людей», другую – о ком угодно (так предложено Политиздатом) для серии «Пламенные революционеры».

Собственно говоря, апокриф, конечно же, – это неправда. Легенда. Домысел. И судить об апокрифе, сопоставляя его с исторической правдой, тем более судить о его художественном смысле есть задача невыполнимая. Суть апокрифа состоит, повторяю, не в «истине», не в «правде» как таковой, а в интерпретации этой «правды». Не суть ли это любого произведения, претендующего на художественность? Но ведь в нашем недавнем историзме – вернее, в историзме нашей прозы предшествующего периода, – важнее всего было установить раз и навсегда обретенную историческую истину (Сталин такой, а Ленин сякой, и точка). Казалось бы, оцени заново – и историю страны, и свою собственную, – и пойдет, начнется новая жизнь. Однако парадокс: «сзади» образуется не твердая историческая почва, а «глухота паучья», ежели все, что было, было только лишь злом, неправдой и отсекается.

Роман Шарова композиционно рыхл, несобран. Линии то и дело рвутся, потом опять восстанавливаются. Язык порою прямолинейно-топорен, порою – слишком затейлив или небрежен, неряшлив, отдельные куски романа вообще провальны (как, однако, провальна и память героя). И тем не менее нельзя не оценить попытку автора связать воедино рассыпающееся пространство прошлого. Собственно говоря, болезнь его героя – это наша общая болезнь, «всехняя», болезнь общества – то внезапная амнезия, то резкая интенсивность возвращенной памяти.

Шаров не идет навстречу ожиданиям «демократического» читателя («презирает» его). Роман «До и во время» недемократичен. Вряд ли будут за ним охотиться, вряд ли возникнут «поклонники» (чего опасается И. Роднянская) – слишком тяжелое, неудобное, не облегчающее жизнь это чтение. Автор затрудняет процесс восприятия, а не упрощает его. Автор сам не знает ответа на вопросы, как не знает их и его герой, которого свела с ума именно эта попытка на них ответить. Вместо устойчивого фундамента или хотя бы твердой почвы под ногами рассказчика, автора, читателя разверзается хлябь, ибо на каждый вопрос ответом служит не ответ, а зыбкий, неустойчивый, балансирующий парадокс.

И в то же время роман все-таки втягивает в себя – силой фантазийности, неудержимости вымысла, авантюрности многих его героев, загадочности их происхождения на свет и дальнейших поворотов их судеб. Я хочу сказать, что уроки «низовой» литературы хорошо усвоены В. Шаровым, и он вовсе не отказывается от занимательности – он соединяет ее с потоком собственно эссеистических размышлений, и порою трудно, порою просто невозможно разобраться, где кто что рассказывает, какой апокриф излагает. Да, роман ничего не проясняет в нашей жизни, ничего не отстаивает, никого не утешает, никуда не стремится. Он никак не является откровением – для этой роли все в нем слишком относительно; но он не хочет быть развлекательным – это унизительно после столетий величия идей русской литературы. Его нельзя читать адекватно словам, в нем написанным, – вот где корень «ошибки» разгневанных новомирских критиков. Роман написан автором, утратившим веру в силу слова, потому что эта вера (как и эти слова) не смогли ни с чем в жизни справиться.

И все это было бы хорошо, если бы не одна маленькая, но существенная подробность: читать роман В. Шарова очень скучно. Он скучный и ужасно длинный, то есть скучный вдвойне. Несовершенный, наспех смонтированный, «сколоченный» роман Курчаткина читать интересно, а насыщенный размышлениями, интеллектуальный роман Шарова – невыносимо скучно. Обращение к приемам массовой литературы не спасло замысел. Роман как бы распался, не найдя своего дома, адреса, прибежища ни в ней, ни в элитарной литературе.

7

Итак, после сурового идеологического сражения «демократов» и «консерваторов», «западников» и «неославянофилов», либералов и националистов, а также заединщиков всех мастей наступила некая пауза. Тишина. «И тут считать мы стали раны, товарищей считать». Но кто же победил в этой борьбе, вот интересный вопрос. Кто остался, выжил, расширил свое пространство, завоевал умы и души читателей? Увы, победитель, как это часто бывает, пришел совершенно с неожиданной стороны. Победил ни тот, ни другой, а третий: массовая литература. Пока прозаики, критики и публицисты скрещивали копья и храбро сражались на страницах «Огонька» и «Нашего современника»; пока выясняли, кто есть ху и чье прошлое грязнее; пока распадались и множились «союзы писателей» и шли изнурительные суды и арбитражи по поводу имущества; пока пускали кровянку друг другу и производили «чистку» от коллаборационистов и конформистов, охраняя и сплачивая свои ряды, – по пригоркам и лужайкам, по холмам и равнинам тихо-тихо растекалась, занимая все больше и больше пространства, литература массовая, в идейных битвах и сраженьях не участвующая.

Надо отдать должное нашим писателям – их замешательство не было таким уж долгим. Они очнулись, не скажу голыми, не скажу сирыми, не скажу босыми, но уж определенно у последней черты как бедности, так и внимания такого демократического, но такого ускользающего читателя. И попробовали не обижаться, не дуться на него, и не бороться друг с другом, а бороться – за него. Да, как перехватчики, вернее – временно ремесленные ученики, что довольно унизительно для самолюбия; вполне зрелые бородатые ученики, изучающие средства воздействия массовой литературы, распознающие и рассчитывающие те точки, куда надо втыкать иголки. Да, не всегда результат получается достойным. Но, хотим мы этого или нет, такова реальность, а я лишь попыталась ее зафиксировать. Что же касается литературной политики толстых журналов, то времена строгой идейной и художественной селекции сменились периодом сознательной эклектики, когда они очутились как бы на распутье – между новой «элитарностью» (к которой они, следуя своим демократическим корням, испытывают генетическую, хотя и тщательно декорируемую, неприязнь) и массовой литературой. Положение неустойчивое, балансирующее, – а что же сегодня устойчиво?

Именно от этой неустойчивости, балансирования – и истерики, и скандалы, и взаимное раздражение, и непонимание, завершающееся расколами редакций. Или – спорами внутри редакций. Что, в отличие от расколов, нормальное дело.

И наконец, последнее.

8

Удержал ли своего читателя тот писатель, который прямо и откровенно поставил на успех? Нет. Обрел ли нового? Тоже нет – читать в метро или после брокерской конторы Чейза и Стаута все равно проще и приятней, как проще слушать Богдана Титомира, а не Малера. Но если не удержал и не приобрел, то, может быть, что-то утратил? Не свое ли – за чечевичную похлебку – достоинство, не свои ли собственные качества, – может быть, и не столь резкие и сильные, как звук, мощно усиленный динамиком, – но свой, самостоятельный голос?

И если уж цитировать поэтов, то куда ж без Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» Я всегда думала: почему же в «сумрачном»? И только теперь, «пройдя» и «очутившись», – поняла. И про лес, и про сумрак. И про внезапное желание бросить все к черту, перебежать на солнечную сторону, туда, где резвятся.

Да, пейзаж перед нами расстилается обширный, но пока сумрачный, и каждый находит в нем в конце концов свое место. Я не претендую на то, чтобы кого-то куда-то перемещать. Однако оставим и себе право – найти в этом пейзаже свой ракурс. И – свою компанию.

1995

После империи. Постсоветская литература в поисках новой идентичности

…И пустая клетка позади.

Осип Мандельштам

Не с чистого листа появилась постсоветская литература, не единым – ныне номенклатурным – андеграундом, не только Дмитрием Александровичем Приговым и Владимиром Сорокиным, Еленой Шварц и Львом Рубинштейном, Ольгой Седаковой и Зуфаром Гареевым она исчисляется: возникла она и внутри советской.

Правда, это понятие, как и то, что встало ему в затылок, тоже было достаточно эластичным, если не безразмерным, коли в него умещали Б. Пастернака и К. Федина, Вс. Кочетова и Вс. Некрасова, В. Аксенова, А. Битова, Ф. Искандера…

Получается, что сначала постсоветская словесность побывала на собственных похоронах, декорированных критикой.

Похороны были бедные, гроб изготовили из газетной бумаги.

И вот в этот газетный гроб было сгружено практически «все предыдущее», включая тех, кто с советской литературой себя не отождествлял. Хотя печатался, издавался и даже иногда получал премии.

Малоплодотворное это занятие – блуждать в Бермудском треугольнике «советское – антисоветское – постсоветское».

В Бермудском треугольнике, как известно, пропадает все движущееся – в данном случае из составляющих литературу сил, да и слабостей тоже.

Несколько лет тому назад на страницах газет и журналов, а также в устной речи интеллигенции замелькало слово «совок». Ходким словечком язык пытался определить состояние общества, идентифицировать человека. Хотя бы – человека прошлого, «уходящую натуру». Определение было хлестким, уничижительным, более чем самокритичным, но явно недостаточным. Недостаточным потому, что жизнь продолжалась, и тот же самый «совок» превращался во что-то иное. Неопределимое. Круглоквадратное.

Многие в одночасье оказались за границей – и за границами. В том числе и самих себя.

Выброшенными из своих ролей, своих амплуа, своих гнезд.

Или – гнездо оказалось перевернутым. «Опрокинутым домом», по определению Юрия Трифонова.

Помню, как мы перебрасывались шутками в связи с обретением независимости странами Балтии – счастливые граждане Литвы, Латвии и Эстонии в одночасье, без хлопот оказались иностранцами!

Такими же внезапными иностранцами многие почувствовали себя и у себя дома.

Особенность советских мифов состояла в том, что их упорно внедряли в жизнь. И отчасти – небезуспешно.

Так, миф о «дружбе народов, дружбе литератур» странным образом реализовался в одном из лучших отечественных журналов, где печатались лучшие писатели из республик, чьи тексты переводили – ради хлеба насущного – порою самые что ни на есть наилучшие русские писатели («Ах, восточные переводы, как болит от вас голова…»). Тратили колоссальную – подчас невосстановимую – энергию собственного творчества. Вливали свою кровь. Вспомним, что «с казахского» (на самом деле – литературно обрабатывая невыразительный подстрочник) переводил прозу Юрий Казаков, с туркменского (таким же образом) – Людмила Петрушевская.

Была у этой «дружбы литератур», образующих «многонациональную советскую», у всех этих «праздников» безусловно фальшивая, унизительно-неприглядная сторона, о которой замечательно написали никогда никого, кроме поэтов Германии (в юности), не переводивший Юрий Трифонов в повести «Предварительные итоги» и знаменитый в советское время как переводчик Семен Линкин в «Декаде».

Но складывалось еще что-то странное, особенное, поистине небывалое, почти космополитическое, существовавшее «вопреки» и «поверх» всяческих «декад» и формальных встреч: контакты с грузинской, эстонской, литовской и т. д. литературами, контакты, переходившие в действительную дружбу и взаимную поддержку. Было и взаимное переливание крови: Грантом Матевосяном, Отаром Чиладзе, Максудом Ибрагимбековым.

Так что монстр, гибрид, «советской литературы» рождал разное: и официоз Союза советских писателей, и книжку Льва Аннинского «Контакты», и читательский успех грузинского романа, и влияние Энна Ветемаа на русский «маленький роман». Советская империя давала всякие плоды, как вовсе несъедобные, если не ядовитые, так и неожиданно питательные.

Как и любой другой социальный и культурный институт, литература, копируя властную пирамиду, тоже являла собой особого рода империю.

Как во всякой империи, литературная власть сосредоточивалась в Центре. Переакцентировка культурного пространства, «переброс рек», переток культуры из центра на периферию был невозможен, невообразим. Провинция творческая стягивалась в центр, культурное движение было центростремительным. Лучшие силы покидали родную периферию ради столицы: здесь предоставлялся шанс заявить о себе, осуществиться, литературно выжить. При этом провинциал никогда не забывал о своем происхождении. Подспудная, не сформулированная открыто мысль-чувство о своей первичной идентичности сохранялась. В случае с литчиновничеством дань своему происхождению оборачивалась спайкой незримых землячеств. В случае с талантами столичная прописка не отменяла, а стимулировала обостренное чувство происхождения, ностальгическую любовь к покинутому месту.

Имперским языком советской словесности был русский. И в русской литературе советского периода закономерно возникли имперские писатели – не те, что выражали сам дух империи, а, напротив, те, кто работал на стыке сопротивления и подчинения: сопротивления идеологии, подчинения языку.

В странном, небывалом сплаве, сброшенном позже ликующей от предоставленных свобод критикой в безразмерную авоську советской литературы, существовали писатели, которых трудно было прикрепить к этническому гнезду. Собственно, как определить Фазиля Искандера? Какой он писатель? По происхождению – абхазец. По языку – русский. По гражданству – советский. А по сути?

«Я русский писатель, но певец Абхазии», – так определил себя сам Искандер. Справедливо ли такое самоопределение? Да и возможно ли в данном случае определение – с явным противоречием («но») внутри? Чегем и Мухус (перевернутый Сухум) территориально прикрепляют героев прозы Искандера к Абхазии. Но не только. Мир дяди Сандро или Чика – абхазский, но (опять это «но»!) выражен-то он в стихии русского языка. Как быть с этим, самым таинственным в литературе процессом – соприкосновения писателя, работающего внутри своего этнического мира, с другим языком?

У прозы Искандера – две родины: русский язык и абхазский склад ума (как говорим мы нынче – ментальность). Соединяясь, они позволили Искандеру избежать прикрепленности к официальной (на момент его формирования как писателя) родине – советской. Что сразу же оценили благодарные, интуитивно, на лету схватившие выделенность Искандера из стана советских писателей, читатели. В особенности, экзотичности, небывалости его плодов крылась непостижимая свобода, с которой трудно было справиться даже самым бдительным критикам или цензорам. «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря…» Перефразируем Бродского: если выпало в империи родиться, лучше жить в столице, но писать о своей глухой провинции у моря. Советская цивилизация была подвергнута, сказал бы Шкловский, остранению в «Созвездии Козлотура». Чегемский мир гротескно преображал советские начинания («интересное начинание, между прочим»). Союз абхазского с русским не только и не столько исключал советскую идеологию, сколько осмеивал ее, отстраняя.

Искандер писал Абхазию из сумрачно-дождливой, промозгло-зимней Москвы, – отсюда она представала потерянным раем, который невозможно обрести вновь, как нельзя вернуться в детство Чика или молодость дяди Сандро.

Из совсем иных пространств империи возник феномен Чингиза Айтматова – экзотическим, опять-таки, плодом, полученным в результате скрещения традиций русской словесности, киргизского образа жизни и советской истории. Странно, но факт: именно в силу экзотичности материала Айтматову было позволено больше, чем другим из его же поколения. Порожденный оттепелью, Айтматов смог развить начальный успех настолько, что, проходя по разряду «национальных» писателей, обогнал в смелости и либерализме многих из своих русских коллег. Идеологическая политика по отношению к «национальным» кадрам была изначально у советской власти двойственной: с одной стороны, местное литературное начальство было гораздо более напуганным и оттого бдело больше, нежели центральное; с другой стороны, если «национальному» писателю удавалось прорваться на страницы центральных журналов, а в случае с Айтматовым и Искандером это был либеральный (хотя и в рамках цензуры) «Новый мир», – то допуск для такого представителя растущих национальных кадров был, пожалуй, шире, чем для писателя московского. «Подтекст» и «контекст» у Искандера или Айтматова, видимо, не читались начальством так внятно, как у «своих», у тех, которые под боком, кто пишет о нашем, московском, очевидном мире, где все про всех ясно: кто казаки, а где разбойники.

Попробуй разберись с Искандером, с его тамадой! Полагаю, что сперва Искандер проходил у начальников по линии «комического» – как бы развернутый анекдот с кавказским акцентом.

Надо, правда, отметить, что начальство, приветствовавшее национальный дебют широкой, одобрительной улыбкой, довольно шустро во всем разобралось и пыталось того же Искандера быстренько задвинуть обратно. На Ленинскую премию как выдвинули, так и задвинули. С выходом книг возникли трудности. Перепаханный, перерезанный при редактуре роман «Сандро из Чегема» никто в полном виде печатать не собирался. Но Искандер уже стал Искандером, его уже узнали, задвинуть совсем не удавалось; да и он сам прекрасно владел эзоповым языком, с которым управиться было не так просто – при всей опытности редакторско-цензорского аппарата.

На первый взгляд, аналогичная история случилась и с учеником ветеринарного техникума и сельскохозяйственного института, работником НИИ скотоводства, а впоследствии выпускником Высших литературных курсов Чингизом Айтматовым. После опубликованного в журнале «Октябрь» рассказа, благожелательно замеченного критикой, он стал одним из постоянных авторов все того же «Нового мира». В отличие от Искандера, в 1959-м он таки получает Ленинскую премию и, уже защищенный ею, становится литературной номенклатурой. За повесть «Прощай, Гюльсары», в которой проходит мотив сталинских репрессий, на излете хрущевской оттепели Айтматов получает премию Государственную; успех «Белого парохода», поразившего видавшую виды московскую критику красотой легенды в столкновении с драмой жизни, выводит Айтматова в число практически неприкасаемых, живых «классиков советской литературы». Айтматов постепенно становится из киргизского писателя-переводчика своих произведений на русский – киргизско-русским советским писателем. Умудриться взять все призы и при этом оформиться в благородном восприятии современников как оплот либерализма – в этом загадка Айтматова. Впрочем, сегодня речь у нас не о ней. Вернее, не только о ней.

Еще один пример – Анатолий Ким. Русский писатель, этнический кореец. Рожденный на десятилетие позже Айтматова и Искандера в Казахстане, куда были сосланы родители, Ким легче входил в «Центр»: через московское художественное училище, где он занимался живописью, через Литинститут, который он закончил в 1971-м. Ему отчасти повезло с литературным дебютом: его первая (и самая яркая, на мой взгляд) книга, «Голубой остров», вышла в Москве; с другой стороны – не везло: ему было уже к сорока, и, «не прошедший» через центральный журнал, он практически не был замечен публикой, впрочем, как и другие писатели его поколения. Преодолеть это незнание, эту «стену» так называемые сорокалетние попытались вместе, «обща». «Четыре исповеди» и «Соловьиное эхо» (книги соответственно 1978 и 1980 годов) вызвали одобрительную литературно-критическую оценку. А после «Лотоса», напечатанного в 1980 году журналом «Дружба народов», Ким стал заметной фигурой на литературном пейзаже.

Литературная тактика и стратегия Кима между тем тоже была, как и у Айтматова, как и у Искандера (впрочем, у каждого, конечно, по-своему), имперской. Он описывал экзотический корейско-русский мир с такою силою лиризма, что политические установки редакторов срабатывали лишь отчасти – в журналы эти странные, пахнущие морскими водорослями и диким сахалинским ветром тексты брать как-то инстинктивно не хотели, что-то чужое чуяли, а что – никто бы сформулировать отчетливо не мог. Материал спасал Кима от цензорских репрессий, его пряное миросозерцание оставалось непроглядным на бдительный редакторский просвет. И конечно же, самое главное, самое спасительное: благодаря материалу, фамилии и происхождению Ким проходил отчасти по разряду «национальных» кадров советской словесности.

И тут грянула перестройка. На подходе к ней Айтматов успел напечатать наиболее антисталинскую, откровенную свою вещь – «И дольше века длится день», названную по строке Пастернака, как мне почему-то кажется, не без особого внутреннего соревновательного толчка со стороны катаевского, тоже по пастернаковской строке названного, романа «Уже написан Вертер», повествующего совсем об иной эпохе. Смелость катаевской опубликованной вещи по тем временам была неслыханной, и ее (смелость) хотелось повторить, если не превзойти. Искандер, успевший выпустить к тому времени полного «Сандро» в «Ардисе» и поучаствовавший в «МетрОполе», как раз перед перестройкой был отчасти прощен и опять напечатался в «Знамени» и «Новом мире» со своими новыми рассказами. Ким же в 1984-м напечатал «Белку» – тоже вполне пряный и экзотический, но уже совсем не украшенный корейскими дальневосточными декорациями роман. Перестройку все эти имперские (повторяю, по-своему) писатели встретили с явными и оправдавшимися (опять-таки по-своему) надеждами: Искандер получил наконец возможность выпустить неизуродованный текст своего «Сандро», переиздать циклы о Чике, стихотворные сборники и стать своего рода «гуру», любимым автором газет и публицистических телепередач; Айтматов опубликовал отнюдь не самую удачную из своих вещей «Плаху», вмонтировав в текст наряду с экзотическими антропоморфными волками христианскую легенду в национальном исполнении, а также, развив общественный темперамент, занялся активной прогорбачевской политической деятельностью, в результате которой очутился послом СССР в Люксембурге. Ким? Ким особо не активничал (если не считать его краткосрочного пребывания в редколлегии прохановского «Дня») – выпускал уже сочиненное и сочинял дальше.

Восторжествовала свобода выбора деятельности.

Прошло несколько лет эйфории, зарубежных поездок, конференций, круглых столов, встреч со славистами всего мира. И наконец…

Наконец империя, наступившая своей тяжелой пятой на корейцев и абхазов, на родителей Айтматова, Искандера, Кима рухнула. Отечество, существовавшее под аббревиатурой СССР, прекратило свое существование, что было восторженно встречено либеральными писателями. Писатели «имперские» (по происхождению, но не по идеологии), казалось бы, должны были испытывать в связи с крушением СССР закономерное чувство освобождения: крушение империи сопровождалось формированием независимых государств, реабилитацией репрессированных народов, открывающимися возможностями самостоятельного культурного развития. В одночасье Айтматов оказался гражданином республики Кыргызстан (никуда не отъезжая, все население СССР переменило отечество), а Искандер с Кимом – гражданами свободной России.

В постимперскую эпоху эти писатели должны были прежде всего ощутить, а потом и выразить наступившее наконец освобождение – от давления утвержденных империей рамок. Что же последовало на деле?

Сосланный в «глухую провинцию», но не у моря, на целых три десятилетия, Игорь Дедков, вернувшийся из Костромы, которую он горячо полюбил, в Москву с началом перестройки, записал в своем дневнике 13 декабря 1991 года: «Политическое колесо буксует – летят в грязь наши лица. Они хотят, чтобы огромная часть народа вывернулась наизнанку. Жили так – теперь живите, как мы решили» («Свободная мысль», 1995, № 10). Дедков воспринял новое время как «испытание», а уж его-то «имперским» критиком никто не рискнул бы назвать. Какому же «испытанию» было подвергнуто сознание?

В повести Искандера «Пшада» генерал Алексей Ефремович Мамба, абхазец по происхождению, москвич по месту жительства, в последний день своей жизни – начала 1990-х – вспоминает войну, расстрел немецких офицеров, побег из окружения. Но не драматические эпизоды, более чем вяло прописанные (вне чувственного опыта творческий дар Искандера, как мне кажется, включается не на полную мощность), являют собою идеологический центр «Пшады».

Всем этим душным летним московским днем генерал Алексей Мамба, начисто забывший свой родной язык, старик, в кармане гражданского пиджака которого лежит Евангелие, мучительно пытается вспомнить, что же означает на абхазском слово «пшада».

И понимает его смысл только в момент внезапно настигшей его смерти.

Тем самым это прозрение приобретает статус экзистенциального.

Герой выброшен из своей идентичности – на дворе постсоветское время, которое вызывает у него болезненное чувство шаткости своей судьбы; именно поэтому ему на ум постоянно приходят военные эпизоды; работа памяти компенсирует ощущение потери. «Ежели Бога нет, то какой же я капитан», – так, кажется, размышлял герой Достоевского. Ежели советской власти нет, если советской истории как бы не существует, если ее «отменили», если даже война оказывается в свете новых данных уже и не «Великой» и чуть ли уже не «Отечественной», то какой же он генерал!

Даже Евангелие, к которому он вдруг на склоне лет обращается, держит в кармане пиджака вместе с предсмертной запиской, выполняет не столько религиозную, сколько экзистенциально-компенсаторную функцию: замещения утраченной идеологический идентичности.

У героя Искандера произошел кризис сразу нескольких, определяющих его жизнь, сознание и поведение, идентичностей: идеологической, этнической, религиозной, статусной.

В поисках идеологической идентичности он движется от коммунистической к… христианской (хотя христианство, конечно же, не идеология). Он не может «не чувствовать зияющую пустоту там, где была вера», и эту пустоту, особенно очевидную на «ленинско-сталинском» фоне митингов, через которые он проходит, как чужой, он заполняет другим, Божественным Словом, в котором он находит – вдруг – даже что-то родное национальному абхазскому образу мира: «Генерал медленно и внимательно прочел главу, поражаясь знакомым деревенским понятиям: виноградарь, сухие ветки, костер. Все это видел он в детстве у себя в Чегеме, и отец его был виноградарь»…

В поисках идентичности мировоззренческой – от атеизма («– Я верю в Бога, – вдруг сказала она, – а ты? – Нет, – ответил он, сожалея, что, вероятно, огорчит ее этим, но уже чувствуя к ней такое доверие, что не мог ей соврать») к христианству же, что вызывает искреннее изумление и недоверие его близких.

В поисках идентичности статусной, как это ни смешно прозвучит, но он, чье чувство нормы постоянно оскорбляется поведением встреченных, направляется в парикмахерскую: в заведение, где его обслуживают. Он опять оказывается в центре заботы и внимания, хотя бы и такого мелкого и временного (заботы и внимания, отчасти компенсирующих его выброшенность из привычного статуса).

И наконец, в подсознательных поисках этнической идентичности он на грани смерти обретает свой язык, вдруг понимая, что означает «пшада». «Безветрие! Вспыхнуло у него в голове, и что-то мощно ударило в грудь, и родной язык, как с размаху разбитый арбуз, хряснул и распался перед ним, выбрызгивая и рассыпая смуглые косточки слов». Не самый удачный образ («родной язык… хряснул»), но – выразительный.

К моменту смерти-обретения герой готовится весь день, мучаясь и припоминая. И в его сознании постоянно всплывает образ Абхазии, утраченной родины, образы детства, образы дедушкиного дома.

Перед кончиной генерал как бы заново собирает себя, обретает свою идентичность, с которой жить уже невозможно – из-за ее эклектичного, компенсаторного, мерцающего характера.

Сознательно или бессознательно, но в «Пшаде», одной из наислабейших вещей, Искандер приоткрыл и свой собственный кризис идентичности. Утрату языка – в разрушенной империи первым рухнул двусмысленный, но эстетически-парадоксально-плодотворный эзопов язык, которым блестяще владел Искандер. Утрату идентичности идеологической – полуофициального, хотя и публиковавшегося, но по сути оппозиционного, диссидентствующего писателя.

Раскрыл собственный поиск и религиозной идентичности, своей духовной открытости к христианству.

В следующих вещах Искандер, преодолевая этот многоярусный кризис идентичности, возвращается к себе – через возврат к чегемскому миру («Софичка». – «Знамя», 1995, № 11; «Чик чтит обычаи». – «Знамя», 1996, № 4). В «Софичке», являющей собою художественный разворот эпизода, записанного одним абзацем в «Сандро из Чегема», Искандер пытается вернуться в свой «потерянный рай», в мощное притяжение наиболее сильного из своих произведений. Но возвращение в принципе не может быть без потерь – и здесь, в «Софичке», потеряны две главные составляющие чегемского мира: знаменитый искандеровский смех и сам язык, которым был написан «Сандро». «Софичка», в сравнении с «Сандро», спрямлена, единообразна. Хотя и поистине драматична написанная Искандером история, но былое обаяние привычного искандеровского стиля пригашено.

В статье «Искренность покаяния порождает энергию вдохновения» («Литературная газета», 1996, 7 февраля) Искандер размышляет о двух типах литературного сознания, о «доме» и «бездомности». Для «бездомной» литературы характерен многократно усиленный катастрофизм – эта линия (в русской литературе), по Искандеру, идет от Лермонтова – через Достоевского – к Цветаевой, в отличие от линии «дома»: Пушкин – Толстой – Ахматова. Если говорить еще более условно, чем Искандер, то обе линии – и «дома», и «бездомности» – образуют совокупно странный «дом» Искандера внутри всей русской литературы. Он недаром столь пристально думает об этих понятиях: искомая идентичность как раз и связана с образом «дома». «Литература дома, – пишет он, – имеет ту простую человеческую особенность, что рядом с ее героями хотелось бы жить, ты под крышей дружеского дома, ты укрыт от мировых бурь, ты рядом с доброжелательными, милыми хозяевами. И здесь в гостеприимном и уютном доме ты можешь поразмышлять и о судьбах мира, и о действиях мировых бурь». Искандер в русской литературе и «дома», и «гость» среди гостеприимных хозяев – особенно это чувство обострилось в нем сегодня. И «вне», и «снаружи» этого дома находясь, он приходит к самопознанию на новом этапе своей творческой жизни: для созревания истинного таланта, по Искандеру, писателю необходимо пройти через «межнациональное перекрестное опыление», через «прививку чужого».

Эта прививка может произойти через «влияние»: Шиллера, скажем, на Достоевского, а Достоевского – потом – на Томаса Манна. Но в принципе она приводит к плодотворному «перекрестному опылению» культур. Так и христианство, по Искандеру, осуществляет, прежде всего, грандиозную культурную миссию: вне зависимости от личной религиозности, настоящие писатели, «вся серьезная русская и европейская литература – это бесконечный комментарий к Евангелию». Вспомним повесть Искандера, впоследствии включенную им в полный текст «Сандро» – «Джамхух – Сын Оленя, или Евангелие по-чегемски»: уже давно Новый Завет был включен в сознание писателя, прошедшее через своего рода «конвергенцию» религий и культур.

Но в новой ситуации, ситуации внезапной «выброшенности» из сложного, противоречивого, многосоставного «культурного дома», Искандер ищет свою опору – и находит ее в «доме» Пушкина, в «пушкинском доме». Там, где искали ее Достоевский и Блок.

Кризис идентичности выражается в нашей культуре в разных, порою очень забавных формах.

Иногда – крайне дорогостоящих.

Так, чрезвычайно выразительным памятником кризиса нашей общей постсоветской культурной идентичности стал возведенный Зурабом Церетели «шампур» в честь 50-летия Победы.

В этом монструозно эклектичном симбиозе есть составляющие, которые сильно подивились при встрече: православный Георгий-победоносец, античная Ника, ангелы, более напоминающие амуров…

Чудовищно несочетаемая смесь и запечатляет – по-своему, конечно, тот культурный хаос, который воцарился на месте советского монолита.

Сравнить этот «монументальный хаос» я могу лишь с эпиграфами к роману Чингиза Айтматова «Тавро Кассандры» – один «из древнегреческой мифологии», другой – из Екклесиаста. Первыми строками айтматовского текста читатель переносится как бы в начало Библии («И на сей раз – в начале было Слово»), но на самом деле – в кухню американской прессы.

Кризис идентичности испытал (и продолжает испытывать) и Айтматов. В вышеупомянутом романе действие переносится на всю планету и даже за ее пределы. Человечество у Айтматова уже предстает всемирным сообществом – правда, лишаясь конкретных национальных черт, сделавших писателю в свое время славу. В этом смысле автор как бы соревнуется с Богом, осматривая это самое человечество чуть ли не из космоса: «Ведь только Богу дано целиком обозревать землю…» Вот именно. И язык сознания авторского, и язык его персонажей тоже становится как бы условно общечеловеческим (на деле стремительно сближаясь, увы, с газетным новоязом).

Некий монах Филофей, в прошлом – советский ученый, а в данный момент – космический одиночка, обращается с посланием к папе римскому. (Отметим в скобках, что для православного монаха папа римский – отнюдь не «наместник Бога на земле», как называет его Филофей. Впрочем, это частность, хотя именно эти частности и обнаруживают безжизненность схемы.) Там, где раньше у Айтматова была живая почва культурной, социально-исторической идентичности – советско-азиатской, киргизской, степной, «звериной», советской (вспомним «Буранный полустанок»), теперь зияет космическая бездна. Айтматов так же, как и Искандер в «Пшаде», только с еще большим разрывом, изменяет хронотоп своей прозы, тем самым реализуя сознательно или опять-таки бессознательно свой разрыв с «советским» пространством, куда входило, условно говоря, и киргизское (казахское, нивхское и т. д.). В отличие от Искандера, он даже не пытается преодолеть свой кризис идентичности бывшего имперского писателя возвращением в космос национальный. Нет, Айтматовым выход ищется с другой стороны: религиозный, условно-христианский (показательно совпадающий с искандеровским), но пространственно – общечеловеческий. Он не может идти вспять, он не может «остановить» своего героя даже в Москве, как и сам не может там «остановиться», центр его «выпавшей из гнезда» идеологической и художественной вселенной выносится за пределы Земли (именно что с большой буквы). Потеряв свою родину, в данном случае советскую, Айтматов пытается обрести точку опоры уже в космическом пространстве, где никакой опоры у него нет, ибо публицистические размышления, которыми туго набит роман, банально многословны, не более того. И именно оттуда нити повествования тянутся в Америку и в Россию, преодолевая любую конкретную прикрепленность, ибо герои – все без исключения говорящие манекены-идеологи, озвучивающие то или иное абстрактно-узкое направление сознания.

Какова же главная, «несущая», идеологическая конструкция вещи?

Идеология, автором которой является «монах Филофей», опять-таки сознательно или бессознательно для автора пытается остановить органический процесс развития жизни. Для тех, кто не очень знаком с текстом или подзабыл его, напомню: монах считает необходимым направить из космоса икс-лучи, гарантирующие появление на свет только определенно счастливых в будущем человеческих особей; те же из «кассандро-эмбрионов», кто, предчувствуя негативное отношение к потенциальной судьбе, не хочет рождаться, отмечают свое нежелание пигментным пятнышком на лбу у женщины, вынашивающей такой плод.

Утрата эстетической, идеологической, религиозной, этнической, статусной идентичности компенсируется у Айтматова созданием такой конструкции, при которой из некоего воображаемого центра может быть отрегулировано ни много ни мало – будущее человечества.

Внезапная выброшенность из привычных властных «гнезд» крупнейшего советского писателя, провозвестника и учителя, идеолога и политика и т. д. и т. п. компенсируется воображаемой властью (хотя бы – через своего героя, хотя бы – одиночки, хотя бы – и не осуществленной, но желаемой из лучших побуждений, разумеется) над человечеством. Хотя бы и «прогрессивной».

Драма Айтматова как писателя отчасти сродни драме Искандера, но айтматовская ситуация, как сказали бы нынче, круче – его «карта идентичности» статусно была несравненно более высокой в советском официальном литературном, да и политическом мире, и расставание с нею проходит гораздо болезненнее. Подвергнуть резкому и нелицеприятному анализу свой собственный кризис (представим на мгновение айтматовский роман на эту в высшей степени увлекательную тему) он не решился – и пришел к амбициозной схеме, этот кризис идентичности, правда, обнаружившей. Айтматовский «кассандро-пессимизм» есть свидетельство того, что писатель, думая о будущем (а более чем естественно и лишь на первый взгляд эгоистично думать о своем будущем, распространяя свои катастрофические ощущения и ожидания на судьбу человечества), сознательно или подсознательно понимая «гибель» себя прежнего, практически не видя перспектив для себя на утраченной родине, переносит свою психологическую неудовлетворенность создавшимся положением дел на футурологический рисунок мира.

На первый взгляд – совсем иной, на самом деле – не менее мучительный, что и Искандером, и Айтматовым, путь проделан Анатолием Кимом.

Писатель из сорокалетних, он потерял идентичность со своею группой. В первое время существования газеты «День» он поставил свое имя в членах редколлегии прохановского издания рядом с А. Афанасьевым, В. Бондаренко и пр., но вскоре тихо, без хлопанья дверью, из редколлегии вышел.

Появление его имени в «Дне» лишь отчасти можно объяснить групповой этикой. Более существенной причиной, как мне кажется, было исчезновение СССР и попытка газеты не согласиться со случившимся. Только в этом плане Анатолий Ким культурно-исторически ближе к имперской идеологии «Дня», чем к любому из демократических изданий. Потому что с гибелью СССР у него последовал немедленный кризис идентичности – свой собственный, творческий. Разрешить его Ким попытался в романе «Поселок кентавров».

В отличие от Искандера, возвратившего своему генералу – хотя бы и на пороге смерти – «пшаду», в отличие от Айтматова, компенсирующего потерю своей идентичности условно-вселенской, космической проблематикой, Ким начал искать свой новый хронотоп в фантастическом полуантичном мире, мире мыслящих кентавров и воинственных амазонок. В «Поселке кентавров» есть занавес, проходя через который, человек может оказаться в том или ином пространстве-времени. Эту метафору можно распространить и на самого писателя, покинувшего волшебный художественный мир, питающийся корейским культурным миросозерцанием (вспомним его первые рассказы, обещавшие приход в литературу замечательного писателя, вспомним «Логос», «Белку» с их безусловной тягой к восточной мифологии). Своего рода «кентавром» был и сам Ким, «прививший» корейскость к русскости – или, наоборот, русскую почку к корейскому – слово «дичок» здесь, правда, не совсем кстати – ну, скажем, к «древу». И в себе самом, писателе русском, Ким эту «корейскость» то взращивал, то утишал – отсюда и его культурный кентавризм.

В «Поселке кентавров» Ким попытался осуществить прорыв в совсем иные сферы, в связи с кризисом идентичности враз отказавшись и от русскости и от «корейскости».

Однако попытка ухода вглубь, в четвертое измерение, попытка преодоления кризиса не путем его анализа, «выговаривания», а путем создания совсем иного, не имеющего никаких аналогов и связей с предыдущим, мира оказалась художественно вялой, искусственной, нежизнеспособной. Местами даже смешной – незапланированно! Кимовские кентавры разговаривают на смеси высокого штиля с корневым русским матом – что может быть забавнее…

Почти одновременно с «Поселком кентавров», опубликованном в «Новом мире», Ким напечатал в «Дружбе народов» свои заметки о Южной Корее, куда он вскоре и направился, проведя там несколько лет в качестве университетского преподавателя. Заметки радостные, если не сказать – восторженные; заметки человека, наяву убедившегося в существовании высокой культуры народа, к которому этнически он принадлежит. В этих заметках тоже был намечен путь преодоления кризиса идентичности. Но не владея корейским, даже этнический кореец, как выяснилось, этот переход совершить не в состоянии. Айтматов «выбрал» себя общечеловеком, растеряв по дороге даже свой относительно русский язык (популярность его переводов на мировые языки обеспечена в том числе и языковым качеством этих самых переводов). «Выбрать» себя корейцем Ким не смог.

Что же происходит с Кимом дальше?

Он пытается, так же как и его «соседи по кризису», перейти к новому этапу своей творческой жизни – конвергенция русского и корейского ему в начале пути удалась; теперь он ставит перед собою новую задачу.

В романе «Онлирия», практически оставшемся за пределами литературно-критического комментария, о чем автор открыто сожалел на страницах печати, Ким пытается преодолеть «очередной экзистенциальный барьер» через «моделирование вечного существования после воскресения, проникновение в постапокалиптическое бытие». Анатолий Ким называет свою статью о собственных экзистенциальных барьерах «Смерть – всего лишь порог» («Литературная газета», 1996, 7 февраля). На самом деле роман «Онлирия» сочинялся в Корее, вне «русского дома», не то чтобы в эмиграции, которая, по свидетельствам ее переживших, является своего рода «смертью» себя самого предыдущего, но тоже – в отсутствии. Сочинение «Онлирии» было попыткой личного творческого выхода, поиском «жизни после смерти». Если, условно говоря, герой искандеровской «Пшады», вспоминая свой родной язык, умирает, ибо вернуться в прошлое, в «детство», в «потерянный рай» все-таки невозможно, – то герой Кима, в котором внимательный читатель обнаружит множество следов автопсихологической нюансировки, обретает vita nuova после условной смерти, каковой является глубокий экзистенциальный кризис потери идентичности.

Пройдя через свой собственный апокалипсис (Искандер, кстати, восемь раз на протяжении одного абзаца статьи употребил слово «катастрофа» и производные от него), Ким очутился в постапокалиптическом (личном) пространстве. «Теперь уже, после “Онлирии”, – замечает он, – настала такая ясность, что эсхатологический исход для человечества – это уже не какое-то абстрактное предположение, раскрытое нам через Библию, Апокалипсис, а как бы свершившаяся очевидность. Конец мира надо было принять».

Борис Дубин в статье «Интеллигенция и профессионализация» выделяет усиление «мрачного прогноза на будущее» как тенденцию интеллигентского самосознания 1995 года, в сравнении с предыдущим.

«Эмбриональный пессимизм» – у Айтматова.

Гибель героя, крушение его мира – у Искандера.

Экзистенциальное отчаяние за порогом смерти – у Кима.

И у Игоря Дедкова, в дневниках, отнюдь не предназначавшихся для печати и опубликованных посмертно в журнале «Свободное слово», бывшем «Коммунисте» (в одном номере с дубинской статьей), куда он приехал, приглашенный, полный надежд, работать – из Костромы – в начале перестройки, читаем: «Опустошающая, всеохватывающая растерянность. Знакомое, прежнее ощущение: беспомощность, ничего от тебя не зависит».

«Иногда чувствую, как разрастается вокруг чужой мир. И – если б не родные мне люди, если б, точнее, не семья, – жить не стоило бы…»

Дедкову не удалось пройти через свой экзистенциальный кризис – смерть настигла его, когда он не перешел порога, о котором говорит Ким.

Симптомы настигшего их кризиса совпадают до удивления.

Оба тяжело переживали «неотзывность» своих работ и выступлений, ощущение вакуума, в который попадало слово.

Дедков не принимал такой ситуации, а Ким, удивившись, – принял.

Конец мира? Или все-таки – конец прежнего «я»?

В поисках утраченной идентичности – через «экзистенциальное отчаяние» – Ким пришел к жанру мистерии. «Сбор грибов под музыку Баха» соединяет «голоса людей, которые давным-давно прошли путь жизни», при этом автор расценивает этот выход как «космополитический». Уход от «себя прежнего», разрушение стереотипа Советской Родины, неудачная попытка идентификации с корейской прародиной привели к итогу, близкому к айтматовскому.

Правда, у Айтматова этот итог, повторяю – идеологический.

Путь «самозванного», «условного космического монаха» Филофея корреспондирует с «космополитическим» путем самого автора.

«Я сам избрал для себя отшельническую жизнь в космическом скиту… Когда наш… экипаж… завершив свою программу, должен был возвращаться на Землю, я отказался покидать орбитальную станцию, перейти в прибывший за нами космический “челнок”. Я сделал заявление на этот счет и настаивал на свободе личного выбора.

…Распад советской империи, от чего больно содрогнулся весь мир, оказался мне на руку.

…На Земле меня никто не ждет. Никого у меня нет на свете. Сам я подкидыш, воспитывался в детдоме».

Если на место «детдома» (кстати, и сам Айтматов в детстве как сын «врага народа» там жил) поставить СССР, а этнического киргиза считать «подкидышем» в русской словесности, – то не оказался ли на руку писателю и политическому деятелю «распад советской империи»?

«Подкидыш» воспользовался внезапно предоставленной историей «свободой личного выбора» – и в реальной жизни, и в творчестве, написав свой «космический» роман.

У Кима итог новой идентификации – тоже вроде бы космополитический, но не идеологический, а экзистенциальный. Космополитизм Кима совсем иной выделки: писатель вернулся из корейского мира в русский не просто «гражданином мира», но и с желанием работать внутри русской культуры. Недаром именно у Кима возник проект издания журнала «Ясная Поляна», связанного с Толстым, «оказавшим столь огромное влияние на поколения русских людей и вообще на весь мир: качество духовного развития человечества в какой-то степени определилось под влиянием личности и духа Толстого».

«Человек Толстого» – по Киму – это «хороший человек».

«Надо позвать в Ясную Поляну хороших людей со всего мира – и они отзовутся».

В «доме Толстого» – собрать весь мир.

Но – не уйти в мир из «дома Толстого», как это сделал Айтматов.

У Искандера, тоже прошедшего через горнило идентификации, итог (пока) в возвращении в «дом» Чегема и в «дом» Пушкина. Одновременно. И тот и другой «дом» для Искандера – это дом искомой и пока не достижимой гармонии.

Да и какая может быть гармония в постапокалиптическом пространстве?

Итак, поиски новой идентичности у писателей, так или иначе, но связанных с существованием и исчезновением советской империи, были (и остаются) крайне мучительными, и художественно отнюдь не всегда плодотворными.

Идентификация новой, постсоветской литературы проистекает по-разному.

Постмодернистам отечественной выделки было легче других: они создали на руинах советской эстетики зеркальную поэтику. Правда, поэтика эта оказалась удручающе однообразной, и возросший на родных отходах постмодернизм, обнаруживший свою одноразовую исчерпанность, переживает не лучшие времена.

Творческие неудачи Искандера, Айтматова и Кима свидетельствуют о том, что обретение нового «я» в условиях распада прежних структур и институтов, как бы они ни были отвратительны и как бы мы этот распад не приветствовали, – процесс драматический и болезненный.

Кроме собственно «авторского» кризиса, они очутились и в кризисе аудитории.

Исчезла прежняя публика.

Появились странные нечитающие люди, которые хотят другого: чтобы их развлекали. За решением практических вопросов они обращаются сами к себе, а глобальные проблемы их пока не волнуют. А ежели взволнуют, они обратятся к социологам, философам, психологам, историкам и настоящим футурологам. Вряд ли они будут думать о судьбах «кассандро-эмбрионов» с томиком Айтматова в руках.

И все-таки полагаю, что иные из вещей, о которых шла речь выше, останутся, если не в литературной истории, то в истории общества. Останутся как документы, свидетельства кризиса сознания и поисков выхода теми, кто упрямо не уходит из жизни в литературе в момент испытания.

В данном случае меня интересовал не более чем скромный, по моему мнению, литературный результат, а сам – выраженный при помощи литературных средств – поступок. Мне важно то, что в несовершенных, мягко говоря, текстах сказалось – иногда волею, иногда за пределами воли авторов.

Айтматовский Филофей от отчаяния неуслышанности кончает с собой, выходя в открытый космос.

Кончает с собою и героиня одного из последних рассказов Кима «Венера Сеульская» (слышите отзвук соединения несоединимого?).

Что, «смерть – всего лишь порог»?

У Искандера в «Искренности покаяния» есть яростный пассаж, направленный против самоубийственного исхода. Размышляя о самоубийствах Маяковского, Есенина и Цветаевой, он пишет о мистической власти слова над судьбой автора. «Если жизнь представляется невозможной, есть более мужественное решение, чем уход из жизни. Человек должен сказать себе: если жизнь действительно невозможна, она остановится сама. А если она не останавливается, значит, надо перетерпеть боль. ‹…› Каждый, перетерпевший большую боль, знает, с какой изумительной свежестью после этого ему раскрывается жизнь. Это дар самой жизни за верность ей, а может быть, даже одобрительный кивок Бога».

В ряду самоубийств литературных персонажей постсоветской словесности имена искандеровских героев не значатся.

И хотя возвращение к себе как итог новой идентификации может выглядеть не столь эффектным, как выход в айтматовский космос или в кимовское бессмертие; хотя у кого-то морщится нос при появлении «нового Искандера, которого я уже давно читал», – но, по крайней мере, это не обставленный с различными искусственными эффектами конец. Ни «жизни в целом», ни «вселенной», ни отдельно взятого автора. Однако такой вариант – отнюдь не подсказка.

По знаменитому тоннелю, открытому сознанию после смерти, каждый проходит самостоятельно.

Кризис идентичности, переживаемый литературой на границе советского/постсоветского, зеркально-перевернуто отражается в кризисе идентичности, пережитом русскими литераторами после революции. В декабре 1917-го Пастернак пишет из Москвы на Урал свояченице Фанни Збарской Ольге Тимофеевне: «…И год этот – ужасный, и город этот голодный, смертоносный и разрушающийся, не произведший за этот срок ни одной живой пылинки…» Через два с половиной года он же исповедуется Дмитрию Петровскому: «Я словно переродился и пошел дрова воровать у ЧК, по соседству. Так постепенно с сажень натаскал. И еще кое-что в том же духе. – Видите, вот и я – советский стал». Граница кризиса пересекалась в молчании («…все это, взятое вместе, способно лишить толковой речи хоть кого…») либо со свидетельствами катастрофического осмысления исторического движения – как бы сметающего все живое на своем пути поезда («Русская революция», 1919). (В это же время Андрей Платонов, исповедовавший коммунистическую идею в интерпретации, близкой к троцкизму, напротив, испытывал эйфорический подъем.) Взгляд на происходящее как на катастрофу, апокалиптическое сознание, ощущение не только «конца эпохи», но и «конца света» сопровождали последние страницы, продиктованные перед смертью, В. В. Розанова и мандельштамовские строки 1918-го.

К 1921 году тот же Мандельштам, словно уговаривая себя, трактует революцию как установление опеки над «старым миром», который уже «не от мира сего», как подготовку грядущей метаморфозы: «Как комната умирающего открыта для всех, так дверь старого мира настежь распахнута перед толпой» («Слово и культура»). Попытка отождествить себя, идентифицировать с «миром советским» давалась с муками, несмотря на заверенья: «Я – человек эпохи Москвошвея, / Смотрите, как на мне топорщится пиджак…»

Несмотря на все счеты, предъявляемые «советскому», писатели постсоветского литературного пространства тоже проходят через ломку – освобождения хотя бы и от привычной, отработанной двусмысленности языка. Идентифицировать себя с «домом русской словесности» сегодня несравненно легче тем, кто был записан в советском синодике как «советский русский писатель». Строго говоря, Битову легче, чем Искандеру, Маканину проще, чем Киму. Тот же Битов в «Попытке утопии» отчасти насмешлив («…за последние два-три года мне посчастливилось присутствовать на похоронах той или иной категории человеческого сознания»), иронически перечисляя «конец литературы», «конец истории», «конец идеологии», «конец пророков», «конец рефлексии», происходящие под общей меркой «конца века» или даже «конца тысячелетия», не говоря уж о «конце империи». Да, «счастье всегда в прошлом» – несмотря на то, что оно выпало на имперское время; а речи о «конце» связаны, по Битову, со страхом перед настоящим.

«С известью в крови для племени чужого ночные травы собирать» труднее. Дом Толстого? Дом Пушкина? Или – безвоздушный «дом» космоса, в котором ничто не произрастает? Дом как целый мир? Каждый выбирает свое.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади.

1995

Сладкая парочка. От литературного факта к литературной моде

Здравствуй, здравствуй, гувернантка!

Веселись и торжествуй,

Ретроградка иль жорж-зандка,

Все равно теперь ликуй!

Федор Достоевский. «Бесы»

Дуняша. А собаки всю ночь не спали, чуют, что хозяева едут.

Антон Чехов. «Вишневый сад»

1

Ситуативные новости наши связаны прежде всего с перетряской и переакцентировкой самой литературной действительности, с выдвижением в первый ряд не литературных текстов (и уж тем более не «литературного процесса»), а одной подзабытой и двух ею порожденных, маркирующих литературное сегодня, категорий.

Начну с категории, приобретшей странную актуальность, – с литературного быта.

Быт и нравы своей эпохи были табуированы для исследовательской работы литературоведов и критиков первой половины XX века. Вернее, так: в 1920-е годы появились статьи и книги, связанные с описанием и осмыслением величайшей роли литературного быта в XIX веке. Фактура современности, если и фиксировалась и обдумывалась, то не в статьях, не в книгах, упаси боже, а в дневниках, в записных книжках, в письмах. Характерно высказывание Л. Я. Гинзбург о Лиле Брик в контексте разговора со Шкловским: «Я знала ее только в качестве литературной единицы, не в качестве житейской». И еще, о разговоре с О. Бриком: «Брик изложил мне претензию одного человека. Человек прочел книгу и растрогался; потом увидел автора, плотного и веселого, – и обиделся». И Брик говорит: читатель прав, неэтично обманывать читателя. «В этой теории, – комментирует далее в своем дневнике Л. Я. Гинзбург, – подкупает ее очевидная абсурдность. Она настолько антилитературна, что испытываешь потребность дойти до каких-то ее здравых корней».

Не попытаться ли сделать это сегодня в связи со странными, но явными преимуществами, приобретаемыми если не антилитературностью, то – скажу помягче и, может быть, поточнее – паралитературой?

Виктор Ерофеев, избравший эпатаж и громкий скандал как норму (форму) своего литературного поведения (в жизни, замечу, воспитаннейший человек, а его литературное хамство, даже скорее наглость, не маска ли, причем не всегда хорошо подогнанная?), в «Московских новостях» эпатировал публику заявлением, суть которого состояла в следующем. После долгих лет искусственно созданного превосходства, ложного высокоумия, поучительского высокомерия, откровенного диктата по отношению к литературе для литературной критики приходит иная пора. Место критики отныне определяется в лакейской; и она, критика, будет именно в этом помещении смаковать барские причуды, подъедая остатки со стола, может, когда и полбокала шампанского останется. А в случае размягченного настроения и внезапно постигшей душу нежности барин, глядишь, и ручку даст облобызать.

Разгневались на Ерофеева оскорбленные критики, ядовитые стрелы в него полетели, в том числе и от меня, но вот прошло время, и что же? Не реализация ли – хотя б отчасти – чудесной картины, провокационно набросанной ироническим пером Ерофеева?

Началось все, правда, не с объедков. Совсем наоборот. Впрочем, все по порядку.

Если мы чуть отодвинем современный литературный занавес и углубимся в недавнее, но уже историческое прошлое, то увидим, что пятна литературного советского быта из белых становились цветными – впервые – во времена Твардовского, когда «Новый мир» печатал фельетоны Наталии Ильиной.

Прошли годы, и уже в новое время, время «перестройки и гласности», в огоньковской статье «Искусство писать плохо» Наталия Ильина опять с блеском использовала тот же прием: развернула гротескную картину секретарских чаепитий с «творческой молодежью» в качестве фона литературных претензий этой самой сильно бородатой «молодежи». Быт и соответствующая ему литература взаимоотражались, удваивая пошлую натуру того и другого, не только в самоваре на союзписательском столе.

Через некоторое время в том же «Огоньке» появились «Тиражи и миражи» В. Вигилянского: многомиллионная секретарская тиражность, проистекавшие из нее гонорары и литературное качество соответствующей продукции рассматривались как целокупная реальность быта, бондаревско-проскуринской паралитературы.

Открытый и откровенный, одновременно шокирующий и привлекательный для публики рассказ о «подробностях» – в частности, о содержимом писательских карманов – был простимулирован (в своем стиле и духе, конечно) противной стороной, которая, в свою очередь, бойким пером живописала либерально-демократические «литературные нравы» (журнал «Москва»).

Сопутствовавшая исторической битве демократов с заединщиками критическая кадриль все дальше и дальше отъезжала от собственно литературы (чем резко отличалась от фельетонов Н. Ильиной, где именно литературное качество было главным источником отрицательного вдохновения). В дело пошло все: происхождение, личная жизнь, родственные контакты, внешность, дружеские или приятельские отношения, в общем, был осуществлен тотальный переход на личности. Помню, как после одной из статей критиков-заединщиков Леонид Теракопян задумчиво спросил меня: «Надеюсь, что незаконнорожденных детей, Наташа, у вас еще нет?» Под рубрикой «Агентство “Дня”» с упоением распространялись светские, если можно так выразиться, сведения. Гротескные слухи и сплетни о литераторах противной стороны перемежались с новостями о Горбачеве, Раисе Максимовне, Ельцине, Руцком. Литературные факты сами по себе не представляли интереса, интересно «Дню» было другое: факты (вернее, домыслы) окололитературные.

И другого, чем авторы «Дня», воспитания критики, по-своему, конечно, изыскивали возможности для расширения однообразного литературного дела. Статьи и рецензии, рецензии и обзоры, обзоры и портреты – сколько можно! Тут и началось то, что можно обозначить как «поиски жанра».

Например.

Состоялся в Костроме поэтический фестиваль «Чибиряшечка», на который известный критик вместе с известными поэтами был приглашен в качестве эксперта (текстов, разумеется). Читая статью, написанную по следам фестиваля, своего рода отчет, узнаешь много чего интересного о быте этого действа, о поведении лауреатов. «Ходящим пузом вперед маститым критикам» противопоставляются самоотверженные эксперты, которые таки поехали из Вены, Лондона и Парижа, а не только из столицы нашей родины в Кострому, где «сидели под портретом инфантильного и встревоженного Петра Третьего». Их жестокие сердца растопило и подкупило многое, в том числе «беззащитная, лишенная внешних эффектов манера чтения» поэтессы, каковая (манера чтения) для живописателя литбыта в данном характерном случае как бы и важнее самих стихов, о которых говорится между прочим. Описывается и перформанс премиальных вручений: «лауреат, которому море уже было по колено, дважды вылезал на сцену, расталкивая собратьев, и зачитывал одни и те же стихи». Мы узнаем, что «чтения ритмично перемежались музыкой»; в легком, ненавязчивом и непринужденном, вполне светском тоне повествуется об «атмосфере», «обстановке», «манере»; и, в конце концов, в этом тексте тонет итог, вроде бы для традиционной критики главное, но здесь мимоходом брошенное: «Качественно новой поэтики, оригинальной ритмической поступи не показал никто». Зачем же было, спросит ошарашенный читатель, столь воодушевленно живописать действо, если итог его столь исчезающе мал и, получается, если чего и заслуживает, так абзаца информации, а не шоу, из которого следует, что упоминание в газете есть наилучший для собравшихся поэтов «утешительный приз»?

Но если это шоу было исполнено В. Новиковым, критиком-профессионалом, значит, он преследовал и решал профессиональную задачу. Какую?

2

Зрелищность и персонажность – вот что стало складываться в начале 1990-х как новая парадигма критики. Унылое (и не очень) эмпирическое описание, комментированный пересказ плюс унылый (а порой и остроумный) анализ, так называемая установочная, а еще и «большая и мудрая», статьи, практически бесстилевые, в связи с обвалом общей социокультурной ситуации перешли к оборонительной стратегии в традиционных толстых журналах. В журналах тонких, новых еженедельниках и особенно в ежедневных газетах пошла своя игра. Где, как не в газете, изобретенный, из воздуха сотканный, угаданный персонаж может подтверждать свою роль или надевать маску постоянно (постоянство – залог реализации, «уплотнения» персонажа)?

Безусловное первенство принадлежит здесь «первому» отделу литературы и искусства «Независимой газеты». Борис Кузьминский и Андрей Немзер реализовали, признаюсь, мою давнишнюю мечту. И ежели бы Бог судил мне поработать в газете, то желание избавиться от амплуа, о коем (о желании) говорилось мною в одной из литгазетовских статей чуть ли не 1985 года, было бы исполнено.

Итак, были придуманы литературно-критические персонажи, маски, отнюдь не псевдонимы. Для карнавала-маскарада был изменен даже пол: так возникла в «Независимой» Аделаида Метелкина, иногда просто Деля. Без перемены пола появился Крок Адилов. (А еще, напомню, и ранее того – поэт Алекс Сэндоу. Тут уже автором персонажа был не критик, а литературовед, прозаик, историк Алексей Песков.) Игра, в которой участвуют разные персонажи, а также реальные критики, потом в связи с внешними обстоятельствами была перенесена на страницы газеты «Сегодня», где и продолжилась, вовлекая все новые и новые действующие лица, наращивая персонажную театральность за счет Жиля Делёза и Ролана Барта, Гюстава Флобера и Зигмунда Фрейда, Ингмара Бергмана и Жака Бодрийяра, а также героев очередного сериала (режиссер действа – Ад. Метелкина и др.).

Так формировалось принципиально новое литературное пространство, в котором маски чувствовали себя, как и положено на карнавале, несравненно раскрепощеннее, нежели в строгой и все равно официальной литературной жизни. Извилистые ходы литературной игры с самими собою и с читателем, привыкшим в свое время ловить кайф от расшифровки эзопова языка, а потом заскучавшим вместе с критиками от банальщины литературно-публицистической прямой речи, оживили атмосферу.

В этой же игре участвовал (именно персонажно) и Владимир Новиков; только он пошел своим путем – «раздвоением» личности, не имени, «личины», а изобретением новой рубрики: «Алексия» (болезнь нечтения). Уж Новиков-то читатель, скажем прямо, беспробудный, и вдруг на тебе – вовсе нечитатель! Отказ от чтения был, конечно же, лукавой западней, демонстративным приемом, и персонажность рубрики (непонятая, увы, многими) – очевидной. Это была, прежде всего, демонстрация литературно-критического отношения к унылой гладкописи нечитабельной прозы, к правильно-плоской, скучной одномерности литературной критики.

Так складывалась поэтика веселого, «ряженого» направления, конечно же, конфликтующего с угрюмой серьезностью поучающих, морализаторских статей-кирпичей, грудой сваленных из грузовика текущей словесности куда-то под конец номера толстого журнала. Конфликтующего не по законам прямой полемики.

Именно эти «ряженые», незаконно появившиеся в литературной гостиной, поставили в тупик традиционную литературную публику. «Маски» могли позволить себе то, что не могли преодолеть в себе жанровые традиционалисты: шутовство, переворачивание «идеологий», крик и шум на лужайке, потешное ниспровержение устоявшихся репутаций (впрочем, за всем этим весельем стояла вполне серьезная задача – сдвинуть критику с застывшей точки). Архаист и новатор порою совмещался в одном лице, но в разных личинах. Кстати, именно игра с полом и была жирным курсивом этой новой персонажности. Хотя, как говорится, sapienti sat, но ведь и которые отнюдь не сапиенти, должны были как-никак разобраться в ситуации. На этом фоне пророчество Вик. Ерофеева тоже выглядело игровым. Кто не вспомнит вездесущий мотив мировой литературы: господ, играющих слуг, и слуг, играющих господ! Так была изменена и намеренно спутана сложившаяся иерархия, «чинность» литературного быта истеблишмента, в котором все-таки всяк сверчок знай свой шесток. Вот именно: Сверчок!

Ведь когда вдруг стало «все можно», все стало и скучно. Слова о свободе и гласности уже были с пафосом сказаны и продолжали с пафосом произноситься. А тут была обретена эта самая свобода – через свободу литературного быта, новой персонажности и нового, соответственно, языка и жеста. Отнюдь не мною замечено, что путь к новому в литературе шел и идет через быт, через «малые» бытовые жанры – шутки и анекдоты, отклики и реплики. В толстых журналах те же самые «карнавально-валентные» критики продолжали печатать более чем спокойные, увесистые статьи и высокопрофессиональные переводы, но новое-то открывалось именно в лицедействе, в игре.

Унылая самопародийность писательских собраний или веселый междусобойчик литературных посиделок взывали не к глубокомысленной отчетности, а к игре. Скажем, В. Новиков, исчерпав персонажность своей «Алексии», находился в поисках другой маски – просветителя (см. публикации в «Общей газете»). Аделаида Метелкина, кроме литературы, взялась за кинематограф. Крок Адилов, Жеглов и Шарапов аннотировали – всерьез – очень даже высоколобые филологические сочинения.

Никто из «масок» не гнушается мелкой, по первому впечатлению, работой. Но, повторяю, из этой «мелочи» (как и из огоньковского «Книжного шкафа» Алексея Мокроусова, придумавшего не маску, а жанр, в котором он – режиссер) вываривается новая поэтика – по дороге из литературного быта в измененную литературу. Причем автобиографическая фактура обязательно вплетается в текст. Скажем, В. Курицын не преминет помянуть какого-нибудь своего плюшевого мишку наряду с новым романом. Весь этот быт, как и положено в игре, движется, мерцает, наплывает, исчезает. Динамика персонажности резко отличает эту литературную критику от традиционной.

Скажем, почему исчезла маска («Алексия») «рассерженного, ворчливого, нечитающего» В. Новикова? Может, потому, что и литература – «читабельная» для него, такая зовущая к перу, к бумаге – появилась?

Господи! Ну пришло бы в голову сейчас Ст. Рассадину или Б. Сарнову рецензировать серьезнейшую статью М. Новиковой «Маргиналы» («Новый мир», 1994, № 1) элегическими виршами, как это делает в газете «Сегодня» В. Курицын, да еще оформляя свою элегию персональным посланием «К Немзеру»? (Впрочем, в свое время – и опять-таки на сломе литературных языков – именно персонажной жанровой игрой увлекались и вышеупомянутые критики, а еще и Л. Лазарев, и З. Паперный.)

Персонажность критики связана с ее упованием (привет Сверчку иному) на дружеский, понимающий круг. Поэтому столь важны здесь жанры дружеских обращений, посвящений, посланий. Литературный быт как бы возвращается к жанрам забытым. Свой круг, свой «салон», свой «альбом». И здесь свое как бы обязательное наплевательство на святыни – юродивая реакция на святошество:

…Кружится снег.

Струится сизый, нездоровый смех.

Читатели, советчики, врачи

оболганы, а правды палачи

цитируют, резвятся, шебуршат,

вокруг святынь, паскудники, кишат.

Ах, неужели сам я маргинал?

Хоть бы никто об этом не узнал…

А тут же, в подвале той же самой газетной полосы, в очередной статье Немзер (не Крок Адилов) довольно-таки вяло и скучно пересказывает очередную журнальную публикацию. Как бы и не к нему, не к ентому Немзеру, тянет ручонки Курицын!

Да, кстати, пока я это все писала, возник и новый газетно-«сегодняшний» персонаж: Мауль Миллер-Млее. Лепите образы дальше – вот наш ответ на пропаганду понятия «имидж»…

Дальше? Игра была подхвачена и другими новыми изданиями, но пошла отнюдь не так аппетитно, как была придумана. Прием, как известно из благословившего Новикова – через В. Каверина – Ю. Тынянова, умирает при автоматизации, сиречь бессердечной эксплуатации, а игра не терпит эпигонства. Уже в «новой» «Независимой газете» вслед за «старой» (и за «Сегодня») тоже появились маски, и персонажная критика была продолжена С. Мармеладовой, Н. Фердыщенко, Хосе Бармалеевым, Птеро Дактилем и другими «личинами». Однако в отличие от предшественников, инициаторов персонажной критики, последователи (на авторство идеи инициаторов не только не ссылавшиеся, но и подвергшие их – вслед, вслед уходящему, как мило, несколько запоздавшей процедуре отлучения) работают подчас на «границах», захватывая маргинальные территории, на которые не ступил бы брезгливый башмачок Метелкиной или начищенный ботинок Крока Адилова.

Зрелищность и артистизм сначала были заявлены не критиками, а поэтами, художниками и музыкантами – «за эпоху до». Дмитрий Александрович Пригов, упорно разъясняющий для непонятливых персонажность своей поэтики и принципиальной artistiЗМ своего художественного поведения, – это раз. Перевод в зрелищный ряд поэзии, музыки, прозы – это два. Андеграунд, «севший» на акцию еще за эпоху до «эпохи до», – это три. Традиции artistизма, артистического поведения в серебряном веке – это четыре. Обэриуты… и так далее, как говорил Велимир Хлебников, заканчивая свою акцию, хотя и не предполагая, что это за зверь такой.

Новые персонажи – среди них не только «раздвоившиеся» и «расстроившиеся» критики, но и оставшиеся под маской угрюмого разоблачительства обладатели всего одной фамилии, своей, но тоже очень уж «достоевской», – прибегли к жанру, испытанному еще Лямшиным в «Бесах»: под его пальцами революционная «Марсельеза» постепенно превращалась в игривый «Майн либер Августин». В поэтике новейшей персонажной критики обе эти мелодии сращиваются: с одной стороны, персонажность вроде бы диктует желаемую свободу и антиморализаторский стеб, с другой – она уж совсем неожиданно стала использоваться для нравственных уроков и приговоров, для выяснения именно что «облико морале». Если персонажники первой волны этого соблазна избегали, как могли (и, как могут, избегают), то волне второй было с этими ограничениями пресновато.

3

Критики совсем новой волны, привлекаемые новыми явлениями литературного быта (презентациями, лотереями, приемами, представлениями) более, чем литературой, охотно оставляют на покрывающихся пылью письменных столах набор немодных литературно-аналитических инструментов и приближаются к… поводят носами в предвкушении… чувствуют ароматы… нет, не кухни, а уже готовых блюд. Словесность же сегодня вообще глядит непонятой букой, если не бомжем, безнадежно скитающимся от одного коммерческого издательства к другому и питающимся крохами с их неплохо накрытого стола.

И слышно по морозной и обезлюдевшей (от боязни встретиться с кем не надо) Москве, как скрипят в ночной тиши перья – мол, там-то и там-то состоялось то-то и то-то, презентация такая-то, вручение призов там-то:

• фуршет состоял из… ужин был накрыт во французском (русском, мичиганском, грузинском и т. д.) стиле; вина были предложены красные, белые, зеленые, буромалиновые; шампанское наливали бочками, цистернами, фужерами, а водку «Абсолют» – стопками, крошечными рюмочками;

• промелькнули как тени и быстро скрылись (видимо, на другую презентацию) загадочные А и Б; при этом не забыто, кто был в чем одет; отмечено, какой издатель сидел с бокалом в руке, но мрачнее тучи, а кто, свободный и прекрасный, веселился и шутил; в общем, «выпили, поболтали, потолковали».

Запечатленная тусовка подвергается своеобразному, если можно так выразиться, анализу, и даже подводится под нее теоретическая база; то бишь маркируется по принципам «узнаваемости», «типам посетителей» и т. д. Выставляется оценка действу, в котором участвовали некие люди, «имеющие некий имидж».

Хочу быть правильно понятой.

Упаси меня боже впасть в унылое стародевическое морализаторство и осудить сами праздники, приемы и презентации. Ходила, хожу и ходить буду – отнюдь не без пользы и не без удовольствия проведенное время. Где еще обсудишь премию, встретишь автора, назначишь встречу, обменяешься новостями, узнаешь, кто почем, договоришься о рукописи? Я не о приемах – я о том, что их описание подчас делает с соблазнившимися легкой добычей критиками.

И еще об одном: высокая филология не только не расходится с вышеупомянутыми новинками литературного быта, но и сама их развивает. Скажем, на вечерах того же «Нового литературного обозрения» были и серьезные доклады, и превеселые акции, когда, например, литературовед Андрей Зорин прочитал (в сухой интонации докладчика) стихи Д. А. Пригова, а Д. А. Пригов произнес (спел? прокричал?) текст доклада Зорина. Я не о самих фактах литературного быта – об их интерпретации.

Литературный и окололитературный быт не вытесняет ли в сознании читателей литературное со-быт-ие? В итоге складывается совершенно не соответствующий действительности и иллюзорный (около)литературный миф о мире, чтобы быть в котором, оказывается, совершенно не обязательно что-либо открывать; а для того, чтобы быть «в курсе», совершенно не обязательно читать. Можно – и нужно – мелькать, участвовать, «тусоваться» (или читать, что про эту тусовку написано). Литературный факт трудами газетных интерпретаторов подчас подменяется атмосферой, которая оказывается не в пример более важной, чем сама первопричина. Такой вот парадокс нашей новейшей литературной действительности, отличающейся еще и манией грандиоза: впечатление от разговоров на тусовке порою даже сопоставляется с… разговорами Гёте с Эккерманом. Веселимся, господа!

Живописанием тусовки навязывается общественное мнение, складываются и ниспровергаются литературные репутации – получается, более зависящие от «имиджа», нежели от написанного. От текста. Вернее, так: текстом становится сам имидж, вытесняющий в современном окололитературном мире понятие репутации. У Битова должны быть маленькие очки в круглой оправе, как у Грибоедова; в его квартире должен быть полный бардак, подчеркнутый валяющимися тут и там надорванными конвертами (в этих белых бумажных гробиках, видимо, покоились читательские письма), на его столе должны громоздиться иностранные книги. Это цитата из аудиовизуального текста «допущенного к столу» ТВ-критика. А «допущенный к столу» критик ресторанный в зубах вынесет на газетную полосу какой-нибудь жест, фразочку. Например, из Пьецуха только лишь «Душа моя» – этого, как выясняется, достаточно. К чему анализировать успехи и неуспехи, достижения и провалы редакторской концепции и практики журналов «Дружба народов» или «Золотой век» – занятие утомительное и трудоемкое… Лучше пиджак главного редактора обрисовать.

Давайте помечтаем.

Предположим, что литературный быт и его описания развиваются по уже намеченному пути. Мол, верной дорогой идете, товарищи. Каковы перспективы? Обратившись за творческой поддержкой к газете «Коммерсантъ», предлагаю литкритическим перьям, выступающим в легчайшем весе, новые рубрики.

«La vie de nuit» (на языке родных осин – «Ночная жизнь»):

«Вечер развивался по ставшей уже традиционной схеме: выступление г-на Рейна, перемежавшееся канканом и другими танцевальными номерами, происходило преимущественно под холодные закуски и первые взмахи бокалов, потом, уже под Генриха Сангира, слегка разгоряченные писатели начали отставлять в сторону стулья и выводить на разминку своих дам в середину зала. К часу ночи часть литераторов, вняв настойчивым призывам диск-жокея (прошу прощения, ведущего презентацию. – Н. И.), публика выдвинулась на третий этаж, где в интимном полумраке разворачивалось эротическое шоу, а затем, вкусив острых ощущений, до предела возбужденная, спустилась обратно – тут-то ее и поджидала (Белла Ахмадулина, Алла Марченко, Светлана Беляева-Конеген – выбирайте на свой вкус), взвинтившая энергию гостей до критической точки. После этого у публики оставался один выбор: либо взорваться в танцевальном марафоне под техно-группу “Знамя” (“Дружба народов”, “Соло”, “Новый мир”, “Вестник новой литературы” – выбор за вами), либо сдержанно удалиться в казино и уже там, в музейной тишине, под шелест рулетки и покерных колод, “взорвать” свой кошелек».

Продолжим?

«Между тем стабильная и размеренная жизнь этого популярного заведения недавно пополнилась рядом новшеств. Во-первых, завелись леопарды. Хищникам еще только по восемнадцать (тридцать, двадцать пять, сорок пять) лет, но они уже научились искушенным взглядом выбирать себе жертв, преимущественно среди мужской (женской) части человечества. Пятнистые разбойники принадлежат к персидской (еврейской, кавказской) породе (очень редкой, кстати), однако воспитание получили в подмосковном питомнике и настолько обрусели, что отзываются на имена Золотоносов и Топоров. Пока в роли телемодели выступает только Топоров; Золотоносов же скоро приступит к репетиции собственного номера, где он, по сценарию, будет “драться” с могучим и свирепым культуристом (дай Бог удачи бедному Мцыри)».

Мцыри действительно бедный, потревоженный незнамо зачем, именно так, в дословно списанном мною тексте заметки из «Коммерсанта», именно в рубрике «La vie de nuit». Я позволила себе поменять лишь имена леопардов (ну и прочих действующих лиц).

Нафантазирую еще одну рубрику: «Ресторанная критика».

«Уверена, что вы себе плохо представляете, что такое “Звезда”. Боюсь, что вы даже от “Знамени” и “Нового мира” ее не отличите. Что ж, такое вопиющее невежество можно простить только тем, кто с закрытыми глазами отличает “Соло” от “Вестника новой литературы” и никогда не перепутает Кедрова с Глезером. Но и знатоков чужестранных изданий никто не освобождал от изучения родных корней. Сразу оговорюсь: изучать их следует очень осторожно и не торопясь, поскольку “Звезда”, “Нева” и “Октябрь” (не говоря уж о “Юности”) действуют на обучаемого быстро и безотказно.

Злоупотреблять “Звездой”, коварно влияющей на способность к передвижению, не стоит. Чтобы познакомиться с новшествами меню, нужно перейти из бара в зал ресторана и занять одну из уютных кабинок или столик в общем зале. Чем быстрее вы одолеете этот путь, тем скорее окажетесь один на один с московским и петербургским салатами. Конечно, обе эти новинки имеют весьма отдаленное отношение к московской и петербургской кухням, зато очень вкусны. Салат по-московски состоит из длинной стружки хрустящей прозы, мелких кусочков поэзии, репчатого лука, орехов и зеленой фасоли. Вкус у него довольно острый, пикантный и очень оригинальный. Петербургский салат показался мне более традиционным – нечто похожее подается в журнале “Иностранная литература”, да и домашние хозяйки нередко пользуются тем же рецептом. Отварная публицистика режется соломкой, к ней добавляется сочная критика, приправленная эссеистикой. Впрочем, на фоне бесконечных “столичных” салатов, заполонивших московские журналы, и этот салат кажется вестником реформ в современной отечественной кулинарии».

Опять ничего не меняла, кроме названий блюд.

Фантазия третья: рубрика «Культура» (основой моих литературных мечтаний опять-таки остается неистощимый «Коммерсантъ»).

«В прошлую субботу вечером посол государства Туттифрутти в России г-н Уты Нуты (Uty Nuty) вместе с супругой принял участие в презентации одной из крупнейших туттифруттиевых компаний “Третья нога” (Tretya Noga). В беседе с журналистами г-н Уты Нуты заметил, что Россия всегда привлекала его великолепной литературой. Помянутое в разговоре расхожее суждение, что Россия более близка Востоку, нежели Западу, г-н Уты Нуты воспринял с достаточной долей иронии. В тот же день ночной международный клуб ЦДЛ (Центр Деловых и Людей) праздновал выход в свет двухтомника братьев Айнеров. Как известно, трижды лауреаты Министерства внутренних дел, личные любимцы и награжденцы Щелокова и К° закопали свои диссидентские романы в бочку из-под апельсинов из Марокко где-то неподалеку от дачи г-на Евтушенко в Переделкине (Peredelkino). Праздник откопа посетил Солженицын. Анатолий Приставкин вручил братьям по лопате, а Алла Пугачева вместе с Филиппом Киркоровым никого не поздравляли. Бросив фразу: “А может, хватит?” – помолвленные покинули зал».

Я старалась спрогнозировать – навскидку – возможный путь развития одной из линий отечественной литературной критики. Если, конечно, она будет продолжать двигаться по столь соблазнительной, как оказалось, дорожке, предсказанной Вик. Ерофеевым, в дальнейшем именуемым Кассандрой.

Да, соблазн велик. Сколько возможностей – не только для описаний того, кто во что был одет и кто с кем в уголку стоял! А может, кто какой девушке в полумраке руку жал? Или даже в щечку целовал? Сколько домыслов и предположений могут быть изложены бойкими перьями моих коллег как несомненные факты, ведь «я там был, мед-пиво пил», сам видел, как Татьяна Бек улыбалась (огрызалась, кусалась, мяукала – все подходит) Сергею Каледину, а Валерия Нарбикова, как всегда, в черном, подливала «Саперави» Светлане Василенко, которая – разве вы не знаете? – после получения «марочной» премии за лучший сценарий теперь всегда ходит на приемы с любимой собачкой…

Заглянем чуть с другой стороны. И увидим, что весь этот новый литературный быт ворвался на страницы периодики (и, став лакомым литературным фактом, оттеснил литературное событие) не только потому, что таковы-де нравы новой журналистики, но и потому, что в предыдущую эпоху он, быт, конечно же, существовал, но был либо скрыт от глаз (в андеграунде и его «хепенингах»), либо принимал монструозные союзписательские формы. Еще не написана монография (и не одна) по теме, взывающей к исследованию: литературный быт сталинской (хрущевской, брежневской, горбачевской) эпохи. (Хотя тексты есть: вспомним хотя бы Михаила Булгакова.) Материал не систематизирован, более того, исчезает, испаряется, тает.

Литературный быт порождает для каждой эпохи определенные типы литературного поведения.

4

Гораздо заметнее и четче стал индивидуальный рисунок литературной роли, избранная (выбранная) вполне сознательно поведенческая стратегия и тактика. То, что в других областях нашей превосходящей все фантазии действительности называется на восхитительном псевдоанглийском новоязе словечком «имидж», побеждает обозначавшееся раньше словами благородно-латинскими: modus vivendi.

Наборная касса под условным названием «современное литературное поведение» включает в себя:

• постоянно провокационное, скандально-эпатажное появление на публике;

• использование любой возможности для появления на экране ТВ; в крайнем случае, если вымолвить не дадут, то хотя бы успеть друзьям подмигнуть; или, напротив, – скрытное, замкнутое существование;

• нарочитое, акцентированное избегание любой публичности; скажем, будучи даже в Париже на презентации собственной книги, такой, с позволения сказать, литературный тип ничего, кроме «гм», сказать корреспонденту Libération или «Свободы» не желает;

• активное участие в общественной деятельности, подписание всех и всяческих коллективных писем; вхождение в разнообразные новопартийные структуры; озвучивание «волнительным» голосом резолюций на митингах и собраниях (как славно при этом, видимо, вспоминается комсомольская юность: «ребята, давайте обща», собрания в коммунистической аудитории – где ты, моя юность, где ты, моя свежесть?);

• подчеркнуто-брезгливое неучастие в любом из предложенных коллективных действий, в любой из идеологических акций; поза под очень условным названием «поверх барьеров» или еще – «чума на оба ваши дома», кстати, при любом повороте дел спасительная;

• стремительная, резкая смена поз: из активно-общественной в задумчиво-таинственно-одинокую, и наоборот, своего рода литературный балет;

• светская жизнь по-постсоветски, то есть участие в любых жюри, от литературных до конногвардейских, артикулирование чужих решений о присуждении крупных гонораров, с нездоровым блеском в глазах, но в бабочке;

• отъезд в глушь, в деревню, но не в Саратов, а куда-нибудь под Мюнхен или еще лучше под Ниццу; принципиальная отдаленность от шума городского, что совершенно не исключает внезапного появления «на борту» – вовремя, очень вовремя, без опозданий и упущений.

Умело выбранное литературное поведение для успеха того или иного литератора (а категория успеха сейчас тоже важнее качества, и гораздо важнее!) стало значить больше, нежели литературное произведение. Вообще, как мне порой кажется, уже можно ничего и не писать – надо себя вести.

Конфликт с шестидесятниками тоже связан еще и с поведенческим рисунком, а вовсе не только с идеологией шестидесятничества.

Шестидесятники – первые в послеоттепельной литературе, кто заявил о себе как об общности, выделяющейся определенным литературным поведением (кстати, слова «поведение» и «поведенческий», маркируя свою поэтику, в одном из интервью Д. А. Пригов употребил более десяти раз). Именно поведение шестидесятников было специфичным и – по сравнению с предшественниками – новаторским.

Создание нового типа поведения – это тоже этико-эстетический результат их жизнедеятельности, а вовсе не только стихи, проза и критика. Комплекс литературно-политических идей породил особое поведение или наоборот – я не знаю. Что для этого поведения характерно?

Первое. Особый, негласный, но жесткий кодекс чести, порядочности.

Второе. Ориентация не на письменную, а на устную речь. «Разговорчивость» шестидесятников, отсутствие пафоса (невозможного в устной речи) и присутствие иронии (окрашивающей всегда именно устное общение) чрезвычайно сильно повлияли на письменное слово шестидесятников. При отсутствии ярких политических поступков – постоянное в кругу своих устное проговаривание («кухонные разговоры»).

Третье. Вместо литературной официальщины (Союз писателей) они избрали свой способ общения, свое пространство встреч, возродив по-новому литературный салон (литературную, опять же, кухню).

Четвертое. Театральность, эстрадность облика и поведения, органическая потребность в выборе роли, в том числе индивидуального рисунка одежды – от общего стиляжничества до конкретных пиджаков Евтушенко, ватника Окуджавы, шейного платка Вознесенского, исключительно черно-белой гаммы одежды Ахмадулиной.

Пятое. Богемность диктует особую манеру, стиль жизни: непрекращаемые после XX съезда КПСС выпивки, загулы (а то и пьянство), лихая смена партнеров – противостояние официальной лживой морали функционерско-иерархического общества.

Поведенческий стиль шестидесятников, естественно, с годами претерпевал изменения, более того, угасал, и сегодня его рудименты глядятся отчасти реликтами, а представители – эдакими постаревшими стилягами, сохранившими вышедший из моды кок и каучук; но зрелищность, своего рода артистизм, неведомый ранее советским литераторам, они «дичку» привить успели. И после серых 1970–1980-х – новый всплеск, выход на первый план именно поведения, а не текста, исторически понятен (в чем, кстати, особое отличие от шестидесятников, для которых поведение было все-таки приложением к текстам). Напомню, что в тех же вышеупомянутых серых (с конца 1960-х) годах то, что появлялось в андеграунде, тоже было наполнено зрелищным действием, например, СМОГ.

Объясняя «тайны» своего творчества корреспонденту «Независимой» (1994, 16 февраля), Д. А. Пригов говорит о принципиально избранной им «стратегии поведения», отличающейся от достаточно архаичной, по его мнению, но подавляющей (окружающей его в России) культуры. Именно из-за этой архаичности она не совпадает, вернее, отстает на два-три десятилетия от западной своей коллеги. Пригов работает на уровне «поэтического жеста» и «операционального поведения», а не конкретного стихотворения. Именно эта поведенческая игра со стилями и жестами (перформансная поэзия, полумузыкальная, полутеатрализованная) собирает публику, сливающуюся с публикой джазовой и роковой. Пригов работает с «типами литературы» и со «стилями поведения», и это способствует – без перевода! – его абсолютно спокойному, без заграждений, вхождению как в западную рыночную культуру (где немассовое искусство именно потому, что оно зрелищно и театрально, парадоксально стало «кассовым»), так и в элитарную. Художественный авангард стал рыночным товаром благодаря поведенческой стратегии. Здесь Приговым приоткрыты две составляющие одной его тайны: коммерческий успех и успех литературный взаимосвязаны поведенчески.

Собственно говоря, критики так и не прочитали и потому не обсуждали «Бесконечный тупик» Дмитрия Галковского как текст. Руки – ни у кого, заметьте, – не дошли. Носом почуяв новую ситуацию, Галковский одновременно нарушил несколько важнейших принятых правил поведения, чем и вызвал шоковый, болезненный интерес к себе, исключавший анализ текста. Новый претендент на звание Василия Васильевича Розанова стал одновременно печататься и в «Нашем современнике» (с предисловием В. Кожинова), и в «Независимой газете», и в «Новом мире» (для окончательной удачи замысла Галковскому не хватало «Знамени» или «Октября»). Он то ернически, а то вроде и всерьез «уничтожал» одновременно и шестидесятников, и андеграунд. Раздавал пощечины философии русской и якобы философии советской, классикам, национальному характеру, прозападническому сервилизму и сервильному русопятству. Из его безразмерных текстов при желании можно было выудить и оголтелую русофобию, и слащавое русофильство, если не антисемитизм. Содержательным моментом, установкой специфического «галковского» поведения был вызов. Вызов, брошенный одновременно чуть ли не всем.

Дальше тех же идей пожиже влей: скандал вокруг Галковского открыл дорогу и другим, показав привлекательность и успешность подобного рода эпатажно-скандально-провокационного поведения. Ведь только и речи было, что о Галковском, повторяю, без анализа крупных фрагментов текста (замечательного иногда, например, об отце. – «Новый мир», 1992, № 9). Отчего же не попробовать пойти тем же путем, ведущим к столь быстрому достижению известности?

И пошли.

Пошел Ярослав Могутин, напечатавший подряд несколько экстравагантных газетных статей, избрав маску «провокатора», разоблачителя и обличителя, а еще эпатажно заявивший нынче модный гомосексуальный подбой творческого поведения (здесь мы проходим ускоренную западную школу обучения, как литературного, так и театрального).

Пошел и Игорь Яркевич. Издал книжку «Как я и как меня». Шума особого не получилось. И тогда в «Независимой газете» Яркевичем печатается сочинение, где он занудно ниспровергает всю (всю, всю, всю) русскую литературу. Должен был бы разразиться скандал – по крайней мере, очевидны авторские намерения, нацеленность на скандал, провокация скандала; скажем, я так и вижу гневную отповедь Н. В. Гоголя, то есть, извините, я забылась, И. П. Золотусского или в крайнем случае П. Басинского, да, кажется, она и появилась на страницах «Литгазеты», не по отношению к данному тексту Яркевича, а вообще – про «гадов» и «гаденышей». Но скандала крупного, «галковского», ни у Яркевича, ни у Могутина не получилось.

В другом, но вполне аналогичном по скандальности, сочинении, опубликованном в «Известиях» Константином Кедровым, констатируется летальный исход всех – разом – литературных толстых журналов. Они – давно отбыли в царство теней, и поделом, потому что – в течение последних пяти лет только и занимались, что перепечаткой давно известного и опубликованного; и особенно потому, что – равнодушны, в «упор не видят» новейшую словесность.

Ну и что на это сказать? Заставить – в качестве искупления за распространение недопустимой для профессионала неверной информации – читать годовые комплекты журналов, дабы увидеть имена З. Гареева, М. Палей, В. Нарбиковой, В. Пелевина, С. Василенко, О. Ермакова, М. Бутова, А. Бородыни, А. Слаповского, А. Верникова, В. Роньшина, не говоря о новых поэтах, критиках, эссеистах, открытых «Знаменем», «Дружбой народов», «Звездой», «Новым миром»? Конечно, я могу понять твою реакцию – вряд ли, несмотря на различную широту (или узость) эстетических воззрений, какой-либо из толстых журналов распахнет дверь для такого, например, стихотворения: «Кошки – это коты пространств. Пространства – это время котов», скорее всего, отнеся подобное сочинение (выписанное мною из твоей новой книги «Вруцелет, или Одежда Жанны». М., 1993) по известному каждой из редакций печальному разряду «возвращенцев». Грустно, но что поделаешь – свобода, брат! А свобода – это когда не только каждый пишет то, что хочет, но и печатает то, что хочет. Вот если бы раньше, в предыдущую эпоху, в «Известиях» появилась твоя гневная критическая статья, глядишь, и кинулись бы «толстяки» изо всех сил охотиться за вышеуказанными котами. А нынче, Костя, боюсь, придется беспокоиться об издании своих сочинений самому тебе; впрочем, судя по книжке, из которой я выписала потрясшее меня двустишие, с этой задачей ты прекрасно справляешься.

5

И все же, как это ни удивительно, после всего вышеизложенного я ловлю себя на странном чувстве то ли понимания, то ли отталкивания; отрицания, смешанного с симпатией, или симпатии, смешанной с отрицанием, к провокативному, скандальному, эпатажному литературному поведению новейших литераторов (меньше всего эта амбивалентное чувство вызывают однозначные хамские тексты Лямпорта – видимо, из-за дефицита игрового начала, специально им разъясняемого, но от этих рязъяснений никак не проявляющегося юродства, шутовства). Они свободны не только в дурном, но и в хорошем смысле этого слова; они не связаны тысячью невидимых (а порою и очень даже видимых) нитей, долгов и обязательств, поведенческих взаиморасчетов и табу. Они – люди ниоткуда, непризнанные, «чужие», без литературного прошлого; варвары, не соблюдающие правил. Критик «Нового мира», безусловно, соблюдает определенные правила игры и расставляет ритуальные формулы уважения при разговоре о критике, скажем, «Октября», и наоборот. Новейшей критике до этих церемоний дела нет, она использует вседозволенность как фору.

Юродство и шутовство как сознательно избранный рисунок поведения, конечно же, выделяют их не только на фоне литсерости, на фоне псевдолитературы, но и на фоне ценностей ушедшей эпохи, в том числе так называемой скромности и искренности. Они прекрасно видят, что скромность и искренность эти очень часто тоже своего рода поза, тщательно подобранный канон поведения, и да простят меня, порою очень даже нескромный, как ватник зэка на плечах модного журналиста. Сравниваю с В. Шаламовым: никаких ватников – грубошерстное пальто и потертая ушанка.

Если юроды и шуты ведут себя вызывающе, вернее, бросают вызов, то их, если можно так выразиться, оппоненты исторически поставлены в невыгодную позицию не актуального вызова (они сами, как могли, эксплуатировали именно этот жанр поведения в начале 1960-х), а вынужденного ответа – ответа с заранее пониженной, якобы успокаивающей, «мудрой» энергией. Поэтому они чаще всего вообще отмалчиваются – и правильно делают; любой ответ здесь будет слабее гордого молчания.

Вон там вот воздух,

вон там водичка

Вон там вот братик,

вон там сестричка

А там земличка чего-то взрыта

А, наверно, чего зарыто –

Трупик, наверное

Этим произвольно выбранным фрагментом из еще не опубликованной «Книги о счастье в стихах и диалогах» Дмитрия Александровича Пригова мне и хочется восполнить свои нелогичные впечатления от поведения новейшей литературы. «А трупик, наверное, откапывает / наш общий»…

6

И еще одна обещанная мною в начале категория: литературная мода.

Так вот, романов «не носят», несмотря на… поскольку их сочинение требует… требует и требует; не только времени, энергии романиста, но и воздуха, как говорится, атмосферы ожидания. А она вроде бы даже есть – здесь и стимул «Букера» важен. Но что-то препятствует восприятию отменно длинных сочинений: то ли ускоренный темп жизни, то ли поглощенность отнюдь не литературными заботами. Вот время 1970–1980-х – это было законное время для создания «время, в котором стоим», – по Искандеру. И сочинялись романы – хорошие и плохие, отличные и отвратительные, но – романы. Читатель с охотой включался в романную жизнь, вернее, подключал себя к ней, либо расшифровывал эзопов язык, с чувством особой благодарности с налету хватая намеки и с хрустом раскусывая аллюзии (интеллигенция), либо переживая как свою собственную жизнь какого-нибудь цыгана Будулая или героя «Вечного зова» (не помню, как зовут; это кто понаивнее).

Сейчас время иное; романтизм, Sturm und Drang «перестройки и гласности» сменились трезвостью прагматиков; а что у них модно? Модно то, чем можно за один прием, быстро и питательно восстановить силы: сюжетная должна быть вещь, с закрученной интригой (и вовсе не обязательно детектив). Новый виток жизни жанра фэнтези – от Толкиена до отечественного В. Пелевина («Омон Ра», «Жизнь насекомых», «Желтая стрела»); фантастический реализм новых авторов – А. Слаповского (после «Пыльной зимы» «Знамя» напечатало повесть «Вещий сон»), А. Саломатова (вовсе никому не известный пока прозаик – галлюцинаторно-авантюрная его повесть «Синдром Кандинского» появилась тоже в «Знамени»).

И главное, здесь никто ничего специально не подбирал – карты сами легли.

Что еще модно в литературной Москве, так это новые, желательно провинциальные, авторы. Ни с чем так не носятся, как с новым именем.

Нет, это не горячая либеральная, почти женская по истеричности любовь к народу и его представителям, любовь-вина, со сладкой горчинкой столичного покаяния: мол, пока мы здесь живем в комфорте и благополучии, там, во глубине России, – то есть мазохистское преклонение столичной интеллигенции перед Распутиным, Беловым, Астафьевым, испытанное ею, столичной интеллигенцией, на грани 1970-х. Ничего народолюбивого и народопоклоннического в нынешней моде на провинциалов нет. Модными становятся те, кто обладает вполне западническими настроениями, широкими филологическими познаниями и насмешливо-нахальной хваткой, приводящей столицу в восхищение: ну, дают ребята! Кто, кроме В. Курицына, мог бы в ответе на анкету сказать: да я, я, я самый лучший и талантливый из всех, кого вы напечатали и напечатаете (см.: «Знамя», 1994, № 1). А в редакциях – ожидание: как вы говорите, Тютькин? Господи, какая прелесть! Пупкин? Чрезвычайно любопытно! Искандер? Да уж читали мы Искандера… знаем… И Битова читали… И Окуджаву… Чем малоизвестнее, а еще лучше неизвестнее, тем моднее.

Когда бывший «неизвестный», а оттого оч-чень сладкий дебютант приносит нечто следующее, то он, бедный, уже надкусан, пробован и оттого не так уж и сладок… И наступает, как мне кажется, в редакциях эпоха литературного разврата, когда для поддержания угасающего редакционного тонуса требуются все новенькие и новенькие (и, хотелось бы, только что из гимназии).

Но мода, как известно, вещь чрезвычайно капризная: позавчера носили шпильки, вчера – платформу, а сегодня – расклешенный французский каблук.

Вчера был в моде, скажем, Виктор Пелевин, но он, на свою беду, уже напечатал три повести и книгу рассказов, получил «Малого Букера» и премию «Знамени» – несдобровать ему в ближайшее время. Вовсе не поручусь, что завтра его не начнут вытаптывать с той же энергией, с которой насаждали.

Под гипнозом литературной моды из творческих личностей, как из шкур убитых животных, выделываются своего рода артефакты, можно сказать, что и кумиры, и они как бы «выставляются» критикой, раскручивающей своего автора; а после успеха (недолгое счастье Френсиса Макомбера) толпа (то есть критика, конечно же) отступается, забывает, а то и презрительно пинает своего вчерашнего любимца, как бы мстя сама себе за слишком уж неприличный прилив положительных эмоций. Как с гладиатором: палец вверх, палец вниз. Критика, только что игравшая на повышение, резко меняет стиль поведения; и выигрывает – в критике – тот, кто первый учует (и на мгновение опередит) переломный момент: игра на понижение. Ату его!

Литературная эволюция, по Тынянову, совершается в силу автоматизации предшествующих традиций, сдвиг наступает после «работы над слежалым материалом». Почему же сегодня нарушилась, на мой взгляд, сама категория литературной эволюции? Почему ее вытеснила – и столь явно – мода?

Полагаю, что это связано с нарушением системного развития, вернее, с «ускоренным развитием» литературы. С фантастической, небывалой по скорости и спрессованности публикаторской деятельностью: за 5–7 лет напечатано то, что создавалось предыдущие 8–10 десятилетий. Слои литературы сегодня перепутаны, перемешаны, эпохи сбиты; последовательность движения жанров нарушена, и оттого эволюция как таинственный, но и причинно-следственный путь (который поддается сложнейшей и увлекательнейшей работе по литературно-критическому распутыванию) сменилась – думаю, что на какое-то время – литературной модой.

А если мода, то должны быть и кутюрье. На эту роль – ведущих «домов моды» – претендуют сейчас многие, о них, о «номинаторах», «просмотрах весенне-летних коллекций» я постараюсь рассказать. Замечу лишь, что и кутюрье, и «дома мод» тоже относятся скорее к сфере сервиса, они обслуживают – так или иначе – современную натуру (в нашем случае – писателя). Грубо говоря, одно дело, когда шляпка от Ив Лорана украшает Катрин Денев или Жанну Моро, а другое – даму, прелестную во всех отношениях, кроме собственной индивидуальности, каковую индивидуальность ей и компенсирует вышеупомянутая шляпка.

Итак, литературный быт сегодня изменил само содержание литературного факта; стратегия литературного поведения становится гораздо более значимой и заметной, а литературная мода опережает (и подавляет) литературную эволюцию. Зрелищность, артистизм, театральность, юродство и шутовство? Или – когда бежишь себя, не желая окончательной самоидентификации, когда ветерок дыхания публики овевает канат, на котором чувствуешь неустойчивость и ощущаешь бездну будущего, разверзающуюся под нареченным именем, – боишься собственной единичной судьбы и сторонишься ее?

Кстати, не так давно в «Независимой» появилась заметка о «Бахтине под маской» (имеется в виду выход книг В. Н. Волошинова «Фрейдизм» и П. Н. Медведева «Формальный метод в литературоведении», как известно, принадлежащих перу М. М. Бахтина). Автором заметки рисуется образ «сенсея», оставившего, увы, своим почитателям всего две авторских книги, а остальное – под маской. Нет, дорогие: «маска» Бахтина была вынужденной, а вовсе не лукавой.

Не в том ли и все различие?

1996

Русский проект вместо русской идеи

К концу века появилось множество эссе, статей и даже книг, авторы которых наподобие золотоискателей глубокомысленно перебирают идеи русской философии и тексты русской классики, предлагая свой вариант ответа на модный вопрос о России. Банальностей наговорено с избытком, общие места набили оскомину. Быстро и вокруг текущая жизнь мало занимает наших мыслителей: новую идентичность России они полагают найти более всего в связи с прошлым. С тем, что было высказано в начале ушедшего века – и совсем про другую страну, про другой народ, переживший с тех пор несколько революций, две мировые войны и бесконечную гражданскую. То, что происходит сегодня, самые что ни на есть повседневные сдвиги обычной жизни при этом чаще всего игнорируются (и, естественно, не обсуждаются). Слова духовность, возрождение, обретение и прочие, принадлежащие высокому ряду, вытесняют из круга обсуждаемых вопросов просто жизнь. Как слишком низменную. Не подготовленную для анализа, оперирующего сложной терминологией. На деле же именно конкретные проявления жизни и регистрируют новую Россию. Россию, которую мы обретаем, – как водится, вовсе не там, где ее с фонарем и компьютером искали доморощенные философы. А она с нами; здесь и теперь; окружает нас каждую минуту, бьет в нос безвкусицей эстрады, раздражает кричащей рекламой, истошно орет голосом ведущего очередной телеигры; она сидит в бумажнике (у кого есть) новенькой купюрой с Большим театром вместо Ильича, топорщится иглой на срезанной бульдозерами Поклонной горе, пьет пиво «Степан Разин» и едет мимо «мерседеса» в троллейбусе, на котором залихватски наляпан товарный знак «рено». Она сдернула с себя красные лозунги и нацепила, недолго думая, на то же самое место голубенький слоган «Христос воскрес». Она слепила из бетона ничего себе куличик – храм Христа Спасителя – и гордится изделием рук своих, как творением великого зодчего. Она одной левой сносит дом, где родился Александр Герцен, а одной правой в то же время жертвует старинное здание (два, три не хотите?) на бессмысленный псевдомузей псевдохудожнику Шилову.

Нас окружают постоянно меняющиеся, наплывающие новые тексты – будь то карта новой страны с новыми границами, ее имя, герб и гимн; наименование самого народа; изменившаяся топография и топонимика, другой календарь; система монументов и памятных знаков, музеев, отличий и награждений: ордена и медали, новые дензнаки. Реклама, в том числе телевизионная, телезаставки, клипы, само расписание телепрограмм; витрины магазинов. А сами их названия – и названия казино, ночных клубов, а также кораблей и даже самолетов, автомобилей («Святогор», «Князь Владимир») – разве это все не есть тексты, из которых соткана новая Россия? Или – все-таки миф о новой России, который выстраивается на месте мифа утраченного? Была в детстве такая игра – что-то где-то спрятано, а я иду искать. Все кричат: холодно! холодно! теплее! горячо! Вот так и мы вынуждены искать – Россию в России.

Дорогие россияне

Итак, мы проснулись в иной стране, которая вроде бы находилась, присутствовала внутри распавшейся – недаром Ельцин уже имел титул Президента Российской Федерации (напомню, что одним из первых, заявивших о возможности и даже необходимости выделиться из состава СССР, был Герой Социалистического Труда писатель Валентин Распутин, в тот момент депутат Верховного Совета Советского Союза, а заявление его прозвучало в 1990 году). Население России эмигрировало в новую страну, не двинувшись из своих домов, квартир и коммуналок. Решением сверху. Без референдума – вернее, в обход референдума, накануне распада зарегистрировавшего несомненное желание подавляющего большинства людей сохранить СССР. Горбачев подписал отречение, бывшая страна могла наблюдать исторический росчерк пера – по телевизору.

Накануне распада СССР из него ушли Литва, Латвия и Эстония – в России с определенной долей зависти наблюдали за процессом их ускоренного возвращения в семью европейских государств. Казалось, что и нас вынесет, что мы все цивилизованно, без конфликтов перейдем в следующий класс, модернизируем самих себя – к концу XX века обретем нормальную демократию.

И для всего этого требуется пока что только одно – отказаться от имени.

«Советский народ», «советский человек» не были уж совсем пустыми, лишенными всякого содержания понятиями. За ними стояли семь десятилетий истории, и какой истории – с тяжелейшими испытаниями, жертвами, воинами, подвигами самоотречения и преодоления. Стояли лагеря и вышки, стоял Архипелаг ГУЛАГ. Стояла победа над гитлеровской Германией. Стояло раскулачивание, уничтожение крестьянства – и стояли колхозы, фабрики, заводы, оборонка, бесплатное образование, в том числе высшее. Бесплатное медицинское обслуживание (для большинства паршивое). Процессы над инакомыслящими, конечно, и – крупнейшая и мощнейшая в мире пропагандистская и агитационная идеологическая система, машина. Эластичное слово «советский» для определения новой государственности и нового гражданства было выбрано умно, попало в точку: по аналогии со словом «русский» оно могло быть приложено (и легко прилеплялось) к любому понятию. Что же касается «советского народа» и «советского человека», то только незрячий упрямец скажет сегодня, что они исчезли вместе с исчезновением СССР.

И все же: произошла историческая перемена, и надо было, как выражался Михаил Сергеевич, «определяться». Что было идеологическим верхом, стало идеологическим низом: ниже совка для мусора в доме вещи не найти (см. «ветошку» у Достоевского). Появилось множество эссе, играющих со словом «совок». Слово актуализировалось, вошло в повседневный словарь, унизило и заземлило, опрокинуло с пьедестала слово «советский». Необходимо было – в целях идентификации государства, народа и человека – искать новое слово, новое определение.

Слово «российский» было избрано для определения гражданства на всей территории РФ (слово «русский» ограничено этнически). Правда, на слове «российский» так и остались следы официальщины – в обыденной речи оно употребляется крайне редко, так же как и слово «россиянин». Вряд ли когда-нибудь я назову себя «россиянкой», хотя понимаю всю сложность проблем называния для граждан России нерусской национальности. Сыр может быть «российским». Когда Ельцин обращался к народу, начиная свое выступление с уже традиционного «Дорогие россияне!», то обращение вызывало улыбку, если не усмешку. И принцип образования, различия и различения различных институтов и общественных структур в новой России часто подчеркивается выбором слова: Академия русской современной словесности (АРСС), учрежденная литературными критиками, – и Академия российской словесности, числящая в членах Зюганова с Селезневым, исходят из идеи литературной независимости (первая) и державной государственности (вторая).

Новая идентичность страны потребовала четкого определения границ. Слава богу, наша новейшая история избежала югославского варианта, Россия не стала «воевать» потерянные в результате беловежских решений земли и города: можно только в страшном сне (или антиутопии) представить отвоеванный Севастополь и количество принесенных человеческих жертв. Хотя можем представить и не в страшном сне, а наяву: маленькая и победоносная (по замыслу), позорная (по сути) война в Чечне – за единство государства Российского – унесла десятки тысяч жизней чеченцев и русских, гражданских жителей и военных, сопровождалась сотнями тысяч беженцев и разрушением Грозного, города более крупного, чем, например, Женева.

Спорные территории воевать не стали, но вот что любопытно: пограничные российские города, оказавшиеся без реальной поддержки центра, с надеждой смотрят не на Россию, а на близлежащие новые независимые государства. В советское время Ивангород был спальным районом промышленной Нарвы – сейчас для ивангородцев исчезла стабильная работа, а мост Дружбы они предлагают переименовать в мост Ватерлоо. На эстонском берегу кипит жизнь, в том числе и ночная, регулярно выплачиваются пенсии, и немаленькие; жители Нарвы уверенно смотрят в будущее (и русские, оказавшиеся в Эстонии). На другом – кризис, проблемы с водоснабжением, работой, продуктами, деньгами. Ивангородцы подписали обращение к президенту России с требованием: «Если же государству не под силу навести должный порядок на своих воротах северо-запада, то пусть отдадут нас Эстонии, ибо 300 лет мы входили в состав Нарвы». (Ивангород 300 лет не столько входил в состав Нарвы, сколько сама основанная шведами Нарва с околотком входила до 1918 года в состав Петербургской губернии и отошла к Эстонии позже – благодаря обороне речного берега от красных белогвардейскими отрядами Куперьянова и в результате подкрепленного силой дипломатического давления Керзона – благодарю читавшего мою книгу в рукописи Ростислава Евдокимова за подсказку.)

Лидер ивангородских сепаратистов был штурманом дальнего плавания, а сейчас стал «профессиональным сепаратистом», и в его партии – 30 активистов. Соседи из Эстонии оказывают гуманитарную помощь, шлют ивангородцам лекарства. Сбор подписей показал, что поменять государственное подчинение желают почти 10 процентов ивангородцев, – и это еще не результат референдума, а подписи не поленившихся обратиться. Жители Курильского острова Шикотан, оставшиеся без света и горячей воды, просят передать их Японии. Напряжена обстановка в прибалтийском Калининграде, бывшем Кёнигсберге, – если России до него далеко, то, может быть, лучше вернуться в состав Германии? Официально декларируемая государственная идентичность, не подкрепленная государственной ответственностью, для многих – сомнительная честь.

Границы России размыты и проблематичны (между странами СНГ они называются прозрачными, но пограничный контроль обязательно разбудит вас на перегоне Москва – Киев или Москва – Минск с требованием не только паспорта, но и вкладыша). Пограничники России гибнут на границах Таджикистана. А на границе России и Грузии в районе Чечни? Граница между Беларусью и Литвой стала существенной для телекорреспондента ОРТ, но где и как охраняется граница между Россией и Беларусью, может ли быть остановлен на ней действительный преступник? Вопрос…

Территория России пульсирует на границах, определяющих ее проблематичную цельность. Народ разделен, у него есть интересы, а не интерес. Переименованная страна живет в неостывших границах.

Новая Россия – для новых русских?

Миф новой России создавался… в газете. В тексте. Текстом. При помощи текста.

Уже потом, как бы из текста, Россия, обретшая форму, переходила в реальность. А интеллигенция эту форму (и язык) придумывала.

Никакого такого понятия «новые русские» не существовало до той поры, пока газета «Коммерсантъ-Daily»… Впрочем, сначала – о самой газете. Вернее, о ее названии. О текстах внутри него самого.

Здесь сошлось три слоя, три языка, сочетанием которых и долженствовала обозначиться новая, искомая, заявленная Россия.

Газета начала выходить с 1990 года – в еженедельном режиме, а с 1992-го – в ежедневном. В названии «Коммерсантъ-Daily» сошлись: 1) принципиально новое для исторического момента (начала 1990-х) обозначение профессии (коммерсант) – современный русский язык; 2) твердый знак на конце отсылал к дореволюционной России, восстанавливал связь новой России с прошлым; 3) демонстративное англоязычное daily утверждало вхождение новой России в мировое сообщество, отказ от изоляции, связь с Западом.

Именно в газете «Коммерсантъ-Daily», в первом номере ежедневного издания, появилась большая редакционная статья, не столько регистрирующая, сколько насаждающая новую структуру общества. Обозначающая новый – смотрите, кто пришел! – класс. Статья New Russians, именно так, по-английски. По слухам, новых русских придумал Александр Тимофеевский, ведущий сотрудник мозгового центра.

В статье New Russians прописывались характеристики, уровень и образ жизни новых русских. Для них же, еще не умеющих правильно распорядиться деньгами и временем, предлагался и свод правил, стиль жизни (новый русский начинает свое утро со стакана апельсинового сока и свежего номера газеты «Коммерсантъ-Daily»). Газета брала на себя функции формовщика нового класса, его наставника и гувернера. Она четко определяла мир новых русских – от выбора политических и финансовых приоритетов до выбора блюд в настоятельно рекомендуемых ресторанах.

(Забавно, но факт: в 1930-х годах в газете «Правда» была опубликована статья о том, как должен действовать, вести себя и даже выглядеть человек советский.)

«Коммерсантъ-Daily» даже опубликовал – в том же номере – поименный список тех, кого газета назвала новорусским словом «ньюсмейкеры». От писателей в ньюсмейкеры попали Л. Петрушевская, Е. Попов и Вик. Ерофеев.

Газета сосредоточилась именно на своем предназначении для определенной категории лиц, а не для всего общества (и тем более – не для «широкой демократической общественности»). Она выбрала свой влиятельный сегмент, определила своего читателя, а не только своих героев. Выбор информации, заявленных тем и интервью резко отличал ее от других – от «Московских новостей», например. У ее читателя главным должен быть бизнес, дело, а не чтение, у него оставалось мало времени на прием информации, и он не нуждался в навязчивом комментировании – отсюда и четкая структурированность газеты, и ее специфический «общий язык», выработанный переписчиками-рерайтерами, изгонявшими из текстов любой намек на индивидуальность авторского «я».

У новых русских был запрограммирован – вместе со стилем жизни – и уровень трат. Эстетические вкусы новых русских отчасти росли «снизу» (малиновые пиджаки, золотые вериги, коллекции самых дорогих автомобилей, специфическая «замковая» загородная архитектура, квартирные интерьеры с колоннами, псевдоантичными статуями, фонтанами и бассейнами), отчасти же «сверху», под влиянием СМИ («Домовой», «Салон», «Табурет», расширяющаяся группа дорогих глянцевых изданий). Отсылаю и к анекдотам, зафиксировавшим и безвкусицу, и бессмысленность трат. В подземном рае торгового центра «Охотный ряд» на Манежной некоторое время просуществовал магазин «Мир новых русских», в котором новым русским за бешеные деньги предлагались товары, имевшие двойной адрес: например, палехские шкатулки. «…В Палехе происходит культурная революция. Некоторые местные художники стали писать на шкатулках шестисотые мерседесы, яхты, площадки для гольфа, сотовые телефоны и бизнесменов с охраной» (Мостовщиков С. Черная шкатулка // Московские новости, 1998, № 34). Сейчас магазин переехал на Старый Арбат.

Новые русские были заявлены как верхний класс, элита, поднявшаяся из общества, отброшенного, как ступень ракеты. Непосредственно под ними должен был располагаться средний класс.

После кризиса, разразившегося 17 августа 1998 года, газеты, в том числе «Ъ», меньше писали о новых русских, больше – о среднем классе. Однако результатом довольно-таки массированного муссирования стал вывод, что существование мидла (тоже новорусское газетное словцо) как такового вообще в жизни проблематично. Был ли мальчик-то?

Был ли мидл – или пригрезился?

«Средний класс… не погиб в катастрофе, ибо среднего класса не было», – пишет Я. Кротов в «Общей газете» в № 37 за 1998 год («Под сенью баобаба»), сравнивая настоящий средний класс западного общества, обладающий не только собственностью, но и серьезной общественной ответственностью, с безответственными, но неплохо оплачиваемыми – до кризиса! – обеспеченными соотечественниками.

На самом деле если средний класс в России мифичен, то новые русские – мифологичны и мифообразующи.

Гораздо реальнее оказались новые бедные: по одним подсчетам, их в России сегодня одна треть населения, по другим – две трети. Подсчеты разнятся в том числе и из-за того, что в них фиксируется – выплаты (зарплат, пенсий и т. п.) или имущество (дома, квартиры, автомобили).

Новые бедные тоже выработали за годы существования новой России свою эстетику – в частности, эстетику лозунга, эстетику митингов и демонстраций. Если новые русские в своем стиле жизни исповедуют закрытость, будь то закрытость мафии или закрытость клубной жизни, порой забавно пересекающиеся (пример – Марк Захаров, член Английского клуба, ежегодное членство в котором стоит несколько тысяч долларов, встречающий с букетом роз в аэропорту «бизнесмена» Таранцева, арестованного и затем отпущенного в Россию властями США), то новые бедные, наоборот, исповедуют эстетику площади, открытой всем желающим присоединиться. Графомания лозунгов, обладающая особой энергетикой («Денег нету – Путина к ответу», «Наше фу МВФу»), соседствует со скучнейшими профсоюзными прописями вроде «Поднимем минимальную оплату труда до уровня прожиточного минимума, то есть достойную оплату рабочему человеку». Лидеры движений и партий, пытающиеся организовать новых бедных и направить их «праведный гнев» в единое русло, упорно мифологизируют со своей стороны новых русских. Конспирология – «наука» о заговорах тайных и враждебных сил – пока побеждает логику.

Последней по времени и самой энергичной среди конспирологических стала антисемитская кампания, использовавшая наследие государственного антисемитизма наряду с разжиганием самой низменной ксенофобии. Образ «жида» (или «сиониста», в рядовом сознании – просто любого лица еврейского происхождения) мифологизируется СМИ типа «Завтра», «Русский порядок» и т. д. до образа многоглавого чудовища вроде Змея Горыныча, от которого может избавить только «русский богатырь», на чью роль подготовил свои телепробы «русский генерал» Альберт Макашов.

Эстетически митинги и демонстрации протестного толка лишены особой выстроенности Большого Стиля, характерных для советских парадов и демонстраций 1930-х годов. В них нет ни общего замысла, ни сценария, ни специальных эффектов, хотя они как бы воссоединяют настоящее с незабвенным советским прошлым – через красный цвет, символику, образный видеоряд (портреты Сталина, реже – Ленина), слово, музыку (гимн и песни).

Но вернемся к новым русским.

Газета «Коммерсантъ» продолжает, несмотря на все трудности, настойчиво формировать общее стилевое пространство, в котором воспроизводится и воссоединяется элита. Непосредственно перед окончанием не столь удачного, если не катастрофичного, 1998 года газета опросила свой «ряд» (персонажей-читателей или читателей-персонажей) на предмет встречи Нового года. Вот один из «рядовых» ответов: «Новый год я обычно отмечаю с семьей и друзьями за пределами России. У нас трудно полностью отключиться от дел: постоянные звонки, заботы, – а там это проще. Вот и в этом году большая компания моих друзей с детьми отправится туда, где солнце, море и тепло. Честно говоря, я еще не выбрала, наверное, это будут Канары, Эмираты или остров Святого Маврикия. Видно, как всегда, решать буду в последний день. Я вообще существо теплолюбивое, очень плохо переношу холод. Даже не помню, когда в последний раз встречала Новый год на родине».

Эти слова принадлежат не просто новой русской из анекдота, а известному российскому политику, в недавнем прошлом депутату Госдумы, затем – полномочному министру, сейчас опять депутату и даже – вице-спикеру. Короче, Ирине Хакамаде. Еще короче, элите. Той самой, в которой «Коммерсантъ» отслеживает соединение новорусского с «политическим истеблишментом».

Гибрид удался.

Перелицовки

В начале ноября 1998 года, когда достигла пика предвыборная кампания в Законодательное собрание Санкт-Петербурга, в одном из выступлений – более чем нервных (политический и общественный стресс от убийства Галины Старовойтовой, не уменьшался, а возрастал) – в речи кандидата в депутаты поэта Виктора Кривулина прозвучало: «У нас, ленинградцев…»

История смены названий у города на Неве – в высшей степени примечательная, сюжетная. Вспомним эстрадную певицу, коей в конце «застойных» времен уже позволено было «петь Мандельштама», но она все-таки вынужденно заменяла мандельштамовский «Петербург» на «Ленинград».

Город апостола Петра стал городом Петра Великого, основателя северной столицы. Горожане говорили «Питер»: «Питер бока повытер». Еще в 1914 году было принято «патриотическое» решение царской еще властью – о переименовании города в Петроград… После смерти вождя Постановлением ЦИК город был переименован в Ленинград. В 1991 году в результате референдума городу было возвращено первое имя – Санкт-Петербург.

В дни своего юбилея в сокуровском фильме «Узел» Солженицын чрезвычайно иронически отозвался об этом «Санкт». Да и о «бурге» (или «бурхе», если точнее, по-голландски) – тоже. Он – за «Петроград»: «Тогда была бы и область Петроградской». Сейчас она называется Ленинградской. Город Санкт-Петербург, Ленинградская область… Чистый постмодерн.

А другие?

Куйбышев обратно переименован в Самару. Многочисленные города и поселки, названные именами революционных вождей, вернулись к своим первоначальным наименованиям.

Менялась не только карта – названия городов; менялись приоритеты.

Сталинград еще в хрущевское время был переименован в Волгоград. Однако уже в наше время, когда Волгоград вошел в «красное» кольцо, появилась возвратная идея, дебатируемая прокоммунистическим электоратом (и не только им, потому что есть и момент оппозиционности – идти наперекор властям, равнодушным к жизни людей самых «простых»): вернуть городу имя Сталина. Надвигается референдум. А что? Свободное дело свободных людей! Возникает, правда, вопрос: а почему бы не вернуться к первому наименованию города – Царицын?

Переименовываются не только города и земли; переименовываются площади, улицы, переулки. Советская идеологическая топонимика вытесняется новой/старой или старой/новой; попытки идентифицироваться со старой, дореволюционной Россией за счет «стирания» советского прошлого не всегда осмысленны – и не всегда успешны. Улице Гоголя в Питере возвращается ее старое название – Малая Морская, имя Чехова исчезло с одной из московских улиц, которой велением московских властей возвернуто название Малой Дмитровки, зато теперь именем «Чехов» на бывшей улице Чехова называется казино – вот бы Антон Павлович порадовался.

У нас нет общества защиты имени писателя и его героев – с ними обращаются как с брендом, маркой, которая всегда «хорошо идет»: плавучее казино «Валерий Брюсов», рестораны «Тургенев», «Дядя Ваня», «Княжна Мэри». Удивляюсь, что до сих пор нет игорного дома «Достоевский», – видимо, владельцы казино плохо учились в школе. А то бы точно использовали имечко! Есть идея открыть в Святогорье казино «Пиковая дама». Неплохо было бы назвать привокзальный ресторан «Анна Каренина», а ресторан в «Красной стреле» (пока, заметьте, не переименованной в «Белую» – видимо, не успели) – «Мышкин и Рогожин». Или «Настасья Филипповна». Еще не вечер…

В поселке Мичуринец по Киевской железной дороге попытались переименовать улицу Ленина во внеидеологическую Сиреневую – ничего не вышло; а в Переделкине до сих пор дом-музей Бориса Пастернака расположен по адресу «ул. Павленко». Да-да, того самого Павленко, который писал доносы на Мандельштама и, допущенный, через тайное окошечко следил за его, Мандельштама, допросами.

Волна переименований накрыла и учреждения.

Аббревиатура тайной полиции, как известно, изменилась – теперь место трех букв КГБ заняли три буквы ФСБ. Отреклась ли при этом организация (КГБ) от своего прошлого? Вопрос праздный: довольно пышно был отпразднован юбилей ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ – 80-летие. Присутствовали на торжественном заседании (в здании на Лубянке, заметим) ветераны. Заслуженные. Отмеченные за отличную работу. Так что переименование зачастую носит чисто декоративный характер. Чтобы «общественное мнение» не возмущалось. Хотя, есть ли сегодня «общественное мнение», тоже отдельный вопрос.

Но люди продолжают шутить.

«Москва имени Лужкова» – одна из последних шуточек с названиями. А «Новые Васюки», шахматный городок Кирсана Илюмжинова?

Раньше у нас была Академия наук – сейчас повсеместно расплодились уж не перечислю какие академии, лицеи, институты и прочая, прочая, прочая; раньше заседал один Дундук – теперь множество президентов…

Каменные гости

Культурно-цивилизационные притязания наглядно выражают себя в системе монументальной пропаганды, в «сети» памятников, наброшенных на страну. Очень быстро (в 1918 году) советское государство разрушило изображения царей и их «приспешников», общественных и культурных деятелей дореволюционной России, и утвердило свой список. Памятники царям либо уничтожались, либо перемещались с места сакрального, доступного горожанам, в том числе для возложения цветов и венков, в места, мягко говоря, невыразительные. На сакральных местах (иногда – на тех же постаментах) водружались памятники новые, ставился свой идеологический знак. В Костроме на постаменте памятника Ивану Сусанину была водружена статуя Ленина. А в Калининграде (Кёнигсберге) на постаменте памятника Сталину, снятого во времена оттепельные, был воздвигнут монумент матери-Родине.

Августовская революция 1991 года сопровождалась актом отчасти символическим, отчасти конкретно меняющим идеологизированный столичный ландшафт: с площади Дзержинского (тогда она еще так называлась) был снят железный Феликс. Монумент стоял на цилиндрическом постаменте напротив окон КГБ, в центре площади, на которой из-за кругового движения транспорта нельзя было появиться пешеходу.

Вечером 22 августа при стечении тысяч радующихся провалу путча и своей победе демократов молодой человек (возможно, альпинист) забрался на высоченный памятник (фаллический символ тупого насилия), обмотал его шею канатом. Это был весьма выразительный акт символического повешения, исторического возмездия. Позже подъехал огромный кран, и при криках торжества и одобрения истукан был положен на многотонный грузовик. Позже он был доставлен в сквер неподалеку от ЦДХ, где образовался в скором времени парк монстров: здесь были собраны статуи вождей с московских площадей и улиц – в том числе Калинина, Свердлова; нашли и привезли сюда даже памятник Сталину, снесенный лет 30 тому назад.

Повторю еще раз: акт сноса статуи Дзержинского волеизъявлением свободного народа, которому в этот момент истины никакие официальные указы и решения были не нужны, являлся символическим. И это была символика, возвестившая, обозначившая новое общественное устройство, вполне энергичная – историческим аналогом может послужить разрушение Бастилии.

Представим, что сегодня французы «в целях сохранения исторической памяти» решили бы восстановить Бастилию. Непредставимо? Однако решение Государственной думы от 4 декабря 1998 года большинством голосов принято по инициативе депутата Николая Харитонова. Аргумент: ФСБ в здании на Лубянке чувствует себя без Феликса беззащитной. Дума настоятельно рекомендует правительству Москвы восстановить памятник Дзержинскому на прежнем месте, в центре Лубянской площади. Если это опять символ (решение как символ; но символом было и повешение), то он свидетельствует о перемене/возвращении ментальности, направленной на реальное восстановление связи с советским прошлым, если не с самой советской властью.

Но вернемся все-таки в 1991 год.

Государство, страна и народ (и его «творческая элита») в поисках новой идентичности истребляли прежнюю монументальную пропаганду – и предлагали новые решения.

Монументальная советская пропаганда подавляла количеством – не только самих сооружений, но и количеством материала, затраченного на каждую единицу. Памятник должен был быть внушительным, лучше того – грандиозным: в сапоге сталинского монумента на Волгодоне мог поместиться автомобиль. Памятники были подавляющими, победители должны были выситься над людскою массой как супергерои суперистории. Наиболее выразительный среди них – «Рабочий и колхозница» работы Веры Мухиной – на Всемирной выставке в Париже в 1936 году соперничал по величине с монументом на павильоне фашистской Германии.

Более «интимные» скульптуры – как замечательный памятник Гоголю работы Андреева – были в советские времена задвинуты на задворки (перемещенные лица), а на людном месте воздвигли фигуру новенькую (Гоголь похож на счастливого, обретшего наконец шинель с пелериной, чиновника) с надписью: «От советского правительства».

В новое время памятники «внеидеологические» – в сравнении с предыдущей эпохой – резко уменьшились в объеме. И это стало не только символическим расхождением с советским прошлым, со стилем «вампир», но и имело, безусловно, свою философию (или, если позволите, свою «внеидеологическую» идеологию).

На Фонтанке в Питере был торжественно открыт памятник птичке – Чижику-Пыжику («Чижик-Пыжик, где ты был, / На Фонтанке водку пил, / Выпил рюмку, выпил две, / Закружилось в голове» – дореволюционная шуточная студенческая песня). Чижик-Пыжик работы Резо Габриадзе настолько полюбился питерцам, что они время от времени утаскивают его к себе – популярность велика; городу приходится, расплачиваясь за нее, отливать новые копии – для последующей установки на место украденной птички.

Второй памятник того же рода – герою петербургской повести Гоголя «Нос». Именно каменный Нос и появился на Вознесенском проспекте Петербурга – там, где вышеупомянутая часть сбежала от (со?) своего лица, заявив о своем начальственном – относительно «лица» – положении.

Кроме того, в течение последних лет появились памятники писателям с точки зрения советской власти подозрительным (если не враждебным). Статуя Владимира Высоцкого на Страстном бульваре стоит почти на земле, мало отличаясь по росту от живых сограждан. Вокруг памятника в «высоцкие» дни собирается артистическая публика, устраиваются концерты; он тоже структурирует общество по-новому, как и памятник Венедикту Ерофееву на площади Курского вокзала (и героине повести «Москва – Петушки» уже в самих Петушках).

Поляризация общественного мнения идет вокруг новых идеологических памятников, олицетворяющих связь с идеологией дореволюционной. Это прежде всего изображения государей императоров, и именно здесь бушуют нешуточные страсти.

Если Резо Габриадзе – приверженец минимализма, то другой скульптор грузинского происхождения, но московского теперь разлива и лужковского размаха, Зураб Церетели – сторонник гигантизма. Если, по Габриадзе, small is beautiful, то в тени монументов Церетели никто птичку бы и не заметил. Дискуссия по поводу установки на «стрелке» Москвы-реки памятника Петру Первому всколыхнула всю Москву, не только художественно-элитарную ее часть. Монумент доминирует своей «иглой» над центром столицы, которую именно Петр – как столицу – и уничтожил. (Этот оскорбительный по отношению к Москве момент почему-то был проигнорирован мэром, который не только выступил инициатором водружения чудовища, место которому в парке монстров, располагающемся неподалеку, так что можно найти ракурс вполне забавный: памятник Дзержинскому на фоне памятника Петру, – но и умудрился, светлая головушка, начать торжества по случаю 850-летия Москвы открытием этого сооружения, к которому он подплыл на ладье вместе с сотоварищами.)

Волнения – своей чередой, а монумент стоит. Быстро смирившуюся художественную оппозицию затмила некая «революционная организация молодежи», которая памятник приговорила. Приговорила ко взрыву, заложила динамит, сообщила об этом в СМИ, но сама же и удалила детонатор: взрыв «состоялся», но – виртуально (чтобы не пострадали люди, как разъяснили в своем послании виртуально-сердобольные молодые революционеры).

В случае с Николаем II «революционеры» не удержались от реального акта: летом 1997-го взяли на себя ответственность за взрыв статуи работы скульптора Клыкова в селе Тайнинское Мытищинского района Московской области, и все телеканалы продемонстрировали оторванную монаршью голову в царской короне. Сходство с Николаем II минимальное, дарование скульптора Клыкова у меня вызывает большие сомнения, но дело не в качестве произведения пластического искусства, ибо молодые революционеры преследуют вовсе не эстетические цели в намеренном уничтожении образа царя. В новом, теперь уже символическом его уничтожении. Примерно через год аналогичный памятник был взорван в Подольске Московской области, и опять организация молодых революционеров взяла на себя ответственность за этот акт. Правда, статуя на этот раз была изготовлена из гипса и лишь выкрашена бронзовой краской – как раньше красили гипсовых Лениных в придорожных сквериках, неподалеку от пивнушки. Никто, кроме Николая, не пострадал; гипсовый памятник разлетелся в прах – могучее взрывное устройство было рассчитано все-таки на металл. Рвануло, как и в первом случае, ночью.

Царям вновь объявлена война.

В то же время памятники Ленину сохраняются. Огромный Ильич с восставшим народом по барельефу украшает собою непереименованную Октябрьскую площадь, от которой ведет свое начало непереименованный Ленинский проспект. Ленинским горам вернули наименование Воробьевых. Памятник Ленину на Финляндском вокзале в Петербурге продолжает стоять на привычном месте.

Идеологически свежие сооружения появились в последние годы вне всяких обсуждений и конкурсов. И это приводило к разнообразным, не всегда приятным казусам.

Зураб Церетели, скульптор, художник и организатор собственной судьбы, не только наводнил Москву своей «классикой» (какими-то странными медведями, гусями и лебедями на Манежной площади), но и захотел поставить (да и поставил) монумент на Поклонной горе – жертвам войны. Тоже идеологический. Жертвы войны были вылеплены принципиально обнаженными и в последней стадии дистрофии. Они уже дошли до того, что как бы сами валились в могилу. Памятник очень выдержанный по замыслу и, по слухам, вроде бы предлагавшийся щедрым скульптором государству Израиль – и, по тем же слухам, Израиль от такого подарка с благодарностью уклонился. Не то у нас – у нас, как всем известно, скульптор крепко дружит с мэром. И посему безо всякого предварительного обсуждения памятник жертвам был поставлен – неподалеку от горки детских развлечений. Но тут опять москвичи возроптали. Не глянулась им эта скульптура. Не захотели они каждый божий день ездить мимо дистрофии в натуральную величину. Ропот усиливался и усиливался – назывались какие-то уж очень фантастические суммы, потраченные как на гонорар, так и на отливку и на установку. Потом общественность перевела дыхание – мэрия торжественно объявила о перемещении скульптуры. Но упрямые москвичи опять стали подсчитывать урон городскому бюджету и сильно загорюнились. Некоторые дошли в своем цинизме до того, что предложили скульптуру просто-напросто закопать – дешевле выйдет.

Закопали или нет – не знаю, не ведаю. Но памятник с Поклонной горы, кажется, переместился на ее задворки.

Не исчезла и уже, видимо, никогда не исчезнет (только если какой страшный ураган налетит на Москву и унесет с собой) фигура Ники на той же многострадальной Поклонной горе: в народе ее обзывают по-всякому, включая «лягушку на шампуре». Статуя не намеренно (не стилистический выбор художника тому причиною), а случайно постмодернистская. Ника на штыке – не иначе как из античности. Ангел над ней – не иначе как католический. Георгий Победоносец под ней – не иначе как православный…

Еще один памятник – маршалу Жукову (между прочим, на въезде – со стороны Манежной – на площадь Революции) – выполнен Клыковым. Неприязненных шуток по его (памятника) поводу было много, особенно со стороны художников, быстро подметивших, что у Жуковского коня пара ног задних никак не соответствует паре передних. Да и, если уж об идеологии подумать, вряд ли неизвестному солдату, чья могила находится рядом, так уж приятно соседство с маршалом, равнодушно посылавшим солдат на смерть сотнями тысяч.

Советские идеологические монументы живут, притягивая, как магнит, по силовым линиям определенную часть населения. Вокруг памятника Ленину на Октябрьской площади постоянно собираются прокоммунистические митинги, это место сбора и истока демонстраций партий левого толка – от зюгановцев до ампиловцев. Скромный памятник жертвам коммунистического террора, камушек, как его пренебрежительно назвал лидер аграриев депутат Харитонов, тоже собирает часть общества, совсем небольшую, увы, сегодня его часть: как правило, сюда 30 октября, в день поминовения политических заключенных, приходят люди, пережившие заключение, а также представители некоторых правых партий. В последний раз здесь был Григорий Явлинский; официальные лица государства не замечены. На Лубянской площади этот памятник должен был своей тяжестью (под камушком – кровь миллионов), как магнит, «ответить» зиянию, возникшему на месте снесенного бронзового Дзержинского (там на короткое время был воздвигнут простой деревянный крест, вскоре исчезнувший). Борьба памятников на самом деле отражает процессы, идущие в обществе: на следующий день после принятия Думой рекомендации вернуть железного Феликса на его место вокруг Соловецкого камня собрались люди, человек 200, возник стихийный митинг с резким осуждением решения. Здесь же появились молодые лимоновцы, все в черном, провокаторы, оскорблявшие собравшихся. Дело чуть не дошло до драки.

Памятники – термометр бурлящих в обществе процессов.

И памятники, как запечатленное прошлое, могут оказаться актуально рекламоемкими: это совершенная новость в их роли сегодня.

Так, на огромных рекламных щитах в Москве изображены мухинские «Рабочий и колхозница» на фоне манхэттенских небоскребов, но фигуры держат в энергично выброшенных вперед и выше руках не серп и молот, а пачку сигарет «Золотая Ява». Изображение той же скульптурной группы я обнаружила на рекламе девятой ежегодной выставки «Softool-98. Информационные технологии и компьютеры» в газете «Аргументы и факты» (1998, сентябрь).

«Петербургские страницы» газеты «Коммерсантъ» сочинили следующее: Ильич, реально существующий памятник (на фоне питерской набережной), держащий в руках транспарант на алом фоне: «Здесь могла бы быть ваша реклама» (ниже мелким шрифтом обозначены необходимые для связи адреса и телефоны).

Тем же остроумным путем изъятия идеологического яда и использования хорошо знакомых фигур в рекламных целях пошли власти Челябинской области. Газета «Челябинский рабочий» сообщает, что затраты на содержание обнаруженных в результате рейда 32 заброшенных монументов мэрия города берет на себя – и «намерена их (затраты? – Н. И.) компенсировать за счет использования их (монументов? – Н. И.) изображений в рекламных целях». Среди бесхозных – два ленинских истукана (один на центральной площади, доныне носящей гордое имя Революции). Другие известные монументы – «Сказ об Урале», «Катюша», «Паровоз “Коммунар”» и «Орленок». А вот менее безобидное и отнюдь не рекламное решение: в челябинской школе-гимназии № 2 решили установить бюст Сталина – о том сообщает газета «Вечерний Челябинск». На гипсовом бюсте – надпись: «Генералиссимус Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин». Сталин во время войны прислал три телеграммы в школу с благодарностью коллективу за помощь фронту. «Заказ на изготовление бюста получил один из местных художников. Его работа финансируется на пожертвования челябинских ветеранов». Корреспондент сообщает, что это уже второй памятник Сталину. Первый еще с тех самых времен стоит на территории Челябинского электрометаллургического комбината.

Памятник образует вокруг себя среду и образован этой идеологической средой. В школе № 2, по сообщениям «Вечернего Челябинска», регулярно отмечаются дни рождения комсомола, проводятся открытые уроки в честь 80-летия Октября («Слава Октябрю»), а школьников торжественно принимают в октябрята и пионеры.

Городские власти редко идут на необычные проекты, но порой случается и такое. В центре Омска в дни разразившегося российского кризиса была установлена статуя… сантехника, или водопроводчика, покидающего канализационный люк.

Открытие литературного памятника – всегда идеологический акт (вспомним знаменитую Пушкинскую речь Достоевского). На открытии памятника Чехову звучали речи Солженицына и Лужкова. Градоначальником тележурналисты, естественно, интересовались больше, поэтому от речи Солженицына мало что осталось в информационных выпусках. Но сам акт был, несомненно, использован Лужковым в своих политических целях – мэру Москвы неплохо ассоциироваться со знаменитыми писателями как прошлого (заботливый градоначальник привязал Чехова к Москве, назвав его москвичом), так и настоящего (нобелевский лауреат). После того как прозвучали речи, духовой оркестр грянул песню Олега Газманова, которого мэр любит уж никак не меньше Чехова, а гораздо больше, и почти так же, как Церетели. В таком постмодернистском ключе открытый, увековеченный в скульптуре Антон Павлович гляделся нищебродом и сиротой.

О модных кладбищах и новых надгробных памятниках – чуть дальше. А сейчас процитирую объявление, поразившее корреспондента «Московских новостей»: «Подарите вашему начальнику на день рождения его бронзовую статую в греческой тоге или императорской мантии». Автор идеи, московский скульптор, человек еще отнюдь не пожилой, после института сначала изготавливал «Ильичей в кепке» – за вполне приличные деньги. Потом, во время перестройки, пришлось заняться авангардом – для покупателей с Запада. Западу приелись российские художественные изыски, и наш герой различил в обществе новых богатых людей отечественного происхождения: им как заказчикам он и предложил себя в качестве исполнителя. Четко ориентированный на спрос скульптор понял, что новые русские не хотят ассоциаций с бюстами советских вождей, а «хотят быть похожими на императора Тита, на Нептуна, на князя Потемкина-Таврического…». Они любят драпировки, придающие облику величественность. Работы исполняются в мраморе, бронзе и гипсе; мрамор (отечественный, не каррарский) быстро темнеет (да и цена такой скульптуры велика), поэтому самый популярный материал – бронза. Статую в бронзе в натуральную величину изготавливают полгода, стоимость – 20 тысяч долларов, на бюст уходит 2 месяца, и стоит он в 2 раза дешевле. Скульптура, которую корреспонденту удалось увидеть, изображала молодого человека: «Сильный, здоровый парень. Рубашка расстегнута на груди. Он стоит, протянув вперед руки. Похож на статую комсомольца – украшение провинциального парка семидесятых годов».

Монументальная пропаганда оказалась настолько захватывающим предметом, что даже через месяцы после затянувшегося финансового и экономического кризиса депутаты Думы по инициативе фракции КПРФ приняли решение о придании Красной площади в Москве статуса национального достояния – с намерением обратиться в ЮНЕСКО с заявкой о включении ее в список художественных объектов мирового значения. При этом коммунисты (и примкнувшие к ним) менее всего озабочены эстетикой, более всего – политикой: сохранением не столько мавзолея, сколько мумии Ленина, в которую уже инвестированы огромные суммы. Инвестиции продолжаются вот уже несколько лет не из государственного источника, а из специального фонда, которому денежную помощь, кстати, оказывает и драматург Михаил Шатров. Народ продолжает шутить по поводу памятников. Например, не поручить ли Церетели срочно «заполнить» дырку на месте Дзержинского на Лубянке. Идеологические схватки – и ставки – продолжаются. Игра в монументальную пропаганду дала возможность Лужкову отмежеваться от левых, выступив против реабилитации памятника Дзержинскому.

Монументальный сюжет показывает, что до консолидации общества, до нахождения желанной культурной и политической идентичности России еще далеко – борьба вокруг символов власти продолжается (к памятникам добавлю не принятый Думой герб – уж как только не клеймили слева восстановленного на нем двуглавого орла). Раздвоение сознания левых очевидно: с одной стороны, они благосклонно принимают ритуальные знаки воссоединения с «прошлым» России (чего стоит только икона, переданная предводителем казачества Михаилом Филиным Геннадию Зюганову), с другой стороны – ревностно охраняют труп неистового борца с церковью.

Памятники, вокруг которых кипят такие страсти, – «каменные гости» нашей жизни, пожатием десницы готовые увлечь общество в прошлое, то самое прошлое, от которого не в силах отойти настоящее. В этом прошлом Ленин восседает рядом с Николаем II, а Кирилл и Мефодий – с Дзержинским. Что же до страданий народных, до жертв – то обойдемся камушком. Ну, еще Эрнст Неизвестный поставил два памятника – в Магадане и Екатеринбурге. Да еще – неподалеку от Большого Дома, что в Питере, сидят на набережной посвященные жертвам сталинских репрессий шемякинские сфинксы с черепной коробкой, зияющей глазницами на стороне, обращенной к Крестам.

Старые главные песни

Когда современные либералы и демократы клеймят с экранов ТВ коммунистическую монументальную агрессию, хочется задать вопрос: а когда вы, господа, стебно снимали и крутили без конца старые песни о главном, когда каждый божий день по всем телеканалам вы показываете старые советские фильмы, где и жизнь хороша, и жить хорошо, где кубанские казаки пляшут и поют при сборе урожая, а в уютных городских интерьерах продолжается веселая, славная, устремленная в светлое будущее советская жизнь, – то чего же вы ожидали? Какого результата? Когда Леонид Парфенов из кресла Юрия Андропова (послесловие к юбилейной, грандиозно раскрученной демонстрации фильма «Семнадцать мгновений весны») восторженно объявляет Юлиана Семенова «великим» писателем, а потом создает к юбилею Солженицына многосерийный биографический фильм, – это торжествует профессионализм или все-таки цинизм?

А зритель – что ж, зритель внушаем. И ему игровое «советское прошлое», упорно навязываемое игроками-постмодернистами, ближе «настоящего», в котором жить труднее и драматичнее.

Еще о названиях и обозначениях

Переименования коснулись прежде всего топонимики и менее всего тоже идеологически значимых средств массовой информации – «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Смена», «Челябинский рабочий», журналы «Звезда», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Новый мир» остались при своих, как нынче выражаются, брендах. То есть известных, маркированных именах. Смена имени была бы равноценна смерти старого издания – вряд ли подписчики уж так бы разбежались на новенькое. Содержание – несомненно «иное», резко сдвинутое по отношению к «прежнему» – не то конфликтовало с названием, не то вступало с ним в несколько постмодернистские отношения. Орден Красного Знамени редакция «Знамени» так и не убрала с первой страницы. И буквы «СССР» внутри орденского знака ежемесячно пропечатываются, но уже не как идеологический символ, а как определенная игра с прошлым, память о возрасте журнала, о его истории и т. д. Идентичны ли издания, сохранившие свое название, своему прошлому? Вовсе нет. «Старые» подписчики журнала, подписчики со стажем, писали возмущенные письма в редакцию. «Как вы могли…» – звучало после 1986 года по разным поводам, но прежде всего – идеологическим.

После начала карабахского конфликта, после резни в Сумгаите в редакции «Дружбы народов» мрачно шутили: мол, не пора ли переименоваться во «Вражду народов»…

Идеология ушла, знакомое название уже не содержало в себе советской формулы. Остался лишь опознаваемый звук (или звукосочетание). «Комсомолка». «МК». «Ленком» (Театр имени Ленинского комсомола).

Но в именах есть, конечно же, своя магия.

Сохранность идеологического имени, невозможная, скажем, в послевоенной Германии, с одной стороны, конечно же, свидетельствует о нашей свободе играть с чем угодно да еще и разумно сочетать эту игру с рынком. С другой – об общем (не только коммунистическом) подсознательном стремлении, обретая новое, не расставаться с прежним.

И все-таки…

Названия сохраняются, а не только меняются. Перелицовка ведь тоже – не покупка нового платья.

И новый орден на груди

Что произошло с орденами советскими? Одни просто прекратили свое существование, как орден Ленина, например, самый высший в иерархии орденов советского времени. Выше было только звание Героя Социалистического Труда и Героя Советского Союза.

Теперь есть звание Герой России. Его учредили – и начали присуждать сразу же после августа 1991-го.

Иные из орденов остались, но названия их съежились, сократились: орден Дружбы народов стал орденом Дружбы, а орден «Знак Почета» стал орденом Почета.

Появились и совсем новые. Орден «За заслуги перед Отечеством» имеет четыре степени, и название его звучит несколько комично: присуждается орден «За заслуги перед Отечеством» IV, III или II степени – это Отечество IV степени? Или кавалер этого ордена не так хорошо успевает? Награждаемые ревниво следят за степенью… Орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени может быть награждено только первое лицо государства – даже Алексий II был награжден II степенью, не говоря уж обо всех остальных.

В контексте нашей темы – идентичности современной России, ее народа и культуры – получается, что старые ордена соседствуют с новыми.

На праздновании столетия МХАТа (имени Чехова) пиджак ныне покойного Олега Ефремова украшали одновременно и звездочка Героя Социалистического Труда, и орден «За заслуги перед Отечеством» – в виде нагрудного креста. Идентичность – двоящаяся, несколько, я бы сказала, шизофреническая. Ордена и медали на самом деле спорят между собой, если не отрицают друг друга. Если мы так хорошо были отмечены советской властью, так что же сейчас? И при новом режиме ласка новой власти так же почетна? Но награжденный не выбирает – гордится прилюдно и тем и другим.

Орден – знак – символ: символ и знак отношений к власти как источнику награды (указ о награждении исходит от президента). Отказался от ордена писатель Юрий Бондарев – открытый идеологический жест несогласия: тот же Юрий Бондарев выступил с апологетикой Сталина на вручении изобретенного «патриотами» ордена-новодела «Звезда Сталина» Альберту Макашову. Орден, видимо, за особые антисемитские заслуги.

Не так давно учрежден еще один высокий орден (уже без степеней), орден Андрея Первозванного; вернее, не столько учрежден, сколько восстановлен (стремление власти идентифицировать себя со старой, «настоящей» Россией). Указы о первых награждениях этим орденом, присуждаемым за выдающийся вклад в сокровищницу России, чрезвычайно выразительны: первого ордена был удостоен Дмитрий Сергеевич Лихачев (культура, духовность!), второго – изобретатель знаменитого оружия Михаил Калашников. Вот она, наша новая (искомая) идентичность: с Пушкиным в одной руке, с автоматом Калашникова – в другой, с орденом Андрея Первозванного на шее, – памятник новой/старой России. России, которую мы обретаем.

Принять орден Андрея Первозванного, выписанный президентом к юбилею, отказался Александр Солженицын.

С праздником вас, дорогие товарищи!

Итак, место. Территория нового государства определяется по-новому, но с постоянными приливами (и отливами) старого; структурируется новыми памятниками, воздвигаемыми на месте отмененных (временно вывезенных на свалку истории) старых, и старыми памятниками, восстановленными на месте советских дыр (главный староноводел – храм Христа Спасителя). Новая пространственная идентичность, с одной стороны, уже существует, с другой – подвергается нашествиям и угрозам со стороны «призраков советского прошлого», оказавшихся очень даже живучими.

К тому, что было сказано в предыдущих главках, добавлю: поиск идентичности через место идет и через новые паломничества в сакральные для русской культуры точки. Например, именно в Ясной Поляне уже не один раз собирались на день рождения Льва Толстого современные литераторы, причем разных убеждений и идейных пристрастий (весь спектр был представлен – разных писательских «союзов» и группировок). Чистые и нечистые – но вместе. «Святые» места на карте России – пушкинское Михайловское, лермонтовские Тарханы, тютчевский Овстюг, некрасовская Карабиха, островское Щелыково, чеховский Таганрог, достоевская Старая Русса – могут являться объединителями за отсутствием новых авторитетов. Александр Солженицын здесь не в счет, поскольку дистанцировался от группировок, но не может никого объединить. Не сплачивает, но дает пример самостоянья.

Возникли эти поклонения литературному месту в безрелигиозные времена. В определенном смысле это замена воистину святым для настоящих паломников местам. И поездки технической интеллигенции «к Пушкину» (как современные – «к Булату» в Переделкино) – из того же разряда.

Вряд ли вокруг мест, священных для сердца культурного русского человека, возможна сегодня консолидация писателей. В это верится слабо: не учитывать идеологию, несмотря на некоторую взаимную отстраненность, все равно невозможно (пример Макашова, поддержанного газетой «Завтра», юдофобские публикации в «Нашем современнике» и т. д.). Именно поэтому писательские сборы вокруг могилы Толстого пока представляются мне довольно искусственной попыткой поиска идентичности.

Но все-таки, поскольку среди предлагаемых национальных идей русская культура и, в частности, русская литература занимают первейшее и самое естественное место, эти попытки продолжаются: Виктор Астафьев собирал писателей и библиотечных работников у себя в Овсянке. И уже есть духовные (и материальные) знаки искомой идентичности: новое замечательное здание библиотеки и новая, воздвигнутая накануне последней встречи, состоявшейся в сентябре прошлого года, церковь. И не случайно губернатор Красноярского края генерал Лебедь хоть на несколько часов, но на эту встречу прибыл: церковь, писатель плюс генерал – вот какой получался пример новой идентичности.

В литературном музее Булата Окуджавы, открывшемся после его смерти в Переделкине, тоже происходят своего рода встречи посвященных, близких по духу: по субботам или воскресеньям здесь идут своего рода службы, на которых собравшиеся (паства) внимают и переживают, молятся, а выступающие, приглашенные – поют (проводят службу). Так объединяется, шаг за шагом, структурируется общество, ибо церковь в силу разных причин, не здесь их обсуждать, не может стать центром идентичности: во-первых, население не сплошь православное, во-вторых, церкви досталось сегодня не слишком религиозное население, в-третьих, у церкви с избытком внутренних проблем. Так что музеи, или сакральные для истории русской культуры места, во многом суррогатны по отношению к церкви. Повторю еще раз: расколотое идеологически общество не может объединиться сегодня вокруг какой-либо культурной святыни – вспомним хотя бы речь Достоевского на открытии памятника Пушкину, когда действительно, по свидетельству многих, присутствующих объединил один порыв, бывшие враги обнимали друг друга и плакали, а кто-то даже упал от избытка чувств в обморок.

Когда Солженицын произносит речь при открытии памятника Чехову, не происходит ничего, кроме открытия памятника Чехову.

Космос времени

Официальный советский порядок был организован тремя рядами праздников: 1) государственно-идеологических, 2) профессиональных, 3) календарных. Праздники религиозные отмечались во многих семьях – особенно Пасха и Рождество, но «выходных» дней на эти праздники государством не было отпущено (хотя отмечающие не преследовались так, как, скажем, в 1920-е годы, когда нельзя было даже наряжать елку как символ Рождества). Даже жены больших партийных начальников в Пасху обязательно красили яйца и пекли куличи (но не святили их в церкви). Куличи пеклись и в государственных пекарнях, продавались в булочных под названием «Кекс весенний». На мусульманские праздники множество мусульман собиралось в московскую мечеть. Станция метро «Проспект Мира», неподалеку от которой мечеть расположена, работала эти часы «на выход». Евреи иудейского вероисповедания отмечали свою Пасху – в тех же булочных продавалась маца. Сильно помягчевшее с 1920-х годов государство на эти праздники как бы закрывало глаза.

После августа 1991-го начался новый исторический отсчет, новое время вступило в свои права. Со сменой режима должен был поменяться и праздничный календарь года. Об этом писал Андрей Зорин, об этом же он сделал доклад на конференции в Стэнфорде «Россия в конце XX века», остроумно устроенной Грегори Фрейдиным именно 6–7 ноября. По наблюдениям и выводам Зорина, советские праздники – будь то День Октябрьской революции, 1 Мая, 23 Февраля, 8 Марта – остались в нашем календаре, только изменили для большой части «отдыхающих» содержание, превратившись просто в выходной, либо наполнились новым дополнительным смыслом: день 8 марта является просто женским, а 23 февраля – мужским (недаром весь фольклор, анекдоты вокруг этих дней вскрывают эротическую подоплеку праздника). Новые праздники – в частности, День независимости России 12 июня, недавно смущенно переименованный просто в День России, мало кем осознается как реальный праздник – скорее как еще один выходной (то же самое – с Днем Конституции 12 декабря). С этими днями календаря в сознании общества не связаны крутые исторические перемены: 12 июня голосовали на президентских выборах, а 12 декабря – за новую Конституцию. Назвать это свободным волеизъявлением масс, конечно, можно, но с натяжкой. В памяти общества были резко обозначены даты 19–21 августа, но власть никак их не отбила в официальном календаре, хотя как раз это надо было сделать: народ действительно отстоял тогда свой выбор. Так что власть плохо, неразумно распорядилась тем, что уже было, не смогла использовать шанс, упустила связь с обществом, оказалась не умеющей думать в исторической перспективе. И – в результате – общество потеряла.

«Праздники» подверглись переименованию, перелицовке, не совсем удачной, не совпадающей с эмоциональным ритмом (если можно так сказать) общества.

7 ноября, праздник Великой Октябрьской социалистической революции, был переименован в День примирения и согласия. Новое название полностью противоречит реальной истории. Его можно было бы назвать Днем трагедии России – но только не согласия. Никак не примирения.

Официальными праздниками были объявлены Рождество и Пасха, – но поскольку Россия является многоконфессиональным государством, то выходные дни для исповедующих другие религии остаются на распоряжение местных администраций. По каналам ТВ в дни Рождества и Пасхи идут трансляции, и народонаселение наблюдает верховную власть (бывшую партийную и хозноменклатуру) в церкви, со свечками в руках. Умеют ли они перекреститься как положено? Вопрос риторический.

Искомой идентичности опять не получается. Новый праздничный календарь ее не стимулирует – одни в день 7 ноября угрожающе размахивают на Красной площади красными флагами и портретами Сталина, другие проклинают кровавого диктатора.

Юбилеи – тоже мощный стимул для объединения. По тому, как они проходят в современной России, да и какие, собственно, юбилеи отмечаются пышно и с размахом или скромно, почти тайно, но с особой значительностью, видны процессы либо размежевания, противостояния в обществе, либо нахождения и утверждения на исторической толще юбилея искомой идентичности. Показательным и внушительным стало празднование 850-летия Москвы, на которое московской мэрией были затрачены огромные деньги. Недовольные ворчали: уж лучше бы деньги старым москвичам раздали. Хватило бы каждому на год жизни, не меньше.

Устроители преследовали свои политические, идеологические цели. Сценарий действа на Красной площади (Васильевский спуск) разыгрывался в реальных декорациях. Его автор Андрей Кончаловский, как русский и отчасти все-таки американский кинорежиссер, соединил две эстетики: отечественную (базовый фольклор с Иванушкой-дурачком, Емелей и пр.) и голливудскую. Компьютерный Змей Горыныч скорее был похож на динозавра из кино американского. Счастливый Лужков – то ли мэр, то ли артист – звонил в надувной колокол. А в конце праздника всенародно любимая Алла Пугачева – вместо патриарха? – осенила многотысячную толпу собравшихся крестным знамением. На Воробьевых горах француз Жарр устроил световое зрелище: на сталинской университетской высотке поочередно возникали изображения русских святых и исторических деятелей.

На улицы Москвы в этот день вышло, по подсчетам, более 2 миллионов жителей – праздник, искусственный по замыслу (дата, именно сентябрьская, из летописей никак не следует, но в советские времена «день города» был назначен в Москве именно в первое воскресенье сентября), был поддержан населением. Праздник хотя и сомнительный по общей режиссуре, но реальный. Все-таки объединивший множество людей. Идентичность – московская? Ну, хотя бы.

Еще более показательным стал юбилей ВЛКСМ. Восемьдесят лет ленинскому комсомолу в октябре 1998-го были отпразднованы с размахом, которого никак нельзя было бы ожидать в начале 1990-х. Коммунистическая идеология не только стала реальной силой, но динамично собирает своих новых адептов. Ничего не стесняется, никого не боится. Страх, который все-таки витал над коммунистическими заединщиками сразу после 1991 года, давно прошел. От шока оправились быстро, да и либеральная интеллигенция помогла: мол, не допустим охоты на ведьм; ведьмы вышли из него гораздо более наглыми, чем прежде. С комсомолом связана еще одна сила новой России: из него родом новые русские, управленцы, банкиры, предприниматели, высшие чиновники, бывшие функционеры (от Кириенко до Семаго, от Лисовского до Малашенко). Комсомольское прошлое награждает особой властной и денежной силой, особой корпоративной связкой.

Бывших/нынешних комсомольцев объединил торжественный вечер в одном из крупнейших московских залов с концертом, пением комсомольских песен, с молодежным балом – в комментарии ТВ он был сравнен с первым балом Наташи Ростовой (новая линия единства: комсомол как наследник русской классики). Почетные гости – от Зюганова и Лигачева до Кобзона. На Поклонной горе, рядом с мемориалом Великой Отечественной, промаршировали в комсомольском юбилейном параде курсанты военных училищ и ряженые казаки. В поклонногорской православной церкви был отслужен торжественный молебен, специально для праздновавших юбилей комсомольцев (память о разрушенных комсомольцами церквах, об их специальных святотатских поручениях – срывать религиозные праздники – не в счет). Одного из них, 14-летнего комсомольца, корреспондент спросил: за кого, за что они? Ответ: за Россию. Вопрос: против кого, чего? Ответ: против евреев.

Современный идеологический китч: «Москва, звонят колокола», литургия, казаки-комсомольцы, коммунизм как светлое будущее – всё вместе. Новое самоотождествление возрождает позднесоветское. Но с националистическими добавками. Вспомним слоган депутата Червонопиского: держава, родина, коммунизм.

Еще один юбилей, отмеченный осенью 1998-го, столетие МХАТа, – свидетельство поисков самоопределения, подтвердивших, увы, наличие раскола. В Москве нынче два МХАТа – и два юбилея, первый из которых был отпразднован в театре Ефремова. На заднике было изображено ветвистое генеалогическое древо, из которого следовало, что все сколько-нибудь значимые театры Москвы обязаны своим рождением Художественному театру. На знаменитой сцене МХАТа в Камергерском были поставлены столы и столики наподобие ресторанных, водка и закуска были натуральными, за каждым столиком сидел отдельный театр, представлявший очередной «капустнический» номер, в ложе для почетных гостей смеялся капустнику Евгений Примаков. Публика представляла власть, деньги, интеллектуалов и интеллигентов либерально-демократической ориентации. Праздник номер два на следующий день состоялся во МХАТе «патриотическом», с маткой улья Татьяной Дорониной, с вице-премьером Валентиной Матвиенко, в новом ярком костюмчике зачитавшей аналогичное предыдущему приветствие. В зале оживленно переговаривалась публика совсем другой идеологической ориентации – с Зюгановым во главе. Энергичные пожилые женщины с мучительно знакомыми советскими лицами развернули в театральном фойе антикварные красные бархатные знамена, гордо украшенные профилями Ленина и его первого ученика.

На первый юбилей, к Ефремову, была приглашена Доронина лично, но она так и не появилась, сославшись на занятость при подготовке своего отдельного праздника. Шанс – не объединения (в высшей степени невероятного; по моему впечатлению, просто невозможного), но хотя бы жеста коллегиального дружелюбия, мхатовской идентичности – был упущен.

Места «святые» – и даже столетние юбилеи – не объединяют, а еще раз подчеркивают глубокую линию общественного раскола.

Восьмидесятилетие Солженицына – не возможность ли объединиться в порыве благодарности тому, кто вынес историю века на своих плечах – и как писатель, и как гражданин? И здесь не получилось. Хотя средства массовой информации постарались: статьи о жизни и творчестве, анкеты, ответы, интервью (не самого юбиляра, но «вокруг») и, наконец, специально созданные к дате фильмы – «Узел» Александра Сокурова, пятичастный фильм на НТВ, специальные передачи по каналу «Культура»… А еще – вынутый из сетки в последний момент «Изгнанник» Олеси Фокиной, вызвавший протест самого писателя и его семьи. Премьера спектакля («Шарашка») в театре Юрия Любимова в день рождения Солженицына. Указ о награждении писателя орденом Андрея Первозванного. Программируемый, легко вычисляемый солженицынский отказ его принять (иначе Солженицын, накануне событий выпустивший «Россию в обвале», и поступить не мог). Было все, кроме объединения. Многополюсным стало общество, множественность интересов никак не замыкается на писателе, чье значение не только и не столько для литературы – для самой России все вроде бы признают.

И наконец, юбилей Пушкина. Пушкин – объединитель, Пушкин – интегратор? А может ли он быть фактором разъединяющим? Как показали яростные, ожесточенные споры вокруг «Прогулок с Пушкиным» Абрама Терца – вполне.

Пушкина вполне способны приватизировать – власть (государственная), мысль (религиозная), идеология (и «патриотическая», и либерально-демократическая). Юбилей Пушкина – 100-летие со дня смерти поэта – в 1937 году был использован в государственных интересах. Совпадающий (1917–1937) с 20-летним юбилеем октябрьской революции, пушкинский юбилей, следовавший за утверждением сталинской конституции (1936 года), отмечался в апогее террора, арестов и процессов 1936–1937 годов. «Враги народа» советской властью были объявлены, разумеется, и врагами Пушкина. Юбилей отмечался повсеместно – от школ и училищ (отсылаю к «Исчезновению» Юрия Трифонова) до специального «пушкинского» пленума СП СССР: выступающие при «помощи» Пушкина громили Пастернака. Праздник разворачивался на фоне террористической государственной истерии, под лозунгом: Пушкин – предтеча революционных преобразований страны.

Навстречу юбилею нынешнему заранее был выпущен повтор академического собрания сочинений (1937 года).

Предисловие к новому/старому изданию написал, разумеется, Черномырдин.

Либеральная часть литературной общественности пошла своим путем – «Свободу Пушкину» потребовал, например, Андрей Битов в компании деятелей искусства, чьи фамилии образовали аббревиатуру БАГАЖ (Битов, Ахмадулина, Габриадзе, Алешковский, Жванецкий). Композиция перформанса «Пушкинский джаз» состояла из чтения Битовым черновиков Пушкина в сопровождении ансамбля Алексея Айги «4’33». «Чтобы составить себе полное впечатление о происходившем, – комментирует корреспондент, – достаточно аритмизировать пушкинские размеры, вставить, где надо, слова “пауза” или “зачеркнуто” и перемешать слова и словосочетания в манере Пригова». Еще одной акцией Битова стало участие в презентации детских рисунков и предметов, изготовленных на тему «Пушкин»: «Пушкин-кровать», «Пушкин-часы», «Пушкин-диван» и т. д. Взрослые от чистого сердца веселились при помощи результатов детских фантазий. Увы нам.

Tefal, ты всегда думаешь о нас…

Уличная реклама тоже является ферментом формирования общественного единства, а не только средством распространения информации о товарах и услугах, стимуляции покупательских позывов. Уличная реклама, волнообразно меняясь, несет свою идеологию – новую идеологию общества потребления. Доступно все – были бы деньги, – вот главный рекламный манок, призыв.

Реклама соблазняет – и, как при гипнозе, есть люди, и их большинство, на которых этот соблазн действует.

Примеров остроумных отечественных реклам не так много – и не потому, что наши рекламисты менее изобретательны, нежели западные их коллеги. У распространителей отечественной рекламы меньше средств, все объясняется просто. И тем не менее в нашей рекламе есть свои безотказные приемы. Например, то, что она воздействует одновременно и на «новые» идеологические центры сознания, рыночные, формируя связку «покупатель – продавец» или «покупатель – изготовитель», и на «старые» идеологические, «патриотические».

Что может отечественная реклама предложить в качестве «патриотического» символа для своего товара? Что уцелело в сознании, не исчезло, что привычно, что являет собою опознавательный знак?

Исторические имена и памятники.

Из всех исторических имен прошло испытание отбором имя Петра I.

Императора, жесткой рукой модернизировавшего Россию.

Именно поэтому и сигаретам отечественным (новым) дано имя «Петр Великий», что звучит для нашего уха вполне привлекательно.

Другие имена, отобранные для рекламной притягательности, – это имена русских композиторов: Мусоргский, Чайковский, Рахманинов. Подтверждение качества. Как непрямая реклама они присвоены трем аэробусам «Аэрофлота», летающим на международных авиалиниях.

Но вернемся на улицы.

Кроме знаменитых имен, отечественную рекламу «держат» памятники. Самый из них популярный для Москвы – мухинские «Рабочий и колхозница». Казалось бы, самый что ни на есть советский (идеологически). Хотя и, безусловно, талантливый. Или лучше наоборот: безусловно, талантливый, хотя и советский.

В уличной рекламе товаров отечественного производства, распространившейся на месте исчезающей после кризиса западной, по контрасту с печальной и проигрышной действительностью заметны символы уверенного движения вперед и победы. Огромная пачка сигарет «Петр I» на рекламном щите подана в динамичном ракурсе уходящей перспективы; над изображением гордо реет уместный после дефолта слоган «Россия, вперед!».

Особенно впечатляюще выглядят рекламные знаки очередной победы над Америкой – на фоне информации о крупных объемах гуманитарной помощи, предоставляемой Западом России.

Идеологические лозунги, однако, дополняют бодрую рекламную самоуверенность нотками сомнения. Как иначе можно расценить печальные плакаты «Никто не поможет России, кроме нас самих», вывешенные в сотнях экземпляров на улицах Москвы, более того, повторенные в постоянно прокручиваемом ролике по ТВ, только уже не на фоне российского триколора, а на абсолютно черном, как ночь, траурном фоне тревожными белыми буквами?

Реклама «лепит» нового постсоветского человека, стремится показать его таким, каким он станет, если вознамерится приобрести предлагаемый набор роскошных вещей и комфортных услуг. Производители российских товаров, естественно, стремятся не ударить в грязь лицом в сравнении с рекламой импорта. Постсоветский человек оказался в среде, где кто-то, наконец, думает о его ежедневном существовании: «Tefal, ты думаешь о нас». Или: «Я этого достойна», – внушает каждой женщине фирма L’Oréal. «Изменим жизнь к лучшему» – при помощи нового холодильника, марки автомобиля, краски для волос и обогревателя. Подруга пригласила покататься на роликах, а у девушки критические дни – что ж, все решает обращение к новым прокладкам. Новые окна защитят ваше жилье от пыли и шума. Новая мебель предоставит вашему телу волшебный уют. Новая шуба укроет вас от морозов.

Если вектор рекламы западной направлен из превосходного настоящего в еще более прекрасное будущее, владеет перспективой и устраняет грозящие проблемы, то русская реклама апеллирует не столько к настоящему и будущему, сколько к прошлому. Отечественное масло «Доярушка» рекламирует бабушка (Галина Польских), которая делится с внучкой воспоминаниями о собственном безоблачном детстве, приходящемся, как мы понимаем, на поздние сталинские годы. Подсолнечное масло «Петровна» рекламирует перезрелая русская красавица в национальном костюме. Отнюдь не модель.

Телевидение тоже представляет рекламу отечественных продуктов в традиционных русских пейзажах и настаивает на «историчности» своего товара, будь то печенье «Юбилейное» фабрики «Большевик» («вкусно и полезно») или шоколад фабрики «Красный Октябрь». История годится всякая, как дореволюционная, так и советская, качество как бы подтверждается долголетием марки. А вдруг граждане затоскуют по печенью, которому не было в советское время никакой западной альтернативы?

Реклама формирует подсознание-авоську, в которую сбрасываются все товары – от зубной пасты Aquafresh («Вы можете выиграть отдых во Флориде!») до конфеты «Мишка», которая ассоциируется в лучшем случае с отдыхом в подмосковном пионерлагере.

Изготовители рекламы – люди чуткие, внимательные и талантливые – быстро поняли, что западная реклама действует хуже, если ее персонажи шевелят губами не на русском языке; поэтому довольно быстро стали прибегать к монтажу: ударные рекламные слоганы монтируются с кадрами, снятыми при участии отечественных актеров; крупным планом дается артикуляция. Создаются и целые рекламные сериалы, в которых разыгрываются сценки. Сюжет – испытание западного товара в наших условиях. Так появилась тетя Ася с отбеливателем Ace посреди отечественного сюжета: русская жена, уставшая кипятить рубашки мужа Василия, который «новую должность получил», утирает со лба пот. Ее труд и призван облегчить новый отбеливатель, с которым, как фея, появляется тетя Ася. Изготовители работают – сознательно или скорее подсознательно – по сексистской модели, в которой жена, конечно же, занята бытом для продвигающегося по карьерной лестнице мужа. Она же – стирает белье с новыми отдушками (вся семья, муж и дети, пользуется результатами ее труда). Женщины стирают, гладят, пылесосят, моют посуду и соревнуются, кто быстрее: мама или дочка. Побеждает экономная дочка, представитель нового поколения: большой сдвиг, прогресс в сознании рекламистов. Представить себе, что соревнуются отец и сын, они пока не в силах, моющие посуду мужчины находятся за рамками их представлений о действительности, даже виртуальной. Западный товар – но наша модель отношений: апологетом чистящего порошка и геля Comet является немолодая актриса Инна Ульянова, наставляющая безмозглую молодежь. (Только вспомните: моющие посуду испанские мужчины вовсю трут противни в Вилларриба и Виллабаджо. А у нас только какой-то явно недоделанный Вовочка рекламирует майонез!)

На постсоветском экране в период, предшествовавший последним президентским выборам, возник и жанр идеологической и политической рекламы. В виде клипов. Клипов, призванных сформировать новую массовую идеологию, ибо идеологи «элитарные» действуют по своей вполне отчетливой идеологии, до масс почему-то не «доходящей».

В 1996 году Денис Евстигнеев создал «Русский проект» – для клипов, призванных продемонстрировать новое постсоветское единство. Слово «русский» было выбрано целенаправленно: клипы в своей совокупности должны были объединить зрителей (читай – народ) идеологией общей истории и общей устремленности. Артистов не надо было представлять публике, они обладали лицами, которым доверяют: Нонна Мордюкова, Олег Ефремов, Зиновий Гердт (и другие сопоставимого уровня известности и популярности). Зрителям (народу) внушалось, что их жизнь (и история) аналогична разыгрываемым сюжетам; а поскольку с героями (и артистами) все хорошо, то и народу (зрителю) тоже живется неплохо.

Именно тогда, когда новые русские выехали на улицы Москвы на дорогостоящих иномарках, а погибших при разборках бандитов стали хоронить с ключами от «мерседесов» в руках, как скифов с любимыми конями, в клипе из «Русского проекта» на вечерний московский бульвар выезжал троллейбус с водителем, Олегом Ефремовым; троллейбус, конечно же, «синий». К троллейбусу на ходу цеплялась зонтиком прелестная девушка на роликах с развевающимися волосами. Троллейбус выезжал почему-то на Воробьевы горы, к высотке МГУ. Слоган на сиреневом телеэкране мерцал: «Это мой город». Ну что ж, кому место в «вольво», кому – в троллейбусе. Особенно поздно вечером, когда город уж совсем становится бандитско-проституточным.

Другой клип: двое сильно пожилых, извечных русских баб (одну из них играет Нонна Мордюкова) бьют кувалдами по рельсам (как положено, именно бабы ремонтируют полотно железной дороги), орут друг на друга чуть ли не матом, по-русски плачут и в конце концов, обнявшись, затягивают раздольную русскую песню.

Еще один клип из «Русского проекта»: ветеран (Зиновий Гердт) едет в метро. Воспоминания военной и послевоенной молодости обступают его (см. лица людей – народа – в общем вагоне); и сегодня, видимо, они не столь уж чужие, как кажутся. Герой пишет пальцем (как Татьяна) по стеклу вагонных дверей: «Я вас люблю».

Четвертый: ночь, поле, сбор урожая; усталый, но чуткий и добрый комбайнер приносит домой маленькой дочери найденного зайчонка: «Все у нас получится!»

Насквозь фальшивые идеологемы насчет связи поколений, доброты, скромности вкусов и жертвенности русских женщин, соединенные во время рекламной паузы с пантерой новых шин Bridgestone или шведского холодильника Electrolux («Он такой стройный…»), создавали гремучую виртуальную реальность, умилиться которой мог только откровенный идиот: кому Bridgestone, кому до глубокой старости крутиться по кольцу в подземелье метро. «Русский проект» провалился с таким же треском, как и поиски «русской идеи».

Новую социокультурную идентичность искали (и продолжают искать) и в телевизионных заставках.

В период осеменения «Русским проектом» ОРТ канал РТР под руководством другого новомодного художественного мыслителя, Юрия Грымова, создал систему заставок, основанных на «оживающих» картинах. Репинские «Бурлаки на Волге» сбрасывали свои путы и распрямляли усталые члены. «Неизвестная» Крамского, размноженная на конфетных коробках и таким образом давно вошедшая в каждый дом, вздрагивала оттого, что на ее бархатное плечико испражнялась ворона («Кар-р!»), и брезгливо сбрасывала щелчком птичий помет. Петрово-водкинская мать-работница засовывала младенцу в ротик сосок обнаженной груди. Перовские охотники взмахивали руками… Два идеологических посыла, как водится у творческой интеллигенции, пошедшей на службу власти (хотя бы и власти денег), разнонаправленных: прямой – «неразрывная связь» с золотым веком нашей культуры; непрямой, иронический – при этом русскую классику немножко об…каем. Для остранения. Иначе скучно.

После того как художественным руководителем канала стал режиссер Иван Дыховичный, заставки на РТР изменились: в работу пошел откровенный китчевый изобразительный «фольклор»: хохлома, гжель, деревянные птички-фениксы. Куда уж более русские! Так устанавливается примитивная «связь с народом», и никому не приходит в голову, что такая связь отсылает русское в сувенирный киоск. Эти знаки и признаки русскости уже и на Западе, объевшемся павловопосадскими платками и матрешками, всем обрыдли. Но надо ведь хоть как-то восстанавливать «русскую идею» – вот и восстанавливают. В меру своего понимания.

Идеологические «русские» заставки перемежались – в разгаре кризиса – с общественно-политическими клипами, призванными формировать оптимистические настроения в усложнившейся обстановке. После 17 августа, когда газеты наперебой сообщали о смерти среднего класса, РТР мобилизовало свою творческую энергию на то, чтобы показать класс в действии, не опустившим головы и не сложившим трудовых рук. Появилась новая серия клипов – с предпринимателями, хозяевами малого и среднего бизнеса. Опрятная хозяйка небольшой пекарни с гордостью расхваливала свой замечательный хлеб и не скрывала производственных трудностей (если бы я несколько раз не купила такой «домодельный» хлеб, малосъедобный, да еще и с обманом по весу, глядишь, и поверила бы). Хозяин авторемонтной мастерской доверительно рассказывал о проблемах, которые он стойко преодолевает. И даже сантехник-водопроводчик, отрицательный персонаж нашей ежедневной жизни, оказался чутким к перспективам новой жизни человеком.

Идеологический посыл: да, трудно, но именно трудом все трудности и преодолеем. Короче, по пословице: без труда… и т. д.

Только вот зрителю (сужу по себе) поверить в это заманчивое настоящее, о котором рассказывали, и с увлечением, не артисты, а реальные люди, долженствующие воплощать здоровые силы народа, было затруднительно.

Одна вещь поражает более прочих: даже в этих клипах, казалось бы, порожденных желанием приободрить общество после дефолта, не так уж много специфически отечественного. Профессия закинула меня в конце октября на конференцию славистов в США, и там, наблюдая по местному ТВ их рекламу, я буквально наткнулась на аналогичные «общественно-сознательные» клипы: так называемые простые люди коротенько, но с улыбкой рассказывали о своих успехах в преодолении разных трудностей своего небольшого бизнеса.

Итак, судя по российским рекламным клипам и заставкам на телевидении, рекламным щитам на улицах, искомая идентичность складывается вокруг малоудачливого гражданина, робко начавшего свое дело, сохранившего советские (школьные) представления об отечественной культуре и ориентирующегося на консервативную систему межличностных отношений. Он ездит в метро или на троллейбусе, прошел всю войну, кует что-то железное и более всего радуется экономии чистящих средств. Он – добр, любит животных и детей, она – великодушно отдает свою жизнь бесконечной стирке его рубашек. Их дети, правда, больше взрослых приобщились к западной цивилизации – они катаются на роликах, жуют Wrigley’s Spearmint и пьют пепси-колу. Все это виртуальное семейство постсоветских россиян обитает в гжельско-хохломском интерьере и с удовольствием смотрит по вечерам телевизор «Витязь», который показывает натурального витязя, облаченного в древнерусские шлем и кольчугу (семейство испытывает законный патриотический прилив гордости – правда, закадровый голос вкрадчиво объясняет, что «Витязь» целиком собран из импортных частей).

От «Русского проекта» – к «Русскому стандарту»

Общее название рекламно-идеологического телесериала Дениса Евстигнеева – «Русский проект» – не случайно. Дело не только в модном словечке «проект». Действительно, к 1996 году уже стало казаться, что можно (и пора) начинать думать о будущем, планировать его. И хотя в самом сериале от будущего практически ничего еще не было, то хотя бы название обещало некую перспективу.

В принципе же, повторяю, и реклама, и ТВ-передачи, и лозунги (разных движений), и памятники, переименования, юбилеи, праздники, награды (ордена и медали) – все это обращало в прошлое. Будущее смотрелось преимущественно как чудесная реанимация прекрасного прошедшего (ленинско-сталинского или дореволюционно-царского – в данном случае значения не имеет). Будущее было предметом сомнительным – как «светлое», оно было полностью скомпрометировано. Советская целеустремленность (все – для будущего, настоящее есть только ступень к нему, ступень, которую надо преодолеть и отбросить; черновик жизни), вектор времени, энергично направленный вперед, реализуемый «проект» были подвергнуты тотальной отмене и даже осмеянию. Но вместе с этим освобождением от иллюзий планируемого будущего у общества атрофировалось желание планировать вообще.

Практически все новомодные и пикейножилетные предложения по «русской идее» тоже были реанимационными, гляделись эдакой «белибердяевщиной», если вспомнить словцо Геннадия Сергеевича из «Предварительных итогов» Юрия Трифонова, кинутое пренебрежительно не в сторону Николая Бердяева, а в сторону его «продолжателей» и интерпретаторов.

«После Бердяева» страна прошла через не один исторический перелом, существенно скорректировавший разнообразные идеи русских философов – и Бердяева, и Федотова, и Ильина… А их упрощение все продолжалось.

Проект – слово звучало более технологично, чем идея. Идею предложить обществу невозможно, не получится, общество ее отторгнет, если оно не едино, и если само ее не предложит.

А проект – что ж, почему нет?

Но проекты разочаровали – непосредственной практикой своего воплощения.

На смену слову проект пришло слово стандарт. «Русский стандарт» – чем еще объединить и вдохновить Россию, если не общенациональным напитком?

Не лишенная остроумия мысль посетила Никиту Михалкова. «Русский стандарт» выступил спонсором его новой телепрограммы. Россия может обрести себя в «Русском стандарте», если «стандартом» посчитать – вместе с напитком, разумеется, – русскую культуру. В Российском фонде культуры, особняке XVIII века, Михалков собрал настоящих, высоких профессионалов искусства – артистов, музыкантов, режиссеров. Казачий хор, чтение басни Сергея Михалкова Геннадием Хазановым, балерина Ульяна Лопаткина, исполняющая романс Вертинского, Юрий Башмет и Алексей Петренко, Петр Тодоровский и Станислав Любшин, Михаил Пуговкин и Олег Янковский, Сергей Овчаров и Зураб Соткилава – таланты, таланты, истинные таланты. Русский талант – вне зависимости от этнического происхождения: потому что все они наследуют великой русской культуре, сокровищу, которое никакой кризис у нас отнять не может. В идеологии создателя «Русского стандарта» уникальность отдельного дарования умножает национальное достояние – в общем «доме» русской культуры, основой, фундаментом, которого является общая история. В программу – не без саморекламы – входят клипы из собственных фильмов, подкрепленные еще и историей семьи Михалковых: от прадедушки Сергея Владимировича до маленькой Саши. Жена, отец, дети, внуки, хозяин дома. Хозяин – барин: русский барин, принимающий гостей. И реплика у одного из гостей, а в юные годы – близкого приятеля, Евгения Стеблова, прозвучала: мол, тогда мы мечтали, воображая себя помещиками, у которых много крепостных… особенно девушек. Шутка шуткой, но сама идея «Русского стандарта» заключается и в том, что кто-то барин, кто-то гость, а кто-то… Не буду продолжать, лучше процитирую газетную заметку в подтверждение своих слов: «И цыгане поют. И Михалков выходит танцевать с ними. И сердца наполняются радостью. И певец из казачьего хора склоняется вдруг ко мне и доверительно говорит: “Чем не барин?”» («Дворянское гнездо». – «Коммерсантъ», 1998, 29 декабря). Басня, которую с блеском исполнил Хазанов, между прочим, из времен холодной войны и железного занавеса, но в общем веселье и это было смешно. Не смешно другое: идеология общей русской истории, в которой при поддержке «Русского стандарта» пьют водку за помин всех в гражданских войнах и революциях погибших, и красных, и белых, к финалу передачи аккумулировалась в нарезке документальных кадров – со Сталиным крупным планом.

Все пляшут и поют.

И немножко плачут. Никита Михалков под конец прослезился, то ли по-актерски, то ли всерьез.

Его дочь Анна задавала всем гостям один и тот же вопрос: что такое, по вашему мнению, русский стандарт?

Водочная марка.

Вот он, ответ на вызов истории.

Сериал по-русски

Модель жизни насаждается телевидением отнюдь не только через рекламу и заставки, но и через сериалы, подключающие зрителя к протяженному повествованию, как бы дублирующему или, лучше сказать, замещающему реальное существование.

Сериалы вошли практически в каждый дом во второй половине 1980-х, и сейчас многие выстраивают свой день по расписанию – от одного сериала к другому. Или, вернее, сами сериалы выстраивают жизнь. По симпатиям зрителей сериалы латиноамериканские опережают американские, английские или австралийские – видимо, спуск России в страны третьего мира, стремительная латиноамериканизация страны в подсознании общества способствуют такому выбору. Американцы или англичане все-таки остаются не очень понятными, их цивилизационные привычки – слегка отталкивающими для нашего зрителя. Нельзя не учитывать и такую вещь, как повышенная эмоциональность, – она тоже роднит нас с персонажами какой-нибудь «Просто Марии». А еще – бедность, которая не порок; жертвенность, которая лучше, чем разумный эгоизм… Совпадений в поведенческих стереотипах довольно много, и объясняются они, увы, не только во многом сходными традиционными клише, сходством национальных кодов, но и сходством исторических судеб, отсталостью и той и другой стороны (и производящей, и потребляющей).

Но предмет нашего анализа – не демонстрации зарубежных сериалов, с персонажами которых наши сограждане себя отождествляют (например, дают их имена родившемуся и ни в чем не повинному ребенку), а сериалы отечественного производства. В них тоже, как и в рекламе, заложена модель, апеллирующая не только к сознанию, но и к подсознанию публики. А также в них закладывается – сознательно или подсознательно – модель (схема, сюжет, назовите как хотите), которую выбирают из множества возможных, предлагаемых реальностью, сами создатели сериала. Сериал – как массовая культура – провоцируется творческим импульсом масс, отвечает их жажде, их желаниям, удовлетворяет их потребности и в свою очередь моделирует это массовое сознание.

Сериал «Зал ожидания» интересен тем, что помещает традиционную для русской культуры модель в новорусский контекст. Здесь представлены два оппозиционных начала: статическое (провинциальный городок, затерявшийся в Центральной России) и динамическое (поезд с новыми русскими, который должен промчаться сквозь него).

Городок старинный, может быть и постарше столицы, – заколдованный «кружок» на карте, символизирующий застывшее российское прошлое. Жизнь здесь никуда не движется, все идет по привычному кругу: дома-развалюхи, местный базарчик, попивающее население, милиция, магазин, железнодорожная станция. В центре городка – бывший монастырь, в котором располагается детский дом. Дети – единственная живая часть городка; у дома замечательный директор (Вячеслав Тихонов), который дружит с руководителем местной администрации (Михаил Ульянов), тоже хорошим человеком. Они вместе потихоньку выпивают, а мэр (в кепке, конечно) поет с сиротами в хоре. У городка нет никакой промышленности и никакой перспективы.

Мимо должен пронестись поезд, в одном из вагонов которого едет со съемок очередного фильма киногруппа вместе с богатым спонсором (крупная женщина, лучше сказать – баба, красивая традиционной зрелой русской красотой). Подросток из детского дома, влюбленный в девочку, мечтающую о кинокарьере, останавливает поезд – ложным сообщением, что на рельсах заложена мина: а вдруг девочку ждет судьба – вдруг ее заметят и возьмут в артистки?

Поезд – это новый мир, динамично врезающийся в мир старый.

Спонсора сопровождают два человека с семитской внешностью (вспомним: умный еврей при губернаторе), молодых, с компьютером, решающих срочную задачу: найти место для осуществления проекта, на который дает деньги крупный западный инвестор. Место должно быть а) экологически чистым, б) исторически привлекательным. Проект может быть претворен в жизнь, если население и администрация примут новую концепцию (и получат акции участия – нечто вроде ваучеров).

Интеллектуальные поиски молодых советников-аналитиков продолжаются, и вдруг их осеняет: а почему же не осуществить проект в городе Зареченске, где их и остановила судьба (то есть мальчик-сирота)?

Не буду пересказывать сюжет дальше: скажу лишь, что население акции берет, а мальчик умирает (куда ж без слезинки ребенка). Необходимо только освободить бывший монастырь – для будущего туристического центра; приходится жертвовать сложившимся укладом сказочно хорошего детского дома и распределить детей по другим детским домам, разорвав их почти семейную связь (много слезинок).

И на это тоже, после всех переживаний, соглашаются. И директор, и дети (радостно поедающие спонсорские апельсины).

Но главным персонажем, душой и защитником детей, отказывающим кинозвезде в своей любви, является загадочный бомж (Робин Гуд, не меньше), красавец и интеллектуал.

Итог: новое рождение (возвращение) России пройдет через провинцию, лишенную промышленности. Россия ценна своей древней культурой (монастырь) и природой. Народонаселение (детей) можно куда-то разбросать, на месте России открыть Международный турцентр. А новые русские снимут про это новое кино.

Собственно, никаких усилий людей, никакого труда местного народонаселения для реализации проекта не предполагается – они лишь берут бумажки, «акции». Приходит тот, кто вкладывает деньги в новое жизнеустройство, открывая город туристам. Капитал народонаселения, который можно эксплуатировать, – это культура, историческое прошлое (монастырь). Ничем другим они не обладают – работать не умеют и не хотят (человек работающий отсутствует в системе, предложенной сериалом).

Конечно же, сериал – это сказка. Но сказка, предложенная в определенный момент самим себе не только в утешение (как знак возможного спасения – кто-то богатенький вдруг приедет и вдруг вытащит нас из болота за волосы), сказка очень даже реалистичная – показывает нам наше представление о самих себе, о наших возможностях и перспективах. Она, эта сказка, не только намек, но и урок, демонстрирует – скорее всего, подсознательно – интеллектуальный продукт, результат поиска новой идентичности: безвольное население, дети-сироты, новые русские, ищущие место для вложения западных денег…

Но, с другой стороны, сериал как произведение все-таки художественное, лубок, изготовленный профессиональным режиссером Дмитрием Астраханом, взывает и к еще одной интерпретации, дает еще один намек – или сообщение: у России есть шанс, и даже если кажется, что остались у нее только бомжи, неудачники и сироты, Россия может встретиться с Россией, обрести Россию буквально у себя под ногами – там, где лежат настоящие сокровища культуры, природы и, главное, добрых, порядочных людей (а «хорошими» в фильме Астрахана являются буквально все, и «старые», и «новые», все, кроме наглого молодого милиционера, да и у того, скорее всего, «крыша поехала»).

Сериал «Самозванцы» тоже сталкивает Россию прежнюю с Россией новой, используя, правда, несколько другие стереотипы и отчасти изменяя, переворачивая их. Сразу оговорюсь: уровень сериала, как интеллектуальный, так и эстетический, намного ниже, чем у фильма Астрахана; но так как речь идет преимущественно о стереотипах и клише, отпечатанных в сюжете и персонажах, то оставим оценку в стороне. Главный герой сериала – писатель (уже смеюсь, как говорят в Одессе; писатель – нисходящий, исчезающий знак России и «русскости», о чем создатели фильма, видимо, еще не догадываются). Мало что писатель – лауреат Нобелевской премии (привет роману Юрия Буйды «Ермо»). Нобелевскую премию он получил еще в советское время и был лицом диссидентствующим. (На самом деле создатель романа сознательно передал ему рукопись для публикации под чужим именем, боясь преследований; затем скончался; лауреата мучит совесть – он до сих пор не открыл страшную тайну своего самозванства.) Некий филолог, доктор наук, а нынче сторож при автостоянке (кому они, эти доктора филологии, нынче нужны), докапывается до истины.

У лауреата есть внучка, сирота, которая живет в маленьком провинциальном городке (см. предыдущий сериал, «Зал ожидания»). Внучка работает в местной городской библиотеке, в которую никто не ходит за книгами (читатель исчез). У внучки в свою очередь есть подруга, которая хочет пробиться в Москву любыми путями – и обманывает как подругу, так и ее дедушку, выдавая себя ему за его внучку.

Не будем углубляться дальше в развитие сюжета – тем более что демонстрация сериала не завершена, ибо не завершен и сам фильм.

Отметим лишь специфически яркие – в перспективе поставленной проблемы – моменты. Прежде всего, литература и писатели. Здесь они находятся в центре, занимают главную сюжетообразующую позицию (еще есть и линия «старший» писатель и «младший», его ученик, продающий перо за деньги). Именно в тот период, когда литературоцентризм в России сменился аудиовидеоцентризмом. Писатель, бывший знаковой культурной фигурой и концентрировавший в себе русскую проблематику, остается таковым только в прозе, причем «высокой» (см. романы Владимира Маканина и Марка Харитонова). Роман о писателе – это действительно один из центральных стержней русской культуры XX века: через «Дар», «Мастера и Маргариту» и «Доктора Живаго». Но, повторяю, «высокой» прозы. В качестве героя мыльной оперы или сериала русский писатель конца века неинтересен, на такой фигуре не держится ничего, кроме устаревших амбиций. Однако неожиданная устойчивость такого героя подтверждает, что новое самопонимание постсоветской России (если говорить о культуре) остается пока проблематичным. Отождествляет ли себя современная Россия с литературой? «Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего нового сделать» – эти слова из зарубежного интервью Альфреда Коха, перепечатанного «Новой газетой» (1988, № 43, 2–8 ноября), относятся не столько к русским, сколько к тому, как бывший вице-премьер представляет себе – находясь на Западе – теперешнюю Россию: гордятся тем, к чему сами рук и головы не приложили, работать не умеют, перспектив нет… остается либо закрыть Россию совсем, либо открыть музей (или турцентр – см. сериал «Зал ожидания»). А поезд/самолет поедет/полетит куда подальше.

На фигуре писателя, на литературе, говоря условно, новая Россия себя обрести не может – повторять, клонировать старую Россию, Россию XIX века или Россию советскую, исторически бессмысленно. Это тупик, это заколдованный круг, из которого Россия никак не может выскочить… Что ж, если это и есть концентрат усредненного сознания, то он и выразился в неоконченном сериале «Самозванцы».

Может быть, мы вообще самозванно присваиваем данному месту имя России?

Может быть, мы сами и есть самозванцы?

В те времена, когда еще отцветала позднебрежневская эпоха, впоследствии неточно названная застоем, на благословенный колхидский берег ежегодно съезжались – по приглашению Главной редакции по переводу и взаимосвязям между литературами при Совмине Грузии и редакции журнала «Литературная Грузия» – прозаики, поэты и критики Грузии и Абхазии в компании русских, украинских, эстонских, казахских… (список можно продолжить) коллег, всего человек 30, не более. «В глухой провинции у моря» разговаривали несравненно свободнее, чем в имперском центре: тон и дух были более чем неофициальные. Темы семинаров варьировались вокруг грузинской словесности. Из Киева приезжали Павло Мовчан, Вадим Скуратовский, из Таллина – Аксель Тамм, из Казахстана – Мурат Ауэзов, из Еревана – Левон Мкртчян, из Баку – Илья Дадашидзе, из Москвы – Олег Чухонцев, Андрей Битов, Алла Латынина и Алла Марченко, Булат Окуджава, Евгений Рейн, Татьяна Бек, Галина Корнилова, Владимир Лакшин, из Литвы – Альгимантас Бучис, автор нескольких книг о литовской и «многонациональной советской» литературе…

Последний семинар состоялся году в 1986-м.

А потом? Альгис Бучис в собственном вильнюсском доме собрал свои книги и предал четверть века своей работы и жизни огню. Сжег все, кроме двух тоненьких сборничков – стихов и прозы, которые он посчитал все-таки достойными выжить.

Каждый по-разному расстается – если расстается – со своим прошлым, болезненные порой напоминания о котором неизбежны. На следующий день после похорон Булата Окуджавы «Неделя» опубликовала очередной выпуск «Портретной галереи» Бориса Жутовского, вспоминающего встречу 1962 года с главой идеологической комиссии ЦК КПСС Леонидом Ильичевым. Процитирую «конспективные записки». Э. Белютин: «Ослабло чувство гражданской ответственности». Б. Ахмадулина: «Мы уловили беспокойство партии». Е. Евтушенко: «Мы все за революцию» («Неделя», 1997, № 22). Так было. Так думали. Так – лавировали. Или – так отстаивали свое собственное понимание действительности. «Я понял, что нет никаких наших и не наших, что все, в общем, наши, и чем больше сталкивался с людьми, окружающими меня, все больше и больше убеждался в том, что все наши, с большим или меньшим количеством грехов, достоинств и недостатков» (запись Б. Жутовским выступления Б. Окуджавы – там же).

Евгений Евтушенко начал новую жизнь и новую профессиональную карьеру преподавателем в Америке.

Иные из его поколения и круга эластично переместились в свое постсоветское настоящее – без внутренних потрясений и переездов.

Кто-то, как лауреат Ленинской премии Егор Исаев, занялся птицеводством на даче в Переделкине. Кто-то гордо педалирует свои заслуги перед демократией при помощи частицы «не»: не состоял, не участвовал, не подписывал. Кто-то занялся яростным ниспровержением, а кто-то, наоборот, пришел к необходимости тщательной рефлексии и исследования «себя прошлого». Юрий Трифонов в романе «Время и место» называл это «операцией на себе самом».

Что же касается тех, кто был рожден в «года глухие», а ныне активно действует на российской культурной сцене, то они выбирают не столько – и не только – отказ от ближнего и дальнего советского прошлого, а наоборот, сплошь и рядом парадоксально ищут своего с ним контакта. В разных целях. В разных формах. Вот об этих целях, формах и контактах и пойдет речь.

Ретро становится одной из форм ведущих. «Эпидемия ностальгии», по определению Андрея Разбаша в «Часе пик» 16 июня 1997 года.

Газета «Известия» (1997, № 81) поместила два жизнерадостных фото москвичей-1959, выполненных американцем Уильямом Кляйном, – выставка Кляйна с успехом прошла в Москве-1997 в Музее личных коллекций. Геннадий Хазанов признается, что «в странах бывшего Союза очень большое количество людей ходит на мои концерты за своей молодостью» (Хазанов Г. Никакого романа с властью у меня не было и нет // Новая газета, 1997, 18 июня). Сергей Женовач ставит на Малой Бронной «Пять вечеров» А. Володина – автор рецензии на спектакль пишет о «ностальгии по светлому в социалистическом прошлом, объединяющей нынешних коммунистов с более демократически настроенными слоями российского общества» (Заславский Г. Чувства и разум // Новая газета, 1997, 30 апреля). Напомню, что пьеса Володина достаточно драматична: она о трудности возвращения в реальность отсутствовавшего несколько лет (эзопов намек – по причине известной) человека, об одиночестве. Однако театральный замысел совсем о другом: «Пьеса, как выяснилось, таила в себе немалый психотерапевтический эффект ‹…› Из зала выходишь в странном, почти забытом умиротворении», – замечает «НГ». Впрочем, это и есть эффект ретро, эффект удовлетворения «ностальгии по светлому». В той же «НГ» помещается обширное интервью – «Народный артист СССР» – с Евгением Матвеевым, с удовлетворением вспоминающим с той же «ностальгией по светлому» всесоюзную, 1981 года, премьеру фильма «Особо важное задание»: «Без дураков! Я горжусь этой картиной! Она добрая, она о мужестве, о духовной силе народа»; с удовольствием – свое исполнение роли Брежнева: «…Леонид Ильич в фильме “Солдаты свободы” – мужик еще о-го-го: крепкий молодой генерал, и женщин любивший, и выпить»; радостно – пропагандистские поездки по стране: «Я от Бюро пропаганды с чтецкой программой столько ездил! Монологи, рассказы – Твардовский был у меня в репертуаре, Шолохов, Горький…» («Новая газета», 1997, 6 марта). Мне могут возразить: мол, ностальгия у народного артиста СССР Евгения Матвеева – понятного, компенсаторного происхождения. Тогда я добавлю к солидным свидетельствам голос поэта:

Всего прекрасней ранние вставанья

И празднующих городов салюты,

Которые не меркнут от сознанья,

Что пошатнулась вера в абсолюты.

И за окном промчавшаяся надпись,

Хоть славила она творцов бесправья,

Она так хорошо вписалась в насыпь,

Как в корки книг их славные заглавья.

(А. Шарапова. «Новый мир», 1995, № 1)

«Ностальгия по светлому» отнюдь не исчерпывает настроение и тональность современного искусства, в частности поэзии:

дворничиха из подъезда вышла

фабрика работала неслышно

там под лестницей – внизу

мурло растворяло дебила в тазу

всегда в платке и в зимней шапке

ломом шуровало в дымной топке

кричали дети наверху

запах морга и вагона

крепкий запах самогона

(Г. Сапгир. «Новый мир», 1997, № 2)

До худшего дня, до могильной поры

в убогой и тусклой отчизне

вы крест свой несли, а иные миры

вам даже не снились при жизни.

За то, что грядущую участь свою

вы видели в образах тленья, –

посмертною родиной в черном раю

дарован вам сон искупленья.

(Игорь Меламед. «Новый мир», 1997, № 5)

И все-таки, несмотря на выразительные, резкие определения и даже проклятья прошлому (недаром циклу своих стихотворений Сапгир предпошлет строку «Пусть Вавилон вскипит огнем», а Меламед назовет рай – «черным»), ностальгия движется наступательно. И используется государственными начальниками, на словах оставляющими искусство на попечении самого себя, а на деле навязывающими свои заурядно-ностальгические эстетические вкусы всему населению: президент Ельцин благословил не только выставку, но и целую академию Ильи Глазунова.

Важнейшим из искусств у нас стало телевидение, вытеснившее на обочину изящную словесность, отбившее не только миллионы зрителей у кино, но и сотни тысяч читателей у толстых журналов. О степени влияния – и влиятельности – ТВ свидетельствует борьба (война?) вокруг собственности (список жертв открыт Листьевым), выборная президентская кампания – 1996, злосчастная коробка с долларами… Много что свидетельствует. И именно на ТВ «ностальгия по светлому» прошлому стала одним из жанрообразующих принципов.

Светлое будущее, так и не осуществленное в жизни, приходит на телеэкраны как светлое прошлое. И с каждым годом идеология из этих фильмов и передач исчезает, а псевдохристианская коммунистическая ересь, столь притягательная для масс, как показала история России, остается востребованной.

Чрезвычайно чутко реагирующее на общественные умонастроения и, надо признать, умеющее их использовать и направлять телевидение при содействии мексиканских, латиноамериканских и просто американских мыльных опер подключило огромную часть аудитории бывших читателей к совершенно невероятной, отчасти сказочной для постсоветского зрителя виртуальной реальности. Блеск визита в Россию исполнительницы главной роли в сериале «Мария» и «Просто Мария» Вероники Кастро, актрисы, скажем прямо, в мире мало известной, затмил степень освещенности важных государственных визитов. Доярки в колхозах не выходили к рыдающим коровам из-за неудобной телесетки, которую в конце концов по их требованию пришлось исправить; в Крыму были отмечены массовые волнения из-за прекращения вещания российского телевидения с американской «Санта-Барбарой»; зрители на Украине опротестовали новый ее дубляж – герои заговорили не по-русски, а на украинской мове.

Рейтинг телесериалов, безусловно, обгоняет рейтинги всех иных передач, и не случайно РенТВ, объявившее себя попервоначалу «телевидением с интеллигентным лицом», для завоевания аудитории в течение дня демонстрирует семь телесериалов.

Кроме «мыла», аудиторию получают телеигры и ток-шоу, выведенные способом клонирования из популярных западных образцов: «Поле чудес», «Продолжение следует», «Что? Где? Когда?», «Принцип домино», «Сто к одному», «Я сама», «Мы», «Профессия», «Дог-шоу».

На ТВ возникли два принципиально новых и, насколько мне известно, не имеющих четких аналогов в западной продукции проекта собственно российского происхождения: «Старая квартира» (РТР) и «Наша эра: 1961–1991» (НТВ).

«Старую квартиру» предъявляли зрителю ежемесячно, «Нашу эру» – еженедельно.

Обе программы имели сходную задачу – художественно-публицистического исследования и воссоздания культурно-политико-исторического сюжета года («Старая квартира» начала с 1946-го, «Наша эра» – с 1961-го).

Самим своим рождением в эфире передачи отчасти обязаны тому, что может быть названо кризисом культурно-исторической идентичности бывшего советского общества. Оба проекта начинают свой исторический отсчет со времени, с которым непосредственно – памятью и судьбой – связаны многие из ныне живущих зрителей. Задуманы и осуществляются передачи людьми, чуткими к смене культурно-исторических стилей, – драматургом Виктором Славкиным и режиссером Григорием Гурвичем («Старая квартира») и журналистом Леонидом Парфеновым («Наша эра»).

Обе программы возникли тогда, когда русское постсоветское искусство и литература прошли два периода.

Первый – период концептуализма, круто замешанного на деконструкции Большого Стиля советской эпохи, на пародийно-травестийном использовании и снижении составляющих его элементов: в поэзии Дмитрия Пригова, раннего (до 1991 года) Тимура Кибирова и Бахыта Кенжеева, в прозе Евгения Попова, Владимира Сорокина, Виктора Пелевина.

Травестийному увенчанию-развенчанию подверглись не только «герои» советской эпохи – Милицанер у Пригова, космонавты и Алексей Маресьев у Пелевина («Омон Ра»), партийные руководители у Евгения Попова («Душа патриота»), энтузиасты комсомольцы у Сорокина («Сердца четырех»), военные у Кибирова («Сортиры»), государственные начальники у Кенжеева («Черненко»), – но и сам образ и стиль советской эпохи, гниющей, разлагающейся и смердящей. Отсюда – избыточность «фекально-анальной» образности и последующее окрещение прозаиком Валерием Поповым в повести «Будни гарема» ее адептов «фекалистами».

Направление художественных исканий всего концептуалистского ряда обнаруживает близость к архаике, апелляцию к глубинным слоям коллективного подсознания. Так, в поэмах Кенжеева пародийно возрождается архаический обрядовый плач (conclamare) – например, буженье, основной элемент причитаний. «Песня плача, – отмечает Ольга Фрейденберг, – сперва соответствующая исчезновению тотема, впоследствии становится заплачкой об умершем и поется под аккомпанемент протяжной музыки; это пение у этрусков и римлян, элегии у греков. Такие плачи, содержащие в себе названья имени и поступков покойного, переходят в “славы”, в “хвалы”, где дается краткое изложение его деяний и заслуг». В «Милицанере» Пригова герой становится именем и божеством официального советского общества, и его смеховое выкликанье, торжественное описание его деяний, величанье, превращается в развенчанье тотема власти. Архаику буффонии (греческой обрядности, праздника обрядового убийства священного быка) можно легко найти у Пелевина, замещающего принципиальную идеологическую жертвенность советской космонавтики принудительной ампутацией конечностей, а сам советский космос – московским метро.

Возвращаясь от греко-римской к современной российской обрядности, можно с уверенностью заключить, что в прозе и поэзии концептуализма разыгрывалась Кострома – праздник изготовления, воспевания, а затем сожжения и утопления советского чучела.

(Кстати, то, как любая революция, культурная в том числе, обязательно апеллирует к архаическим пластам сознания, видно и с изнанки концептуализма, с противоположно-советской стороны: напомню о сожжении чучела Евтушенко во дворике Союза писателей на Поварской.)

Новый этап развития литературы – после концептуализма (в том числе у тех же авторов, тех же действующих лиц современной российской словесности) – уже получил наименование «новой искренности» и «нового сентиментализма». Основанный на ностальгическом возвращении литературе утраченной эмоциональности, новый сентиментализм оппонирует (зачастую в пределах одной и той же авторской личности) концептуализму, во многом исчерпавшему пафос осмеяния советских клише и стереотипов, концептуализму отвердевающему, умирающему, издыхающему, потерявшему ярость, злободневную витальность, растратившему пыл. Пришло время «Портрета художника в юности» Бахыта Кенжеева, «Парафразиса» Тимура Кибирова, «Чапаева и Пустоты» Виктора Пелевина – античный театр наоборот: сначала – сатирова драма, потом – трагедия. Вернее, не трагедия, а элегия: песнь об ушедшем, свободная от насмешки. Вот какой симпатичный у Б. Кенжеева изображен «дядя Ксенофонт», «в творчестве у которого преобладали мотивы эстетства и буржуазного гуманизма», дядя героя-рассказчика, вспоминающего свою юность: «Был он в грубоватом хитоне, напяленном поверх гимнастерки, с лирой, которую почему-то держал под мышкой, в простеньком сосновом венке с единственной веточкой лавра. ‹…› через весь подиум за спиной у Ксенофонта тянулся лозунг: “С лирой в руках – на строительство мира”, а внизу, как бывает на курортных фотографиях, каллиграфическая надпись сообщала: “Второй съезд советских экзотериков, Москва, 1936”» («Октябрь», 1995, № 1).

Ностальгически-элегическая интонация (от поэзии Кибирова до сегодняшних непременных обращений к пассажирам метро по внутреннему радио с напоминанием об особой культурной ценности станций московского метрополитена) противоположна агрессивной ностальгии политического толка, выражающейся в сталинистских плакатах и лозунгах, нежелании расстаться с трупом Ленина. В. Анпилов всем разъяснил, что так как тело Ленина находится ниже уровня земной поверхности, а бабушка захоронила Лермонтова в склепе со смотровым окошком, то вопрос с христианским аспектом захоронения исчерпан.

Чрезвычайно трогательная забота – со стороны анпилово-зюгановых – о христианском упокоении воинствующего безбожника, мумию которого пустить бы пеплом по ветру. И более не обсуждать.

Культурная ностальгия, припоминая клише и стереотипы, остраняет их, выстраивая свой – из этих клише и стереотипов – сюжет.

Именно так была задумана и осуществлялась «Старая квартира». В зале находятся участники ток-шоу, люди по преимуществу пожившие, если не пожилые, и из их рядов, по вызову ведущего, на сцену, оформленную предметами того времени (принцип оживающего, работающего музея), поднимаются герои той или иной отдельной истории, рассказывающие ее при помощи подсказывающего зала. Коллективная машина времени начинает свою работу. Зал припоминает, подпевает песням, спорит (иногда сам с собой), уточняя события; читает стихи; путаясь, называет цифры и перевирает факты. Зал – одновременно хор, коллективный участник и коллективный интерпретатор, создатель мифа, часть мифа и разоблачитель мифа, сам – живое прошлое и одновременно суд над этим прошлым. В рисунке отдельной человеческой судьбы должна угадываться судьба страны – и наоборот. Живые, вслух, непосредственные воспоминания о времени абсолютно разных людей, которых объединяет только одно – они «соседи по времени», по слову Юрия Трифонова: домохозяйка и преподаватель вуза, укротительница тигров Ирина Бугримова, композитор Людмила Лядова, киноартист Владлен Давыдов и автор гимна Сергей Михалков, писатели Даниил Данин и Александр Борщаговский. Их воспоминания, относящиеся к самым разнообразным сюжетам года – от убийства Михоэлса или расправы с космополитами до системы работы керосинки или примуса на коммунальной кухне, – перемежаются документальной хроникой, а персонажи этой «хроники дня» неожиданно обнаруживаются в зале (например, целый класс бывших учениц арбатской школы, встречавшихся с Сергеем Михалковым в 1951 году, сидит с ним в зале и потом на сцене в году 1997-м). История преосуществляется в современность – и наоборот – на глазах участника-зрителя (поскольку зрители в зале отчасти уравнены в правах с телезрителями, также активно включающими свою собственную семейную, общественную, политическую память).

Изменение характера, духа и направления интерпретации советской истории («ближней» истории) заметно и по высказываниям литераторов, особенно связанных с юбилеями деятелей советской литературы. Всего несколько лет прошло с момента появления наделавшей шуму статьи Виктора Ерофеева «Поминки по советской литературе», и теперь уже соратник Ерофеева по «МетрОполю» Евгений Попов, представляющий ту же самую, что и Ерофеев, возрастную и идеологическую группу, пишет: «Задним числом полагаю, что это были их дела – Михалкова, Катаева, Чаковского, писательских начальников, о каждом из которых можно вспоминать ‹…› амбивалентно», «С волками жить – по-волчьи выть». И заключает: «Не судите, да и не судимы будете» («Ребус о гении и злодействе, разгаданный Валентином Катаевым». – «Общая газета», 1997, 30 января).

Итак, отрицание (и даже яростное), негодование, расторжение связи, отказ от наследства меняются на совсем иной стиль отношений с историческим, в том числе и художественным, актуализированным и возрождаемым прошлым. Чрезвычайно показательны здесь и акции, задуманные и осуществленные с использованием классических интерьеров Большого Советского стиля. Например, художники Валерий и Наталья Черкашины демонстрируют в действе по «окультуриванию» тоталитарно-ампирного московского метрополитена, состоящем из нескольких актов: акт первый (пролог) – приватизация вестибюля станции метро «Площадь Революции» случайными и неслучайными пассажирами-зрителями («уделы» – по ваучерам – соответственно маленькие, по квадратикам пола), акт второй – коммунистический субботник (уборка и уход за фигурами революционеров), акт третий – «Любовь народа к искусству для народа» (итальянская фотомодель в объятиях бронзового пролетария), акт четвертый – свадьба (подвенечное платье исполнено в материале 1930-х, то есть из газеты, выкрашенной бронзовой краской). В намерения этих художников входила художественная акция к 850-летию Москвы – созерцание соцреалистической Атлантиды сквозь воду городского бассейна (для тех зрителей, которые умеют плавать, держа глаза открытыми в воде).

В высокорейтинговой некогда программе «L-клуб» три участника (как правило, разных возрастов) должны были угадать цену на водку или шампанское в определенном году. Угадавший получал особый приз: это тоже момент удовлетворения ностальгии; думаю, что отчасти способствовавший возникновению замысла «Старой квартиры», в которой непременно присутствует и этот же вопрос, и коллективные – в конце передачи – проводы («похороны») Старого года. Сам жанр «Старой квартиры» можно приравнять к поминкам, на которых о покойнике вспоминают «амбивалентно»: люди, несмотря на катаклизмы и испытания, рождались, влюблялись, учились, работали. Год так или иначе, но результативен. Эти поминки оптимистичны – и полемичны по отношению к негативной, чернушно-разоблачительной волне литературы перестройки и гласности. Несомненно, «Старая квартира» имеет и коллективный психотерапевтический эффект – как сеанс коллективного психоанализа. Проговаривая свои травмы (дело врачей, борьба с космополитизмом, постановление о Зощенко и Ахматовой и т. д.), общество, представляемое зрителями-участниками передачи, по идее, должно эти травмы преодолевать.

Однако на самом деле место коллективного прозрения занимает усреднение, развлечение снимает, уничтожает трагизм: происходит скорее банализация истории, чем ее истинное понимание. История изрубается в лапшу и варится, как супчик из множества ингредиентов, где лагерный опыт перемешан с комедийными пенками.

Ностальгическая идеология и эстетика была опробована режиссером-документалистом Алексеем Габриловичем в лентах «Цирк нашего детства» (1982), «Футбол нашего детства» (1984), «Кино нашего детства» (1985) – серии, плавно перешедшей в постсоветские «Дворы нашего детства» (1991) и 12-серийный телесериал «Бродвей нашей юности» (1996), в котором об образе жизни, о стилягах ностальгически вспоминают шестидесятники. Навсегда потерянный «возрастной» рай детства и юности в советское время воскрешался как относительный неофициоз, в постсоветское время – как противостояние советскому стилю; а сейчас смотрится как ностальгия по утраченной стилистике существования. Советской! Почему? Во-первых, потому, что – молодость, когда узкие штаны были главной оппозицией режиму. Во-вторых, потому, что люди, осуществившие, снявшие эти фильмы, остались за пределами новейшего и все убыстряющегося времени, где хозяева жизни – новые молодые, для которых что Главлит, что редакция – все одно былой советский официоз.

Циклы передач о популярных артистах прошлого – «В поисках утраченного» Глеба Скороходова, «Чтобы помнили» Леонида Филатова, «Серебряный шар» Виталия Вульфа, выстроенные на сюжетах конкретных творческих и человеческих судеб, – тоже выполнены в жанре поминок, несмотря на то что Скороходов и Филатов рассказывают о покойниках, а Вульф о живых, но завершающих творческие биографии. Персонажами Скороходова были Тамара Макарова, Любовь Орлова, Петр Алейников, Сергей Мартинсон; Вульфа – Олег Ефремов, Татьяна Лаврова, Галина Волчек; Филатова – Инна Гулая, Геннадий Шпаликов, Юрий Белов, Валентин Зубков, Владимир Ивашов, Изольда Извицкая, Николай Рыбников, Юрий Богатырев, Сергей Столяров. Итог парадоксален. С одной стороны, как непременный компонент в такую передачу входит мысль о неполной реализованности таланта из-за специфически советских условий, в частности провоцирующих убийственный в прямом смысле слова алкоголизм. С другой – поскольку все удачи персонажей передачи были только в советском кино, то советский кинематограф (особенно в сравнении с нынешним, где былые звезды вообще оказались невостребованными, как, например, Алексей Баталов, которого не снимают вот уже около 20 лет) предстает вполне мощной и плодотворной системой, демонстрирующей свои сильные стороны. Ностальгические потребности аудитории, стимулированные подобным образом, поддерживаются активным включением в сетку программ ТВ советских киношлягеров. На протяжении, скажем, типичной теленедели демонстрировались: «Иван Васильевич меняет профессию», «Три товарища» (с Михаилом Жаровым и Вероникой Полонской), «Жестокий романс», «Жажда», «Россия молодая», «Неподсуден», «Один и без оружия», «Любовь и голуби», «У самого синего моря» (фильм Бориса Барнета с Николаем Крючковым в главной роли), «Волга-Волга», «Василий Буслаев», «Александр Невский», «Три тополя на Плющихе», «Родня», «Я шагаю по Москве», «Калина красная», «Отчий дом» (аннотация: «У барышни коренным образом меняются взгляды на жизнь после пребывания в колхозе», фильм 1959 года), «Осенний марафон», «Свадьба в Малиновке», «Алитет уходит в горы», «Рябиновые ночи» (аннотация: «Мелодрама 1984 года о жителях деревни, покидающих ее ради более приличного места под солнцем, и о механизаторе Татьяне, ни за что не желающей этого делать»). Зритель практически не расстается с советским временем своей жизни, благодаря кнопке телемашины времени погружаясь – на выбор – в любое десятилетие советской власти, соответственно этой власти проинтерпретированное. Таким образом, в один и тот же день – например, в День независимости России 12 июня – он может убедиться в том, что во времена Хрущева («Я шагаю по Москве») и времена Брежнева («Три тополя на Плющихе») студенту, таксисту и колхознице жилось намного романтичнее, веселее и нравственно опрятней, чем сегодня. В современность телезритель в тот же день может попасть только в фильме «Русские братья» (см. аннотацию: «…в наше время брат идет на брата, одурманенный лозунгами о свободе и равенстве»). Все аннотации взяты из еженедельного приложения к газете «Комсомольская правда».

Во времена поздней перестройки на ТВ возникла «Киноправда?» – советские фильмы 1930–1940-х годов («Великий гражданин», например) снабжались непременной сопроводиловкой журналиста, толкующего идеологическую, пропагандистскую задачу фильма в контексте исторического периода, а затем, после демонстрации фильма, в течение получаса шла открытая дискуссия с участием историков, социологов, философов и самих зрителей – по телефону. Теперь же «Кубанские казаки» Пырьева, «Щедрое лето» Барнета, «Большая жизнь» Лукова идут безо всяких комментариев – и с непременно возрастающим рейтингом. Потому что массовый телезритель жаждет не только боевиков и «ужастиков», сколько сказку, утешающую сказку, погружающую его в спокойный и радостный мир, при этом – вроде бы мир собственной, хотя и утраченной, страны. Разочарование в «демократах» и «демократии», обманутые ожидания немедленного, на следующий день после августа 1991-го установления светлого настоящего? Да, и это, конечно, тоже.

Ответом на изменившуюся психологию телеаудитории стала новогодняя программа (шедшая с вариантами аж несколько лет, пока сами изготовители не устали) «Старые песни о главном», подготовленная новым поколением эстетов телепостмодернизма (К. Эрнст и Л. Парфенов). Поп-звезды в примитивно подогнанных китчевых сюжетах исполняют знаменитые песни из советских киношлягеров. Но исполнители, несмотря на заявления самих создателей о несомненном успехе, безусловно, проигрывают рядом с оригиналом. Новая вульгарность (отчасти издевательская, стебная) не побеждает искренность и воодушевление старых и неувядающих в глазах зрителя лент – только лишний раз подтверждает, что «время демократических перемен» не может предложить ничего сопоставимого с тем, что было создано по канонам соцреализма.

Все телеканалы – без исключения – выступили в новогодних передачах с 30 декабря по ночь с 4 на 5 января заедино: «Передавались одни и те же лица, звучали одни и те же песни, в сотенный, а то и в тысячный раз шли одни и те же фильмы. ‹…› Тоска по родине (СССР) и тоска по прошлому… парадоксально слились в утерянном единстве советского народа. Эмоциональная память не случайно оказывается сильнее рациональных доводов. И погоня за зрителем в данном случае потребовала полной и безоговорочной капитуляции реформаторов» (Разлогов К. Вперед в Прошлое // Искусство кино, 1997, № 3, с. 34). Эффект оказался обратным тому, что вкладывалось авторами-идеологами в ерническую по замыслу передачу «Старые песни о главном».

Историческое сознание – в ситуации распространяющейся культурной ностальгии – попытался ввести в рамки «сюжетов года» один из самых стильных журналистов (а ныне – продюсер) постсоветского ТВ Леонид Парфенов в проекте «Наша эра: 1961–1991» (обращаю внимание на чрезвычайно показательный эпитет «наша»: условие sine qua non, что история не может быть в силу тех или иных идеологических причин отвергнута, отрицаема, обрублена или искажена). Итак, что же это за «наша» эра? Играющий в беспристрастность Парфенов отказался от ностальгического дизайна «Старой квартиры», предложив постмодернистский полиэкран в отсутствие «вещных» подтверждений и «зрительских» воспоминаний. Участники-зрители заменены четырьмя экспертами, отчужденно комментирующими перечисляемый с нарочитой монотонностью Парфеновым как бы равновесный ряд событий: в равном весе выступают что дело Бродского, что строительство Асуанской плотины, что открытие нового магазина или популярность ткани джерси. Если «Старую квартиру» можно уподобить – по жанру – коллективным поминкам, то «Наша эра» – это безусловная анатомичка (геометрия, цвет, атмосфера передачи, ее заставка, музыка – все выполнено в холодных тонах даже не операционной, а прозекторской), где луч экрана – это скальпель, режущий уже омертвевшие ткани, а ее ведущий и эксперты, демонстрируя «стеклышки» взятого на анализ вещества, докладывают результаты гистологического анализа. Время уже застыло после смерти, оно абсолютно отторгнуто от зрителя, контакт не только фланирующего по музееобразному времени праздного посетителя (и такая маска у Парфенова есть, особенно когда он осуществляет чрезвычайно дорогостоящие прогулки босиком по кубинскому пляжу ради минутного рассказа – в подлинных декорациях – о кубинском кризисе 1962 года), но и ведущего со временем – это контакт лишенного эмоций эксгуматора с трупом. Правда, довольствуясь своей ролью, эксгуматор иногда прямо вторгается в документальные кадры хроники (при помощи компьютера), возникая фоновой фигурой при государственных встречах, услужливо подавая винтовку для охоты или полотенце после умывания Хрущеву. Это игровое вторжение на самом деле обладает неожиданным для ведущего смыслом, демонстрируя компенсаторную ревность, непосредственную лакейскую зависимость, желание приблизиться («встать рядом») к главным действующим лицам эпохи.

Нельзя не признать, что советское кино-и телеискусство оказалось – во всяком случае, пока – эстетически стойким, если не непобедимым. Несмотря на обретенную свободу и полную отмену цензуры, в том числе и эстетической, постсоветская культура продолжает демонстрировать затянувшуюся зависимость от языка и стиля, от действующих лиц и исполнителей ушедшей эпохи. «Новый» жанровый репертуар постсоветского ТВ находится в безусловной зависимости от старого, советского. Попытка вырваться на свежий эстетический простор, «порвав провода», не удалась. И я думаю, что именно поэтому истинный восторг охватил телеаудиторию профессионалов, собравшихся на ежегодное вручение призов «ТЭФИ» за лучшие телепередачи, когда было объявлено о награждении передачи «Спокойной ночи, малыши!». Филя, Хрюша и Степашка с честью пережили все идеологические потрясения и испытания и победили выполненную по американским канонам «Улицу Сезам».

Обратной перспективе можно уподобить состояние дел на современном телеэкране: предметы в пространстве (а здесь – во времени) не уменьшаются оптически, а, напротив, увеличиваются по мере удаления. Истинные пропорции нарушаются, а историческое прошлое теряет четкость, размывается, покрывается заманчивым флером, нежным туманом, обволакивается притягательным ароматом. (Дурно пахнущее, если не воняющее гнилью, соединяется в единый запах, «букет», вместе с упоительными ароматами ушедшей молодости, любви и здоровья.) Чем дальше, тем больше… Уже Сергей Соловьев со светлой печалью вспоминает прекрасное советское кино – и его, посреди киноразрухи сегодняшней, можно понять. Что так резво отменял Виктор Ерофеев? Поминки-то были, оказывается, преждевременные.

1999

Профиль Сталина

В ЧЕСТЬ ВЕЛИКОГО СТАЛИНА 18 декабря в Москве, в ДК «Красный Октябрь», МГК КПРФ проводит торжественный вечер, посвященный 125 годовщине со дня рождения И. В. Сталина. Начало в 15 часов.

Адрес: м. «Тушинская», ул. Вишневая, д. 7. Справки по телефонам: 257-47-39, 257-44-85, 152-09-12. 21 декабря состоится возложение цветов к могиле И. В. Сталина у Кремлевской стены. Сбор участников в 11.00 у памятника Г. К. Жукову.

МГК КПРФ «Завтра», 2004, № 51, декабрь

А на левой груди – профиль Сталина…

Владимир Высоцкий. «Банька»

1

«Важнейшим из искусств» для российской публики давно является уже не кино (как утверждал вождь мирового пролетариата В. И. Ленин), а телевидение. «Можно сказать, что семейный, домашний досуг (“своя, личная жизнь”) для преобладающей части россиян – это сегодня телевизор, а телесмотрение равнозначно семье, дому, досугу (“своей, личной жизни”). Можно сказать иначе: общество в России – это общество семей, смотрящих телевизор и всей семьей обсуждающих просмотренное. Мы живем теперь в стране зрителей…»[59]. Телевидение увлекает – развлекает – просвещает – информирует – и направляет. Именно поэтому за власть над телеэфиром идут настоящие бои – в 1993-м кровавые, как в Останкино, а в середине 2000-х пока еще бескровные, как на украинских выборах. Власть над телеэфиром – власть над умами, и с нею не может соревноваться ни книга, ни газета, ни журнал, ни даже интернет, поскольку для взаимодействия с интернетом все-таки нужны определенные усилия, а ящик их не требует: сам до тебя донесет всю информацию и предложит развлечение, – твое дело лишь управление пультом, вот заменившая реальную деятельность иллюзия управления действительностью. А нажать кнопку может даже полностью парализованный человек. Таким человеком с парализованной волей (и иллюзией свободного выбора) мне представляется сегодня телезритель. По данным социологов, телевизор ежедневно смотрят 91 процент опрошенных, а журналы (любые, не только литературные) читают – только 4 процента[60].

При этом ящик не только навязывает свое телеменю – он чутко реагирует на пожелания публики, на изменения ее вкуса, на ее политическую жажду. Это достаточно сложный инструмент с обратным адресом: большой брат не только наблюдает. Чтобы усиливать свое влияние, надо умело формировать вкусы, и, значит, ощущать малейшие их изменения.

За последние 18 лет (отсчитываем с 1986 года) телевидение пережило несколько фаз своего существования. 1986–1991 годы: высвобождение из-под пресса советской цензуры. 1991–1994 годы: становление и развитие независимого российского ТВ. 1995–1999 годы: фаза ограничений в связи с первой чеченской войной. С 2000 года и по сей день идет фаза новых ужесточений, уничтожения независимых телеканалов, вымывание отдельных независимых передач, прежде всего – прямого эфира и политических ток-шоу.

На этом фоне, естественно, меняется и освещение телевидением определенных периодов истории России и СССР. Телевидение неутомимо формирует свою виртуальную версию истории, воздействующую на аудиторию мощнее любых учебников по истории, просветительских лекций и художественной литературы. Оно создает образ этой истории – смешно, но факт: еще в дотелевизионные времена знаменитый штурм Зимнего дворца (лезущие по кованой решетке императорских ворот солдаты) воспринимался не по источникам, а по фильму Эйзенштейна. Новый лозунг путинской России «Все это наша история» вбирает в себя опыт всех лет советской власти (в полемике с ельцинским уничтожением в истории белых пятен неизвестности, черных дыр насилия и террора). В день 125-летия Сталина, 21 декабря 2004 года, председатель Государственной думы, второе лицо в государстве, Б. Грызлов сказал в интервью, размноженном телеканалом НТВ (передачи «Сегодня», «Страна и мир»): «Иосиф Сталин – незаурядный человек» – такие слова советскому вождю посвятил… лидер «Единой России», спикер Государственной думы. А затем обосновал свое поистине сенсационное признание словами о том, что «исторические куски времени по мере того, как мы их отмеряем, многое изменяют в понимании прошлого – меняется и отношение к этому человеку». Отношение к Сталину, по мысли Грызлова, отныне должно измениться потому, что «безусловно, как лидер страны, он много сделал во время Великой Отечественной войны, это человек, который фактически был лидером в процессе тех переговоров, которые шли и в Ялте, и в Тегеране, и итогом которых стало открытие второго фронта». «Конечно, – поправился спикер, – те перегибы, которые, как я считаю, были сделаны во внутренней политике, безусловно, его не украшают»[61]. Внешняя политика (раздел Европы, насаждение полицейских режимов и т. д.) – это его, видимо, по мнению Грызлова, «украшает». Да и слово выбрано какое – не украшает, так о проштрафившемся школьнике скажет завуч. Вечером того же дня Грызлов подкорректировал свое чистосердечное высказывание – видимо, по указу или по совету: «Имя Сталина всегда будет ассоциироваться с жесткими репрессиями. Ничто не может изгладить вину, которую он лично несет за репрессии против миллионов людей»[62].

Сегодня можно увидеть в телепередачах и документальных фильмах черты позитива даже в подручных Сталина. В передаче «Большие родители» (Первый канал, ведущий – Константин Смирнов), в которой дети, которым уже сильно за 50, с удовольствием рассказывают, какими замечательными были их родители, деятели сталинской номенклатуры. Светлые образы сталинских руководителей партии и правительства даются без комментария, без попытки создания трезвого исторического контекста – в качестве фона для благодарных дочерних или сыновьих воспоминаний.

Не говоря уж о самом Сталине. Товарищ Сталин сложнее, противоречивее и в чем-то уже симпатичнее, чем это было показано ранее в литературе перестройки, – таков результат работы отечественного ТВ последнего времени. При этом для появления на экране симпатичного Сталина телевидение адаптирует ту литературу, в которой Сталин – абсолютно отрицательная величина.

В 2000 году Сталина назвали «самым выдающимся из политиков, возглавивших наше государство в XX веке», 19 процентов опрошенных; он «обогнал» соответственно (по убывающей) Ленина, Андропова, Николая II, Брежнева, Горбачева, Ельцина и Хрущева (тот – на последнем месте, его назвали 3 процента). В целом – он попадает в первую десятку тех, кого «с наибольшим правом можно было бы назвать «русскими кумирами XX века»[63]. В 2004 году цифры изменились – в пользу Сталина (данные опросов «Левада-Центра»). Только 31 процент россиян считают его «бесчеловечным тираном, виновным в уничтожении миллионов невинных, 29 процентов оправдывают его «победой» и 21 процент считают «мудрым руководителем»; 16 процентов уверены, что «только жесткий правитель» мог поддержать порядок, а с мнением о том, что «наш народ никогда не сможет обойтись без руководителя такого типа, как Сталин, рано или поздно он придет и наведет порядок, согласны 16 процентов россиян. Публикуя эти данные, «Известия» комментируют: «Такая переоценка роли Сталина в истории страны со стороны политиков и российских граждан буквально привела экспертов в ужас»[64].

Именно вокруг фигуры Сталина разворачивались и продолжают разворачиваться идеологические столкновения – в обществе, в литературе, в кино и, разумеется, в телеящике.

Вопрос: почему не вокруг Ленина?

Почему Ленин – как следовало бы при оппозиции коммунистов (КПРФ плюс другие коммунистические организации, включая молодежные) новому режиму – не стал знаменем сопротивления, а им стал именно Сталин?

Полагаю, что это связано с национальными особенностями русского коммунизма, в котором патриархальное сознание соединилось с националистическим, а не только с утопическим. И – исключило интернационализм, главную идейную опору международного коммунистического движения. Такая гремучая идеологическая смесь составлялась и внутри самого аппарата ЦК КПСС, частично вдохновлявшегося представителями так называемой творческой интеллигенции. (При всей ненависти к Ленину, Сталин, например, у Ильи Глазунова – безусловно положительная фигура, исторически продолжающая «царское» дело России в Европе и Азии. Сталин восстановил, утвердил и расширил Российскую империю, это главное, что определяет отношение к нему художника, выраженное в концептуальном полотне, посвященном истории России в мире, «Мистерия XX века».) Постепенно, после выноса из мавзолея, невзирая на «исторические» решения XX и XXII съездов КПСС, Сталин становится фигурой собирательной, притягивающей к себе ущемленных фундаменталистов всех мастей – коммунистов, монархистов, антисемитов, империалистов, государственников и т. д. Вокруг фигуры Сталина кипели страсти – вокруг фигуры Ленина официальный фимиам иногда вытеснялся попытками «оппозиционного» очеловечивания (драматург Михаил Шатров, режиссер Олег Ефремов и др.), но силы распределяются так: Ленин – шаткая идейная «опора» оппозиционной интеллигенции; Сталин – крепнущее «знамя» тщательно выращиваемой в том числе и самим режимом совокупной сменной оппозиции. Почему я называю ее «сменной»? Потому что в случае кризиса власти, кризиса советского режима именно эта оппозиция должна была бы укрепиться во власти. «Сталинская» оппозиция власти неуничтожимо коренилась все эти годы после Сталина внутри самой власти, и миф о хорошем Сталине не исчезал из памяти населения, несмотря ни на какие официальные разоблачения.

Разоблачить этот миф могло – и было обязано – только искусство, потому что искусство в свое время и способствовало его созиданию.

Ибо без замечательного советского кинематографа, без живописи, тиражируемой репродукциями («Огонек», календари и прочая народная олеография), без советской музыки, с прекращением только на шесть часов с полуночи до утра, несущейся из всех репродукторов по всему СССР, музыки и песен, создававшихся лучшими, а также худшими композиторами и поэтами всей страны, без монументальной пропаганды – а памятниками Сталину, от великолепных мраморных до простых гипсовых, от подавляюще великих до трогательно малых, была засеяна опять-таки вся страна, – безо всей этой могучей и непрерывной, зомбирующей и самих ее исполнителей сталиниады никакого товарища Сталина в сознании населения не осталось бы. Совокупная сталиниада, акт колоссальной (вне)художественной энергии, не прошел бесследно – ни для коллективного сознания, ни для коллективного подсознания. Все-таки образ Ленина так не насаждался – скорее подчеркивалась его скромность при акцентируемом всемирном могуществе Сталина. Поучаствовали в сталиниаде практически все великие – от Мандельштама, Ахматовой и Пастернака (он был первым – 1 января 1936 года, стихи в «Известиях») до Прокофьева и Шостаковича. Великая (тоже) армия халтурщиков сначала присоединялась, по мере продвижения великих художественных образцов, а позже сама вошла в силу и уже после Победы не нуждалась ни в каких великих.

Во время перестройки, еще до августовской революции 1991 года, были опубликованы демифологизирующие Сталина тексты (во многом и подготовившие эту революцию, по крайней мере очистившие на тот момент сознание общества).

‹…›

3

Сталин представляет собой тефлоновую историческую личность – если количество отрицательной информации и влияет на восприятие, то скорее наперекор: чем больше негативной информации, тем выше последующая увлеченность. Может показаться, что общество до сих пор гипнотизируется Сталиным, заколдовано если не им самим, то его образом.

Например.

Осенью 2004 года на Первом канале были представлены сериалы – по романам «Московская сага» Василия Аксенова и «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова. И в том и в другом сериале Сталин представляет собой персонаж, к которому стягиваются телероманные события. Показателен не только Сталин, а сам подход к истории – производителей сериалов и его «заказчиков», в данном случае – Первого канала, канала, имеющего сигнал с самым большим охватом территории, не только российской.

Прежде всего отмечу, что «сталинский» период истории рассматривается как безусловно драматический для общества и народа, а окружение Сталина – как фигуры негативные. Однако как только доходит до самого Сталина, характер подхода меняется. Это не просто воплощенное историческое зло, диктатор и тиран, за которым тянется в истории страны кровавый след в миллионы человеческих жертв, – это сложная (по замыслу режиссера и артиста, играющего Сталина в «Саге», в данном случае – В. Миронова) личность, в составе которой перемешиваются разнообразные краски: от черных, безусловно отрицательных, до чуть ли не розовых, сентиментальных. Возражая критику, подвергшему образ Сталина, воплощенный им, оглушительному разгрому, артист (не профессиональный – в действительности профессор МГИМО, политолог, а также занимает пост председателя наблюдательного совета одного из московских банков; ходили слухи, публично, правда, опровергнутые самим В. Мироновым, что он заплатил за роль крупной финансовой поддержкой фильма) убежденно трактует Сталина иначе, чем образ откровенного злодея: «…в постсоветском кино образ Сталина всегда “подавался” в виде клишированного злодея и одновременно шута. Почти все актеры пытались сыграть жуткого монстра и при этом саркастически снять страх перед ним гротеском. В итоге получался паясничающий Сталин, и это объявлялось художественной правдой…»[65]. В предуведомлении перед репликой В. Миронова редакция «Новой газеты» объясняет, что полемика о корнях сталинизма осталась в перестроечных «Огоньке» и «Московских новостях»[66]. Газета ошибается: полемика и тогда не была закончена, она ничем не разрешилась, народ не прошел через декоммунизацию (в отличие от Германии, которая в свое время прошла через денацификацию и освободилась от фашизма, его идеологии) и обречен – пока – постоянно возвращаться на то же место, с которого эта полемика, если ее можно так назвать, начиналась: к Сталину. Эдакое дурное deja vu.

Леонид Зорин в «маленьком» романе «Юпитер» (2001) поставил в центр повествования артиста (артиста «в силе» – 50-летнего, знаменитого «премьера»), который берется за исполнение роли Сталина в довольно слабой пьесе; и для того, чтобы лучше проникнуть в изображаемого, воссоздает его сознание, его логику. И постепенно сталинское сознание вытесняет его собственное, актерское, человеческое. Он становится Сталиным. Зорин тщательно исследует возможную версию: увлеченность сталинской логикой, стремление понять Сталина грозит превращением в Сталина. Но установка артиста именно такова: проникнуть в логику Сталина – и проникнуть в логику поведения творческой интеллигенции, Пастернака, Булгакова, Мандельштама, их компромисса, их унижения перед Сталиным, вплоть до логики Зощенко и Ахматовой. В результате работы понимания артист стал «адвокатом своей роли»[67]. В качестве аргументов он привлек стихи, посвященные Сталину и написанные великими поэтами; телефонные разговоры Булгакова и Пастернака со Сталиным; скрупулезный анализ отношений поэтов с Бухариным и т. д. После премьеры, где артист перевоплотился в понятого им Сталина и сыграл его как сложную неоднозначную личность, он с горечью убеждается, что спектакль воспринят как апология Сталина. И – вымышленный Зориным артист Ворохов отвечает на упреки автора пьесы и режиссера примерно так же, как профессор и банкир, исполнитель роли Сталина в «Московской саге», реальный В. Миронов: «Должен ли я понять вас обоих, что мне надлежит выйти на сцену, чтобы распять и заклеймить? Должен ли я ежесекундно заговорщически подмигивать зрителю: мы с вами знаем, что это вещает кровавый упырь и пустой орех? Должен ли я уверить зал, что некто убогий вел за собою сверхдержаву и околдовал ее граждан? Особенно тех, кто стал ее славой? Чтоб зал, не дай бог, не заподозрил, что он столкнулся с судьбой и тайной?»

Сталина нельзя играть «по системе Станиславского» – путая его с теми, кто «завтракает и влюбляется, изменяет жене». Нельзя очеловечивать его – если речь идет «о нелюде, о враге человечества», – такова позиция режиссера.

В день 125-летия Сталина на сцене московского театра «Школа современной пьесы» Сергей Юрский поставил спектакль «Вечерний звон» (с подзаголовком «Ужин с товарищем Сталиным») по пьесе Иона Друцэ. Спектакль ясный и четкий, не провоцирующий двойственное, амбивалентное восприятие Сталина. Юрский – не только постановщик, он играет главную роль.

Спектакль состоит из двух частей.

В первом акте Юрский играет без грима. Появляется в военном френче, в костюме Сталина. Но Сталина здесь играет само окружение – как известно, короля играет свита. И то, что перед нею – не Сталин, а замещающий его для репетиции настоящей последующей встречи артист, приглашенная певица воспринимает только после разъяснений (и после того, как свита перестала играть вождя). Во втором акте Юрский появляется уже в сталинском гриме – но по его репликам становится понятно, что он страдает психическим расстройством, раздвоением личности. Может быть, он тоже воображает себя – вождем? И виновата свита, которая опять играет Сталина?

В маниакального персонажа начинаешь сразу верить – настолько ясны и умны юрско-сталинские глаза при шизофрении реплик и поступков. Юрский играет и Сталина – зловещего, больного и человечески внятного, – и свое отношение к персонажу, не увлекаясь его мнимой глубиной и неоднозначностью, хотя и насыщая его своей энергией. Юрский не позволяет себе увлеченности, прекрасно понимая, что увлеченность большого артиста даже тираном и деспотом может дать в результате отрицательное обаяние.

Не справившись психологически с нагрузкой на собственную личность, артист Ворохов у Зорина погибает. Другого финала для понявшего – или попытавшегося понять и очеловечить вождя – Л. Зорин не видит. Есть творческий пример: попытка понять психопатологию Ленина или Гитлера и не погибнуть – это пример Александра Сокурова (фильмы «Молох» и «Телец»). Однако, подчеркиваю – это попытка понять психопатологию, а не восстановление живой и аргументированной логики (хотя, по моему мнению, и это возможно – все зависит от таланта и чувства меры и вкуса, присущих или отсутствующих у автора, который берется за столь сложную и неоднозначную задачу).

В телесериале «Дети Арбата» (по трилогии Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», «Страх», «Прах и пепел») роль Сталина исполняет Максим Суханов, замечательно сыгравший до того в телефильме по «Театральному роману» М. Булгакова самого Ивана Васильевича (прототип, как известно, – Станиславский). Суханов – артист исключительной пластичности, одаренный тончайшим вкусом, вахтанговец, конечно же, не чуждый гротеска. В том числе и в исполнении роли Сталина. Суханов играет одновременно и роль, и отношение к роли. Его Сталин похож на опасно затаившегося хищника – и одновременно на дрессировщика. Попыткой очеловечить этот образ – старушечий платок, укутавший больное горло; шутки и розыгрыши наивной и заботливой медсестры – Суханов как раз убедительно показывает отсутствие человечности в характере. «Слишком человеческое» демонстрирует и подчеркивает античеловечность – как это удалось Суханову, знает один Суханов, но удалось.

4

Хочется все-таки оспорить утверждение о том, что, бездарно проплутав годы и годы, возвращаемся на круги своя – туда, откуда и вышли. Оспорить не ящиком и даже не театром или литературой, а кинематографом.

Кино, созданное поколением среднего возраста, переживает сегодня если не ренессанс, то уж по крайней мере «движется в правильном направлении»[68]. При этом – не упираясь взглядом в прошлое. Хотя и переосмысливая прошлое (вместе с настоящим) отнюдь не в стиле ностальгического ретро, чем отличились создатели «старых песен о главном», прозвучавших в разных передачах с телеэкрана последнего десятилетия.

«Долгое прощание» Сергея Урсуляка по повести Юрия Трифонова, «Водитель для Веры» Павла Чухрая, «Возвращение» Андрея Звягинцева – три ленты, очень разные, но так или иначе художественно анализирующие механику тоталитаризма – через анализ семьи, родственных и любовных связей. Через «вечные темы», как однажды сказали в «Новом мире» Трифонову, и над чем он потом горько пошутил в одноименном рассказе. В «Возвращении» Звягинцева все происходит сегодня, – однако это сегодня носит притчевый характер. Сегодня – и всегда. Всегда: отец пришел, пришел ниоткуда. К детям, сыновьям, которые с его приходом в их мир подвергаются инициации. Перестают быть детьми. Испытывается – и переживает становление – их характер, хотя бы ценой жизни (смерти) их отца. Библейские, ветхо-и новозаветные мотивы лежат в основе фильма, диктуют изобразительное решение (недаром младший сын листает на чердаке Библию с иллюстрациями Доре). И все-таки, несмотря на все библейские параллели, вплоть до Авраама с Исааком (сцена с топором, занесенным отцом над беззащитной шеей сына), это фильм и об отце-диктаторе. Сыновья восстают – и потеряв его, будут помнить всегда: и страх перед отцом, и печаль по его утрате велики, непреодолимы, вечны, как вечны мифологемы отца и сына, воды и лодки, лестницы и неба, рыбы и огня.

Сергей Урсуляк в «Долгом прощании», напротив, конкретен, он четко обозначает время: канун смерти Сталина (никак не присутствующего), зима/ранняя весна 1952/1953-го, заключенные во временную раму 1972-го (ошибочную, как мне кажется, – ибо для Трифонова этот год лишь обозначал современность написания и актуальность 1952/1953-го – то есть современность и актуальность изображенного времени как прошлого несовершенного, еще не избывшего себя). Урсуляку удалось передать почти непередаваемое: цвет, запах и вкус времени. Тончайшая основа – проза Юрия Трифонова – не деформирована, а понята и продолжена, послание Трифонова донесено до зрителя почти без потерь: а послание это еще и в том заключено, что все – в нас. И террор, и насилие, и предательство, и возможность победы над ними, и невозможность вырваться заключены в нас самих, как в весьма посредственной артистке, ее гражданском муже, одаренном редкостным историческим зрением, или бездарном конъюнктурщике-драматурге.

Урсуляк снимает основной массив своей ленты черно-белым, вставляя его в цветную раму 1970-х. В черно-белом варианте лента приобретает убедительность долговременности, как будто напитывается, насыщается хроникой. (Хотя – все, что близко, – опасно, как проникновение сквозь ткань времен Странника в «Русском ковчеге» Александра Сокурова, Странника, единственного, кто существует внутри этой сверхразноцветной, сияющей драгоценными переливающимися красками ленты, в черно-белом костюме, сером парике.) Долгое прощание – не только название; в эту метафору выбранную названием повести 1972 года, Трифоновым был заложен и глубокий, почти вечный, и острый, сверхактуальный для грани 1970-х смысл: навсегда ли попрощались? А вот времена и вернулись…

В «Водителе для Веры» нет иллюзий: с кончиной Сталина никуда не ушла система. В кабинете у генерала висит портрет Хрущева, на дворе 1962-й, но ни насилие над личностью, ни страх не исчезли. В сюжете фильма Павла Чухрая взаимосвязаны и ужас перед бараком, перед бедностью и сиротством, и ужас перед виллой, в обслуге которой разместила своих незаметных, но зорких наблюдателей та власть, которая всегда секретна.

Итак, профиль Сталина, или, если шире, политическая система, созданная Сталиным и бесперебойно проработавшая десятилетия после его смерти, настолько всеобъемлюща и загадочна, что до сих пор притягивает художественное воображение. Не только потому, что «поэт и царь» есть вечная российская тема, но потому, что тема эта не изжита работой общества, – его совокупных творческих и интеллектуальных усилий пока не достаточно для ее преодоления.

5

Каким представлен Сталин в литературе и искусстве, – всемогущим демоном, всесильным дьяволом нашей истории или реальным историческим лицом, – зависит от состояния (и просвещенности) самого общества. Сталин, по мнению и предположению иных литературоведов, «просвечивает» сквозь булгаковского Воланда; образ Сталина, по моей собственной гипотезе, повлиял на создание Борисом Пастернаком Евграфа в «Докторе Живаго»[69]. А общество испытывает почти шизофреническую раздвоенность: либо отказаться полностью от своего прошлого, либо адаптировать его к настоящему. И изображение Сталина меняется – в зависимости от выбора позиции, от выбора «освещения».

И конечно же, от таланта художника.

Поскольку действительно талантливому артисту (и режиссеру) малоинтересно прямое решение. Артист и режиссер ищут в роли (и в исторической роли Сталина тоже) глубину, смысл, закономерность – даже трагические.

Леонид Зорин задался вопросом: если столь важные ключевые для истории нашей культуры личности имели свой диалог со Сталиным, значит, не так примитивен был этот тиран?

Мне представляется, что таким образом художник попадает в ловушку, расставленную для него тщеславием – или самолюбием – собственной одаренности.

Именно это и исследуется Зориным в его «Юпитере».

Внутренние монологи, «дневники роли», которые постоянно ведет талантливый артист Ворохов, показывают, как он довоображает, домысливает, усложняет и насыщает своим собственным интеллектом (и эмоциями) тот образ вождя, который он взялся играть. Усложняется лексика – она становится богатой, насыщенной; усложняется и ветвится синтаксис; усложняются периоды мысли; постоянно присутствует внутренний «оппонент», мысль играет парадоксами…

Так приближает ли это к Сталину – или, наоборот, уводит от него?

Итак, Сталин у Зорина проходит через «артистическую» обработку – и становится интеллектуально (парадокс) более блестящим, чем сам артист Ворохов. Построение внутреннего монолога Ворохова – Сталина более интересно и значительно, чем внутренний монолог (да и прямая речь) самого артиста Ворохова. Артист Ворохов, усложняя роль, все более поддается соблазну усложнения исторического лица. За страстью (артиста) к художественной неоднозначности скрывается соблазн «неоднозначного» и даже порой обаятельного, притягательного зла. Но за Вороховым стоит придумавший его Зорин – увлеченный неоднозначностью решения поставленной (перед самим собой) задачи. В рецензии на роман читаем: «Знаете, о чем не думает и не говорит в романе этот замаранный ходом истории тиран? О терроре и коллективизации, об уничтожении людей и строительстве лагерей, о стахановском движении и Беломорканале и об Отечественной войне с ее страшным началом… Видимо, желая объективировать историю, писатель заодно с героем принялся по методу Станиславского в плохом искать хорошее и накопал столько величавого, что жуткое, можно сказать, забывается»[70]. В конце романа Зорин заставляет своего героя, ужаснувшись, отречься от пропитавшего его сознание Юпитера, но тот погибает, не справившись со сверхзадачей.

Сталин запечатлел сам себя не только в поступках, но и в слове (см. 13 томов его сочинений). И в том и в другом случае особая сложность не присутствуют – то, что интересно авторам (писателю, актеру), никак не соответствует истории, и потому в конце концов и зоринского артиста Ворохова, и самого Зорина подстерегает двусмысленность. Сталин – проще, архаичнее, именно поэтому он и победил: и Троцкого, и Бухарина, и многих, многих других.

Именно поэтому Сталин Максима Суханова, сыгранный одновременно скупо и гротескно, взглядом из-под прищура век, поворотом плеча, жестом, позой, смехом, вернее, усмешкой, розыгрышем других, исторически точнее, чем Сталин усложненный и внутренне разнообразный.

Сталин М. Суханова не вводит в заблуждение зрителя относительно особой сложности тирана – в заблуждение, жертвой которого стал герой романа Л. Зорина.

6

Конца пока что у этой темы нет. И вряд ли в ближайшие годы будет. Профиль Сталина просвечивает сквозь тексты, ленты и спектакли, не исчезает с телеэкрана. Андрей Битов, с которым я обсуждала эту тему за чашкой кофе именно в день 125-летия Сталина, сказал, что, по его мнению, искусство тем самым делает Сталину пиар. Черный, но пиар. Ведь не называют же поименно и постоянно всех тех, кого он уничтожил, – в отличие от него самого. И он, как вампир, насыщается энергией – писательской, актерской, телевизионной.

2003

Лютые патриоты. Особенности националистического дискурса в современной литературной критике

Что же делали все эти годы русские поэты? За ответом не требуется лезть в карман: страдали, пили, плакали и матерились.

Сергей Казначеев. «Современные русские поэты»

1

В модной в узких кругах телепрограмме «Апокриф», посвященной модной теме «Мода на моду», слышу от ведущего: «Проханов? Модный писатель!» Дорогого это определение стоит именно в устах Виктора Ерофеева – постоянного посетителя модных медиаинтерьеров – да еще в присутствии модного навсегда Василия Павловича Аксенова, приглашенного гостя передачи. Модный нынче персонаж, намного более модный, чем Ерофеев и Аксенов, писатель Александр Проханов. В любых так или иначе связанных с политикой либо общественной жизнью ток-шоу именно он, Проханов, – представитель якобы оппозиционной стороны, не очень-то богатой яркими личностями. Так и вижу составляющего гостевой список Владимира Соловьева, уныло перебирающего – Жириновский, Лимонов, Митрофанов, Проханов… хватит пальцев на одной руке.

Важное условие – чтобы персонаж был с «сумасшедшинкой», чтобы – заводной, чтобы распалялся, кричал, бледнел-краснел, желательно брызгал слюной. Тогда и аудитория, глядишь, подзарядится, возникнет напряжение и азарт.

Итак, два полюса – резко либеральный и акцентированно антилиберальный. А между ними проваливается нечто вялое, «центристское», мямля, а не человек и не партия, одно мычание, хоть его автор будь трижды членом правящей партии.

А тем, кто воспринимает телеящик как развлечение, только того и надо – они никого не ассоциируют с какими-то партиями. Им – прикол нужен.

Ну а другим?

А другим стало как-то все равно. Аргументы исчерпаны – и сколько ни впадай в искусственную истерику Проханов, ничего нового не прибавится. За исключением одного, но очень существенного факта: расширяется аудитория.

Непременные участники теледиалогов? Диалогами это назвать трудно – скорее стравливание участников на потеху публике.

Для стравливания не всякий годится.

А тот, кто годится… Отбирая такового, организаторы «дискуссий» не смотрят на background, не интересуются реальным содержанием и происхождением идей. Им важна высекающаяся эмоция, градус схватки. А градус, конечно же, зашкаливает.

Раз, два, три – и персонаж, облаивающий собеседника, становится медиаперсоной, опознаваемым медиалицом. И теперь любой редактор любой передачи, листая свое досье, вытаскивает нашего месье на роль «оппонента», вызывающего у «противной стороны» – и, разумеется, у публики – острую эмоцию, если не эмоциональный приступ.

Так вот и стал артистичный, обладающий тем, что театральные люди называют «отрицательным обаянием», Александр Проханов «модным», сменив на ТВ Эдуарда Лимонова (более опасного, менее предсказуемого). Есть у Проханова и личный оживляж (пресловутые бабочки), есть и своя история (так называемые горячие точки, в которых побывал наш герой, – телеведущим с их безразмерным цинизмом и в голову не придет, что это за точки и что за ними).

Я задержалась на Проханове потому, что его фигура с присущей ему, как он неоднократно подчеркивал, идеологией советско/имперско/православного, гремучего по смеси, взаимоотрицающего происхождения продвинулась далее других на поле националистического дискурса, допущенного в общество. Легализованного – в том числе посредством этой самой телекартинки. Пока он оставался в пределах своего «Завтра», он был фигурой маргинальной. После выхода на полосу «Известий», на радио «Эхо Москвы» с еженедельным «Особым мнением» и на телеэкран он – вместе со всем своим гремучим идеологическим содержанием – стал легализован. Путь из маргиналов в модную личность завершен, с чем я поздравляю не только Александра Андреевича, но и всех тех, кто поспособствовал успеху этого проекта.

2

Прохановский проект, человекотекст, от и до сотканный по определенному плану, отличается от других, остающихся маргинальными, но также рвущихся к признанию, к выходу в другие пределы. Важно ведь не только себя самих убедить в своих превосходных качествах – важно продвинуться. Проханов продвинул самого себя – и, как локомотив (выпускающий еще и одну идеологическую книгу за другой), тащит за собой две газеты – кроме «Завтра» еще и «День литературы», им же, Прохановым, благословленный в качестве литературного приложения. (Ежемесячного! Ничего себе периодичность газеты – хоть в книгу рекордов.) Все позволено, и хозяин-барин – газету распирает и зашкаливает от самодовольства, причем не только национального, как можно было ожидать, но единоличного: В. Бондаренко освоил прохановский агрессивный дискурс самопродвижения, газета превратилась в самопохвальный листок, где редактор помещает восторженные статьи о самом себе, полосы фотографий своих родственников, воспоминания о самом себе и т. д.

Все это было бы смешно, если бы… Если бы, за абсолютным отсутствием противодействия, эта я-система не распространялась на суверенные территории. А то ведь какой принцип (вполне беспринципный): подскочить, сфотографировать, разместить в газетке – вот я и Немзер, а вот я и икс, игрек, зет… А вот я в Венеции, черт подери! В Оксфорде! При прокламируемом отрицании Запада, западных и либеральных влияний – скорее туда, туда, в Париж, во Франкфурт.

Таким путем – попытки преодоления собственной маргинальности – пытались пойти объединенные в «Группу 17» (под громким самоназванием) «Русские писатели: реалисты начала XXI века». Написали «Манифест», более всего похожий на рекламный листок: «Только мы можем ярко…! Только из наших произведений весь мир может… Только наши произведения донесут…!» Написали листовку: «А для очищения родной земли от скверны, мерзости запустения, мертвецкого смрада нужна революция… Сарынь на кичку!» И рванули туда, куда их не звали, – в Париж, на книжный салон (Россия в тот год была почетным гостем). Звали – тех, кого переводили во Франции, именно по этому принципу и составлялась литературная делегация; но конспирологическое сознание «русских писателей-реалистов» обнаружило в планах устроителей и организаторов очередной заговор и, предварительно обратившись с разгневанными письмами к президенту Франции Шираку и главе администрации президента российского Д. А. Медведеву, «пробили» свое присутствие – правда, за свой счет. Зачем – в Париж, если русский националистический дискурс направлен на исключительно «национальные ценности»? Вопрос остался без ответа – но на самом деле понятно зачем. Вот ведь у Л. Котюкова, как указано в книжке Валерия Куклина «Русская трагедия глазами русских писателей», выпущенной издательством «Голос-Пресс» советом под председательством того же Л. Котюкова, 32 премии, из них (оговорено специально) 8 – международных. (Сам академик неизвестно каких наук Котюков предваряет книгу напутствием читателю: «Книга откровенная, беспощадная, в лучших традициях по-настоящему русской литературной критики, завещанной нам В. Белинским».)

Они хотят «в Париж» для того, чтобы получить легитимизацию. Что, без признания на Западе их не существует – «русских» писателей? Вот этот-то параноидальный парадокс и является одной из особенностей русского националистического дискурса. В подкладке этого чувства – особое отношение к тем, кто уже (и давно) имеет прочный успех на Западе. Например, к В. Аксенову. Надо сказать, что привычной особенностью националистического дискурса в литературоведении является незнание, неточность, безграмотность при обсуждении предмета. Живущий в Берлине новый неистовый Виссарион, спаситель России «от поругания В. Аксеновым, Б. Хазановым, В. Сорокиным и присно с ними постмодернистами и прочими ненавистниками нашей Родины», В. Куклин должен был хотя бы знать родословную врагов России. Он путается и назначает матерью В. Аксенова Л., а не Евгению Гинзбург. Врет он и по поводу тиражей Аксенова, опередивших тиражи Ленина, врет о признании его Хрущевым, врет о гонорарах. М. Булгакова клеймит «наркоманом», рассуждает о «гаст-профессорах», разъезжающих на «гранды». Клеймит Солженицына.

Но поскольку поодиночке у «академиков» и «кандидатов» не получается, то они сбиваются в группы, не хочу прибегать к другим словам. Или – их сбивают? Книгу С. М. Казначеева «Современные русские поэты» открывает предисловие «Русское созвездие», где автор утверждает себя в роли «первооткрывателя» «созвездия», не вопросом о качестве задаваясь, а спрашивая риторически: «Окажется ли публика на высоте той поэтической планки, которую поставили для себя стихотворцы?» Критик комментирует стихи поэтов «созвездия» так, что не оставляет публике другого ответа, кроме отрицательного. Приведу только один – из множества – пример: «Ванька-мокрый на окне / Со столетником… (психологический параллелизм вычерчивается с филигранностью геометрической фигуры. – С. К.) / Знать пора мне почивать / За штакетником».

«Вот она, Голгофа поэтической судьбы!», организованная комментарием. Кроме К. Коледина, в «созвездие» помещены В. Артемов, В. Верстаков, Ю. Кабанков, О. Кочетков, М. Попов… Главным в отборе автора книги является не то, что они – «поэты», не то – что «современные», главное – что «русские»: это слово на обложке набрано самым крупным шрифтом. Русский, разумеется, в данном дискурсе определяется не по языку, а по крови. Сошлюсь и на пылкого В. Куклина: «И понял: великий русский бард полуеврейского происхождения не любит русско-американского писателя происхождения еврейского» (ну если уж пойти путем В. Куклина и подсчитывать доли, то неправда ваша – полуеврейского тож); «издательство для тех, кто является посетителем российских синагог» («Василий Аксенов – как зеркало первой криминальной русской контрреволюции», пунктуация авторская).

Серьезная читательская аудитория – совсем скромная по масштабам (социологи подсчитали, что только около 1 процент читателей покупают книги стихов), но знающая и ценящая поэзию выбрала совсем других поэтов – в этом С. М. Казначеев (и единственно в этом) совершенно прав. В сборнике статей, выпущенном в качестве «учебного пособия для студентов-филологов и содержательного исследования для всех ценителей стихотворного слова» (цитирую аннотацию), есть именной указатель, из которого следует, что в книге отсутствует даже упоминание о таких действующих лицах поэзии, как Сергей Гандлевский и Тимур Кибиров, Геннадий Русаков и Светлана Кекова, Александр Кушнер и Олеся Николаева, Ольга Седакова и Инна Лиснянская, Елена Фанайлова и Вера Павлова, Лев Лосев и Виктор Соснора, Юрий Кублановский и Бахыт Кенжеев.

В качестве методологического аспекта своего литературоведческого труда С. М. Казначеев выделяет обильное цитирование. И здесь, конечно, он прав: читая цитированные стихи, понимаешь, почему они «утонули», почему их «не знают», несмотря на весь пыл и азарт литпропагандиста. Да просто потому, что стихи – за исключением Ю. Кузнецова и Н. Тряпкина – слабые, совсем убогие: ничего, кроме надувания патриотическим пафосом: «А с экранов орущее блядство Всероссийского лауреатства!.. На Руси от сего Холокоста (? – Н. И.) патриоты обычные просто превратились ‹…› в лютые патриоты» (О. Кочетков. «Метаморфоза»). Брюки превращаются… превращаются в шорты, как сказано в известном кинофильме.

3

Националистический постсоветский дискурс ностальгирует по советскому и отчасти реанимирует сталинский культурный дискурс. Национализм белый еще внутри Советской России соединяется с национализмом красным (изводом национализма советского как русского). Постепенно, шаг за шагом, вокруг газеты «Завтра» и ее литературного приложения «День литературы» объединяются националисты разных оттенков, представляющие разные националистические группы различных слоев общества. Литературная критика здесь играет роль изолятора и скрепляющего идеологического обруча, интерпретирующего культурные традиционные ценности как исключительно внутринациональные, а модернизацию и новаторство, постмодернистскую игру с традициями относя к опасному и даже смертельному для культуры разрушительному началу.

В националистическом дискурсе современной критики сосуществуют два направления. Первое – это «очистительное», строго разграничительное, положительно отличающее «свое» и разоблачающее всякое «чужое»: примером данного дискурса являются тексты В. Бушина, Ст. Куняева (и многие иные в ведомом им журнале «Наш современник»). Другое направление – это направление, адаптирующее «чужих» к своим ценностям, игнорирующее особенности автора (или текста) и конъюнктурно использующее в своих целях того или иного «культурного героя» (предварительно «выпотрошив» его). По такой методе работает Владимир Бондаренко. В статьях, после газетных публикаций складываемых в книги, он освобождает того или иного автора от авторской объемности, ему (как идеологу) не нужного груза и препарирует оставшееся в своих целях и в своем контексте. Подобной операции у Бондаренко подвергаются поэты еврейского происхождения и/или либеральных убеждений – от Иосифа Бродского до Ольги Седаковой. Но конъюнктурная широта, что разрешает себе главный редактор в газете «День литературы», недоступна для остальных авторов. Что можно Йове, нельзя корове, как шутят филологи-классики.

Другая литературная критика националистического дискурса, представленная в той же газете, разводит либералов (отрицательные примеры) и патриотов (примеры исключительно позитивные). В рубрике «Жизнь журналов» «Знамя» всегда будет представлено в черных тонах, публикации порицаются, а порицание приправлено натужной псевдоиронией; «Новый мир», за исключением идейно «близкого» газете Сергея Есина, – также («примитивное голословное нытье на примитивные же темы. Талант живописца – и пропадает зря» – о рассказе Дм. Новикова); однако если речь заходит об авторах журнала «Москва», то в дело идут эпитеты немыслимые, зашкаливающие: «Сергею Цветкову ‹…› еще выше, глубже, мощнее дано проявить это нерасторжимое»; «Стихи Цветкова парадоксальны, первозданно чисты и поражают силой открытости»; «Изящно и светло-печально вылеплен…». Когда же автор доходит до публикаций «Нашего современника», он просто теряет (от восторга) способность выражать свою мысль словами: «“Явление театра” Николая Пенькова (“Наш современник”, № 10–11) станет, пожалуй, для многих явлением и самого Николая Пенькова».

Особенно наглядно победа комплимента над соображением проявляется в жанре литературного портрета.

Дискурс националистический – это лексика и синтаксис восторженно-образной речи, подменяющей собою хоть какую-нибудь, слабую попытку анализа. Положительные моменты: 1) русское, непременно из глубинки, происхождение «портретируемого»; 2) партийная принадлежность и партийное образование, 3) религиозность; 4) народность; 5) прямая ненависть к «другим».

Так, Леонид Ханбеков пишет «о судьбе и поэзии Юрия Ключникова. К 75-летию», следуя вышеуказанным пунктам: 1) «сибиряк», разговор о котором начинается издали, с велеречивого зачина («Сколько ни живи на свете, все будешь открывать неведомое тебе ранее – яркое, солнечное, или горькое, трагичное; пропитанное озоном жизнелюбия…»; 2) «Учился в Москве, в Высшей партийной школе»; 3) получил обвинение в «религиозном идеализме»; 4) «…отчетливее других слышит он едва сдерживаемый вековой привычкой к долготерпению гул народного гнева»; 5) «Евтушенко Жэ, при всех режимах / Вертевшийся, как вошь на гребешке».

По той же схеме изготовлен и критический портрет курского поэта Ю. Асмолова бывшим главным редактором журнала «Наш современник» Сергеем Викуловым. Внутри текста помещена крупная фотография-портрет – но не портретируемого, как следовало ожидать, а автора статьи: в националистическом дискурсе, как в патриархальном обществе, особое значение и смысл имеет иерархия, по которой Викулов важнее и главнее своего «героя». Посему и заслужил фотографию.

Националистический дискурс игнорирует сущность поэзии, равнодушен к поэтике, подменяемой чистой идеологией: «После разгрома Советского Союза Россия стала “суверенной”, “независимой”». Обыватели утешились. Но не улеглась тревога за судьбу Отечества в душе поэта: «“Я вижу: новые тевтоны / на Русь мою идут в поход. / Разбиты первые заслоны / И наступает наш черед”. ‹…› Ю. Асмолов – не просто талантливый поэт. Он – поэт-гражданин!» Обязательна в литературно-критическом (идеологическом) националистическом дискурсе и антизападная составляющая: «Но жить с оглядкою на Сэма?! / Ужель нас эта ждет судьба?»

Процитировав «патриотические» стихи, критик говорит от лица народа, узурпирует его мнение («критик» – народ): «Народ страшится такой судьбы…» Главное, что подчеркивает «критик» в «поэте-патриоте», – это «положительное качество народности: “Грубо, конечно. По-мужицки. ‹…› Я радуюсь появлению в русской поэзии еще одного талантливого поэта, главным содержанием поэзии которого является народная жизнь, а главным чувством – любовь к народу…”» Провинциальное агрессивно подчеркивается как единственно подлинное: «свои», русские противопоставляются «чужим», но «врагам», «русофобам»: «О провинциальной России враги ее, русофобы, говорят: лапотная Россия. Патриоты: глубинная Россия. Я бы добавил: коренная, подлинная Россия – главная кладовая русского языка, высокая башня русского национального характера, еще не облетевший сад русской национальной культуры».

В аналогичном дискурсе выполнен и восторженный портрет одиозного прозаика Ивана Шевцова в журнале «Молодая гвардия». Националистический дискурс реанимирует ресурс советского литературного новояза: «ветеран… из славной плеяды», «запас жизненных впечатлений», «из породы неистощимых», «подлинные патриоты – истинные творцы». Советский дискурс скрещивается с националистическим, рождая фразеологических мутантов: «Крепко угнездились агенты влияния либерально-западнического толка», «трезво мыслящие партийные чиновники», «свора прикормленных щелкоперов-борзописцев», «в смутное “демократическое” десятилетие он не складывает оружия», «агенты влияния, засевшие в верхних эшелонах власти, показали свои зубы, обнажили длинные когти». Литературно-критическая территория используется в целях идеологической агитации и пропаганды: «кремлевские власти совершили акт беспрецедентного национального предательства».

В националистическом дискурсе оппозиция определяет структуру высказывания, высокопарные образы и сравнения подменяют анализ поэтики, а комментированный пересказ идеологического содержания предваряет пропагандистский вывод.

Россия («Русь») представлена в националистическом дискурсе как территория сакральная, на которую покушаются «враги» (иноязычные, иноземные, «Сэмы», евроатлантисты и прочие «чужие»); русский народ – как святой и богоносец; русская культура и литература – как «культура совести, ее вершины неразрывно связаны с благодатью, с Божественными энергиями воздействия на мир» (М. Любомудров), в ней главное – «спасение души» (О. Б. Сокурова); русский писатель (особенно поэт) как священный пророк, часто – погубленный «врагами» (отсюда – поразительная живучесть мифа об убийстве русского поэта Сергея Есенина и равнодушие к смерти других поэтов, «чужих» по крови, как Осип Мандельштам, или по убеждениям и привязанностям – Владимир Маяковский, Марина Цветаева). «Национальные» беды и «коварная национальная политика» идут от международного заговора против России. В этом дискурсе с «врагами» надо бороться «штыком», на уничтожение; диалог (полемика) невозможны. «Глобализм» выступает как эвфемизм «американизма», который, в свою очередь, является эвфемизмом «еврейского духа». «Многие особенности т. н. “американской культуры” являют собой как бы опредмеченное еврейское сознание» (М. Любомудров). То есть как авторы ни стараются пользоваться словами-заменителями или метафорическими фразеологизмами, дискурс обнажает явный антисемитизм: «Причем создателям подобных художественных произведений не обязательно быть ортодоксальными иудаистами, регулярно посещающими синагогу» (М. Любомудров), – достаточно происхождения.

Постоянно воспроизводится миф о всемирном еврейском заговоре и владычестве.

На самом деле этот дискурс во многом, если не во всем, соответствует советскому: стоит лишь заменить эпитет «русский» на «советский», православие – на советскую идеологию, марксистско-ленинское – на священное наследие, узконациональное – на социалистическое, так в результате совпадут и «враги», и «предатели» отечества и отечественной культуры (США, Израиль, НАТО; после «советского времени» к этому набору прибавились еще и глобализм, Европейский союз, ОБСЕ; в начале XXI века – страны Балтии, теперь еще Польша, Украина и Грузия).

«Исторической» идеологии газеты «Завтра» («Русское историческое время переломано, как хребет. ‹…› Все огромное туловище государства зыбко колеблется, валится на бок, не в силах воздвигнуть могучую стать. Хрупкий кристаллик новой русской государственности взращивается среди кромешной схватки эпох» – А. Проханов) соответствует новоимперский националистический дискурс. Главным «героем» новоимперской истории А. Проханов назначает Сталина, который, «укрощая огненный большевизм, ввел “белую” имперскость в “красный” контекст, поместил “допетровских” Александра Невского и Дмитрия Донского рядом с офицерами в золотых погонах». Сталин Прохановым поставлен в следующий пантеон: Сталин – Франко («подарил стране долгожданное единство») – Дэн Сяопин. Путин, по Проханову, действует в верном направлении («выхватил из всепожирающего пожара “демократии” слова и музыку советского гимна, Красное знамя Победы и ввел их в число государственных символов»). Но, собственно говоря, историческая концепция Проханова симметрична путинскому завету «все это наша история». Вот что пишет Проханов в передовой статье «газеты Государства Российского»: «Метаистория – материнское лоно, откуда чередой исходили Киевская Русь, Московское царство, Петербургская империя, красное государство Советов. Чрево, где теперь созревает дивный эмбрион Пятой Империи. “Кто более матери-истории ценен?” Несомненно, все периоды, ибо все они – ее дети. Мы, живущие на переломе эпох, не оказываем предпочтения ни одной из уже исчезнувших, но испытываем к истории России сыновнее чувство, священное благоговение».

Дискурсы государственной идеологии и идеологии государственничества (Проханов) во многом совпадают. Высокий рейтинг Путина связан и с популярностью реваншистской идеологии. Председатель Комиссии Общественной палаты по вопросам толерантности и свободы совести, директор Института этнологии и антропологии РАН Валерий Тишков заявил, что около 53 процентов граждан РФ поддерживают сегодня лозунг «Россия для русских». Приводя эти данные, газета «Завтра» возмущается приговором, вынесенным устроившему резню в московской синагоге А. Копцеву – как приговору, способствующему «дестабилизации социально-политической обстановки в Москве». Идеология национальной «ущемленности» приводит к возрождению пафоса великодержавности – по мнению государственников, к «стабильности».

Получается, что лозунг «Россия для русских» есть естественное продолжение лозунга «Все это наша история», находится с ним в одном дискурсе.

«Метаисторию» по Проханову иллюстрирует на первой полосе газеты «Завтра» лубочный рисунок работы постоянного художника Геннадия Живоглотова: поочередное шествие «империй» с узнаваемыми хоругвями, благословляемое Сергием Радонежским, Дмитрием Донским, Петром I с саблей на коне, «купанием красного коня» Петрова-Водкина, советскими знаменами со сталинским профилем, а в «небе» над всей этой иллюстрированной схемой метаистории парят не только вострубивший ангел из Апокалипсиса и Богоматерь, но и космический спутник, а во главе парящих – Пегас с восседающим на нем ангелом. Из любопытного: в эту «метаисторию» не помещают (не берут) Александра Исаевича Солженицына, ибо его антибольшевистская идеология (ярый антикоммунизм) не соответствует данному дискурсу; да и «простить» ему иронические выпады наши советско/имперские, бело/красно/коричневые не могут, и тут не помогли даже «Двести лет вместе». После телеэкранизации романа Солженицына «В круге первом» газета «Завтра» выступила с разгромной статьей В. Бушина. Националистический дискурс изобличает утрированная метафоричность и навязчивая аллегоричность: «коршун», а также «Мафусаил Нобелевской премии» и «бронированный Громоздила» – это сам Солженицын; «американская помещица», «Салтычиха», «мадам Черножабова» – его жена; «несчастный клоп демократии» – уполномоченный по правам человека при президенте РФ Владимир Лукин; если упоминаются Горбачев с Ельциным, то и «вся их вшивая свора» (все это опубликовано на газетной полосе под общей шапкой «На русском направлении»). Националистическая критика не вписывает Солженицына в положительный контекст, не включает его в свой особый список писателей – героев русского народа, в котором (по Ст. Куняеву, например) безусловно присутствуют В. Распутин, Ю. Бондарев, В. Белов, М. Алексеев, П. Проскурин.

Так же, как и Солженицын, на которого (до его возвращения на родину) русскими националистами возлагались большие надежды, из этого списка «с горечью» был исключен и «ренегат» В. Астафьев. Ст. Куняев посвящает его «ренегатству» целую главу; дискурс тот же самый – метафоричность, риторика, оскорбления: «в своем маразме даже забыл», «с каким-то старческим слабоумием», «за что Вы так не любите русский народ?», «неудавшийся нобелевский лауреат», «ярость настолько поразила разум», «с каким-то сладострастием пинал побежденных ‹…›. Его именем, как тараном, как в свое время именем Солженицына, демократическая пресса разрушала устои прежней жизни». Отступник Астафьев обвиняется во всех грехах – стяжательстве, продажности, нескромности (издал 15-томное собрание сочинений), политической конъюнктурности.

Эксплуатация слов «русский», «Россия», «Русь» объединяет и характеризует националистический дискурс в критике. Любопытно, что слова эти употребляются совершенно без надобности – ведь и без эпитета ясно, что Распутин – писатель никак не французский. И тем не менее это настойчивое словоупотребление маркирует своих, отделяет и группирует, а то и проверяет, служит своего рода паролем. Мне казалось, что это словоупотребление исключено, если речь зайдет о писателях так называемого западнического направления или по крайней мере – не принадлежащих к «патриотическому лагерю». Но сегодня в целях расширения своей идеологической территории данное словоупотребление в националистическом дискурсе распространяется на иные литературные явления – например, на Ольгу Седакову, отличающуюся экуменической религиозностью, – все это в принципе неприемлемо для «чистого» национализма с его специфическим православием, если и позволяющим отход, то исключительно в сторону язычества. В статье «Остров озарений Ольги Седаковой» («Дружба народов») В. Бондаренко (странен сам факт приглашения критика-националиста на страницы издания, исповедующего толерантность, межнациональную гармонию культур) настаивает на эпитете «русская», «русский» и т. п. более 30 раз.

Националистический дискурс обязательно включает в себя конспирологический элемент – то есть идею о заговоре международных, глобалистских и т. п., но прежде всего еврейских сил против русской культуры, русского народа, государства и проч. Идея заговора международных и отечественных «русофобов» против России объединяет всех без исключения историков и критиков-националистов – от И. Шафаревича и В. Кожинова, Ст. Куняева и М. Лобанова до А. Казинцева и В. Бондаренко. (Особенно важную роль конспирологический элемент играет в историческом националистическом дискурсе.)

Провинциализм происхождения (а если он поддержан пребыванием, еще лучше) – тоже очень важная особенность позитивной националистической шкалы оценок: от «умеренного патриотизма» (Ст. Куняев о главном редакторе издательства «Современник» Леониде Фролове) до «национального самосознания» (термин «эзопов», условный, как об этом пишет употребляющий его Ст. Куняев). Этот провинциализм как источник «любви к малой родине», «России», «советской государственности» и т. д. объединяет и «тихих» лириков, и писателей-деревенщиков. Антирусская направленность письма характеризует, по Куняеву, столичных писателей – евреев и «полукровок»; но в случае их отказа от условного (или реального) столичного менталитета, отказа от «Запада» им снисходительно прощаются их прежние заблуждения. Главное, чтобы провинциализм был – почти в молитвенных формах – ритуально предпочтен «столичности». (При этом можно в реальности быть обитателем Москвы, Петербурга, а то и Парижа или Нью-Йорка.) Если же поэт с правильным провинциальным происхождением (например, Олег Чухонцев – он из Павлова Посада, что под Москвой), с любовью, смешанной с горечью, сберегает в слове свою малую родину, но нарушает националистический дискурс (в случае Чухонцева – оправданием «предателя» Курбского) – то он изгоняется из числа «национальных» русских поэтов.

Но главную разделительную черту, по Ст. Куняеву, проводит отношение к государственности – будь то российской или советской, все едино (СССР – продолжатель дела Российской империи). «Русифицировать партию», «сохранить советскую государственность» – вот реванш истинно русских по крови и по убеждению писателей. (Писатель вообще может стать истинно русским только при условии сочетания этих двух непременных качеств.) Проверка на государственность как инстинкт определяет и отделяет «наших» от «чужих»: «Но мы инстинктом русских людей, чьи предки целое тысячелетие строили государство, понимали, что оно ‹…› есть высшая ценность ‹…›. А почему мы не могли закрывать глаза на то, что у всех поэтов еврейского происхождения, даже тех, кого не без основания можно считать русскими поэтами, явственна любовь к русской культуре и к русской природе, и даже к православию, но одновременно неизбывно неприятие русской государственности ‹…› вопрос о государственности нашей и есть самый главный водораздел, определяющий степень “русскости” того или иного поэта». Таким образом из «русских поэтов» отчисляются «все поэты еврейского происхождения» – Д. Самойлов, Н. Коржавин, И. Бродский, О. Мандельштам.

Следом за государственностью – оправдание тоталитаризма («сталинская солдатско-принудительная система была исторически неизбежна для спасения страны»). «Постоянный “тоталитаризм” (как военная мобилизация всех сил. – Н. И.) есть естественное состояние русской жизни и русской истории». В «государственническом» и «тоталитарном» контексте жанр доноса властям на других поэтов (участников неподцензурного альманаха «МетрОполь», например) естественно рассматривается его автором как благое, героическое деяние, предпринятое в целях спасения русской культуры и приводится как акт вольнолюбия и свободы творчества: публикация предварена заявлением о том, что: «Никаких забот о личной карьере в голове у меня не было. Зачем она мне? (В этот период Ст. Куняев был секретарем Московского отделения СП РСФСР и более чем “отрабатывал” свою должность. – Н. И.) Я любил свободу и жизнь вольного художника». Лицемерие – это не качество личности автора, а метод литературной работы, «полемики», – так же как и провокация под видом дискуссии «Классика и мы», выступая на которой, литературовед и критик Юрий Селезнев сделал эмоциональное заявление об идущей уже идеологической мировой войне. А намеренное позиционирование «русских» писателей против «евреев» преподносится как «русско-еврейское Бородино».

Там, где торжествует государственническая тоталитарная идеология, оправдана и даже приветствуется цензура, – что тоже входит в систему воззрений, в обязательный набор националистической критики и литературоведения.

Русский язык в националистическом дискурсе противопоставляется всем другим как исключительный (так же как православие – с исключительным схождением божественного огня на Пасху – другим христианским вероисповеданиям); в связи с этим завершу свои заметки весьма слабым поэтически, но идеологически показательным стихотворением некоей Маргариты Сосницкой, заканчивающим ее заметки «На фоне русского» и противопоставляющим «богатство» языка русского «неэквивалентности» и «неадекватности» других европейских языков: «Бог говорит по-русски. / По-иностранному черт. / Козни, подвохи его и ловушки / Только он сам разберет. / Цели своей никогда не покажет, /…/ Пошелестит перед носом бумажкой, / Шкуру глумливо сдерет». Одна из главных заповедей националистической критики – горделивый изоляционизм, намеренное отчуждение от влияния всего иностранного как «сатанинского». Но если с ними – «черт», то с нами Бог – этим кратким выражением много сказано и об интеллектуальном состоянии, и о параллелях отечественного национализма с немецким фашистского извода. Что подтверждается многостраничной статьей М. Любомудрова, где «общеизвестному преобладанию евреев» в сфере искусства приклеивается «весьма точное терминологическое обозначение: дегенеративное искусство».

Националистический литературно-критический дискурс не только широк по своему спектру, от ультра (фашистского) до мягкого (умеренно-патриотического) варианта, но эти варианты взаимозаменяемы: многое, если не все, зависит от места высказывания (и от литературного окружения на данный момент). Спектр – от откровенно черносотенной «Молодой гвардии» до газеты русских писателей «День литературы», в которой не брезгуют печататься критик Лев Аннинский и букеровский лауреат Олег Павлов. На самом деле и там пафос хоть и размыт (разнообразными пятнами и вкраплениями, вплоть до воспроизведений стихов О. Мандельштама, А. Ахматовой, И. Бродского, Б. Пастернака, Н. Гумилева), но все тот же, ксенофобский, отделяющий «газету русских» от прочих «нерусских».

4

Как же случилось, что ксенофобия и национализм обрели светский лоск? Перешли из маргинального положения в мейнстрим, потеснив и вытеснив прекраснодушную толерантность? Только ли из-за равнодушия и попустительства либералов, занятых в последние годы чем угодно, только не повседневной и трудной работой модернизации общественного сознания?

Дело не только в равнодушном развороте – спиной к «любым патриотам» – на 180 градусов. (Либералы-то спиной, а СМИ поворотились лицом – надоели, мол, вы со своей риторикой, нам остренького подавай.) Дело еще и в том, что литературный националистический дискурс, во многом сегодня совпадающий с новоимперским политическим дискурсом современной российской власти, не только развивает патриотическую риторику, но и пытается экспроприировать саму культуру. Не только присваивает себе знаки и символы, но и кладет лапу на «тексты». Много и хорошо в отличие от либералов работает, в том числе и в провинции, в том числе и расчесывая ее, провинции, провинциализм, уверяя, что отсталость и есть достижение.

«Лютые патриоты» сидели, забаррикадировавшись на своем Комсомольском проспекте, и ни на что хорошее уже не рассчитывали. «Страдали, пили, плакали и матерились», как сказано афористичным С. М. Казначеевым. Но, протрезвев, взялись с мутными с похмелья глазами за ум и расширяли свою «территорию» поелику могли. Право слово, ими нельзя не восхититься. Что до либералов… Тоже ведь каждую дрянь, выходящую из-под «либерального» пера, превозносили (и превозносят) до небес. Если свой Пупкин – он мастер псих. прозы и наст. поэт; если Пупкин чужой, антилиберальный, то полное г. Все как у «лютых патриотов», только наоборот: где у одних лево, у других – право.

И если Архангельский, Познер и Ерофеев теперь зовут Проханова на передачу, то я их понимаю.

Нет, это не «лютые патриоты» победили, – это проиграли «лютые либералы». Никогда бы этого не случилось, если бы на стороне последних были широта, самокритичность и самоирония.

Но чего нет, того нет…

2006

Между. О месте критики в прессе и литературе

1

Измерять температуру общества можно по его полномочным представителям. Во времена перестройки и гласности в политику пошли писатели, режиссеры, ученые; телекамера выхватывала в репортажах о первом съезде народных депутатов (1989) лица Сахарова и Лихачева, Карякина и Гельмана, Коротича и Сагдеева, Шмелева и Климова. Потом «во власть» отправились тележурналисты – Александр Любимов, Владимир Мукусев.

К очередным выборам в парламент общество пришло с совсем иным набором востребованных деятелей искусств. «Демократов» от литературы сменили «массовики» (тут и советская массовая культура пригодилась, хотя бы в облике певицы Зыкиной). Первые номера партий украсили Иосиф Кобзон, Элина Быстрицкая, Лидия Федосеева-Шукшина, Александр Розенбаум. Советчиками, мыслителями, дающими бесконечные интервью по поводу и без повода, стали не писатели, не философы, не социологи, а те, кто знаком публике, кто чаще других (и заметим, в ролях не трагических) появляется на подмостках эстрады, теле- и киноэкранах: Лия Ахеджакова, Александр Ширвинд, Зиновий Гердт. А если вернуться к литераторам, то чуть ли не главными политологами страны стали эстрадники.

Я ничего и никого не оцениваю – а вдруг вклад Александра Розенбаума на весах истории будет повесомей вклада депутата первого призыва Фазиля Искандера? Изменение набора свидетельствует о конце эпохи литературоцентризма, ответственности и значительности слова и о начале торжества нового времени – времени поп-культуры, истинным героем которого является эстрадный балагур.

На наших глазах в словесности тоже произошла смена приоритетов, и одним из существенных ее показателей стало изменение жанрового репертуара и изменение интересов публики, отложившей в сторону толстый журнал ради газеты. При этом определенные виды литературной деятельности, как нынче говорят, «завязанные» на периодику, претерпели наиболее глубокие изменения. Это, прежде всего, касается критики, с одной стороны, перешедшей к чуткому обслуживанию вкусов новой публики, с другой – взявшей реванш за долгие годы униженного существования при столь государственно важной и идеологически значительной деятельности, как литература. Если обратиться к статистике, то по количеству отзывов, рецензий, сообщений о литературных новинках легкокрылая новая пресса безусловно опережает критику крейсерскую, толстожурнальную. Идеологическая, «руководящая и направляющая» роль критики отошла в прошлое, тиражи толстых литературных журналов падают, объемы и даже периодичность их сокращаются, книги современных авторов, если не считать массовиков-затейников, выходят редко. Однако, открывая очередной выпуск не только «Сегодня», но и «Коммерсанта» или номер самого новомодного журнала вроде «Домового», непременно наткнешься на рецензию, аннотацию, даже обзор; а то вдруг в супер- и гиперзвездном выпуске журнала «Стас» с разгримированной Пугачевой на лакированной обложке редакция закатит на удивление элитарный рейтинг текущей неизвестно куда родимой словесности. Можно ли сделать вывод, что литературная критика стала прессой – со всеми вытекающими отсюда обязанностями, прежде всего – обеспечения информацией о том, что нынче носят?

В «больших и мудрых» статьях на заре перестройки при помощи литературных примеров ясно, образно, публицистично, доходчиво, в доступной форме народу объясняли, как надо и как не надо себя вести.

Подобные статьи печатали все без исключения толстые журналы и тонкие еженедельники. Из «заведующих литературой» критики открыто становились глашатаями правды, первопроходцами, просветителями. Появлялись все новые литературно-критические сборники, печатались невозможными ранее тиражами книги критиков-публицистов, возник литературно-критический альманах «Взгляд», вещь уж вовсе небывалая. Значение критики неожиданно стало столь важным, что он выдержал три выпуска!

При этом для выступлений литературных критиков – само собой, критиков-публицистов – было зарезервировано вполне почетное место: в «Огоньке» или в «Столице» чуть ли не в первой половине номера; ну уж во всяком случае – в середине.

Критиков ценили. Их приглашали, даже зазывали, интересовались их просвещенным мнением по всем без исключения вопросам, вытаскивали на люди, печатали их портреты, и мешки читательских писем, получаемые после выхода очередной литературно-критической бомбы, свидетельствовали о чем угодно, только не о равнодушии.

Правда, и вся литература отнюдь не была лишена ласки. Но именно тогда прозаикам и поэтам пришлось потесниться, и критики неожиданно для тех, кто числил их естественной обслугой писателей, оказались на виду.

Именно через критику, через литературную полемику шло сопоставление мнений (назвать «диалогом» перемежающиеся монологи Кожинова и Сарнова могла только «Литературная газета»), происходила мозаизация общества. Именно через критику – вернее, благодаря ей – зашатался и рухнул миф о единой интеллигенции, о единстве ее дум и чаяний. Окончательно прояснилось, что картина общества не соответствует биполярной схеме, что никакого – тем более идеологического – монолита нет и в помине, что думает и «чает» каждая группировка по-своему.

Бурный финал перестройки сказался и на бытовании литературы: читатели почти прекратили читать, а подписчики – подписываться. «Снова замерло все до рассвета», и гневные, пафосные обличения, идеологические разборы литературных полетов, сопровождаемые саркастическими комментариями, уже не находили благодарного отклика в сердце публики, которая занялась делом. Штольц в очередной раз победил Обломова, и девушка ушла к нему. Литература обособилась. А критика… Что ж, критика проявила удивительную жизнестойкость в совершенно новых и непривычных условиях конца литературоцентризма, продемонстрировала чудеса гибкости и находчивости.

2

Конец литературоцентризма естественным образом совпал с расцветом журнализма. Новое время востребовало новый язык – прямой, информативный, ясный, безо всяких там эзоповых фиоритур. Возникновение все новых газет и журналов, деление телеканалов, появление радиостанций сказалось на оттоке внимания от книг и традиционных журналов. Изменился быт, в том числе и литературный: литература, к разочарованию одних и восторгу других, стала необязательным аксессуаром жизни, а не ее начальником. Борьба за власть кончилась потерей власти. Тот, кто не смирился с новым положением дел, был неумолимо отодвинут в тень. Тот, кто оказался не прочь потерять столь непрочную вещь, как власть, не претендовал на звание властителя дум; кто поставил перед собою иные цели и задачи, получил свою выгоду.

Литература стала рыночным товаром – в ряду других товаров в обществе потребления.

Теперь ей пришлось бороться за публику с другой, новой, народившейся властью – с властью газеты, с аудиовизуальной властью. Началось другое сражение, другая, по-новому изощренная борьба.

Ходкость рыночного товара решает не столько его качество, сколько мода и реклама.

Закон рынка состоит в том, чтобы рекламы было много и чтобы мода менялась постоянно. В результате изменились литературно-критические роли, появились новые амплуа – критического кутюрье и рекламиста.

Я не хочу сказать, что критика «реальная», критика, непосредственно связанная с жизнью общества, анализирующая его, общества, изменения и чутко регистрирующая подвижки, исчезла. Вовсе нет. Но безвременные кончины Владимира Лакшина, Игоря Дедкова словно бы провели рубеж, обозначили границу – с ними ушла целая эпоха.

Эти критики главной своей (не обязательно сформулированной) целью ставили разъяснение и воздействие. По самому складу своих дарований и по своей общественной роли, несмотря на разницу лет и судеб, они оба были движителями общественного сознания, учителями и проповедниками. Критиками-идеологами (как и покойный Алесь Адамович, которого трудно приписать только к критическому цеху, потому я о нем здесь не более как поминаю).

Все реже и реже выпадает счастье прочесть свежую журнальную статью Станислава Рассадина, оценить неувядающий полемический задор Бенедикта Сарнова; мысли и заботы Игоря Виноградова отданы «Континенту»; Игорь Золотусский если не просвещает финнов, то лишь изредка ворчит на современную литературу, временно замещая позднего Николая Васильевича Гоголя; а Лев Аннинский стал столь необозримо многоруким Шивой, что я уже и понять не могу – он все-таки остается литературным-то критиком или уже нет?

Всего несколько лет тому назад именно вышепоименованные критики составляли авторское литературное ядро «Известий», «Московских новостей», «Огонька», а в «Литературной газете» к ним присоединялись еще и Алла Латынина, Алла Марченко, в «Книжном обозрении» – Татьяна Иванова, Поэль Карп, кажется… Славное было время, жаль, что быстро промелькнуло, да и статьи – будем смотреть на вещи прямо – остались в газетном фонде перестроечной эпохи.

Конечно, при таком повороте разговора надо бы повторить известно какую цитату про «людей, о коих не сужу, затем что к ним принадлежу». Заранее принимаю все упреки, ибо отношусь к данным заметкам как к попытке самоопределения, право на которое критика отстаивает издавна.

Так вот, именно тогда, когда литературная критика неожиданно для нее самой обратила на себя самое небывалое внимание, именно тогда, когда критики – чего давно уже не было в отечественной литературе – стали почти публичными, во всяком случае, ясно различимыми общественными фигурами, именно тогда, когда практически вся запретная и спрятанная литература стала благодаря печатному станку доступной и откомментированной, вместе с возникновением новой журналистики, мобильно реагировавшей на то, о чем с запозданием писали журналы, досадно, но неизбежно терявшие темп, – именно тогда из рукава полусамодеятельных изданий вроде пренебрежительно не замечаемого «высокой» критикой «Гуманитарного фонда», сформировавшегося уже не по принципу какой бы то ни было объединяющей идеологии, а по принципу тусовки, а также с вовсе даже противоположной, сугубо филологической стороны вышли совсем другие критики.

На полосы новых газет.

На полосы еженедельников, быстро меняющих кожу.

И даже на экраны ТВ.

Это было не то чтобы вытеснением устоявшихся авторитетов – сначала новая газетно-журнальная критика возникла по принципу дополнительности.

Критикам толстожурнального типа всегда необходимо было широкоформатное пространство: для маневра, разговора ab ovo, для разворачивания аргументации, неспешного, подробно комментированного пересказа сюжетов литературных произведений, взвешенной и доказательной, вдумчивой оценки. Для глубины подтекста, изящества примеров, обнаружения контекста и т. д. и т. п. – вещей, от которых новая, на первый взгляд легковесная, газетная критика вовсе не желала быть зависимой.

Она хотела миллион – и сразу.

3

Желание «новогазетных» взять банк совпало с определенной усталостью критиков-«реалистов» от литературных забот, с их новой занятостью не только критикой, но и другими видами литературной и внелитературной деятельности. Это, во-первых.

Во-вторых, – может быть, это и было моментом, определившим паузу, – завершился период эзопова языка, на котором критики-«реалисты» привыкли (вынуждены были) работать. Ведь они не то чтобы дешифровывали тексты при помощи своего комментированного пересказа – нет, их работа требовала гораздо более изощренных приемов, приемов по нанесению на уже зашифрованный, скажем, Искандером или Битовым текст еще одного кода, внятного читателю-единомышленнику. Запутывающего след. Стремление запутать иногда приводило к более чем странным результатам. Уж не знаю, нарочно или случайно так все запутали вокруг прозы Юрия Трифонова, что ничего, кроме обсуждения проблемы, дозволено ли писать «про быт» или нельзя, хорошая ли вещь интеллигенция или плохая, к моменту его смерти не было высказано. Уж не знаю, специально ли все запутывали вокруг Искандера, но в критике от его прозы оставался набор в высшей степени гуманных прописей. Так же, как и от Астафьева, Распутина, Можаева, Белова. Писать «по правде» значило сочинять литературно-критический донос – и оттого… оттого опять вступал в свои права литературно-критический эзопов язык, смелые намеки на власть, от которых ловила кайф либеральная интеллигенция.

Заниматься же поэтикой эта критика никогда не любила. Литературоведу – литературоведово. И о стихах писали, как о прозе, опять-таки в контексте общегуманитарного разговора. Бахтин и Тынянов, Эйхенбаум и Лидия Гинзбург – отдельно; современная литература – отдельно: сферы влияний практически не соприкасались.

Отказаться от освоенного стиля, перейти на прямую речь? Можно, конечно, но результат чаще всего обнаруживал отсутствие новых идей, недостаточность познаний, невладение общемировым литературным и литературно-критическим контекстом. Надо признаться, мало кто из уважаемых обществом авторитетных критиков запросто вписался в новую ситуацию. Будучи к тому же чаще всего представителями одного (или близкого к этому одному) поколения, критики прежней выучки, самостоятельно преодолевшие догматизм, имели за спинами не только вдохновляющий опыт дружбы, но и – единства порабощающего. «Возьмемся за руки, друзья» – это про них сказано. Что бы друг ни написал, ничего, кроме хорошего, уста ангажированных взаимной поддержкой критиков изречь не могли. Они охраняли свой круг и, исторически говоря, иначе поступать и не могли, иначе бы критики оказались предателями литературы, присоединившись к хору, возглавляемому в лучшем случае Феликсом Кузнецовым. Так что о полной независимости собственного мнения критике приходилось только мечтать.

Новая поросль начала работать по контрасту. Стратегической линией поведения была первоначально избрана именно независимость – от идеологии, от «круга», от «своих». Но утверждение собственной неангажированности затем пошло по наиболее легкому пути: предварительной расчистки площадки, под горячую руку отстрела тех, кто не с нами, объявления гражданской войны по поколенческому признаку. Лозунг идеологической неангажированности и независимости оказался чисто декоративным, как и слоган «Независимой газеты»: «без гнева и пристрастия». Гнева и пристрастия стало в избытке. Как и идеологии. Но это позже.

Вспоминается первый период жизнедеятельности «Независимой». К радости окружающих (нормальных) критиков всех поколений – открытость, гамбургский счет, изящество рубрик, неподдельная образованность, культурологическая игра, отсутствие пафоса. Элегантный, остроумный стиль: именно он и делал музыку заметок Бориса Кузьминского, парадоксов Владимира Новикова и обзоров Андрея Немзера, рецензий Константина Поливанова. За всех не скажу, но я испытала живейшее чувство солидарности, соучастия, если не момент литературно-критического счастья от самой возможности столь неожиданного разыгрывания газетной полосы – особенно в сравнении с «Литературной газетой», которая на то время потеряла лицо (и роль) «первой леди совета» и обрела облик ворчливой от неожиданно резкого постарения, унылой, занудной пенсионерского вида тетки. Которой «не ндравится». Которая во всех играх, прыжках, скачках, энергетическом веселье новой критики, резвящейся на зеленой травке, провидела злой умысел – покушение на святыни. Критики (разных, кстати, поколений) «ЛГ» в роли хранителей огня отстаивали сакральность – критики «НГ» ничего не отстаивали, они вообще не считали, что «литература должна». Кому бы то ни было. Отечеству, народу, партии, правительству, нации, традиции. В узел напряжения «между» попали и журналы, толстые и тонкие. Но главным предметом полемики оставалось все-таки долженствование, по-разному понимаемая ответственность. Самое любопытное, что полемика реализовывалась не в смыслах, а в стиле. Сформулировал же Андрей Синявский: расхождения с советской властью у меня прежде всего эстетические. Так и здесь: «ЛГ» сохраняла высокий стиль ответственных раздумий, «НГ» не раздумывала, а практиковала.

4

То, что было найдено практикующей критикой «НГ», касалось прежде всего расстояния.

Расстояния между литературой и критикой.

Во-первых, критика «НГ» решительно ощутила себя на равных. Литературой. Ощутила, что писать «о литературе», как раньше, «как принято», уже невозможно.

Во-вторых, если литературы становилось все меньше, то критики должно быть не меньше, а больше.

Происходило и сближение, и – одновременно – эмансипация критики от литературы. Близость к журнализму ее не смущала, а вдохновляла, открывала новые перспективы.

Дело в том, что пресса (которой раньше у нас просто не было), можно сказать, преобразила литературный быт. Новая литературная журналистика чрезвычайно быстро, ускоренными темпами сформировала нечто вроде салона – аналога интеллигентской кухни конца 1970-х – первой половины 1980-х.

Тогда как раньше, условно говоря, литературная жизнь, если происходила, то в стенах редакций, ЦДЛ или домов творчества и о ней не принято было говорить открыто, она была как бы замкнуто-клубной, – в изменившемся социально-экономическом контексте рамки запрета рухнули, жизнь вывернулась наизнанку, быт стал доступен для гласности и… привлекателен для описания, что естественно, ибо ничто так не сладко, как съесть запретный ранее плод.

Описание сцен и скандалов, разыгрывавшихся на собраниях писателей, стало одним из новых жанров в «НГ». И даже появился стиль этих описаний; внешне корректный, но по сути стебный, по интонации высокомерный. Литература предстала делом не только словесным, но и домашним, если не сварно-коммунальным.

Виной тому не столько критика «НГ», сколько само литературное поведение, борьба за власть, за собственность, которая велась, как вы сами понимаете, не при помощи новых литературных произведений.

В новогазетной критике, таким образом, начала происходить смена жанрового репертуара. К бытовым картинкам писательских разборок прибавились легкие, изящные кроки литпраздников, литпрезентаций. А сами критики стали выступать не в одном, а в разных амплуа: серьезный аналитик мог надеть маску шута, эксперт – «теннисиста», играючи отбивающего чужую подачу, культуролог – информатора, литературовед – репортера. Критику стало тесно внутри своего одного-единственного имени – пошла игра в псевдонимы, вплоть до смены пола, не говоря уже о характере и выражении лица. Критика «НГ» отставила роль «помощника», акушера при литературных родах. Оценка таилась внутри интонации, читалась между строк; на смену эзопову языку пришла не прямая речь, а новый эзопов язык, включающий метафоричность стилевой игры, внутрицеховые аллюзии, дешифруемые только «посвященными» намеки, полемические ходы и ассоциации. Стильность стала завоеванием «НГ» (но и штампом, скажем мы, забегая в теперешний «Коммерсантъ» или «Сегодня». Впрочем, об этом дальше).

Чисто формально для такой всеохватной игры необходимо было пространство, и при всего-то одной газетной полосе (хорошо, если с «хвостиком») надо было менять масштаб – путем разукрупнения. Страница была поделена на множество рубрик и материалов – коротких колонок, этюдов, набросков, ответов, заметок, реплик, сообщений. Произошла минимизация литературно-критической статьи-обзора – он порой съеживался до одного абзаца. Критик «НГ» должен был (переношу на литпочву постулаты известного кинокритика Дерека Малкольма) писать хорошо и быстро; знать предмет – не только сегодняшнее состояние литературы, но и ее историю; разбираться (хотя бы приблизительно!) в истории живописи, музыки и архитектуры; любить литературу и уважать ее – помнить, что книга пишется несколько лет, а отзыв – иногда – за час.

И еще об одном – о корректности: критики «НГ» старались ее сохранять при любых прочих условиях. То есть они, конечно, язвили, но язвили (до поры до времени, о чем опять-таки дальше) корректно. Особенно – в отношении «старшеньких». Язвительность распространялась в полной мере на коллег-литературоведов любых поколений (здесь никаких внутренних запретов не было; и безграмотность торжествующе бичевалась), коллеги-критики тоже не избежали язвительных определений. О прозаиках и поэтах старшего поколения речь шла в интонации «уважения с придыханием». Выступали в «НГ» критики не только «штатные», но привлекались к сотрудничеству и «свободные» – оттого спектр индивидуальностей был поначалу довольно широк; однако со временем сужался, и критика «НГ» постепенно обретала как бы общие родовые черты. А страница «Искусства» стала авторской (причем коллективным автопортретом единомышленников по стилю).

Достаточно резкой, различающей границей между критиками старой либеральной школы, изредка появлявшимися на страницах «НГ», и критиками самой «НГ» стало отношение к аудитории. Если адресатом первых была «общественность», читатели, подписчики («народ и власть»), то адресатом вторых являлись они сами. Кто-то, не упомню кто, назвал всех их скопом выучениками Льва Аннинского; с этим согласиться трудно. Для Аннинского «узкий» профессионализм, которым больше всего и гордились критики «НГ», работа «фактически на узкий круг профессионалов» – как «во всем цивилизованном мире» – занятие «удушающе бескислородное». Для Аннинского, Рассадина, Сарнова или Золотусского, при всем различии их убеждений и манер, ощущение, что их «никто не читает», – трагическое. Для новых критиков – норма, не вызывающая отрицательных эмоций. Аннинский, Рассадин, Сарнов или Золотусский озабочены прежде всего реальностью, жизнью, или судьбой России, или судьбой свободы и демократии, или тоталитарным наследием. «Новым» до этого дело, конечно, есть, но на страницу своего текста они эту реальность не допустят, сочтя такой mixt свидетельством недостаточной профессиональности. Архангельский и Немзер будут иметь свои пристрастия и амбиции, от осуждения чрезмерной увлеченности политикой старших товарищей (до 1993-го) вплоть до яростного соучастия в оной и подписания обращений к президенту (в сентябре – октябре 1993-го), вплоть до создания чуть ли не партии? движения? – по имени 4 октября. Но в критике разговор об этом для них заказан. Критик в них востребован только как критик, равный самому себе. Для «старшеньких» это непривычно, для А. А. и А. Н., для Б. К. – как раз. «Формировать общественное мнение»? Если мы и будем заниматься этим неблагодарным занятием, то в свободное от критики время, в статьях публицистических.

Но «время шло и старилось», критики «НГ» по ряду обстоятельств были вынуждены газету покинуть и сотворили новый раздел в новой газете, «Сегодня», возникшей методом деления. Впрочем, был такой момент деления явлением распространенным – не одной только редакции «НГ» он коснулся, но и «Литературного обозрения», и «Юности»… Свято место пусто не бывает – пришли в «НГ» «новые новые» критики, пришли отчасти на готовенькое, потому что дело было налажено, а стиль… что ж, стиль круто поменялся. Вернее, формальные находки и стилистические изыски прежней критики «НГ» были доведены до совсем иной температуры.

Это совпало с моментом кризиса политического, разочарования и апатии, охвативших общество от успехов нового «либерально-демократического» режима. И «новая новая» критика «НГ» в этой ситуации стала критикой (в отличие от «старой новой» редакции) идеологической, свидетельством чему был целый ряд публикаций в том жанре, который в советские времена именовался передовицей, а в «НГ» назывался по-иностранному – «Карт-бланш». Именно здесь открыто был высказан комплекс идей, рубивших канаты былых связей с демократическими силами. Демократы издевательски осмеивались, разоблачались, гневно изобличались, а вместе с ними – и литераторы, властям содействовавшие (или их направлявшие). Пиком кампании по разоблачению стали октябрьские события 1993 года – именно с того времени критика газеты недвусмысленно выбрала политическую (оп)позицию и идеологию. В общем идеологическом спектре этой (оп)позиции и идеологии были гораздо интереснее Лимонов и Проханов, нежели деятели «Апреля» и прочих писательских деминститутов.

Чисто поколенчески «новая новая» критика избрала стратегию отстрела либералов-шестидесятников (именно на них была возложена ответственность за идеологию и результат перестройки) и начала работу по персоналиям, осуществляя на деле классовый подход. Избиралась персональная мишень, и с тщательной настойчивостью эта мишень на страницах газеты уничтожалась: Бенедикт Сарнов, Булат Окуджава, Андрей Битов, не говоря уж о менее заметных фигурах, расстреливались из номера в номер. Шла работа по уничтожению репутации, при этом доказательств, в принципе, не требовалось, тексты вышеупомянутых авторов могли привлекаться, но можно было без них и обойтись – важен был рисунок судьбы, в котором выискивались (с упорством, заслуживающим лучшего применения) неприглядные, по мнению высокоморальных, светлых личностей, работающих в критике «НГ», стороны. В дело пошла не литература, а все то, что клубилось около нее.

Для такой деятельности были востребованы маргинальные жанры полусветского комментария, заметки по поводу, стихотворной эпиграммы, «поведенческого» фельетона, частушек. Бескорыстный литературно-критический интерес к тексту исчез – его заменил интерес совсем иного рода. Литературную жизнь сменил низкий литературный быт, литературное произведение утратило свою значительность на фоне болезненного интереса к частной жизни и стратегии поведения той или иной персоны; литературная репутация не волновала так, как волновал «имидж».

Это было связано, надо сказать, с общей атмосферой литературной жизни, с возникновением того, что можно обозначить как событие: внешний рисунок поведения человека-артиста, процесс исполнения на фоне приливной волны аудиовизуальной культуры оказался привлекательнее результата художественной деятельности. Вернее, сам процесс, «перформанс», спектакль, акция вытесняли результат. Поэтому презентация стала важнее книги – книгу, собственно говоря, можно было теперь и не открывать, однако в презентации непременно поучаствовать. Именно в этой атмосфере «новая» критика перешла к жанру тусовочного стеба, конструктивными принципами которого кино- и телекритик Юрий Богомолов («Искусство кино», 1995, № 6) считает «поверхностность ассоциаций, пенкоснимательство, повышенную эгоцентричность авторской точки зрения, раскованность, плавно переходящую в раздраженность».

Первоначально казалось, что критика разделилась: условно говоря, художественная осталась за журналами, а «функциональная» обрела прописку в новой прессе.

На самом же деле результат был парадоксальным.

Газетная критика стала не столько «отправлять функцию», сколько создавать свой художественно-идеологический мир.

И тут возник свой (на время) литературно-критический авторитет: Дмитрий Галковский.

Как отметил Виталий Третьяков во врезке к очередной статье Галковского, эта фигура знаковая для «НГ». В общем, если бы Галковского не было, его бы следовало выдумать.

Методом воздействия на публику «новой» критикой был избран шок. Эпатаж. Скандал. И Галковский с его «Бесконечным тупиком», «Андеграундом», «Стучкиными детьми», разборками с шестидесятниками, советскими философами, наконец, всей отечественной словесностью здесь был, конечно, автором желанно уникальным.

Галковский переэпатировал даже Виктора Ерофеева, легким движением пера сбросившим всю подсоветскую литературу с парохода современности. (Более того, Галковский умудрился переэпатировать даже «НГ», которая от него в скором времени бурно отреклась заметкой все того же разочаровавшегося в своем протеже Третьякова.)

Притягательность Галковского идеологическая состояла в том, что он проходил как бы поверх идеологий. Подозрение в какой-либо ангажированности отпадало само собой. В момент обменов артиллерийскими обстрелами между «Нашим современником» и либеральной интеллигенцией он взял все необходимые ему крепости и напечатался не только в «Нашем современнике» и «Москве», но и в «Новом мире». Обливая презрением его не призревших, дал интервью журналу «Континент», стал и его автором.

Ему нельзя было отказать ни в стиле, ни в концептуальности, ни в энергии. А главное – он явил собою тип тотального критика, критика, сражающегося с целой системой, выращенной в разных, порою противоположных, как советских, так и антисоветских, как левых, так и модерновых, проявлениях. В этой тотальности, безусловно, присутствовало свое отрицательное обаяние. Это был поистине «подпольный» критик, но совсем не из «андеграунда», дикорастущий, независимый, несчастный, закомплексованный, написавший о своих комплексах абсолютно открыто и откровенно и, наконец, освобождающийся от них на глазах изумленного читателя, не привыкшего к публичному самообнажению. Тем более, как бы еще и отчасти игровому. Галковским были предъявлены претензии не только литературе, а жизни; он сразу выбрал амплуа сироты, изгоя. Через критику Галковским был осуществлен тотальный жанр отношения к жизни – и к литературе как к главной для него форме ее проявления, «несущей балке» действительности. Отсюда – глобальная амбиция, отсюда – ревизия, которой он подверг литературу, столь долго и упрямо унижавшую и отвергавшую его. В этой амбиции пряталась, конечно же, зависимость, то есть несвобода; но была и своя свобода – от поколения, от группы, от «возьмемся за руки» – то есть от всего того, от чего не были свободны ни шестидесятники, ни андеграунд, ни метрополевцы, ни смогисты. Галковский – одиночка, незаконный сын убитой русской словесности, предъявляющий на наследство свои собственные права. Пафос – вот что отличало Галковского от других «новых» критиков, высокий пафос как бы «ветошки», но «право имеющей». Самоуничижение компенсировалось великой гордыней, и именно она, гордыня, в конце концов, и поставила его, сказавшего напоследок «мерси» всем тем, кто ему отказал в праве на публикацию книги, вернее, в возможности ее выпуска, за рамки печатной литературы. Галковский тотально обиделся – теперь уже на всех без разбора.

Рядом с Галковским остальные «новые» кажутся фигурами совсем иного масштаба и темперамента. То, что у Галковского является судьбой (как бы она ни представлялась иным комической), у критиков типа Ефима Лямпорта – пародия. Отрицательное обаяние Галковского здесь трансформировано в мелкий нигилизм, выяснение отношений с миром – в ничтожную борьбу за пространство на коммунальной кухне, ревность – в зависть, с явными трудностями обретенный сарказм – в обыкновенное хамство. Критика «НГ» не случайно в конце концов отвергла Галковского – «подпольный человек» сменился коллективным Смердяковым. Коллективным, стайным – недаром возникло самоназвание «бродячая стая». Плохие манеры были возведены чуть ли не в культ; потоком на страницах «НГ» пошли смакующие детально жизнь и деятельность известных людей сплетни, слухи, подробности. Всякая неудача встречалась с радостью, упоением, восторгом; удача, напротив, должна была быть непременно опорочена. На таком внушающем отвращении фоне единственными движителями общественной нравственности и морали, а также ведущими эстетическими экспертами должны были предстать в белых одеждах только лишь «новые» критики «НГ».

Любопытно, что персоналии старших поколений литераторов этой критикой в ее почти тотальной оппозиционности практически не затрагивались. Напротив, с ними обращались с подчеркнутым пиететом. А отдельные персоналии были избраны даже в качестве культовых – например, Владимир Лакшин, к концу своей жизни совершивший явный идеологический поворот в сторону просвещенного патриотизма. Чем, собственно, опять подтвердилась сугубая идеологичность критики «НГ» – ведь не за эстетику же традиционного литературно-критического реализма он был востребован. Отметим, что ни Золотусский, ни Аннинский, ни Дедков этой чести удостоены не были.

Объектом обстрела была все-таки идеология либерализма – каждый, кто так или иначе был ей причастен, подвергался остракизму. Однако самым уязвимым местом «новой» критики стала не столько бойцовская идеологичность, сколько неотчетливая филологическая подготовка, слабый профессионализм, подгримированный поверхностными сведениями из истории советской литературы.

И в особенности на фоне «бродячей собаки», эпигонски подхватившей поначалу стилистику прежнего состава критиков «НГ», выиграл литературно-критический раздел газеты «Сегодня», продемонстрировавший филологическую выучку вкупе с полемической хваткой. Здесь было свое оружие: эрудиция, ирония, многописание. Качество плюс количество.

5

Начну с количества. Мало кто из обозревателей текущей словесности может сравниться по количеству написанных текстов с неутомимым комментатором литературных новинок Андреем Немзером. Практически ни одну из сколько-нибудь заметных публикаций не минует его вольный пересказ, переходящий порой в заметку по поводу, снабженную множеством отсылок к «себе предыдущему». Трудолюбивый хроникер, газета «Сегодня» работает по принципу почти библиографическому, не упуская возможности даже постатейной росписи журналов. Историки будущего наверняка скажут Немзеру огромное человеческое спасибо за его титанический труд, последовательно уничтожаемый неутомимым Хроносом к завтрашнему выпуску газеты. Если продвигаться от одной рецензии Немзера к другой, не погружаясь в собственно рецензируемые тексты, то возникает чувство глубокого удовлетворения все возрастающим богатством этой самой русской словесности – когда бы не послевкусие: после чтения заметок и рецензий не покидает ощущение титанической, повторяю, работы, результат каковой не равен ни рецензируемому произведению, информация о котором чаще всего расплывчато-туманна, хотя и изящно-филологична, ни личности самого рецензента, странным образом сочетающей в своих пристрастиях безнадежно несочетаемое – беллетристическую увлекательность Алексея Слаповского с философической скукой Марка Харитонова. Кто нами избран, с тем пойдем до конца. Определенный «лоббизм» критики «Сегодня» диктует и художественный пафос, которым отмечена страница «Искусство». Пафос – и затаенную мечту о художественности, унаследованную от стилистики критиков предшествующих поколений, тексты которых были непременно украшены замечательными образами.

То тут, то там щедрой рукою критика были разбросаны либо «крик освобождения, вырвавшийся из груди литературы», или катаракта несвободы, «которую только сильные могут содрать со своих глаз. Да и то при условии, если она вообще может покрыть глаза сильных». У художественного критика обязательно возникало или «острие ножа», которым правдивая литература «вспарывает действительность»; или «народ в массе своей», или «паралич», от которого должно «очнуться» общество (медицинские образы, образы всяческих болезней относились к излюбленным в лексиконе художественной критики); или, наконец, «геркулесовы усилия по чистке народного сознания, по выведению его на свет божий». Примеры позаимствованы мною из статьи И. Золотусского «Крушение абстракций» («Новый мир», 1989, № 1), но тяга к образности – не его индивидуальная стилевая мета. Так, И. Виноградов в своей статье «Между отчаянием и упованием» («Континент», № 83) не может не опереться на тотальный образ («…коммунистический монстр, без особых потерь преодолев опасную хрущевскую оттепель, стал разбухать от собственного цинизма и безнаказанности, расползаясь наглой идеологической, террористической и прямой военной экспансией по всему миру и высасывая последние жизненные соки из страны»), собственно говоря, находящийся в непосредственной стилистической близости с образной системой газеты «Правда» – там мы легко всегда обнаруживали и старого знакомца «монстра», только капиталистического, который «разбухал, расползаясь», непременно «по всему миру» и уж, конечно, «высасывал все соки» из какой-нибудь Мексики, Латинской Америки или в крайнем случае Африки (я не касаюсь сути этапного сочинения критика о судьбе и месте в отечественной словесности Владимира Максимова – речь идет только о стиле).

Тогда, как правило, и названия книг или статей были метафорическими, образными – скажем, «Тепло добра» или «Ядро ореха»; и зачин статьи шел с какого-нибудь образа, как бы метафоры времени, выразительного примера из жизни, или какой-нибудь байки, которая при внимательном рассмотрении оказывалась чуть ли не притчей: «Недавно в одном высоком собрании, куда я попал, как кур в ощип» – и т. д.

Так вот, эта тяга к художественности (по-своему, конечно) преобразилась и в текстах новых газетных критиков, которым быть учителями «народа в массе своей» уже как-то неловко, а просто информаторами (главная все же задача газетной критики) – скучно. Поэтому зачин и в новой критике, при всем ее отличии от старой, остается высокохудожественным: «В годы застоя обозреватель “Сегодня” дружил с молодой домохозяйкой, которая…» – и заметка понеслась прямой дорожкой к метафоре незавершенного гобелена, под условным названием «Изнеможенье» («Сегодня», 1995, 21 сентября).

Готова была сама с собой поспорить, что после изложения содержания журнала «Иностранная литература», № 8 за 1995 год критик не избежит искушения в качестве финальной коды закольцевать изнеможенье «изнеможеньем» – так оно и вышло, да еще и с непременным «я», за состоянием души которого с особым трепетом следят читатели ежедневной газеты: «От самого себя: от собственных твоих гордыни, изнеможенья, нежности, любви. Уберечь». Нет, до жеманных инверсий и душистых перечислений предшественники критиков-«газетчиков» не доходили.

В принципе, родственного обнаруживается (при внимательном рассмотрении) не так уж и мало. Там, где у предшественников присутствует что-нибудь «глубинно-духовное» (И. Золотусский) или по крайней мере «духовно-экзистенциальное» (И. Виноградов), «новый» в газетной заметке блеснет «контекстом» и «семантикой» (А. Н. «Сегодня», 1995, 13 сентября) или «коллапсом… арматур-идеологий» (Б. К. «Сегодня», 1995, 21 сентября). А разговорные обороты вроде «кура, попавшего в ощип», в контексте «критики феномена» или все той же «семантики» сменяются не менее смелыми и удачными оборотами, как «плевать с высокой колокольни», «натурально» («натурально, читал»). А у еще более изысканного (правда, после нескольких рецензий А. Н., написанных в стихотворной форме, я, честно говоря, засомневалась, кому вручить пальму первенства по части изысканности) критика, Б. К., появится «надсада неумелой любви». Что еще? О пафосе мы уже говорили. Соблазн учительства, громоподобного «выговаривания» плохо успевающим («грязь блудословия», «бракодел», «мерзко») тоже, увы, остается. Так что текст – текстом, контекст – контекстом, «новые» сменяют «старых», а стилистические отличия при ближайшем рассмотрении не столь уж и контрастны.

6

В вышеупомянутой новомирской статье 1989 года И. Золотусский произнес общеизвестные, но верные слова о «приказной», или «заказной», критике.

В критике «новой» заказ внешний сменился внутренним – самозаказом по обслуживанию своей референтной группы. Например, ничего, кроме хорошего или очень хорошего, мы никогда не прочтем в газете «Сегодня» о прозе Андрея Дмитриева (я не оцениваю сейчас качество его прозы – я лишь о критике, даже скорее о внутренней ее интонированности). Или – Алексея Слаповского. Непременного искреннего комплимента всегда будет удостоен Петр Алешковский. Что бы ни сочинили о текущей словесности Александр Архангельский или Андрей Немзер, в их «индексе цитирования» или просто именном перечне эти фигуры будут представлены непременно. Творческая солидарность прежде всего. К «чужакам» же применимо любое оружие – вплоть до тяжелой артиллерии, как к заметкам Коновалова-Голлербаха в «Звезде» (см. «Сегодня», 1995, 14 февраля; «Сегодня», 1995, 24 февраля), что дало выразительную возможность их автору (чью оценку деятельности «НЛО» я не разделяю вовсе), может быть, и не совсем справедливо, но очень грустно заметить: «Сколько трудов положено на создание этой шкалы, на притирку элементов, на выработку единого мнения. Как долго созидалась вся пирамида, каких усилий от каждого требовало создание этой иерархии, какой коллектив сложился…» («Звезда», 1995, № 6). Сложился.

Возникает ощущение, что, несмотря на твердое проведение границ и резкое размежевание «Сегодня» с «новой» критикой «НГ», стилистическому ее влиянию (подспудному) подвержены даже, выражаясь языком А. Н., ее идейные «супротивники». И вот уже мы становимся свидетелями погрома (без преувеличения), учиненного С. Гандлевскому («Трепанация черепа»), поводом к которому послужило неосторожное упоминание автором имени сотрудника газеты «Сегодня»…

7

Все мы варимся (привет образно-художественной критике) в одном, если так можно выразиться, контексте.

И, естественно, влияем друг на друга, несмотря на все различия в языке, стиле, а также происхождении и принадлежности к поколению.

Журнальная (художественно-идеологическая) критика, как мы обнаружили, продолжает оказывать влияние на «новую», как бы та ни отделялась при помощи преувеличенного уважения или, наоборот, отстрела вроде курицынского (например, издевательская нигилятина по поводу романа Г. Владимова. – «Литературная газета», 1995, 11 октября), изощренного филологизма или всеохватного наплевизма. А газетная критика, в свою очередь, влияет на журнальную.

Толстые журналы начали разукрупнять монолиты. Так возникли новые мобильные, динамичные рубрики – «Эхо» Л. Аннинского в «Дружбе народов», «По ходу дела» А. Марченко и позже присоединившегося к ней П. Басинского в «Новом мире», «Литературный пейзаж» в «Знамени», где рядом с традиционной рубрикой «Критика» возник новенький «Наблюдатель».

В «Наблюдателе» по редакционному замыслу, который начал реализовываться со второго полугодия 1995 года, осуществляется задача как можно больше информировать читателя о текущей словесности – желательно без «прибамбасов», изысков и кокетничанья. В «Новом мире» рядом с рубрикой «По ходу дела», не без раздражителя со стороны насыщенных информацией о новых книгах газет, появились, кроме «Книжной полки», «Периодика», «Зарубежная книга о России» и «Русская книга за рубежом». В «Звезде» – «Путеводитель по книжному миру».

Так что с литературной информацией ситуация в журналах, ранее сосредоточенных на концепциях, а жанрово предпочитавших крупногабаритные статьи, потихоньку выправляется. Причем с объективной информацией: оценку в аннотациях дать сложновато, да и надо ли? не свидетельствует ли само появление аннотации уже об оценке (важности) книги, на которую обращено внимание? Хотя встречается оценка, от которой не может удержаться автор аннотации (порою безымянный), особенно в «Наблюдателе», где эзопов язык тоже переживает внецензурное рождение (поэтика намеков, аллюзий и характерных, акцентированных умолчаний).

Зато объективность эта с лихвой компенсируется авторскими рубриками-откликами, полемическими по замыслу, с обязательным задиранием оппонента и даже (поклон участникам забега «НГ») переходом на личности. Точно сформулировала в рубрике «По ходу дела» («Новый мир», 1995, № 4) Алла Марченко: отсутствие культуры «и превращает наши разногласия в мордобой». Но разве не этот отнюдь не респектабельный жанр с легкостью удивительной здесь же подхватывается и ею самой? Так же, как подхвачен в толстых журналах жанр «светской» литературной хроники, которую отчасти пародийно, отчасти всерьез ведет неутомимый Сандро Владыкин в газете «Коммерсантъ». Ведь и Марченко («Новый мир», 1995, № 6) не удержалась от саркастического описания новогодней «шикарной тусовки» по «раздаче премиальных пряников», устроенной журналом «Знамя», а «Звезда» коллекционирует иронические картинки московских «тусовок» посредством публикации писем в редакцию вашей покорной слуги.

В статье «Сладкая парочка» автором настоящих строк уже был зарегистрирован переход критики изящной словесности в сферу литературного быта, и переход этот состоялся именно в новогазетной критике, а журналы – через определенную временную дистанцию – его сначала отрефлектировали, а потом спародировали.

Тем самым критика в «тонких» изданиях сыграла свою исторически положительную роль раздражителя, существенно расширив жанровый репертуар критических разделов «толстяков», легко усвоивших и в иных случаях по-своему усовершенствовавших в силу наработанного профессионализма ее приемы. И польза была несомненной: стало ясно, что критика есть дело веселое, а качество идей и количество наблюдений если и пострадают от вторжения стилистики свободного разговора, то лишь там, где неразборчиво подхвачена совсем уж чуждая традиционным журналам развязность: когда уважаемый критик, обладающий заслуженной репутацией серьезного аналитика, вдруг кидается, «задрав штаны», вслед за Денисом Гореловым или Ефимом Лямпортом, что производит на окружающих несколько комическое впечатление, ибо в хамстве их все равно не перещеголяешь, а свою индивидуальную окраску неизбежно утратишь.

Впрочем, у журнальной критики, в отличие от газетной, где состав участников подвергается тщательному отсеиванию, страницы для авторов открыты достаточно широко, деление на «своих» и «чужих» («ты в наш садик не ходи») не такое затвердевшее.

Здесь рядом печатаются Немзер и Басинский, Агеев и Архангельский, Линовецкий и Рассадин, Курицын и Латынина; неожиданно для себя встречаются разные критики, с разными представлениями о критериях, разными, порою противоположными, оценками, отнюдь не сходными литературными убеждениями и представлениями. Журнальная критика распрощалась с «руководящей и направляющей» ролью, а теперь еще и избавилась от обязательности быть «серьезной». Спасибо прессе, и пожелаем ей всяческих успехов в ее стремительных поисках. Все лучшее, уверена, будет понято и «поднято» критикой «соседней». А худшее… что ж, недаром газета живет всего один день.

1996

Критика – это критика

Критика нулевых строит литературу, напоминая сумасшедшего, который издает указы по палате № 6. Тютькиных и Пупкиных объявляет чуть ли не равновеликими Пушкину и Гоголю, бездарных авторов недавнего советского прошлого – «нашим наследием»: ах, забыли уроки Чивилихина, ах, Проскурина забыли. Пушкина и Гоголя с важным видом подверстывают к Тютькиным и Пупкиным. Восхищение графоманией и поджатые губы по поводу таланта с неправильной пропиской (после истории с Михаилом Шишкиным) уже не удивляют. Критериев нет, профессии как школы нет, вкуса нет, эстетической совести как категории тоже нет. Бездоказательная, неаргументированная, продажная, размалеванная, кривляющаяся, циничная и безапелляционная, приятельская и все равно (или – за все это?) ненавидимая писателями, критика вызывает в лучшем случае равнодушие.

Занятия критикой могут показаться со стороны 1) изысканно-элитарными, 2) подчиненно-подсобными. Для немногих это образ жизни, если не служение (литературе, обществу, высшему смыслу и прочим пафосным штукам), для большинства – способ зарабатывания денег при оказании заказанных клиентом услуг. Есть среди критиков и изживающие свои комплексы, мстящие литературе – за неприятие, замкнутость, холодность, да мало ли за что? Всё уязвимо и все уязвимы.

А ведь неплохо начиналось.

О золотом веке и о серебряном, а также о сталинском не буду – вот пейзаж последних 55 лет. Именно критика (ну не вся, конечно, а передовой ее отряд, и в архаичной стилистике) объявила поиск соцреализма с человеческим лицом: со статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» («Новый мир», 1953, № 12) все и начинается; а уж потом Илья Эренбург, отличный газетчик и посредственный беллетрист, найдет новому времени метафорический заголовок: «Оттепель» («Знамя», 1954).

Критики-шестидесятники журнала «Новый мир», пересказывая и толкуя прозу и очерки, на самом деле пытались влиять на общество через читательское сообщество. Это была так называемая реальная критика – чаще всего в публицистической форме, с внутренним девизом говорить правду – в пределах возможного – и поддерживать тех, кто говорит правду, только правду и ничего, кроме правды. Здесь таилась, как оказалось, очень коварная ступенька. Говорить всю (гражданскую) правду – значило обнаруживать контровые идеи. Нельзя критиковать своих, подвергать их прозу (или стихи) такому же жесткому анализу, как прозу других.

Дифференциация общества (а не только журналов, единственного прибежища для литературно-критических жанров) шла через самоопределение читателя – его общественно-политической и одновременно эстетической (все-таки) направленности. «Марксисты-идеалисты» клялись реализмом – другой эстетики для них не существовало. Неадекватность и упрощение интерпретации были продиктованы стратегическими, то есть тактическими, внеэстетическими соображениями. Но так или иначе, будучи легальными критиками в условиях для настоящей критики совсем не предназначенных, они стремились выискать максимум из возможного. Уже потом, после разгрома журнала, после конца эпохи Твардовского, в начале 1970-х у иных из шестидесятников начался период долгого перехода и мировоззренческих изменений (пример – И. Виноградов); другие остались на том, на чем стояли. И до сих пор стоят (Б. Сарнов, Ст. Рассадин, например). Хотя все они, включая не названных, вынужденно ушли в литературоведение. В историю. А кто и в настоящую филологию – и там, уже в этом «поле», соединились с С. Г. Бочаровым, отчасти с С. С. Аверинцевым.

Гораздо более единой и скучной критика стала в так называемые годы застоя. Разделение сохранялось, еще не остыла память о разделении на критиков прогрессивного направления, что группировались вокруг «Нового мира» (однако это были уже совсем иные, не те критики, что составляли славу журнала эпохи Твардовского), «Дружбы народов» – и тех, кого подбирали «Наш современник» или «Москва», не говоря уже о «Молодой гвардии», со статьями В. Чалмаева, о которых А. Солженицын отозвался как о мычании тоски по смутно вспомненной национальной идее.

Кстати: и те, и другие, и третьи (официоз) в 1970-е – первой половине 1980-х встречались на страницах одной и той же «Литературной газеты». И те и другие понимали (хотя могли и ненавидеть) друг друга, потому что говорили и писали на одном и том же языке. И его оттенки, и намеки, и подтекст, и контекст – все это расшифровывалось участниками без затруднений. Перевод с эзопова языка осуществлялся синхронно.

«Литературные дискуссии» заказывались инстанциями. В редакции «Литературной газеты» (самой живой из всех мертвецов) натужно выдумывались темы для организованных «споров» и «полемик». Позже, уже в 1988-м, Л. Аннинский с иронией описал эту ситуацию: «…Дискуссии удручающи, и не столько по уровню участников, сколько по уровню цели и темы. Занимает или не занимает данный жанр должное место? Хорошо ли мы поработали с молодыми или нехорошо? Виноваты ли критики в том, что писатели впадают в хвастовство и прекраснодушие, или те сами виноваты? Кто имеет право переводить – знаток или талант? А кто не имеет права, пусть отваливает. Все это, пардон, драка у кормушки, а никак не обсуждение проблем. Крику много, а – скучно».

И все же под явной скукой вымученных статей и псевдополемик таился огонь. Редко, но все же выходили вызывающе свободные по мысли литературно-критические работы, обладающие эстетическим уровнем и общественным темпераментом. Критику читали – и тиражи книг литературных критиков были весьма высокими, до десятков тысяч (!) экземпляров. (Причем тиражи были как дутые, так и недутые: книга заранее заказывалась по тематическому плану, и заказы подсчитывались.) Да и в дискуссиях порой полыхало – провокационный поджог, разгоревшийся в целый пожар, случился на дискуссии «Классика и мы», состоявшейся не на печатных страницах (публикация стенограммы стала возможной только в начале 1990-х), а вживе, 21 декабря 1977 года, в зале Центрального дома литераторов – там при стечении затаившей дыхание искушенной публики (более 400 человек) сражались Петр Палиевский, Вадим Кожинов, Ирина Роднянская, Анатолий Эфрос, Валентин Оскоцкий, Юрий Селезнев. Евгений Сидоров стремился дипломатично успокоить собравшихся, но даже у будущего посла в ЮНЕСКО замирения не получалось. Речь шла не столько о литературе (и о культуре), сколько о политическом выборе, стратегическом для страны: о русском и «нерусском». Дискуссия вышла далеко за рамки объявленной темы и показала кипящие в обществе истинные страсти.

Эти страсти обнаружились прямо – тогда, когда партийную крышку с парового котла подняли. В 1986 году.

Литературные критики в эпоху гласности стали чуть ли не самыми востребованными – из всей профессиональной массы литераторов. (Ну, после экономистов, конечно, после Н. Шмелева, Л. Пияшевой, Г. Попова, выступавших тогда в журналах, причем последний обрел известность тоже в амплуа литкритика, после выхода рецензии на роман А. Бека «Назначение».) Причем – критики-публицисты. По замечанию Игоря Золотусского, публицистика «распечатала банк идей», добавлю – в форме критики. А еще критика была мобилизована как комментатор к прошлому – к массиву публикуемых, ранее запрещенных, текстов, требующих актуализации предисловий и послесловий. «У входа в активную зону культуры, в культурное завтра сложились, ожидая резонанса и порою мешая друг другу, разные литературные поколения, вещи, отмеченные цветом разных эпох. Образовалась своего рода “культурная пробка”, сгусток. Внутри нее не могут не искривляться, не видоизменяться силовые линии текущего литературного процесса» (Ирина Роднянская).

С напряжением преодолевалась граница между литературной метрополией и эмиграцией. В крупном по объему выпуске специального литературно-критического альманаха «Взгляд» (1988) еще нет ни одного (!) упоминания о литературе эмиграции. А после встречи-конференции в США, состоявшейся в том же году, Андрей Битов загадочно заключил: «Грызни не было», и уже в последующем выпуске (1989) «Взгляд» публикует два подробных очерка критиков о встрече с писателями-эмигрантами: Льва Аннинского и Олега Михайлова.

И все же – самое главное было обретено: «право критиков иметь разные точки зрения» (см. «От редакции». – «Взгляд», 1988, с. 5).

Теперь особый литературный и общественный резонанс вызывает «гражданская война», ведомая критиками противостоящих изданий. Либеральный блок – это «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Юность», с некоторой натяжкой «Новый мир», еженедельники «Московские новости», «Огонек», «Литературная газета». Полемику ведут критики демократической и либеральной ориентации широкого фронта – от шестидесятников Игоря Дедкова (которому только после начала перестройки разрешено вернуться в Москву из Костромы, куда он был фактически сослан после окончания МГУ) и Игоря Виноградова до Андрея Немзера. Им противостоит национально ориентированный блок изданий (журналы «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», еженедельник «Литературная Россия», ежедневная «Советская Россия»), где постоянно в роли критиков выступают Станислав Куняев, Михаил Лобанов, Марк Любомудров, Владимир Бондаренко, Сергей Семанов, Владимир Бушин. Механизм отношений запущен, попытки вызвать чуму на ваши два дома, встать над схваткой в виде третейского судьи, как это попыталась сделать Алла Латынина, результата не приносят. Накал и градус полемики приводят к призыву с самой высокой тогда трибуны, газеты «Правда»: соблюдать «культуру дискуссий» (так называлась одноименная передовица).

Разные (порой противоположные) точки зрения пытается в конце 1980-х сопоставить дискуссионно, в формате диалога критиков, «Литературная газета». Но эти диалоги, в которых стороны пытаются сдерживать свои страсти, носят искусственный характер, и сама рубрика обрывается, не выдержав накала и напряжения – тогда, когда Бенедикт Сарнов и Владимир Кожинов предъявили друг другу (и стоящим за ним определенным направлениям, литературно-идеологическим протопартиям) прямые обвинения.

Период, когда критика находится в центре общественного внимания, когда литературная статья способна вызвать отклик не меньший, чем сам литературный материал, на котором она построена, а даже больший; когда рецензия на книгу становится диагнозом общественного устройства, занимает несколько лет – с 1987 по 1990 год, совпадая с увеличением тиражей литературных ежемесячников, где эта критика имеет пространство для аргументации и доказательств, для логического развертывания и обоснования своей позиции. Этот период дал критике возможность не только договорить то, что она не успела (или не смогла) в период оттепели, но и предъявить качество анализа текста, на которое повлияла (в 1970-е годы) филология.

С начала 1990-х годов именно критики, а не знаменитые прозаики, как было принято раньше, встали во главе литературных журналов. Происходит отказ от идеализации самого занятия литературным делом. Подход представителей новых поколений критиков и прозаиков к журналу и его критическому блоку прагматичен: «Сегодняшний “толстяк”, публикующий журнальные варианты художественных текстов и критический блок, представляет собой идеальную для российской конфигурации форму раскрутки произведения и автора» (Ольга Славникова).

В начале 1990-х на авансцену выдвигается новая разновидность литературной критики – газетная. В «Независимую газету» приглашены литературные критики Борис Кузьминский и Андрей Немзер, которые обладали отличной филологической подготовкой. Здесь формировалась совсем новая ветвь газетной критики, не похожая ни на критику «Литературной газеты» либо «Московских новостей», ни на толстожурнальную, огоньковскую и т. д. Эта критика занялась не комментариями к запрещенным текстам, не публицистическими воззваниями, не разговорами о жизни, не общественными диагнозами и прогнозами (как реальная критика 1960-х), а собственно текущей словесностью в режиме ежедневной газеты. Эта критика была по-своему амбициозной, но в то же время оценивала свою миссию скромнее, чем ее предшественники-шестидесятники, претендовавшие на роль пророков и пастырей. Те вообще засомневались в наличии современного предмета: «После некоторого оживления, связанного в основном с публикацией “отреченных книг”, литература вышла в полосу хронического бесплодия. Ни новых ярких романов, ни новых имен на устах у всех» (Владимир Лакшин).

Вместо так называемого единого литературного процесса возникает не просто «другая литература», как показалось в конце 1980-х, а несколько литератур, и у каждой есть свои критики. Каждый лидер может выдвинуть, обосновав свой выбор, свою «группу» в качестве главной. Так, Александр Агеев («Конспект о кризисе». – «Литературное обозрение», 1991, № 3) рассуждает о том, что только книги о ценностях «частного человека» (А. Битов, Б. Окуджава, В. Маканин, А. Курчаткин, Р. Киреев) «составляют, очевидно, некий мейнстрим, главное течение литературы», Вячеслав Курицын, отметив распадение процесса на «субкультуры», выдвигает постмодернизм как «единственно актуальное эстетическое состояние» («Огонек», 1991, № 8).

Единого смыслового пространства критики более не существует.

Если литературная критика – условно аристократическая – предлагает и обсуждает свои версии развития литературы, пытается выстроить систему оценок, если ее адресат – серьезный читатель, то литературная журналистика (гламурная критика нового века) представляет прежде всего интересы рынка. Если аристократы влияют (или думают, что влияют) на литературу, то литературные журналисты гордятся тем, что, как им кажется, влияют на объемы книжных продаж.

Кроме критики аристократической, критики газетной и критики гламурной проявляется еще одна разновидность критики: филологическая. Она возникает вместе с новыми периодическими изданиями, основанными на фундаменте строгой филологии, – «Новое литературное обозрение», издававшаяся некоторое время «Новая русская книга». «Критическая масса», появившаяся на месте исчезнувшей «Новой русской книги», тоже исчезла.

Но поляризация – и деление – критики происходят постоянно. Критики разделяются по отношению к определенным ценностям, главная из которых – сама литература, ее существование. Алла Латынина вслед за В. Лакшиным подвергла сомнению само ее развитие, назвав ситуацию «сумерками литературы». Задачей критиков, придерживающихся другого мнения, стала демонстрация наличия новых явлений в литературе – будь то постмодернизм, включая концептуализм, необарокко, соц-арт и другие направления (Вячеслав Курицын, Михаил Эпштейн; с комментариями выступили Михаил Айзенберг, Дмитрий А. Пригов, Сергей Гандлевский и др.), будь то традиционная по духу проза писателей новых поколений – прежде всего Петра Алешковского, Андрея Дмитриева, Марины Вишневецкой, Алексея Слаповского, Марка Харитонова, поддерживаемая Андреем Немзером и Александром Архангельским. Критики, выдвинувшие «новых реалистов» (Олег Павлов, Алексей Варламов и др.) – Павел Басинский, например, – рисуют свою карту современной словесности, не совпадающей с другими вариантами (например, сугубо «национальным» вариантом В. Бондаренко). Критики стремятся «зарегистрироваться» в роли архитекторов событий и проектов, становятся кураторами литературного дела.

Вторжение массовой литературы вывело на общелитературное поле еще одну разновидность – критика-дизайнера. Его жанры: апологетическая аннотация вместо рецензии, рекламный листок вместо аналитики.

Несмотря на эти обстоятельства, сегодня критики всех поколений действуют в литературном пространстве: шестидесятники и антишестидесятники-почвенники; семидесятники и восьмидесятники, девяностники и нулевики: в газетах и интернете, еженедельниках и на радио, а также в упрямо продолжающих выходить, несмотря на опережающие поминки, толстых литературных журналах. Не хор, но и не разнобой, потому что площадки поделены; и только в толстожурнальной пересекаются критики всех поколений, от Ирины Роднянской до Валерии Пустовой, Евгении Вежлян, Василины Орловой («Новый мир»), от Валерия Шубинского и Владимира Поляковского, Дарьи Марковой, Ольги Бугославской до Лазаря Лазарева и Андрея Туркова («Знамя»).

Это опровергает тезис о том, что каждому поколению в критике соответствует свой формат – и семидесятник не имеет права на аккредитацию в интернет-критике, а критик условно молодой противопоказан толстому журналу. Для разъяснения ситуации следует обратиться хотя бы к молодой поэзии, имеющей шанс выйти на смотровую площадку там и тут. Да, критика утратила былую – неофициальную, что поважней официальной – влиятельность и пока не обрела новой. Так ведь и газеты, столь же влиятельной, как New York Times, у нас тоже нет.

Но будет?

2005

«Меня упрекали во всем, окромя погоды…» Александр Исаевич об Иосифе Александровиче

1

Два русских нобелевских лауреата, два изгнанника, поэт и прозаик, Иосиф Бродский и Александр Солженицын, – а разделяющего их больше, чем объединяющего. Хотя объединяющее – континент русского языка, благодаря которому существует и русская литература, и, как ее частность, русские нобелевские лауреаты. Русский язык многосоставен, таит в себе множество путей, дорог и тропинок, по которым можно путешествовать. Здесь могут жить, практически не встречаясь, даже гении и титаны, как не встретились Толстой и Достоевский. Такая невстреча была, казалось, предназначена Солженицыну и Бродскому. По крайней мере, при жизни Бродского никакой встречи, ни очной, ни заочной, за исключением одного письма, о чем недавно написал Лев Лосев («Солженицын и Бродский как соседи». – «Звезда», 2000, № 5), не было. Но вот прошло несколько лет после безвременной кончины поэта – и случилось событие неожиданное и литературно неординарное: Солженицын встретился с Бродским. Внимательно перечитал его стихи при подготовке своей «Литературной коллекции».

И Бродский ему не понравился.

Не понравился настолько, что, обычно тщательный и аккуратный, даже педантичный в ссылках и оговорках, Солженицын допускает – случайно ли, намеренно – неточность, даже фактическую ошибку, приписав поэту составление книги 1989 года – «Часть речи. Избранные стихи 1962–1989». На самом деле сборник составлен не самим поэтом (не слишком любившим, как известно, это занятие), а Э. Безносовым. Специальным значком © указано, что права на композицию, на состав принадлежат не автору, а издательству, выпустившему рассыпающийся в руках том тиражом 50 000 экземпляров, – «Художественной литературе».

«Этот томик избранных, если читать весь подряд… Тут остановлюсь. В каком порядке стихи расположены? Не строго хронологически, этому порядку Бродский не вверяется», – пишет Солженицын в первом абзаце своей статьи (из «Литературной коллекции») «Иосиф Бродский – избранные стихи» («Новый мир», 1999, № 12).

В письменной и устной речи Солженицына случайности исключены – не случайно он употребляет эпитет «строго»: словечко, что вырвалось, на самом деле определяет позицию автора статьи. Автор строг, он с самого начала выбирает позицию не читателя, даже придирчивого, вникающего и старающегося понять, а строго спрашивающего с поэта: ответьте, почему и в каком порядке ваши стихи расположены? Дальше следует еще один вопрос – уже с последующим предположением, допущением: «Значит, он нашел какую-то иную внутреннюю органическую связь, ход развития? Тоже нет, ибо видим: от сборника к сборнику последовательность стихов меняется. Стало быть, она так и не найдена». Учитель – ученику: садись, два. Ответ неудовлетворительный. И нет дела учителю, что ученик и даже тень его давно уже вышли из класса, а скорее всего, вообще в нем никогда и не были. И к предмету – «составу» сборника, по поводу которого последовали столь строгие вопросы – «ученик» не имеет никакого отношения.

Но это – метод полемики распространенный, часто избираемый неординарными, «монологическими» личностями. Если нет основы для полемики, если не за что для начала зацепиться, а какая-то фигура явно занозила душу, вызывает скребущую неприязнь, то для того, чтобы оттолкнуться и поплыть, основу надо вообразить. Так Солженицын начинает полемизировать с воображаемым Бродским, неправильно, с точки зрения Солженицына, составившим свой сборник.

И дальше – Солженицын в роли критика по той же модели.

Воображая и домысливая объект своей критики и полемики.

Объект, что говорить, сильный и яркий, и отношение он вызывает у Солженицына соответственно энергичное.

Энергично отрицательное.

Солженицын Бродского не принимает. Что ж, это дело вкуса, скажете вы. Но это первая сторона.

Вторая, и более существенная – Солженицын Бродского разоблачает. И это самое интересное, потому что на самом деле в этом разоблачении, очень страстном и энергичном, вырисовывается не столько объект критического преследования, но и портрет критикующего, ниспровергающего и разоблачающего.

Статья – не только и не столько портрет Бродского, сколько автопортрет Солженицына.

(Впрочем, оговорюсь, что солженицынскую «литературную коллекцию» будет любопытно почитать подряд именно с целью понимания Солженицына – не для того же, чтобы с его помощью приблизить к себе творчество Липкина, Лиснянской, Светова и других, к которым Солженицын относится гораздо теплее и снисходительнее, если не любовнее, чем к своему соседу по Нобелевке.)

2

Начнем, в свете всего вышесказанного, не с Бродского, начнем с языка. Не буду повторять всем известное о пристрастии Солженицына к расширению (одновременно – углублению) русского литературного словаря. Но одно дело – расширение словарного запаса в прозе или публицистике, другое – в литературно-критическом эссе. Тут все-таки нам не избежать Бродского – на фоне его лирики тот язык, которым в качестве литературно-критического инструментария пользуется Солженицын, кажется особенно выразительным – из-за своей несовместимости с поэзией Бродского.

Перечислю лишь некоторые, может быть, и не самые выдающиеся примеры: «Изжажданно ли окунанье в хляби», «бравадно», «ядче всего изъязвить», «сдерги», «просочено», «просквознет», «перетёк начался», «петушинство», «апофеоз… рассудливости», «изневольно», «заножённость». И это лишь малая часть солженицынский архенеологизмов. Интереснее всего, однако, не сама лексика, а еще и синтаксический, фразеологический строй, архитектура фразы, в которую Солженицын лихо вписывает свое словечко, например: «И мода эта не могла не заполонить Иосифа Бродского, возможно, при очевидной его личной уязвимости, – и как форма самозащиты». И бог с ним, что заполонить ставит читателя в тупик, потому что в современном словоупотреблении означает скорее «заполнить с избытком», чем «взять в плен». Солженицыну с его энергией отрицания – не до мелочей. Или, например, он пишет: «Совсем другой полюс искреннего чувства поэта прокололся в раздраженнейшей “Речи о пролитом молоке”» (еще 320 строк). Опять-таки в современном употреблении слово «проколоться» и означает обнаружить свое истинное лицо – при чем же здесь тогда «полюс искреннего чувства»?

Не для придирки я выбираю из солженицынского текста эти примеры, а для ясности – ими лишний раз демонстрируется несовместимость языкового порядка Солженицына с тем предметом, о котором он взялся судить. Эти языковые набеги – через труднопреодолимый барьер – не достигают своей цели, вернее, бьют мимо нее, ибо область ее языкового обитания находится совсем по другому адресу.

И тем не менее в чем никак нельзя отказать Солженицыну, так это в настойчивости. Если крепость не сдается, ее берут измором. Если враг не сдается, его уничтожают.

Русская литература второй половины XX века оказалась так богата на внутренние, в том числе идеологические, сюжеты, что даже в «стане» уехавших из страны – по доброй ли воле или изгнанных из нее – постоянно шли (и продолжаются) битвы, сражения – слова «споры» и «полемика» будут слишком мягкими. Отнюдь не избежал этого столкновения мнений, соображений и идей Александр Солженицын. Напротив, зачастую он же их и провоцировал. И случай с Бродским обнаруживает неувядающий темперамент, соединенный с учительской строгостью (кстати, в статье есть один умилительный момент – это когда Солженицын выговаривает Бродскому за неправильное употребление терминов из учебника школьной геометрии – то ли катет, то ли гипотенуза. Вот тут-то он, выражаясь словечком из его же текста, и «прокололся»: учитель математики из рязанской школы в Солженицыне не погиб).

Но это все может показаться частностями, так сказать, береговыми маяками и указателями. Где же проходит главный водораздел – между Солженицыным и Бродским?

Солженицын негодующе цитирует одну очень важную для понимания обоих фразу Бродского: в XX веке для пишущего «невозможно принять [и] себя абсолютно всерьез».

Бродский в этом уверен. И вся его поэзия, исполненная горькой самоиронии, не исключающей постановки самых серьезных, проклятых вопросов бытия, это подтверждает.

Солженицын уверен – так же абсолютно – в обратном: в XX веке пишущий должен принять себя всерьез и нести это бремя.

Ответственность перед «временем и местом» ощущают оба, но каждый воплощает эту ответственность по-своему.

Но вот именно иронии Солженицын не прощает Бродскому, ибо ирония может быть направлена на что (и на кого) угодно, для нее нет границ и пределов. Каждое, каждый, каждая: существо, явление, человек, страна, народ могут попасть под ее разъедающую (или оживляющую, кто как считает) струю. Не гарантирован от налетов такой иронии ни один даже очень талантливый, даже гениальный писатель.

Солженицын же категорически не приемлет ни иронии, ни самоиронии, полагая, что порча эта, «мода» эта, «ирония как манера взгляда», зараза пришла в Россию, как все негативное и разрушительное, с Запада. А если, как утверждает Солженицын, «неизменная ироничность становится для Бродского почти обязанностью поэтической службы», то сама его поэтическая служба для русской культуры и русского языка разрушительна.

Но это же надо как-то доказать! При соблюдении внешнего почтения, но без литературного политеса, Солженицыну абсолютно не свойственного.

Вообще-то Солженицын мог ничего и не доказывать – полная противоположность, а не только дистанцированность, разнонаправленность судеб, биографий и поэтик очевидна.

Но Солженицын упрямо хочет предъявить доказательства, аргументировать и подтвердить свою правоту.

В литературно-общественном мироздании второй половины XX века Бродский мешает Солженицыну. Не только сам Бродский, но читатель его, усвоивший эту ироничность, способен покуситься (пошутить, поиронизировать, поиздеваться, даже эпатировать) на ценности, которые для Солженицына безусловны.

Если для Солженицына мир обязательно упорядочен авторитетом, и этот авторитет и есть сам Солженицын, то в мире Бродского авторитеты обманны. Одна строчка Бродского – «Я сижу на стуле, бешусь от злости» – уже разрушительна для литературного мира, подчиняющегося ценностям и авторитетам, установленным кем-то другим.

Для того чтобы уничтожить разрушительное для авторитетно-иерархического мировосприятия воздействие Бродского, нужно разрушить его образ и авторитет – тот миф о величии Бродского, который Солженицыну очень мешает.

Солженицын начинает свое разрушение с… любви к женщине. Он прекрасно понимает, что это – оселок поэтического мира любой сложности. Если чувство к женщине подвергается ироническому анализу, если оно остывает и становится «апофеозом хладности и рассудливости», то в этой проверке (русский человек на рандеву) проявляются сущностные качества не только человека, но поэта (и поэзии). «Любовная ткань» у Бродского (по Солженицыну) «изъязвлена» иронией, «романтика для него дурной тон», он «резкими сдергами профанирует сюжет ‹…›, снижается до глумления». Даже Солженицын, правда, не может не отметить как «прекрасные» отдельные стихотворения, но тут же нагружает отпущенный комплимент настойчивым подчеркиванием «неистребимой сторонности, холодности, сухой констатации». «Застуживает в долготе», «все холодеющие размышления» – собственно говоря, принципиальные качества и достоинства поэзии Бродского, отмеченные многими исследователями и мемуаристами, воспринимаются Солженицыным как принципиальные недостатки. Яков Гордин, например, считает, что большое стихотворение («Холмы», «Исаак и Авраам», «Горбунов и Горчаков» и т. д.), отличающееся от поэмы, является жанровым открытием и жанровым достижением: «…у него достаточно возможностей в конструировании новых жанровых подвигов, которые могут стать особыми жанрами. Если Пушкин фактически создал жанр русской поэмы, то и у Бродского уже в начале 60-х обозначился в общем-то новый поэтический жанр – большое стихотворение» (Я. Гордин. Трагедийность мировосприятия. В кн.: Валентина Полухина. Бродский глазами современников. СПб., 1997, с. 67–68). О том, что касается иронии, тоже существует и противоположная солженицынской точка зрения: «…очищение жизни иронией, самоиронией, сарказмом. Этакий рассол для романтического похмелья. Это попытка снять форсированный драматизм своих прежних стихов ироническим взглядом сверху. ‹…› при этой крупности взгляда, не злая, пожалуй, а горькая – это, увы, слишком тривиальный эпитет – ирония, доходящая до сарказма и облеченная иногда в очень “низкие” лексические формы» (там же, с. 61). Своеобразие поэзии Бродского – в соединении иронии – с «пленительностью» и «обаянием» (А. Найман). Но это все Солженицыну ничего не докажет и его не переубедит – скорее он еще и еще раз уверится в правильности своего подхода, «развенчания». Цель и задача Солженицына исключают спор, аргументацию и доказательства другой точки зрения.

Потому что никакой аргументации не поддается нижеследующее (уже после разбора темы «любви», при котором на Бродского были обрушены не столько литературные, сколько этические обвинения): «Из-за стержневой, всепроникающей холодности стихи Бродского в массе своей не берут за сердце».

Аргументация к «сердцу» не требует ничего – и ничего не принимает в расчет, кроме личной убежденности.

Собственно, вся литература – не только Солженицыным, но и его последователями (и в умственном и в духовном плане – эпигонами) делится на «сердечную» и «бессердечную». Итак, поэзия Бродского лишена «сердца». Бессердечна.

Отказывая Бродскому в «сердечности», на самом деле он тем самым выводит поэта за пределы культуры: «От поэзии его стихи переходят в интеллектуально-риторическую гимнастику». Логика такая: нет сердца – нет «простоты» и «душевной доступности» – значит, за пределами «поэзии». Но тогда, следуя этой логике, «пределы поэзии» заполонят душещипательные романсы, а русская поэзия от Баратынского до Мандельштама, от Пастернака до Хармса останется ждать за воротами. В поисках «простоты» вряд ли вообще стоит обращаться к русской поэзии – сложной и отнюдь не всегда «душевно доступной» – «доступны» Л. Щипахина, Л. Васильева, а уж Олега Чухонцева или молодого Максима Амелина непонятно, куда и поместить. Не стихи Бродского не нравятся Солженицыну – не о стихах (как о стихах) он и пишет, – не нравится ему мировосприятие, отталкивает поэзия, названная «снобистской позой», неприятно поведение: «он смотрит на мир мало сказать со снисходительностью – с брезгливостью к бытию, с какой-то гримасой неприязни, нелюбви к существующему, а иногда и отвращения к нему». Все это умозаключения – вне литературы, вне поэзии, но для Солженицына с его пониманием литературных задач и целей именно сердечность, любовь к бытию («существующему») не просто окрашивает (или не окрашивает) литературу, а является ею. «Немало стихов, где Бродский выражает омерзение к тому, что попадается на глаза…» Для Солженицына, в понимании Солженицына поэзия должна быть красивой, сердечной и доброй: остальное к ней (и к культуре) не относится. Например, если пейзаж в стихотворении безлюден, то это – плохое, отрицательное качество: «И правда, пейзажи у него большей частью безлюдны и лишены движения, а то и сгустки уныния (“Сан-Пьетро”)». Значит, если в натюрморте изображено много отличной еды, то он хорош, а если две-три раковины от устриц и лимон – плох; если на пейзаже изображен пышный дворец с благоустроенным парком – отлично, а если болото с былинкой не то что без людей, но даже без лягушек – совсем нехорошо.

Но и здесь Солженицын не останавливается: поэзия Бродского (и позиция Бродского) – раздражитель настолько сильный, что он отказывает Бродскому и в глубоком уме, обычно относимом Солженицыным к цивилизации.

В чем не отказывает Солженицын Бродскому, так это в техничности: «В рифмах Бродский неистощим и высоко изобретателен, извлекает их из языка там, где они как будто и не существуют». Комплимент – но отчасти даже сомнительный, если вчитаться (речь может идти о насилии над языком – «извлекает их из языка там, где они как будто и не существуют»). По тут же следует «снижающее» замечание: «разумеется, переступает и меру», «Однако за эти просторные рифмы и за конструкцию изощренных строф (еще усложняемую разматыванием последствий рифмовки) Бродскому приходится платить большую цену». Солженицын жмет и жмет дальше, «уничтожая» Бродского и в его техничности: «перенос из строки в следующую… превращается в затасканную обыденность, эти переносы уже не несут в себе эмоционального перелива, перестают служить художественной цели, только утомляют без надобности», «становится уже навязчивым и безыскусным», «уже не искусность, а неряшество». И еще – «вязкая форма стиха заблуживает автора среди лишних, сбоку притягиваемых предметов, обстоятельств, боковых наростов, даже опухолей». Указывается Бродскому и на «нарочитое косноязычие», «ребусы», «головоломки»: «Сколько искрученных, исковерканных раздерганных фраз – переставляй, разбирай». «Внутреннее единство ‹…› растеряно, распалось», «капризное мельканье мыслей», «надуманные конгломераты»… Вывод: «стих не вылился, а – расчетливо сделан. Порой поэт демонстрирует высоты эквилибристики, однако не принося нам (хотелось бы знать, кто эти “мы”. – Н. И.) музыкальной, сердечной или мыслительной радости». Солженицын отказывает Бродскому и в музыкальности – вообще во всем. Не оставляя камня на камне от его поэзии, отрицая ее сущностно, целиком и по частям.

Это не просто игра на понижение – это цель на уничтожение. Серьезная цель и серьезная задача, потому что в высшем смысле там, «наверху», они, Солженицын и Бродский, даже не сосуществуют – они отрицают друг друга.

Итак: чувств, любви – нет, вместо них – холодность мертвящая, сердца – нет, вместо него – бессердечие; красоты – нет, вместо нее – безобразие; ума – тоже нет: «мысли покрупней в тех стихах, бывает, и не найдешь».

После такого диагноза или приговора – не знаю, какое слово больше подходит к проведенной Солженицыным операции над стихами – автор статьи переходит к анализу (или поиску биографических причин преступления – потому что Бродский преступник, Раскольников русской поэзии, он преступил положенные для нее, заповеданные пределы. И вообще – вряд ли поэт. В этом смысле судья Савельева может быть немножко амнистирована: действительно, а кто это вообще сказал Бродскому, что он – поэт?).

3

Итак, анализ.

Считается, что Бродский пострадал от суда и ссылки?

Солженицын пожимает плечами.

«Впечатления эти он выразил в преувеличенно грозных стихах…»

«Срок… по гулаговским масштабам вполне детский…»

«Мировая слава Бродского вокруг его судебного процесса поначалу сильно перешагнула известность его стихов…»

«…отклонился от верной самооценки…»

«Ему начало мниться, что он провел гигантскую борьбу с коммунистическим режимом».

Анна Ахматова, волнующаяся за молодого поэта, в котором она сразу определила незаурядный талант, с ее участием в судьбе Бродского, могла позволить себе пошутить: «Какую биографию делают нашему рыжему!» Положительный момент в биографии и поэзии Бродского Солженицын видит только в его пребывании в ссылке, ибо там, конечно же, «дыхание земли, русской деревни и природы внезапно дает ростки и первого понимания»; прекрасно-позитивно «животворное действие земли, всего произрастающего, лошадей и деревенского труда». Особенно почему-то Солженицын задерживается на лошадях, припоминая ошеломительное воздействие на себя – тогда городского студента – лошадиного обоза, «испытал сходное – и уже втягивал как радость». Хотя и деликатно не названо, но подразумевается, конечно, запах. Итак, навоз плюс обоз или наоборот, да и «поживи Бродский в ссылке подольше – та составляющая в его развитии могла бы существенно продлиться. Но его вскоре помиловали…»

Действительно – как жаль!

Навоз, обоз и длительная ссылка, хотя бы пятилетний срок оттрубил, – глядишь, и из Бродского мог бы выработаться поэт, симпатичный Солженицыну. Нечто вроде, предположим, Примерова или хотя бы Передреева… Ведь были, были для этого предпосылки – почуял Солженицын возможности, – «ярко выражено, с искренним чувством, без позы»! Но, увы, отстояли Бродского проклятые образованны («выросли в своеобразном ленинградском интеллигентском круге, обширной русской почвы Бродский почти не коснулся. Да и весь дух его – интернациональный, у него от природы многосторонняя космополитическая преемственность»). Отпустила его власть по просьбе образованцев из ссылки в город – тем и погубила поэта.

И то, что Бродский после всего этого покинул пределы отечества, – тоже не подвиг.

И Бога у него нет, и христианской веры.

«Ни одного весомого политического суждения» за всю жизнь не высказал.

И метафизики нет: «Надо же было столько лег выситься в позе метафизического поэта, чтобы так “физически” вываляться!..» Русофоб.

Вообще – чего ни спросишь, ничего у него нет.

Вывод полон лицемерия: «Нельзя не пожалеть его».

На самом деле – нельзя не пожалеть Солженицына: во-первых, впадать в такое раздражение и подавлять все время вырывающуюся из-под спуда ярость – исключительно вредно для собственного (особенно если оно – христианское) самочувствия. Во-вторых (а может быть, это и есть во-первых), стоит пожалеть писателя, так и не обретшего слуха и чутья, вкуса и понимания истинной поэзии. Объяснять ее ему – бессмысленно, поэтому заниматься сим безнадежным делом я не рискну.

Хочу лишь напомнить читателю, что и Солженицын сочинял в рифму и показывал свои сочинения Ахматовой, посоветовавшей ему их не обнародовать по причине полной поэтической безнадежности. Но версию отмщения – такого затейливого – не понявшей его стихи Ахматовой через разбор поэзии Бродского (как Ахматова обманулась и чего на самом деле стоит ее любимец) начисто отвергаю, потому что не хочу, в отличие от самого Солженицына, додумывать, читая в сердцах. Не исключаю и даже считаю самой важной из причин такого внезапного, казалось бы, а в сущности вытекающего из всего его мировоззрения нападения специфический художественный вкус Солженицына, сформировавшийся скорее на передвижниках, чем на искусстве XX века, скорее на литературе высокого учительства и пророческого диктата, чем на празднично-разнообразной, пестрой и даже пышной поэтике Пушкина или Гоголя (при всех их различиях). По сути, Солженицын в своих художественных вкусах и пристрастиях наследует весьма позднему Толстому, от многого отрекшемуся и мало чему умилявшемуся. Солженицын-художник – одно, Солженицын-«вкусовик» – другое, прошу не путать (и сама путать не хочу). Поэтика прозы Солженицына может быть (и бывает) очень современной, даже модерновой; композиционные построения – неожиданными; он неоднократно использовал в прозе монтажный принцип кинематографа; он захватил и использовал в поэтике своих очерков и художественных исследований, эссе и романов разные стили повествования, мощно преобразив их своей неповторимой, индивидуальной интонацией. Не буду уподобляться Солженицыну, не видящему в своем предмете (Бродском) ровно никаких достоинств – нет, достоинства, конечно, есть. Но эти достоинства – скорее двуликие, как Янус, качества, легко оборачивающиеся в свою противоположность. Художественно-идеологический тип личности, воплотившийся в Солженицыне, исключает понимание «другого» или «чужого» как равноправного партнера, исключает вопрошание как позицию, исключает проблематичность отношения. Он определен в своих оценках, безусловно однозначен и прям в выводах и итогах, для него не существует множественности точек зрения («плюрализм» и в художественной сфере, а не только в идеологической, для Солженицына неприемлем и даже враждебен). Ему близки те писатели, которые разделяют его систему ценностей: религиозность, священное отношение к народу, историзм. Была у моего друга одна знакомая, которая в иные минуты приговаривала: «Секс исключает юмор». Что касается Солженицына, то его литературная мастерская, в которой изготавливаются не только эссе из «Литературной коллекции», полностью исключает все, имеющее отношение к смеховой культуре: в самом крайнем случае допустимы горький сарказм и ирония, уничтожающие противника. На самого себя смех не может быть направлен по определению – никогда.

Так и тянет сказать: нельзя не пожалеть его… хотя мир Солженицына исключает не только юмор, но и жалость.

В случае с Бродским замешано не только сознательное неприятие позиции, этики и поэтики. Безусловно присутствует и то, что по-русски называется «двум медведям в берлоге не ужиться». На одном Олимпе (русско-нобелевском) двум таким личностям, как Солженицын и Бродский, разместиться довольно трудно. (Хотя – заметим в скобках – Бродский никогда на Солженицына не покушался.)

Если прочитать интервью, которые собрала Валентина Полухина в своей книге (Бродский глазами современников. СПб., 1997), то водораздел проходит между «принимающими» и «отвергающими» Бродского довольно четкий: как правило, дело все-таки в идеологии, а не только в раздражающей своей «инакостью» поэтике. Но – забавно! – отрицание его через идеологию не идет впрямую: сначала все-таки разбирается поэтика. «И часто я уже заранее знаю, – говорит Ю. Кублановский, – что он мне в “идейном” плане скажет. Он накручивает метафору, накручивает впечатление, раскручивает маховик вдохновения. И некоторые стихи, их, правда, немного, где-то к середине начинают утомлять, потому что я знаю, что мне как читателю не будет преподнесено никакого сюрприза…»

В «отрицательной» системе те же качества, о которых другие говорят в положительном смысле, будут оценены негативно – например, длинные стихотворные тексты («эрзац поэмы», «слишком утомительно»). Если Б. Ахмадулина и Я. Гордин трактуют Бродского в определенном смысле как наследника пушкинской традиции, сопоставимого с Пушкиным по деятельности на благо и развитие русского языка и русской поэзии («Это чудо. Это совершенное чудо. И в этом смысле мы совершенно можем сравнить Бродского с Пушкиным. ‹…› Его язык невиданный, неслыханный. Это совершенное его открытие. И он в этом смысле… то есть совершенно роковой человек для какого-то нового времени, да? Эта выспренность и низкоречие! Это просто замечательно!» – Б. Ахмадулина), то В. Кривулин или Ю. Кублановский, а также цитируемая последним Н. Мандельштам относятся ко «вкладу» Бродского совсем без восторга («Америкашка русской поэзии»).

Так же – и пресловутая «холодность».

Полухина задает вопрос:

«– Как бы вы его защитили от тех писателей и критиков, которые обвиняют Бродского в том, что он холодный поэт, что у него мало стихов о любви, что он презирает читателя?

– Я таких дураков даже никогда не видела и не слышала.

– Вы не чувствуете, что он холодный поэт?

– О нет! ‹…›

– Вы считаете, что надо отмести и не принимать всерьез эти упреки?

– Да какие к нему могут быть упреки?! Он, несомненно, должен вызывать разное к себе отношение, но знаете, что мы сейчас о дураках будем говорить?»

Полное эмоциональное приятие Ахмадулиной Бродского находится на противоположном от Солженицына полюсе – ей тоже не нужны никакие аргументы. А вот Виктор Кривулин, напротив, полагает Бродского «отстраненным» поэтом.

Сходная ситуация и с «почвой». То качество Бродского, которое одни определяют как открытость мировой и, в частности, европейской, в еще большей частности, англоязычной культуре (Е. Рейн, Я. Гордин, в определенной степени А. Кушнер), у других вызывает гневное осуждение: «Как бы культивируется чуть ли не презрение, стремление отделить себя от русской культуры, вписаться в американскую», для него характерен «лингвистический жест отчуждения и сдержанного стеснения, стыда того, что он русский», «Нельзя быть поэтом мирового класса, порывая с почвой, или находясь в таком положении двусмысленности» (В. Кривулин), «Пушкин чем дальше, тем больше, как мы знаем, приближался к почвенническому мировоззрению, то есть его развитие шло противоположно Бродскому» (Ю. Кублановский).

Опять-таки поищем границу, водораздел.

Граница – вся же в идеологии, а потом уже – как следствие – в неприятии поэтики.

Идеологии, разумеется, не всегда выраженной открыто, иногда существующей подспудно.

Вот, скажем, речь заходит о религиозности – или нерелигиозности Бродского.

Мнения, высказывания, ответы на этот вопрос делятся так же, как и по остальным проблемам творчества Бродского. Но один высказывается дипломатичнее и округленнее, другой – резче и определенней. Может быть, наиболее внятно высказался здесь Ю. Кублановский. Благосклонно признавая, что Бродский – «поэт религиозный» (высокая точка), он строго отмечает, что тем не менее «Бродскому иногда не хватает религиозной культуры, такта и вкуса», в результате чего у него появляются «духовные проколы», которые «портят и даже несколько опошляют духовный ландшафт его поэзии» (точка понизилась, «религиозность» Бродского, констатированная ранее, подвергается скептическому анализу), и, наконец, его Бродский – не христианин. Не то чтобы «плохой» христианин или даже с «проколами» – нет, не христианин, а это уже совсем никуда не годится.

Полухина спрашивает – после вышеприведенных мною слов Кублановского о «ландшафте»: «В какой мере тут еврейство руку приложило?»

И хотя Кублановский отвергает «вину» еврейства («тут виной не еврейство»), но логическое развитие его мысли приводит, увы, именно к проклятому еврейскому вопросу. Еще раз подчеркнув, что «еврейская кровь играет тут второстепенную роль» (ага, значит, все-таки? хоть и – второстепенную?), Кублановский многозначительно вспоминает сюжет: «Однажды он мне написал, что его антицерковность продиктована тем, что он жил около Спасо-Преображенского собора и когда пробегал мимо, запах ладана автоматически вызывал у него порыв к рвоте. А ведь мы знаем таких чистокровных евреев, как его друг Анатолий Найман, который все это в себе преодолел и воцерковился». Получается, что если чистокровный еврей преодолел свое еврейство, то это несомненный плюс и пример для подражания; а если он остается сам собой, то это – гордыня (из этого же интервью). Постараемся подвести хотя бы промежуточные итоги. Нарисуем схему.

За

Индивидуализм

Отстраненность

Ироничность

Метафизичность

Философичность

Трагизм

Ум

Глубина мыслей

Культура

Открытость мировой, европейской культуре

Сложная строфика

Растворение в языке, использование его богатств, языковых возможностей

Выспренность

Низкоречие (использование «низких» лексических слоев в сочетании с «высокими»)

Аристократизм

Воцерковленность

«Стремление нейтрализовать всякий лирический элемент, приблизить его к звуку, производимому маятником»

«Искусство есть искусство»

Продуманность

Трагизм

Против

Индивидуализм

Холодность, отсутствие душевного тепла

Ироничность

Псевдометафизичность

Ее отсутствие

Интеллект

Поверхностность

Цивилизация

Космополитизм, интернационализм

Слом русской речи

Искажение русского языка

Выспренность

Грубость

Элитарность

Религиозная свобода

Недостаток непосредственного лиризма

«Отсутствие служения есть искусство»

Механистичность

Духовная опустошенность

4

В печати уже появились отклики – достаточно развернутые – на статью Солженицына (Штерн Л. «Exlibris НГ», 2000, 13 апреля; Ефимов И. «Новый мир», 2000, № 5). Но в этих откликах движущими эмоциональными силами были стремление защитить и отрицать, а если объяснить, то вот что: Бродский не соответствует портрету кисти Солженицына, чьи рассуждения отчетливо напоминают советские (в том числе – судебные) претензии к поэту.

На мой же взгляд, статья Солженицына – не приговор, который нужно оспаривать (хотя и это в видах нашей публики небесполезно), а симптом, который требует ясного понимания. Симптом болезни, зашедшей глубже, чем думали все господа – социалисты, коммунисты, капиталисты. Раскол русской культуры, свидетельствует этот симптом, продолжается; и «гигант» (Солженицын), и «титан» (Бродский) только лишь кристаллизуют вокруг себя и так существующие – нет, не разногласия, а абсолютно разный, противоположный взгляд на мир, Россию, себя самого, наконец.

Что можно объяснить судящему и резко осуждающему, низводящему до ничтожества личность и поэзию Бродского Солженицыну, если Бродский говорил: «Не выносить приговор, тем более когда речь о собратьях по перу. “Не бросай камень в чужой огород” и так далее и так далее» (см. интервью Дэвида Бетеа с Иосифом Бродским. – «Новая Юность», 2000, № 1). Не совпадает не только поэтика, мировоззрение, философия жизни, если хотите, – не совпадает этика. Бродский для Солженицына – не «собрат по перу», не коллега по литературе и не член компании нобелиатов. Он, скорее всего, враг, подлежащий уничтожению. Оружие Солженицына – слово, вот он словом и уничтожает.

Да, конечно, невозможно и благожелательное «понимание» Бродского со многими другими, поэтами и прозаиками, и в разных случаях тому есть разные объяснения. Елена Шварц говорит, что это как «кошка и собака», и оппозиций можно выстроить достаточно (Виктор Куллэ их выстраивает: Бродский – Айги, Бродский – Некрасов, Бродский – Рубинштейн. Что ж, возможны варианты, хотя, на мой вкус, фигуры отнюдь не одномасштабные). Но задача Солженицына – и его отношение как стимул для решения задачи – находится за пределами собственно литературы. «Чуждость» Бродского таит опасность: путь его и поэтика соблазнительны своей успешностью. Боюсь аналогии, возникающей в сознании: но в том, что вызывает гнев и ярость Солженицына, есть много от пушкинского Моцарта – и любовь к уличной музыке, и необязательность, ироничность (в том числе и самоирония), равнодушие к сугубо серьезным задачам… Но ведь вот что любопытно: Бродский под пером Солженицына превращается в… Сальери (холодность, расчетливость и т. д.)! Именно Моцарта нашей поэзии конца века Солженицын переводит в «регистр» Сальери – для чего же? Ведь не соперник же ему Бродский! Ну пусть он совсем иной – так и оставьте его в его инобытии! Нет, акт «отстрела» вызван еще и подсознательным желанием отделаться от Бродского (в одном ряду? как нобелиат, изгнанник, «гений», со своим «мифом»? – увольте). Вряд ли стоило такому гиганту, как Солженицын, подвергать «разъятию» поэзию Бродского – она-то все равно не поддается, не поддается еще и потому, что она (и он) ушли, они там, за облаками, и никакой грозный суд им уже не опасен. Бродский никогда не сможет ответить на нападки Солженицына, а Солженицын навсегда останется в неожиданной компании, – супротив навеки умолкнувшего поэта.

2000

Сезон скандалов. Владимир Николаевич об Александре Исаевиче

Производить над ними суд писанный.

Псалтирь 149:9

1

На наших глазах творится история литературы, на наших глазах – а часто и с нашим участием – литераторы попадают в историю. Во всех смыслах этой идиомы. Иногда в историю (в бытовом ее выражении) писателя втягивают те, кто вовсе к этому не стремился.

Литературный быт – вещь загадочная: субстанция, преподносящая сюрпризы. За примерами долго ходить не надо. При падении читательского интереса к журналу и книге, к художественной словесности, к фигуре писателя, к литературному факту становится литературным фактом сам скандал (как одно из явлений литературного быта). В газете «Коммерсантъ» комментируются итоги первой половины 2002 года: «На что был богат прошедший литературный сезон – так это на скандалы» (2002, № 130, 26 июля). Ей, словесности, как это ни грустно, «Лимонка с гексагеном в голубом сале»[71] помогает выжить, не уйти совсем уж на дно читательского внимания. А дно уже видно, просвечивает, тиражи продолжают падать, причем не только у журналов (очередное сокращение тиражей примерно на 10 процентов произошло в середине года), но и у книг современной прозы не скандального содержания (несмотря на это, проекты изданий современной литературы активно развиваются, в том числе и крупными издательствами). Чтение как занятие выходит из моды. Уж как только не отвечают доморощенные знаменитости газете «Известия» на вопрос, чем они будут культурно заниматься в выходные, – хоть бы один сказал: книжечку почигаю. Или журнал – вон их сколько еще не прочитанных, но таких интересных! Нет. Отвечают все больше про выставку кошек.

Кто бы, кроме зарубежных коллег-славистов, вплотную приблизился к текстам Владимира Сорокина, ежели бы не громкий скандал, учиненный движением «Идущие вместе»? А ведь в тени этого, бесплатно раздуваемого телевидением в летние, дефицитные на новости, месяцы скандала, за который В. Сорокин и его издатель А. Иванов (Ad Marginem), как полагают, например, А. Латынина («Время МН», 2002, 30 июля) и О. Кучкина («Комсомольская правда», 2002, 31 июля), должны бы заплатить как за мощную рекламную кампанию, литературные критики не припомнили существенную для истории новейшей литературы деталь: ведь одним из первых мотив фекалий («вторичный продукт») в современную словесность ввел Владимир Войнович. Мотив копрофагии появился у него в «Чонкине», потом был развит в антиутопии «Москва 2042». Не только (и не столько) этим мотивом знаменита «Москва 2042» (кстати, я полагаю, что Войнович вообще воздействовал на Сорокина – Москва у него, конечно, иная, но самая идея Москвы-образа не у Войновича ли вместе с фекалиями позаимствована?), знаменит роман, прежде всего, опять-таки скандалом вокруг одного из центральных персонажей – в прообразе Сим Симыча Карнавалова многие признали Солженицына.

«Когда некоторых моих читателей достиг слух, что я пишу эту книгу, – начинает Войнович, – они стали спрашивать: что, опять о Солженицыне? Я с досадой отвечал, что не опять о Солженицыне, а впервые о Солженицыне. Как же, – недоумевали спрашивавшие, – а “Москва 2042”? “Москва 2042”, – отвечал я в тысячный раз, не об Александре Исаевиче Солженицыне, а о Сим Симыче Карнавалове, выдуманном мною, как сказал бы Зощенко, из головы, с чем яростно мои оппоненты никак не могли согласиться»[72].

Противостояние Войновича Солженицыну (как и отдельность Солженицына – не только по отношению к Войновичу, а и ко всему диссидентскому демократическому движению внутри самого освободительного процесса) обусловлены многими причинами, и не перечисление их задача моих заметок. Но, скажу сразу, я считаю, что «яростные оппоненты» Войновича правы в одном: прообраз очевиден. Только в романе – это целиком беллетризованный персонаж, с гротескно преображенными чертами прототипа[73], а в преждевременных мемуарах (А. Блок) это тоже гротескный (и литературный), но под реальным именем существующий персонаж, у которого тоже есть прототип.

Появление книги Войновича вызвало немедленную и в целом негативную реакцию в прессе. Миф, который сложился, – в том числе и автомиф, сложившийся у самого Солженицына в определенных социально исторических условиях: «Если бы Солженицын существовал в нормальном обществе, где писателя хвалят или ругают без вмешательства в этот процесс карательных органов с одной стороны и фанатичных клевретов с другой, тогда бы он мог трезво оценивать свои возможности и достижения»[74].

И в том, и в другом случае мы имеем дело с литературой, а не с юридическим или архивным документом.

Такое вот предварительное замечание.

Хочет того Войнович или нет, хочет того Солженицын или нет, но, когда они сочиняют «Портрет на фоне мифа» или «Бодался теленок с дубом», а также «Угодило зернышко промеж двух жерновов», они пишут прозу, а не информационную заметку или статью в деловой еженедельник. Повторяю, прозу par excellance. Между реальностью и текстом стоит художник – со своим миром, со своим особо воспринимающим действительность аппаратом. И не просто художник, каких все-таки немало, а уникальный художник, и аппарат у него – от Бога – уникальный, а значит – неисправимый. Исправить такой аппарат, на самом деле даже в лучших целях (чтобы все было правильнее – с объективной точки зрения), значит этот аппарат разладить и погубить.

А между текстом Войновича и реальным Солженицыным стоит еще, кроме аппарата, миф. Миф о писателе другому писателю – в силу его антимифологического, разоблачающего иллюзии дара – мешает. И одновременно – притягивает, интригует. И тем самым писатель В. В. попадает в творчески-психологическую зависимость от мифа А. С. И естественно, борется – со своей психологической зависимостью, а значит, с мифом, а значит, и с самим А. С.: дарование у него такого характера, что свою же зависимость он реализует в разоблачении. Тогда зависимость пройдет, а писатель (В. В.) отправится дальше, разоблачать другие мифы. В. В. действует по древнейшим законам художественного индивидуального творчества: народ (множество) создает метафору или миф (например, «Черная корова весь мир поборола»), а писатель ее реализует, чтобы в парадоксальном контексте преподнести разгадку (ночь). Так, в постоянном, но не всегда и не всем очевидном контакте-споре с общественным (массовым) сознанием осуществляет себя писатель – как писатель.

2

Вообще суд Войнович устраивает быстрый, чуть ли не мгновенный. Как говорится, припечатывает словцом. В самом начале своего повествования он перечисляет через запятую имена новых – для начала 1960-х – авторов (своего литпоколения): Юрия Казакова, Бориса Балтера, Василия Аксенова, Анатолия Гладилина, Георгия Владимова, Владимира Максимова… «Толпа талантов высыпала на литературное поле, поражая воображение читающей публики, – не может удержаться от иронии Войнович. – Таланты писали замечательно, но чего-то в их сочинениях все-таки не хватало. Один писал почти как Бунин, другой подражал Сэлинджеру, третий был ближе к Ремарку, четвертый работал “под Хемингуэя”» (16). Портативный литературный крематорий – и уже, можно сказать, от «толпы талантов» остается только пепел.

С Солженицыным (мифом о Солженицыне) он работал иначе.

Сначала он создает свой образ Солженицына.

Нет, не так.

Сначала Войнович выстраивает декорации, создает контекст. Прекрасно знающий законы драматургии, сгущает напряжение ожидания, затягивает начало действия.

Открывается сцена – вернее, просцениум – не Солженицыным, а Сацем, в его квартире на Смоленской.

Для внимательно читающего, – а еще важнее, что для изначально тщательно и с удовольствием работающего писателя, – ни одна деталь не случайна. Все – существенно. Отмечено, что у Саца в квартире нет сортира – он расположен отдельно, «в конце длинного коридора» (8). Для чего?

Мотив отправления нужды (дерьма и мочи) поддержан немотивированно введенной шуткой про Саца, Луначарского («Они то с Сац, то с Рут») (11). Для чего?

Ничего величественного, патетического в текст допущено не будет: идет игра на понижение, вот каков на самом деле авторский сигнал, знак читателю.

В выстроенных Войновичем декорациях появляется… нет, еще не Солженицын. Терпение. Опять торможение (тоже эстетический закон: торможение рождает особое ожидание. Если ожидаемое провалится, то с накопленным от ожидания треском). Появляется – на сцене с расставленными деталями – Твардовский, «сильно навеселе во всех смыслах». Повторяю: патетика не только убирается, она гасится, причем несколькими подряд точными по воздействию на сознание (и подсознание) штрихами. Пьяноватый Твардовский (и, добавлю, при такой прорисовке клоуноватый – «правый рукав его ратинового пальто от локтя до плеча был в мелу») пьет водку и читает вслух старому Сацу и молодому В. В. повесть А. Рязанского.

Вывод В. В.: «…яснее становилось, что произошло событие, которое многими уже предвкушалось: в нашу литературу явился большой, крупный, может быть, даже великий писатель». Особенным образом здесь стоит одно слово. Понятно какое? Даже. Оно-то и продолжает намеченную интригу, перенося через череду вполне пафосных (и вполне заслуженных Солженицыным) обманных (ибо В. В. пафоса, как читатель заметил, не выносит и не выносил никогда) эпитетов к дальнейшему. А дальнейшее, после декораций и в контексте впечатления от повести А. Рязанского, – это Солженицын особой, войновичской, выделки, плод его взгляда и его оценки.

Итак, первое появление героя/антигероя: «Мне помнится, был он в дешевом костюме и, кажется, в парусиновой фуражке». И тут же – взгляд через других. Через редакционных восторженных дам. Герой говорит, например, что яйца надо покупать по 90 копеек – дешевле диетических, что по рублю тридцать…

Персонаж-то получается понятно какой: комический. Читаем дальше. Кто играет короля? Правильно: свита. А плохого короля? Глупая свита. «Есть люди, которых называют сырами». Перечисляются «предметы» обожания «сырих»: Лемешев, Гитлер, Сталин… «Готовность умереть за кумира», «восторг в глазах» (33). «Культ вождя» – «культ писателя или артиста», «романтическое преувеличение заслуг, душевных качеств, ума, способностей и деяний кумира» (34). Тут же, рядом: «В те годы Солженицын был идолом читающей публики». «Соблазн сотворения кумира». Войнович ставит диагноз: «Род душевного заболевания», «солжефрения» (35).

Итак, промельк героя преждевременных мемуаров (дешевый костюм, яйца по 90 коп.) – и сразу новый, броский термин: «солжефрения». Диагноз опережает анализ. Дальнейшие наблюдения набираются в подтверждение уже поставленному диагнозу:

• появление Солженицына на публике всегда соответственно «обставляется» (37);

• «приспосабливая лицо» к западным телеэкранам» (38–39);

• «Когда же Солженицын отъехал, все, вздохнувши, расслабились» (37);

• все «охали и ахали, и я, захваченный общим восторгом, тоже охал и ахал» (40);

• «Сразу же было приложено к нему звание ‹…› Великого Писателя Земли Русской» (40).

Ирония Войновича нарастает крещендо: «Как было не восхититься таким могучим талантом, богатырем, отважным и непобедимым героем?» (42). Неужто всерьез? И все это – практически во вступлении, ведь ничего – на самом деле – ничего вызывавшего заранее, запрограммированно иронического отношения Солженицын еще не совершил! По крайней мере, Войнович об этом еще читателю сообщить не успел. Что касается напора редакционных дам, то это все мелочи по сравнению со стратегией Солженицына, переигравшего государство. Но Войнович мелочи делает более важными, увеличенными. А что касается того, как удачно у Солженицына все складывалось – с изгнанием из страны и т. д., могу сравнить этот постулат только с солженицынским по отношению к Бродскому: мол, чрезвычайно удачна была для него ссылка в Архангельскую область, жаль, не так надолго, а то пользы было бы еще больше. Строго говоря, ничего в творчестве или в поведении компрометирующего Солженицыну Войнович пока не предъявил: и о «Ветрове», и еврейском вопросе (темах скользких) речь пойдет позже. Но настройка читателя произошла, установки даны: иначе, чем со скепсисом и насмешкой, к ВПЗР и богатырю относиться нельзя, – а то покажешь себя сырихой.

3

Да, можно все во внешнем рисунке чужой жизни выстроить и так: мол, на других (в частности, на нашего автора, Владимира Войновича), при всех придирках и преследованиях, результатом которых стала вынужденная эмиграция, публика, в том числе и западная, внимания обращала меньше, чем они того заслуживали, – в том числе и безымянные в лагерях брежневского времени диссиденты. А на Солженицына… ну просто какой-то проплаченный специальный пиар ему придумали большевики! Солженицын в этот пиар и своих дров подкидывал постоянно: то про детей своих малых скажет, что и их за правду не пожалеет (43), то еще чего. Но: «Солженицын всерьез шел на смерть, и (теперь можно пошутить) “не его вина, что его не убили”» (48). Войнович шутит. Но как-то получается не очень смешно, вернее, совсем не смешно. Раньше у Войновича смеховая стихия побеждала в любой ситуации. Теперь ему постоянно приходится оговариваться, признавая роль и значение Солженицына. А насмешка с оговорками – уже и не насмешка вовсе. Войнович писатель не только талантливый, но и умный, он это понимает, поэтому сразу после насмешек с оговорками начинает предъявлять Солженицыну серьезные претензии, если не обвинения. Собственно, как писатель Солженицын для Войновича исчерпан «Одним днем Ивана Денисовича» и «Матрениным двором», все остальное, включая «Архипелаг ГУЛАГ», он развенчивает и с художественной, и с моральной стороны. «Архипелаг» – «художественных открытий ‹…› я в нем не нашел», «главное, что в них (судьбах разных людей. – Н. И.) впечатляет, – сами судьбы, а не сила изображения…» (50). Сам Солженицын не безукоризнен в моральном отношении, «оказывается, на доступной высоте он стоит. Но претендует на большее» (53; история с «Ветровым»).

«Моральные» вопросы «духовному лидеру» задаются разные: и с эксплуатацией пленного, и с еврейскими проблемами. Вернее, с еврейской проблемой в творчестве Солженицына. «Защищая русских, постоянно оскорбляет всех остальных и сам этого не осознает» (62). Еврейский вопрос пока оставим, потому что, лишь обозначив его, Войнович переходит к другому.

4

Не самокритичен Солженицын.

Самодоволен. Сам собой любуется.

А ведь «для писателя, – считает Войнович, – самодовольство хуже самоубийства. Собственно, оно само по себе и есть вид творческого самоубийства» (71).

Ограничен. Читает ли кого-нибудь из русских современников? Западных и восточных? Нет. Нет времени. Зато… все литературные достоинства, перечисляемые Солженицыным у отдельных писателей-современников, вернее, литературное выражение Солженицыным этих достоинств, по Войновичу, критики не выдерживает.

Но все эти аргументы Войновича (как и аргументы из частной жизни) тоже не выдерживают критики: вот контрвопросы.

Ну и что?

Кто обязывает одного писателя читать других? Это его личное дело. Как и личное дело – нырять в пруду с головой, воспитывать по-своему своих сыновей и ощущать себя здоровым, моложе своих лет.

Предъявляя Солженицыну все эти обвинения, Войнович начинает не только насмешничать – он впадает в серьезность. Что гораздо хуже.

И эта серьезность, неожиданная при первоначальной насмешливости, вызвала контраргументы, к которым прибегли защитники Солженицына. Войновича, в свою очередь, в чем только не наобвиняли.

Хотя на самом деле – отвлечемся от частностей – Войнович повторяет хотя вещи и банальные, но важные и точные: «Художественная литература – это вид искусства. Отсутствие в романе, повести или рассказе признаков искусства нельзя оправдать ни важностью темы, ни именем автора, ни его биографией, ни заслугами, настоящими или мнимыми, прошлыми или сегодняшними, ни обстоятельствами жизни» (84). Да, это так, и потому ни «Узлы», ни поздние рассказы, ни борьба Солженицына с плюралистами и постмодернистами успеха ни у читающей аудитории, ни у критики не имеют. Чем дальше, тем больше Солженицын совершает в литературе неверных ходов, бросающих отсвет и на то раннее его творчество, которое, безусловно, повлияло и на состояние умов, и на литературу, и на состояние общества, и на состояние государства.

Об этом – соглашаясь с аргументами Войновича – можно, увы, только сожалеть.

Ведь первоначальную дикую энергию и мощь Солженицына-писателя (и Солженицына-человека) никто, включая Войновича, не отрицает. Но рекомендации, которые дает Войнович-писатель писателю-Солженицыну, тоже вызывают не запрограммированную Войновичем улыбку. Например, он считает, что если бы «вверг его Отец небесный в нью-йоркскую суету, там тоже темы разные могли бы в голову прийти…

Вроде тех, что осеняли Сергея Довлатова» (91).

Однако и без критических окуляров ясно, что направление и суть дара у Солженицына и Довлатова, Солженицына и Синявского, Солженицына и Войновича – разные. Когда громовержец Солженицын дает советы парадоксалисту Войновичу, то это тоже выглядит, мягко говоря, безвкусно.

Впрочем, Солженицын дает советы всем – и писателям, и крестьянам, и правительству, и Думе, и самой земле русской. На том и теряет. Солженицыну надо пребывать на Олимпе и не вмешиваться: такая у него запрограммирована роль. А он вмешивается и тем самым портит себе все, включая имидж.

5

Книга Войновича шире, чем «портрет» Солженицына. Это и попытка самоосознания, и попытка разобраться в том, что представляло из себя диссидентское движение в разнообразии его морально-психологических проявлений. Войнович писатель злой и приметливый. Трезво смотрит на людей не только чужих, совсем других, но и на людей, как говорится, своих, своего круга. Ради нелицеприятного определения (или описания) никого не пожалеет. Вот он упрекает Солженицына в отсутствии «деликатности» по отношению к людям – например, к Сацу; но как будто забыл о том, что на первых страницах своего сочинения тоже по отношению к личности и частной жизни Саца был абсолютно ничем не связан. Изобразил как хотел: без зубов – так без зубов, пьяницей – так пьяницей, а еще и без индивидуального сортира. Есть такие авторы, к которым лучше лично не приближаться – где-нибудь обязательно что-нибудь заметят: и в каком состоянии ваш санузел, и давно ли убирались в квартире. Войнович зорок. Более того, он вчитывается и вычитывает из чужого (солженицынского) текста не то, что автор хотел сказать, а то, что сказалось.

Нетрезвыми глазами Войнович смотрит только на себя.

6

Так вот, о совете.

Раздиравшие русскую эмиграцию конфликты (и интриги) были зачастую порождены какой-то, на первый взгляд, сущей ерундой.

Вот добрая Лиза Новикова[75] сравнила ссору Войновича с Солженицыным и книгу «Портрет» как результат ссоры с бессмертным сюжетом Гоголя и высказала предположение, что Иван Иванович и Иван Никифорович все-таки, в конце концов, помирятся.

Не знаю, не знаю.

Думаю, что раздражение Войновича, вылившееся, наконец, в отдельное повествование, связано отнюдь не с бестактным «советом», данным когда-то Войновичу Солженицыным через Ю. Штейна.

И даже не с «кумирней» вокруг Солженицына.

И не с неприятием его манеры говорить, писать, неприятием его образа жизни, его способа работы. В конце концов, Войнович самодостаточен, чтобы так «залипнуть» на чужих качествах. Может быть, даже лично ему и неприятных, лично для него не приемлемых. Мало ли каких в литературе и жизни неприятных и неприемлемых качеств. На всех книг не насочиняешь.

Дело глубже. Оно коренится а) в идеологии; б) в поэтике. Вернее, так: в идеопоэтике.

Не секрет ни для кого, что Солженицын давно разошелся со значительной частью диссидентства в частности и писателей в принципе. Противостояние не противостояние, но очень разный подход к действительности и предложения по ее переустройству были высказаны Солженицыным и Сахаровым – лидерами двух направлений, условно говоря, консервативно-религиозного (Солженицын) и либерально-демократического (Сахаров). В этом различии коренился и разрыв. «Борьба» Солженицына с Синявским в «Наших плюралистах» тоже очень определенно маркировала идейную разницу. Солженицын и с самого начала, а чем далее, тем более двигался в сторону наших «патриотов» – даже официозных. Кончилось тем, что он одобрил Проханова за метафоричность[76]. А ведь стоит открыть текст Проханова, и все сразу понятно, и уровень метафоры, и ее идеологическая – коммуно-фашизоидная – сущность. Для того чтобы не различить в сочинениях Проханова красно-коричневую подкладку, надо быть дальтоником. Ведь не сразу Солженицын отличил Проханова (думаю, что одобрение Солженицына для последнего бесценно, повыше премии «Национальный бестселлер» будет), как не сразу одобрил своей личной, солженицынской, премией А. Панарина, ненавистника либерального пути новой России[77].

Но что же было сразу?

Сразу был консервативно-патриархальный взгляд на Россию и ее путь, на котором любые прозападные настроения движущихся суть настроения опасно-разрушительные. Западную модель Солженицын никогда не принимал, а оказавшись на Западе, категорически и неоднократно против нее высказывался. И в самых «свежих» своих мемуарах, «Угодило зернышко промеж двух жерновов», написанных с явной неприязнью по отношению к приютившему и защитившему его слою деятелей Запада и неприятием западной культуры, цивилизации в целом, Солженицын прямо об этом свидетельствует. Противниками Солженицына – по Солженицыну – было не только Политбюро, но и «верхушка» западного общества (и ее обслуживающий персонал вроде западных журналистов)[78]. Спасительный для России путь – по Солженицыну – это путь самоограничения и патриотизма. Защиты русских – даже при условии потери какого-нибудь азиатского там «подбрюшья». Национализм Солженицына, правда, особый, не агрессивно-расширительный, не наступательный, в том числе и территориально. И ведь Солженицын, свои идеи проповедуя, всегда тщательно оговаривается, чтобы не нарушать определенную границу (поэтому и определение национализм по отношению к нему я беру в кавычки). Какой уж там национализм, если он репрессированные советской властью народы под защиту берет. Правда, до определенного предела, и со своим выбором.

Солженицын – писатель в последние десятилетия умозрительный, российскую действительность и русский народ знающий не близко, не изо дня в день, а проездом по стране. А так, проездом, – мало что узнаешь.

Он писатель теперь книжный. (Впрочем, Войнович – тоже.)

И именно поэтому, в силу того, что его убежденность не корректируется реальностью, а возгоняется и укрепляется неустанной умственной деятельностью, чем дальше, тем больше идеи, высказанные Солженицыным, становятся навязчивыми, и иной читатель способен вычитать из его национализма с оговорками, например, свой безоговорочный национализм. А из его книги «Двести лет вместе» – подтверждение своим идеям о извечной неблагодарности «евреев».

И здесь я немножечко отступлю от книги Войновича – из-за последней книги Солженицына.

7

Трудно говорить о книге, которая еще не закончена. Но в контексте данной темы мне это представляется неизбежным. Александр Исаевич Солженицын представил читателю пока что еще первый том из своего исследования, посвященного, как он пишет в авторском предисловии, «вопросу русско-еврейских взаимоотношений». Объемом исторического времени взят век по преимуществу XIX – с ухватом XX по предреволюционную эпоху. Я не историк, и мне трудно, да и незачем, судить об исторической достоверности всех приводимых Солженицыным фактов и точности его аргументов. Но я так же, как и другие читатели, имею определенное представление о тексте и о контексте – том, в каком появилась эта книга.

Остаюсь при твердом убеждении, что художник по преимуществу, – а Солженицын именно художником по складу своего дарования и является, – лучше всего проявляет себя и достигает поставленной цели именно в художественной работе. Но не таков Солженицын – он хочет писать (и пишет) и литературную критику (смотри его «Литературную коллекцию»), и общественные проекты («Как нам обустроить Россию»), и исторические исследования. Но он не критик, не специалист по общественному устройству и не историк. Поэтому все его ответвления от главной его работы, от центрального ствола говорят, прежде всего, о его неудовлетворенности тем, что он делает как художник и о стремлении расширить рамки своего влияния.

Русско-еврейская тема, безусловно, относится к одной из сложнейших. Каждый решает ее по-своему. Кто на личном опыте и при помощи опыта христианского – ведь для Бога «несть ни еллина, ни иудея»; кто на бумаге. И вот на бумаге-то в последние годы, даже полтора десятилетия, навысказывались очень даже активно. При том не могу согласиться с Солженицыным, что укоры были «о вине русских перед евреями». Вот тут очень осмотрительный автор почему-то не дал никакой сноски: кто, где, когда писал «об извечной испорченности русского народа» по еврейскому вопросу? С другой же стороны, «кто из русских об этой взаимной проблеме писал – то большей частью запальчиво». Но если ежемесячный поток антисемитской пропаганды в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», в газетках и листках типа «Русский порядок», продаваемых везде, включая самый центр Москвы, считать «запальчивым» и «односторонним», – то это значит проявлять не свойственную в иных ситуациях Солженицыну странную снисходительность. «Не скажешь, что не хватает публицистов», – резонно пишет Солженицын, и сразу ждешь перечисления печально известных имен. Но нет: «…особенно у российских евреев их намного, намного больше, чем у русских». Помилуйте, кто считал? Кто отделял?

Так, с самого начала солженицынской книги, увы, теряется надежда на то, что автор – цитирую – «объемно и равновесно, обоесторонне осветит нам этот каленый клин». Клин получается комом: с первой страницы заявлено, что у еврейских публицистов дела обстоят успешнее; это значит, что исправлять историю Солженицын берется с другой стороны.

Скажу прямо: разделение самих пишущих на эту тему (как и на любые другие) по этническому признаку уже кажется мне достаточно натужным. Что, на исторический анализ кровь сдавать – перед тем, как прикасаться?

Но вернемся к сути вопроса.

Совершенно не понятна и не аргументирована ничем сама точка отсчета исторических отношений – 1795 год. Но дело не в этом. Дело в монтаже материалов и высказываний. То, что Солженицын любит исторический монтаж, известно и по «Красному колесу», откуда и проистекла, кстати, данная книга. Так вот, по солженицынскому монтажу получается, что евреи русским 200 лет только и делали, что вредили. А русские дураки 200 лет их уговаривали, освобождали, всячески старались помочь, за что им евреи платили черной неблагодарностью и предательством. Евреи искали, где лучше, а русские старались им в этом помочь. А если не старались – все равно оставались в дураках.

Евреи по Солженицыну – естественные и вечные враги русского народа и русского государства (эти две категории, кстати, в книге почти не разделены). Начиная с хазар, – они хотят русскую территорию; а русские отвечают им гордо и непримиримо, как Владимир, выбравший веру: «И вы, наказываемые Богом, дерзаете учить других?» Евреи, по Солженицыну, только и знают, что преследуют свою выгоду, распространяются для торговли по всей русской земле, спаивают доверчивый русский народ. Еврей – хозяин шинка, винокур, адвокат – обирает и уничтожает. Посему те примеры антиеврейских выступлений, которые обильно приводит в своей книге Солженицын, выглядят на непросвещенный взгляд чуть ли не оправданными. Это как бы реакция защиты здорового организма – уничтожать зловредных паразитов, поселившихся на своем теле. Потому что солженицынские евреи – это те, кто в переносном смысле, но обескровливают русский народ. И вообще они все века как-то так ловко устраиваются, что русские попадают в зависимость и подчинение.

Солженицын сводит авторскую речь к минимуму. Авторский стиль сух и сдержан, солженицынских фирменных меточек совсем мало. Но и они, как редко рассыпанные перлы, производят сильное впечатление: «Пока народное мнение не найдет себе ясного пера – оно бывает гул неразборчивый, и хуже угрозно» (6)[79]. Солженицын попытался «гул неразборчивый» перевести на ясный язык исследования, но, поскольку еврейская тема им рассмотрена не со стороны взаимодействия с русской, а как подавляюще и вызывающе национально-эгоистичная, то перевод получается соответствующий. Солженицын упорно перечисляет, например, те преимущества, которые получало еврейское население в России, и даже черту оседлости рассматривает, скажем так, неоднозначно, и все возрастающий процент (квоту) еврейских детей в русских школах. И – неблагодарность еврейского племени русским царям, которые, оказывается, о своих евреях постоянно пеклись, заботливо беспокоились, как их лучше устроить в России. Уж что только не предпринимали – и правительственные комитеты организовывали, и земли выделяли, и средствами всячески помогали, – нет, не поддаются евреи воспитанию. Все это может произвести на неискушенного читателя соответствующее впечатление, если не принимать во внимание, отвлечься полностью от конкретных судеб конкретных семей и людей в России – Пастернаков, например, или Левитанов, или Рубинштейнов. Ну не принимали Бориса Пастернака в гимназию – из-за еврейской квоты! Это все равно как бы отказали детям Солженицына в приеме в московскую школу: а вот состав крови у вас подозрительный. Но сама мысль о гнусности этнических предубеждений не заложена в основание многостраничного и внешне столь академичного труда, – одних сносок в книге под тысячу. Совсем наоборот: Солженицын чуть ли не реабилитирует даже погромы – количество жертв, видите ли, преувеличено. Не 43 еврея погибло, а каких-то, может быть, всего 5. А вообще – погромы в историографии, по Солженицыну, преувеличены. Хотя на убийство Столыпина Россия вполне могла ответить погромами – это Солженицына не удивило бы! Его удивило другое – что погромов не было.

«Роль маленького, но энергичного еврейского народа в протяжной и раскидистой мировой истории – несомненна, сильна, настойчива и даже звонка, – пишет Солженицын. – В том числе и в русской истории. Однако она остается – исторической загадкой для всех нас». Кто это мы? «И для евреев – тоже», – торжественно заключает Солженицын.

Ну, о евреях, я думаю, ему можно не беспокоиться – они как-нибудь разберутся со своей загадочностью сами.

Что же касается нас – то русско-еврейский вопрос, как и любой национальный, нуждается в обсуждении. Табу было снято еще в начале перестройки. Ясности не прибавилось. Прибавилось другое – количество евреев уехавших из России в другие страны. Интересно: Америке они так же вредят, как России?

8

Хотя Войнович и оговаривается, что замысел и сама книга у него сложились до выхода в свет «Двухсот лет вместе», но ведь сам комплекс идей Солженицына, в этой работе высказанных, не вдруг соткался. Когда писателю за 80, он, как правило, не меняет своих сформировавшихся убеждений, он лишь их лапидарнее и четче выражает. Не исключение из этого правила и Солженицын. То, что у него сказалось в хлестко, хоть и немногими словами, обрисованном подчеркнутыми еврейскими чертами внешности Мордке Богрове, убийце Столыпина, теперь рассредоточено в сотнях страниц новой книги.

Вернусь к своей мысли.

То, что высказано Войновичем в «Портрете», было говорено и Синявским, и Максимовым, и Копелевым. И многими другими. Войнович лишь со свойственными его дарованию скрупулезностью, бульдожьей хваткой, последовательностью и логикой, а также с ба-а-льшим переходом на личность подтвердил сложившееся в либерально-демократическом кругу диссидентства (и околодиссидентства) отношение. Нового о «Солженицыне» (вернее, образе Солженицына в этом кругу) я не узнала. Не потому, что работа Войновича невыразительна, – в невыразительности и «скучности» ее, правда, упрекают, но несправедливо. А потому, что он стоит в ряду уже произнесенного.

Вот в «Москве 2042», в «пародии на Солженицына» (см. с. 100) он был один из первых. «Для меня важной особенностью этого романа было пересмешничество» (101), – подтверждает Войнович.

Но ведь – к мысли о разнице поэтик – это и подтверждение разницы взглядов на мир вообще, не только на советскую власть!

Утверждаю, что Войнович, родись он с его дарованием в любой стране и веке, при любом режиме был бы пересмешник. И скоморох. И безмерно раздражал бы этим глубоких, серьезных, настоящих писателей-проповедников. Более того, ежели бы Войнович случился в Средние века в Европе, его точно сожгли бы на костре. Потому что он все равно не удержался бы и пересмешничал. Он – или его очередное воплощение – будет всегда рядом со всем сугубо серьезным и глубокомысленным, всегда рядом с тем, что (или кто) невольно пародирует самого (само) себя.

Но это качество поэтики Войновича не освобождает от ответственности за качество самого продукта, то есть прозы и публицистики.

9

«Он писал много, и чем дальше, тем хуже» («Как диссидент диссиденту…» – Александр Неверов в беседе с Владимиром Войновичем. – «Итоги», 2002, № 21). Так говорит о Солженицыне Войнович. Опасное высказывание. Для многих писателей, которым уже исполнилось 50, очень опасное. В том числе и для его автора. Первоначальный, свежий успех (и свежее изумление читателей) повторить, а тем более превзойти, достается немногим. Вспомним сегодняшние не очень радующие читателей плоды творчества шестидесятников – под эту формулу подойдут и X, и Y, и Z.

И «Монументальная пропаганда», и «Замысел», и последующие части «Чонкина» не превзошли и «Чонкина» первоначального, и «Путем взаимной переписки», и «Шапку»…

10

Но это все так, отступления от темы: Войнович провоцирует на них не только книжкой своей, но и своими интервью – у газетной критики он стал на время сладкой темой, пока история с Владимиром Сорокиным не отвлекла их силы…

Смешна и нелепа мысль о том, что Войнович-де завидует Солженицыну. Это невозможно – именно по причине качества дарования Войновича. Если бы – представим на мгновенье – Войновичу вкололи дозу Солженицына, он бы аллергией покрылся. Анафилактический шок. Потому что Солженицын никогда к смеховой культуре не прикасался, ничего общего с ней не имел, она полностью противоречит природе его дарования. Нет ничего, кроме сарказма! Причем гневного. Представим себе еще на мгновенье обратный вариант: Солженицыну сделали прививку Войновичем. Солженицын – монологист, он говорит только сам и слышит себя (и действует только в «своих» интересах). Он понимает только «свою» Россию. Он не может участвовать ни с кем ни в каком диспуте, ни в каком круглом столе. Он не диалогичен, не слышит возражений не потому, что он такой нехороший, а потому что он – такой. Другой, чем Войнович.

И безапелляционность, гневливость, даже несправедливость, упрямство в заблуждениях в Солженицыне неизбежны – вместе со всем его даром. Потому что иначе Солженицын не был бы Солженицыным – и не выдержал бы ни своего пути, ни своих заблуждений. На том стоит – и только. Солженицын всегда будет убежден в своей абсолютной правоте. А окружающие – не только те, что из породы «солжефреников», но и те, кто как читатель оказался либо под влиянием, либо изначально близок комплексу его идей – будут эту уверенность и убежденность в нем поддерживать.

Вот такая история.

Я только не понимаю, почему Войнович обижается на тех, кто категорически не приемлет его точку зрения на «идолизирование» Солженицына, на его вызывающее самомнение. Обижаться может Солженицын – в силу опять-таки своего глубоко серьезного (и обидчивого) отношения к разным проявлениям жизни. Вот был Богров евреем, а Солженицын как бы от лица русского народа обиделся на весь еврейский народ. (Хотя русский народ этого ему не поручал.) И много чего по этому поводу написал. А Войнович? Войнович обиделся на реакцию, о чем свидетельствуют его ответы на письма Е. Ц. и Л. К. Чуковских, приведенные в книге.

11

Комментируя выступление Войновича на презентации книги в петербургском Quo Vadis? П. Краснов ехидно замечает: «…нечасто писатель такого масштаба, как Владимир Войнович, тратит столько драгоценного времени – и своего, и чужого, – чтобы всего лишь признаться в нелюбви к коллеге»[80]. Никак не соглашусь с этим утверждением: такие понятия, как любовь или нелюбовь не двинут пера без существенных причин. (Да и для нелюбви должны быть существенные причины – она не возникает сама по себе.) Причина въедливого внимания (и спора – с явным принижением противника) коренится глубже сугубо личных эмоций, от нелюбви до зависти, которые инкриминируются Войновичу противной стороной.

Между тем и «Москва 2042», и последнее сочинение были выражением глубоких и накопленных (накапливающихся) этических, эстетических, идеологических систем (платформ), представлений (концепций).

Солженицын не принимал и не принимает либеральную идеологию и культуру. С самого начала своей литературной деятельности он, если и связывал себя (или лучше сказать, с собой) кого бы то ни было, то это были деревенщики. Но в 1960-х годах деревенской прозой и Аэропорт (литераторы, обитатели кооператиных домов в округе метро «Аэропорт») увлекался, и Белов – Астафьев – Распутин – Можаев и т. д. либеральной публикой были встречены с надеждой и радостью. Разочарование наступало постепенно – и вылилось в ряд литературных конфликтов (и даже скандалов), о которых, я думаю, профессионалы прекрасно помнят. Тогда, в 1960-е, Солженицына своим считали и деревенщики, и либералы. Но шло время, менялось лицо (и очень круто) иных деревенщиков, пошли расколы внутри них, а не только внутри либералов. И, как правило, камнем преткновения было сугубо свое понимание русского, русской идеи, всего комплекса «патриотизма». В конце концов – это можно ясно видеть и сегодня – значительная часть деревенщиков соединилась с официальными писателями-«патриотами» – и тем самым восстановила против себя либералов. Кстати, еврейский вопрос здесь был не из последних – я имею в виду характер размежевания.

Солженицын как знаковая фигура оказался в результате «под подозрением» и у тех и у других. Для «патриотов» он был чересчур свободен и либерален – для либералов чересчур зациклен на русском. Сам Солженицын с «патриотами» отношений не выяснял – да, высказался по поводу Чалмаева, но по поводу развития «патриотизма» в сторону ксенофобии и изоляционизма предпочел молчание. «Патриоты», тем не менее, отнеслись к Солженицыну, его возвращению сначала в печати («Как нам обустроить Россию»), а потом и личному, прохладно. Однако дальнейшие выступления, интервью, в том числе и теле-, не говоря уже о книге «Двести лет вместе», укрепляли «патриотов» в ощущении нарастающей близости к идеям Солженицына – да и последние премии фонда Солженицына – и В. Распутину, и Л. Бородину, и особенно А. Панарину с его антиглобализмом – дали им серьезные основания считать Солженицына «своим». Что же касается либералов, то все, кто от них откалывался (например, Л. Сараскина), считались потерянными, а ведь уходили они в сторону именно Солженицына.

Так что ехидная ирония «Коммерсанта», пафосный гнев «Московского комсомольца», диагноз во «Времени МН» А. Латыниной («…неужели… пустяка и достаточно для того, чтобы воспламениться неусыпной и деятельной жаждой мести?», вопрос риторический) – все это бьет мимо цели.

Собственно говоря, движительной силой войновичского пера и была энергия противодействия и противостояния – не столько Солженицыну, его мифу, сколько всему тому, что себя с этим мифом/знаком/фигурой связывает.

12

Давно известна вполне тривиальная истина: если кто-то пишет чей-то словесный портрет, особенно если портрет негативный, то автор бессознательно сам себя проявляет, а значит, и изображает. В принципе, перед читателем возникает двойное изображение – портрет с автопортретом. И – двойной миф. И читатель, естественно, вольно или невольно начинает сравнивать.

В чью пользу?

Прежде, чем отвечать на этот вопрос, попытаемся выделить акцентируемые автором – свои собственные черты. Как себя, выражаясь омерзительным современным языком, Войнович позиционирует? И как позиционирует он Солженицына? Разобьем качества, во многом оппозиционные, в две колонки:

Войнович

Наивный, простодушный: «Конечно, я слушал это (Саца. – Н. И.) развесив уши» (11); «Я был человек провинциальный, молодой и непуганый» (22); «…я не совсем понимал, что их так уж беспокоит в моих писаниях» (22).

Нерасчетливый: «Сам я уже разбаловался, к родителям предпочитал ездить в купейном вагоне, а яйца покупал, какие попадались» (30).

Ксенофобия – толерантность, религиозный фундаментализм – похвальная светскость, высокомерие – участливость, идеологическая ограниченность – широта мировоззрения…

И так далее. Продолжать «сопоставления», вернее, противопоставления по тексту книги Войновича между героем и автором можно довольно долго; и, собственно, ни в чем, кроме писательства и отношения к советской власти, они не совпадают. Но если в «портрете на фоне мифа» темные краски все сгущаются и сгущаются, то автопортрет на фоне портрета все высветляется и высветляется. И это, конечно, самая уязвимая, болевая точка всего произведения. Ведь для того, чтобы прозаику написать всю правду о другом прозаике, хорошо бы… Впрочем, не буду я дописывать эту фразу, потому что это «хорошо бы» – никогда не осуществимая утопия.

Писатели не обязаны любить друг друга.

Писатели не обязаны быть объективными.

Писатели вообще ничего никому не обязаны, кроме одного: писать так, чтобы их было интересно читать.

13

Интересно ли читать книгу Войновича?

В первой части.

Дальше интерес падает, возникает ощущение, что Войнович добирает и добирает аргументы, а в общем-то все понятно, что он хотел сказать.

14

Интересно ли читать мемуары Солженицына?

Интересно.

Потому что, кроме оценок и размышлений, подчас раздражающих, много новых и новых фактов. Интересно – я хочу сказать – и как информация.

В том числе – и о такой уникальной личности, совершенно непонятно как оставшейся в живых, несмотря на все «ожидания» врагов (и просто недоброжелателей).

Кстати, несмотря на все преувеличения и передержки Солженицына…

Несмотря на его несправедливость по отношению ко многим людям в его жизни…

Читать – и даже перечитывать его мемуары интересно и очень поучительно.

15

Отрицательное обаяние. Есть такой термин в артистической среде.

И у мемуаров Солженицына – наряду с положительным есть и отрицательное обаяние.

Но обаяние.

16

Характер у Войновича такой, что слова, сказанного против себя, он без ответа не оставляет.

Когда в «Московских новостях» появилась «критика критики мифа», он не удержался и ответил – хлестко, но аргументированно – на слова «критиков» своего сочинения.

Вырисовывается вот какая цепочка:

• Войнович написал «Москва 2042»;

• Е. Ц. и Л. К. Чуковская ответили;

• Солженицын ответил;

• Войнович ответил;

• Войновичу ответили;

• Войнович еще раз ответил…

«Я пишу очень медленно, и мне было бы не по силам отвечать на каждую грубость романом» (185). Теперь Войнович ответил Солженицыну памфлетом. Иные считают, что пасквилем.

17

Для кого Войнович писал свою книгу?

Не для Солженицына.

Представить, что Солженицына можно в чем-то переубедить? Вряд ли Войнович столь наивен.

Не для тех, кто находится под полномасштабным и крупноформатным влиянием Солженицына (по выражению Войновича, «солжефреников»).

Он считает, что выполнил свою работу за тех, которые тоже все понимают, но которым – неудобно. И посему они молчат: «осторожные печатать меня раньше боялись и теперь опасаются» (191).

Войновичу в голову не приходит, что осторожность осторожных вызвана не конъюнктурными моментами (какая уж теперь конъюнктура), а, может быть, человеческими.

Осторожность может быть вызвана отношением к человеку. Имеющему право на свои собственные ошибки, суждения, заблуждения. Не такому хорошему как ты да я? Ну и ладно.

Я не то чтобы защищаю такой способ поведения, как осторожность (кстати, мне самой не очень-то присущий). Я его объясняю. Нет, не Войновичу – он вряд ли вникнет в аргументы (в этом отношении они с Солженицыным схожи).

Тем, кому важно сопоставлять и обдумывать разные точки зрения, вырабатывая свое отношение к реальности. Литературной и идеологической. Тем, кто принимает самостоятельные решения.

А напечататься сейчас, тем более Войновичу, тем более со скандальным текстом, совсем не трудно: книжка вышла, и каждый желающий может ее прочесть.

Чтобы потом, как сказано в мудрой «Псалтири», «производить над ними суд писанный».

2004

III. Литературный канон и литературный капитал

Новый агитпроп: в «правом» интерьере и «левом» пейзаже

1

Есть темы, о которых хочется забыть. Предварительно – отработав, «отписав». К одной из таких относится тема советской эстетики, входящая в обширный круг тем советской цивилизации. Казалось, уже проговорили, обсудили, проанализировали – по вертикали и по горизонтали. Возникло, расцвело и отцвело концептуальное направление в современном изобразительном искусстве, в перформансах и представлениях, в стихах и прозе, наконец, в музыке и кино – соц-арт. Вышли статьи и даже монографии. Появились книги и завершились телепрограммы. Обработаны архивы. Проведены конференции, в том числе международные.

Однако советский бренд оказался гораздо более жизнеспособным, чем предполагали концептуалисты и критики: «Сейчас просто ясно, что советский мир, вообще российский мир, который был всегда – с царя Николая Кровавого, – он торжествует. Он никуда не делся, он продолжается и живет». И самое любопытное: выясняется, что жив отнюдь не только бренд, но и то, что за брендом. Как настоящая кастрюлька на очаге за холстом с нарисованным супом – см. бессмертную книгу «красного графа» А. Н. Толстого «Приключения Буратино». Вот результат социологического опроса, который был проведен летом этого года. Вопрос: «Что бы вы делали, если бы Октябрьская революция происходила сейчас?» – Ответ: на стороне большевиков выступили бы 43 процента, а боролись бы с ними всего 8 процентов[81]. Это – реальность, данная нам не просто в ощущениях, а измеренная в цифрах. (Правда, цифра тоже может быть лукавой; неслучайна судьба ВЦИОМа: их цифрами были недовольны политики…)

С разных сторон, из разных, казалось бы, литературных СМИ («Литературная газета», «День литературы», «Ех libris НГ») настойчиво звучит одна – или очень похожая на нее в вариациях – тема потери («…Безусловный регресс, сдача завоеваний советской цивилизации и торжество буржуазного культурного варварства»[82]) и идея реванша. Наиболее рьяно формулирует и объединяет в одной статье «реваншистские» тенденции передовица в газете «День литературы»: «Каким образом вдруг сошлись в главном молодой писатель из Ганновера (Михаил Елизаров, Pasternak. – Н. И.), питерский модный автор (Павел Крусанов, “Американская дырка”. – Н. И.) и уже в летах и славе соловей Генштаба (Александр Проханов, “Крейсерова соната”. – Н. И.)? Значит, сам воздух пропитан идеями русского реванша, поданного читателю в самой современной словесной упаковке»[83]. И здесь же, в «Дне литературы», в качестве иллюстрации к тезису о реванше (само это слово и от него производные, как и словечко «реакция», любовно и многажды повторяются в статье) печатаются отрывки из трансформирующей имперские знаки в постимперскую пошлость «Крейсеровой сонаты» «реваншистского мечтателя» Проханова, снижающего стихи и превращающего гениального поэта в «червеобразный деликатес» «свободного от политкорректности» автора романа Pasternak Елизарова, а в выпуске газеты «Завтра» целая полоса отдана под фрагмент из романа «утонченного фундаменталиста» Крусанова (печающего роман целиком в журнале «Октябрь»). Увы, ничем особенно самостоятельным не выделяется на фоне «Дня литературы» и первополосный «Ех libris НГ» – так, слабое подражание Льва Пирогова Владимиру Бондаренко. Модная ныне неприязнь к либерализму, «попытка реванша», беззаветная у не нюхавшего цензуры любовь к «советскому» – только звук пожиже[84]. Отдающая, правда, чем-то искусственным ненависть – скорее, позиционирование ненависти – ко всему «демократическому», включая Шаламова, Платонова, Пастернака. Евгений Лесин в своей рецензии на книгу о Г. М. Козинцеве (в том же номере) отдает дань спасительной роли партийного начальства в деле культуры: «Положение спасли парторг съемочной группы и открытое партсобрание. Конфликт, слава КПСС, был улажен ‹…›. Так что, как ни крути, но Коммунистическая партия Советского Союза совершала не одни только кровавые злодеяния, но и добрые дела»[85]. Правда, не могу не заметить, что буквально через номер газета как будто очнулась: Сергей Шаргунов[86] на первой полосе журит Льва Пирогова за статью «Упущенные возможности» («Ех libris НГ», 2003, 30 июля), а на полосе «Свежая кровь» выговаривает ему же за «советские» тезисы («Спасибо благодушному барину Пирогову за наше “счастливое детство”»[87]…). В том же номере, на полосе «Трибуна», газета заметкой Михаила Юдсона вроде бы позиционирует себя самостоятельной и «независимой» относительно «Литгазеты» и «Дня литературы» (плюс «Завтра»). «А уж какой будет в своем развитии “Литературка” завтра?.. Вот такой именно и будет: “ЛГ-Завтра”»[88]. Остроумно – и не без оснований.

«Литературная газета» постоянно, из номера в номер, следует золотому советскому литературному правилу «чаковских» времен: восторженная статья о «творческом пути» и «золотом вкладе» в литературу М. Алексеева обязательно появится рядом со стихами, к примеру, Роберта Рождественского.

Притом что о литературе печется совсем не так много изданий, все – я повторяю, – все собственно литературные газеты обнаружили вполне ретроградные настроения. И подчеркивают это сами с известной долей гордости, а не только цинизма[89]. Этот факт много говорит об общественных тенденциях, а не только о том, кто где работает главным редактором. В чем же загадка живучести, мобильности и даже модности и востребованности бравирующими своим постинтеллектуализмом юношами идей реванша, насаждаемых новым агитпропом?

В середине 1990-х «правые» интеллектуалы, иронически, при помощи стеба используя советский бренд, невольно (я так, по крайней мере, предполагаю. Если бы вольно – совсем печально обстояли бы дела) способствовали его оживлению. Шутили-шутили – и дошутились, как неразумные дети, смехом-смехом, но вызвавшие монстра из небытия. Направление их деятельности парадоксально совпало с отчаянной (и очень даже серьезной) попыткой удержать советскую идеологию (и соответственно стилистику) со стороны «левых» партий. Чтобы нагляднее: КПРФ и ей социально близкие собирали своих вокруг памятника Ленину, а отрывающиеся художники и дизайнеры использовали тот же памятник – в «Итогах» и др. – как фишку для рекламы. Линия магазинов по продаже качественной косметики «Арбат Престиж» летом 2002-го выставила в витринах увеличенные черно-белые фотографии монументов, изображающих мускулистые торсы советских спортсменов. Чтобы ощутить разницу (и почувствовать нашу небрезгливость), представим себе на мгновение аналогичную ситуацию в Германии: представим, что в рекламных целях косметическая компания Wella использует «здоровое тело» скульптурных памятников фашистской эпохи. Несмотря на то, что немецкий фашизм просуществовал во времени в несколько раз меньше, чем отечественный тоталитаризм, вряд ли бы немецкие дизайнеры не то чтобы в этом поучаствовали – промолчали бы!

Актуальность не только не спадает: советская эстетика открыто используется как модель для создания новой государственной эстетики, имплантируется в ткани новой России. Жизнеспособное соединяется с тем, что прикинулось омертвевшим. А ведь ничего случайного – эстетически – не бывает: не только расхождения (Абрам Терц – Андрей Синявский), но и схождения с властью.

Полезно не только смотреть – полезно рассматривать.

2

Количество праздничных (вернее, выходных) дней, по сравнению с советским временем, увеличилось – к советским неотмененным, чаще всего топорно переименованным праздникам добавились новые или старые (церковные). Так, ко Дню России (12 июня) в этом году добавилась еще и Троица, и народ гулял аж целых четыре дня, при этом на вопрос о сути государственного праздника (принятие Декларации о суверенитете России) почти никто из опрашиваемых социологами ответить правильно не мог. Да и как ответить, если декларацию принимали еще в России советской и социалистической? А нынешняя Россия, по всем понятиям, совсем другая – капиталистическая? Потому расплывается, теряется в определении и само содержание, смысл праздника. А ведь в России советской это уже проходили. И поэты в оживляже советского через церковное – великий Пастернак, например, – тоже поучаствовали.

Для того чтобы учрежденный, назначенный властью праздник стал настоящим, ему необходимо мифологическое основание. А здесь мифологического основания нет, отсылки к декларации – зыбкие, напоминание об отторжении России на самом деле травмирует как очередное болезненное напоминание о распаде СССР, инициированном, получается, Россией. При ностальгических настроениях, педалируемых не только «левыми» партиями и движениями, праздник играет против своего знака.

А как он был устроен?

Как праздник для элиты, вышедшей на Красную площадь посмотреть спортивно-этнографическое представление.

Зрелище для населения включало в себя и Путина со товарищи, и красноплощадный танцпол.

Мавзолей был задрапирован огромным как бы развевающимся гипсокартонным полотнищем на металлокаркасе; на трибунах расположились лучшие люди, от артистов до депутатов; в самом первом ряду сидели президент и члены правительства; а перед ними плясали зажигательный – типа латиноамериканского – танец девушки в синем (и в синих париках). Под суперсоветскую песню «Широка страна моя родная» (вот оно, радующее государственное сердце министра культуры мирное сосуществование эстетик[90]) по брусчатке пошли ряженые представители губерний в своих исторических или национальных костюмах, как на празднование 300-летия дома Романовых; перед президентом останавливались, поворачивались лицом и кланялись в пояс, только маскарадный Петр I вместо поясного поклона с достоинством кивнул Путину. Каюсь, не увидела, ответил ли президент.

Лебедев-Кумач и Петр I, чукчи и эвенки в унтах, вскакивающий с места на трибуне от волнения при виде ряженых земляков губернатор и занявший в сердцах читателей место Пикуля Эдвард Радзинский, шествующий с трибун на торжественный обед в Кремль мимо беломраморного бюста Сталина, свысока и как бы из вечности презрительно взирающего на мимолетного своего жизнеописателя – вот мгновенная «картинка», выхваченная из телерепортажей праздничного дня. Патриотически трехцветный салют, бурый дым, которым густо заволокло Красную площадь, треугольник истребителей… Что-то из этого почти булгаковского (см. главу «Варьете» из любимого романа) набора кажется только на первый взгляд ностальгическим рудиментом советского прошлого. Но это не бессмысленно-сентиментальные рудименты, а элементы, из которых новыми политтехнологами «собирается» новенькая национальная идея.

Процесс ее внедрения – хотя и не очень быстрый, но целенаправленный. Интеллектуалы, вне зависимости от своей партийности, в этом процессе задействованы – с полного своего согласия.

Если национальная идея на протяжении лет никак не вытанцовывается, не изобретается (содержательно), то она форматируется (декоративно), чему в подтверждение – выступление известного политолога в тот же день, 12 июня, в праздничных вечерних «Вестях».

Он не отрицал, что все происходившее на Красной площади разыграно по определенному сценарию включения прошлого в настоящее: стилизованные военные мундиры (под начало XIX века) рядом с атрибутикой советской (да и Красной) армии: все это наша история. А раз наша – значит, только со знаком «плюс». Приятия. Прошу еще раз простить мне аналогии с нацистским прошлым Германии, но это все равно как если бы на современном главном национальном празднике Германии часть участников парада надела бы форму СС.

Потому что все это наша история…

Однако нацистское прошлое Германии – нацистским прошлым, а то, что касается прошлого социалистической Германии, ГДР, способно, оказывается, вызывать вполне аналогичную нашему ностальящему реакцию: «Журналисты назвали этот феномен “остальгия”, соединив привычную ностальгию с Востоком (ост). Чем дальше уходит в прошлое ГДР, тем сентиментальнее воспоминание о ней. Забыты (как быстро! – Н. И.) скука, бедность и бдительное око штази, вспоминаются соседи по даче, барды и посиделки с друзьями на кухне. В общем, почти как в России»[91]. Открыты магазины, успешно торгующие продуктами «со знакомыми и надежными этикетками рабочего государства» (например, знаменитым шампанским «Красная Шапочка»). Остальгия побеждает и в кино: успех фильма Go Trabi Go (траби – имя уменьшительное для «трабанта», народного автомобиля ГДР), рекорды посещаемости побиты фильмом «Гуд-бай, Ленин!» – история больной матери и верного сына, который устраивает ей «ГДР на дому» (сюжет, подобный сюжету повести Ольги Славниковой «Бессмертный»). Откуда растет ностальгия?

Современная русская писательница, живущая вот уже десятилетие в Англии, ностальгически вспоминает жизнь в СССР как вполне удачную даже и в материальном отношении: «…в Москве, правду сказать, мы отнюдь не голодали: Союз писателей исправно снабжал своих членов “талонами”, по которым можно было набить “потребительскую корзину” всем необходимым для выживания. И, к слову сказать, баночка черной осетровой икры, не говоря о красной лососевой, была основой такого продуктового набора. И стоила сущие ну не копейки, так рубли»[92]. В словах Л. Григорьевой звучат те же самые ностальгические нотки – допускаю, что бессознательно, – что и в «остальгических» высказываниях, фильмах и выставках немцев. Проанализировать эту (н)остальгию мало кто способен, зато проэксплуатировать ее – масса желающих.

При этом хочу оговориться раз и навсегда: литература, музыка, кинематограф советского времени, в том числе и легальные, от Трифонова до Шостаковича, от Искандера до А. Германа, оставили блестящие результаты: только не благодаря, а вопреки обстоятельствам.

Наше спасение, то, чем всегда отыгрываемся, – победа над фашизмом. Но нельзя ее отобрать у народа и вручить государству – хотя бы Астафьева почитайте… А ведь еще и не начата эта важнейшая умственная работа: разграничение народа и государства. Да и начнется ли?.. Судя по тому, что единство, наоборот, государственно-национальное, куется нашими новыми сусловыми, – и не светит в ближайшем будущем. Только литература эту тяжелую работу делала – но ведь те, кто делал, уходят, а новые… новые пытаются (Олег Ермаков, Сергей Говорухин, Евгений Даниленко – см. публикацию его «Дикополя» в «Знамени»). И все остальное в советской государственной истории этой кровавой победой, за которую народ наш заплатил десятками миллионов жизней, – а как ими бессовестно жертвовали военачальники, про то перечитайте романы Г. Владимова, Вс. Некрасова, – не отмывается, как бы ни старались политтехнологи. Оптимистический стиль спортивных парадов 1930-х годов, так же как и песни тех лет, вызывает лишь у немногих пожилых людей радость молодых воспоминаний, а у других – либо ничего, либо образ архипелага ГУЛАГ. Но если навязывать эти песни новому, малоосведомленному поколению, то можно добиться их распространения в широкие массы и сегодня. (Я уж не говорю о болезненной музыкально-идеологической точке – о гимне.) Национальная идея через приятие всего, что было в истории, есть оправдание всего, что было: почему-то этот простейший силлогизм в головы устроителей празднеств не приходит.

И почему они, эти праздники, такие длинные?

Именно потому, что государство хочет обрести идентичность через сложение, суммирование празднеств. (Это как бы к языческому празднику прибавлялся – на следующий день – христианский. Не вытесняя, а мирно уживаясь: рядом.) Нет, все-таки при всей толерантности надо выбирать и формировать свои убеждения. Иначе их выберут для тебя (и – за тебя. Или – против тебя).

Патриотизм, получается, есть сумма опытов: идеологических, эстетических, этических. Здравая мысль о том, что один опыт на самом деле противостоит другому, что он направлен против другого, – государственные головы политтехнологов не посещает. Видимо, большие зарплаты и близость к начальству влияют на состояние ума не всегда положительно. То, что не каждый опыт был сказкой с хорошим концом, – тоже. Обществу пихают в нос аргументацию «от французской революции»: подумаешь, французы и сейчас «Марсельезу» поют! А они ее поют, потому что либеральная идеология во Франции все же победила, и сегодня Франция – республика, а не монархия.

Что же касается России, то при такой государственно-поисково-политтехнологической концепции неудивительно будет, если завтра рядом с Петром I на очередном красноплощадном маскараде появятся Сталин с трубкой, Ленин на броневике, Горбачев в Форосе, а Ельцин на танке. При Алиеве – секретаре ЦК – говорят, такие ряженые, загримированные Ленин и Сталин ездили 7 ноября и 1 мая на грузовике по Баку…

3

Отсылая читателя к своей книге «Ностальящее» (М., 2002), еще раз повторю ее главный тезис: постсоветская интеллигенция («интеллектуалы») стебалась по поводу и при помощи знаков советской культуры, фактически погрузив страну в стилевой гибрид эстетики советского прошлого и постсоветского настоящего, – ностальщее. Этот стилевой гибрид или, лучше сказать, стилевой кентавр оказался на удивление жизнеспособным, но год за годом, месяц за месяцем, день за днем из него вытеснялся, выпаривался стеб – оставалась радость беспримесного погружения в коллективный советский стиль, как бы лишенный идеологии. Как бы с вынутым жалом. Или – оскопленный. Но со всеми внешними, дорогими слуху и глазу, атрибутами. Песни, марши, знамена, буденновки[93]. Пионеры. Не в зюгановском, конечно, смысле, – в нашем, либеральном, с подмигиванием. Мол, и вы, и я, мы все понимаем, что это такая игра. Ничего серьезного. Как предупредил правильно понимающий жанры и их различия – в том числе и свои собственные жанровые роли – Михаил Швыдкой перед очередной записью «Культурной революции», – помните, что это всего-навсего игра, поэтому: никаких оттенков, только согласен – не согласен.

Так вот: без оттенков невозможно. Потому что оттенки воздействуют на целое, постоянно и постепенно меняя его состав.

Но вернемся к главному сюжету.

А главный сюжет сегодня – это постепенное, но уверенное и не без реваншистского сладострастия возвращение, реставрация определенных знаков, складывающихся в очень определенную систему.

В беседе с А. Максимовым в передаче «Ночной полет» Владимир Маканин сказал, что в литературе он предпочитает играть черными – они способны втянуть противника, сделать так, чтобы весело начавший партию белыми завяз. Постепенно навязать ему свою волю.

Это наблюдение, вернее – эта закономерность распространима, как это, кстати, почти всегда бывает в выверенных мотивировках Маканина, и на другие области проявления человека.

Вот Сталин.

Казалось бы, освободились – за исключением небольшого в процентном отношении количества маргиналов, присутствующих в любом обществе.

Но не таковы показатели.

Именно в процентном отношении количество людей, отмечающих Сталина как несомненно положительную фигуру, возросло за последнее десятилетие более чем в три раза. И когда подошел юбилей – 50 лет со дня смерти, – начался обвал «сталинских» передач, и редкий телеканал, редкая газета обошлись исторически точными статьями (и оценками). Получилось, что либеральствующие интеллектуалы на потоке изготовления культурного продукта настолько увлеклись предметом, что само количество отразилось на качестве восприятия. В своей игре черными товарищ Сталин предстал объектом увлекательным, втягивающим, концентрирующим на себе силы и внимание. Разоблачать – скучно, уж сколько разоблачали, в этом нет ничего нового; а Сталин нужен как ньюсмейкер; потому давайте поищем какую-нибудь человечинку, попробуем сделать его амбивалентным, так – интереснее, чем «плоское» отрицание… К дате два толстых журнала вышли каждый со своим слоганом: «Новый мир» – «Полвека без Сталина», а «Наш современник» – с благообразным портретом вождя на второй полосе обложки. Между полюсами расположилось огромное количество материалов, так или иначе настойчиво возвращающих читателя/зрителя к фигуре генсека. Сосредотачивающих на нем внимание. Что вынудило А. Германа и С. Кармалиту обратиться в «Известия» с тревожным письмом об ответственности СМИ в использовании Сталина как главного ньюсмейкера.

Но их письмо на фоне предпринятого массированного обстрела общества «сталинскими» материалами – тоньше комариного писка.

Не срабатывает.

Срабатывает другое: за что платят деньги, тем и будем, цинично говоря, заниматься. Кто заказывает музыку.

Кстати, о песнях.

И о такой деликатной теме, как День Победы.

Никто, и я в том числе, не собирается умалять значение жертвенно-победного вклада народа во Второй мировой войне. Однако спекуляция на «победном» прошлом, спекуляция, чьи корни тянутся из брежневского времени с его «Малой землею», продолжается. Есть и сложившиеся представления, догмы, от которых не отказываются. Одно из свидетельств тому – демагогическое письмо оскорбленных военачальников и возглавляющих общества ветеранов разных (теперь уже) войн в редакцию «Московских новостей». (Среди военных есть и легендарные маршалы – Куликов, Соколов, Ефимов.) Они пишут (это – реакция на статью в «Московских новостях» о вызывающей вопросы деятельности комитета «Победа»): «Сегодня в стране живут более 5 миллионов участников войны и ветеранов трудового фронта. Именно они знают подлинную историю Великой Отечественной войны и правду о предателе Родины генерале Власове»[94].

Что получается?

1. Рядом с Победой реабилитируется сталинское время, эмоционально восстанавливается советская атмосфера, реставрируется – на период праздников, но ведь что существенней и наглядней, заразительней – эстетика праздника или будней? – советская стилистика[95].

2. Под эту войну и под эту Победу подверстываются грязная война в Афганистане и нечистая война в Чечне.

Получается, что если звучат военные песни, – то они поются и за тех, кто распространял советское военное присутствие, кто входил в Афганистан. Новому государству-идее-построению академик Сахаров нужен только в качестве лишенного смысла знака, но никак не символа: поэтому установка сегодня памятника Сахарову и выглядит прямой насмешкой над его идеями. (Так же, как и проспект академика Сахарова в Москве – проспект, на котором расположены офисы крупнейших частных банков; и ко всему прочему – никуда не ведущий, упирающийся в узкую горловину Мясницкой.) Понятия «справедливая война» – «несправедливая война» ушли из жизни. Героизм стал отмечаться просто как проявление смелости и мужества – вне морали, вне времени и пространства. В Грозном воздвигли новый памятный знак: отмечены золотом на мраморе Герои Советского Союза, получившие Звезду за Великую Отечественную, и те, кто получил Звезду за войну в Чечне.

Уравнивание впечатляет.

4

Что же касается метатекста новой России, то его формируют не только новые законы и указы, но смена культурной парадигмы. Политологи спорят все больше об интригах власти, – попробуем посмотреть с другой стороны. Смена политических и культурных декораций очевидна, но пока что никем отчетливо не проанализирована.

После постсоветской игры с советским наступило время совсем других игр. И чтобы понять их содержание, надо проанализировать сигналы и импульсы, которые от них исходят. Не ориентируясь только на заявления, на слова, которые при этом произносятся. Потому что слова могут быть опровергаемы картинкой, в которой они играют совсем не главную роль. И вообще эти слова могут пролетать мимо восприятия – если оно сосредоточено на визуальном.

Визуальное уверенно побеждает.

И люди, которые считают, изо всех сил стремятся к позиционированию себя именно в визуальном пространстве. Это оказалось – при новом распределении приоритетов – наиболее перспективным. Михаил Швыдкой вполне откровенно «открывает страшную тайну» – на очередной встрече VIP с «Литгазетой» – зачем и почему он стал ведущим ток-шоу «Культурная революция»: по совету журналиста, основателя и бывшего главного редактора «Аргументов и фактов» Вл. Старкова стал «пиарить» и себя, и свое министерство – благодаря и этому тоже, как он полагает, бюджет нищего министерства вырос за три года более чем в 4,5 раза[96]. Визуальное влиятельнее слепого шрифта, который проглатывается с трудом и напряжением – если проглатывается.

Вспомним 11 сентября 2001 года.

Вспомним теракт в прямом эфире на Дубровке.

Смысл проступал (и поступал в воспринимающего) через картинку, обгоняя слова и соображения.

Так и с новой Россией как новым культурным целым: изобразительное, декоративное в ней полно смыслами, сигнализирующими с каждой детали. За этими декорациями чувствуется и режиссер-постановщик, и умелый сценограф, и костюмер, и гример.

Россию нарядили, припудрили. На выход. На выезд. На бал.

И запустили внутрь этой красоты по-михалковски человека внешне современного, воспитанного, среднеевропейского, не делающего явных промахов, но абсолютно не соответствующего этой бравурной музыке и китчевой картинке.

Интерьеры Кремля не были рассчитаны на такую фигуру. Они были выполнены под Ельцина.

Начали сооружать другие интерьеры – в Петербурге. Но поскольку работы затянулись, поскольку дело оказалось более длинным, чем рассчитывали, трудно судить о результатах. Сигнал считывается с доступной картинки: в сверкающих золотом кремлевских интерьерах, из которых вроде бы изгнано все минималистски-советское. Раздвигая правым плечом невидимый воздух, человек поднимается по лестнице и проходит через анфиладу залов с рукоплещущими подданными – назвать их избирателями не получается. И выступает с краткой энергичной речью на фоне горностаевого занавеса, сверху как бы сколотого золотым царским гербом. В «эрмитажных» залах – это азартный экскурсовод, президент-коллега. А в Константиновском дворце, на праздновании 300-летия Петербурга…

Французского короля играет свита.

А русского – декорация.

Выход на красное кремлевское крыльцо, спуск с Ельциным по лестнице – все как будто позаимствовано режиссером-постановщиком (Н. С. Михалковым) у самого себя (см. сцены с Александром III из «Сибирского цирюльника»). Все так, но талантливый режиссер не учел главного: исполнитель совершенно не сочетался ни с постановкой, ни с декорациями, ни с костюмами.

Но если бы он не хотел таких декораций, – мог отказаться.

Не отказался.

Сыграл в спектакле. Сыграл «не императора» в роли императора. То ли прогрессист, то ли консерватор; то ли демократ, то ли державник; то ли управленец…

Да топ-менеджер, управленец – и сам об этом с обаятельной улыбкой заявил юной переписчице населения.

Что-то никак не складывается… А если складывается – то получается вовсе не советская и не императорская эстетика, а буржуазная.

5

В споре постмодернистов с реалистами победили доллар и евро: у них свои стилистические предпочтения. Именно буржуазная эклектика – она же эстетика общества потребления – вытесняет на обочину постсоветскую игру с советскими знаками. (Общества – гражданского – у нас нет как нет, а вот общество потребления сформировалось мгновенно: один из парадоксов новой России.) Может быть, именно она и выбрана современной историей как победитель советской эстетики? Посмотрим.

Но пока – новая буржуазная эстетика ориентируется на советскую, впитывает ее в качестве образца. Новые проекты, нанесенные на музейную карту Москвы, представляют собой – с точки зрения архитектурной – торжество безвкусицы. Например, желто-белый жилой дом «Патриарх» с колоннадой и портиками, украшенный татлинской башней, – окна моего кабинета выходят как раз в тыл этому безобразию. Задуманный первоначально как дом-яйцо, поставленное на попа. Претерпевший в период осуществления проекта ряд волшебных изменений, завершившихся изготовлением крайне странного продукта, в котором восторжествовали детали, свидетельствующие о победе новой русской буржуазности над здравым архитектурным смыслом. Башенки, портики, колонны, ротонды и ротондочки, фестоны и фестончики, наличники, ступенечки – вот она, новая русская архитектура, по вкусу нового русского инвестора. Расположенный неподалеку советский роскошный «Жолтовский» выглядит в сравнении образцом минимализма.

Ближе к воображаемому среднему классу находятся дома, учитывающие при строительстве прежде всего комфортабельность проживания. Здесь уже собственно советское/постсоветское если и присутствует, то как элитный определитель образа жизни. «Триумфальный стиль», например, сопоставляется с двумя параметрами: 1) «генеральским» районом (Сокол), 2) сталинскими высотками.

Из аллюзии со «сталинской высоткой» вылупливается архитектурный птенец, во всех отношениях (кроме эстетического) превосходящий оригинал. Дом не только предназначен для среднего класса, – он призван, по идеологии застройщика, его формировать. Располагаясь по иерархии комфорта выше «сталинки», дом в «триумфальном стиле» намекает и на нечто версальское («настоящий регулярный парк с фонтанами, ротондами») и предназначается тем, кто должен вести модный, то есть здоровый, образ жизни (фитнес). Так что это не просто – дом, а в нем заключена целая идеология – как в знаменитом Доме на набережной, построенном по проекту Иофана, была заключена утопическая идеология коммуны (спорткомплекс, театр, магазины, прачечная и химчистка, кафе и т. д. – только в конструктивистском стиле, без «ротонд» и «беседок»).

Еще один архитектурно-строительный пример – коттеджные поселки в Подмосковье, связанные тоже, по мнению инвесторов, с формированием вкусов и потребностей среднего класса. Приведу длинную, но уж очень выразительную цитату.

«Давайте сразу оговоримся, что потребителю, по большому счету, без разницы, на территории какого региона находится его коттедж (или таун-хаус) – Москвы или Московской области. Ему важно, чтобы имелась в наличии развитая инфраструктура и социальная среда, то есть все “городские” удобства, хорошая транспортная сеть, детский сад, школа и поликлиника рядом с домом. Именно из-за отсутствия инфраструктуры (прежде всего социальной) “коттеджный” образ жизни у нас практически отсутствует.

Подмосковье активно застраивается новыми поселками и индивидуальными домами разных уровней – от коттеджей до особняков. Все эти стройки ведутся частными компаниями, которые, конечно, в состоянии обеспечить будущих жильцов горячей водой, выделенной линией Интернета и охраной по периметру, но создать социальную инфраструктуру не в состоянии. Ну нет у нас пока компаний, которые могут построить не только несколько десятков жилых домов, но и школу с поликлиникой. А тем более – проложить к поселку современную магистраль и пустить по ней маршрутки с троллейбусами. Те же кусочки Подмосковья, где имеется развитая социальная инфраструктура, застраиваются не коттеджами, а особняками стоимостью под миллион долларов.

Таким образом, представитель “среднего класса”, желающий переехать на ПМЖ в ближнее Подмосковье за разумные деньги (то есть по цене городской квартиры), вынужден мириться с кучей неудобств.

Малоэтажная застройка Куркина выявила совершенно очевидный факт: создание коттеджного поселка для “среднего класса” возможно только при наличии масштабного проекта под эгидой муниципальных властей. Напомним, что главным инвестором в Куркине выступил Департамент инвестиционных программ строительства Москвы, главным организатором строительства – управление экспериментальной застройки. В результате создан первый район, соответствующий принятым в мире представлениям об образе жизни “среднего класса”»[97].

Здесь обнаруживается еще одна особенность нового русского стиля – не только и не столько как такового, сколько стиля формирования капитализма в России: без разрешения и поддержки, то есть вне зависимости от властей (в данном случае – московских) никакой коттеджный поселок для среднего класса (читай: и никакой средний класс!) не вылупится.

Существенный вопрос: а что такое средний класс в России? – остается без ответа…

Но вернемся к новым многоквартирным домам: в рекламе компании «Донстрой», помещенной уже не в демократических «Известиях», а в чуть более приближенных к искомому покупателю «Итогах», подчеркивается совсем другое: роскошь.

«Интерьеры “Триумф-Паласа” поражают роскошью: мозаичные панно, каскады хрусталя, огромные зеркала, многоуровневые потолки со сложной подсветкой, эксклюзивная мебель».

«Интерьеры здания отделаны самыми престижными материалами: итальянским мрамором и венецианской штукатуркой».

Ключевые слова рекламы новых зданий – «суперэксклюзивный», «элитный», «престижный», «обладающий». И конечно – «роскошный». Выбирая «бассейн с искусственной волной», вы «выбираете уникальный образ жизни» – это главное, что формирует новую русскую идею (через новый русский стиль). Действительно, Андрей Донатович Синявский был прав на все времена: расхождения с новой властью (в нашем случае – властью денег) у тех, кто готовил изменения в стране, и тех, кто воспользовался их результатами в свою, разумеется, пользу, стилистические. А поскольку сформированный вкус отсутствует, поскольку вместо вкуса – вкусы, то результат предсказуем. Самое забавное, что специалисты видят корень эстетических провалов и в отсутствии идеи: например, «человек независимый», голландский архитектор и издатель профессионального архитектурного журнала Барт Голдхоорн считает, что «если бы имелась мощная архитектурная традиция, сложившаяся естественно или даже насильственно, как при Сталине, то был бы возможен плавный переход от города к объекту, поскольку все архитекторы работали бы в рамках одной концепции. А поскольку опереться не на что, то и результат не радует – эклектика вместо гармонии может стать итогом появления новых архитектурных ансамблей и акцентов»[98].

Пока – для осуществления не столько идей, сколько высокодоходных строительных проектов – уничтожаются под видом «ветхих» замечательные архитектурные памятники. Или они же – сдаются в долгосрочную аренду тем, кто не в силах понять художественный замысел, заключенный в здании, и, честно пытаясь сделать как лучше, вколачивает огромные деньги в сущую безвкусицу. Или ничего не вколачивает, а просто разрушает – как Брынцалов разрушал данное ему в долгосрочную аренду (по сути, это означает приватизацию) Николо-Урюпино (вроде бы после у него отобранное).

6

Я бы вышел со всеми вместе на настоящую свободу.

Воссоздал бы атмосферу красных знамен, оркестров…

Эдуард Лимонов[99]

Получается, что в единый пучок смыкаются три, казалось бы, совершенно отдельных и даже противостоящих направления: 1) консервативно-советско-реабилитационное; 2) необуржуазное; 3) леворадикальное.

Например.

Все накрученное вокруг «посадки» и «высадки» Эдуарда Лимонова – явная игра на повышение в общественной атмосфере леворадикального градуса. В интервью 2000 года Лимонов говорил, что «это государство неисправимо», что думает о неизбежности кровавой революции, «жуткой, неприятной хирургической операции, без которой больной сдохнет»; в июле 2003-го повторяет – и акцентирует – то же самое[100].

А если Проханов так антибуржуазен, то зачем ему с нескрываемым восторгом сладострастья описывать просвечивающие розовым ломтики семги на роскошно сервированном коммунистами столе? Зачем белый костюм и яркий шелковый галстук, щегольские ботинки, длинные артистические волосы, эстетские бабочки? Не сходится. Вернее, сходится: но по-нашему, по направлению жизни всей постсоветской России. Ведь ни Лимонова не устраивала советская действительность (потому и эмигрировал), ни Зиновьева; и сегодняшняя их борьба за «отличное – значит советское» и есть проявление новых антибуржуазных всего лишь по внешнему виду тенденций в буржуазно устраивающейся России.

«Критика» Владимира Сорокина бабушками, которых науськали «Идущие вместе», выглядит как пиар самого Сорокина и издательства Ad Marginem. По крайней мере, шутка ходила такая: и сколько же они приплатили? Никто не преследует – вот что до боли обидно, например, Виктору Ерофееву, которого, собственно, даже в последнюю кампанию против Сорокина не записали. Не учли его заслуг по высвобождению России из-под морального (вернее, моралистического) пресса. Виктор Ерофеев этого не стерпел и самолично вписал себя в сорокинско-адмаргинемский сюжет, попутно заявив в Германии, что и его активно преследовали «Идущие вместе»[101]. Обидно, видимо, Виктору Ерофееву как VIP’y, что его как бы не учли, пренебрегли его заслугами, оставили в стороне от скандального сюжета.

На самом деле Проханов, выведенный сегодня либералами в буржуазное светское сообщество, гораздо ближе Виктору Ерофееву, чем Станиславу Куняеву…

Свобода буржуазности подразумевает включение свободы антибуржуазности – как несомненного и всегда присущего ей компонента (недаром почти все западные интеллектуалы – с розовой окраской). Оригинальность отечественной ситуации лишь в том, что розовое у нас проявилось на фоне линяющего красного. «Сверхбуржуазный» Кобзон поет на вечере «антибуржуазного» Евтушенко. «Антибуржуазного» Лимонова защищает «буржуазный» ПЕН-центр. Новое «капиталистическое» строительство апеллирует к «сталинскому» стилю. Сталинский «юбилей смерти» отмечается с почти болезненным интересом к подробностям жизни вождя либеральными средствами массовой информации. На Красной площади флагом новой России застенчиво декорируют мавзолей Ленина, отошедшего в тень под напором сталинской стилистики. Патриот Эдуард Лимонов поддерживает антироссийскую «историографию» А. Фоменко и в свою очередь объявляет подделкой «Слово о полку Игореве». И все это – ситуация безумного кролика, в которой приходится не только разбираться, но и жить.

7

…И сочинять.

Вот они разъезжаются в разные стороны, как в ледоход, литература и реальность, вот уже между ними трещина, а теперь и промоина, и стремнина. И бывший читатель, с замиранием сердца летящий на льдине по вскрывшейся реке, увлеченный криками то о «Юкосе», то о «Челси», страшащийся потерять и то небольшое имущество, которое он трудами своими заработал в новое время, уже и забывает о том, что есть на свете изящная словесность. Ведь можно, оказывается, прекрасно прожить и без нее. А люди, которые стремятся к нескончаемому улучшению и обустройству своей жизни, литературой не увлекаются. В лучшем случае они увлекаются дизайном ремонта приватизированной квартиры и ландшафтом своего дачного участка, а для этого увлечения вполне достаточно журнала «Мой прекрасный сад». Только литература, свободная от агитпропа, но полная наблюдений и рефлексий по поводу наблюденного, имеет шанс вернуть читателя к самой себе. Иначе…

…Иначе победит Атлантида советского треша, то есть по-новомодному переименованного советского ширпотреба, переизданием которого озаботился разносторонний Ad Marginem после того, как удовлетворил потребности в околосоветском стебе: пионерки-давалки, парторги-садисты, Сталин с Хрущевым в эротическом объятье, дерьмо вместо мочи… Пусть теперь будет нечто аутентично-советское. Издатель уже обратился к «братьям и сестрам», «дедушкам и бабушкам»: порыскать по старым дачным чердакам, дабы разыскать давно забытые советские приключенческие и шпионские книжки. Только на первый взгляд переиздание «низовой» советской шпионской и фантастической литературы может показаться исключительно внутрилитературным проектом. Нет, здесь тоже – своя, и отчетливо сформулированная издателем идеология: «“Атлантида” направлена на возврат базовых понятий, которые нельзя терять. Это попытка преодолеть разрыв, когда в угоду политическим установкам в 90-е годы люди отказывались от родителей – простых советских служащих, признавая своим предком не сотрудника НИИ, а статс-секретаря 1915 года»[102]. Так все переворачивается в новой идеологической парадигме: откат к советскому.

Отличное начинание – и отличный финал агитпроповского сюжета по возрождению советских жанров. Что же касается конкретного его исполнения, то к «имперским» текстам Крусанова, Елизарова, Проханова и др. обещаю вернуться в одной из последующих статей, разворачивающих свернутые в этих заметках картинки «правого» интерьера в «левом» литературном пейзаже[103].

2002

Сомнительное удовольствие. Избирательный взгляд на прозу начала нового века

Мне было бы интересно поговорить о современном состоянии литературы с точки зрения нынешней моды…

Владимир Маканин

Чем выше уровень культурных компетенций читателей, тем меньше их численность.

Лев Гудков, Борис Дубин

1

Раньше было проще.

Прочти-перечти журнальную прозу за истекшее время, приправь быстроногой газетной критикой, – и очертания литературного года становятся если не ясными, то различимыми.

Теперь, когда в России лицензировано – вместо 190 крупных государственных издательств – примерно 15 тысяч, подавляющее большинство из которых частные, когда за год выходит более 70 тысяч названий новых книг, когда по количеству названий на душу населения страна обогнала США, Францию, Германию (правда, книги, изданные малыми тиражами, составили 35,5 процента годового выпуска), представим себе завал выпущенных новинок прозы и задумаемся: как и кто способен все это обозреть?

Так что заранее отказываюсь от претензии на взвешенный и подробный отчет о достижениях. (И неудачах.)

Поговорю о другом. О том, что мне представляется симптоматичным.

Раньше была проблема: где достать. А теперь – как выбрать? Это не только к колбасе относится – к прозе тоже. Сегодня это стало особенно ясно – при росте наших книжных супер- и гипермаркетов, а в них – разнообразии, сравнимом с разнообразием продуктов в «Седьмом континенте» или «Азбуке вкуса». Не успели открыть свои новые магазины «ОГИ», как вырос «Читай-город»; не успели освоиться покупатели в фирменном магазине на Страстном, как «Москва» стала устраивать у себя ночь открытых дверей (покупательная способность, по информации директора, – около 500 рублей на человека в месяц[104], и страхи, что издатели и книгопродавцы прогорят, остались в прошлом).

Книжный бизнес относится к крупным и активно развивающимся, прибыль его внушительна.

Правда, писатели с их крошечными, стыдными (не для авторов – для господ издателей) гонорарами мало что видят из этого. На Франкфуртской книжной ярмарке, где Россия в 2003 году была почетным гостем, немцы на круглом столе о статусе писателя задавали резонный вопрос о защите материальных интересов автора в России. Ответа на него российские авторы не имели.

Со скучной материи я начала. Читатель ждет про интеллектуальный продукт, а я все про его стоимость. Но если мы насытили ассортимент по количеству, как говорил один директор одного магазина, то пора поднимать и качество…

Проза дышит жанрами. Какими?

Первое. Роман-ретроспекция: «Биг-бит» Юрия Арабова, «Все поправимо» Александра Кабакова, «Мы, значит, армяне, а вы на гобое» Николая Климонтовича. Восстановленное время – и, при жадном и точном припоминании деталей, оглядка на себя сегодняшних.

Второе. Эгопроза, псевдомемуары: погружение читателя в сокровенное, в интимную сторону души (и жизни тела) не только себя самого (с прямым своим именем), но окружающих (с полным или замещенным их поименованием): Валерий Попов, «Третье дыхание»; Дмитрий Бобышев, «Я здесь»; Нина Горланова, «Любоф» и другие рассказы…

Третье. Традиционное повествование в русле психологического русского реализма. Андрей Дмитриев, «Призрак театра»; Марина Вишневецкая, «Из книги “Опыты”», – и подавляющее большинство разной, но именно толстожурнальной прозы с разными идейными подкладками, от Валентина Распутина («Дочь Ивана, мать Ивана») до Андрея Геласимова («Рахиль»).

Четвертое. Гротеск, «сдвиг», гипербола, мистика, метафизика, (футуролошок, антиутопия и т. д.) в повествованиях Юрия Мамлеева («Мир и хохот»); Андрея Волоса («Маскавская Мекка»).

Перечислять, составляя годовую «таблицу элементов Менделеева», можно довольно долго; «парад» во Франкфурте – событие приятное, но – одновременно – можно ли заявить, что само состояние прозы «парадное», и нам есть сегодня что с гордостью предъявить и предложить для перевода разноязыкому человечеству?

Михаил Золотоносов считает, что вообще предъявлять нечего («кризис премиального жанра и сегодняшней русской прозы ощущается с новой силой», «полная и окончательная деградация», «невыносимая скука»[105]). Положение спасает – если спасает – человеческий документ (Рубен Давид Гонсалес Гальего, «Белое на черном», будущий лауреат, тогда еще только вошедший в шестерку «Букера»). Ну, от Золотоносова вообще редко слышишь доброе слово, это так… а если заглянуть со стороны не классификационной и не премиальной?

2

У нас нет литературы – есть писатели.

Утверждение, достаточно распространенное среди коллег, литературных критиков, принадлежит любителю парадоксов Виктору Ерофееву. Точно, что их, писателей, больше 100 – потому что в «министерскую сотню», отправленную делегацией на книжную ярмарку во Франкфурт, не попали многие из достойных представлять русскую литературу сегодня. Если в сотне русских писателей отсутствуют Виктор Пелевин и Вячеслав Пьецух, то это означает ее несомненное богатство. Я уж не говорю о том, что литературных критиков щелчком мыши удалили из писателей, чьи краткие биографии составили подготовленный к ярмарке биобиблиографический справочник «100 писателей России» – уникальный потому, что сведения о составителе и об издателе блистательно отсутствуют.

Утверждение, что у нас есть писатели, и их немало, настойчиво распространяется теми, кто в реальном времени следит за ситуацией. Но… Сократили свой выбор именно отечественной прозы и «Коммерсантъ», и «Еженедельный журнал», и «Афиша» – информация о модных переводных авторах и их романах и сборниках вытесняет сообщения о новых книгах русских писателей: здесь «обречены на успех» Умберто Эко и Норман Мейлер, Тонино Бенаквиста и Милан Кундера, Нил Гейман и Рю Мураками (не говоря уже о Харуки); гораздо реже, сдержаннее, избирательнее повествуется о певцах родных осин.

У нас нет писателей – но есть литература. (Это уже не Виктор Ерофеев.) Есть бренд русской литературы – надо его из всех сил и силенок поддерживать, но нет ярких прозаиков, на чьи имена действительно реагирует читатель. Увы…

Ни первое, ни второе утверждение не соответствуют истине. Потому что у нас есть литература и есть писатели – и задачей литературной критики является их оценка, разборчивый, не снобистский анализ, благодаря которому и публика становится более компетентной. Другой вопрос, выполняет ли свою работу критика. Социологи отвечают на этот вопрос отрицательно: «…литературная критика стала лишь средством группового ритуала самых узких литературных тусовок»[106]. Жуковский назвал переводчиков почтовыми лошадьми просвещения – сейчас критики должны становиться лошадьми ломовыми. И если они – то есть мы – этой не всегда благодарной работой занимаются, то чего уж ждать от писателей?

В течение года и в «Русском журнале», и в «Литературной газете» шли дискуссии о критике, в которых много чего было высказано – справедливого и не очень, верного и сомнительного, глубокого и поверхностного. Но все, даже не раздражающее, даже не разочаровывающее, не работает на современную литературную ситуацию. Ну и как? Замкнемся в междусобойных дискуссиях?

На книжной ярмарке во Франкфурте почти в режиме non-stop продолжались авторские чтения и дискуссии. И при всех издержках все равно это стало событием для писателей из России, увидевших самих себя лицом к лицу и осознавших себя в единстве присутствия, в разнообразии идей и глупостей, мыслей и их отсутствия. Так что надо действительно сказать спасибо Министерству печати за идею, за поддержку.

Перед тем как «составить» круглые столы и дискуссии, устроители (с российской стороны) разослали участникам анкеты, на которых попросили указать возможные темы интересующих их дискуссий. Темы были указаны – устроители выбрали, видимо, те, в которых «совпали» желания нескольких участников. Каждый, кто захочет, может узнать эти темы, а также состав участников из множества газетных и тонкожурнальных отчетов и отзывов.

Но вне тематических обсуждений, круглых столов и авторских чтений оказались как раз те книги, которые активно расходились в отечестве. О которых спорили журналисты и критики. Книги, с негодованием отвергаемые одними – и с радостью приветствуемые другими. Книги успешные – и не принимаемые газетной критикой.

К таким книгам безусловно относится «ДПП (nn)», или «Диалектика переходного периода из ниоткуда в никуда», Виктора Пелевина.

Пелевин – натуральный пример «свободного» от премиальных и прочих списков русского прозаика, интересного и читателю, и слависту, и литературоведу, и обычному покупателю в книжном магазине. Поколения сорокалетних – у которых «особый цинизм» («С особым цинизмом» – название цикла стихотворений Елены Фанайловой, напечатанных в «Знамени» в 1999 году и удостоенных ежегодной журнальной премии) окончательно уничтожил полученный в наследство от «старшеньких» пафос.

Это поколение писателей произвело уже не соц-артовские игровые работы по деконструкции советского стиля. Пелевин ответил на вызовы совсем нового времени, времени, которого боятся и по большей части избегают (стремясь вперед головой в прошлое) другие прозаики, которые выбирают «исторический» эзопов язык для реакции на современность, – Пелевин не хочет к этому очень распространенному в былой и славной отечественной словесности приему прибегать.

У Пелевина действуют персонажи ясно и недвусмысленно современные – в ситуациях ясно и недвусмысленно современных.

Главный герой (авантюрный герой, именно что романический, движущийся в разных слоях общества) проходит ускоренный путь от головокружительного возвышения к тотальному крушению – и вынужден с паспортом другого государства покинуть свою страну, в которой, как он полагает, исчерпаны (утрачены) все возможности не только для его личной реализации – вообще для независимого существования. Герой теряет все, переживает конец/финал – и уходит в никуда. Из «ниоткуда»? «Ниоткуда с любовью…» Здесь уже и без любви – с одной только горечью.

Первоначально я подумала, что имею дело с производственным романом о механизме работы (и катастрофических сбоях) нового русского капитализма и о героях трудфронта авантюрного периода российской действительности. (Это жанр, кстати, в котором выполнена «[Голово]ломка» Гарроса – Евдокимова, стяжавшая лавры премии «Национальный бестселлер».) При внимательном чтении это впечатление не подтвердилось. Роман Пелевина – идеологический, свифтовский, неприятный, яростно и гротескно политический. Как и «Generation П».

3

Какова была контурная карта прозы 2003 года? (Ее, кстати, проявил – как переводную картинку – Франкфурт, со всеми его достоинствами и недостатками.)

Каждый из критиков (и читателей) волен ее раскрасить по-своему, присвоить (или отнять) титулы и чины, оценить публикации в журналах и книги по-разному, но контур с его важнейшими точками у нас общий.

И вот что для этой карты важно: перемещение лиц, жанров и приоритетов. Концентрация. Условно говоря, размежевание по оппозициям. Иногда явно, иногда неявно выраженным.

Во Франкфурте Россия как бы продемонстрировала, что у нас существует как бы единая литература.

На самом деле все обстоит не совсем так.

Совсем иная литература собралась на территории новых издательств, возникших и упрочивших свою деятельность как раз за последнее десятилетие – от издательского дома «НЛО» до «Текста». Именно там по большей части присутствовали книгами и лично (и выступали на круглых столах) М. Айзенберг, Д. А. Пригов, Лев Рубинштейн, В. Сорокин, Б. Гройс, Л. Лосев, В. Курицын и другие, представлявшие «нетрадиционную» ориентацию современной русской литературы.

И конечно, совсем отдельно – Александра Маринина, Дарья Донцова, Полина Дашкова, наши детективные леди, наши звезды, так себя и несущие, так себя и понимающие.

Так вот: Виктор Пелевин с его последним романом – это центр нервных волокон, показательно болезненное «солнечное сплетение» современной русской словесности, куда попадают болевые рефлексы от вышеперечисленных групп.

В производственном романе существует конфликт хорошего с плохим, в результате его разрешения хорошее побеждает. Но самое главное не это, а четкое, ясное, понятное изображение самого производства. В советском производственном романе эта задача выполнялась плохо. Последний соцреалист, в этом жанре достигший определенных высот, – Хейли. Но от Хейли до Пелевина – целый переходный период, пережитый в реальности и в литературе.

Пелевин – писатель неровный, но текст у него живой, и работает он сразу на нескольких смысловых уровнях, – иначе ему просто неинтересно. Он написал, конечно, псевдопроизводственный роман. Герой романа «Числа», открывающего книгу (кроме «Чисел», в книгу включены повесть «Македонская критика французской мысли», три рассказа, входящих в общий цикл «Мощь великого», а также два рассказа в отдельном цикле «Жизнь замечательных людей»), Степан Михайлов, с юности завороженный числами «три» и «четыре» в разных сочетаниях, от приносящих удачу до грозящих погибелью, проходит жизненный цикл – от опасного, но денежного занятия «бизнесом» (создание «Сан-банка» под уголовной крышей; неизбежные разборки и происходящие на его глазах убийства олицетворяют поступательное развитие нового русского капитализма) до полнейшего разорения. Разочарованный, разоренный и чуть не убитый, чудом уцелевший физически, морально раздавленный герой оставляет Россию с надеждой на другую жизнь. Конец романа в «тени» Достоевского (Степан «мог бы, конечно, выйти на ступени перед памятником Достоевскому… и зареветь на всю площадь») и Льва Толстого («Степа улыбнулся и вдруг почувствовал себя толстовским дубом…») предлагает только один выход. Несмотря на все слова о «весне» и «надежде» (только клейких листочков тут не хватало), на самом деле Пелевин написал безнадежный, пессимистический, мрачный гротесковый роман – о нашей современности, об отечественной действительности.

Появился в печати роман накануне дела «Юкоса». Пелевин, конечно, не пророк, но, определенно, грядущие изменения, политические тенденции и общественные сломы чувствует удивительно. (За это – прежде всего – его читатели и ценят. И потому – раскупают.)

В отличие от читателей, повторяю, критики роман категорически не приняли: Пелевина упрекали в отсутствии верного (как его понимает тот или иной критик) взгляда на жизнь, намеренном дистанцировании от достижений русской прозы (последних лет), в игнорировании образного языка литературы, в незанимательности и даже скуке…

Да, Пелевин и впрямь дистанцировался от литературного процесса – областью его интересов в романе «Числа» стал наш так называемый переходный период, а не литература. Точнее других об этом сказал Сергей Кузнецов: «Все очень просто: Виктор Пелевин был для целого поколения россиян чем-то большим, чем просто писатель. Он рассказывал нам о мире, в котором выпало жить. Он давал надежды на возможность достичь лучшего мира. Он говорил о том, как преуспеть в этом мире. Он заставлял задуматься о душе и об ее пустотности.

Осенью 2003 года этот человек сказал, что надежды больше нет.

Мне кажется, в такой ситуации разговоры о литературе неуместны»[107].

Кстати: вот она, неумирающая традиция русской реальной критики! Да почему ж – неуместны? Очень даже уместны. Иначе никак не разграничить – жизнь и словесность. Русскую литературу, даже классическую, до сих пор путают с реальностью: Наташа Ростова или Анна Каренина свидетельствуют о русской истории, о России намного ярче, чем женщины, действительно существовавшие в те времена…

Так вот: что касается именно литературы, то новая вещь Пелевина обозначает точку схождения и расхождения литературных тропок прошедшего года.

4

Видимая простота и доступность изложения, четкость и логика развития действия при всей его обычности/необычности. Поименованные герои, обладающие определенными характерами и наделенные правдоподобной жизненной биографией. Действия этих героев в не только хорошо придуманных автором, но и в реальных современно-исторических (перестройка, постперестройка, 1998 год, дефолт и т. д.) обстоятельствах. Завязка, кульминация и развязка сюжета. Наконец, любовная история внутри романа.

Здесь наличествуют те компоненты русского романа (к которому – которым – к тому же постоянно и ассоциативно прибегает автор), что позволяют отнести его к «традиционной» ориентации, в которой работают такие разнопоколенные и равноудаленные от Пелевина авторы, как Леонид Зорин («Юпитер»), Андрей Дмитриев («Призрак театра»), Владимир Маканин (рассказы и повести из цикла «Высокая-высокая луна»). Но не только внешне традиционная форма роднит роман Пелевина с этими текстами.

Роднит их то, что они все в разной степени, но чрезвычайно пессимистичны сегодня по отношению к человеку. Кризисно относят этого самого человека скорее всего к цветам зла. Традиционный (либеральный) гуманизм подвергается ими сомнению – и не побеждает.

(Тяжелейшая инвалидность – с детства – автогероя книги «Белое на черном» не является «телесным» покушением на гуманизм – в отличие от книг, о которых речь пойдет дальше.)

Даже традиционная по форме проза года далеко не традиционно-гуманистична по «посланию». В испытаниях исторически решающими моментами человеческое в человеке чаще всего не выдерживает. А если выдерживает, тогда человек «покидает» предлагаемые обстоятельства, исчезает из реального мира – через смерть (артиста у Дмитриева), через побег (у Пелевина), через неадекватность (у Маканина).

Герой Маканина, переходящий из повести в повесть (последнего цикла), так и диагностируется – «неадекватен» (название рассказа. – «Новый мир», 2002, № 8). Странный пожилой (если не старый – но ведь 60 с хвостиком по нынешним временам совсем не старость) похотливый мужчина тяготеет плотью к цветущей (и богатой) молодой женщине, при ближайшем рассмотрении не чуждой употреблению наркотиков. И при всех своих странностях все-таки добивается близости…

Пелевин посвящает свою «ДПП (nn)» Зигмунду Фрейду и Феликсу Дзержинскому: отсвет Дзержинского на тексты Маканина-2003 не падает, но определенно, что тень учения Фрейда здесь присутствует. Возраст «неадекватного» и возраст девушки его «мечты» позволяют говорить о фрейдистской подкладке взаимного тяготения, но еще более по Фрейду выстроен (а у Маканина всегда тщательно продуманы и почти математически выстроены его произведения) сюжет в сюжете – невольное участие его неадекватного героя в событиях октября-1993 вокруг Белого дома, когда в результате всего он испытывает необычайный взлет сексуальной энергии – и одновременно поливает сверху (мочой, а не пулями из автомата) атакующих и стреляющих реальным оружием («Без политики». – «Новый мир», 2003, № 8).

Обратившись – спустя 10 лет – к событиям 1993-го, Маканин выбирает свой ракурс изображения. Ни слова о том, кто прав или виноват, никаких оценок, никакого политического выбора и общественно-политического смысла. Только физиология, только подавленная или проявленная сексуальность, только слабость (импотенция) или «мужская сила», которой отдается женщина.

В решающую ночь штурма (октябрь 1993-го) «неадекватный» герой фактически теряет разум, но обретает почти звериную силу; в «победившей демократии» и на «рынке» он (вместе с другими, ему подобными) может только облизываться и вожделеть тому, чем другие – на его глазах – могут, попирая все мыслимые «правила», открыто пользоваться («Долгожители»); но сами победившие «демократы» бессильны (бессмысленный демократический деятель – по репликам «муж», – напившись, не может подняться на второй этаж своей роскошной дачи – к жене, которая в это время, почти не скрывая, занимается блудом), неумны и пьяно-доверчивы («Могли ли демократы написать гимн…». – «Новый мир», № 10).

Маканин опубликовал в 2003 году прозу, носящую явный политический характер – при всей ее внешней обманчивой физиологичности. Через тело, через телесность (вожделение, совокупление, импотенция, насилие, наслаждение) он пишет о власти – о борьбе за власть, адекватной схватке за тело. Или саркастически смеется над потерей этой власти демократами – при всей видимости сохранения status quo. Маканин «запускает» гротескный проект в своей новой псевдотрадиционной прозе – только при помощи гротеска он может изобразить своих ночных (при лунном свете) персонажей. Маканин сохраняет внешнюю пленку традиционного правдоподобия – чтобы прорваться сквозь нее подобно гротескам своего ровесника, художника-нонконформиста Владимира Янкилевского (с его бы офортами Маканина и издавать – см. серию «Мутанты». – «Еженедельный журнал», 2003, № 45).

В речи, произнесенной на открытии Франкфуртской ярмарки (в качестве главного лица литературного праздника), Маканин туманно рассуждал о русском романе, проводя центральную линию раздевания (и, разумеется, sapienti sat – разоблачения) героя, срывания одежд чуть ли не от пушкинского «Евгения Онегина». Хотя в своем выступлении Маканин ни звуком не обмолвился о своей новой книге, распечатываемой с осени-2002 «Новым миром», а закончил на «Андеграунде», я полагаю, что последний по времени реализации замысел повлиял на эту концепцию, многим показавшуюся неадекватной самому русскому роману в его историческом развитии и перспективе. Последний цикл Маканина вряд ли сложится в роман – но и «Вишневый сад», который он поминает во франкфуртской речи, тем более не роман. Оглядчивый в речах, расчетливый в прозе, Маканин говорил о своем понимании русской литературы как чувствилища русской жизни; вот откуда избранная им в качестве главной линия развития. Так вот: раздевание-разоблачение вплоть до последнего обнажения – это и есть центральный стержень этой почти скабрезной прозы, сколоченной в несвойственной Маканину манере – грубо и наспех; задача автора вызвать шок, пересорочить Сорокина и перепелевить Пелевина.

Как этот слоган звучал на выборах? Голосуй сердцем? А у Маканина – сокрушительное – Критикуй телом!

В романе В. Сорокина «Лед» (намеренно вызывающего у иного реципиента рвотный рефлекс), романа, которым остались не очень довольны – по причине его неэкстремальноти – его фанаты, метафора слогана «голосуй сердцем» развернута в сюжет: персонажи, которых бьют кувалдой в грудь, либо отзываются сердцем, либо молчат (отсюда – выбор и отбор для дальнейшего). Сорокин тоже решает художественную задачу через телесное, в данном случае – через телесный «верх», а не «низ», в отличие от многих предыдущих своих текстов; Маканин решает свою задачу через телесный «низ»: именно пол и эрос (привет Фрейду) определяют поведение человека – не только отношения между отдельными особями, но и общественное политическое поведение, поведение всегда интригующих Маканина масс. Человек обнаженный и восставший член общества Маканиным сближаются до неразличения: та же похоть-страсть, та же потеря разума, та же неадекватность.

Голый человек – предел «раздевания», конец романа: так, по крайней мере, получается по Маканину, если приложить концепцию его франкфуртской речи к его прозе-2003. Голый человек – либо сам берет, либо его берут. Подчиняют. Используют.

Метафора (вполне прозрачная) насилия воплощается через телесное и у Пелевина: его Степан вынужденно удовлетворяет сексуальные извращения, но и его самого в конце концов «опускают». Мир источает насилие – особенно так называемый деловой, денежный или политический мир. И Маканин, и Сорокин, и Пелевин описывают это через агрессию против тела.

Другое дело, что, в отличие от гуманистической традиции, они никакой оценки этой агрессии не дают. Для прозаиков Маканина, Сорокина, Пелевина – присоединю к ним А. Волоса с «Маскавской Меккой», Елизарова с Pasternak, Вяч. Рыбакова с «На следующий год в Москве» – эта агрессия есть норма изображаемого мира, а не их художественной реальности. Вторжение агрессивности здесь закономерно, даже обыкновенно, входит в привычный образ жизни. В этом приходится жить, делать свои дела – соучаствовать в агрессии. Как Степан Михайлов в «ДПП (nn)» соучаствует в обмане и присутствует при убийствах. Как человек обыкновенный, простой банковский клерк, каких тысячи, в «[Голово]ломке» Гарроса – Евдокимова механистично совершает целый ряд чудовищных убийств. Как у Михаила Елизарова в романе Pasternak кровавые ошметки тел выстилают поэтические образы и строки Бориса Пастернака, «растерзанного», «искаженного», «изнасилованного», по идее автора, либерально-опустошающей интерпретацией.

На обложке романа Елизарова, выпущенного все тем же провокативным издательством Ad Marginem (оформление принадлежит одному из лучших современных художников книги Андрею Бондаренко) изображен молодой Борис Пастернак, стилизованный под образ молодого Спасителя – и за колючей проволокой (фон при этом выполнен в наркотически-кислотных тонах). Обложка вопиет о том, что сделали с Пастернаком его почитатели. Превратили в икону, в чуть ли не святого (как, впрочем, и Мандельштама, и Ахматову, и Цветаеву – добавлю от себя).

Итак, борьба с мифом.

Но как?

На самом деле – если и через какую-либо систему, то через систему подражаний тем, кто раньше Елизарова вышел на литплощадку со скандальным романом.

5

Небольшое отступление.

Игорь П. Смирнов в статье «Почему в России нет бестселлерных романов» («Критическая масса», 2003, № 2) высказал ряд соображений по поводу отличий так называемого сенсационного романа, романа-скандала от романа-бестселлера.

Сенсационный роман вдвигается в читательское сознание как нечто «невиданное»; он является «непредсказуемым» художественным событием; по воздействию на читательскую среду – это текст «шокирующий»; средство воздействия романа-скандала – демонстрация «отвратительного и низкого»; и наконец, «тот, кто провоцирует и возмущает социолитературную сферу, перевоплощается в авторитетное лицо, в законодателя моды постольку, поскольку он не подчиняет себя своему дискурсу. А берет верх над ним».

Если рассматривать с этой позиции прозу 2003 года, то она выглядит как ряд заявленных претензий на обретение авторитетности – через шок.

В этом ряду находится и пытается расположиться Елизаров – роман-сенсация отличен от романа-бестселлера, который всегда идет «навстречу читателю и в том отношении, что использует испытанные, легко узнаваемые воспринимающим сознанием формы».

Но что получается у Елизарова? В своей попытке представить скандальный роман он использует все то, что уже предложили предыдущие романы-скандалы. Скандальный роман тривиализируется намного быстрей, чем спокойные, не шоковые формы. После Сорокина уже появились книги, тривиализирующие его изощренные стилистические приемы – и вот дошло до Елизарова; настоящие стихи Пастернака (вспомним «Ахматову» у Сорокина) вставляются в текст, умерщвляются, подвергаются анатомированию: «трупные стихи». Весь этот «“пастернако-стиховой” сюжет» утоплен в стилизациях – деревенской прозы, производственной, криминальной и т. д. Кроме того, Елизаров поочередно описывает разнообразные ереси, а также западно-миссионерские «походы» в современную Россию. И все это преступно-кровавое месиво обращено на стихи Пастернака – как воплощение либерального сознания.

А обложка с иконой-Пастернаком направлена не только против мифа – и не только против его стихов, якобы превращенных злонамеренными либералами в трупные, – но против самого Пастернака как «поэтического фантома» («мутный роман о докторе», «поэтические завывания юного барчука», «интонации бердичевского аптекаря», «стилистический бардак», «зверски залученный ямб», «злоумышленник», «логопедическая мука», «артикуляционные насилия», «сомнительные рифмы» – мною выписана лишь малая толика авторских обвинений). Роман Елизарова претендует на новую авторитетность, на новую литературную власть. Но… но все это появилось уже после – и поэтому демонстрирует свою зависимость от «шокирующих» предшественников.

Вот как происходит автоматизация шока.

Эпигонски «наследуются» приемы В. Сорокина: труп, кал, «конской формы гигантский череп еще носит искаженные человеческие черты мертвого поэта», «демон в трупе поэта расселся на столбе-распятии».

Рядом – почти Проханов: «Взрыв словно выщипнул из груди нелюдя красные, с ребрами, ломти, раскидал их»; «Следующий взрыв подобием кровавого фейерверка разнес головы сразу нескольким наступающим»; «кровавые пробоины»; «взрыв отшвырнул к дальним рядам две завернутые в капюшоны головы».

Почти Лимонов: «Льнов работал секирой, разваливая наступающие фигуры, непобедимые своим вязким натекающим количеством».

И вот все это эпигонское варево автор стилизует под сенсационный роман. Только потому, что – по Герострату – «цепляет» его к Пастернаку. Ниспровергатель либеральных мифов «Доктора Живаго» и его автора – после того как в 1989-м тиражом 2,5 миллиона экземпляров вышел сам роман, – тоже хочет, чтобы на его 5000 обратили, пусть даже и негативное, внимание. Прием не работает – место сенсационного романа уже занято…

Заметим, что борьба за внимание (шок, скандал, сенсация) идет сегодня через не столь давно реабилитированные хиты русской словесности, а аргументация ниспровергателя в общем и целом повторяет использованные советской контрпропагандой зады профессионального разбора «поэтики».

Вот почему Елизаров находится на своем месте, а Пелевин – на своем.

Роман Пелевина вызывает ощущение шока не изображением беспредела, святынь в виде червей и отвратительных трупных гадов, а изображением предела, положенного человеческим возможностям. Антигуманизм Елизарова неинтересен, потому что это просто игра в слова, правда – на крови. Не «поднимая» читателя до Пастернака, – этого автор со своим уровнем дарования выполнить не в силах, – а «опуская» Пастернака ниже уровня литературной ватерлинии. Разочарование Пелевина в гуманизме – это итог его анализа предложенных обстоятельств, ответ на исторический вызов – и на тот всхлип, которым этот вызов грозит завершиться. Если роман Пелевина неприятен, то роман Елизарова тошнотворен.

Тезис 10-летней давности о том, что русская литература переборщила с гуманизмом и пора ее от этого гуманизма избавлять – тезис спекулятивный. Шаламов, Домбровский, Солженицын – ряд можно продолжить – никогда не воспевали мерзости зла в ущерб гуманизму. И это русской жизни не помогло, – скажет мой оппонент. А что, игра в тщательное и даже любовное их описание, игра в присоединение к восторгу перед гадостью и злом – спасут, помогут русской жизни?

Возвращусь к самой литературе, к ее «саду расходящихся тропок» в 2003 году. Итак, в романе В. Пелевина «Числа» (и в книге «ДПП (nn)»), как в точке пересечения ее амбиций, отразилась попытка преодоления читательского равнодушия путем создания шокового романа. Судя хотя бы по мгновенной реакции СМИ, высказавшихся резко и неравнодушно, роман действительно шокировал литературных критиков и обозревателей (Пелевин вполне намеренно кое-кого и обидел – к тому же самому приему чуть затуманенного называния критика-«врага» он прибегал и раньше).

Но роман Пелевина симптоматичен еще и тем, что он претендовал на место бестселлера – только реального, а не придуманного создателями «Нацбеста». Несмотря на миллионные тиражи Донцовой или Марининой, Пелевин получил действительно первое место по продажам из тех, кто не масскульт. Сотней тысяч экземпляров ушла его книга из литературного гетто, где и 5000 считаются очень хорошим тиражом.

Читательский успех книги Пелевина симптоматичен потому, что он свидетельствует о подвижках в отношении к масскульту. Ведь не Пелевин пошел здесь читателю навстречу и облегчил свой текст – это читатель, объевшийся развлекухи, идет навстречу мрачному, саркастическому, пессимистическому в своих выводах относительно механики судеб и жизненных перспектив нового поколения Пелевину.

6

Самый серьезный и самый каверзный вопрос прозы года – это, получается, вопрос все-таки не художественный, а идеологический. Не вопрос уровня или качества текста, а вопрос критики, в том числе и сокрушительной, – критики либерализма, либеральных реформ и их последствий.

В этой критике – с совершенно разных, порою даже противоположных сторон – поучаствовали разные писатели (В. Маканин, В. Пелевин, Вяч. Рыбаков, не говоря уж об А. Проханове и Э. Лимонове). Эта критика, вызванная неприятием существующего положения дел, выражена в разных художественных (и не очень) формах, написана отчужденно-холодно (как у Маканина и Пелевина) – или дрожащими от самозавода руками (как у Проханова).

Владимир Маканин начал эту критику еще с повести «Один и одна», продолжил в «Андеграунде», потом реализовал ее в гротеске «Удавшегося рассказа о любви». Времени, превращающему цензоршу советской эпохи – в бандершу, а писателя – в теле- и просто сутенера, Маканин отказывает в благородстве. Маканин не принимает ни времени, ни людей, им смятых, «превращенных». Хотя и «тогдашние», «прошлые», они тоже вызывают – волей автора – стойкую антипатию. А собственно, кто и мог получиться из цензорши, облагодетельствовавшей своего любовника-писателя? Неужто умница – международный деятель? Вот такая бизнес-вумен и получилась: все советские данные и пошли (довольно ловко) в дело. И бывший советский писатель по-своему востребован – только не как писатель.

Маканин – жесткий талант, у него дар такой: с прищуром увидеть и вытащить из внешне милого персонажа глубинное (а иногда и просто – проверхностно-дешевое) зло. Он всегда пристально писал о зле, которое таится в человеке: и в «Антилидере», и в «Человеке свиты», и в «Гражданине убегающем». Зло выползает из человека, уничтожает «другого» – баланс сил, закон Ключарева и Алимушкина (у одного – прибавится, у другого – отнимется) таков. Маканину не так важно, какая на дворе власть, – человек от этого не улучшится, не исправится. Маканин анатомирует человеческий тип и выставляет его – со снятой кожей – на обозрение: есть такая европейская знаменитость, «художник», который по миру эстетически возит препарированные трупы. С художественным замыслом, по выставочным залам мира. Так – с точки зрения этической – поступает со своими персонажами и Маканин.

Пристального, умерщвляющего маканинского взгляда не избежали и персонажи сего дня: заболтавшие демократию «демократы», подкупленные и купленные целиком лукавые «либералы», предавшие надежду на свободу «свободные телеведущие»… Ряд крайне неприглядных деятелей и делателей легко продолжить. Маканин, казалось бы, такой холодный, рациональный, расчетливый, продолжает писать этот портретный ряд с нескрываемой брезгливостью. И критику этих деятелей со стороны он намертво связывает с похотливым своим очередным Петровичем, урывающим «секс по недосмотру». Но Маканин пережал – последовал срыв в скабрезность вместо сокрушительной критики либералов.

Несравненно остроумнее критика либерализма Пелевиным в повести из книги «ДПП (nn)» под названием, куда слово (и понятие) критика входит составной частью – «Македонская критика французской мысли». Его (ее) главный персонаж по прозвищу Кика – новый русский (несмотря на свое татарское происхождение) эпохи первоначального накопления кармы, наследник колоссального состояния своего отца-нефтемагната и философ по образованию, полученному, разумеется, в Сорбонне. Именно он и подвергает критике саму ситуацию: продажу нефти на Запад, а вместе с нею (реализуя метафору) – человеческих судеб, страданий миллионов, в том числе – гулаговских зэков. Чтобы как-то нейтрализовать поток ужаса, идущий на Запад, он открывает эвенкийскую фирму в Париже, за ширмой от налоговых служб – «откачивать» страдания французских сотрудников в Сибирь, где они в качестве компенсации затраченных Россией страданий – должны раствориться. «Трактат» Кики реализуется в «пыточном цехе» посреди Парижа, а реальность подвергается им парадоксальному (почти «детскому» по наивно-прямодушному взгляду) анализу: «Люди думают, что торгуют нефтью, а сами становятся ею». Очевидно и понятно, что ни французское, ни македонское тут ни при чем; однако в повести нет ни одного абзаца, не отзывающегося – сардонически, не то что саркастически – на реалии отечественной действительности (со смешными «предсказаниями» – вплоть до названия фирмы «Ойл Эве»: «Название объяснялось тем, что фирма была зарегистрирована на территории Эвенкийского национального округа с целью максимального ухода от налогов»).

Критики из круга газеты «Завтра» удивляются и оживленно потирают руки: в накате на либеральную мысль активно участвуют сами господа литературные либералы!

Радость их преждевременна – и совершенно беспредметна.

Этим-то и отличается либерал: он свободен, способен на сокрушительную критику своего либерализма – в отличие от фальшивого патриота, имеющего право (приговоренного) только восхищаться своим узким патриотизмом, ничего не видящего вокруг, не способного ни к какой критике. Критика здесь – под строгим запретом. Шаг влево, шаг вправо – равняется побегу. Даже задуматься над своей правотой/неправотой здесь никто не имеет права.

Свободная мысль, конечно же, таит в себе опасность аналитически-критической деконструкции, но все равно главным критерием остается свобода, а не сохранение status quo.

7

Если у Пелевина как автора романа-скандала, сенсационного романа, шокового романа (выбирайте, кому какое определение ближе), есть соперники, о которых см. выше, то у Пелевина как автора романа-бестселлера, они тоже есть: «Казароза» Юзефовича. ‹…›

Главный импульс исторического «детектива» Юзефовича[108] и «ДПП (nn)» Пелевина растет из одного: из попытки осмыслить ускоренный проект модернизации России за последний период, проще говоря – пережитую (и еще далеко не до конца – финал ждет нас впереди) Россией революцию конца XX – начала XXI века. ‹…›

У Юзефовича героиня – певица, исполнительница романсов, фон – эсперантисты, непримиримые идеологические группировки в пореволюционной России. Роман, при всей установке на завоевание читателя, на бестселлерность, озабочен вполне серьезными вопросами. Рецензент «Известий», представляя роман Юзефовича по смыслу верно, хотя и не очень по-русски правильно, пишет: «…заодно выводит на общие посылки и, похоже, представляет собой еще одно зашифрованное, хотя и не сильно, послание. ‹…› Не очень похоже на массовую литературу. Да, наверное, ею и не является»[109].

Игорь П. Смирнов в уже упоминавшейся и цитированной мною статье определяет бестселлер так: он «идет навстречу читателю и в том отношении, что использует испытанные, легко узнаваемые воспринимающим сознанием формы, взятые из литературы массового спроса ‹…› лишь имитирует тривиальную литературу, разнясь с ней тем, что проводит большие идеи философского порядка»[110]. Не могу полностью приложить это теоретическое наблюдение к романам Пелевина или Юзефовича, но претензия на «идеи философского порядка», соединенная с беллетристичностью, выводит их в сторону группы БР (бестселлерного романа) и провоцирует критику сузить их по принятой авторами добровольно на самих себя номинации.

Да, о номинациях: в остроумном и одновременно занудном (фирменном) эссе Д. А. Пригова о бытовании и функционировании современной словесности как раз и говорится, что сам писатель должен свободно выбрать для себя номинацию: «Ну а выбор себе номинации, в пределах которой желательно и органичнее всего функционировать для самого автора, естественно, предполагает со стороны творца некое вменяемое представление о всех преимуществах и недостатках подобного выбора – и в смысле денег, и в смысле реализации интеллектуальных, художнических и всяческих неземных амбиций»[111].

Оставлю на потом прозу, выдвигающую себя в других номинациях, – например, фантастику, исторический роман, триллер, детектив и т. д. Вероятно, и там есть свои достижения и победы, как и свои провалы. Весь этот массолит («масслитом» названный – и не совсем удачно – во всем остальном как раз удачной статье Е. и Н. Иваницких[112]) – предмет прежде всего социологического анализа, а не литературной критики. И все же я скажу о симптоме 2003 года: русской литературе тесно от пребывания в литературном гетто. И она – литература – вышла за края четко очерченного поля. Произошла реабилитация методов массовой культуры (кстати, об этом говорят и деятели кино – по отношению к своей области[113]). С другой стороны, в 2003 году не появилось значительного прорыва, литературной инновации (не говорю уж о том, что как было бы замечательно получить все это в одном флаконе).

Русскую литературу вывезли на Запад – но и там она пока не продемонстрировала возрождения духа своей «всемирности», «всемирной отзывчивости», оставаясь – увы – средством скорее всего для внутреннего употребления, а значит, провинциальной[114]. Из 100 (и более) писателей отечественной выделки не вышло пока ни русского Павича, ни русского Борхеса, но я не знаю, как вы, дорогой читатель, а я все жду преодоления, выхода за пределы, постановки поистине проклятых, неподъемных вопросов. Остается – пока – согласиться с пианистом Николаем Петровым, членом букеровского жюри 2003 года: «“Братьев Карамазовых” в коротком списке нет»[115].

А ведь когда-то и этот роман был новостью года…

2004

Литературный дефолт. Раздраженные заметки[116]

1

Неладно что-то в литературном королевстве. Это «что-то», правда, у каждого – свое, но все ворчат.

Александр Агеев в газете «Газета» сетует, что после того как литература была «свергнута с сияющих высот», современный писатель усвоил роль «глубоко оскорбленного жизнью неудачника», согласился на роль постороннего. Анемия – вот диагноз литературе, в которой отсутствует «священный и творчески плодотворный гнев, громогласные проклятья “городу и миру”, романтический образ “другой жизни”».

Николай Александров, сообщая в «Известиях» новости очередного цикла премии «Букер – Открытая Россия», грустит, что превращение литературной жизни в регламент «спокойно может уничтожить даже признаки живого».

Михаил Золотоносов в «Московских новостях» ворчит на всю современную словесность. ‹…›

Павел Басинский («Литературная газета») ворчит на критиков, лоббирующих ничтожные останки постмодернизма, – в частности, на Марка Липовецкого, из своего колорадского далека поддерживающего разрозненных, но, с его, Марка, точки зрения, вполне энергичных постмодернистов.

Андрей Немзер (конечно же, «Время новостей») пеняет тем, кто неосторожно осмелился определить иное, чем он сам, место книги Пелевина «ДПП (nn)». Андрей Немзер, видимо, полагает, что «солнечное сплетение» есть высший комплимент писателю. Неосторожная – а это была я – объясняет по словарю: «солнечное сплетение (чревное сплетение), совокупность нервных узлов, расположенных в брюшной полости у начала чревной и верхней брыжеечной артерий. Ветви с. с., расходясь в виде лучей, иннервируют органы брюшной полости» (БЭС. М., 1991, т. 2, с. 381).

Виктору Пелевину не нравятся шестидесятники: сидят по дачам, окопались в Переделкине; на месте молодых хорошо бы петуха пустить, вот бы словесность и очистилась (прямо по Петру Верховенскому: мы пустим пожары…).

С Пелевиным совпадает в пафосе Римма Казакова («Россш»), у которой 10 лет тому назад сгорела литфондовская дача; после чего она объявила о своей неприязни к остальным насельникам Переделкина, презрительно обозвав их – вслед за Горьким? – в газете «Россш» дачниками.

Эдварду Радзинскому не нравятся критики: и он в рамках премии «Дебют», растоптав наличную критику в немногих, но пылких словах, открывает новую номинацию критикам молодым, которые, в отличие от ненавистных, видимо, будут замечать и слона, коим г-н Радзинский давно себя считает.

Виктора Ерофеева («Независимая газета») раздражает литературный мир: «В своей стране я литературный маргинал в литературном мире и отнюдь не маргинал в мире читательском».

Александра Кушнера – бойкие литераторы: «Сегодня и в поэзию, и в прозу устремилось множество таких сообразительных авторов, научившихся без таланта и “сердечных судорог” ‹…› создавать привлекательные подделки. Впрочем, и в советское время процветали халтурщики…» («Новый мир»).

Дмитрия Бавильского, ринувшегося в прозу (два его романа в 2004-м публикуют два литературных журнала – «Новый мир» и «Урал», может, поэтому автор подзабыл, что сам является членом АРС’С), раздражает, естественно, критика: «…критики есть (даже соответствующая академия имеется), а критики нет. Что-то про литру пишут, но это “что-то” оказывается еще большим вредительством, чем “Кысь”».

Льву Пирогову не нравится вообще почти все.

А уж как не нравится мне, в том числе… те, кому тоже не нравится… посему и пишу эти раздраженные заметки.

Общее раздражение стоит в воздухе, как гул в предбаннике (то есть, прошу прощения, в тусовке). Может быть, все друг другу надоели? А может, просто пива хочется.

Есть и не просто раздражители, хуже того – литературные аллергены. И даже – взаимоаллергены.

У «Вопросов литературы» есть аллерген под названием «Новое литературное обозрение». И только в каком-нибудь фантастическом сне накануне Рождества может присниться, что строгим «Воплям» покажется небезынтересным очередной выпуск «НЛО».

Как и, напротив, – в строгом «НЛО» появится нечто одобрительное по поводу статьи или цикла статей, опубликованных в «Вопросах литературы».

Здесь неприязнь и взаимоаллергенность методологические и эстетические.

«Вопросы литературы» раздражает в «НЛО» неуемное стремление к методологическим новинкам и нескрываемая ориентация на современных западных ученых.

Высокомерное «НЛО», напротив, страшно заводит неактуальность (по их мнению), традиционность, консерватизм «ВЛ», настойчивая апелляция к фундаментальным ценностям – как русской литературы, так и отечественного литературоведения. «НЛО» все это кажется устаревшим, давно отмененным быстроногой жизнью современной науки о литературе.

Есть взаимоаллергены с идейной подкладкой.

Не выносят, например, наши литературные газеты (вкупе) понятия и слова «либеральный». Ничего хуже либерального сознания и гаже либерала в принципе для довольно широкого – и расширяющегося, замечу – спектра литературных изданий не существует. (Когда либералы были, можно сказать, во власти, газеты по преимуществу – кроме «Дня литературы» – об этом своем антилиберализме не кричали, в отличие от сего дня, когда либерализм не в моде.)

Раздражение, висящее в воздухе, пропитывает собою и литературные тексты, в которые отнюдь не постмодернистски одни авторы «поселяют» других литераторов (как настоящих, подлинных писателей, так и представителей окололитературного мира или даже литературного зверинца).

Не удерживаясь.

2

Нет, не литература нон-фикшн имеется в виду, а самая что ни на есть художественная. Получается вроде бы постмодернистский коллаж: из нарисованного на холсте живой нос торчит. И, уж поверьте, современный литератор своего литврага изобразит так, как никакому Булгакову с Латунским и Достоевскому с Кармазиновым не снилось.

Пример: литмир в изображении Виктора Пелевина («Числа»). Имена/фамилии известных критиков: страшная месть. Еще пример: повесть Романа Сенчина «Вперед и вверх на севших батарейках» («Новый мир», № 4): здесь сюжетом стала ранняя усталость автогероя (Сенчина) от литературной жизни: «Ведь вот только что приехал с Форума молодых писателей, где вкусно ел и сладко спал неделю без малого: сегодня вечер журнала “Кольцо А” в ЦДЛ, а после него скромный, но неизменный фуршет; завтра – концерт “Короля и Шута” в клубе “Точка” (Вася позвал), послезавтра я приглашен в клуб “Консерва” на презентацию книги одной юной (страшненькой, жалко, до ужаса) поэтески: ‹…› потом – пять дней в Германии».

Дорогого стоит эта поэтеска.

Самое смешное, что вся-то повесть как раз и преисполнена раздражением против всех: студентов Литинститута, руководителей семинаров, поэтесок… Но если все они так раздражают, а больше писать не о чем – покиньте помещение.

3

Одним из общих раздражителей, действующих, по-моему, на всех (может быть, исключения есть среди ублаготворенных и удостоенных), является система премиальная.

Премиальная система растет не как дерево, а как куст-ризома: одновременно в разные стороны (или – с разных сторон). Премиальные сюжеты напластываются один на другой и слипаются в премиальный сезон, который начинается в сентябре, когда на Московской международной книжной ярмарке вручают фигуру широко шагающего «с книгой» – лауреату трудно удержать ее в руках по причине веса (денежный эквивалент отсутствует), а заканчивается (или опять начинается?) в июле – бывает, что объявлением об учреждении новых премий. Бывает, что разрастается и уже существующая премия, – так «Триумф» разросся целым кустом (цветником? розовым садом?) «малых», «молодежных» премий. Казалось бы, как славно! Перефразируя поэта – больше премий, хороших и разных. Чем больше премий, тем выше шанс, что настоящее – интересное – значительное не просыплется в небытие.

К каждой из отдельных премий – никаких претензий. Напротив: от премии имени А. Белинкова до премии «Большой Зилант», от двух (различных) премий имени одного Гарина-Михайловского до двух (различных) имени Николая Заболоцкого, от премии имени Бориса Куликова до премии имени Василия Кубанева; от премии Михаила Шолохова до премии Михаила Алексеева – пусть маркируют, пусть проявляют – придумавших и получивших.

Однако на самом деле из даже отличных начинаний вылезает не лицо, а неприятная изнанка. Пусть все-таки сначала мне объяснят, кто такие В. Кубанев, Б. Куликов… и множество, множество (плодятся и размножаются) других «именных» премий. А изобилие провоцирует неудержимое желание – остановите поезд, я выйду, как, по легенде, мрачно пошутил один вождь на просмотре одной киноленты.

Последний, чуть ли не самый показательный случай, – решения по присуждению Государственных – и тоже по сути государственной, Пушкинской – премий.

(Можно сказать, что данный сюжет ушел в прошлое, поскольку эти премии в прежнем формате присуждаться более не будут, – но, как говорится, послевкусие осталось. И довольно отвратительное.)

Именно что к литературному дефолту (см. название заметок) я и веду. Опять перефразируя классика: если столько премий вручают, значит, это кому-нибудь нужно?

А если премию, да еще полагающую себя главной, – «государыню», – указом в разы укрупняют (в смысле денежного содержания) и одновременно в разы сокращают (в смысле количества удостоенных, теперь их будет только три вместо прежних десятков награжденных), – то что это как не объявленный государством дефолт?[117]

Дело касается не только государственных премий. На возрастающее количество премиальных сюжетов, которое существует сегодня в России, не хватает произведений. Если не событийных, то отмеченных хотя бы качеством. И хотя бы минимальной известностью авторов. А то получается, как с «Букером-2004»: из 39 авторов романов, что попали в длинный список, почти треть мною – а все-таки я не только практикующий критик, но и редактор, через мои руки много, ох, много рукописей проходит – не опознаваемы. Предположим, это мои упущения; что Петрова Марта, автор романа «Валторна Шилклопера» («Росмэн-пресс»), Петров Владислав, автор «Азбучных истин» («Текст») или Владимир Лазарис, издавший сочинение под названием «Белая ворона» (Тель-Авив: «Ладо»), а также Антон Лаптев («Сумерки». – «Олма-пресс») в недалеком будущем обогатят не только мое представление о достижениях современной русской прозы, но и членов жюри. Но речь не об этом.

Неизбывное раздражение литературной публики вызывает практически каждое – повторяю, каждое – решение того или иного жюри той или иной литературной премии. За последние годы я поработала в разных жюри разнообразных премий; одну сама придумала (премия Ивана Петровича Белкина – за повесть года). И что же? Какое послевкусие? Да почти всякий раз неизменное раздражение: из-за всеядности и попустительства номинаторов, навыдвигавших бог знает что, а членам жюри это читать и среди этого выбирать; из-за катастрофического подчас разрыва мнений и вкусов в жюри; из-за несовершенства премиальных правил; из-за непродуманного поведения спонсоров… Причин для раздражения хватает – а на вручении приходится делать лицо, чтобы не портить праздник лауреатам, а также родным и близким кролика.

А сами решения – в том числе и те, в выработке которых принимаешь участие, – проблематичны. Не совсем справедливы. А то и совсем несправедливы. И выходишь к журналистам – после заседания жюри – вместе с кошками, скребущими на душе. Но смиряешься, поскольку все равно, консенсусом принималось решение или голосованием, – но оно отныне общее, и ты за него в ответе наравне с другими. Или – покидай жюри со скандалом.

Разочарований у меня было… скажем, несколько.

Теперь, думаю, уже нет препятствий – через временную дистанцию – об иных и поведать. ‹…›

Например, отсутствие в финалистах-2003 премии Аполлона Григорьева поэтов, составивших и выпустивших чуть ли не лучшие свои книги, – Инны Лиснянской и Олега Чухонцева. (Как бы в моральную компенсацию – оба очутились в лауреатах новорожденной Anthologia.)

Мне возразят, – мол, это все частные случаи; однако чем больше накапливается частных случаев, тем больше недоумевают пока еще преданные литературе доверчивые читатели (что это они нам впаривают?). Тем более угрожающе нависает литературный дефолт.

Чем опасны эти игры?

Еще и тем, что они происходят на сужающемся поле.

Литература, отмеченная экспертами, не влияет на выбор читателя. Или влияет, но в другую сторону – в сторону отторжения, отталкивания от литературы вообще.

Свежий прискорбный случай – сюжет Пушкинской премии года. Секция комиссии по литературе выбрала и утвердила тайным голосованием одну кандидатуру, а президиум утвердил другую. Я не буду – и не хочу – выбирать между; оба – наши авторы, обоих в «Знамени» печатаем. Однако… в данной ситуации безнадежно испорчено само впечатление; продемонстрировано грубое насилие над мнением экспертов, которых… и т. д. и т. п. Отвратительное послевкусие. Ссоры и неприязнь среди выдвинутых. Неприязнь среди решающих – на самом деле, ничего не решающих, как оказалось псевдо. Неприязнь среди лоббирующих… Письмо членов секции В. В. Путину, весьма асимметричный комментарий напечатавшей его post factum «Литературной газеты». Не имеющий отношения к данной, весьма конфузной для участников окололитературной ситуации. Так литература опять спускается к литературному быту.

СМИ, среди них самые влиятельные – теле, уделяют внимание литературе преимущественно в связи с премиями. Но и здесь из-за того, что их сознание «не успевает», они (дикторы, ведущие, в том числе и уважаемого канала «Культура») безбожно путаются в фамилиях и названиях произведений.

И еще: сказкой сказок, то есть сюжетом сюжетов, всех премий является не сюжет о литературе и не сюжет о писателях (о них – снисходительно, если не раздраженно), а – о деньгах.

Дали или не дали?

Разумеется, от спонсоров слух торопится – к самим премиям: если спонсоры денег не дали, значит – премии плохие.

(То есть получается, что спонсоры лучше понимают в литературе, чем эксперты. Вопрос, который почему-то не приходит в головы журналистам: а зачем тогда вообще спонсоры затевались с экспертами? Сами бы и давали денег кому надо, безо всяких мнений жюри.)

4

Все ниже, и ниже, и ниже акции литературы – все выше, и выше, и выше акции ТВ. В «Знамени» в прошлом литературном сезоне напечатаны два романа, объектом которых стало ТВ.

Автор «Адаптатора», входящего в книгу «Качество жизни», – Алексей Слаповский, сценарист чрезвычайно успешных телесериалов, в том числе и побившего все рейтинговые рекорды «Участка». Литература как бы мнется и опоминается от такого агрессивного давления видеологии[118] – в создании которой она, литература, принимала столь активное авторское участие. Второй роман – «Солнце сияло» Анатолия Курчаткина – уже получил премию на конкурсе «Российский сюжет», объявленном совместно издательством «Пальмира» и НТВ.

Чуть в сторону.

Поражает меня – нечастого, но все же посетителя-слушателя БЗК и театрального зрителя – не только заполненность театральных и музыкально-концертных залов, в том числе и на исполнении сложной, очень сложной музыки, и на сложных спектаклях (не шлягерный «Современник» или «Ленком» я имею в виду, а элитарный МДТ Льва Додина, Театр Европы в Петербурге – на его спектаклях на улице Рубинштейна, равно как и на московских гастролях, народ на люстрах бы висел, если бы люстры были), но и мгновенная – и обширная – реакция все тех же вышеупомянутых СМИ. Ведь газетные театральные, музыкальные (добавлю к ним еще и арт-) критики работают всерьез, не только о деньгах пишут, а о… вы не поверите – о спектакле, тщательно и не без остроумия в ремесле разбирая именно театральность и музыкальность как таковую, не боясь упреков в «отрыве» от зрителя. Большое удовольствие на следующий день после премьеры в Большом «Летучего голландца», поставленного специально приглашенным Питером Конечным (из Германии, конечно; – посадившем хор на тренажеры! в фитнес-клубе! в спортивных штанах!), или после премьеры на все той же экспериментальной, оказывается, – а я-то думала! – площадке поставленного специально приглашенной Франческой Замбелло (из Италии, конечно; – запустившей на сцену «Огненного ангела» – где Брюсов, где Прокофьев? а нету их, и все разрешено – хор в фашистских плащах) – прочитать во «Времени новостей», «Известиях», «Коммерсанте», «Ведомостях», «Новых известиях», «Русском курьере», что по этому поводу думают наши почти-коллеги, театральные и музыкальные критики. На следующий день после премьеры «Бесов», на сцене «Современника» поставленных Анджеем Вайдой, появилось с десяток доказательных, аргументирующих свою точку зрения критических отзывов. Ау, литкритики, где вы? Не спит один только Андрей Немзер… А что же другие? Где разные точки зрения на произведение, на сам текст, а не на скандал вокруг него, не на премиальное решение? – оперативно, если не на следующий день после премьеры книги, выхода журнала, то хотя бы – на следующей неделе?..

Издательства, испытывающие желание если не переломить ситуацию, то хотя бы чуть повернуть ее, прибегают к уловке сериальности – как идее, взятой взаймы у той же толстожурнальности. Раньше других запустил свою «черную» серию современной прозы «Вагриус»; сменившейся на «серую», а потом и на «женский почерк», теперь еще и на «буквичную», как я ее для себя именую (на всю обложку – начальная буква фамилии автора). Свои серии имеет «Лимбус-пресс», продолжается своя серийность в «Амфоре», за счет серий переформатирует (но все-таки не совсем оставляет своим вниманием) современную прозу «Эксмо»; у «Олма-пресс» после ухода громко хлопнувшего дверью Бориса Кузьминского ничего из серий не произросло.

И ведь тиражи-то – хоть и небольшие, но уж побольше, чем вместимость театрального зала! Театральный зритель – коллективная душа – поменьше коллективного читателя будет. (Не говоря уже о посетителях филармоний-консерваторий.)

И никто не говорит, что серьезный театр умер (остался, мол, один «Народный артист» или «Аншлаг»), что сложная музыка умерла! Множатся и высокопрофессиональные телепередачи на канале «Культура» и о театре, и – особенно – о музыке.

А литературе – вот вам! У вас – дефолт…

Разумеется, дело не только в каких-то них, дело – в нас.

Кто, например, мешает – препятствует – издательствам продвигать своих серьезных авторов и свои серьезные серии? Кто мешает пиарить не только донцовых-устиновых-марининых-дашковых?

А если уговаривать, что хватит грузить мозги, что пора по пиву и расслабляться?

Он и расслабится.

Человек, в том числе и (потенциальный) потребитель культуры и литературы, есть существо до-вер-чи-во-е.

5

Люблю литературу,

но странною любовью.

Многие из пишущих о ней любят скорее отдельных писателей, чем литературу.

Поэтому, если следовать указаниям в газетах и тонких журналах, то читать надо тех, кого любят газетно-журнальные обозреватели.

А у них очень пристрастное отношение – к «нашим» и «ненашим», «своим» и «чужим».

Самое любопытное, что в категорию «наших» и «своих» сегодня в основном попадают зарубежные писатели. Читатели (да и чуткие книготорговцы) предпочитают переводы оригинальным русским текстам. Впрочем, такие ли уж они оригинальные?

Иоанне Хмелевской, родительнице поджанра иронического детектива, пришлось посторониться перед российскими клонами и эпигонами – и это пример не единственный.

Впрочем – секрет не секрет, однако непонятно.

Почему самыми читаемыми по-русски авторами (русскими писателями) стали Харуки Мураками и Паоло Коэльо?

А ведь если почитать газетные рецензии, то у нас и в отечестве пишущий каждый талант, каждый второй – чуть ли не гений.

Перефразирую гоголевское: если книжечка вышла, значит, где-то сидит и читатель ее, – если книжечка вышла, где-то сидит и хвалитель ее.

Да-да, гении, в крайнем случае – большие таланты.

Говорить и писать о литературе адекватно стало делом одиночек, кажущихся – на фоне всеобщей радости – неадекватными.

Примеров – пруд пруди.

Беру наугад один из выпусков «Литературной газеты» и вижу не рецензию, а «Раздумья». Такой вот пафос – и соответствующий подзаголовок к статье «Двуединая сила. Раздумья о прозе Веры Галактионовой». Чтобы вдосталь пораздумывать, автор (Сергей Куняев) вспомнил и выстлал свои заметки: Шолоховым, Достоевским, Михаилом Бахтиным и святым Евангелием. «Мир героев Галактионовой пронизан мифами и толкованиями», «вечная тайна бытия определению не поддается, можно лишь внимать ей, воспринимая художественное слово как связующую нить с незримым миром, энергия которого…» и т. д. Аннотация относит рецензируемого автора к «безусловному модерну, идущему от мифотворчества», – наш критик отряхает с автора этот унизительный намек, который «слишком напоминает пресловутый «постмодернизм»… (Хотя у каждого знающего предмет от таких теоретических предположений едет крыша: между модернизмом и постмодернизмом, как известно, нет ничего общего.) Проверим приведенной Сергеем Куняевым в доказательство цитатой: «Бледное солнце, похожее на луну, забывшую уйти в ночь и заблудившуюся в дневном тяжелом небе, слепо глядело сквозь серую недвижную пелену». Эпигон он и есть эпигон – очевиден и неопровержим.

Я – не о групповых (даже) пристрастиях. Я – о стиле: когда восторги предсказуемы на сто процентов, о какой профессиональной разборчивости, о каком влиянии критики может идти речь? Читатель умнее, чем думают авторы восторгов: он безошибочно определяет джинсу, в том числе – и дружескую, в том числе – и групповую. Конечно, в книгоиздании ходят деньги другие, чем на ТВ (восторги по поводу еще не вышедшего на экран «Ночного дозора» стимулируют количество копий, от которого прямо зависят доходы производителей), но все же – деньги. И довольно крупные – особенно в сравнении с гонорарами, получаемыми (если получаемыми) авторами современных стихов и не массовой прозы. Но и тут – возникает такое ощущение – одобрение/поглаживание, не влияющее на доходы, важнее всего.

Отсюда – сокращение влияния серьезной и отвечающей за свои слова критики.

Даже по сравнению с советским периодом, когда какие-то вещи, например, хвалить секретарскую литературу – считалось неприличным и сразу же губило репутацию критика.

При этом нельзя не отметить, как продуктивно работают с литературой и в литературе мои коллеги Алла Латынина, Ирина Роднянская, Андрей Немзер, Владимир Новиков. Только вот вопрос: на что – и на кого, кроме узкого круга таких же профессионалов, – влияет их выбор и оценка, их аргументация, их тщательно выстроенные доказательства? Вернее, кому они, эти доказательства, нужны, кроме таких же профессионалов, способных оценить красоту построения? Если тут же ногой отбрасывает дверь развязный человек псевдоинтеллектуального вида, которому не нужны доказательства, – он только выносит приговоры!

Власть, как известно, развращает; абсолютная власть развращает абсолютно. Так же развращает и влиятельная публичная бездоказательность – обвинений, приговоров, одобрений. Тем более – бездоказательность с апломбом, имеющая успех.

6

Существует одно очень важное противоречие.

С одной стороны – когда по кругу бесконечно повторяется одно и то же, это утомляет литературную сцену. Одни и те же люди (литературные персоны, литературные персонажи) играют одни и те же роли. Закончить эту игру они уже не могут. Сменить собственное амплуа? Они давно в рабстве у своего имиджа – хотя под страхом литературной казни в этом не признаются. Маска роли давно срослась с персонажем. Примеров тому, увы, не так уж мало. В качестве генералов ярмарок, премий и презентаций они переходят из одного разукрашенного помещения в другое, уже заботливо уставленное едой и напитками. Они уже могут не петь – только ходить, как в известном анекдоте. Но они все-таки побаиваются совсем уж молчать – и они, увы, поют. Это им не прибавляет веса, но и – удивительным образом – не убавляет репутации.

С другой стороны – налицо перепроизводство худтекстов и, естественно, авторов, эти тексты созидающих.

Хорошим тоном стало сразу и не откладывая запускать это перепроизводство в формат антологии.

Так издана «антология новейшей русской поэзии» – «Девять измерений». Сама идея этого «сборника цветов» поколения была изящной: 7 поэтов плюс 1 иностранец-переводчик плюс 1 редактор-критик представляют (каждый) еще по 7 поэтов; 9 × 7 – получаем поэтов одного поколения числом 63. Умножаем 63 еще на количество стихов представленного автора – число «антологических» стихотворений зашкаливает за полтысячи. Но… не буду придираться к проекту; может быть, такой выпал великолепный урожай. Не уподоблюсь Фирсу «Вишневого сада». И сушили, и возами возили. И сушеная вишня была, по словам Фирса, сладкая и сочная.

Из справок об авторах (антология серьезно готовилась) узнаю, что вся антологическая массовка как на подбор состоит из исключительно интеллигентных по роду занятий (кроме сочинения стихов) людей. И молодых, а иногда и просто юных. Может быть, в детстве они завидовали тем барачным детям и сиротам, что безнаказанно писали плохие слова на заборах? А им не повезло: их заставляли ходить в музшколу и читать «Робинзона Крузо». Скучно жить на этом свете, если человек, написавший слово из трех букв не на заборе, а в строке, автоматически получает пропуск (антология) в актуальную литературу. Все это напоминает анекдот о первокласснике, прибежавшем с новыми знаниями к родителям. «Настоящая антология – первая попытка представить под одной обложкой всю пестроту картины…» Так уж и всю? Хотя, отмечу, в антологии есть прекрасные авторы – и очень хорошие стихи. Но…

Вот и еще одна реализованная идея времен дефолта, когда стоимость поэтического слова от лауреата премии Андрея Белого Ярослава Могутина (спасибо жюри) приравнена к стоимости поэтического слова объявленных лауреатами новой премии Anthologia, учрежденной «Новым миром» (М. Амелин, И. Лиснянская, О. Чухонцев). И тут – антология, и здесь anthologia. В одно время. В одном месте. И даже объединяет их одно имя – Максима Амелина.

Статье Ильи Кукулина, открывающей «Антологию», предпослан эпиграф из Михаила Айзенберга: «Это попытка сосуществования и влияния различного вместо тиражирования подобного». Но вот что самое интересное: в «Антологии» робко проявилась новая стилистика. Проб, экспериментов, эстетического риска, смелости… Даже несчастного верлибра, который здесь смотрится робкой новинкой, – и то чуть. Более всего – ямбы и хореи.

Это – к вопросу о языках, о различном и подобном. Это и делает антологию «Девять измерений» симптомом «общей ситуации в российской литературе», как утверждает Кукулин.

7

Дефолт стал угрожать литературе не с того момента, когда каждый желающий смог выпустить книжечку стихотворений. Можно на ксероксе размножить красивые денежные знаки; но ценности они не обретут: должны быть обеспечены золотым запасом всего государства. Другое дело, если в обществе при помощи экспертов эти бумажки ходят наравне с настоящими. И покупатель, и продавец начинают путать – где настоящие, где фальшивки… Да еще и вам втюхивают, что фальшивки-то новенькие («новейшие»), а ваши денежки выглядят слегка потрепанными. Не обладающее ценностью объявляется, наоборот, ценным; а ценное – погашается. Что же тогда?

А тогда вот что.

Сидишь в театре на спектакле Эймунтаса Някрошюса «Вишневый сад». А публика реагирует не на игру и не на режиссерские находки, не на разыгранные паузы, делающие пьесу Чехова поистине кружевной, а каждую реплику – весомой, – на гэги она реагирует. Если кто какое смешное коленце выкинет. Скомикует.

То есть на отходы, на чепуху.

Самая главная проблема, получается, – не литература как таковая. Не ее состояние ввергает ситуацию в дефолт. А неразличение публикой (и в том числе критиками, увы) настоящего и ненастоящего, талантливого и бездарного, истинного и фальшивого, ценного и дешевого.

Дефолт случился с публикой. А не с пьесой Чехова, не с режиссером Някрошюсом, не с артистом Мироновым. Любовь к «Аншлагу» не прошла без последствий.

Дефолт случился и с читателями. Литературные ресурсы ведь никуда не исчезли – как не исчезли в России полезные ископаемые, леса, реки, города во время экономического дефолта 1998 года. Политика экономическая обрекла тогда Россию на дефолт. Всякое сравнение, конечно, хромает, но на литературный дефолт обрекает литературная политика – в широком смысле слова, включающая в это понятие и премиальную систему, подрывающую доверие к лауреатам, и монструозные по цифрам конкурсы (30 тысяч! 40 тысяч! Нет, уже 50 тысяч участников забега!), и неразумная издательская стратегия, вернее, отсутствие таковой; и циническое отношение к своему делу книгораспространителей.

Плохо еще и то, что в результате дефолта читатель делается подозрителен и к подлинному литературному капиталу – он теперь всего боится, боится, что его надувают и здесь, не хочет более быть лохом. И – перестает читать. Перестает быть читателем. Освобождается от этой необязательной теперь привычки – как от вредной. Раз обманули, два подсунули… больше не читаю. Бесполезная трата времени. Собирает диски, грибы, ягоды, слушает музыку. Смотрит видео. Он – в курсе, он – продвинутый. Стало не стыдно быть нечитателем, – ведь существует множество других, более полезных и практичных не только занятий, но и развлечений. И потом, если уж очень захочется, – можно потреблять и не самопальный отечественный продукт, а проверенный иностранный. Фирменный. На который затрачены были усилия не только западного писателя, но и 1) западного издателя; 2) западной прессы – иначе бы здесь не заметили; 3) русского переводчика; 4) русского издателя. Фильтров больше? Отсюда – вывод: качество должно быть гарантированным.

(А то, что читателю и здесь могут легко подсунуть – и подсовывают – подделку, сигареты «Мальборо» одесского разлива, в голову приходит редко.)

Критика его уговаривает не хранить деньги под матрацем, вкладывать их в литературные банки – например, подписываться на литературные журналы, покупать новые книги хороших современных писателей, – а он не хочет.

Вернее, так: он знает новые бренды и утратил покупную реакцию на старые.

Опознает некоторые имена – как бренды. ‹…›

«Писатель должен иметь имячко, – говорил в свое время Солоухин. – Звонишь по телефону ЦК: говорит Солоухин. Если переспрашивают – Солодухин? – кладу трубку». Сейчас времена другие, нравы, писатели другие, но синдром узнавания имячка остался, только спустился из несуществующего ЦК к читателю.

Теперь – читатель сам себе ЦК: если надо долго объяснять, кто таков, то и книжку не купит.

Будь хоть Пушкин, но еще нераскрученный.

8

Дефолт – это такая вещь, на которой играют (бабки делают – игра на понижение). Как и кто? Бум российских сериалов, идущих в прайм-тайм, – это и есть игра: на дефолте литературы, используя литературную власть сюжета. Раньше, как известно из пьесы Горького «На дне», спасались чтением мелодраматических романов – сейчас и Донцова с Ко нужны более всего для проезда в транспорте, это ангел метро и электрички, который переносит убаюканную детективом душу от места службы к месту проживания – с нарисованным очагом внутри, как описано в бессмертных «Приключениях Буратино», принадлежащих перу дедушки Татьяны Никитичны. Дело не только в том, о чем высокоумно рассуждает в topos.ru Дмитрий Бавильский – «читают (смотрят, слушают) то, что имеет сюжет, длится изо дня в день, несет на себе архетипическое тавро “продолжение следует”…» Не знаю, как насчет архетипического тавра, но читателю романа был всегда важен момент идентификации с героем, – сейчас она (он) идентифицирует себя с героиней (героем) сериала. А еще и костюмы, и дизайн квартиры, и коттедж, и ландшафтный дизайн… Много чего полезного можно информационно «вытащить» из сериала! Это тебе не «Нодельма», роман Д. Бавильского, опубликованный в «Новом мире», 2004, № 5, – это приятнее, забавнее, сюжетнее и… полезней. Вместороманье – это совсем не то, о чем писала в своей статье Алла Марченко, не рассказы, напечатанные в сезон-2003 толстыми литературными журналами, – это телесериалы, изобильными гроздьями свисающие с телепрограмм!

Возьмем хотя бы одну – всего одну неделю. В телесюжетах сериалов.

«День рождения буржуя». Бизнесмен признается, что младенцем был найден в корзине… Узнает кое-что, что могло бы пролить свет на тайну…

Сюжет абсолютно, трехтысячелетне литературный.

Многосерийный. Как и все последующие.

«Сезон охоты – 2». Сюжет об адвокате и его обманутом друге.

«Агентство “Золотая пуля”». Заложники, захватчики, иностранные журналисты.

«Улицы разбитых фонарей». Сага о секретных сотрудниках, следователях, диггерах, сатанистах. Разъезжают в метро.

Бесконечная, разумеется.

Вместо диггеров и сатанистов в следующих сериях появляются сторожа бани, работники частной фирмы; разъезжают на иномарках.

«Ледниковый период». Чиновники, киллеры, студенты ВГИКа, снимающие преступление на видео по заказу…

«Странствия и невероятные приключения одной любви». «Жизнь в курортном приморском городке в межсезонье замирает. Именно в это время они и встречаются: Саша – одаренный музыкант, трубач и очень одинокий человек, и Вера – симпатичная незамужняя женщина. Но выйдя за хлебом в магазин, Саша неожиданно пропадает…» Типичная завязка популярной повести в духе популярной Токаревой. Или (теперь уже) Устиновой. Чего уж там стремиться к литературе, к прозе, – здесь, в телесюжете, как и во всех вышеперечисленных, собраны не только типические, но и архетипические сюжеты – привет «тавру» Бавильского.

Не говоря о том, что ТВ создает конкуренцию литературе (впавшей в дефолт) в разнообразных жанрах и стремится ко все большей изобретательности, заимствуя, высасывая возможности – из литературы. Тут вам и любовный роман, и боевик, и триллер, и детектив, и социально-поколенческая сага…

Людей, оживляющих своим воображением книгу, становится все меньше; а зрителей, отдающих свой неотягощенный воображением мозг в руки сочинителей сериалов, – все больше.

Но дело не в этом.

Дело в том, что авторы (режиссеры, сценаристы, операторы, актеры) сочинили совокупно такой продукт, появление которого еще в начале перестройки предсказывали – для литературы, разумеется – литературные критики.

Ведь реальность вдруг закишела бомжами, миллиардерами, киллерами, проститутками, продажными и высокопоставленными чиновниками, увольняемыми журналистами… В общем, героями и персонажами того романа, который появился в Европе с приходом капитализма.

Прогноз не состоялся.

Вернее, он таки состоялся – но не в литературе (отчасти – в массовой; но своего Достоевского серьезная проза не обрела), а на телевидении. Вот все эти девочки и мальчики, коллективно и вразброс сочиняющие эти телесюжеты, и есть наш коллективный (сегодня) Достоевский.

Достоевский, которого мы заслужили.

Более того.

Литература – в конденсированном даже по сравнению с телесериалами виде – в момент своего дефолта обогатила… именно что журнал «Семь дней» и тому подобные тонкие и не очень глянцевые периодические издания.

Вот уж где читатель является читателем и зрителем одновременно. Тираж издания, кстати, за миллион – ответ на вопрос, куда ушли читатели литературы… Нет, они и не прекращали читать! Они не до конца мутировали в телезрителей! Они – читают. Читают – «Семь дней».

Марат Башаров станет папой.

Мирра Сорвино вышла замуж.

Джонни Депп купил остров.

Но самое главное: Милла Йовович «наконец нашла отца своих детей».

Журнал состоит из фотографий и необременительных очерков, к ним привязанных. Плюс телепрограмма.

Это чтение гигиеническое, кроме всего прочего.

Они получают расписание своей духовной жизни на ближайшую неделю.

Люди, читающие «Семь дней», отрешаются от своих проблем – журнал терапевтически полезен, а не только информационно. Они рассматривают картинки, погружаются в чужие судьбы и чужие страсти, продемонстрированные в роскошных интерьерах. (Безвкусных, аляповатых, пошлых – оценочный аппарат не включаем.) Замещают – на минуточку хотя бы – свою тусклую, нерадостную, не богатую приключениями, однообразную и чаще всего обессмысленную рутиной жизнь – яркими, неожиданными, сказочными сюжетами.

Вот, оказывается, некто «Жан Григорьев-Миллимеров и его гражданская жена Яна давно хотели окрестить своего двухлетнего сына Эмиля». Теперь им это удалось – о чем свидетельствует крупное цветное фото на 4-й полосе, с подписью, из которой читателю станут известны еще и другие, совсем уже тонкие подробности жизни маленького Эмиля, церкви, родных и т. д. Вам это неинтересно? Вы не знаете, кто такой Жан Григорьев-Миллимеров? И знать не хотите?! Какой вы, однако… А вот про актрису и телеведущую Яну Поплавскую и ее мужа Сергея Гинзбурга вы точно хотите знать! Не хотите? Ну вы просто урод…

А читатели «Семи дней» хотят все это знать и голосуют рублем. Миллион с лишним человек (умножаем на три – чтение такого издания есть дело семейное; я, Вань, такую же хочу) голосуют. И, уверяю вас, читают номер за номером именно как роман с бесконечным и гарантированным продолжением. С красивыми – вы только гляньте! – героями. Со счастливыми судьбами: если кто одинок(а), то временно, и уже через пару-тройку месяцев находит свое безграничное счастье. И уже ведет его (ее) к венцу – в бирюзовом (оранжевом, розовом, белом, салатовом) платье, с бриллиантами в крупных ушах.

Извините, я перепутала: с крупными бриллиантами в ушах.

9

Дефолт – это потеря номинального капитала, но не натурального богатства. Настоящий литературный капитал не исчезает в одночасье оттого, что литературный рынок переполнен суррогатом, что телевизионные сериалы заменяют творческую деятельность читателя на пассивное восприятие зрителя, нагружая артистов «промежуточными» эмоциями; что премиальные сюжеты зарегламентировали живой литературный процесс; что многотысячные конкурсы среди молодых ставят под сомнение саму идею честного соревнования. От всего этого не исчезнет ни одинокий дар молодого (или не очень) писателя, ни творческий процесс, ни по-настоящему благородная издательская деятельность, ни сама литература. Но сомнения постоянные в ее существовании, но нагнетание мрака и ощущение тупика и бессмысленности, но ворчание, ворчание и еще раз ворчание… Правда, и бабушки, и дедушки, а также мамы и папы вечно ворчат на новое поколение, на изменения в окружающей действительности, вообще на жизнь, а она не кончается. Или все-таки кончается? Кончается, как это ни печально. Как пошутил в личной беседе священник и писатель Михаил Ардов, все умрем, это я вам ответственно заявляю как работник кладбища. Но ведь: он умрет, и она умрет, и я умру – но процесс жизни от этого не останавливается. Такой вот священный парадокс. И с литературой – точно так же.

2007

Литературная резервация. Рубль за вход, два за выход

1

В один из приездов на лекции в США я выступала на кафедре у слависта Байрона Линдсея, профессора университета в Альбукерке. Лекции лекциями, но нужна и культурная программа. И в качестве таковой мне было предложено посетить одну из индейских резерваций.

Пока добирались – с американским Байроном и его вывезенной из России женой Татьяной, – Линдсей рассказал о том, как и, главное, на что существуют индейские поселения. А существуют они, оказывается, и на то, что имеют право и налоговую льготу (в отличие от белых) владеть и распоряжаться казино у себя в резервациях. Что, как сами понимаете, дает колоссальный доход, но не способствует экономическому развитию индейцев.

Когда же мы прибыли на место, то пришлось оставить джип внизу и забыть про казино. На гору, где расположилось индейское поселение племени, может быть, и навахо, а может, я путаю, в наименовании не уверена, – надо было подыматься пешком.

А наверху шла совсем другая жизнь. Белая цивилизация отступила. Здесь царила индейская культура – конечно, сувенирная, но не только. Странный индейский храм – внутри обычного дома, но с высокими белеными потолками – был уж точно не сувенирный. Мазанки, где живут натуральные индейцы, вряд ли полагающие себя экспонатами, – не сувенирны. И экскурсовод-синевласка, плотная молодая женщина с короткими ногами, туго упакованными в джинсы, тоже была отнюдь не сувенирная. Смотрела она не на тех, кому монотонно рассказывала заученный текст, – а мимо их глаз и голов. И каждый раз, заканчивая краткую информацию об очередном объекте, спрашивала публику с угрозой в голосе: «Any questions?» Вопросов не было.

2

Если даже, предположим, целая треть нашего населения в течение года не открывает ни одной книжки (а данные социологических опросов именно таковы), то две трети все-таки читают.

И это совсем не мало.

Две-то трети пока читают (не говоря уж о тех, кто пользуется книгами через интернет – по свидетельству Максима Мошкова, отдельные книги, выставленные в его теперь уже знаменитой виртуальной библиотеке, за день посещают десятки тысяч человек) – и хотя бы половина из них приобретает книги. Книжный бизнес сегодня в России находится на одном из первых мест по динамичности развития.

Зайдите в московские книжные магазины: в «Москве» на Тверской, работающей до часу ночи, не протолкнуться. То же самое в Доме книги на Новом Арбате, в «Библио-Глобусе» и много еще где.

По количеству названий выпускаемых книг новая Россия входит в первую мировую пятерку.

Большие тиражи массовой литературы ни о чем не свидетельствуют, кроме как об однотипности предпочтений ориентированной на развлечение читательской аудитории.

Но если у нас сегодня выпускается так много названий книг малыми тиражами, значит, они тоже имеют своего диверсифицированного, а следовательно, разборчивого читателя.

Откуда же тогда чувство, не покидающее если не сознание, то подсознание, – чувство замкнутого пространства, клаустрофобии, ограниченного доступа воздуха? А если воздух и поступает, то он какой-то, прошу прощения за сдвинутую по смыслу цитату, словно опять ворованный?

Да, есть ощущение резервации, в которую писатели то ли сами добровольно пришли, то ли отправлены. И одновременно есть ощущение – по аналогии с опоязовским знаменитым термином – тесноты ряда.

3

Теснота ряда здесь – это, переводя на современный язык, теснота тусовки, в которой тасуется литературная колода. Тасуется не всегда с предсказуемым результатом – отчего иногда появляется интрига, возникает оживление. А то и судорога пробегает – помните, как рассуждает Петр Верховенский, мол, «пустим судорогу»? И пускают – господа литераторы в своих новодельных междусобойных «пятерках».

Наибольшее оживление следует за нарушением ожиданий. За неожиданным поворотом, который и производит наибольший эффект. За нарушением условности, негласного свода правил, конвенциональности. За нарушением уже избранной и опробованной стратегии поведения, за сменой амплуа, революцией имиджа. ‹…›

Для обновления литературного дела сегодня нужны, кажется, уже не повороты, а перевороты.

Потому что изящные повороты происходят внутри того ряда, который из-за отсутствия нового качества прибегает к эпатажу. Или к антиэпатажу – как Владимир Сорокин, отказавшийся от обсценной лексики в «Пути Бро».

И все сказали: надо же! Как интересно! Отказался! Что бы это значило?

Означает это – прежде всего – не желание Владимира Сорокина изменить своему литературному амплуа, а желание расширить влияние за счет пока еще неподконтрольных «территорий». Сорокин, сначала пренебрегая литературным мнением, вышел из резервации ценителей современной словесности, – а теперь хочет присоединить к своему, сорокинскому государству и ее.

А. Маринина издает целый том пьес собственного сочинения, потом – двухтомную «московскую сагу» (под явным влиянием аксеновской), то есть роман под названием «Тот, кто знает». Она хочет быть больше себя? Она хочет завоевать и другую публику – и ей доказать…

Д. Донцова сочиняет (во всех смыслах слова) автобиографию и пиарит ее как только может и где только может – дабы преодолеть репутацию потребной только бедным.

Высоколобый Анатолий Найман выпускает книгу, написанную в соавторстве с женой, Галиной Наринской, – эдакую наймановскую книгу об умной, интеллектуально сервированной пище.

И так далее.

Потому что где бы ни находился сегодня писатель, он хочет выйти за пределы своего круга, ощущая его как резервацию.

Писатель модный понимает, что модная литература устаревает гораздо быстрее, чем качественно, профессионально сработанная беллетристика. И, войдя в моду, хочет стать больше, чем модным. Потому что мода – тоже своего рода секта: посмотрите на модных кутюрье, на плоды их творчества, которые мало кто рискнет надеть. Сегодня, как известно, ведущие дома моды и самые знаменитые кутюрье жаждут завоевать и рынок прет-а-порте. Сходные процессы идут и на рынке литературном.

4

В свою «Школу злословия» Татьяна Толстая и Дуня Смирнова приглашали персон известных и расспрашивали их, стараясь вскрыть панцирь, смыть грим, снять маску… что там еще? – то есть в конце концов добиться желаемого: предъявить зрителю истинную (а не изображаемую) сущность препарируемого объекта. Бывало удачно, бывало – и не очень. В пору прописки передачи на канале «Культура» приглашали и писателей. Но я наблюдала более всего не за гостем, а за Толстой. И думаю: за все эти радости заплачено намеренным отказом от себя-самой-писателя. Стоило ли?

Да, конечно, телевидение, даже канал «Культура», а теперь уже НТВ, канал федеральный, это вам не литературная резервация, куда – правда, тогда все-таки это была не резервация, а элитарный клуб – пробивалась в начале 1980-х Татьяна Толстая.

И платила она – за вход – не уступками цензуре (или редакторам, что часто бывало почти одно и то же), не наступаньем на горло собственному дару, не продажей стилистической своей особости – нет, платила она абсолютно честно: только своей энергией. Не сидела она как девица в темнице, а, начав писать, ринулась к типографскому станку, объявлять о себе, стучаться в издательские двери. И весь этот напор имел воздействие – двери открылись. Читатель раскрыл «Новый мир» или «Октябрь» с текстом Толстой и зачитался; и даже критики, которые привыкли ничему не удивляться и не радоваться, – и те обрадовались, свежему голосу подивились. Литературное сообщество Толстую признало. Но пока шел этот процесс, похожий на праздник узнавания, литературная территория стала сужаться, сумерки сгущаться, вишневый сад был продан, застучали в нем предпринимательские топоры, интерес к словесности был вытеснен совсем другими интересами. И современный русский писатель вышел к читателю, как Фирс в финале постановки «Вишневого сада» парижским театром «Одеон»: на черной сцене он появляется совсем нагим, с одинокой свечой в руке, освещающей его не очень, мягко говоря, тренированное тело.

Татьяна Толстая, заплатив за вход молодой энергией таланта и валютой происхождения, успешной, знаменитой литературной фамилии, оказалась вовсе не на празднике литературы, а в резервации.

И Раневская – условно говоря – уехала в условный Париж.

Потому что надо обладать особым зрением, чтобы провидеть в новом безрадостном пейзаже не резервацию, а кровную пядь литературной земли, где – парадокс – необходимо стоять на своем – для ее сохранения.

Прошло почти 10 лет (опускаем и вновь поднимаем занавес). Собственно литературная территория стала не то чтобы более проблематичной – она стала другой. А Татьяна Толстая из нее вышла – издав свою «Кысь», а потом, перетасовав ранние рассказы и поздние фельетоны, еще несколько книг, стильно оформленных и хорошо раскупаемых. Но все это уже происходило не в литературе, в которой вечный кризис и которая всегда проблематична, а на успешном рынке, где действуют совсем иные законы и правила. Татьяна Толстая вышла за пределы резервации – дальше-дальше-дальше, теперь еще и на телевидение, в том числе и за пределы своего рода резервации телеканала «Культура». И заплатила – за выход – гораздо больше, чем с нее потребовалось заплатить за вход: из автора превратилась в персонаж.

5

Замечательный пример сохранения модности при смене интересов нескольких поколений – писательских и читательских – это пример Василия Аксенова.

Он – стиляга, и это многое объясняет.

При первой же его публикации в тогдашней модной «Юности» (повесть «Коллеги») он стал по-настоящему модным писателем. И сумел остаться в этой категории до сего времени – пройдя через брежневский застой, «МетрОполь», эмиграцию, долгую и не очень насыщенную весельем жизнь в США, попадание в яблочко с «Островом Крымом», непопадание с «Новым сладостным стилем» и проч. Приезды. Вялость реакции на новые тексты. Отсутствие ажитации публики. Но все равно: новые рассказы, романы, интервью, эссе. Ни на мгновение не отпускать внимание публики, писать как заведенный, как каторжный, выдавать одну книгу за другой, благословляя время за новые возможности. Наращивать. Капиталистическая в том числе выучка: быть всегда в форме.

Аксенов, по всей видимости, не понимал, что такое широкая известность в узких кругах, – вернее, не хотел понимать, не хотел с этим (предложенным ему очередным поворотом истории) пределом мириться. Он с молодости узнаваем – по уникальности своей аксеновской интонации, по словесной походке. Конечно, очень талантлив! Вещи, которые выходили из-под его пера, могли быть лучше-хуже, но читатель ждал с трепетом именно аксеновской интонации. Эдакой усмешечки с хохотком из-под усов. У Аксенова были – и есть – подражатели, но эту манеру они и не пытались сымитировать, – она неподражаема.

Эта манера настолько органична для Аксенова, что следы ее присутствуют даже в «Московской саге», почти освобожденной от фирменного аксеновского стиля. Изначально будущая «Сага» сочинялась автором с прицелом на сценарий телевизионного американского сериала. Там – не получилось, зато получилось здесь; оно и к лучшему, ибо какая могла там выйти развесистая клюква, даже страшно подумать, – если и здесь кислый вкус клюквы ощущается: я имею в виду 22-серийную телеверсию.

Аксенов, запустивший себя, как ракету, но навсегда отравленный собственным попаданием в лидеры модного направления, еще в 1960 году понимает, что существование в резервации для такого, как он, – смерть при жизни. И делает все, чтобы выбраться за ограничивающие пределы. Ему нельзя, невозможно издаваться тиражом в тысячу экземпляров и делать при этом вид, что он уносит свой свет в пещеры. Он – писатель для читателей. Цифра тиража 20 тысяч (тираж «Саги», изданной в трех томах «Изографом» – «Эксмо» накануне демонстрации сериала по Первому каналу) – это еще на что-то похоже.

6

«Московская сага» идеально подходит современному телеэкрану – Аксенов опять востребован, попал в стиль времени. Ретро. Советское ретро. Обязательно буржуазное. Дача в Серебряном Бору – хоть сейчас в передачу Маши Шаховой «Дачники». (Жаль, что, по слухам, сгорела после съемок.) Весьма респектабельное семейство в центре внимания, эдакие советские Форсайты, – только, в отличие от английских, наши Градовы все славные, без изъяна. Все это наша история, – несколько раз повторил в телепослесловии бесконечно упростивший В. Аксенова постановщик Д. Барщевский. Парадокс: бунтарский Аксенов оказался самым настоящим примирителем. Он – писатель-оптимист, у него «вся эта наша история» все равно развивается к лучшему. Попав на поселение к мужу, Цецилия Розенблюм преображается – и преображает быт. Вероника, жена комдива, а потом маршала Градова, из сталинского лагеря возникает еще краше, чем была; в конце концов после гибели мужа выходит тоже не за сержанта – за американского полковника. Жизнь движется, улучшается, препятствия преодолимы. Проза Аксенова витальна – в американском скорее всего духе, избавленном даже от налета извечной русской тоски (toska – в словнике проекта нового словаря по современной русской культуре, над которым сейчас работает большая русско-англо-американская команда, так обозначается одно из ключевых для русской души понятий). Так вот: чего-чего, a toski у Аксенова не было. Меня посещает крамольное соображение о близости удивительной аксеновской витальности к духу отечественного соцреализма. Аксенов признавал, что, сочиняя свою «Сагу» (см. часть «Война и тюрьма»), впервые по-настоящему, во взрослом состоянии ума и духа, прочитал «Войну и мир» Толстого. Увы: не очень-то отягощены образованием были писатели-шестидесятники, получать образование приходилось на ходу, в том числе – во время собственного преподавания русской литературы американским студентам.

Выход «Московской саги» на современный российский телеэкран для Аксенова закономерен – это выход для литературы запасной, но широкий. И ведущий к тому читателю-зрителю, который тянется за положительным историческим месседжем. Который не будет читать прозу депрессивную – прозу, погружающую в отчаяние, прозу о бесперспективности, о тупике, какой бы, с литературно-экспертной точки зрения, замечательной она ни была.

И вместо реального представления (знания) о том, что же за история произошла в России в XX веке, зритель получает готовый, расфасованный и хорошо упакованный полуфабрикат – миф-шлягер о красивой и достойной жизни на дорогой даче, у камина, в плетеных креслах, при полукрепостной Агаше с ее исключительными пирогами. Все было не так – в том числе и на казенных советских дачах в Серебряном Бору, – перечитайте хотя бы «Исчезновение», «Время и место» Юрия Трифонова, для которого именно демифологизация истории была, одной из главных целей его литературного дела (как и для Юрия Давыдова – правда, в пространстве его прозы жили другие времена и эпохи). Ну и что – значит, напрасен был литературный подвиг – в подцензурной России очищать ее историю, – чтобы в России неподцензурной опять подменять живую и не очень приятную подлинность телекартинкой – приятной для слуха и глаза во всех отношениях? Получается, что да, был такой опереточный малосимпатичный злодей Лаврентий Берия – но зато был и вполне симпатичный (несмотря на все инвективы) товарищ Сталин.

Мода – это ловушка.

Вчера – одна, сегодня – другая.

Вчера было модно быть антисоветским – сегодня в моде все советское.

Одновременно с премьерой «Московской саги», сериала на самом деле картонного, с фигурками, перемещаемыми в псевдоисторическом антураже, с условно написанными диалогами, фильма, в котором лучше всех играют дача и собака, в московском Доме кино прошла премьера «Долгого прощания» (экранизация Сергеем Урсуляком повести Юрия Трифонова). Фильм сделан очень грамотно, с чудесно одаренной молодой актрисой – Полиной Агуреевой – в более чем амбивалентной роли Ляли Телепневой, с настоящим (в отличие от «Саги») актерским кастингом, снят прекрасным оператором – М. Сусловым; фильм печален, остро печален, безнадежно грустен, тут уже и впрямь присутствует та самая внесенная в энциклопедии русско-советская тоска как ощущение безысходности существования. Не буду разбирать фильм по косточкам, не буду анализировать соответствие/несоответствие режиссерского продукта нюансам трифоновской прозы, – как не разбирала и «Московскую сагу». Важно, что здесь Урсуляком и его командой представлен совсем иной тип мироощущения: не советский, не соцреалистический, не капиталистический, а главное – не оптимистический.

Выход – через смежные – или даже далекие – искусства, возвращение к книге? Смотря к какой, смотря когда. Социологи (в частности, Даниил Дондурей) настаивают на том, что зрителю сегодня позарез необходим позитивный герой, на которого может быть сориентирована жизненная ролевая модель. Социологические предположения и версии, срабатывающие для теле- и кинопублики, не всегда срабатывают для читателя, становящегося – все более – фигурой изысканной и требовательной. Читатель может удовлетворить свою жажду позитивной героини/героя с помощью «сказок» (так позиционирует свои детективы Донцова, например). Может быть, в книге он все-таки ищет чего-то другого? ‹…›

7

Возвращаюсь к индейцам. С одной стороны, индейцев в резервацию сначала загнали, потом – оставили там, отодвинув от достижений американской цивилизации (кроме, как я уже сказала, казино). С другой стороны, там заметна особая индейско-резервационная гордость – да, мы здесь, и наша таинственная жизнь проистекает здесь, закрытая от ваших жадных до зрелищ экскурсионных глаз. И наша бедность – особенная, не как у вас. И наши привычки, и наша одежда, и наша еда все равно вам недоступны – хоть скупите все безделушки, наш образ жизни останется с нами, и менять его мы не будем. Вот эта гордость, это высокомерие не отличают ли и ту часть современной словесности, которая не только находится в катакомбах, но и уходит в них – под катакомбами я имею в виду и вполне веселые тусовки, на которых все знакомы.

Может быть, гордыня (и соблазн) резервации связаны с продолжительным эффектом литературного андеграунда? Допуск туда был строг, исключение оттуда – казалось – было исключением из подлинной литературы, причем навсегда.

В отнюдь не монастырской его жизни (почитайте мемуарную книгу Елены Шварц) был свой негласно-строжайший монастырский устав. Внутри круга – своя сакральность, посвященность, ритуальность. До сих пор ценится премия Андрея Белого, придуманная в андеграунде для андеграунда; всё, в том числе и премия, обрастает, конечно, новыми, не андеграундными персонажами (и жестами), стиль без чужих выдерживается с трудом, но эта андеграундная резервация была и спасением, и ограничением. Ограничениями. Исказившими не одну натуру. Откровеннее других об этом сказал Евгений Рейн в беседе с Д. Стаховым: «Вот я иногда встречаюсь с талантливыми, интересными людьми – тут я обойдусь без имен, – которые говорят: в те времена мы не ходили по издательствам, мы работали в котельных, мы пили водку. Я их понимаю, я их уважаю, но я ходил по издательствам. Для меня издание книги было делом жизни и смерти. Если моя книга не выходит, то кто я? Какой-то андеграундный, богемный человек, мне что, эмигрировать?»

Соблазн андеграундной резервации – как уже застывшей матрицы – существует и по сей день. Зачем Льву Рубинштейну писать на карточках? – это был вынужденно родившийся формат, в определенных исторических условиях сработавший. А ведь кто-то (не помню, право) отказался делать доклад о Мандельштаме в 1992 году: уже не ворованный воздух.

Можно, конечно, гордиться и своей эксклюзивностью – 500 экземпляров тираж, 200, 100, 50… кто меньше? Но такая эксклюзивность стремится к тому, что эрика берет четыре копии. Принтер по приказу выдаст три, и этого достаточно.

Выход за пределы активно ищут и те, кто изначально склонен к публичности, но по случайности попал в литературную резервацию; и те, кто отличается пристрастием к литературному эксперименту.

Еще более резервационной, чем литература в целом, ощущает себя и литературная критика: однако литературный и кинокритик либо не смиряет свою гордыню, либо пытается расширить рамки и выйти – в жанр филологического романа (Владимир Новиков), детектива (Татьяна Москвина), постмодернистского микста (Дмитрий Бавильский), стилизации любовного и мачо-романа (Вячеслав Курицын). ‹…›

2005

Трудно первые десять лет

1. Об отложенном влиянии

Начался ли в русской словесности XXI век? Литература договаривает век ХХ. Договаривает, додумывает, рефлексирует. Причем во всех планах – содержательном и выразительном. Главный ее жанр – элегия.

Двадцатый век был испытанием не только для России, но и для русской литературы, разделенной на части. Части, может быть, и срослись, но части были меньше чаемого, а «большого целого» не получилось. Вместо «большого целого» литература распалась на множество литератур и сублитератур; хотя сегодня следует сосредоточиться все-таки на той литературе, которая предназначена для осмысленного чтения, а не для времяпрепровождения в очереди к стоматологу.

Русской литературой были упущены возможности – те, что сулил ей наработанный золотой капитал XIX века и серебряный – XX. Поэтому в конце века ей пришлось срочно догонять и моделировать саму-себя-возможную. Но сделать свой путь последовательным она уже не смогла. Сделать так, чтобы вовремя и во всей силе, вживую, литература обрела влияние Андрея Платонова, В. Набокова, Леонида Добычина, Константина Вагинова… Нет, это было уже недостижимо. Все равно что говорить о самой России: какой бы она стала, если бы не 1917 год.

Другой.

Богатой, как Америка, а может, еще богаче. В том числе людьми: демографами подсчитано, что население страны сегодня было бы вдвое больше.

Нереализованные возможности, неродившиеся дети, упущенная выгода – все это распространяется и на русскую литературу ХХ века.

Поэтому она изо всех сил к концу века нагоняет сама себя, с конца 1980-х и все 1990-е годы получая и осваивая утаенное наследство. Но того органического влияния, которое было бы оказано на следующие поколения, не случилось. Не произошло.

Потому что отложенным влияние не бывает.

2. О неосоветском

Литература начала XXI века с трудом сходила с дороги, проложенной советскими писателями. Повторяю: советскими – а нерусскими писателями советского времени. Я имею в виду прежде всего художественный язык.

«Буря в стакане литературной воды» разыгралась после публикации статьи Ольги Мартыновой «Загробная победа соцреализма», написанной для Neue Zürcher Zeitung и переведенной сначала «ИноСМИ», а затем – более точно – самим автором для OpenSpace. Несколько лет тому назад я выпустила книгу не только о явлении, проявляющемся все более четко, но и о его истоках, и назвала его «ностальящим». Советское, писала я тогда, оказалось «эстетически стойким, если не непобедимым. Постсоветская культура продолжает демонстрировать затянувшуюся зависимость от языка и стиля, от действующих лиц и исполнителей ушедшей эпохи». О. Мартынова задает вопрос, сдвигая ситуацию: «Речь идет ‹…› о терпимом, если не поощрительном отношении к этому явлению со стороны “литературной общественности” за пределами старого “красно-коричневого лагеря” (т. е. если бы Распутину или Белову нравился Захар Прилепин, то в этом не было бы ничего странного или интересного; интересно, когда он нравится Александру Кабакову, Евгению Попову или Александру Архангельскому)». Сейчас, когда я пишу эти строки, по Первому каналу ТВ начинается очередной выпуск новой программы «ДОстояние РЕспублики» – собравшиеся в телеаудитории вдохновенно перепевают популярные советские песни 1940–1950-х годов. А по каналу «Россия» идут «Лучшие годы нашей жизни», продолжаются триумфы Кобзона, Пахмутовой, идет праздничный концерт ко Дню милиции.

Советское – методом погружения.

Действительно, «речь идет о культурном реванше».

Дело не только в том, что не успели дойти до новых писателей уроки Платонова (они и не могли дойти), но в том, что их подменили уроками условного Леонова. Именно об этих уроках прямо свидетельствует и биография Леонова, созданием которой увлекся новый писатель нового века Захар Прилепин. Мне возразят: но ведь Алексей Варламов пишет биографию Платонова. Отвечу: Платонов требует десятилетий жизни, как он потребовал у Льва Шубина, Булгаков – у М. Чудаковой, а писать о нем книгу после книг о Грине, Пришвине, Алексее Толстом, Михаиле Булгакове (автором всех этих жезээловских работ и является Варламов) – совсем иное дело: получается, что в наше конкретное время изготовление литературных биографий поставлено на поток. Главное – чтобы источники были опубликованы и, разумеется, обкатаны. Так писатели дорабатывают XX век. И литературные биографии, о которых речь, именно об этом и свидетельствуют.

Новый писатель, уже XXI века, обращается назад – и не для того, чтобы отличиться от него, а за поддержкой.

Итак, одна из самых разрабатываемых прозой XXI века тенденций – адаптация (литературного века) предыдущего.

3. О двух началах

Допускаю, что это не совсем корректно, но для того чтобы увидеть уровень новых, современных достижений, а также притязаний и возможностей, попробую сопоставить первые десять лет века XXI и аналогичный временной отрезок XX века. Для наглядности. Списочным составом. Навскидку. Чем случайней, тем вернее.

Вот что получится, если разбить имена на две колонки.

1900-е годы Символизм, социальный реализм

Лев Толстой (умер в 1910 году.)

Антон Чехов (умер в 1904 году)

Максим Горький

Иван Бунин

Леонид Андреев

Александр Блок

Дмитрий Мережковский

Николай Гумилев

Валерий Брюсов

Анна Ахматова

Николай Бердяев

Валерий Брюсов

Анна Ахматова

Николай Бердяев

Василий Розанов

Константин Станиславский

Владимир Немирович-Данченко

Всеволод Мейерхольд

Федор Шехтель

Михаил Врубель

Константин Сомов

Александр Бенуа

Валентин Серов

Евгений Лансере… и другие

2000-е годы

Постмодернизм, новый реализм

Александр Солженицын (умер в 2008 году)

Андрей Битов

Владимир Сорокин

Владимир Маканин

Михаил Шишкин

Виктор Пелевин

Олег Чухонцев

Александр Кушнер

Елена Шварц

Сергей Гандлевский

Тимур Кибиров

Мария Степанова

Дмитрий Галковский

Петр Фоменко

Олег Табаков

Дмитрий Крымов

Анатолий Васильев

Илья Кабаков

Олег Кулик

Комар и Меламид… и другие

Слева – многообразие имен: поэтов, прозаиков, художников, философов, театральных деятелей и т. п. (а это – еще только первая половина Серебряного века). Справа – наш.

Не медный, не латунный, не хрустальный и совсем не титановый. Пока еще определение не найдено, но искать будут; может быть, к концу века и найдется. Что видно сразу и невооруженным глазом – перепад мощностей. Может быть, этот перепад и вынуждает коллег-критиков быть снисходительнее, чем следовало, к упомянутым и не упомянутым мною участникам литературных бегов и забегов, игр и игрищ. А в остальном – другом – и многом – совпадения и переклички. Иногда смешные, иногда поразительные.

Вызовем литературно-критический голос оттуда, из первого десятилетия века XX (этот голос, голос Корнея Чуковского, ровесника Валерии Пустовой, явственно слышен благодаря собранию сочинений в 15 томах, предпринятому издательством «Терра» как раз в 2000-е годы):

«Вот пришло, наконец, “их” царствие, спасайся, кто может и хочет!

Но вдруг они (публика. – Н. И.) загоготали, и я, очнувшись, увидел, что слушают меня тоже они… царствие готтентотов пришло».

И тем не менее, несмотря на готтентотов, в 1908 году К. Чуковский выпускает сборник «От Чехова до наших дней», в который включены «литературные портреты и характеристики» многих из перечисленных мною поэтов и прозаиков, плюс Куприна, А. Каменского, Б. Зайцева; о Леониде Андрееве выпускает отдельную книгу. Пишет К. Чуковский обо всем и обо всех, порой несправедливо, но – какое обширное, какое богатое расстилается перед ним литературное поле! Вот заметка «О короткомыслии» (газета «Речь», 1907): «На наших глазах вымирает один из существенных родов российской журнальной словесности – литературная критика. Правда, как раз в последнее время появилось особенно много подобного рода произведений, но они-то и свидетельствуют о своем полнейшем вырождении». Надо же! А нам-то отсюда кажется, что «у них» было все в порядке – не то что у нас (см. дискуссию «Критика в “толстых” журналах – уход на глубину или – в никуда?». – «Знамя», 2009, № 11).

Примеры, которые приводит (и далее разбирает в заметке «О короткомыслии») К. Чуковский, – это «Силуэты» Айхенвальда и «Книга отражений» И. Ф. Анненского.

Несправедлив?

Но, высказываясь сверхэмоционально, Чуковский свободен и независим: «Сначала просто: Брюсов наездничал, Белый озорничал, Гиппиус манерничала, и никто решительно не смотрел на себя всерьез» (тот же 1907-й).

Перед молодым Чуковским – богатство, к тому же растущее как на дрожжах.

И он к этому разнообразному богатству исключительно строг.

Сегодня – другое дело.

Сегодня с богатством, как бы это поточнее сказать, проблемы, зато от восторгов просто некуда деваться.

И все же – ведь что-то скопилось к концу десятилетия? Ведь сравнения – тем более эпохи, какой стал Серебряный век для истории русского искусства и литературы, – с нашим, еще не отстоявшимся «сегодня» всегда слишком похожи на столкновения в лоб: тому, который послабее, можно и костей не собрать.

4. О категориях и поколениях

Литература потеряла былую привлекательность как для читателей (40 процентов взрослого населения России вообще не читают книг – об этом говорят цифры социологического опроса; литература потеряла свою привлекательность и для тех, кто думает о карьере. Молодые люди выбирают сегодня другие пути для реализации себя в стране и мире.

Утратила свое положение в обществе.

Перешла в разряд занятий необязательных – и в то же время обременительных.

Литературная карьера только в исключительных случаях приносит социальный успех и богатство. Об этом рассуждают «попавшие на ТВ» писатели-успешники: Татьяна Устинова, Олег Рой…

Согласимся: заработать деньги и обеспечить рост молодому энергичному человеку намного легче в других областях и сферах. Это правда.

Но зачем же тогда политики, телезвезды и телеведущие, модные газетные обозреватели, актеры выпускают в свет свои сочинения? Подтверждать свое реноме толстой книгой с картинками? (Как правило, все вышеперечисленные категории выпускают книги либо увесистые, либо очень увесистые.) Зачем Натану Дубовицкому (по слухам, псевдоним В. Суркова) сочинять роман? «Околоноля» – подтверждение интеллектуального статуса? Или цинизма – как профессионального качества всякого политтехнолога, но в данном конкретном случае забравшегося на очень большую высоту?

А если речь идет просто о писателе… Здесь и возникают трудности с собственной судьбой.

С другой стороны, в последнее – именно последнее – десятилетие наблюдается приток в категорию, как бы помягче это обозначить, и. о. писателей. Иногда – врио. Потому что устают: даже это самое и. о. даже в паралитературе надо постоянно подтверждать.

Почему так туманно, где имена и фамилии, адреса и явки?

Во-первых, потому, что их много, оглянитесь вокруг себя в книжном магазине, а во-вторых, может быть, они небезнадежны.

Писателей 2000-х лет можно разделить на категории:

• писатель-профессионал, живущий за счет успеха и продажи своих книг;

• писатель-профессионал, живущий нелитературным трудом;

• писатель-профессионал, живущий за счет родных и близких;

• писатель-непрофессионал, живущий своим нелитературным трудом.

Спрашивается, и зачем ему в таком случае литература?

Молодые рецензенты, обозревающие толстые журналы, с особым чувством – удивления или раздражения – отмечают публикации старших (даже сильно старших) коллег. И в обзорах «Ех Libris НГ», и в «ЛГ», например, обязательно заметят и похвалят К. Ваншенкина. В первое десятилетие века он действительно печатал постоянно свои новые стихи и мемуары (что не помешало И. Кобзону, как я поняла, любящему и ценящему стихи Ваншенкина, назвать его «выпавшим из процесса»). Кумулятивный сюжет литературной жизни – прирастание текстами, не меняющими репутации. Как сложилось, так и продолжается. Репутация Л. Зорина, А. Битова, Б. Ахмадулиной, Ф. Искандера, А. Вознесенского как сложилась к началу нового века, так и существует.

Появилось за это время не одно, а целых два новых поколения писателей, – вот они и повлияли (очень плавно) на изменение картины. «Прежние» дописывали и переписывали, «новые» – начинали.

Писателям среднего возраста пришлось труднее всего: к старшеньким благоволили как к «дедушкам»; а вот «родителей» – еле терпели. Или не терпели вовсе.

Они пошли на гумус. Не к ним было привлечено внимание: для публики они были слишком утонченными, а для критики недостаточно новыми и парадоксальными.

5. О вертикали и горизонтали

На грани веков современная русская литература совершала переход, довольно опасный и подобный военному, – переходу Суворова через Альпы. И потери были не только человеческие – если можно так выразиться, форматно-направленческие тож. Так что (и кого) русская литература теряла?

Ушли из жизни те писатели, кто много сделал в XX веке – повернув его, как Александр Солженицын, настраивая на новую стилистику, как Василий Аксенов, перевернув поэтику, как Всеволод Некрасов, Дмитрий Александрович Пригов, Лев Лосев… Оставив ХХ веку его надежды и разочарования – Юрий Давыдов, Анатолий Азольский, Владимир Корнилов… В тоске по уходящим сравнялись метрополия и эмиграция (которой, впрочем, фактически для русской литературы с появлением интернета не стало: да-да, именно интернет с начала XXI века стал объединяющей, кроме всего прочего, силой).

В предыдущее десятилетие, в 1990-е годы, допечатывались архивы, обнародовались утаенные и запретные тексты – угасая, все еще шли волны публикаций, начатых во второй половине 1980-х. Но это уже были вкрапления, инкрустация, не так менявшие состав литературной крови, как в предыдущее десятилетие. Яркости, новизны и резкости они литературной ситуации не прибавляли. Хотя надо отметить, что сами публикации были гораздо культурнее. Сочинения Варлама Шаламова, Юрия Домбровского стали выходить в формате многотомников. (Почти всегда – на неважной, к сожалению, бумаге и с минимальными комментариями.)

Новое десятилетие отличает наступившее наконец полное разнообразие книжного рынка, бурное развитие книгоиздательств и, как следствие, – вытеснение книгами толстожурнальной продукции.

Как тут не вспомнить рассказ-притчу Владимира Маканина «Ключарев и Алимушкин»: чем удачнее и успешнее шли книгоиздательские дела, тем печальнее становились дела журнальные.

Издательства, внимательно следившие за журналами и работавшие «след в след» с журнальными авторами (и в контакте с их редакторами), перешли на другую, агрессивную стратегию: стратегию перехвата (сначала готовых рукописей и, разумеется, готовых авторов).

Публикация в журналах стала рассматриваться скорее как «предпремьера» книги, как ее реклама – впрочем, необязательная. Да и иные авторы, обжегшись (первоначально) на привередливом журнале, решили строить свои отношения с читателем сразу через издательства.

И уже достаточно авторов, постепенно сформировавших перевес: здесь и те, кто «ушел» из журнала, например Виктор Пелевин, и те, кто туда отродясь не ходил, например В. Сорокин.

В первое десятилетие XXI века число «книжных» писателей резко увеличивается. Уходит из журнальных авторов Дина Рубина. Напечаталась сразу отдельной книгой «2017» Ольга Славникова. Стратегия масслита изначально была книгоиздательской, что понятно: писатели не масслитовские, но резко увеличившие свой потенциал (и тираж), тоже избирают этот путь. А далее их подгоняют издатели, готовые на хороших, даже отличных условиях издать книгу хорошим, даже отличным тиражом. Ловушка захлопнулась – вернее, даже не ловушка, а золотая клетка.

Но это все – частности общего изменения культурной парадигмы.

И главное изменение произошло в массовом отказе от «главного». От иерархии. Произошло покушение на вертикаль. Вертикаль, образно говоря, положили. Литературное пространство стало расширяться экстенсивно, как земледелие в России, прирастая новыми территориями. И понятие высоты стало другим. Условная Маринина могла теперь высокомерно посматривать на условную Петрушевскую – с высоты своих тиражей. Произошло то, что Л. Данилкин к концу 2010-х годов определил следующим образом: «Культура больше не является неким классическим набором главных произведений. Культура – это твой персональный набор книг (“Илиада” и “Одиссея” в этом наборе, или, как в брежневские времена говорили, “продуктовом заказе”, необязательны)».

Это было процессом объективным, но для литературы как искусства (явления в принципе иерархического, по моему твердому убеждению) опасным. И с очень опасными – и весьма предсказуемыми, увы, – последствиями.

6. О левизне

Можно составить список появившихся, «засветившихся» и освоившихся в 2000-е годы – как время своего рождения, становления и успеха.

Если говорить о прозаиках, это новая волна, вытеснявшая предшественников.

Впрочем, предшественники уходили и сами по себе.

Выразительным в этом отношении стало не столько решение жюри, сколько вручение премии «Русский Букер» за 2005 год.

Победителем стал Денис Гуцко, а председателем жюри был Василий Аксенов, с решением не согласный и демонстративно отказавшийся от своего участия в ритуале вручения.

Кто такой Денис Гуцко и какова его проза, знают и читатели нашего журнала – «Знамя» первым напечатало этого автора, отдав должное не столько веществу текста, сколько весьма острой и болезненной теме.

Так же, как и прозу Андрея Волоса (главы из книги, покамест лучшей у этого автора, – «Хуррамабад» – тоже были напечатаны в «Знамени» и в «Новом мире»).

Но тема и проблема неожиданно стали определять оценку.

Так работали и продолжают работать и другие новые прозаики новой социальности, рядом с вышеупомянутыми: Игорь Фролов, Роман Сенчин, Захар Прилепин, Герман Садулаев. К ним можно присоединить Сергея Шаргунова, Игоря Савельева из Уфы. (Вообще в мой список попали два прозаика из «уфимской литературной аномалии» – Игорь Фролов оттуда же.)

Что объединяет и что характеризует этих (и других, в мой список не попавших) писателей? Их частенько называют «новыми реалистами», но эту прозу лучше определить как реальную, а не реалистическую.

От классического реализма их отличает главное – поэтика. Они, как правило, не создают свою художественную реальность, как Лермонтов и Пушкин, Толстой или Достоевский, с героями которых мы сосуществуем как с более чем реальными, – они описывают существующую. С минимумом художественного преображения. И воображения. (Вот откуда, я полагаю, столь яростная реакция на маканинский «Асан».)

Их проза вызывает в критике противоречивую реакцию – от безусловного приятия до безудержного отторжения. Как правило, с их текстами надо работать редактору – они недотянуты, недоделаны, недоформованы. Им надо прописывать недостающие элементы. Менять композицию.

Интересно, в какую «направленческую» сторону стало клониться это литературное явление, представленное, повторяю, писателями не одного поколения – от совсем молодых до вполне себе зрелых.

А клониться – и довольно сильно – оно стало в сторону левую. Гуцко с Прилепиным, Прилепин с Садулаевым… И к этой цепи примыкают все новые звенья – Ирина Мамаева («Гай»). Я, признаюсь, побаивалась встречи Германа Садулаева (с его чеченским происхождением и чеченской темой в прозе) и Захара Прилепина в подмосковных Липках, на форуме молодых писателей несколько лет тому назад, – а они, напротив, сразу нашли общий язык и даже подружились.

Левизна сближает.

7. О герое

В статье «Проекты будущего» («Зарубежные записки», 2009, № 3/19) Евгений Ермолин выдвинул свои соображения о путях русской словесности начала века.

Главных соображений у него два.

Первое: наша родина и есть наша русская литература.

Не могу не согласиться – только не считаю, что, живя вне России, утрачиваешь эту связь. Скорее наоборот.

В подтверждение этого своего тезиса Ермолин противопоставляет два ряда. «Даровитые, но зашедшие в глухой творческий тупик» – «швейцарец Михаил Шишкин» или «голландка Марина Палей». «Трудно даются новые вещи Юрию Малецкому»… Значит, жизнь вне географической России – в минус (особенно пикантно это соображение Ермолина выглядит на страницах нового толстого литературного журнала, возникшего в Германии – «Зарубежных записок»). А в плюс – Максим Свириденков, Ирина Мамаева, Александр Карасев, Захар Прилепин («сильные, бьющие в душу наотмашь слова»). Роман Сенчин (ему – особый комплимент за «героя») попытался отойти от «альтер эго», «удивительный почти в каждом своем рассказе Дмитрий Новиков». Впрочем, как и все другие, знаки отличия получает и «сделавший уже немало Олег Павлов».

Второе: молодому писателю обязательно нужно ощущать «миссию», складывать «чаемое духовное пространство актуальной напряженности».

Я так думаю, что, как только новые «миссионеры» начнут складывать это «чаемое духовное пространство», тут народ от литературы вовсе убежит.

Критик, с одной стороны, ставит верный диагноз: «Общественная жизнь вырождается. ‹…› Социальные процессы и вовлеченные в них массы, увы, часто заурядны, банальны и ничтожны». Современный критик ждет спасения и «жизни», и «литературы» (одновременно, в одном флаконе) от нового «значительного героя». Что, так уж и значителен Евгений Онегин? Хлестаков? Печорин? Герой здесь – слово почти ироническое: Лермонтов описал в герое все пороки своего поколения…

«Значительный герой» – но не этой ли умозрительной фигуры требовали от Юрия Трифонова? Фазиля Искандера? Василия Аксенова? И даже – от стихов, от поэм, от поэзии в целом?

От советского прошлого в наследство остаются не только неизжитые иллюзии, но и вбитые уже в подкорку эстетические правила. Когда Трифонову предъявляли претензии – мол, герои его все какие-то маленькие люди, – он отвечал, что на знаменитейших фламандских натюрмортах изображены отнюдь не самые дорогие и лучшие фрукты, а так – свисающая с края стола кожура лимона, пара яблок… Меня даже трогает, что сегодня надо опять доказывать, что в искусстве важно не что, а как…

Вот это, кстати, и было, на мой взгляд, еще одним внутриэстетическим водоразделом этих лет: одни целиком и полностью сосредоточились на том, что, – а другие к содержанию не могли отнестись без как.

Небольшое отступление по аналогии – из современного кинематографа. Для вящей зримости. Тем более что речь пойдет о фильмах, в основе которых лежит литература. Проза.

И о двух режиссерах, эту прозу кинематографически воплотивших, «прочитавших»: Николае Достале и Алексее Германе – старшем.

У Николая Досталя в фильме «Петя по дороге в Царствие Небесное» (по повести М. Кураева, впервые опубликованной в «Знамени») – что. Судьба человека в условиях предоттепельной эпохи: цена жизни – копейка. Все ясно и четко, без нюансов, и очень наглядно.

У Алексея Германа в фильме «Мой друг Иван Лапшин» (в основе сценария проза Юрия Германа) – как. Как время – 1930-е годы – проходит сквозь людей и как люди жертвуют себя времени.

Германовский кадр сообщает трагизм и глубину – и человеку, и времени.

Решение Досталя сообщает зрителю его идею, мысль, но изымает самой «картинкой» из идеи трагизм.

По своему воздействию, вызванному решением, фильмы не сравнимы. Хотя сопоставимы по сюжету.

Нет «значительного героя» в той якобы исторической прозе о современной жизни – ни у Леонида Юзефовича («Журавли и карлики»), ни у Александра Терехова («Каменный мост»). Можно ли на этом основании ставить их ниже (по прозе) Дениса Гуцко, Захара Прилепина, которые выбирают героя «сильнее»?

Опять – перекинем дугу через век: «Мать» Горького или «Жизнь Клима Самгина» того же автора – где герой «сильнее», «значительнее» и какая проза глубже («как») выражает время («что»)?

Пристрастие к тому, чтобы судить о качестве литературы через выбор героя («значительного»), поддержано рядом критиков (с которыми, увы, эстетически смыкается и различающий оттенки Ермолин), продолжено в той же статье и разговором о поэзии.

Подводя литературе начала века предварительные итоги и ставя перед нею новые задачи, Ермолин первым делом упрекает стихотворцев в «тематической измельченности».

Приехали: герой прозы мелковат, в поэзии – мелкотемье.

Что, поэзии нужен (для того чтобы попасть «в центр современных духовных борений») тематический сдвиг? в гражданственность? в сторону условной новой ГЭС (Саяно-Шушенской, да простят мой провокативный цинизм)?

8. Об ожирении. Или – водянке

Что утрачено, и, боюсь, окончательно (за эти годы)?

Общие критерии. Каждый может объявить себя писателем, купив издателей, критиков, рецензентов. Издав книгу, можно купить рекламу на «Эхе Москвы», полосы в «Литгазете» и даже в «Новой», как показывает случай с А. Потемкиным, на обсуждении прозы которого сошлись А. Марченко и Н. Богомолов. Об Аннинском даже не говорю – он участвовал во всем проекте «критики».

Вот кого трудно, если не невозможно купить, – это читателя.

Но кому нужны эти общие критерии, возразят мне?

Как это ни парадоксально, в них заинтересованы прежде всего настоящие профессионалы – писатели. Для того чтобы окончательно не было утрачено и литературное мастерство. Угроза такого исчезновения существует.

Зайдем, например, с черного хода этого самого мастерства – с объема. В связи с тем, что прозаик перестал рассчитывать на журнальную публикацию, с того момента как она сделалась необязательна, проза заболела ожирением. Причем даже молодые, во всяком случае, не старые люди страдают: Александр Терехов («Каменный мост»), Сергей Самсонов («Аномалия Камлаева»). Объемы спровоцированы и учреждением премии «Большая книга»? Не будем преувеличивать влияния всяческих поощрений, но не будем и преуменьшать.

9. О романе с историей

Определение «исторический роман» сегодня можно взять в кавычки.

Чем актуальнее смысл, ради которого затеяна книга, тем историчнее фон, тем глубже старается проводить свои исторические параллели автор.

Василий Аксенов, букеровский лауреат уже нового, XXI века, определял литературу как ностальгию. Вряд ли у него самого была ностальгия по XVII веку, куда отнесены «Вольтерьянки и вольтерьянцы». Вряд ли он ностальгировал по сталинскому времени («Москва-ква-ква»), но в результате – настоянная на ностальгии по собственной молодости книга этой самой ностальгией и отшибла даже непривлекательный запах особенностей эпохи.

Гораздо жестче по отношению к недавней (и давней) истории писатели более молодого, чем ностальгирующие шестидесятники, поколения – к ним относятся и уже упомянутый Л. Юзефович, и его земляк-пермяк (изначально) А. Королев с его «Быть Босхом».

Описательная история в литературе уже XXI века преображается в сюжетную историческую метафору. Речь идет не больше не меньше как о метафоре исторического развития России – этому посвящены романы Владимира Шарова («Мне ли не пожалеть», «Старая девочка»), Владимира Сорокина («День опричника», «Сахарный Кремль»), Виктора Пелевина («Т»), выстраивающиеся, как правило, в авторские историософские серии. Последний в этом ряду роман – «ГенАцид» Всеволода Бенигсена.

Вообще эта метафора – явление феноменальное: и по плодовитости, и литературной активности (тут вам не только романы, но и литературные биографии, стихи, эссе), и по количеству выдвигаемых моделей развития Руси/России. Провокативное письмо должно возбуждать умственную деятельность читателя.

Но ведь и здесь всего так много, что о проглотить не может быть и речи. Тем более – залпом: так, как читались (и немедленно перечитывались) книги Юрия Трифонова.

К разбухшим от слов книгам с историософией добавлю хотя бы Максима Кантора с его двумя томами (каждый по тысяче страниц) одной книги, «Учебник рисования».

10. О литературной задаче

Поставлю вопрос иначе: обязательно ли писателю сегодня уметь писать, работать над «веществом прозы», обладать композиционным даром, проявленным стилем, словесным искусством? Ведь художники давно уже не рисуют, картина умерла, рисунок – исчез. Так зачем мучиться? Чтобы стать писателем? Для этого сегодня… и т. д.

Не отсюда ли возникло совсем странное явление в современной прозе – отнюдь не филологическая проза профессиональных филологов. Последнее явление в этом ряду – Андрей Аствацатуров: роман «Люди в голом» засветился в списках уходящего десятилетия.

Андрей Аствацатуров – мало того что филолог-профессионал, преподаватель филфака СПбГУ, он еще и сын профессора того же факультета, и внук академика В. М. Жирмунского. И что же? Ничего «филологического», никаких намеков на особый стиль в сочинении нет. Короткие простые фразы (из трех-четырех слов), минимум эпитетов, деепричастных оборотов. Проза от первого, разумеется, лица, которая легко пишется и легко поглощается, поскольку рассчитана на идентификацию читателя с повествователем (и я такой же, там же, с такой же, с такими же проблемами). Движение филологов в сторону масслита начато раньше, в 1990-е – они никогда не забывают о своем филологическом происхождении; в романах (и пьесах) всегда поставлена литературная задача, так или иначе решаемая, по вкусу это нам или нет. У нового поколения (филологов) литературная задача исключается (если не считать задачей просто написать книгу). Доступность и внятность, близость к аудитории, к публике (я такой же, как вы, я один из вас).

Возникает ощущение, что литература словно бы испугалась сложности и на пороге XXI века резко сдала назад. Испугалась предоставленных возможностей и испугалась развития. Отпрянула.

А куда ей было «отпрянуть»? Придумано: «новый реализм».

11. Еще о «реализме»

Но реализм не бывает старым. Или он есть, или его нет.

«Новый реализм» уже не один раз придумывали и однажды назвали его «социалистическим».

Куда было идти? возвращаться? К какому реализму? На самом деле Р. Сенчин, Д. Гуцко, З. Прилепин воспитаны на книгах М. Горького, Л. Леонова, В. Распутина, В. Белова; а стоит за ними Литинститут с семинаром советского писателя Рекемчука в лучшем случае. Это ведь здесь пересекаются воспоминания, в том числе о литературном питании и воспитании. Сколько бы ни написала Мариэтта Чудакова замечательных книг о М. Булгакове и М. Зощенко, «ролевой моделью» собственной прозы (о Жене Осинкиной) она выбрала все-таки своего любимого Арк. Гайдара, а не М. Булгакова.

Все никак не проходит прошлое – причем и в самых простых, и в фантастических, казалось бы, случаях его обнаруживаешь, это влияние.

Только поскреби.

Вот А. Проханов исступленно борется против «либералов» в литературе, изощренно придумывая все новые обвинительные заключения.

Либералы/демократы от литературы не столь успешно борются (как могут!) с Прохановым, правда, сдавая ему одну позицию за другой. (И премию имени И. А. Бунина, врученную ему жюри под председательством С. Бэлзы, я имею в виду тоже.)

Но ведь – если чуток поскрести! – литпроисхождение-то близкое.

Все изумлялись: зачем издательству… жюри… и т. д. Так ведь все – родом оттуда. И А. Проханов, и председатель букеровского жюри, отдавший премию мамлеевско-сорокинскому эпигону, из одного места родом. И все мы хорошо, просто отлично помним, как оно называлось.

И наконец, последнее.

12. О надежде

Если вспомнить, откуда на самом деле взялась великая литература начала ХХ века, то нельзя не заметить ее парадоксального происхождения от жестокого романса, уголовной хроники, картинок в модных (гламурных, сказали бы мы сегодня) журналах; спортивной хроники, кабаре и певичек – Блок, М. Кузмин, Ахматова… Культура начала ХХ века захватывала и перерабатывала модное – отсюда сюжеты и персонажи. Великая литература служит резервом для массовой (понижающей, адаптирующей), а низовая словесность – для восходящей. Я никак не считаю, что «борьбу с низким» следует признать главным сюжетом начала XXI века (о чем неустанно пишут коллеги-критики в «ЛГ», «Нашем современнике», «Москве» и др.). Напротив – это резерв, чтобы литература XXI века не сдохла от скуки в своей элитарной герметичности. Из музыкальной ерунды, баек, анекдотов и путеводителей, необязательных и необременительных заметок в дешевых глянцевых изданиях, сообщений в «МК» и «Жизни» рождается изощренная проза и поэзия. Вспомним: из уголовной хроники рождались романы Достоевского, со страниц желтой прессы приходили к Набокову его сюжеты. Заметка о появлении удава в окрестностях города дала толчок мощному воображению Домбровского. Газетная «кукурузная» кампания породила сюжет искандеровского «Козлотура». Это – закон, дающий надежду на то, что литературный XXI век будет смотреть вперед, а не назад. И не для того, чтобы плестись в хвосте у массовой культуры, а для того, чтобы, преодолев, «съев» ее, выразить свое послание.

2010

Цепь. Дуб. Котученый

(современная словесность в зеркале русской классики)

Появление «Литературной матрицы. Учебника, написанного писателями» – доказательство от классики. Доказательство живого существования современной русской словесности. Неровного, со сбоями, с вершинами и низинами, с пригорками и ручейками, – разнообразного и занятного литературного пейзажа.

Но прежде того – о тенденции (не люблю слово «тренд», хотя порой и у меня проскакивает) общего характера: чем дальше, тем больше с начала нового десятилетия стало проявляться отличие от равнодушного предшествующего, «нулевого». Оно состоит в том, что можно назвать возникновением коллективных действий. Коллективных действий, упрямо – и зачастую вопреки – отстаивающих общую точку зрения на какую-то занозистую проблему. Не скажу общественную – потому что, как правило, участвует в таких коллективных действиях всего лишь малая часть общества, связанная не только общей моральной реакцией, но общим делом.

При чем тут «Литературная матрица»?

А вот при чем: это тоже групповое явление и коллективный протест. В данном случае – против того унизительного положения, в которое поставлена литература. Реакция на отмену выпускных экзаменационных сочинений в средней школе, могу предположить, один из мотивов.

Как-то раз после цикла лекций о русской литературе в американских университетах я привезла в Москву сочинения студентов, изучающих русский язык и литературу. Сочинения были серьезными, трогательными, иногда вызывавшими улыбку; студенты в меру своих сил и понятий пытались осмыслить эти «Икону и топор»[119], этих «Ежа и лисицу»[120] – не всё и не всем удавалось, но все (надо отдать должное) старались.

Отсутствие экзамена по русской литературе в формате сочинения ведет не только к закреплению устойчивой неграмотности. Будут писать (да и пишут уже) «аффтар жжот» безо всякого вызова. Или – вообще не писать (а зачем?). Читать перестанут в принципе (да и сейчас – угрожающе падает количество и качество чтения). Прагматическое – могу выразиться и посильнее – время: а зачем читать, какая от чтения худлитературы польза?

О пользе, правда, спор давний: еще Добролюбов все о пользе пекся, а Достоевский яростно возражал ему в знаменитой статье «Г-н-бов и вопрос об искусстве». Спорили-спорили, а теперь наследуем Чернышевского с Добролюбовым: сапоги важнее Шекспира. И поэта с его «Шепотом» и «робким дыханьем», ежели он выйдет к согражданам на следующий день после землетрясения со своим шедевром, просто не заметят. И никакого памятника эти потомки тех, которые не будут писать сочинений, ему не поставят.

И никакого – «и долго буду я любезен…».

И никакого «читателя в потомстве».

Так что, возвращаясь к «Матрице»: это еще и жест сопротивления, и жест актуальный. Русские классики остались в школьной программе – «так надо их читать или не надо? И если надо – то зачем?» (из вступительной заметки составителей).

Читать надо, – коллективный ответ составителей и авторов «Матрицы», – потому что книги «собраны из мыслей и фантазий, сомнений и откровений, любви и ненависти, наблюдений и разочарований живых людей… Люди эти, коль скоро человечество помнит о них десятки, сотни лет, были людьми исключительными».

Объяснение, на мой взгляд, так себе.

Читать действительно надо – но не потому, что люди, написавшие эти книги, «исключительные» (тогда следует очередной и не очень глупый вопрос: а вас-то, дорогие участники сборника, то бишь писатели современные, – надо читать? вы – точно «исключительные»? проверки временем ведь вы еще не прошли). А потому, что чтение развивает душу, сердце и мозг – иначе человечество застряло бы в неандертальстве; именно искусство, книги подняли и сформировали человека. (Именно она, худлитература, развивает, потому что, читая, человек не только складывает буквы, как Селифан в «Мертвых душах», но и воображает, разыгрывает в своем сознании, разворачивает целые индивидуальные миры-представления; без этого качества человек никто, звать его никак и никаких открытий, изобретений, улучшений, никаких планов, проектов… Вот зачем читать – чтобы развивать воображение и сочувствие, а не просто напитываться «мыслью, которая разрывает сознание, не умещаясь в мозгу, и выплескивается вовне, в тексты» – из той же вступительной заметки.)

Затея проекта – зайти в русскую классику не с филологического крыльца. Затея сама по себе мне вполне симпатичная, – но зачем противопоставлять это филологии? философии? Мол, «написаны эти романы были не для того, чтобы несколько ящиков в библиотечном каталоге…» и т. д. Но вот имена – Бахтин, Тынянов, Эйхенбаум, Томашевский, Лидия Гинзбург, Аверинцев, Гаспаров, Чудаков. Зачем одних (замечательных, выдающихся) – филологов – противопоставлять другим (иногда совсем не замечательным и не выдающимся), писателям? «Каждая статья этого сборника – опыт настоящего чтения, чтения всерьез». Ну а Борис Эйхенбаум писал свою статью «Как сделана “Шинель” Гоголя» не всерьез? Андрей Белый, который сочинил, может быть, лучшую свою книгу «Мастерство Гоголя», – всерьез или не всерьез прочитал Гоголя? Да и книгу писал – как поэт, как прозаик или как филолог?

Не надо никого презирать (тем более – филологию) и не надо противопоставлять один вход другому.

Надо просто – сочинить рядом с филологией свое и по-своему.

Составители и авторы «Матрицы» это попробовали. Что получилось?

«Матрица» обращает незамыленный (представляю, в какую степень негодования могут впасть учителя-консерваторы) взгляд на русскую классику, на нашу общую «златую цепь на дубе том». Идея – неоригинальная; во Франции лет 30 тому назад она уже была осуществлена: там вышел трехтомник о французских классиках, написанный (так же, по именам) современными французскими писателями. Каково отечественное исполнение?

Сначала весьма раздражает насильственное осовременивание классики разными новыми, не характерными для того времени понятиями и словечками.

Как бы заигрывая с аудиторией: «панк» – Чацкий. Ну какой из него панк, помилуйте. Автор эссе о Грибоедове «Космическая карета, или Один день панка» Сергей Шаргунов не знает, кто такие панки? Да, он из нового, следующего за панками поколения. Кстати, в новом путаницы всегда больше, чем в старом, – еще не устоялось. Да и помнится близлежащее хуже, чем удаленное (эффект не только возрастной).

«Панк», потом весь этот космос – «космическая ракета» (Грибоедов), «Бричка Чичикова ничем не хуже звездолета» (А. Секацкий, эссе о Гоголе). Гоголь – «мастер приготовления препаратов in vivo» (А. Секацкий), «лого-композитор» Островский (это уже Татьяна Москвина), роман «Обломов» как триллер (Михаил Шишкин); «проект Фет», «литературный менеджер Тургенев» (Андрей Левкин), «несанкционированный митинг декабристов» (Людмила Петрушевская), «первый популист» Чернышевский (Сергей Болмат). И так далее. Оживляет это восприятие или – авторский текст?

Я думаю, что восприятие это если и оживляет, то раздражая, а вот авторов эссе – заводит. Далеко заводит.

«Культуртрегер» Некрасов (Майя Кучерская). Он же активно «двигает свою камеру», выдумывает «кинематографические сцены»… Это современное «кино» откроет новое в Некрасове? Все-таки неслучайно гроб Некрасова провожали на кладбище десятки тысяч людей, а когда, прощаясь, упомянули Пушкина, то из толпы выкрикнули: «Выше! Выше!» И неслучайно о кончине Некрасова – и о прощании – так горько написал его литературный противник, Достоевский.

А вот кто у нас среди литераторов в XIX веке на время «сумел стать на редкость успешным литературным предпринимателем и доказать на практике, что даже самые удивительные домыслы могут быть вполне конвертируемы, если не в прекрасную жизнь, то, во всяком случае, во вполне пристойное существование: нужно только отдаться им вполне и целиком и взяться за дело со всей безоглядностью и энергией делового человека»?

Сергей Болмат утверждает, что это – Чернышевский.

Впрочем, в студенческом прошлом ученица Владимира Николаевича Турбина, я за парадоксы, а не против таковых. Турбина (филолога, которому так и не дали защитить докторскую) за его парадоксализм травили на кафедре русской классики филфака МГУ. А он – он просто насаждал этот парадоксализм в сознание своего «лермонтовского» семинара, к ужасу филфаковского окружения. И приближал к себе как раз парадоксалистов вроде тогдашнего «дикорастущего студента» Михаила Эпштейна. Вот уж кому, я думаю, идея выпущенного «Лимбус-пресс» двухтомника была бы по сердцу, так это Турбину. Да и мне она по сердцу.

Но дело не в этом.

С особым трепетом, конечно же, приближаешься к Пушкину.

Людмила Петрушевская, автор эссе «О Пушкине», вызывающе: «Пушкин – гений. Это мой выбор».

Фрукт – яблоко, поэт – Пушкин. И кафе – «Пушкин». И все кругом – сплошной Пушкин, потому что гений. А гений – потому что Пушкин. И так от Хармса до наших дней.

Петрушевская, полагаю, Хармса в сознании держит. «Если бы при его жизни люди понимали, что он великий, то, наверное, ему прямо бы на улице или в булочной говорили, что знают его, как же, читали еще в школе, и просили бы у него автограф». «Пушкин страдал, но делать было нечего».

Впрочем, в сторону Хармса кивает не только «пушкинское» эссе – в другом случае, вряд ли ненамеренно. Вот о поэме «Двенадцать»: «Музыка революции, как и положено, играла недолго». А вот Вс. Емелин высказывается в своем стиле о самом Блоке: «Общее настроение поэта весьма мрачно. Семья рушится, мать болеет». Ну зачем уж так заигрывать с молодежью. Она – молодежь – себя ценит. А «поржать» (ржунимагу) в другое место ходит, не в учебник.

Не дает покоя участникам литпроекта и «шаргуновский» образ панка, вот и у Г. Садулаева читаем: «Короче, Есенин был для меня как бы эмо. В эпоху Серебряного века в русской поэзии было много неформалов. Символисты были вроде готов. Футуристы, не сказать чтобы панки, скорее фрики. Народные примитивисты косили под хиппи. А вот акмеисты – те были серьезные, вообще не тусовались». И Маяковский «был бы панком. Еще раньше – хиппи, битником, стилягой…», «антиглобалистом»; так же стереотипно у каждого второго-третьего возникает космоассоциация («Одетый в желтую кофту Маяковский производил впечатление столь же эпатирующее, каким сегодня мог бы похвастаться разве что человек, разгуливающий по улице в скафандре космонавта» – ну уж это автор хватил). В 1910-е поэтического и художественного эпатажа хватало – удивляться перестали. Но Хармс… В. Тучков: «…Лишь один вид громадных кулаков Маяковского был способен отрезвить самых отчаянных забияк». Если «панк» и «космос» – красной нитью, то Хармс просто-таки подмигивает из-под строк.

Писатели, пишущие о писателях, пишут каждый маленькую «ЖЗЛ», которая сейчас востребована и популярна именно в формате «современный писатель – о писателе-классике». Иногда еще острее: современный писатель – о своем ровеснике и коллеге (жарко обсуждаемый и отчасти осуждаемый В. Попов о С. Довлатове, «малая» серия «ЖЗЛ»). Вместо одного толстого «ЖЗЛ» читатель двухтомника получает разом 42 жизнеописания! В этом тоже, согласитесь, есть что-то хармсовское.

Так вот: Хармс здесь спасителен, ибо на его интонации можно съехать с горки, не повредив известное место и миновав все зияния своего образования. Хармсовская интонация много чего спишет. И она списывает – слабое знакомство с эпохой, незнание контекста, приблизительное знакомство с предметом жизнеописания и т. п. противные штуки.

Что еще действует на читателя – кроме искупающей иные грехи и огрехи интонации? (Вроде как немножко понарошку.) Соседство/родство с предметом. Картинка из своей жизни, часто – яркая, – оправдывающая свой путь к Есенину – Блоку – Маяковскому и т. д.

У Сергея Носова получился один из самых удачных в книге ЖЗЛ’ов, о Достоевском – а начал он с темы соседства с классиком по городу, с «достоевской» прогулки по Сенной и ее окрестностям. Эта – вроде бы – лирика ничему не помешала.

Когда же Валерий Попов пишет не о Довлатове, а о Льве Толстом и рассказывает о своих поездках в Ясную Поляну, и как он был там недавно и представлял ночной уход Толстого, чтобы бежать из этой жизни, и, восклицая, восхищается сюжетообразованием в «Войне и мире»: «Ну, каково? Да по плотности интриги, “крутости” совершаемых ею поворотов все нынешние сериалы и “женские романы” и рядом не стоят!» – то хочется отойти в сторону и туда же перенести Толстого. Сам В. Попов признается (в финале своего сочинения), мол, «не могу быть уверен, что понимаю именно так, как надо». Не уверен – не пиши.

Писатели кокетливы, писатели эгоистичны – и любовь к самому себе посильнее чувств ко всякой там классике, – но, как бы ни было тяжко, надо себя окорачивать, знать меру. Скажем, вступление к Есенину – описание своего школьного чтения есенинских стихов – это все-таки отдельная история: Есенин – отдельно, Садулаев – отдельно.

Оригинальнее прочих получились эссе у неписателя и нефилолога, философа Александра Секацкого о Гоголе, у Татьяны Москвиной об Островском. Концентрированные не на себе, а на предмете – Елена Шварц о Тютчеве, Сергей Гандлевский о Бабеле, Владимир Шаров о Платонове, Михаил Шишкин о Гончарове, Мария Степанова о Цветаевой. Есть тексты, где пишущие о себе забывали. А вот туманные и кокетливые афоризмы вроде «Поэт вообще существо лживое, муторное и мутное» (это Дмитрий Воденников формулирует, – а может, наоборот? Искреннее, честное и прозрачное? Можно и так…). Хлесткие афоризмы – нужны ли они в тексте еще одного – такая «двойчатка» есть и о Маяковском – эссе о Цветаевой? Ведь ее самое «не перешибешь» с ее блестящим даром формулировать – может быть, лучше заходить в ее мир с иной стороны?

В данном случае текст Воденникова – скорее исповедальный, чем аналитический; ведь это он – о себе, а не о ней; и о женщинах 1970–1980-х годов, «строивших себя под Цветаеву»: «…То ли скульптор, то ли художник, с крупными чертами лица, ходила босиком. Она, собственно, и открыла мне Цветаеву. Но дело сейчас не в этом. А в том, что каким-то неуловимым образом она узурпировала у Цветаевой ее безбытность, неустроенность, сложность, конфликтность (не знаю уж, как у самой этой дамы обстояло дело с даром, – надеюсь, что она была талантлива, потому что в отсутствие дара все эти цветаевские муть и выверт смотрятся вообще бессмысленными)». Отличный текст, между прочим.

И тут мы подходим к еще одной, а может быть, и самой важной теме: а как сама современная литература отразилась в этих «отражениях», выражаясь формулой Иннокентия Анненского? Ведь это большое испытание для них/нас самих: на фоне Пушкина, и птичка вылетает.

* * *

На фоне Пушкина – есть это уже у наших классиков, ставших предметом современных писателей.

Гоголь – о Пушкине.

Достоевский – о Толстом (в связи с его романами). О Некрасове. О Белинском, наконец.

Тургенев – о Шекспире, о русском Гамлете. Блок – о Пушкине.

(И все русские писатели – отдельным томом! – от Гоголя до Ахматовой, Цветаевой, и Битова, Петрушевской, – разумеется, через Хармса, – о Пушкине.)

Набоков – его лекции о русских писателях, справедливы они и нет.

Иосиф Бродский – его необычайное по силе даже для него эссе о цветаевском «Новогоднем».

Это была бы такая книга, которая не поместилась бы в два тома, – ее можно было бы сделать перекрестно-активной, в DVD-версии, со ссылками взаимными. Живая книга, с корнями, кроной, ветвями. Дуб. У Лукоморья. А коллективный котученый – это мы все ходим вокруг, по златой цепи. И днем и ночью.

Но дело не в этом.

А дело, как я уже сказала, – в отражениях.

* * *

Выдерживает ли современная словесность, как она представлена в «Матрице», от Александра Кабакова до Ольги Славниковой, от Андрея Левкина до Павла Крусанова, от Сергея Гандлевского до Владимира Шарова, от Александра Терехова (Солженицын) до Андрея Рубанова (Варлам Шаламов), это испытание? Или – скорее – так (может быть, некорректен мой вопрос – не со Львом Толстым соревноваться! не с Достоевским! а с другой стороны – с кем еще? не с Потапенкой же): существуем мы на свете, мы, современная русская литература? Или мы – как сегодняшние греки – и древние? И язык другой, и вообще рядом не стоим.

И вообще – русская литература умерла. Поминки справили уже лет 20 тому.

Есть, конечно, непонятки в выборе: почему рядом с Гандлевским, Тереховым и Шаровым – Алла Горбунова о Мандельштаме? Или – Наталия Курчатова (Куприн), Александр Етоев (Зощенко), Евгений Мякишев (Заболоцкий)? И на челе его высоком не отразилось ничего. «Детство Заболоцкого прошло под традиционные напевы российской земли». ‹…› Или, не зная религиозных основ семьи Пастернака (о его отце и его сионизме существует отдельная монография; Пастернаки не «выкресты»), пишут: «Вот, вот – Пастернак заговорил о главном: о шалостях фей, о елках, яблоках, свечках, о том, чем было Рождество для него, мальчика из любящей семьи. Пастернак был евреем по рождению, но Новый Завет ему дороже Ветхого…» и т. д., много букаф. Так вот: Рождество в детстве мальчика никак не могло отмечаться и не отмечалось – в силу религиозных семейных традиций. А что дороже христианину – так Библия, по Пастернаку, «записная книга человечества», состоит из того и другого Заветов.

А как отнестись к тому, что эссе об Ахматовой Светлана Бодрунова заканчивает длинным стихотворением собственного сочинения? Мотивируя сей неожиданный «заключительный аккорд» тем, что это подражание «в ахматовском стиле» позволено ей «по праву любви». Позволено ли «по праву любви» еще и называть Ахматову «самой выдержанной с точки зрения стиля дамой Серебряного века», а «МЦ» и «ААА» – так у Бодруновой – «гранд-дамами русской поэзии»? Амикошонство с великими – особое качество особого кокетства с читателями; в «Матрице» с этим «повезло» именно великим поэтам. Ведь сколько – да и зачем? – надо объяснять читателю, кто есть Бодрунова, а она, не колеблясь – и бойко, – сообщает о своих доверительных беседах («Чем дальше, тем больше мне хотелось бы удаляться от Цветаевой и быть ближе к Ахматовой». А читателю «Матрицы» не все равно? Тем более что Бодрунова несколькими страницами раньше замечает весьма точно: «С Ахматовой же совсем иная история: цельность ее стиля и системы ценностей имеет такую степень, что любое подражание ей – топорно, а потому бессмысленно»).

Незнание всегда простительно, даже невежество извинительно, – когда и то и другое не «учительство». А если перед нами на самом деле книга, претендующая хотя бы на «факультативный учебник» (определение В. Топорова, который, как следует из выходных данных, является хоть и не автором идеи, как выяснилось, чужой, уже опробованной во Франции, но автором названия – «Литературная матрица. Учебник, написанный писателями»), то знак «При участии филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета» дорогого стоит.

Опять сворачиваю на дорожку филологии; так как обстоит дело с писательством? Можно ли трогать классику руками современных писателей? Полезно ли – ввиду того, что они, бывает, ошибаются в фактах и далеко летают в вольных трактовках?

Можно, нужно. Полезно.

И последнее.

Так выдерживает ли современная словесность не как учебное пособие (факультативное, альтернативное…) экзамен – быть рядом с классикой?

Иногда – даже легче, чем собственно художественными сочинениями. Но существуя!

2011

Искусство при свете искренности

Если мужества в книгах не будет,

Если искренность слез не зажжет –

Всех на свете потомство забудет

И мацонщиков нам предпочтет.

Тициан Табидзе

Перевод с грузинского Бориса Пастернака

Когда читаешь стихи, а особенно когда перечитываешь, движешься вглубь стихотворения. Текст (сухое, игольчатое слово, но слово произведение еще хуже) открывает створки внутрь, – а не только вне (в контекст). Когда читают прозу, в лучшем случае следят за сюжетом и персонажами. Письмо как письмо – пушкинской «Пиковой дамы», лермонтовской «Тамани» – боюсь, скрыто навсегда. Утрачено понимание – не текст. А кто виноват? Вы и убили-с, как говорит Раскольникову Порфирий Петрович. Убили – начав представлять пересказ, да еще и с ошибками, как аналог понимания текста. Например, того же «Преступления и наказания» – в виде «Шедевров» с сокращенным пересказом. Помните такие издания? Произведшие на меня дикое тогда впечатление. Как это можно, – наш/свой брат филолог пересказывает («роман тискает») для школьника или даже хуже того – студента ту же «Капитанскую дочку». Да, подумала я тогда, – пропал калабуховский дом…

И он пропал.

Доставшийся еще с советских времен, но и поныне распространенный штамп – литература и искусство – бессмыслен. На самом деле никакой отдельности нет. Литература – искусство. Либо ее нет. Есть – высказывания, слова, верные или нет, есть социальная, политическая, гуманистическая и т. д. позиция, – а литературы нет. Только искусство вроде философского камня превращает слова в золото, ставя их в наилучшем порядке.

Литературное вещество – это поставленная автором перед собой и решенная данным текстом литературная задача.

Как-то я посетовала на дефицит этого самого литературного вещества в современной прозе, претендующей на социальную актуальность, что вызвало (со стороны людей, этим веществом обделенных, – как попадаются и среди музыкантов, увы, люди, обделенные музыкальным слухом) бурную реакцию. Да, уязвлены были именно те, для кого литературное вещество если не сомнительно, то явно не обязательно. Даже обременяюще.

Те, кто считает его появление в тексте само собой разумеющимся (мы же пишем и говорим словами), ошибаются. А литература сегодня действительно оказалась перед выбором: социальность или… Или искусство. А нельзя ли в одном флаконе? Или это уже литературная алхимия?

Кстати, когда речь идет о поэзии, то ars poetica входит в обсуждение, разумеется, само собой. Когда арт-критик пишет свой «Художественный дневник», он же не сюжеты Чехова или Гоголя (или будь даже Н. Коляды) пересказывает. Ars prosae – об этом вообще молчание. Почему, собственно, в рассуждении о прозе (и в ее оценке) игнорируются самые важные вещи – архитектоника, стиль, язык, соотношение голосов, система персонажей?

Не говоря уж о такой вещи, как жанр.

О жанре вообще позабыли – и, мне кажется, говорят и рассуждают об этой важнейшей категории только члены жюри трех премий – за лучший роман («Букер»), за повесть года («Белкин») и за рассказ («Казаковка»). Всему остальному – общий целлофановый мешок под названием «Большая книга». Ну что это такое – большая книга? есть маленькая? средняя? А мерить как будем – в каких единицах?

Поэтика прозы не менее, если не более сложна, чем поэтика поэзии. Рецензия на оперный или драматический спектакль не представима без детального разбора того, как (а не того, о чем поют). А что, мы не помним времени рецензионного расцвета литературной аналитики, работающей как можно ближе к тексту? Когда каждый оттенок прозы должен быть рассмотрен напросвет – это и было настоящим литкритическим profession de foi?

Что касается новой социальности: фактически рядом с ней расположено поле конъюнктурности.

Я имею в виду конъюнктурность не в угоду определенным политическим запросам, нет, не обязательно, – скорее конъюнктуру темы.

Эти ответы на запросы связаны с тем, что можно назвать реализмом социальным (в отличие от социалистического). Пикассо с этого социального реализма и начинал (в 15–17 лет) сюжетами типа «Умирающая бедная мать», «У постели больного ребенка» и т. п. Душераздирающие сюжеты. И очень даже натурально все изображено. Почти как у передвижников. Спрашивается: и зачем Пикассо понадобились все дальнейшие невероятные, если исходить из ощущений современной ему публики, кульбиты?

А что же здесь, в русской прозе, до сих пор отчасти остающейся под давлением традицией воспроизведения действительности в формах самой действительности, – хотя на самом деле эта традиция давно откочевала в сторону массовой литературы?

Искусство прячется. «Один день Ивана Денисовича» – работа ювелирная, а не один к одному устный рассказ (записанный на условный магнитофон) простого зэка.

Именно литературную работу произвел Георгий Владимов с первоначальным текстом «Верного Руслана». Работали с мифами и архетипами Трифонов в «Старике», Домбровский в «Хранителе» и «Факультете», Искандер в «Сандро из Чегема», Астафьев в «Царь-рыбе» и Распутин в «Матёре». Вопреки всем установкам на реализм. И что же – наследовать Петру Проскурину с Юлианом Семеновым? Прогулка с Корнеем Ивановичем Чуковским по зимнему Переделкину. Разговор о литературной критике. «Нет сегодня критиков!» – Чуковский почти кричит. «Какой я критик – Чехов, Некрасов… Критик напишет так, что этого (кивок в сторону дачи Леонида Леонова) завтра не будет!» А ведь и у Леонова когда-то было в наличии таинственное литературное вещество, только он его к «Русскому лесу» успешно из себя вытравил… О чем умалчивает его сегодняшний биограф.

Так возможна ли рецептура, можно ли сочетать одно с другим, растворяя литературное вещество в социальности? Или они взаимоуничтожаются? Можно. И тому есть примеры в современной русской прозе. Один из этих редких примеров – Виктор Пелевин. Впрочем, тоже не всегда первично, в своем социальном гротеске повторяясь – и относительно других, и относительно себя самого, – и не всегда удачно. Людмила Петрушевская. Постоянно работает с литературным веществом, порой уходя в социальную истерику (вредящую ей), Марина Палей. Изощренно рукодельную прозу пишет Ирина Поволоцкая. Изобильные крайности литературности демонстрирует порой Ольга Славникова. Так что спектр широк – от мейнстрима до маргинальности. Список пополняется. Но дефицит остается.

Крепкий сюжет, разработанная система персонажей и голосоведение совсем не противоречат тому, что сказано выше. Иначе мухи дохнут со скуки и читатели вместе с ними. (Они и дохнут, кстати, на наших глазах.)

Книге тоже нужна харизма. Не писателя, а самого текста.

Литературное время сего дня аукается с началом века ХХ, и тогда было два пути: социальный реализм (типа горьковского) или в Серебряный век.

Можно, конечно, усмехнуться и различить в современном эхе элементы пародийности; к тому же литературе тихо, но настойчиво рекомендуют оставаться только в рамках литературы – ведь это у вас так хорошо получается… Так что все-таки я мечтаю об одном флаконе.

Мечтать не вредно.

В России есть два кинорежиссера с одинаковым именем и фамилией – Алексей Герман. Старший, удостоенный самых престижных кинопремий Европы, снял свой самый знаменитый фильм по роману своего отца, советского писателя Юрия Германа, выявив в герое сильный трагический смысл. Младший, тоже отмеченный мировым киносообществом, сделал кино об интеллигентах-шестидесятниках, пытаясь разгадать драму поколения своего отца. Такая вот цепочка.

Накануне нового года редакция московского журнала, составляя «снежный», то есть зимний, номер, обратилась к литераторам, прозаикам и журналистам с предложением написать о своем отце.

К известным – чтобы написали о неизвестном.

К не очень известным – с просьбой написать об отце знаменитом.

В результате сложилась весьма любопытная мозаика.

Но прежде всего скажу о смысле, который, может быть, редакция и не вкладывала в литературную задачу.

Все не так давно жили в Советском Союзе.

Когда СССР рухнул, люди, никуда не перемещаясь физически, фактически стали жить в другой стране, пытаясь по-новому ее устроить – и связать исторически с той дореволюционной Россией, которая была разрушена. Делали это, конечно, поверхностно, декоративно, – но во всяком случае пытались. Та Россия представала в мечтах и стихах – поскольку реальная связь с ней была разорвана более чем 70 годами. А советскую Россию пытались вытеснить из своего сознания.

Тем интереснее ответить на вопрос: а как поступить с родителями? Выкинуть их, условно говоря, на историческую свалку – или, наоборот, воскресить в своем сознании?

В дореволюционной России, в конце XIX века, времени брожения и рождения идей, воплощением которых займется век XX, жил в Москве Николай Федоров, скромнейший библиограф Румянцевской библиотеки, философ, сильно повлиявший на Достоевского и Толстого (а сегодня – на Владимира Шарова и Александра Иличевского). Идея – напомню – главная у него была вот такая: восстановление предков.

Буквально, физически. И метафизически – тоже.

В новой России у новых людей в сознании происходит сшибка: ведь к советским людям, чей жизненный итог – отрицательный, относятся родные отцы. Осудить? Оправдать? Осуждая власть и общество, продолжать любить своих родителей, чем бы они ни занимались? Палачи они были или жертвы? или и то и другое сразу?

Так что литературная задача – поведать как можно более правдиво о своем родном отце – на самом деле сложная, я бы даже сказала – коварная. Тем более что журнал, ее поставивший перед авторами, недаром называется «Сноб». Это дорогой по пропагандируемому им богатому стилю жизни, – через обложку, рекламу, даже бумагу (наощупь).

Как справились? Успешные – и не очень?

Прежде всего: почти все написали тексты с любовью. Без ностальгии по времени своего сопливого детства, босоногой юности и пр., но именно – с любовью.

Задача была поставлена, как я уже сказала, перед людьми творческими, но разных профессий.

И вот что по самому результату, по тексту очевидно: у одних получается «жизненная история», поучительная или нет, сентиментальная или нет, дело вкуса и характера каждого пишущего. Например, успешная журналистка, в течение многих лет – главный редактор русского Vogue Алена Долецкая вспоминает о своем отце, знаменитом детском хирурге. И что наша ироничная, светская Алена может нам предъявить, кроме любви и преклонения? А вот тоже вполне успешная по теперешним меркам журналистка из модного GQ Ксения Соколова рассказала свою историю – ее отец, грек по происхождению, в 1960-х живший и учившийся в Москве (видимо, коммунист), оставил ее мать беременной и отбыл в Афины с другой женщиной, тоже русской, не желающей слышать о каких-то еще детях. И когда трепещущая от любви к отцу 18-летняя Ксения, специально приехавшая в Афины, чтобы впервые в жизни увидеть отца, – о котором она мечтала всю свою юную жизнь, – ей был дан категорический и жесткий отпор. Как жить – с таким грузом, с такой травмой?

А у других, у литераторов, – получается не история, а рассказ. Хотя и тут и там – документально, даже фотографиями, и документами, письмами и т. д. подтвержденные «отцы». И чем укрупненнее деталь, чем реальнее инкрустированное в авторский текст письмо, – тем сильнее именно художественное впечатление (Михаил Гиголашвили). Подробно и укрупненно, на разворот, сфотографированный отцовский портсигар, мундштук, очки. Не дьявол, а бог прячется в подробностях, – рассказ же скуп на авторскую эмоцию.

Рассказ Александра Кабакова «Сын полковника» – это правдивый и скорбный текст о провинциальном советском военном офицере из технических войск, еврее (при государственном-то антисемитизме служил в армии) Абраме Кабакове. И разумеется, о провинциальном детстве самого писателя Кабаков повествует развернуто (в романе «Все поправимо», полном, кстати, вот этого самого, искомого литературного вещества, – пять лет назад заслуженно получившем литературную премию «Большая книга»).

Кабаков вспоминает, как тяжело отец умирал – а он, амбициозный журналист, срочно сочинял в номер модной либеральной газеты свободолюбивую статью, – как он пишет из сегодня, «пытаясь угодить» тогдашнему главному редактору. Умирал отец вместе с государством, которому он всю жизнь служил, а сын пытался избежать смертельной тяжести сопереживания. И сейчас кается в этом. Иосиф Бродский заметил, что настоящая трагедия – это когда гибнет не герой, а хор. Вот о гибели хора – на самом деле состоящего из таких отцов – написал Кабаков. И не только он: Ольга Славникова в рассказе «Мой отец – инопланетянин». Отец был инженером-конструктором на Урале, и жизнь семьи в промышленной зоне, уродливо-конструктивистской, наложила отпечаток – я предполагаю, что от обратного, из чувства сопротивления безобразному – на прозу Славниковой, как бы избыточно-узорную, кружевную, слишком изукрашенную. Перегруженную сравнениями. Об отце она написала просто и строго, детально, в подробностях, но без украшений.

Вы скажете – фрейдистский номер. И будете правы. Но только отчасти.

Фрейд, безусловно, присутствует во многих рассказах и эссе.

У Кабакова с отцом – профессиональные отличия, снимающие фрейдистскую остроту. А вот у Алексея Макушинского с отцом, автором мирового бестселлера «Дети Арбата», свои счеты (думаю, что и фамилию с материнской стороны он взял, исходя из того же подсознательного синдрома).

Но вернусь в век XIX.

Да, Достоевский был очень заинтересован «Философией общего дела» Николая Федорова – но он же, Достоевский, написал «Братьев Карамазовых», где один из сыновей, побочный, убивает отца, мерзкого по своим проявлениям. А осуждает автор умницу и интеллектуала, брата Ивана, теоретически обосновавшего возможность убийства…

«Отцы и дети» – так называется один из классических русских романов, роман Ивана Тургенева. Проходят века, меняются режимы, а тема (и проблема) не исчезает. Никуда не девается.

Может ли современный литератор быть искренним и открытым? Или в эпоху постмодерна это совершенно невозможно? Писатель закрывается – сюжетом, персонажами, стилем… Отбором фактов – если это нон-фикшн.

Но и открывается тоже.

Все помнят, конечно, название фильма Педро Альмодовара – «Всё о моей матери».

Андрей Тарковский пронизал свой фильм «Зеркало» потрясающими любовными стихами отца, поэта Арсения Тарковского (в его же исполнении), хотя на самом деле – это фильм о матери и о горечи ухода из семьи и исчезновения из жизни мальчика главного человека его жизни – отца.

А стихи Тарковского, между прочим, были посвящены не матери будущего кинорежиссера, а совсем другой женщине, поэтессе Марине Цветаевой, с которой у поэта был бурный, но краткосрочный предвоенный роман.

Это так трудно – если ты художник, быть искренним.

Кстати, строки Тициана Табидзе, которые я поставила эпиграфом к этой заметке, очень любил Юрий Трифонов.

Который говорил, что надо оперировать на себе.

У которого было все в порядке с искренностью, хотя он был очень закрытым человеком.

И с искусством прозы.

2011

О литературной задаче

…Есть комнаты у Синей Бороды, куда вам не надо.

Власть не вмешивается в литературный процесс. И пока не ставит задач перед литературой и искусством. Хочет хорошего. Хочет предоставить выгородки как «вольные» территории: для художественных дискуссий, для фестивалей, форумов и мастер-классов; в конце концов, для культуры. Чтобы люди, профессионалы и не только, культурно творили – и отдыхали. Такой вот Парк культуры и отдыха. Можно так обозначить.

А можно и другим словом: гетто.

В этом гетто есть все для культурной работы: музеи, библиотеки, толстые журналы, некоммерческие издательства, частные книжные магазины, галереи. При этом вот что интересно: все вышеперечисленное не нужно не только власти, но и так называемой элите. У рублевских – совсем другие интересы. Они в Barvikha Luxury Village, может, кого и из писателей позовут, и хорошо заплатят – чтобы он на ночь чесал им пятки. Помните, у Гоголя Коробочка спрашивает Чичикова: а что, батюшка, не прислать ли тебе девку, чтобы на ночь пятки чесала? Мой покойник любил, чтобы ему пятки чесали.

Это – присказка.

В этих обстоятельствах – когда государство ушло вслед за читателем – как себя чувствует словесность?

Вот послевкусие Елены Фанайловой, экс-члена жюри премии «НОС», высказанное на Colta.ru: «…Основной массив присылаемой литературы демонстрирует плохое состояние русской прозы как в технологическом, так и в идеологическом смысле. Исторического и человеческого опыта много, а отрефлексировано из рук вон плохо».

«Букер» объявил лонг-лист. Но перед тем как список из 24 произведений (2012 год) был зачитан, жюри поделилось соображениями – что уважаемые члены думают по поводу выдвинутых романов и по поводу своего отбора. В комментариях – диагноз. «…Современная русская проза поражена дефицитом иллюзии смысла и страдает гипертрофированным половым любопытством. Она инфантильна». Процитированные слова – диагноз председателя жюри Самуила Лурье.

Из 120 или около того произведений отобрать два десятка с небольшим «приличных» (опять цитирую С. Лурье)! Сочувствую – сама работала в букеровском жюри 2000 года. Тогда правила были другими, в длинный список включались абсолютно все номинированные произведения, кроме очевидно выпадающих по формальным характеристикам.

Можно ли за сравнительно короткое время (меньше чем два месяца прошло с финальной черты выдвижения до пресс-конференции) прочесть 120 романов – не знаю. По два на один день чтения… У жюри повышенный литературно-читательский метаболизм, не иначе.

(Ну и apropos, если это реально, как нынче говорят, представить, – можно ли не испытать отвращения, а то и не возненавидеть литературу, которую надо принудительно поглощать в таких количествах и на таких скоростях.)

Премия «Большая книга» идет другим путем: здесь очень много номинированных произведений («больших») – несколько сотен. Но их предварительно читает группа экспертов, которая формирует из этих выдвинутых сотен сначала длинный список (около 40 произведений), а потом отжимает его до короткого (в этом году – 14).

А после уже этот «список четырнадцати» оценит стоглавое жюри. Совокупными усилиями выберет трех лауреатов: первой, второй и третьей степени.

И все-таки.

Несмотря на придирки, несмотря на сомнения (а как успеть за жесткие сроки все прочесть и оценить – без потерь?), все-таки очевидно, что выбор и букеровского жюри, и экспертов «Большой книги» показателен.

Этот выбор диагностирует и демонстрирует более или менее обобщенно – литературную ситуацию года (или тренд двух последних лет – из-за потери «Букером» предыдущего спонсора) и вкусы «экспертных» сообществ.

О чем же говорит картина, нарисованная экспертами и членами жюри? И как эта картина характеризует «авторов выбора», то есть тех, кто нарисовал и предъявил нам эту литературную картину в своей раме?

Если «наложить» один отбор на другой, то обнаружатся совпадения: Валерий Попов («Плясать досмерти»), Захар Прилепин («Черная обезьяна»), Андрей Дмитриев («Крестьянин и тинейджер») и Марина Степнова («Женщины Лазаря»).

Но ведь дело не в том, скольких из скольких отобрали, – по какому принципу?

Просматривается ли какой-то принцип в отборе «Букера»? Есть сомнения. По скептическому мнению колумниста «Известий» Вадима Левенталя, вообще никакой концепции в данной премии не просматривается. Или – «Большой книги»? (Если они к тому же, повторяю, сильно пересекаются.) Я, в отличие от Левенталя, усмотревшего в концепции премии «Большая книга» державность, вижу принцип жанровый («Букер») и принцип листажа («Большая книга»). Поскольку романы на русском языке продолжают нагонять объемы – видимо, считается, что меньше 10 листов как-то несолидно, – здесь и кроется причина пересечения списков.

А внятного литературного принципа ни у одной, ни у другой премии, на мой взгляд, нет.

И потому – возникают вопросы.

Роман Владимира Маканина «Две сестры и Кандинский», отобранный в короткий список «Большой книги», в длинный список «Букера» тогда вообще не попал. Проигнорировали. В смысле – даже известные имена… и так далее, как это сладострастно сказано уж не помню кем из членов жюри на пресс-конференции. Но ведь действительно, согласимся, есть особая пикантность: например, Романа Сенчина до того «Букером» не удостоили, несмотря на выдвижения, – из-за чего были и скандал, и слезы на торжественной церемонии; а вот сейчас он среди тех, кто отбирает. Составляет список без Маканина. Забавно.

Не могу сказать, что при знакомстве с выбором меня охватила литературная депрессия, как это случилось с С. Лурье. Или – я испытывала удовлетворение, как большинство экспертов «Большой книги». Ни то ни другое. Литературный стакан всегда наполовину пуст или наполовину полон.

Бывают годы, на прозу тучные, урожайные, а бывают и тощие.

Не надо устанавливать среднюю температуру по больнице, чтобы констатировать два обстоятельства.

Первое.

Очень любят все в последнее время ссылаться на «Бесов» Достоевского; но «Бесы» создавались Достоевским внутри кипящего времени, а отнюдь не по прошествии, не по завершении того или иного общественного периода.

Время летит, сегодня и Болотная кажется историей, уже Дума в быстром темпе напринимала карательных законов, суровость которых может смягчиться, хотелось бы надеяться, только необязательностью их исполнения. (Но вряд ли эти мои надежды на «русский авось» сбудутся – напротив, я полагаю, что за их исполнением будут следить с привитым тщанием.)

Кроме Александра Терехова («Немцы»), Захара Прилепина («Черная обезьяна»), Эдуарда Лимонова («В Сырах»), почти все далеки от того, что накипает и кипит. Чаще всего замкнуты на своем, находятся в семейном «личном» и даже аутичном пространстве. Для литературы важно – что и о чем. Если книги далеки от тех нагрузок, что испытывают сегодня общество и человек, то и читатель будет далек от книги. Напомню не утратившее актуальности высказывание 24-летнего Михаила Бахтина: «Поэт должен помнить, что в пошлой прозе жизни виновата его поэзия, а человек жизни пусть знает, что в бесплодности искусства виновата его нетребовательность и несерьезность его жизненных вопросов» («Искусство и ответственность», 1919). И если сегодня кто и успевает формулировать, так это Виктор Пелевин, которого ценят именно за это качество читатели. Которого в премиальные списки так ни разу и не включил «Букер» («Большая книга» все-таки удостоила его второго места в прошлом году). Согласиться, что Пелевин пишет хуже всех 30 выставленных на премиальное обозрение, не говоря уж о последних букероносцах Е. Колядиной (с афедроном) или М. Елизарове (в бретельках – определение Д. Волчека), не могу. Не исключаю, что и в оставшейся за бортом внимания жюри сотне есть вещи актуальнее отобранных. ‹…›

Второе.

Присутствует ли «здесь и сейчас» в современной прозе литературная задача?

В советское время та литература, в которой что было спаяно с как, прибегала к эзопову языку – он помогал и содержательно, расширяя возможности, и эстетически (см. на эту тему эссе И. Бродского и диссертацию Л. Лосева). А сейчас?

С литературным прямоговорением, но внутри общественного безразличия к изящной словесности?

Вот проблема, вот вопрос – потому что решение этой задачи автором может остудить читателя, усилить его равнодушие. Мол, тебе это нужно, дорогой автор? Ты и решай. А я отойду в сторонку. Напомню споры, развернувшиеся вокруг Ульяны Гамаюн, и решение жюри премии Ивана Петровича Белкина (2010), присудившего ей главную премию. Собственно к читателю эти споры отношения не имели.

Хотя ситуация выбора была творчески интересной. Борьба, которая тогда развернулась вокруг вышедших в финал «нос к носу» повестей Ульяны Гамаюн и Эргали Гера, прямо указывала на две тенденции современной прозы: общественно-социальную («Кома») и эстетическую («Безмолвная жизнь со старым ботинком»). И она, эта ситуация, воспроизводится в последнее время все чаще – с тенденцией выталкивания «эстетиков» в маргиналы.

Между тем… между тем эстетически полноценная проза, в которой очевидна литературная задача, совсем не маргинальна. Да, она выше уровня тех литературных продуктов, что усваиваются легко. (Продукты распада поверхностной беллетристики выводятся за 24 часа, мозг свободен, и читатель готов к потреблению новых порций.) Такой прозы много не бывает – из книг и публикаций последнего времени назову «Другие барабаны» Лены Элтанг, «Город в долине» Алексея Макушинского, «Описание города» Дмитрия Данилова, прозу Анатолия Гаврилова. Ну и, конечно, никак нельзя не вспомнить Михаила Шишкина, которому все-таки удалось прорвать «линию непонимания» жюри всяческих премий, а также издателя и читателя, вот что важно. Всей этой триады: премия, издатель, читатель. И здесь, может быть, пока единственный пример, где все сработало по цепочке. А «Взятие Измаила» – первый роман М. Шишкина, получивший «Букера», – выходил (книжным изданием) совсем маленьким тиражом.

Очевидно, что на небольших пространствах (рассказа и повести) литературная задача ставится ярче, и в «малых дозах» решение легче усваивается читателем.

Бывает, что задача ограничивается приемом. Вот как у Дмитрия Данилова в «Горизонтальном положении». Что он, собственно говоря, сделал? Распространил характерный для поэзии императив (у А. Жолковского есть специальная филологическая работа на эту тему) на пространство прозы. Цепляет? Безусловно. Хочется дочитать до конца и узнать, как и когда писатель вычерпает свой прием. Вычерпал. А дальше? Прием одноразовый. Ехать на нем дальше нельзя, нужно изобрести новый. И Данилов изобретает – в «Описании города» он избегает однообразия и одноразовости, совмещает разные техники, в которых исключается только одно – повествование от первого лица.

Хотя первое лицо постоянно конструируется в сознании читателя.

Из текста тщательнейшим образом удалены все местоимения, связанные с личностью повествователя.

«Эти места обследовались еще в самый первый приезд». Кем?

«Нельзя не посетить эту схватку лидеров». «Один день – это мало». Кому?

«Все-таки это очень странное выражение». Чье это замечание?

Личные местоимения убраны. Так же, как раз и навсегда из повествования убран пафос.

Все – безлично. Еще цитата: «Этому приезду предшествовала напряженная рабочая неделя, получается, что после напряженной рабочей недели надо опять работать, потому что обследование описываемого города – это не развлечение и не отдых, а именно работа, а работать после напряженной рабочей недели очень не хочется».

Лицо повествователя проступает сквозь безличную прозу. Ироничное и любопытствующее одновременно, ненавидящее речевые штампы и любующееся ими. Штамп «напряженная рабочая неделя» – три раза подряд, в одной фразе. Топча сапогом. Растирая подошвой по асфальту.

А ведь все повествование – это тщательно зафиксированные подробнейшие наблюдения над реальнейшей реальностью.

Казалось бы – фиксирование реальности, без грана выдумки, – это нон-фикшн, документ, проза. doc!

Но это совсем не «новый реализм», вообще не реализм.

Без сюжета? Без героя? Нет, не так: сюжетом здесь является повторяемое 12 раз, по числу календарных месяцев, вглядывание в предмет (город), а героев – два: вглядывающийся и вглядываемое.

В самом финале цепь вглядываний завершается кодой, комментированной повествователем автоцитатой из предисловия-начала. «Можно сказать, – что цели, поставленные в самом начале, достигнуты», «город вошел в печенки». Но не только в печенки.

«Надо назвать вещи своими именами. Удалось полюбить этот, прямо скажем, не самый веселый и красивый город на Земле, потому что… (дальше – пустая мотивировка, на мой взгляд, не имеющая значения, в отличие от следующего. – Н. И.)… Да, удалось полюбить этот город. И описать его.

Надо как-нибудь так сделать, чтобы больше сюда не приезжать».

Если бы этой финальной точки не было, – то и все повествование оказалось бы «пирожком ни с чем». Задача – задачей, а смысла-то…

В противоречивости финальной эмоции и таится смысл.

Тексту предпослан эпиграф из Данилы Давыдова – «я знаю есть город / он совсем никакой». Прозаик поэту ответил повествованием, избегнувшим архитектонических штампов, но стоящим на штампах языковых. Преодолевающим распространенные литературные модели.

Любопытно проследить разницу эстетических решений, когда перед автором стоит одна – или сходная – содержательная задача.

Бывает и такое.

Причем – среди профессиональных литераторов.

Мы имеем возможность проследить литературные решения одной поставленной задачи.

Например, журнал «Сноб» представляет к 175-летию железных дорог России рассказы под общей шапкой «Ночные поезда».

А решают задачку Татьяна Толстая («За проезд!») и Александр Кабаков («Ночь пути»).

Разница между авторами – отчетливая, хоть на спецсеминаре по современной прозе преподавай.

Татьяна Толстая подтверждает свою репутацию автора высокого барокко: рассказ закручен на словах, цитатах, микроцитатах, включении великой русской литературы – читая, жалеешь о том, что она редко пишет. (Где роман? А ведь был показан увесистый кусок в одном из литномеров того же «Сноба».) Вот что делает – стилистически – Толстая: то, на чем строит целое повествование Данилов, она употребляет для разгона, въезжая в интонацию, в первых четырех абзацах, которые начинаются однотипно императивами: «Одичать: покинуть… купить…», «Войти…», «Привезти из города…», «Ждать зимы, чтобы уснули медведи…» И этого достаточно – после вводного императива абзац ветвится, как дерево, синтаксически и интонационно.

После лексически выразительных перечислений, ровными лентами перевязывающих весь рассказ («Деревни в снегах: Дремуха, Бабошино, Кафтинский городок…», «Нижний Перелесок, Кривое Колено. Мужилово. Малое Бабье. Большое Бабье» и т. д.), появляется «мы». И это «мы» уже не исчезает: мы «обмазали печку глиной», «выходим из ночных снегов», «нюхаем шпалы и уходим», «знаем, как пахнет север и как – восток». Затем наступает время окликающего русскую поэзию второго лица («Вздрогнешь и очнешься»), вот уж близко – и первого, но с сослагательным наклонением («Если бы я была там, в сугробах»); опять поэтика (и поэзия) перечислений, теперь уже категорий пассажиров; стихи: Георгий Иванов, Тютчев, Лермонтов, Блок; подслушанные («Еду я») диалоги. И – в финале опять императив: «Войти… Остаться тут навсегда. Одичать. Стать темнотой».

Толстая резко отлична от своих литературных современников – ее стилистическое клеймо есть лексическая и синтаксическая избыточность. (При этом – изображая бедное.)

Александр Кабаков тоже пропускает предложенную тему сквозь свой стилевой фильтр. Этот фильтр совсем другой – романтический. Элегия. Изображая утраченное. «Я служил тогда старшим литсотрудником» – здесь должна быть стилистически точка, а у Кабакова – тире; его чуткое стилистическое ухо обязательно требует паузы! Вот из этого и «делается», кстати, проза. «Сидел я однажды часа в четыре душного летнего дня…» Словесный жест в сторону «коллеги» по «Гудку» М. Булгакова. А дальше следует сюжетная завязка: «Но тут открылась дверь, и вошел незнакомый человек». Он, конечно, расскажет – или даже напишет – свою историю, и будет рассказ в рассказе, повествование в повествовании, и разочарованный «я» обретет новое знание о любви. Тем более – что (тут автор дает отсылку к Достоевскому, «Униженным и оскорбленным»): «Был я в те времена полон фантазий, начиная сочинять свою первую повесть, весьма романтическую, и тут мне померещилась какая-то темная история…» История оказывается не темной, а романтической. Именно. И «безутешный автор», и я-повествователь сливаются в прямо высказанном – авторском! – кредо: «…любовь до сих пор правит миром, это вы меня не переубедите, хоть все население после каких-нибудь выборов на демонстрацию выйдет…»

Но дело даже не в том, что Толстая – литературное барокко, а Кабаков – поздний романтик. Дело не в том, куда и как их можно приписать, – дело в обязательном наличии авторского стилистического клейма.

Главная тема летнего сборника «Сноба» – насквозь ночь, и связанная с ж/д, и нет, просто ночь, «голоса в темноте». Александр Терехов, Денис Гуцко, Андрей Геласимов, Андрей Рубанов – каждый пишет специальный рассказ. «Время ночь», прямо-таки по Петрушевской! В переносном смысле, конечно, – никто буквально знаменитую повесть Петрушевской (минус-«Букер» способствовал и до сих пор способствует ее славе) не продолжает.

И каждый в рассказе – яснее, чем в романе, – реализует через установленную рамку свой стиль, свою манеру. Ночь ночью, а выбор-то у каждого свой, и каждый на небольшом пространстве рассказа ближе к себе самому, чем в объеме «большой книги», где набор: мужчина-мачо, обязанности, связанные с насилием; женщина, ребенок, семья.

Тот же набор на пространстве рассказа у Терехова действует точнее, чем в романе «Каменный мост», где соитий-отвращений слишком много, агрессии много, персонажей много, страниц слишком много, а единого стержня нет, прекрасная по сути (и в замысле) книга расползается повторениями пройденного.

В экспрессивной сжатости, в концентрации рождается цельность. Ночь, обыск, арест, крик чужого ребенка рифмуются с домом, семьей, криком ребенка своего. «Там живут людоеды» – последняя фраза. Чуть поверну: «так живут людоеды».

Где ночь – там и незнакомая женщина: посреди ночи, посреди рассказа; у экспрессиониста Терехова, у Гуцко; но там, где у Терехова концентрация смысла пробивается через задыхающийся, разветвленный синтаксис, у Гуцко описательные подробности – избыточные, тормозящие действие. Скажете – характер? А стиль – это человек, то есть автор. Характер авторского письма в заданных обстоятельствах.

И все-таки…

И все-таки, читая «снобские» рассказы и эссе, сочиненные не то чтобы по заказу, но «по вызову» (выполняя определенную задачу), видишь: автор разложил перед собою свои литературные инструменты и с удовольствием и даже азартом их использует (вспоминая или совсем забыв о причитающемся за выполнение тематического заказа гонораре – бог знает, удовольствие он получает от самого выполнения, от мастерства в самом прямом смысле этого слова; как краснодеревщик получает удовольствие от ремесла, реставрируя какое-нибудь антикварное трюмо или изготавливая по заказу ломберный стол).

…если литературная задача есть внутренняя авторская необходимость?

Самостоятельно ставя и решая литературную задачу (преодоления стереотипного и повсеместно обихоженного литературного языка), строит повествование Ирина Поволоцкая. В «Пумперникеле» собраны разные повести и рассказы, в каждом из которых звучат непохожие голоса. Иногда кажется, что подслушанные. Иногда – воспроизведенные. А порой понимаешь, что автор включает свое языковое воображение. Голосоведение преодолевает рамки вероятно услышанного – диалоги начала XX века подслушаны быть не могли. Кружево? Кружево. Но кружево прочное, никакие эпохи порвать его не смогли; кружево, преодолевшее век. При этом – отнюдь не историческая проза. Укоряющая читателя – за его языковую бедность, за потерю голоса, за исчезающий, тающий, растаявший, утраченный лексический запас. Все эти голоса («Вот лежу ночью, сна нету, а в груди – немыслимое разновразие историй теснится») обращены к нам.

При этом: Дмитрий Данилов работает с настигшей нас языковой бедностью, а Ирина Поволоцкая – с утраченным языковым богатством. «Умирают старые слова. Никто больше не скажет: жасмин благоухал». Но ведь не в благоухании жасмина дело – вот, скажем, выходят из вокзального зала ожидания гонимые милиционером, проверяющим наличие билета и, значит, право на пребывание в теплоте вокзала, бомжи – какое там благоухание! – «Никто, кроме него, кажется, билетов и не искал. Все прочие замедленно аккуратно собирали вещи, вещички, пакеты пластиковые с выцветшими картинками – а чемоданов ни у кого и не было! и неуклюже вставали, молча в затылок, в пионерскую линеечку, в зековскую череду, и медленно и мимо розовощекого представителя закона, а тот уже был не один, с ним еще двое, помладше чином и ростом поменьше, томились, скучая, пока эти выйдут, а эти – шаг за шагом – к высокой двери, не глядя ни на службиста, ни на его подручных, ни на редких сударей и сударынь. Но и друг на друга не глядели, а как заведенные шествовали, обреченно, но не стыдливо, тихо, но не покорно, волоча ноги или под себя подгребая, как та женщина рядом, оказавшаяся не ровесницей, а крепкой еще бабенкой с размазанными от спанья губами, так она еще и прихрамывала, постукивая ногой, и потому была последней. Отстала, когда они уже удалились, исчезая, один за другим, но все вместе».

И ведь уже совсем не важно, литературная ли задача. Она решена так, что ее и не видно, не заметно. Как будто написалось – само.

И вот какое странное дело.

Когда постановка литературной задачи существует в поэзии, это кажется само собой разумеющимся и необходимым. Без поставленной задачи нет и не будет самой поэзии, как не будет балета без позиций, без базовых элементов, которые виртуозно варьирует хореография, хоть старая, хоть новейшая. И это все как-то понимают, причем понимают даже минус-прием, когда он необходим. Но когда проза… прошу прощения за сравнение с театром – но ведь никакой сумасшедший не говорит, что театр, лишенный театральности, есть театр. Проза – а не жизненный опыт.

«Как в жизни».

Нет, не так.

Словесная вязь может показаться кому-то (?) излишней, но именно это преодолевает новые штампы новой (по времени создания) прозы: быстрой на ногу, но еще быстрее остывающей. Здесь, в прозе, о которой идет речь, – у Д. Данилова, И. Поволоцкой, Т. Толстой, – слов вроде бы много, иногда, вдруг покажется, излишних, но это только кажется. Лишнего нет. Слова необходимы и функциональны. Даже повторы затверженных речевых штампов, как у Данилова, – твердо стоят на своих местах и чужого места не занимают. Это – языковая необходимость, а не имитация «избытка от роскоши».

Вот почему, как мне представляется, в принципе рассказ и повесть сегодня литературно интереснее и даже значительнее романа. (Разумеется, не всякий рассказ или повесть и не всякого романа.) Не буду повторять очевидное, что бриллиант в огранке уменьшается. Но ведь то, на чем я настаиваю, любезно не только мне, но и литературным богам: Языку и Стилю.

(Несколько лет тому назад, еще до смерти Асара Эппеля, Людмила Петрушевская назвала его первым среди писателей – если бы его вовремя прочитали, добавила она. Вовремя… Думаю, что если бы сегодня – сделаем предположение из области фантастики – вдруг появился Бунин с рассказами, то и его бы не прочли. И не стал бы он популярным, как Прилепин; а тот молодец, ведет себя правильно, ловит момент и гонит движуху: только вчера выпустил сборник литературно-критических эссе «Книгочет», а сегодня уже – «Антологию четырнадцати» женских рассказов о любви. Даже Бунин не обогнал бы по вниманию читающей, повторяю, публики – куда ж Эппелю, который умер – на самом деле – непризнанным, то есть не занявшим в литературной иерархии того места, которое ему полагалось.)

Мало кто из прозаиков разделяет эту литературную религию. А напрасно.

Боги накажут.

2012

Наличность и личность

«Русская литература находится в своем зените, ни о каком упадке речь не идет».

«Современная литература, во всяком случае российская, в массе своей больна бледной немочью. Книжки пишут вялые, неталантливые, просто занудные. Темперамент же и энергию подменяют истерикой, криками или перверсиями. Одни современные книжки напоминают беспорядочную свалку исторических хроник, другие – инструкцию к пылесосу. Притом что и героя своего, этот самый пылесос, авторы обычно любят недостаточно и вообще плохо представляют, как он выглядит».

Диагнозы современной изящной словесности не только разные – противоположные по смыслу.

Угадать будущее, увидеть, вернее провидеть, тенденции, или, как теперь принято говорить, тренды, сложно. И в жизни, и в литературе. Однако определить перспективные почки, откуда пойдут веточки, или нащупать точки, откуда грозит гибель «древу», исходя из сегодняшней ситуации, можно попробовать. И, поставив диагноз, перейти к прогнозу. Возможного, но необязательного – ибо, продолжим известную мысль Юрия Тынянова, литература капризна.

В какую сторону и с какой силой дует литературный ветер? В какую сторону, вернее стороны, мутирует современная проза? Какие задачи ставит и как их решает – или не решает – не столько сознательно, сколько органическим развитием? Или застыванием, остановкой, превращающей остановленное развитие в органические отходы?

И что в конечном счете побеждает и остается – тренд или индивидуальность? Направление – или выламывающаяся из всех трендов личность? Вопрос не так прост. А ответ – неоднозначен.

1. Вертикаль (история)

«Сегодня литература и история как бы меняются местами – констатирует критика. – История выступает за миф, а литература – за правду».

За правду – не за правду, но за правду, движимую воображением, – так будет точнее.

Исторически ориентированное сознание было стимулировано датой, русским веком: 1917–2017. «Иностранная литература» и «Знамя» выпустили спецномера (№ 11), «Дружба народов» включила писательское воображение – «А где бы ты был в семнадцатом году?».

Сергей Носов видит себя «разумеется, Лениным», только по-носовски измененным апатичностью. Вячеслав Рыбаков оказался бы среди тех, кто «мочил косную тушу империи в сортире». Андрей Родионов стал бы «сопереживать большевикам…». Всеволод Емелин: «Если ты поэт, твое место с эсерами».

Денис Гуцко видит себя меньшевиком.

И только Анна Матвеева возрыдала бы: «Папенька, давайте уедем, пока не поздно! В Париж, а лучше – в Лондон!»

В общем, через опрос «Дружбы народов» ясно – революция в октябре 1917-го победила бы силами присоединившихся к революционному соблазну писателей.

Во всяком случае, никто не удивился вопросу – и каждый соответственно своему темпераменту расположил себя в прошлом. Прошлом – более сюжетном, более насыщенном драмой, идеями, персонажами, чем настоящее.

Настоящее еще не настоялось.

Если литература и идет вперед, то затылком, обернув свой пристальный взгляд в руинированное прошлое.

«Способ аутичности – ретроспективизм… ненормальное засилье ретроспективно-исторической прозы. Потеряв будущее, общество кинулось в прошлое… писатель прикован к прошлому, как каторжник на галере. Там есть значительность, купленная страданием» (Евгений Ермолин).

Все связанное с «вертикалью» времени читается более жадно, чем произведения о бесцветном настоящем.

Явная и главная тематическая тенденция последних лет – векторная направленность в прошлое, к памяти (коллективной или частной), истории. Будь то фикшн – здесь не снискавшие пока «больших» премий исторические романы удивительно плодовитого Алексея Иванова («автор, не имеющий соперников на поле исторического романа») из последних, 2017 года, «Тобол: много званых» и (в соавторстве) «Дебри»; «Тайный год» Михаила Гиголашвили, роман о трех днях из жизни Ивана Грозного; «Крепость» Петра Алешковского (с главным героем историком-археологом, соответственно рефлексивно погруженным в прошлое), ультрафикшн с сюжетным фантастическим сдвигом или допущением – романы Владимира Шарова, «Письмовник» Михаила Шишкина, «Лавр» Евгения Водолазкина, повести молодого ростовчанина Вячеслава Ставецкого «Астронавт» и «Первый день творения» из цикла «Необъявленные хроники Запада»… И многое, многое другое. Причем собираются в тренд произведения совсем разные: от «неисторического» романа Водолазкина до ретроантиутопии Ставецкого, от традиционных (по романной форме) «Крепости» Алешковского и «Тайного года» Гиголашвили – до (пост)модернистских романов Шишкина и Шарова.

Каждый обрабатывает «историческое» поле по-своему, редко пересекаясь в жанровом формате.

Литература ищет значительного героя. С отчетливой, значительной и поучительной (литературной хотя бы) судьбой.

Литературные биографии, написанные писателями, прозаиками и поэтами, теснят тексты историков и литературоведов – Алексей Варламов – о Булгакове, Грине, Пришвине, Шукшине; Сергей Шаргунов – о Валентине Катаеве и т. д. Список немаленький.

Если говорить об историческом нон-фикшн, первым делом вспоминается Леонид Юзефович («Зимняя дорога»). Вышивание вымыслом по канве истории представлено романом Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза».

Пишут ли сегодня о современности?

На это букеровское жюри (премия, увы, в прошлом) ответило так: «Происхождение современности важнее самой современности».

А я напомню реплику тетушки Ивана Васильевича в «Театральном романе»: «Разве уж и пьес не стало?.. Какие хорошие пьесы есть. И сколько их! Зачем же вам тревожиться сочинять? Зачем же вам современные пьесы? Мы против властей не бунтуем…»

Не мешает ли сугубая сосредоточенность на истории, на коллективном прошлом противоположному вектору – движению из настоящего в будущее?

Исторический вектор современной русской прозы не слабеет. Перефразируя Евгения Замятина, заключившего в своем эссе почти столетней давности, что «будущее русской литературы – это ее прошлое», можно сформулировать так: будущее русской литературы – это наше коллективное прошлое.

Память всегда субъективна, окрашена личным как кровью. В памяти возможны утраты, деструкция, слепые пятна, особенно если человек (или группа, или масса) был под наркозом: память восстанавливается, но не всегда полностью; этот процесс сложный, болезненный – близкий к художественному.

История – в отличие от памяти – объективна и личности не принадлежит.

Пристальное внимание писателей, кинематографистов, художников к истории часто стимулировано датой. К дате историю канализировали и в массовые жанры – см. исторические мелодрамы ТВ-сериалов. Истории делали грим, пропускали ее через реконструкцию, но все равно – до выводов о цене революции так и не дошли.

«На полях истории» сегодня разыгрываются агрессивные сражения, идет затяжная война: например, между министром культуры Владимиром Мединским и историками-профессионалами, в частности историком Сергеем Мироненко, в результате боя о мифе (28 панфиловцев) потерявшим должность директора Государственного исторического архива.

С чем связана такая историческая, я бы даже сказала, упертость официальной культуры и самого государства? Ведь не только же с датой.

С отсутствием проекта будущего?

У романов «Письмовник» (Михаил Шишкин) и «Царство Агамемнона» (Владимир Шаров) есть финалы, но нет конца. Архитектоника выстроена авторами по принципу бесконечно углубляющейся и расширяющейся спирали. Процитирую роман Владимира Шарова: «…в итоге все оказалось нужным, все пошло в ход. Словно в хорошей мозаике, не осталось ни пустот, ни лишних кусочков смальты… одно к другому так умно, так аккуратно подогналось…» И еще более выразительно: «…будто мойра, споро, но без запарки плела (героиня. – Н. И.) макраме. Разноцветные коврики и занавески очень сложного, очень изысканного узора. Было видно, что, глядя, как одна нить сплетается с другой, с которой и не думала сплетаться, о которой прежде ничего не знала и не слышала, она наслаждалась.

Думаю, для нее в этом было и единство мироздания, и наша всеобщая связь – зависимость одного от других. То есть спасительная от греха несвобода. Ведь вправду, не нить решает, куда пойдет дыхание – …кто-то сплетает нас по своей прихоти, и мы ни под каким предлогом не можем уклониться» («Царство Агамемнона»).

Нескончаемое макраме – или лента Мебиуса (внешняя сторона ленты является и ее внутренней стороной). Построение романов Шарова и Шишкина (при всем их различии) намного сложнее, чем архитектоника романов Сорокина (актуализация через стилизацию исторических пластов). У Шарова, кроме нарочито «сдвинутой» стилизации, идет обратное движение, обратный ход времени.

На ежегодной научно-практической букеровской конференции, состоявшейся в музее Серебряного века 20 ноября 2017 года, где главным вопросом стал «Надо ли осовременивать прошлое?» (разумеется, в исторической прозе), Михаил Шапошников выразил надежду, что, говоря об истории в романе, критики и прозаики тем самым обозначат будущее русской словесности. Но, усиленный дискуссионностью, коллективный мозговой штурм к будущему не приблизил, оставшись в рамках вопроса, ответ на который ясен: осовременивание прошлого неизбежно – если о нем пишут здесь и сейчас, если сам инструмент (автор) расположен в современности.

2. Горизонталь (память)

Литературным мостом между прозой, связанной с вертикальными, «раскопками» истории и горизонталью освоения и присоединения новых смыслов и территорий стала книга Марии Степановой «Памяти памяти», выстроенная по принципу постмодернистской ризомы – развитие идет одновременно в разных измерениях.

Прежде всего отмечу резкое отличие в выборе персонажей от исторических (или псевдоисторических) повествований: здесь нет Героя, Героев (см. все романы серии ЖЗЛ, где писатели, которые пишут о писателях, ищут недостающего им Героя): «…У всех, – замечает Степанова, – родственники были фигурантами истории, а мои квартирантами».

Настало время попытаться раскрыть то, что «квартиранты» тщательно скрывали.

Мария Степанова ставит своей целью преодолеть комфортную повествовательность, докапываясь до следов жизни незаметных людей. Незаметных, которые стремились быть незаметными – и тем самым попытались избежать Большой Истории, не попасть под ее колеса. Автор ищет их следы по утаенным, почти неразличимым, невидимым деталям, противопоставляя память – истории:

«С какой скоростью все они принялись вспоминать, словно прошлое, осыпающееся на глазах, надо было зафиксировать немедленно, пока его не унесло ветром. Под крышкой, захлопнувшейся над старым миром, осталась вся наличность памяти, весь набор упразднившегося…» По сути это дочернее восстановление отцов (идеи Н. Ф. Федорова, повлиявшего и на Достоевского, и на Толстого, и на Владимира Шарова). Мария Степанова движет повествование по обрывкам фотографий, пожелтевшим бумажкам, истлевающим письмам и не очень разборчивым почерком написанным дневникам. Поле (в маленьком городке это была площадь) заросло деревьями, его уже нет, но автор его видит, передавая свое зрение читателю (кстати, в книге отсутствует визуальность как протез памяти – здесь помещена всего одна фотография и только в конце). Мертвых – нет. Вернее, так: место, где встречаются и общаются мертвые и живые, – это кладбище. (У Владимира Шарова «старая девочка» поселяется на кладбище: метафора встречи отцов и детей.)

И «романс» (авторское определение жанра) Марии Степановой, и «Агамемнон» Владимира Шарова в корне меняют парадигму «отцы и дети»: авторами предпринят интенсивнейший поиск встречи поколений (а не фиксация взаимного непонимания и отторжения, как это было у шестидесятников).

Направление Марии Степановой – встреча памяти и места. «Это места, от века выпавшие из большой истории, словно они за диван завалились». Автор идет не только против традиционного нарратива русской прозы. Индивидуальная память может и стоически идти вразрез с историей, и дистанцироваться от нее. И – быть против истории, бороться с ней. Это «художественное поведение» памяти проявляется и в «Памяти памяти» Марии Степановой, и в «Энциклопедии юности», книге на два голоса Михаила Эпштейна и Сергея Юрьенена, раскрывающей то, как вспомнилось, из чего совершенно не проистекает, что все так и было.

«Энциклопедия юности» – это не просто «филологический нон-фикшн», как объявлено в книжной серии издательством, а диаграфия, эгопроза на двоих. Выстроена она в виде каталога со словником. Эссе по каждому слову-концепту пишут прозаик (Юрьенен) и филолог (Эпштейн). Их воспоминания (вернее, вспоминания/впечатления) не совпадают – они умножают, увеличивают охват зрения, доводят его до 360 градусов, когда видит уже и затылок (если два героя-автора стоят рядом и вместе, прижавшись спинами друг к другу, то их объем зрения именно так и увеличивается, доходя до кругового охвата). В каталоге – «абсурд» и «Америка», «Андропов» и «антисоветское», «еврей» и «диссидентство», «одиночество» и «сексуальность», «желание» и «кайф», «дружба» и «собеседники», «феминизм» и «ювенильность», множество ящичков: вспомним ностальгически уничтоженные ныне каталоги Ленинки и Исторички! Личные каталоги работают против уничтожения. Авторы поступают совершенно правильно, когда перед «Оглавлением» помещают в конце книги «Тематический указатель статей» – «Личность», «Мировоззрение», «Род»… Так легче ориентироваться. Читателю попадает еще один ключ к неожиданному «перепостроению» и, соответственно, вольному прочтению книги (думаю, что каталогизация сознания и при этом творчески продуктивная эссеистичность были свойственны Михаилу Эпштейну изначально. И неслучайно он вел в 1970-е «Клуб эссеистов», где из шапки-кепки Михаила Наумовича кто-нибудь из собравшихся вынимал листочек с одним словом – и на этот «мотив слова» за полчаса каждый должен был написать эссе, а потом читали вслух написанное и выбирали победителя). И крайне важна статья Михаила Эпштейна, помещенная «на выходе» из книги – «Жизнь как нарратив и как тезаурус»; Юрьенен, конечно, нарративен, а Эпштейн – тезаурусен!

И вот главка/статья/эссе «История», к которой отсылает раздел «Общество, политика». Михаила Эпштейна «угнетала тоска и безнадежность нашей позднесоветской истории, все более затерянной на задворках мировой» – но он приводит свои дневниковые записи конца ноября 1974 года в качестве свидетельств об удивительных провидениях: что это, как не личная победа памяти над историей?

Но гораздо чаще история борется с памятью – и подавляет, побеждает ее. История – это власть. Она утверждает и постановляет. И человек начинает сомневаться в своей памяти – если история располагает события так-то и так-то, то что же против нее на самом деле значит слабая, нежная, единственная человеческая память?

3. Горизонталь (пространство)

Литература памяти, «память памяти», как назвала свою книгу Мария Степанова, всегда эмоциональна. Может быть, скрыто, подавленно, но эмоциональна.

Литература горизонтали нарочито лишена эмоций, от них заранее огорожена.

Перечни, перечисления – горизонтальны.

Как сделано описание въезда Татьяны Лариной в Москву – все равны и всё равновелико: и галки на крестах, и версты на дорогах. Фрагмент вроде бы внеэмоционален, но действует силой накопления, умножения впечатлений. «Большая элегия Джону Донну»? Умножаемые перечислением впечатления превращают произведение в памятник.

Перейду к другому, тоже очевидно выраженному тренду современной прозы: прозы не «о», а «здесь и сейчас»: кольцевая композиция коллекционирования впечатлений.

Ровное описание фрагментированного пространства в прозе Дмитрия Данилова («Горизонтальное положение») меня зацепило демонстративным отсутствием эмоций. Ну и еще об одном, очень важном: о выборе места. Так же, как Мария Степанова не выбирает Героя (скорее отторгает саму мысль о представителе этой когорты как недостойную), так Дмитрий Данилов в романе «Описание города» принципиально избегает места знаменитого и известного (впрочем, возможен и еще один прием «отчуждения парадности», маргинализациии взгляда – например, Александра Петрова для романа «Аппендикс» выбирает Рим, но только с изнанки; антипутеводитель Глеба Смирнова «Метафизика Венеции» начинается фразой: «Одно из самых музыкальных свойств Венеции…», тоже – уход от архитектуры, от того, чем Венеция стереотипно знаменита).

Бесстрастное повествование о провинциальном «городе без свойств» среднерусского масштаба, в котором угадался Брянск, рассчитано на 12 эпизодов-приездов – по 12 календарным месяцам в течение года. Дмитрий Данилов – по слову критики, «неутомимый наблюдатель» – работает в жанре «альтернативного краеведения». В предисловии к сборнику эссе «Двадцать городов» Данилов так определяет принципы своего творчества: «Выбирать “странные” города… “странные” объекты и явления… Обращать внимание на “странных” людей».

Что может быть скучнее отсутствия ярких впечатлений при нанизывании на шампур чуть иначе увиденных примет! Что сильнее может укачать читателя, чем однолинейное движение фабулы – при отсутствии сюжета, героев, характеров! Автор самоустраняется из текста, превращаясь в фиксирующий аппарат. Одно из последних произведений Данилова написано на гаджетах и в реальном времени. Позиция автора идет вразрез не только с позицией путеводителя, указующего перстом на избранные, назначенные главными, «интересными», «достойными внимания» объекты, – автор не утруждает себя (открыто, по крайней мере) даже отбором. Что из «странного» попалось на глаза, то и годится, прямиком отправляясь в текст. Фиксирующее зрение наблюдателя переносится в гаджет, потом на бумагу. Наблюдатель становится посредником, переводящим увиденное в слова.

Итак, мое внимание Дмитрий Данилов привлек «Горизонтальным положением», в котором от романа в классическом понимании не было ничего. Текст рос на одном гиперреалистическом приеме, заканчиваясь в каждой главке назывным предложением: «Принятие горизонтального положения. Сон». По сходному принципу строится и роман «Описание города», и повествование с определением жанра «собрание наблюдений» «Сидеть и смотреть», и роман (?) «Есть вещи поважнее футбола».

Данилов возводит прием к поэтике абсурда, неслучайно помещая в свои поиски Брянск – оттуда родом Добычин. А между Леонидом Добычиным и Дмитрием Даниловым расположена проза Анатолия Гаврилова, принципиально горизонтальная и принципиально провинциальная. Несмотря на внезапное появление других географических точек – Парижа, Берлина и т. д., – что интонационно не отличается от точки местного рынка (Гаврилов А., Елохин П. Записки фрилансера // Дружба народов, 2017, № 9).

Можно ли отнести рассказы Л. Добычина или наследующего этой прозе Дмитрия Данилова к нон-фикшн? Исчез сюжет – исчезли герои – исчезло линейное или даже нелинейное письмо; но проступила артистическая концентрация приема.

Повествование «Сидеть и смотреть» открывается предуведомлением, входящим в авторский заголовочный комплекс (посвящение – два эпиграфа – плюс предуведомление): «Все нижеприведенные тексты, кроме последней главы “Париж”, были написаны в режиме реального времени, то есть непосредственно в процессе наблюдения, при помощи смартфонов Samsung Galaxy Note II, Samsung i990 и Alcatel One Touch Pixi 4007D. Автор выражает всем трем устройствам свою искреннюю благодарность». После Мадрида появятся записи в Подольске, Берлине, Владимире, Москве и т. д., по местам, где автор активно перемещался в течение года.

Эпилог – «Париж, 18 октября 1974 года, 10:30».

Сам автор-наблюдатель там находиться никак не может (родился в 1969 году), наблюдения вымышлены, что не мешает им быть стилизованными под остальные, записанные в реальном месте и в реальном времени. Дмитрий Данилов переводит регистр из невымышленного в вымышленное, стилизованное под невымышленное.

На самом деле горизонтальное построение книги из наблюдений и комментариев является переходным к фейсбучным[121] постам из баек, «случаев», соображений по поводу, собираемых затем в одну книгу.

4. Соцсети и др.

Прародителями жанровых экспериментов по составлению большого текста из мелких, экспериментов сначала абсолютно маргинальных, а затем все больше и больше утверждающихся в литературе, были Андрей Сергеев с «Альбомом для марок», Лев Рубинштейн с «карточками», Дмитрий Галковский с «Бесконечным тупиком». А до всех них – книга, составленная и выпущенная после смерти автора, книга, от которой ахнул читатель, уже ничего от постоянного посетителя «Националя» не ожидавший, книга, безусловно повлиявшая на современную прозу, – «Ни дня без строчки» Юрия Олеши. Если искать жанрового прародителя еще глубже в истории, то это будет, конечно же, Василий Розанов с «коробами» «Опавших листьев». (Свои «Записные книжки» Чехов при жизни не публиковал, полагая их заготовками. Представляю, как бы он удивился, увидев, что из подобных записей ныне сложился целый жанр.)

ФБ*-литература демократична, фрагментарна и остроумна. Пост создается автором № 1 за один присест – присев на минуточку, его читает и на него реагирует читатель. Читатель пишет комментарий (коммент). Теперь уже он – писатель Фейсбука* № 2. В свою очередь на него реагирует автор № 3, который, в свою очередь, становится читателем поста своего читателя, становящегося автором № 4 на своей страничке в ФБ*.

Эти бесконечно множащиеся связи опутывают ФБ*, превращающийся в постоянно растущую, каждое мгновенье становящуюся, полифоническую многоголосую книгу, тираж которой равняется числу читателей, равному числу «писателей».

Литература выходит за свои границы на ФБ*-агору с одновременным устно-письмоговорением множества авторов-читателей.

Из устного слова выйдя, литература прошла через многовековой книжный этап и ушла в новый фольклор (соцсети). Дело не в том, что путем складывания собственных постов создаются книги, порой с учетом комментов; дело в том, что каждый человек в любой момент подключается к звучащей множеством голосов расширяющейся вселенной.

Из литературоцентричной страны Россия превратилась в литературополицентричную.

У этой словесности центр везде – и нигде.

Вернее, там, где сейчас пишет свой пост какой-нибудь автор, и находится ее центр.

Что же это означает? Что полифоническое, многоголосое авторство отменит литературу одиночек?

ФБ*-литература и есть вызов, который многоголовая гидра посылает герою-одиночке.

Выстоит ли он?

5. Дальше ты идешь один

И напоследок – о литературной отдельности (не скажу – одиночестве).

Наедине с публикой, без премиальной отметины, групповой поддержки и без лонжи работает под куполом цирка Людмила Петрушевская. Всегда оригинальна в выборе жанровой формы – хотя все три крупных сочинения («Время ночь», «Номер один, или В садах других возможностей» и «Нас украли. История преступлений») называет романами. Как будто каждый раз заново изобретает – и после использования разбивает форму, чтобы не повторить.

Последняя книга «Нас украли», изощренно игровая, направлена на территорию масскульта – автор стремительно овладевает и сюжетами его, и персонажами, и коллизиями. Но при этом Петрушевская работает не с «изящным» языком масскульта, а с устным. Лоскутным языком, языком сдвинутых со своего места слоев общества, сериальным языком. Им говорят не только персонажи. Улицей окрашена не только косвенная речь (внутренние монологи), но и само авторское повествование. Словарь прозы Петрушевской расширяется и за счет синтаксиса и интонаций некнижной культуры.

При всей масскультовой мелодраматичности коллизий (обмененные младенцы, внезапные смерти, погибшая при родах молодая мать, другая – ее вдруг и не по своей воле заменившая мать-одиночка-студентка МГУ; старые и новые мошенники, дипломаты, жены дипломатов, советских и постсоветских, псевдожены, охранник, семья охранника) сам текст Петрушевской еще и очень смешной – построен на несовпадении коллизии, долженствующей вызывать эмпатию читателя, и слова, эту коллизию изображающего.

Смех ежестранично нарушает серьезность повествования, перемещающегося из морозной Москвы в дипломатическое представительство в жаркой Африке.

Петрушевская обратила свой взор на те самые 90 процентов публики, зомбированной «шоу» о младенцах, изнасилованиях, смертях и разводах «звезд». Это оказалось ее художественным Клондайком – она ориентируется на эту таргет-группу не как на потенциальных читателей (да никогда!), а как на роскошно-разнообразный кричаще-красочный объект.

В сочетании смеха со страхом, пусть это не покажется сверхудаленным, Петрушевская наследует Гоголю («Шинель», «Мертвые души», «Ревизор») и частично Достоевскому – вспомним хотя бы смеховую составляющую «Бесов».

Петрушевская не боится смеха, используя не только пародию, но и самопародию – она активно включает смех и в свое исполнительство, имею в виду ее «Кабаре».

(Кстати: в словнике «Энциклопедии юности» Михаила Эпштейна и Сергея Юрьенена «страх» есть, а «смеха» нет. Что-то это значит.)

И еще об одном: в своей «Истории преступлений» Петрушевская создает собственную «упоминательную клавиатуру», сбрасывая в котел романа свои «Реквиемы», «Сказки», «Бессмертные Любови», «Номер один…» и даже «Время ночь». Все это разве не «истории преступлений»? Напомню название сборника рассказов-страшилок, за который она была удостоена Всемирной премии фэнтези (World Fantasy Award), – «Жила-была женщина, которая пыталась убить ребенка своей соседки».

Сюжет литературной судьбы Петрушевской состоит в отстаивании тотальной независимости. Она никому не принадлежит – и ни к кому не примыкает. К шестидесятникам? Могла бы вполне – по году рождения (1938), по поколению; но не сложилось – в силу ее упрямого одиночества (первый ее сборник «Бессмертная любовь» открывается рассказом «Через поля», чье содержание сопоставимо, хотя и говорит о совсем других условиях, но все же – с рассказом Варлама Шаламова «По снегу»).

Впрочем, «не сложилось» и у Бродского, Битова, Маканина, Саши Соколова, Венедикта Ерофеева.

Все они – одиночки.

«Дальше ты идешь один».

Это и есть ответ – трендовой и брендовой, букероносной и «большой» литературе.

2018

Личное прошлое для литературного настоящего

Он вспоминать не умел, вернее, это был у него какой-то иной процесс, названия которому сейчас не подберу, но, несомненно, близкий к творчеству.

Анна Ахматова об Осипе Мандельштаме

1

Начиналось как забавная игра – обернулось неприятной реальностью deja vu, как бы возвращенного времени.

Если пробежать по материалам, а можно даже просто по заголовкам, газет, особенно из разряда «литературных», то станет очевидно: тенденция сделалась направлением, тренд – брендом.

«Настала пора вернуться к традициям». «Советское детство апгрейд. Как жилось школьникам и студентам в СССР. Почему это время большинство вспоминает с ностальгией?»

Анонимному «большинству», по мнению газеты пребывающему в ностальящем, противостоят авторы других мемуаров.

Когда один режим спешит сменить другой, он прежде всего меняет памятный набор.

Все с белого листа: советская власть отмечала праздниками даты своей, и только своей истории: 1-й год, 2-й, 3-й… «Малые» юбилеи: 3-летие, 5-летие. Десять лет – это уже большая, крупная дата. Здесь нужна поэма «Хорошо». Борис Пастернак пишет Марине Цветаевой, ноябрь 27-го, об Асееве: «Он читал мне свою поэму, написанную к десятилетию…» Десять лет – уже казалось не отменимым отныне и навсегда молодое царство-государство.

Помню, как изумляли такие же малые юбилеи после 1991-го. Возникали, исчезали, укреплялись новые издательства, с победным чувством отмечали свои даты. Издательство «Вагриус» выпустило к своему 10-летию крупноформатный двухтомник современной прозы с золотым обрезом и шелковыми закладками. Был юбилей, был настоящий, счастливый, блестящий праздник. Но время проходит быстро – и уже он отошел в историю, не всякий и вспомнит. Помните «ослика», «черную» и «серую» серии, женскую прозу? Кто вспомнит, кроме профессионалов, «Вагриуса» давно уж нет.

Чем ближе к нам, тем хуже вспоминается. А из дальнего (а порой и хирургически удаленного) прошлого всплывают детали и подробности.

2

Читая мемуарную прозу, к тому же прекрасно записанную, погружаешься в чужую память, присоединяешься к чужому опыту – частному, семейному, общественному. Именно это подсоединение, если оно «случается», если это происходит, потому что происходит не всегда, – делает сегодня мемуары востребованными, не побоюсь этого слова – увлекательными. И они спокойно выигрывают в соревновании с литературой вымысла.

Память обладает особым артистическим талантом – она координатор процесса.

Книгу воспоминаний, написанную по-английски, Владимир Набоков назвал Speak, memory («Память, говори»). То есть не он сам, не автор – это через него вещает (чревовещает) память. Аналогичную книгу он написал и по-русски, отклонив идею автоперевода и дав ей название «Другие берега».

Эти книги отличаются не только названием, но и содержанием: каждый читатель может сравнить перевод с английского, ибо он существует, – и русскую книгу. На каждом из языков память сработала по-своему.

Можно ли назвать то, что написал Набоков, мемуарами? Вряд ли. Память здесь – композитор причудливо всплывающего текста.

Прозаик из другого места, времени, исторически окрашенного совсем иначе, Юрий Трифонов прямо уподобил работу памяти работе художника.

В русской прозе последних десятилетий прошлое в историческом и личном измерении не просто потеснило – вытеснило современное. К этому ряду присоединяются ежегодно со своими произведениями и новые писатели.

Перемешаны времена, языки, стили. Михаил Шишкин – от «Взятия Измаила» до «Венерина волоса» и «Письмовника»; у Владимира Шарова «Старая девочка» разворачивает память вспять. Движение памяти – или слабые ее толчки – строят повествование в «Лавре» и «Авиаторе» Евгения Водолазкина.

«Воспоминательная проза» художника перекликается с живописью, настоянной на дагерротипах. Каждый дагерротип растворяется в атмосфере, в поглощающем его свете и цвете.

3

Подключаясь к коллективной памяти, писатель расширяет поле своего зрения – и выходит за пределы личного опыта, личной индивидуальной памяти. Через поколения – семьи, близких, родственников – идет поиск корней, деятельная работа по установлению корневой связи. Она увенчалась крупным литературным успехом в американской литературе. Таких «раскопок родовой памяти» еще ждет литература в любезном отечестве, несмотря на обилие обращений в прозе к (и построении на) памяти как коллективной истории. Сосуды, по которым бежала жизнь, были пережаты в революцию – гражданскую – 1930-е, и кровеносная связь была утрачена. Теперь восстановление принимает бурный идеологический характер.

Отсюда – схватки по преподаванию истории и литературы. Отсюда – попытка замены просвещения пропагандой.

Можно ли сравнить работу памяти с сеансами психоанализа на фрейдовской кушетке? Отчасти – да, через стихи и прозу происходит изживание травмы. Но только отчасти. Пациент Фрейда травму изживает, поэт – нянчит.

Память поэта – не только стихи. «Охранная грамота» и «Несколько положений», «Шум времени» и «Четвертая проза», «Дом у старого Пимена» и «Кирилловны», проза Ахматовой о Мандельштаме и Модильяни – все это появилось благодаря художественной работе памяти. (Утаивание ведь тоже изощренная работа стирания памяти, в отличие от очищения, например.)

Обращаясь к боли как к источнику, поэзия гармонизирует и ее. Вопрос, обращенный в очереди к Крестам к А. А. А., сможет ли она и это описать, получает прямой ответ в «Реквиеме». Стихи после – да. После тюрьмы и лагеря. После Крестов и Освенцима. После утраты любимого, единственного. Его уход сопровождает долгое поэтическое эхо. Но попытка гармонизировать душевную боль, испытываемую после ухода, – из того же ряда, боль гармонизируется через память, а память поэта стихородна.

Поэзия противостоит разрушению в принципе – она гармонизирует, упорядочивает, складывает. А гармония начинается с детства… иногда им и заканчивается; именно поэтому детство есть вечный источник стихов.

Но и боль – тоже.

Поэты обращаются к своей памяти постоянно. К памяти детства – прежде всего. «О детство, ковш душевной глуби…» Без памяти – беспамятный, значит – неадекватный человек, но способный ориентироваться не только во времени, но и в пространстве. Теряя память постепенно, а иногда и быстро, человек погружается в свой изолированный, спутанный мир.

А общество – в коллективный альцгеймер.

Вот в чем проблема: ведь у каждого – свое воспоминание. И очень часто – смещенное по отношению к реальному случаю, к произошедшей истории (необязательно – Истории, с большой буквы). Хорошо, если не ложное – и так бывает. Хуже – если лживое, выдаваемое за правду («а я там был…»). Свидетель на суде должен клясться на Библии говорить правду и ничего, кроме правды. А вспоминающий, особенно если он – писатель, ни на чем не клянется, просто – повествует, поди проверь. В исторической науке считается, что три независимых источника подтверждают свершившийся факт (в крайнем случае два, но уж никогда – один, один – не истина).

Более того, скажу совсем кощунственно: неправда по отношению к действительности, смещение факта реального бытия может стать художественным достижением, так родилось особое направление между фактом и вымыслом, faction.

См. эпиграф.

Ах, лукавая Ахматова утверждает, что Мандельштам, вспоминая, врет?

Сочиняет!

4

История – это духовная форма, в которой культура отдает себе отчет о своем прошлом.

Йохан Хёйзинга

Исторический разум спит; чудовища уже родились. Они пугают не только нас, но и друг друга. Фантомы пожирают реальность: например, фантом убежденности, что существующие школьные учебники по истории «учат сепаратизму и экстремизму». Эту пугалку Центра политических исследований («Школьные учебники истории учат сепаратизму и экстремизму») распространяют «Известия». Эксперты пугают думцев, думцы – партийцев, партийцы – экспертов. Спят разумы расплодившихся в стране Центров, обслуживающих историко-политические интересы. Сны разума – это доклады, из которых следует, что СССР разрушили политические технологии (через школьные учебники?). Что в национальных республиках доминируют ученые, придерживающиеся антироссийских взглядов (привет Казанскому государственному университету, например? или?). В историческом рассмотрении событий Второй мировой войны авторы школьных учебников и детской энциклопедии «Великая Отечественная война», оказывается, прививают «комплекс национальной вины за прошлое, характерный для жителей ФРГ» (?). В общем, эксперты Центра подчеркивают «тупиковость существующего положения вещей в преподавании» и даже более того: «разрушительное воздействие на сохранение коллективной идентичности». Сон исторического разума о разрушении и насаждении неполноценности иллюстрируется репродукцией: «в историческую память вклиниваются и художественные произведения»; вклинился Илья Репин (с подозрительным отчеством Ефимович), написавший картину «Иван Грозный и сын его Иван», известную в народе как «Иван Грозный убивает своего сына».

То, что происходит в обществе и государстве, можно квалифицировать как обострение процессов, связанных с исторической памятью. Я бы даже рискнула назвать это обострение критическим. Это, конечно, вызвано воспаленно переживаемым настоящим, прохождением через настоящее; для этого, во имя этого вызываются из забвения сгустки памяти, – так можно назвать эти тромбы, образующиеся (или давно образованные) в общественном сознании и подсознании, а сегодня оторвавшиеся от стенок кровеносных сосудов. Например, тромб агрессивности. Алейда Ассман, немецкий исследователь, автор переведенной на русский книги «Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика» («НЛО», 2014), цитирует итальянского писателя Итало Звево: «Настоящее дирижирует прошлым, словно музыкантами оркестра. Настоящему нужны именно такие звуки, а не другие. Поэтому прошлое кажется то ближе, то дальше. Оно то звучит, то умолкает. На настоящее воздействует лишь та часть прошлого, которая нужна, чтобы либо высветить это настоящее, либо затемнить его».

Сегодня переживается именно такой специфический момент – технология управляемого прошлого вполне очевидна, стоит лишь приглядеться.

На самом деле технологии пропаганды и агитации – это старое, многажды испытанное и, казалось бы, давно проржавевшее и негодное оружие. Нет, получается, оно еще действует. И действует успешней, зомбируя и отдельных людей, и большинство населения историческим трешем. Методы в сравнении с советским временем не то чтобы изощрились – нет, по сути они столь же грубы и навязчивы, – но все-таки плазменный телевизор с помавающим руками Дмитрием Киселевым, элегантно одетым в хороший итальянский костюм, действует посильнее, чем тогдашние Генрих Боровик и Валентин Зорин.

Стремление к цели – у исторической политики власти – в общем, ясно: пробудить у реципиента эмоциональное отношение к избранному прошлому и направить его в желательное русло. Для достижения определенного эффекта. При этом необходимо упорство: жать на болевые точки, что приведет к неминуемому возбуждению общественного организма. Мобилизационная пропаганда и политическая акупунктура направлены на перепозиционирование (и перекодировку) истории, и совершенно неслучайно в области незримого конкурса (запроса) на национальную идею победила идея державности. Это был конкурс в мешках – мешках, надетых на СМИ, выражавших другие точки зрения; то есть в мешках, надетых на голову.

Как в сложившихся обстоятельствах должна вести себя изящная словесность?

(Впрочем, она ничего никому не должна.)

Ну, скажем, не вся словесность, а издание, проводящее свою культурную политику?

Но прежде, чем о возможностях и задачах, еще немного обозначим параметры.

Эзопов язык не востребован – еще или вообще? Полагаю, что уже и вообще. Он был необходимым (и блестящим в талантливых руках) инструментом литературной техники 1960–1970-х годов, но сегодня его возрождение вряд ли вероятно. Литература, искусство в целом всегда ищут другие пути – даже если используют старые (хорошо забытые) возможности.

Литература пока все-таки опирается на обретенное и выстроенное за последние десятилетия. А главным из обретенного была прямая речь (по аналогии с прямой спиной), независимость, смысловая и эстетическая свобода. Литература отвыкла камуфлировать и маскировать. Она сама избирает предмет – и технику. А литературе необходимы какие-то свои, особые опознавательные знаки.

Первым среди прочих появился – незримо возник – знак самозапретительный (на пропаганду и агитацию). И возник саморазрешительный – на воображение и художественную интуицию.

Особое место сегодня все-таки занимает нон-фикшн, у которой свои законы и опознавательные знаки, своя методология: информация и размышление, фактология и комментарий.

Ну и, безусловно, все возрастает в своей значимости архив.

Архив – всплывающее знание о прошлом. Утаиваемое и утаенное. Погребенное – и воскрешаемое. Архив – дневник – воспоминания – исследование – комментарий.

«Потому что все это важно для истории» (Лева Федотов в «Доме на набережной»)? Не только: потому что все это важно для современности.

Впрочем, историчность тоже современна. Пример: разведенный мост через Неву, как раз напротив Большого Дома (питерский аналог Лубянки), с изображенным на нем известно чем, премия «Инновация». Если бы не было исторического знания о Большом Доме – и смысла бы, ни художественного, ни антихудожественного, в этой инсталляции не было. В Берлине 1997-го Хорст Хоайзель сделал инсталляцию покруче и пострашнее: в ночь на 27 января (первая годовщина Дня памяти жертв Холокоста, приуроченного ко дню освобождения концлагеря Аушвиц-Освенцим) он наложил лазерное изображение ворот Аушвица на Бранденбургские ворота. Триумф – как фон травмы. Травма – и триумф, вместе, просвечиваясь одно в другом, проникая друг в друга. Это как если бы на фоне «Рабочего и колхозницы» была дана световая проекция лагерного барака в Соловках или Солженицына в ватнике с номером. Что бы сказали на это наши историки? Берлинская акция была эфемерной – к утру закончилась, но, запечатленная на фото, вошла в «материальные накопители памяти, коими являются архивы культуры» (Ассман поместила ее на обложке немецкого издания своей книги).

Да, социальная память ограничена во времени – в отличие от памяти культурной и литературной, для которой прошлое всегда живо. Но и культурную память тоже можно использовать в разных, даже совершенно противоположных целях, она – беззащитна.

Именно поэтому так проблематичен художественный отчет о прошлом – он всегда субъективен. Выход из этой проблематичности – в связке текстов, выражающих свое субъективное восприятие, необязательно одних и тех же «историй».

Интерпретация того, чему человек был свидетелем, может быть неумышленно разной (эталонный пример в этом отношении – «Расемон»).

Но есть и еще один путь: представить в одной журнальной связке разные времена, разные «истории», разные факты. В их подборе – почти случайном – слышны совсем разные голоса. Получается вот такой исторический хор, в котором голос Надежды Яковлевны Мандельштам (из архива, новонайденное) вдруг зазвучит рядом с голосами Варлама Шаламова (который, как мы помним, первым описал, возможно, конкретную картину гибели поэта в рассказе «Шерри-бренди», прочитанном автором на первом в стране вечере памяти Мандельштама) и выдающегося филолога, тоже каторжника, Юлиана Оксмана, – в интерпретации и комментариях Валерия Есипова, исследователя шаламовского наследия. Автобиографическая повесть Бориса Заборова, знаменитого художника, первого из тех, кто начал в 1980-е свободно продавать свои картины в Европе, аукнется с мемуарами Гинкаса и Яновской.

Разный опыт, разные профессии. Артисты и художники, поэты, мемуаристы, живые и мертвые разрушают границу, преодолевают барьер между жизнью и смертью, триумфом и трауром, вымыслом и фактом. Эту литературу рука не повернется обозначить как нехудожественную, – но и художественной ее не назовешь.

Вспоминая, надевают траур и радуются триумфу.

Одновременно.

2018

Как назначают в классики

1

Скажут – я обостряю, но все-таки.

В нашем обществе взаимного восхищения эпитеты «блестящий», «великий» и даже «гениальный» размножаются по страницам обзоров, отзывов и рецензий. Я имею в виду не только интернет-издания и тем более блоги, ни от чего, и уж точно от чувства меры, не зависящие. Еще товарищ Сталин говорил, что критика и самокритика – движущие силы нашего общества. С последней и начинаю, не исключая из грустных наблюдений и свое издание. И горько слезы лью. Стараюсь выжигать каленым железом – говоря менее эмоционально, выпалывать – эти знаки неуемного восторга, – если не полоть, так придется острой лопатой под корень, – но они упрямо самовосстанавливаются, как сорняки под дачным окном.

Лексическая неуемность рецензентов, чаще всего близких товарищей восхваляемого по литературному труду, вознаграждается не гонорарами – какие сегодня гонорары, – а взаимностью. В результате, минуя определенно важные стадии развития, активный неофит быстро становится литературным персонажем. А вскоре – и литературной персоной.

Дальше – всяческие номинации, конкурсы и премии, число которых прогрессирует каждый сезон. Литературный персонаж обрастает званиями, которые вам и не снились. Лауреатствами, которых не подсчитать. Дипломами и медалями – никто не покинет поле конкурса или премии неутешенным. И кошке приятно, а устроителям что? Жалко бумажку в рамочке? Или медальку отштампованную – что имени Фадеева, что имени Симонова… Для наименования конкурсов изобретаются громкие словосочетания – хорошо бы со словом-окраской «золотой». «Золотое перо» есть, «Золотой Остап» есть, «Золотое слово»… есть? Ну и так далее. Латунь, медь и даже бронза не требуется. А как бы звучало – «Латунное перо России»!

Новые книжки еще, и еще, и еще сегодня не секрет выпустить. Количество рецензий восхищенных мастерством бывшего неофита подрастает. Открывается светлый путь к опознаваемости, а потом и вакансия в знаковые фигуры. В нашем литературном кругу, в отличие от обычного, если часто говорить «халва», во рту становится сладко.

И вот уже дорога от первого восторженного эпитета достигает промежуточного этапа – теперь все зависит от количества-качества пиара плюс амбициозности нашего персонажа. Путь в дамки открыт. А там – и в «живые классики». Была бы верной дальнейшая стратегия поведения.

Это было бы малоинтересно, если бы произведенные в классики не занимали всего отведенного поля. Поле это лимитировано – количество мест ограничено. И за крайним просили не занимать.

Я, разумеется, иронизирую, но увы, есть основания думать, что и в этой шутке доля шутки небольшая.

А как было раньше? Как справлялись с выдвижением и назначением в классики? Или не справлялись? На память приходит несправедливая литературная судьба и несправедливая постистория (отторжения от известности) Фридриха Горенштейна. Вот и задумываешься: почему история именно перед ним выставила свой острый локоть – и не пустила в классики (пока, еще не вечер, в 2022-м будет 90-летие Горенштейна, есть слабая надежда, что в его посмертном статусе что-то сдвинется)? Горенштейн – очень яркий, но не единственный пример.

2

После политических событий середины 80-х годов XX века (начала новой эпохи перестройки и гласности) в литературной жизни произошел культурный взрыв, продолжавшийся несколько лет. Этот взрыв ощутили и писатели, и историки культуры, и филологи[122]. Отголоски этого взрыва доходят и до наших дней и продолжают влиять на литературную ситуацию, хотя несравненно меньше. Взрывная волна угасает. Идет и обратное движение – возвращение того, что было отброшено, порой нерасчетливо и несправедливо. Советский литературный канон, официозный, государственный, сначала сменил хаос, потом постепенно, с учетом обломков, начинает складываться канон постсоветский. Но как он устроен? Един ли он? Или просто все перевернулось – и те, кто были последними, стали первыми?

Что такое – литературный канон в принципе? Кто назначает в классики? Кто определяет – назначить в классики, поместить в пантеон или оставить в забвении за дверями эпохи? И что делает произведение каноничным?

Об этом филологи, критики, переводчики задумывались и раньше, но тема канона и помещения в список «живой классики» стала особенно волновать с началом перестройки и культурным взрывом. Перестраивать начали в том числе и канон.

Совсем с другой стороны подключилась к дискуссии о переменах в культурном пространстве и о том, кого и что назначается «классикой», кстати переведенная на русский книга Харольда Блума «Западный канон. Книги и школа всех времен» («Новое литературное обозрение», 2017). В развернутой рецензии на нее, опубликованной в журнале «Иностранная литература», Михаил Ямпольский писал: «Для канонизации нужна историческая дистанция. Советская литература сама назначала своих классиков, пренебрегая условностями»[123].

Игорь Сухих, издавший сборники статей о «главных», по его отбору, русских романах XX века «Русский канон. XX век», различает несколько видов литературного канона: большой канон, школьный, модный (он же – актуальный) и взаимодействие между ними в статье «Русский канон: формирование и функции», первоначально прозвучавшей в формате выступления на международной конференции «Русская литература в переводах на иностранные языки. Русский литературный канон: центры и периферия» (Краков, 2015). «Литературный канон – это перечень, список, собрание текстов и авторов, считающихся образцовыми», канон – это национальная программа, определяющаяся «вместе со становлением национального государства». И потому эта программа «становится предметом конкуренции и борьбы», полагает Игорь Сухих[124].

Русская литература после 1917 года и до нашего времени пережила отмену и становление двух государств: Советской России, Советского Союза, заместивших Российскую империю, и новой России – Российской Федерации, отменившей СССР. Обе новых государственных машины востребовали пересмотр старого и начали формирование нового литературного канона.

В самом начале существования «небывалого» советского государства новая власть среди всех неотложных дел озаботилась списком деятелей, память о которых надо было увековечить, чтобы обозначить культурную политику большевиков. Одним из первых в списке стоял «архискверный», как мы помним по ленинскому определению, Достоевский. Задача была, видимо, такой: сформировать революционный канон – с декабристами и народовольцами, Чернышевским и Герценом. При помощи памятников, музеев и прочей монументальной пропаганды. Подозреваю, что Достоевский попал в список не как «архискверный писатель», а как петрашевец, которого собирались подвергнуть казни за политические убеждения. Позже его все-таки из канона выкинули, последнее собрание сочинений вышло в 1929-м, а следующее, обкорнанное – в конце 1950-х. Достоевского, и не до конца, с оговорками, вернула оттепель?

Полного Достоевского в канон вернул застой, 1970-е годы, тридцати с лишним томным, академическим собранием сочинений.

Впрочем, это лишь один из парадоксов истории включения-исключения в русский литературный канон.

От издательской практики до школьных и вузовских программ, от историко-литературных исследований до разных просветительских акций, проведения конференций, грандиозного отмечания юбилейных дат, киноэкранизаций, сформировавшийся к 1937 году (юбилей со дня смерти Пушкина стал тому очевидным свидетельством) и пополнявшийся новыми советскими классиками только с разрешения Сталина, советский канон определенно был жестким. Некоторые писатели, понимавшие, что канон означает постоянный контроль и видимость крупным планом, сами, добровольно, пытались уклониться от включения. Так, Борис Пастернак написал вождю благодарственное письмо (вождь поправил Бухарина, объявившего на Съезде советских писателей в 1934 году именно Пастернака первым поэтом эпохи) за то, что, по более позднему определению поэта, «не человек – деянье», живущий за Кремлевской стеной, заменил Пастернака на Маяковского.

Да, канон не был гибким. Но те, кто стоял рядом, близко к формированию канона, например в качестве направляющих – литературоведов, критиков, порой пытались закрепить в каноне не очень удобные для официоза фигуры и тексты, тем самым «поправить» канон, смягчить его. Шкловский сделал много для включения в канон Юрия Олеши уже в хрущевские времена – например, написал предисловие, в котором пытался втащить Олешу в каноническую компанию, призвав себе в поддержку Шекспира, Монтеня, Чехова, Льва Толстого, наконец, революционно представленного Маяковского: «Голос Маяковского, голос революции звучал над страной…» Собрал из обрывков, записок на краю стола книгу, составил и пересоставил ее, назвав «Ни дня без строчки», назвав ее здесь же, в предисловии к другой, «книгой первого воздуха»[125]. Но в канон-пантеон советских классиков первого ряда Олешу не пропустили. (Потом, уже в бесцензурные времена, пришлось книгу восстанавливать за счет «Шкловских» купюр. И дать ей другое название – «Книга прощания».)

История с изданием синего томика Осипа Мандельштама в 1975 году тоже заслуживает отдельного исследования – о том, как поэта «втаскивали» в канон. Это была целая операция. Предисловие, заказанное Лидии Гинзбург, что само по себе свидетельствовало о смелом замысле редакции «Библиотеки поэта», на эту цель не сработало, – пришлось перезаказывать предисловие понятливому А. Л. Дымшицу.

3

Хотя до отмены цензуры (1990) оставалось еще четыре года, со второй половины 1980-х, одновременно со «взрывом» и последовавшим обвалом, началась крупнейшая кампания по пересмотру.

Помню, что еще на встрече литературной эмиграции и метрополии в музейном комплексе «Луизиана» под Копенгагеном, 2–4 марта 1988 года, об этом заговорили Андрей Синявский, Галина Белая. «Критикам и литературоведам предстоит сейчас колоссальная работа: толпы теней и талантов, вернувшихся в русскую литературу, обязывают пересмотреть все, переписать историю в связи с открывшейся и каждый день открывающейся правдой» (Ефим Эткинд). Эта тема стала одной из самых острых – и была подхвачена так или иначе, в репликах по ходу – Василием Аксеновым, Анатолием Гладилиным, Львом Копелевым, и датские слависты включились. Дружный вывод: надо создавать новую, принципиально новую историю русской литературы, с пересмотром канона, с включением андеграунда и эмиграции.

Но вот и выдающихся современников, и канон каждый из участников видел по-своему.

Тот же Аксенов сосредоточился на прозе писателей-эмигрантов. Романиста-эмигранта он определил «своего рода амфибией: у него работают не только легкие, но и жабры» – и назвал по порядку Сергея Юрьенена, Михаила Федотова (?), Дмитрия Савицкого, Феликса Розинера, Зиновия Зиника, Давида Маркиша, Л. Итцелева (?), В. Агафонова, А. Суслова, Эфраима Севелу, Эдуарда Тополя. Горенштейна вообще не упомянул. Довлатова – последним, как прозаика «наиболее модного в Америке “минималистического направления”». Лицом к лицу и т. д. У Аксенова – своя номенклатура.

4

Процесс детоксикации литературы пошел еще раньше. Процесс пересмотра уже был запущен. В литературном сообществе резко менялись ракурсы восприятия.

Для начала процесса нужен был триггер. Тот самый камень, который вызовет обвал. Им оказался давно ушедший из жизни писатель – Андрей Платонов.

Его именем начался скандал конца 1960-х – когда по поводу вышедшего издания Платонова состоялась встреча в ЦДЛ.

Строгий выговор по партийной линии, заменивший исключение, – приговор Юрию Карякину за устное выступление.

Прошло еще 20 лет.

В № 6 за 1986 год журнал «Знамя» напечатал повесть Платонова «Ювенильное море». Этой датой и этим выпуском можно точно обозначить начало обвала. (Есть точка зрения, что первый резкий ветер подул – в связи с юбилеем Николая Гумилева – со страниц апрельского «Огонька» с жуковским портретом Ленина на обложке, – это так, но популярный и сыгравший важную историческую роль журнал представлял собой общественно-политический еженедельник, а не литературное издание, как «Знамя». Поэтому фактом литературным следует, как мне представляется, считать все-таки публикацию Платонова. Впрочем, и то и другое – непосредственное и крупнейшее влияние «мертвых писателей».)

Весь номер «Знамени» – исторический, не совсем обычный. Если взглянуть на выходные данные, можно отметить отсутствие имени главного редактора. Редколлегия, отделы, даты, тираж, типография обозначены как обычно, а позиции главного редактора нет. Это был исторический момент в жизни журнала, который мог бы этим отметить своеобразный юбилей – 55 лет со дня учреждения как ЛОКАФ, что значит: литературный орган Красной Армии и флота. И – исторический момент в жизни литературы.

Маленькое предисловие к публикации написал «живой классик» стремительно уходящей в прошлое советской литературы Сергей Залыгин. Через месяц он и Григорий Бакланов (тоже «живой классик» – лейтенантской военной прозы) были назначены лично М. С. Горбачевым главными редакторами журналов «Новый мир» и «Знамя». И первым, что предпринял Залыгин в качестве нового главного редактора, была тоже публикация из архива Платонова – повесть «Котлован».

Публикации наследия Андрея Платонова, писателя во всех смыслах неудобного, хотя лично и не репрессированного (его не печатали – но книги выходили за рубежом, к американскому изданию «Котлована» предисловие написал Иосиф Бродский), резко изменили литературную погоду. Это был знак. Значит, можно – публиковать в советской (тогда еще) печати то, что находилось под запретом и даже печаталось на Западе! Как это сказано поэтом, «…и тропа расширялась».

Публикации ранее запрещенных произведений отечественных авторов, как покойных, так и живых, публикации эмигрантов первой, второй и третьей волны, публикации хранившихся в письменных столах писателей рукописей вытесняли из издательских планов, из журналов, из библиотек массу книг советского производства, удостоенных государственных (независимых тогда не существовало) премий и выходивших миллионными тиражами. Авторы более легальные, но с потаенными рукописями в столах представляли традиционный реализм, авангард, постмодернизм, но находились в глубокой тени советских классиков. А тут они не только вышли на свет, но становились главными.

Историки литературы, писатели перед концом столетия пытались составить новую систему – литературный канон XX века. Лучших из лучших каждый определял, исходя из собственных критериев.

В книжный канон Гольдштейна вошли «Роза мира», «Конармия», «Петербург», «Россия, кровью умытая», «Жизнь Клима Самгина», «Восхищение» Ильязда, весь Зощенко, «У» Всеволода Иванова, и еще «Золотой теленок», «Зависть», «Как закалялась сталь», «Доктор Живаго», «Котлован», «Архипелаг ГУЛАГ», «Мелкий бес», «Смерть Вазир-Мухтара», «Колымские рассказы», «Сентиментальное путешествие» – из современной прозы только «Это я, Эдичка» и «Шатуны»[126]. Не знаю, имел ли в списке значение порядковый номер, – но классика XX века по Гольдштейну выглядит именно так.

Должна отметить, что накануне миллениума увлечение канонизацией книг и писателей уходящего века стало почти повальным. Пошли подряд списки лучшей десятки, лучших пятидесяти, лучших ста. Из писателей-современников список оживляли имена Юрия Бондарева и Виктора Пелевина (согласимся, прорыв в канонические и сочетание этих двоих неслабое), – вдруг прорвался Набоков («Дар» – сразу в двух списках, и больше никаких набоковских романов), «В окопах Сталинграда», «Вор», «Разгром», «Тихий Дон», рядом с «Доктором Живаго» – «Петр Первый», а еще один критик напомнил о «Хаджи Мурате» и «Темных аллеях», «Бегущей по волнам» и «Апокалипсисе нашего времени», из современников – о Шукшине и Саше Соколове.

Список расширительный и индивидуально окрашенный, кто-то мелькнул – и тут же исчез из коллективной фильтрации.

Но константы проявляются.

Это и есть канон.

5

Критики и историки литературы подвергали сомнению сложившийся ко времени позднего застоя (конец 1970-х – 1980-е) советский литературный капитал. Литературное «золото», стоило его потереть, превращалось в неблагородный металл, отходы. А из чего к 1985-му советский канон сложился? Из:

• соцреалистических романов-эпопей (от «Поднятой целины» Михаила Шолохова к романам Ан. Иванова, П. Проскурина, А. Черкасова и иже с ними);

• литературы так называемой оттепели, в том числе игровой и исповедальной прозы (Василий Аксенов, Анатолий Гладилин и др.), полузапретной из-за эмиграции авторов, но все же крепко державшейся в читательском сознании;

• советской прозы с человеческим лицом (Вениамин Каверин, Даниил Гранин, Юрий Нагибин, Александр Яшин, Владимир Тендряков и др.);

• военной прозы, которая делилась на генеральскую, лейтенантскую и окопную (Константин Симонов, Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Виктор Астафьев);

• деревенской прозы (В. Распутин, В. Белов и др.);

• городской сентиментальной прозы (Юрий Казаков, Георгий Семенов и др.).

Ссылаюсь на подробный перечень, представленный Н. Лейдерманом и М. Липовецким в главах отличного от других и просто отличного совместного учебного двухтомника[127].

Список продолжен трансформациями соцреалистических жанров, например в романе Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» или в романе Василия Гроссмана «За правое дело». Притом что содержание многострадального романа «Жизнь и судьба» Гроссмана было разоблачительно-антисталинским, это не помешало автору сохранить поэтику классического, при этом в адаптации соцреализма, романа (как и Дудинцеву в многострадальных «Белых одеждах»).

Бывали и прорывы. Пробилась к издателю и, соответственно, к читателям притчеобразная проза Владимира Маканина, в провинции напечатали пьесы Вампилова, в студенческом театре Москвы поставили пьесы Петрушевской. Но скупо, мало. В век советского канона эти произведения туда никак не входили, даже не приближались.

(Здесь поставлю галочку для вопроса в сторону – а вошли ли все-таки в канон те книги, появление которых в читательском пространстве (ну и в литературно-критическом, увы, тоже) запоздало на несколько десятилетий? Канон – это ведь еще и влиятельность, и влияние на последующее развитие прозы… Оказал ли такое влияние Платонов? Который, безусловно, должен был бы его оказать, будь он вовремя напечатан? Для меня это вопрос пока неразрешимый. Наше литературное развитие искажено цензурой и самой историей страны: пускать и не пускать, открывать и закрывать – решала не сама литература в своем естественном течении, а власть в разных ее изводах.)

Канон присутствовал в школьной и вузовской программах, изучался на курсах новой советской литературы, авторы и произведения, составлявшие советский литературный капитал, анализировались на страницах журнала «Вопросы литературы». Появлялись литературно-критические монографии о «живых» советских классиках. В издательстве «Советский писатель» выходили монографии Л. Лазарева о К. Симонове, В. Кардина о П. Нилине. На этой жанровой волне при близящемся конце советской власти (и, как потом оказалось, редакции критики, да и всего Титаника – издательства «Советский писатель») я написала и напечатала книгу о Юрии Трифонове (можно сказать, определила его в классики в 1984 году, 9 месяцев предварительной цензуры). Уже в 1990-м вышла моя монография о Фазиле Искандере.

Литературный капитал мог сокращаться в случае «неправильного поведения» писателя, вытолкнутого за пределы советской литературы, как писатель-диссидент Владимир Корнилов, и из Советского Союза, как писатели-инакомыслящие Георгий Владимов, Владимир Войнович и главный среди них Александр Солженицын, – таковы были жесткие законы отторжения от советского литературного мира.

Да, и тогда, конечно, не входили в канон Юрий Трифонов и Фазиль Искандер, хотя вполне подходили для включения в городскую прозу первый, в прозу с национальным колоритом второй.

6

И вот наступил момент взрыва, последовал обвал – произведения, вроде бы пополнявшие литературный капитал, произведения, о которых советская критика писала в самых высоких словах, обесценились, превратились в ничего не стоящие бумажки, как в сцене театра Варьете из романа «Мастер и Маргарита». Кстати, о романе, в советский литературный капитал никак не входившем, – в магазине «Березка» его можно было купить за валюту. То есть он сам был валютой – в отличие от любого из романов Александра Проханова (которого втаскивают в канон при новых исторических и современных обстоятельствах – толстенную книгу о нем написал Лев Данилкин, наиболее самоуверенный из бывших критиков. И еще одна вышла книга о Проханове, и живой классик Солженицын одобрил прохановскую (псевдо)метафоричность, и попадал Проханов в лонг- и шорт-листы престижных премий, и модное издательство его книги издавало – но все без толку, в канон так и не попал. Видимо, все-таки для канона при всем его разнообразии писать надо лучше).

Позднесоветский литературный истеблишмент забеспокоился. В «Литературной газете» срочно затевается дискуссия – «Отказываться ли нам от социалистического реализма?». О чем было дискутировать? Уже отказались.

Соцреалистические произведения и авторы были вытеснены, Горький, Маяковский и другие столпы и отцы-основатели советской литературы десакрализованы, Виктор Ерофеев уже напечатал в той же «Литературной газете» статью, где «отменил» ценность и значение деревенской, военной и городской прозы – то есть того, на чем стояло сопротивление литературы реализма – соцреализму, но на официальной территории[128].

Появились статьи, книги, монографии, исследующие феномен советской литературы, созданного усилиями инструкторов-соцреалистов особого литературного канона, – и, соответственно, изучался состав и особенности этого обесценивавшегося литературного капитала. Все это стало предметом анализа. Были выпущены сборники – «Соцреалистический канон» (1995), «Знакомый незнакомец: соцреализм как историко-культурная проблема» (М., 1995), «Социальные и эстетические предпочтения рецепции советской литературы» (СПб., 1997). О соцреализме писали как о феномене массовой культуры (Н. М. Козлова), перспективной была и идея изучения соцреалистической мифологии (В. В. Николаенко). Увидели свет фундаментальные труды Евгения Добренко, включая его двухтомник, где особое внимание уделено формированию и расцвету литературы соцреализма[129].

Наряду с детоксикацией, процессом освобождения от советской литературной халтуры (впрочем, до сих пор востребованной читателем в качестве советской мифологии и продолжающей выходить немаленькими тиражами, от Анатолия Иванова до Петра Проскурина и даже Ивана Шевцова, переиздают и часто показывают по федеральным каналам ТВ фильмы по произведениям Всеволода Кочетова) происходила и фильтрация – лучшее все-таки оставалось, перешло в XXI век, в котором начались новые мутации и перемены в оценках.

С годами выяснилось, что не все «горячие» в момент перестройки произведения продолжают вызывать интерес – и оставаться в составе капитала. Постепенно уходили на периферию читательского и литературно-критического внимания романы Солженицына. Н. Д. Солженицына предложила адаптированный вариант «Архипелага» – для школьного чтения (адаптирование, на мой вкус, в чем-то подобно уценке – как упрощению восприятия тех же школьников способствовало создание целой библиотеки сюжетов «Шедевры русской литературы», а потом и мировой).

Процесс обнуления и обновления литературного капитала активизировался в связи с обострением премиальной борьбы. Толстые журналы постепенно утрачивали роль распределителя – а премии, казалось, становились местом формирования нового литературного канона и инвестирования в литературный капитал.

С 1991 года, с первого сезона, активное участие в этом приняла первая в России независимая от государственных структур премия «Русский Букер». За 25 лет существования, притом что в ее работе приняли участие более 100 известных литераторов и издателей в качестве членов сменяемого жюри, в длинные списки попало несколько сот романов, в короткие – 150, лауреатами стали авторы 23 романов[130]. Премия «Русский Букер» пополнила наш литературный капитал – это так, – но гораздо меньше, чем могла бы (виной здесь человеческий фактор, не всегда точные решения жюри). Но можно утверждать, что премия: 1) способствовала вниманию к самой современной прозе; 2) расширяла познания читателя новыми годовыми списками; 3) создавала новостные поводы, включала литературных критиков и книжных обозревателей в годовой премиальный процесс. А после вручения, спустя некоторое время, Букеровский комитет в России устраивал конференцию – не только по итогам (об этом неизбежно дискутировали ее участники), но по определенным проблемам развития литературы, издания и чтения.

Сложно устроенный и направленный на поддержание и развитие русского романа в век утраты (конца!) литературоцентризма, механизм деятельности литературной премии, таким образом, влиял на состав и «валютную» ценность (или потерю ценности, если решение жюри было неудачным) литературного капитала в современной России.

Конечно, списки проходили через фильтры времени, – о том, что задержалось в литературе, и можно сегодня вести разговор в связи с «процентами», полученными в результате русским литературным капиталом. Любопытно, что и сам Букеровский комитет способствовал еще одной фильтрации – попросил всех членов жюри за 10, а потом еще за следующие после первого отрезка 10 лет заново проголосовать «короткие списки», определяя «Русского Букера десятилетия». Это особое, дважды отфильтрованное лауреатство получили роман Георгия Владимова «Генерал и его армия» (удостоенный первого «Букера» в 1994-м) и роман Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени» (первого лауреатства не получил, но вошел в короткий список 2001 года).

Однако лауреатство никому не дает гарантии. Еще Корней Иванович Чуковский говорил, что в литературу трудно войти, еще труднее в ней задержаться и почти невозможно в ней остаться, – по-моему, он прекрасно определил суть формирования и изменений того, что я назвала литературным капиталом.

Сложная задача сегодня и у других литературных премий, особенно крупных, как «Большая книга», «Ясная Поляна», «Национальный бестселлер». Подращивают ли они общенациональный литературный капитал, дважды фильтруя выдвинутые произведения, сначала в группе читчиков-экспертов, а потом в голосовании жюри? Вопрос риторический.

7

Говорит ли это о нашем богатстве? Еще один риторический вопрос. Русская литература XXI века представляет собой мозаику, она фрагментирована, а премии, которые должны были бы, по замыслу, работать на консенсус, не очень-то на него работают. В отсутствие литературного процесса канон проблематичен.

«Дело вкуса»[131], – утверждает названием своей книги бывший распорядитель «Русского Букера» Игорь Шайтанов.

Да, – но вкус «эксперта» может отличаться от вкуса другого, тоже назначенного экспертом волею административного управления премией, – и мало ли таких экспертов сегодня на бедную или богатую, мнения разнятся, – русскую современную литературу!

Дмитрий Бак, пишущий преимущественно о поэзии, печатает книгу под названием «Сто поэтов начала столетия», собирает всех вместе по горизонтальному принципу, принципу алфавита, не выделяя никого по качеству, оставляя оценку и придирки за скобками. Его «современный канон» принципиально вне иерархии[132]. По тому же пути пошло и преобразование премии «Поэт», просуществовавшей дюжину лет, удостоившей звания лауреата «за наивысшие достижения» Александра Кушнера, Олесю Николаеву, Олега Чухонцева, Инну Лиснянскую, Тимура Кибирова, Сергея Гандлевского, Виктора Соснору, Максима Амелина… Теперь почти 100 членов жюри премии «Поэзия» (соответственно, большое число номинаторов) выбирают одно стихотворение – один поэтический перевод – одну статью о поэзии из множества номинированных. Принцип иерархии принципиально размыт – так же как и в премии «Большая книга», где механизм еще более лукав: отбор из списка выдвинутых издательствами осуществляют всего три (теперь к этому свелось) эксперта, по своим – трем – вкусам, они же и второй раз фильтруют свой же список примерно до 9–15 книг, а потом 100 человек, входящих в жюри, голосуют по короткому списку баллами, и путем подсчета баллов счетная комиссия в своей комнате определяет победителя[133].

И тут я еще раз вспомню И. Сухих: «В эпоху плохо понятого постмодернизма формирование канона пытаются представить по образцу создания бестселлеров. Большой канон заменить модным [через] усилия критики и рекламной журналистики, авторские и издательские спекуляции, опять-таки связанные с рекламой. По существу, речь идет об утрате иерархии». Происходит «реструктуризация культурного пространства по принципу супермаркета»[134].

В результате работы нескольких фильтров – журнального, издательского, премиального – определилось («отстоялось») несколько имен современной прозы последних десятилетий, опознаваемых всеми перечисленными институциями: среди них Михаил Шишкин, Владимир Шаров, Евгений Водолазкин, Алексей Иванов, Гузель Яхина. Ягеллонский университет дважды проводил международные конференции «Знаковые имена русской литературы», Михаил Шишкин (2017) и Евгений Водолазкин (2019), с десятками докладов, позже выпущенных в двух коллективных монографиях[135].

Итак. Список может двигаться в разные стороны литературного процесса, в зависимости от экспертизы. Единого канона в современной литературе нет, а сам литературный капитал каждого из перечисленных может быть легко утрачен или «арестован» на время разбирательства – в связи с репутационно неприятным обвинением в использовании чужих наработок или, как у Яхиной в связи с романом «Эшелон на Самарканд» – обвинением в использовании (и чуть ли не в плагиате) материалов историка, ранее разместившего свои наработки и даже сценарный план по тому же историческому событию в социальных сетях.

Получается, что вместо одного литературного канона и, соответственно, капитала (большого, крупного, который можно инвестировать – хотя бы через перевод – в другие литературы) мы в России сегодня имеем много разных и отдельных канонов.

И – капиталов. Гораздо меньшего размера. Порой сомнительных. И с инвестициями (переводами, изданиями за рубежом и т. д.) у нас проблемы. По крайней мере, переводы поддерживаем с помощью Института перевода, спасибо ему, продвигающему современную русскую прозу.

Капитал разделен.

Есть капитал у толстых литературных журналов, обедневшей литературной аристократии, ведущей родословную из начала советского века.

Внутри советской истории каждый из журналов прожил несколько десятков лет, возраст солидный, под или за 90. При всех различиях идейных позиций и эстетических ориентаций журналы помнят и постановления ЦК КПСС, и времена цензурных запретов, и возможности, окрылившие советские издания после прихода Горбачева. Они пережили несколько эпох – исторических, политических, литературных. И сегодня продолжают отбирать, проводить предложения через фильтры, встраивать, рискуя, новые произведения в старый канон.

Результаты отбора и формирования канона из годовых публикаций журналы представляют в премиях: «Антология», утраченная (увы) межжурнальная Премия имени Казакова («Новый мир»), ежегодные премии всех «толстяков» – «Знамя»[136], «Дружба народов», «Звезда», «Урал». Премия Белкина за 10 сезонов своего существования охватила более 500 выдвижений от всех литературных «толстяков» и разных, в том числе некоммерческих, издательств, призывая участвовать всемирные русскоязычные и провинциальные, и они активно участвовали. У премии был иной, нежели сейчас в крупных премиях, принцип: замечать незамечаемое (сопротивления маркет-крупноформатности), отмечать книги и журнальные публикации вне стандарта – как это завещал нам Пушкин внеформатными «Повестями Ивана Петровича Белкина» с их мистификационностью и парадоксальностью. Эта премия была заточена не на формирование канона, а на прозу уникального русского формата.

Журналы вполне допускают и возможность рисковать своим символическим капиталом, чтобы нарастить новые проценты. В случае провала они теряют не часть капитала – они теряют будущее. Тогда символический литературный капитал утекает в другое место. Ну что ж, такова литературная жизнь.

В начале XXI века журналы стали утрачивать авторов, не столько старых, сколько новых, перспективных.

Сначала из журналов стали уходить те, кто увеличивал журнальный капитал, – например, Виктор Пелевин, который начал печататься в «Знамени», получил здесь известность, премии, репутацию. И – покинул журнал, заключив прямой контракт с издателем на гораздо более выгодных для себя условиях.

Владимир Сорокин, например, никогда не вступал в отношения ни с одним отечественным журналом.

Не столько число, сколько качество известности журнальных авторов стало сокращаться. Кто ушел в мир иной – кто прямо к издателю. Нельзя не отдать должное Редакции Елены Шубиной, подхватывающей для себя больше, чем «лучшее из возможного», – потому что отсев все равно впереди, пусть участников заезда будет как можно больше. А попадание в списки (предканон) – дело рукотворное (писательски-издательски-премиальное). Главный завет для авторов этой редакции – писать как можно активнее и больше, желательно по книге за год. Кто не выдержит (многие не выдерживают), кто снизит качество (увы, бывает) – сам и виноват.

Последним крупным игроком и «живым классиком» на журнально-издательско-премиальном поле был Владимир Маканин (кстати, так и не вошедший в издательский «круг Шубиной», оставшийся в «Эксмо»), с математической точностью рассчитывавший порядок своих публикаций, поочередно в «Новом мире» и «Знамени», получивший много премий разного веса и калибра, европейских и российских, – и получивший за все это посмертно «пинок» от уязвленного его счастливой писательской судьбой Александра Проханова в последнем по счету романе с ключом «ЦДЛ». В том же романе Проханов ностальгически вспоминает о былой включенности главного (авто) героя, писателя Куравлева (имечко долго не искали), в советский канон – с помощью благодетеля Георгия Мокеевича Маркова (записан прямо так, под собственным именем и фамилией – благодарность не ржавеет) и признавшего его постинсультного Шолохова. И вот что тогда значило включение в советский канон: «И вот оно случилось, невероятное чудо. Куравлев получил квартиру, и не просто жилье… от Союза писателей квартиру на улице Горького, в том самом угловом доме, облицованном бурым гранитом, что вызывал в нем тайное влечение…

В нем жили советские знаменитости. Сразу после возведения дома в нем поселились Алексей Сурков и Михаил Исаковский, секретари Союза… Андроников переехал в новый роскошный дом, построенный Союзом, а на освободившееся место поселили Куравлева.

Он не сомневался, что это награда за книгу об Афганской войне, как и орден Красного Знамени». Перечисляются имена именитых соседей по подъезду – «Алексей Сурков, артист Збруев, Николай Сличенко, Алексей Маресьев, вдова Сергея Королева».

«Теперь он был не один. Был с теми, кто олицетворял государство».

Советский канон имел еще одно название – номенклатура. Как осторожно шутили в волшебные советские времена, на Сталинскую премию можно было купить дачу, сменить жену и квартиру.

Процесс продолжается – и журналы рекрутируют молодых и неизвестных. Они тоже могут войти когда-нибудь в канон – но те, кто уже вошел или входит, стараются по-быстрому предложить себя издателю напрямую.

Так отдельные успешные издательства создают свой капитал – благодаря тем авторам, на которых «поставили» (как в карточной игре). Главными советниками в этой ставке для редакторов являются не критики, не их обзоры и рецензии – маркетологи. Издательские маркетологи измеряют успех и капитал не вхождением в предполагаемый канон, а количеством продаж, то есть деньгами. Вот мы и вернулись туда, откуда шли, – к валюте, к капиталу. Он бывает не только символическим.

И тем не менее процесс формирования русского литературного канона идет с участием всех заинтересованных сторон. Ежегодно, ежемесячно и даже ежедневно журналы и издательства фильтруют поступившие рукописи, определяют свою программу на ближайшее время, возвращаются к уже опубликованному – продумывая выдвижения на премии (на смену «Казаковке» пришла премия за рассказ имени Валентина Катаева, и премию Бабеля, тоже за рассказ, не забудем), как бы их решения ни подвергали критике и даже обструкции. Но премий так много, что влияния их на небесный канон все меньше.

2021

Метафора, увеличенная до размеров романа

Если держать в сознании свод русских романов новейшего времени, представленный хотя бы в лонг- и шорт-листах премиальных сюжетов, то можно зафиксировать две тенденции. Первая – это «жанровая неопределенность» романа, отмеченная, в частности, Евгением Абдуллаевым в статье «Свободная форма»[137], опирающейся на известное определение романа М. М. Бахтиным – «единственный становящийся и еще не готовый жанр»[138]. Подтверждая ту же тенденцию, усиленную стократ в современном романе, остановлюсь на еще одном явлении, скрепляющем эту вечно меняющуюся, находящуюся в процессе трансформации форму, – я имею в виду появление и проявление (развертывание) метафоры в романе.

Леонид Карасев в анализе поэтики художественного текста (русской классики) применяет заимствованный из математики термин «фрактал»: следуя свободной Википедии, «множество, обладающее свойством самоподобия». Фракталы, поясняет автор в статье «Достоевский и фракталы» («Новый мир», 2021, № 1), – это «структуры со сходным устройством: части, из которых состоит целое, повторяют, варьируют главные черты целого»[139]. Для конкретизации этого понятия автор иллюстрирует его примерами – Солнечная система, дерево с ветвями и ветками; по тому же принципу, так же устроены университет, армия и т. д. Везде отмечается принцип подобия, положенный в основу части и целого. Поэтика, которая исследует эту архитектонику на глубинных основаниях текста, является онтологической. Именно при помощи онтологической поэтики Карасевым анализируются «Преступление и наказание» и другие романы Достоевского.

Метафора в прозе может выполнять те же функции, что и в поэзии. Вспомним «панметафористику» Бориса Пастернака, определение Н. Н. Вильям-Вильмонта, – в которой, по его словам, «синтезируются метафористика Шекспира, метафорическая емкость Ленау, динамизм метафоры Гёте»[140]. Вспомним высказывание Иосифа Бродского о «восходящей» и «нисходящей» метафоре в поэзии. Вспомним, наконец, наших метаметафористов Алексея Парщикова, Александра Еременко и пр. Однако приведу справедливые слова Н. Д. Арутюновой из ее предисловия к сборнику «Теория метафоры» 1990 года издания: «Метафора расцветает на почве поэзии, но ею не исчерпывается»[141]. Но и в прозе у метафоры могут быть разные функции.

Одну из них Пушкин иронически заклеймил как попытку «оживляжа»: «Но что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано поутру – а они пишут: едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба – ах как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее»[142]. Проза Пушкина нацелена на точность выражения и практически свободна от тропов – чего нельзя сказать о Гоголе, от прозы которого ответвляется иная линия развития русской прозы, переадресуем знаменитую метафору Юрия Олеши – полная цветов и листьев.

«На старости лет я открыл лавку метафор, – замечает Юрий Олеша. – Я предполагал, что разбогатею на своих метафорах. Однако покупатели не покупали дорогих, главным образом покупались метафоры “бледный как смерть” или “томительно шло время”, а такие образы, как “стройная как тополь”, прямо-таки расхватывались. Но это был дешевый товар… Я был убежден, что разбогатею. В самом деле, у меня был запас великолепных метафор»[143]. Запас «великолепных метафор» Олеша тратит и в романе «Зависть» – чего стоит хотя бы «Нежно желтело масло его тела», – но на территорию всего романа метафоры не претендуют. По остроумному предположению Александра Гениса, поздний Олеша не смог создать новый роман потому, что «великолепные метафоры», от каждой из которых было трудно отказаться, его переполняли, оставаясь россыпью в отдельных записях.

В «Театральном романе» Михаила Булгакова герой-повествователь Максудов собирает гостей и читает им свое новое сочинение. Выпивая и закусывая, гости обсуждают услышанное.

«Суждения их были братски искренни, довольно суровы и, как теперь понимаю, справедливы ‹…›

– Метафора! – кричал закусивший.

– Да, – вежливо подтвердил молодой литератор, – бедноват язык. ‹…›

– Да где ж ему не быть бедноватым, – вскрикивал пожилой, – метафора не собака, прошу это заметить! Без нее голо! Голо! Запомните это, старик!»

Метафора, без которой «голо», – один из тропов, элемент поэтики. Но метафора может быть и основой, фундаментом, структурой художественного мира произведения как целого. Метафора в таком случае – смысло- и текстопорождающий механизм, средство концептуализации. Вспомню пример, приводимый еще моим учителем, преподавателем филологического факультета МГУ Владимиром Николаевичем Турбиным: в пословице «Черная корова весь мир поборола» содержится метафора ночи, а ее реализация в сознании рождает целый сюжет. Еще одна приводимая им в лекции о поэзии Тютчева любимая метафора: «Как бы горячих ног ея / Коснулись ключевые воды». Реализация метафоры, пронизывающая чуть ли не все уровни произведения, может базироваться и на индивидуальном авторском замысле, и на архетипах коллективного бессознательного.

Ю. И. Левин в работах «Структура русской метафоры» и «Русская метафора: синтез, семантика, трансформация» определяет суть метафоры как «сокращенное противопоставление»[144].

Внутриметафорический контраст организует романы (и их названия сжимают метафору до предела) «Война и мир», «Преступление и наказание». Аналогичная, по сути контрастная, метафора может быть заложена и в однословном названии, будь то «Идиот» или «Воскресение».

Обратившись к прозе последних десятилетий, мы обнаружим разные, если не все оттенки употребления метафоры – от элемента текста до мегаметафоры, организующей произведение как единый текст. При этом воспользуемся инструментарием онтологической поэтики, которая «представляет собой движение сквозь текст, сквозь описываемые события к его подоснове, к тому, что не присутствует в тексте явно, но организует его как целое». Л. Карасев раскрывает компоненты произведения, которые задействованы в таком целостном подходе: композиция, сюжет, образы персонажей, время и пространство, интерьер, деталь – все подчинено реализуемой метафоре[145]. Л. Карасев работает с классикой – мы будем привлекать к анализу современную словесность.

Начну с Андрея Битова. «Пушкинский дом», написан в 1964 – 1971-м, впервые опубликован в СССР в 1987 году[146].

Роман, особенно вначале, густо метафоричен, пересыпан метафорами. Но глобальной и организующей весь роман мегаметафорой является метафора утраты великой русской литературы, разрушения и превращения ее в мертвый музей.

Главный персонаж, Лева Одоевцев (имя и фамилия героя отсылают и к золотому, и к серебряному векам), – «зачат в роковом 1937-м». 1937-й – столетняя годовщина смерти Пушкина, отмечавшаяся с помпой и государственной, я бы добавила имперской, пышностью (заметим на полях: при особом пристрастии Битова к датам, смыслам которых он позже посвятит несколько эссе, его цифровой выбор никогда не случаен).

Перейдем к названиям частей и глав «Пушкинского дома». Прологу дано название «Что делать?», далее роман делится на три большие части:

1. «Отцы и дети»;

2. «Герой нашего времени. Версия и варианты»;

3. «Бедный всадник. Поэма (о мелком хулиганстве)».

Главы – «Выстрел», «Маскарад», «Сфинкс», «Фаталист», «Невидимые глазом бесы», «Дуэль».

По цензурным причинам издать роман в СССР не удалось. В 1975-м в издательстве «Советский писатель» Битов, будучи аспирантом ИМЛИ, выпустил статьи из романа, написанные якобы его героем (привет «Доктору Живаго»), отдельной книгой – Лева анализирует «Пророка» Пушкина, «Пророка» Лермонтова и «Безумие» Тютчева. Подбор материала отличает особое изящество, все три стихотворения были сочинены поэтами в 27 лет (оммаж цифровым суевериям автора).

Начало замысла «Пушкинскому дому» положил суд над Иосифом Бродским. Для автора и дело Бродского, и Ленинград-Петербург, и Россия – все это так или иначе представляет Дом Пушкина, Пушкинский дом – только «без его курчавого постояльца».

Из другой прозы Битова. Реализация метафоры «Пушкинский дом» в нон-фикшн. Автор идет по Невскому: 1971-й. Встречает Бродского.

«“Что так рано?” – “Да вот роман сдал в издательство”. – “Как назвал?” – “Пушкинский дом”. – “Неплохо. А я сегодня открытку от Набокова получил”. – “Что пишет?” – “Что «Горбунов и Горчаков» написан редким для русской поэзии размером”. – “И все?”

Набокова я еще не читал ни строчки.

И Иосиф хмыкнул, как только он умел»[147].

Венедикт Ерофеев, по определению современной критики, восстанавливает «взаимодействие русской литературы с самой собой» и через «метафоризацию алкогольной культуры»[148]. Присутствие автолитературоведения у Андрея Битова в романе и у Венедикта Ерофеева в поэме «Москва – Петушки» (и других текстах) – очевидно. Автолитературоведение – с иронией и сарказмом. В рассказе «Отщепенец» Венедикта Ерофеева читаем: «Пушкин… какое русское ухо не навострится при звуке этого священного звука?», далее идут Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Блок… рефлексия над своим словом как изначально принадлежащим русской литературе сопрягает весь текст романа – и текст поэмы – в единое целое.

Конструирование смысла как развертывание мегаметафоры происходит в романах Владимира Шарова – «Репетиции», «Старая девочка», «Возвращение в Египет», «Воскрешение Лазаря», «Царство Агамемнона». Владимир Шаров как художник-смысловик изначально занят поиском культурно-религиозно-исторической мегаметафоры для всего романа. Иногда (но необязательно) эта мегаметафора запечатлена в названии.

Людмила Петрушевская называет так роман – «Время ночь. Записки на краю стола»[149]. Роман замаскирован под документ – дневник (имитация документа, внутри которого прячутся еще документы, дневник и т. д.). Хронику распадающейся в позднесоветской повседневности, по сути – аду, семьи фиксирует в записках героиня-повествователь Анна Андриановна, поэт с отчетливо литературным намеком, данным в имени. Мегаметафора «время – ночь» разворачивается на разных уровнях – от времени суток до состояния души, до семейных отношений, до самого общества – погружения в душевную ночь всех вокруг: медсестры, фельдшера скорой помощи, врача. «Теперь я проснулась среди ночи, мое время, ночь, свидание со звездами и Богом, время разговора, всё записываю»[150]. Но ночь – это еще и метафизика Петрушевской, которая не магнитофоном работает. Метафора реализуется через бытовые детали, которые читаются как знаки трагедии, фатума. Речь устная сочетается с речью письменной, изысканной, с гоголевским синтаксисом – «Обманщица природа! О великая! Зачем-то ей нужны эти страдания…»[151] Ад обыденности здесь уживается со знаками высокой культуры, создавая перепадами стиля «эффект метафизических сквозняков». Марк Липовецкий, которому принадлежит это наблюдение, акцентирует «исключительную литературность» Петрушевской[152]. И заканчивает Петрушевская на высокой ноте: если время – ночь, то жизнь – это приближение смерти: «…Все-таки болит сердце, все ноет оно, все хочет отмщенья. За что, спрашивается, ведь трава растет, а жизнь неистребима вроде бы. Но истребима, истребима, вот в чем дело».

В романе Владимира Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени»[153] эпиграф взят из авторского предисловия к роману Лермонтова; и названием, и эпиграфом – подчеркнуто дважды, чтобы уж никто мимо глаз не пропустил. А в самом начале читаем: «Кто бы из русских читал Хайдеггера, если бы не перевод Бибихина»[154]. «Я – писатель-интеллектуал» (герой о себе) определенно соседствует с самоопределением «я – графоман». После филолога Левы и поэтессы Анны Андриановны русская литература опять на рандеву сама с собой. (Замечу, что все авторы родились около 1937 года.) Автор-повествователь ничего не сочиняет (кроме внутреннего монолога длиной во всю протяженность романа), но его пишущая машинка прикована к раскладушке – с этим имуществом он и переходит из квартиры в квартиру бесконечного дома, который он именует Общагой, – Общага с заворачивающимися за углы зловещими коридорами и само подполье, «андеграунд», составляют мегаметафору романа, пропущенную через крушение ценностей русской словесности, гуманизма, – тут уже не маску Пушкина разбивают: вместо насаждавшейся ею любви и сочувствия к маленькому человеку торжествует преступление, двойное и дважды безнаказанное убийство. «Мы – подсознание России. Нас тут прописали. При любом здесь раскладе (при подлом или даже самом светлом) нас будут гнать пинками, и мы будем тыкаться из двери в дверь и восторгаться длиной коридора ‹…› в надежде, что нам отыщется комнатка в бесконечном коридоре гигантской российской общаги»[155].

Метафору разрушения гуманистических ценностей русской литературы сам автор, писатель Маканин, уже от своего лица дал в эссе-докладе на Франкфуртской книжной ярмарке, позже напечатанном в журнале «Новый мир»[156]. Начиная с благополучно-усадебного мира в литературе, если выстроить последовательный ряд, идет процесс понижения и лишения собственности, материальной и духовной, процесс «раздевания» героя, и ряд ее героев замыкает Иван Денисович, идеально обобранный, – у которого нет ничего, кроме ложки.

Новая закономерность развития романной формы – интеллектуализация мегаметафоры. Мегаметафора обретает аналитический характер, отражая новую парадигму искусства конца XX – начала XXI века.

Метафора «черновик человека» проходит через фабулу одноименного романа Марии Рыбаковой[157]. На первой странице героиня покупает пистолет, на последних – убивает, а в середине – сюжет о том, как сквозь первые десятилетия жизни проявляется набросок (черновик) личности главной героини, одаренной особым поэтическим даром.

Девочка-вундеркинд – на нее «ставит» знаменитый поэт, компенсирующий утрату своего таланта использованием для повышения собственного рейтинга личность девочки-девушки.

Она тоже способна на убийство – как и герой-повествователь Маканина, – только в ее случае это месть за использование, а в случае Маканина убийства вообще не мотивированы.

Роман «Черновик человека» – о проявлении и утрате дара, утрате возможности стать человеком.

В романе «Если есть рай» Мария Рыбакова на первой же странице реализует метафору ада – рая. Здесь – через конкретное описание погружения в серную воду будапештских бань. «Запомни тебя и меня, разгоряченных и раздетых, под куполом кирпичного неба, пронзенного звездами, запомни, как пахнет эта вода – серой, тухлыми яйцами, адом, – запомни, что ты боишься ко мне прикоснуться, что я боюсь прикоснуться к тебе, и все – еще только преддверие, история еще не началась, дух божий только носится над водой»[158]. Мегаметафора ада – рая, рая – ада, холода – жара, смерти – жизни и любви – предательства будет переноситься из Будапешта в Москву, из зрелости в детство, из школы на берег священной реки Ганг.

Эта же мегаметафора будет, видоизменяясь, сопровождать движение сюжета отсылками к библейским историям – но вместо яблока новая Ева даст новому Адаму книгу – книгу писателя-эмигранта, и в изгнании сохранившего в своем творчестве родной язык, книгу, которая привела ее в этот будапештский райский сад. Именно этот писатель, чей прах нашел упокоение в далекой от Будапешта Калифорнии, появившись в романе, объединяет героев обручем метафоры (книги – яблока – рая).

Возникнув с первых слов в романе Андрея Дмитриева «Этот берег»[159], река Днепр вызывает в памяти читающего немедленную ассоциацию с абзацем из Гоголя («Чуден Днепр…»), который в школе обязывают учить наизусть. Днепр конкретный – Днепр литературный – Днепр метафизический, река смерти, хоронит двух мальчиков под осыпью берега. «Этот берег» становится мегаметафорой романа. «Отставной учитель с сорокалетним стажем» сбегает на Украину от доноса и преследований. А его ученицу, из-за встреч и бесед с которой началась его травля, кличут Капитанской дочкой. Метафора другого берега – метафора выбора возможностей, неустойчивости и тревоги.

Итак, проследив по отдельным книгам преображение метафоры путем ее реализации сквозь протяженное семантическое единство, сюжет, композицию, систему персонажей в мегаметафору, можно увидеть тенденцию к сопротивлению размывания жанровой формы романа. Прибегая к метафоре, заключим, что мегаметафора в современном романе – это не только скрепляющий обруч, но и вещество внутри обруча.

Вещество прозы.

2022

Смешанная техника. Заметки о языкомире современной словесности

…Потому что язык не набор инструментов, не словарь, не каталог стилистических средств и риторических приемов. Он – помещение, в котором ты можешь прожить всю жизнь, как в общаге или в своем доме, в глухой деревне или в большом городе.

Гасан Гусейнов

1

Эпиграф – цитата из статьи, продолжившей публикации в рубрике журнала «Знамя», с оттенком ностальгической самоиронии и отсылом к советским школьным учебникам литературы, названной редакцией «Родная речь». Со времен достопамятной дискуссии, продлившейся журнальный год и возникшей из ощущения языковой турбулентности, прошло немало лет, но тревога и битвы «за язык» не прошли, а только усилились. И битвы, которые, казалось, можно сравнить с политическими спорами свифтовских остроконечников и тупоконечников, порой переходят в войны гибридно-настоящие. Война за язык?

Язык – как повод для развязывания войны? Кому бы сказать в 2006-м – не поверили бы. А сегодня с понятной тревогой вслушиваемся в законы, указы, постановления о языке и их интерпретации. Подсчитываем в уме долю слов на русском в новогоднем приветствии президента Украины… Так что проблематика языка отчаянным образом политизировалась. Но я не о политике – я о литературе. Хотя у нас одно без другого не живет – и прошу меня заранее извинить, если все-таки придется прибегнуть к некоторым скрещениям.

Можно проследить изменение лексического состава – от поколения к поколению, от текста к тексту, – следуя течению времени. В начале 2000-х Гасан Гусейнов выпустил прорывную книгу «Советские идеологемы в русском дискурсе 1990-х»; среди его книг по теме – «Нулевые на кончике языка» (2012) и «Язык мой, wrack мой» (2018). Появилась книга Марины Королевой «Чисто по-русски» (2016). В 2016-м и 2018-м вышли «Словари перемен», составленные Мариной Вишневецкой, – здесь собраны слова и выражения, зацепившие актуальные проблемы новейшего времени. В Фейсбуке* существует группа «Слово года», инициированная философом-филологом Михаилом Эпштейном (кстати, та дискуссия в «Знамени» была открыта его статьей «Русский язык в сфере творческой филологии»): слова года добавляются в группе к обсуждению постоянно, в онлайн-режиме.

В книгах лингвистов и на сайтах представлены словарные гнезда вместе с примерами их употребления. И это далеко не всё. Дискуссия о языковых изменениях ведется постоянно – особенно важная в связи с той провокативностью, которую (ожидаемо в общественно-политических условиях) обрели споры вокруг языка как такового, включая язык государственный. Последним взрывом вокруг темы языка стало высказывание Гасана Гусейнова о клоачном русском на его странице в Фейсбуке*, сдетонировавшее как языковая бомба, мгновенно и воочию показавшее качество наших дискуссий – не только вокруг языка. Надо сказать, что качество таких «полемик» сильно испортила идеологическая обстановка. Я бы даже вспомнила строчку Иосифа Бродского о бывшей возлюбленной: «…и ‹…› чудовищно поглупела». Строчка, конечно, нехорошая, неэтичная, но своя правда высказана.

Что же касается именно литературного языка, то на протяжении 2006 года рубрика «Родная речь» (№ 1–12) завершилась круглым столом самих пациентов, то есть писателей. Статьи филологов Максима Кронгауза, Ирины Левонтиной, Гасана Гусейнова, Михаила Эпштейна, Светланы и Георгия Хазагеровых, Людмилы Зубовой дополнили краткие эссе Максима Амелина, Бориса Екимова, Олега Ермакова, Владислава Отрошенко, Олега Павлова, Светланы Кековой (заключительный круглый стол «Язык наш свободен…»).

В современной русской прозе язык (наряду с героиней – русской литературой, о чем сегодня не будем, отложим на потом; одним из памятных был сюжет «Генацида» Всеволода Бенигсена) стал… сюжетообразующим. Непосредственно «вокруг языка», его реформ и изменений разворачиваются сюжеты «Урока каллиграфии» Михаила Шишкина, романов «Логопед» Валерия Вотрина, «Пустырь» Анатолия Рясова. Сюжеты, порождающие для своей реализации «новые» – старые (устар.) языки или смешивающие временные слои языка, легли в основу романов Алексея Иванова и Евгения Водолазкина (работа со смешением русского и украинского в романе «Брисбен», в отличие от «Лавра» с его инкрустациями современного русского в средневековый, получилась тенденциозной, да и весь роман прихрамывает из-за идеологического задания, напрасно приданного сюжету автором). Как заметил по поводу актуализации и проблематизации культурно-речевой ситуации в эссе «Предисловие и послесловие» Алексей Иванов, «проблема устройства речи» – это проблема «устройства социума». Отсюда и его историческое языкотворчество под слоганом «Каждому периоду свой язык». Анатолий Рясов в эссе «Письмо языку» дает свое определение: «Перед нами дымящийся палимпсест, включающий в себя множество смысловых наслоений», и еще: «язык не закрытая структура, но и не творческий процесс человека, – это нечто, непрерывно творящее самого себя». «Язык – это способ существования ‹…› литературного сознания», – утверждает Михаил Шишкин. «Любая дорога со временем приходит в негодность», «дорога языка» зарастает «пустословием», а писатель творит свой «языкомир».

2

По отношению к языку, «непрерывно творящему», в современной словесности существует два подхода. Первый – следовать языку в его изменениях, работать с жаргонизмами и сленгом, фиксируя язык в наростах, в том числе злокачественных. Второй – игнорировать эти изменения как скоропортящиеся и скоропроходящие. Об этом тоже размышляет Михаил Шишкин, самодостаточно унесший с собой (и в себе) русский литературный язык, как он его понимает: «Язык улицы, телевизора, газет, сленг, мат – из этого я хотел уехать, еще находясь в России, но никуда не уезжая. ‹…› Тот язык, в который ты хочешь уехать, ты можешь создать только сам. Вот этим я и занимаюсь: созданием языка русской литературы». Амбиция, однако! Но чрезвычайно полезная писателю – тут Михаилу Шишкину пригодилось подспорье Владимира Набокова, конечно, – и совсем не случайно один из рассказов «позднего» Шишкина называется «Клякса Набокова». Она, эта клякса, в общем-то, напомню, никому не нужна и не важна, но для заброшенного на Швейцарщину героя повествования она необходима – контакт с ней, ощупывание внутренней стороны письменного стола.

Предваряя книгу «Довольно слов: феномен языка современной российской прозы» (2017), филолог Юлия Щербинина замечает: возможно, современная литература есть «самое правдивое зеркало речевой действительности». Но ведь отражая, зеркало всегда искажает – от минимальной неточности до «королевства кривых зеркал». (Процитирую Захара Прилепина, вернее его героя, – редко совпадаем, но тут произошло: «Все зеркала искажают то, что отражают».) Я обращаюсь к меняющемуся отражению речевой действительности в современной словесности по мере надобности, сосредоточившись на языке как системе художественного выражения. Ведь в литературе язык – это и материал, и средство организации этого материала.

Язык живописи – не только краски, их набор особый у каждого направления и у каждого художника. Театральный язык – особый у каждого творчески состоятельного театрального режиссера. Особенности киноязыков Алексея Юрьевича Германа или Александра Сокурова отчетливые в сравнении с киноязыками Сергея Параджанова или Эльдара Рязанова. Кино говорит на разных языках. Но то, что понятно в других видах искусств, в словесности выглядит сложнее. Современный зритель без киноведческих подсказок разбирается в киноязыке, считывает подтекст приемов. Современный читатель (и мой сестробрат – литературный критик) этим особо не заморачивается.

В 1990-м в журнале «Знамя» была напечатана моя статья под названием «Смена языка». Один из вопросов, на который я постаралась тогда найти ответ: существует ли связь языка прозы (в его художественно-функциональном, а не словарном аспекте) с изменениями общественной жизни конца 1980-х? Меняется ли язык в его структурообразующем, «надъязыковом» качестве в новой словесности в связи с отменой цензуры (тоже последовавшей в 1990-м)? Или проще: какой язык выбирает новая проза? Как она звучит в гулком, освобожденном от заморочек пространстве?

Особым артистическим маневром обхода табу и преодоления запретов в «длинные 1970-е» был так называемый эзопов язык, благодаря которому удавалось обходить бдительного цензора, нацеленного на выявление подтекстов и аллюзий. Для этого приходилось изобретать особые средства художественно-языковой выразительности, расширяющие литературный инструментарий. Иосиф Бродский в эссе «Похвала эзопову языку» говорит о непосредственном влиянии вынужденных ограничений на артистизм, красоту выразительности (добавлю – преодоление советского новояза, советской речи). Лев Лосев посвящает поэтике эзопова языка диссертацию (вышедшую книгой на английском языке, подаренной мне с надписью: «От собрата-эзоповеда»). Возвращаюсь к статье, которой в этом году исполнится 30 лет (и написанной мной одновременно с книгой о Фазиле Искандере – «Смех против страха»), – в ней отмечается изменение языка художественной литературы в сторону прямой речи. (Кризис Искандера-прозаика, полагаю, последовал в связи со сменой языка.) Замечу, что в эссе «Пространство прозы», обращаясь к произведениям, появившимся в печати накануне 1990-х, – Татьяны Толстой, Вячеслава Пьецуха, Владимира Маканина и Михаила Кураева, – Андрей Синявский пишет о предваряющем пришествие прямой речи артистизме: когда «каноны и постулаты соцреализма настолько устарели или опротивели, что никто из серьезных писателей ими уже не пользовался», на смену им приходит проза с «повышенным чувством художественной формы», восстанавливающая по мере сил богатейшие языковые возможности «упущенного прошлого» (имеются в виду разнообразные языки русской прозы 20-х годов XX века).

Прямая речь новой прозы на это историческое мгновенье стала адекватной самой реальности, отражала ее без специфических художественных фильтров (эзопов язык Фазиля Искандера, исторические аллюзии Юрия Трифонова и Юрия Давыдова, псевдоисторический роман, историческая фантазия Булата Окуджавы). А накануне «прямой речи» – цветущее барокко ранней Татьяны Толстой, затейливо аранжированное двуголосье Кураева. В «Пространстве прозы» Синявский выделил эту прозу (с добавлениями Пьецуха и Маканина) в отдельное артистическое направление.

Прямая речь отставила артистизм (получается, вынужденный) в сторону. Литература заговорила через так называемую чернуху, освоила новую натуральную школу, новый физиологический очерк. И быстро его забыла. Могу напомнить хотя бы одно имя: Леонид Габышев, «Одлян». Предисловие к публикации в «Новом мире» тогда написал исключительно чуткий к языковым переменам Андрей Битов.

Прошли годы – и в начале XXI века Роман Сенчин, Валерия Пустовая и Сергей Шаргунов статьями, эссе и даже манифестами объявили о вызовах «нового реализма», который тоже ориентировался на «прямую речь». После их заявлений и литературных произведений в духе «нового реализма» опять-таки прошли годы.

Как работает механизм изменений в сфере литературного языка сегодня? Что пришло или приходит на смену «новому реализму»?

Приведу саморефлектирующие слова молодого поэта Ирины Любельской: «Литература – это не только фактография, свидетельство о событиях в мире вещей, социума, личных событиях ментального, чувственного мира. Это пространство уникальных событий языка» (из выступления на дискуссии «Знамени», 2019, № 6, по следам «молодого» номера – «Знамя», 2019, № 3). Вы скажете – это говорит поэт. А я скажу – это отмена востребованности «прямой речи» новыми писателями.

Попробую зайти со стороны опять-таки языковой, но теперь в словарном понимании.

3

Известно, что ничто так быстро не появляется и не исчезает, как сленг. Попробуйте перечитать ранние рассказы Василия Аксенова, и станет ясно, что аксеновским жаргонизмам потребуются сноски и свой словарик, что «герла» и прочее давно исчезли, вымыты из словаря потоком времени. Стоит сравнить рассказы Василия Аксенова с рассказами Андрея Битова (того же периода), – увидим, что Битов их избегает, не инкрустирует в прозу. (Замечу в скобках, что Битова волнуют другие слова, те, что в словаре помещаются, как «устар.», вспомним его эссе, посвященное словарю.)

При этом сам литературный язык раннего Битова производит эффект остро современного.

Недавно я провела опрос среди студентов и магистрантов филологического факультета МГУ, предоставив им возможность откомментировать на семинарских занятиях статью Ольги Северской, ведущего научного сотрудника отдела корпусной лингвистики и лингвистической поэтики Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН «Легко ли говорить с молодыми?», опубликованную в особом номере журнала «Знамя», вышедшем под слоганом «Юность – это возмездие» (2019, № 3). Лингвист приводит примеры речи молодых, деля их по группам: шаблоны – заменители слов («дисплейные слова»), эмотиконы, волшебные слова, блатные, запретные, модные и т. д. Примеры всех развеселили – например, в гнезде «Школа»: «Директор – авторитет, бугор или главарь, киллер, антикиллер и терминатор, великий деспот, Иван Грозный, фюрер и феодал, король джунглей и царь зверей, зоркий сокол, удав или скунс, а также дир-дир, дирижабль, дуремар, доставало, директор дурдома и почему-то бабуля, мамка и важная тетя. Директор с завучем – это Герасим с Му-Му, дама с собачкой, Слон и Моська, Хорь и Калиныч, Чук и Гек, Чип и Дейл…» Однако студенты и магистранты ответили дружным отторжением: «Мы так не разговариваем». А в литературе?

Молодые писатели, да и писатели среднего поколения используют «языковые» возможности гаджетов (включая чокнутые эсэмэски) в диалоге персонажей. Возможности самих гаджетов как записывающего устройства (мини-компьютеров) отмечаются Дмитрием Даниловым, который весьма остроумно выносит им благодарность перед началом повести «Сидеть и смотреть»: «Все нижеприведенные тексты ‹…› были написаны в режиме реального времени при помощи смартфонов Samsung Galaxy Note II ‹…› автор выражает всем устройствам свою искреннюю благодарность». Ну и? Спасибо за помощь при записи, но язык-то здесь при чем? «При чем» у Дмитрия Данилова бывает выбранный им для отдельного сочинения в прозе синтаксис, это безусловно. Но никак не записывающее устройство.

Поминает свой смартфон за помощь при создании «особой формы» и Владимир Козлов в предисловии к текстам трудноопределимого самим автором, на минуточку – доктором филологических наук, главным редактором литературно-исследовательского журнала поэзии Prosodia, жанра: «Этот жанр возник случайно – я делал путевые записки в смартфоне, чтобы не забыть первых впечатлений, ассоциаций и попутных соображений. Однако поначалу я думал, что это сырье для каких-то будущих вещей в неизвестных жанрах. А потом понял, что эти сгустки хороши именно как сгустки – в том синкретическом, непрофессиональном виде, в котором поэзия еще неотделима от прозы, мысли от чувств, эссе от травелога, глобальное от локального ‹…› вроде строфоидов, промежуточных форм между строфичным и астрофичным стихом. То есть к поэзии мы все же поближе».

Таким образом, носители, подсказывающие тому или иному автору новые приемы, участвуют в поисках нового языка как построения текста, а не словарного помощника.

4

В последние года три в России распространилась новая обучающая институция под названием «Школа креативного письма». Creative Writing School. Школы – разные, для примера возьмем одну из самых авторитетных. В идеологию письма здесь входит – если сформулировать вкратце – уход (не будем пользоваться более резким словом «отказ») от «золотого запаса» литературной классики – ее языка – как устаревшего. Говорит руководитель одной из таких школ Майя Кучерская: «Это другая жизнь, другой ритм, другие человеческие отношения, но главное, другой модус существования речи, русского литературного языка, того, из чего сделана литература. Мы иначе теперь говорим, у фразы иное дыхание, у разговора – интонация, по-другому устроены эллипсисы и референция в языке, лингвисты лучше все это объяснят. Вот почему нельзя, нет физически возможности писать, как Толстой, если только это не сознательная стилизация».

Итак. Литература рассматривается как отражение жизни, язык – как калька ее изменений в сторону «прогресса» (здесь – позитива). Следует вывод: «Вот по этим рельсам, думаю, и движется молодая литература, по крайней мере лучшие в ней. Со спокойствием и достоинством они будут скользить в полное, с пяток до макушки, обновление русского литературного языка».

Обращаю внимание на слово «скользить» – скользить можно вниз (или по поверхности), но никак не вверх. Речевая оговорка?

Как известно, критерием теоретических постулатов является практика. Поэтому процитирую чем случайней, тем вернее – прозу молодых, дабы ощутить въяве «полное обновление» и «легкость языка, отшлифованного сетевым общением». Но не учеников Школы, а молодых, пришедших «с холода».

Для наглядности – три примера.

«Но что, если вся моя жизнь и есть одно большое пророчество? Ведь она и состоит исключительно из случайных людей, слов, трещин в асфальте, книг, дождей и знойных дней, действий и, конечно, собственных, моих личных галлюцинаций, которых я никому не отдам» (Степан Гаврилов. «Опыты бесприютного неба»).

«Был сентябрь. Я сидел за столом и смотрел на подкову. Так сидят в лесу и глядят в костер. Обычная подкова. От лошади. Ничего особенного. Она у меня с четырнадцати лет. Вместо кастета держу. Давно из шкафа не доставал, а тут достал. В Питер летал. К сестре. Она летом в Пермь приезжала. К отцу ездила. ‹…› Он сварщик, бывший алкаш, каратист и морпех» (Павел Селуков. «Подкова»).

«Троллейбуса нет уже долго, и всем ожидающим либо муторно, либо никак, всем, кроме субтильного бомжа, которого привела на остановку скорее доступность общения с ожидающими троллейбус и потому никуда не могущими деться людьми, чем необходимость ехать. Ему весело. Держа руки под мышками, он ходит туда-сюда в условных пределах остановки, тихо посмеивается, злорадно хмыкает, как бы удивляясь чему-то…» (Марианна Ионова. «Мы отрываемся от земли»).

Разные молодые авторы и языки выбирают разные, что определено составом и нашей словесности, где есть разные традиции, от Чехова до Бабеля, к которым они так или иначе «подключаются». Важнее всего то, что они уходят от прямого отражения реальности. И вообще от реализма. Отношения с ним у молодых натянутые: «В современной русской литературе многие авторы, вне зависимости от возраста, пола и бэкграунда, пытаются держаться подальше от реализма, потому что он не всегда позволяет описать реальность в полной мере» (парадокс Евгении Некрасовой взят из ответов писателей нового поколения на анкету «Легко ли быть молодым писателем?»: «Знамя», 2019, № 3). Можно бы выразиться резче, например, в случае Павла Селукова или Анастасии Мироновой, прозу которых сначала можно определять как чернуху нового призыва. Но это не совсем чернуха, а исторический (уже) эпос; как прогляд в 1990-е и самоопределение у Мироновой: «Я люблю вычурную, красивую литературу, которую читают ради самой литературы, ради ее красоты, ради наслаждения одним лишь писательским талантом и мастерством. Но сначала я напишу о том, как жили, на что надеялись и о чем жалеют сегодня те из моих родственников, кто, как ни старался, не смог попасть на страницы журнала “Знамя”, не смог, как бы ни хотел, стать колумнистом ведущих изданий или кинорежиссером. В общем, о тех, кто упал в зазор, в культурную пропасть».

5

И тем не менее, обращаясь уже не к прозе, а к поэзии: смена языка произошла, и слово «зазор», каким пользуется Анастасия Миронова, говоря о социальных различиях, относимо и к эстетическому миру поэзии. Этот зазор можно увидеть, сопоставив платформы двух журналов – «Арион» (увы, этот журнальный проект завершен) и «Воздух» (можно прибавить к публикациям в журнале «Воздух» и новую поэзию журнала «НЛО»). Стихи «смысловиков» – и «использование инновативных литературных языков для фиксации изменений, происходящих с человеком и обществом сегодня» (Денис Ларионов в новомирской рецензии на книгу Ильи Кукулина «Прорыв к невозможной связи: статьи о русской поэзии»). У Ильи Кукулина карта поэзии предстает многоукладной, включающей в каждом конкретном случае слои и контексты, придающие субъекту множество измерений. Но вот что важно отметить. Эта поэзия «разных поэтик» и «поэтических языков» преодолела барьер маргинальности и по своей влиятельности сегодня стала сопоставима с поэзией «смысловиков» (всех поколений).

Так называемая актуальная проза пока остается за чертой, отделяющей ее не только от мейнстрима (и даже от прозы Владимира Шарова или Михаила Шишкина, ломающей традицию, но на ее территории). Эта проза не присутствует ни в премиальных списках, ни в планах крупных издательств. Но она присутствует в общем литературном пейзаже; и хотя она не отвоевала себе тех позиций (фактически паритета), на которых существует актуальная поэзия, – у нее безусловно есть настоящее и будущее.

В анамнезе это проза, сверхудаленная от беллетризма, к которому упорно (с отдельными исключениями, еще больше подтверждающими «правило») склоняют литературу ежегодные крупные премиальные сюжеты, выстроенные так, чтобы побеждала проза с понятным (благородным) месседжем, ясная, внятная, «доступная бедным» – читателям, не обремененным литературным знанием и не заточенным на работу эстетической мысли; или книги, подкупающие читателя верной (благородной) тенденцией, просветительской информативностью. Эти книги льстят читателю при поглощении – и легко становятся бестселлерами – как очевидно в случае Гузели Яхиной. Дорогу эту проложили Дина Рубина, Марина Степнова, честь им и хвала за успех и многотиражность, но все же.

Здесь и Александр Стесин с благородством своего нон-фикшн о врачебной помощи в Африке или Нью-Йорке. Впрочем, все в порядке, не к чему придраться, как и в случае увенчанных теми же премиями биографических книг, составляющих серии теперь уже не только в «Молодой гвардии», но и в издательствах пореспектабельнее, почуявших, что здесь таятся притягательные для читателя магниты. Повторяю, не к чему придраться, единственное, чего они лишены, так это своего литературного языка. Вместо него – средняя (профессиональная, кто спорит) температура по больнице.

Завершая, отмечу еще раз многоукладность современной литературы, где эстетические разногласия временами переходят в холодную войну и даже объявление горячей. Но.

Наступило время смешанной техники, не хочу сказать – эклектики, – когда происходит не взаимоотказ, отчуждение, неприятие, а смешение литературных практик, традиций и ценностей в одном произведении. Воспользуюсь аналогией из области понятий музыкального театра. Напомню о спектакле «Смешанная техника» Музыкального театра оперы и балета имени Станиславского и Немировича-Данченко (опера Кузьмы Бодрова, режиссура Дмитрия Крымова). Задействовано все сразу – и опера, и драма, и кукольный театр, цирк, «иллюзион».

Гибридная техника проявляется в языках театра и кино – в поэтике актуализации классики, нового смещения в сторону аллюзийности и эзопова языка в том числе. (Не было такого никогда, и вот опять.) В «Борисе» Дмитрий Крымов буквально втаскивает в пространство спектакля не только артефакт-гробы исторических предков – но и подобострастное чиновничество (они же первые душители), и шиловско-никассафроновскую живопись, и советско-постсоветскую эстрадную песню, и гламурную кремлядь, сопрягая все это с оживающим средневековым вороньем.

Такую смешанную технику мы можем наблюдать и в работе с литературным языком (языками) у прозаиков, которых можно назвать современными. (Необязательно актуальными.) У тех, кто ставит перед собой литературную задачу. И решает ее с помощью выбора своей поэтики. Так просто – и так сложно.

Ну а дальнейшее покажет будущее.

2020

Когда погребают эпоху. Проза 1990-х и проза о 1990-х

1

Эпоха 1990-х, переломная-переходная в российской жизни и в русской литературе, пока не получила своего однозначного оценочного эпитета. Мозаичный ее портрет складывается из амбивалентных определений. Предугадать, какова идеологическая ориентация определяющего, бывает затруднительно, хотя само время на всем его продолжении было одним из самых идеологизированных в истории литературы и культуры – недаром именно тогда было отмечено «баррикадное мышление» в литературе[160]. Свой сбор с литературного поля 1990-х я назвала «Скрытый сюжет. Русская литература на переходе через век» (СПб., 2003). Переходный период затянулся. На него выпали драматичные события в истории страны – перестройка и гласность, Преображенская революция трех дней августа 1991-го, распад СССР, путч 3–4 октября 1993-го, две чеченские войны и досрочный уход Ельцина в отставку. Лава горячего десятилетия постепенно остывала в памяти общества. Остывала, но в непротиворечивую картину так и не оформилась. Для новых поколений события 1991-го и 1993-го сливаются воедино до неразличимости. По-прежнему расходятся в оценке те, кто называют 3–4 октября 1993 года «расстрелом Белого дома», с теми, кто считает эти дни остановленной попыткой государственного переворота.

Не так давно я искала, как пройти к одному из подъездов Белого дома, здания правительства РФ, и женский голос по телефону указал: пройдите с той стороны, где Белый дом бомбили. Поскольку я провела утро и день 3 октября 1993 года на площади перед зданием, свидетельствую: бомб точно не было.

Так что 1990-е в нашей «семиотически сложной стране» – по определению социолога и главного редактора журнала «Искусство кино» Даниила Дондурея[161] – постепенно переходят в разряд «легенд и мифов», хотя прозаик Андрей Дмитриев рядом, в той же дискуссии 2001 года, заметил: «Мы почти избавились от старых и новых мифов за минувшие десять лет, мы понемногу обретаем адекватное самосознание и способность к свободному от клише и заемных истин умственному усилию»[162]. Надо же, какими мы были оптимистами, даже не верится.

На страничке в соцсетях театрального критика Павла Руднева читаем: «…кошмарные 90-е, когда театр был на задворках всех интересов общества»[163]. И это о времени отмены цензуры, времени архивных публикаций, растущих до миллионов экземпляров тиражей периодических изданий. Свободы выбора для театральных проектов. Короче говоря, входа в запретный город русской культуры. Разноголосица в эпитетах сохраняется – и теперь уже становится предметом изучения: безумные («Colta» при объявлении первого фестиваля «Остров 90-х»), лихие (наиболее часто), суровые, голодные, полуголодные, бандитские, золотые, благословенные, легендарные, святые (эпитет Наины Ельциной на Красной площади во время презентации ее книги «Моя жизнь»), демократические, лихорадочные, криминальные, пестрые, разгульные, анархичные[164]. В поисках «определения неопределяемого» Дондурей заметил из того же 2001 года: «Все минувшее десятилетие наша интеллигенция не смогла справиться с адекватной интерпретацией реальности». Добавляет: и «моделированием будущего. А следовательно, с предложением обществу позитивной мифологии, призванной обеспечить процессы модернизации России». То есть на простом языке предложение «позитивной мифологии» есть предложение сказки с хорошим концом. Есть о чем задуматься – и сравнить с реальностью, которую мы получили за последующие 20 лет. Может, это действительно по вине интеллигенции, не предложившей обществу «русской мечты»? Но вернемся к 1990-м.

Каждое из определений имеет основание в действительности, имеет право на существование, но наиболее полезным для познания эпохи будет принять эту разноголосицу. Однако исходя из идеологической установки последних лет к «отмене 1990-х» и попыток силового возврата в СССР, отмены реальных достижений 1990-х – свободы слова, демократии, принятой тогда конституции, – в официальном дискурсе самым частым стал оценочный эпитет «лихие».

1990-е до сих пор задают вопросы, а ответы ищутся. В том числе через фестивали (в Музеоне, сентябрь 2015-го, в Ельцин-центре, апрель 2016-го), книги («Музей 90-х. Территория свободы», «НЛО»), дискуссии (вышеупомянутая дискуссия «Россия 1991–2001. Победы и поражения». – «Знамя», 2001, № 8). Ретроспективный взгляд на 1991-й был представлен журналом в связи с 30-летием «отмены» СССР на заочном круглом столе «Последний год. Символы-1991» в декабрьском номере за 2021 год (в октябре того же года редакция обратилась к «рожденным после» с вопросом «Советский Союз глазами молодых» – их ответы напечатаны под общим заголовком «Незаставшие»). Краткие эссе авторов разных поколений на вопрос о личном воспоминании-символе прибавляют объемности, но окончательные ответы еще впереди – если после полного обнуления 1990-х «спецоперацией» в Украине, начавшейся 24.02.2022, они вообще прозвучат.

Упомяну еще один сборник, еще одну коллективную попытку осознания эпохи – «Мои девяностые. Пестрая книга», составленный Любовью Аркус (2021). Его авторы, писатели, кинематографисты, культурологи (иных уж нет, а имена других подзабыты) распределены по трем группам, трем разделам: «Девяностые из девяностых» (Дмитрий Пригов, Александр Гольдштейн, Людмила Петрушевская, Михаил Берг, Сергей Кузнецов, Константин Мурзенко, Александр Тимофеевский), «Девяностые из нулевых» (Генриетта Яновская, Лев Рубинштейн, Виктор Топоров, Иван Дыховичный, Павел Кузнецов, Эдуард Лимонов, Эдуард Джафаров, Дмитрий Галковский, Евгений Федоров), а на 1990-е с дистанционки 2020-х смотрят Юрий Сапрыкин, Полина Барскова, Мария Степанова.

Инициируются и новые проекты – Ельцин-центр объявил конкурс пьес о 1990-х под слоганом «Зачем я это помню?». Хороший вопрос, задам его сама себе, – действительно, зачем?

Вернусь к началу – изнутри 1990-х.

2

Все-таки настаиваю на «длинных 1990-х», начало которым положил 1986-й, а окончание – наступающий миллениум.

Я не только прожила это время, отделенное сейчас двумя десятилетиями, внутри него – я принимала самое непосредственное участие в формировании журнальных 1990-х и на протяжении этих десятилетий постоянно комментировала стремительно меняющуюся литературную и общественную реальность.

Но прежде надо определить – какого периода?

В 2021 году Европейский университет в Санкт-Петербурге выпустил двухтомник «Невосторженные размышления». Первый том составили интервью 1995–1996 годов, второй – интервью у тех же респондентов четверть века спустя, 2018 года. Оба тома открываются (после предисловия составителей) интервью с филологом и переводчиком Константином Азадовским. И на первый же вопрос – о влиянии событий 1991 года на его судьбу – Азадовский отвечает: «События 1991 года начались для меня гораздо раньше; их приближение ощущалось весьма определенно уже начиная с 1986 года».

Внутри этого периода уложились два цикла изменений – перестройка Горбачева и президентство Ельцина с чертой, проведенной первой чеченской войной. Это если говорить об обществе, государстве и политике. Что же касается литературы, то этот период предстает единым. Общие процессы продолжались все эти годы, и в первый период «…жили… иллюзиями и надеждами и очень надеялись, что будем успешными детьми наступающего времени»[165]. «…У меня впервые появилось ощущение, будто история движется по восходящей – происходит так называемый прогресс»[166]. Прогресс в жизни – и соответственно, в литературе, была такая эйфория.

А сначала был взрыв, распространивший одномоментно свои взрывные волны на многие литературные явления и институции, пересоздававший литературную реальность, – «непредсказуемость взрывных процессов» проанализировал Юрий Лотман в книге «Культура и взрыв», написанной «изнутри» тогда происходившего; эти идеи были высказаны им (и услышаны мною) на Всемирном конгрессе славистов в Хэрроугейте в 1990 году. Осколки стали укладываться в мозаику, противоречивое движение входило в бурлящее, но все же русло, объединившее литературу запрещенную, андеграунд и литературное зарубежье. Момент взрыва, развивает свою концепцию Лотман, стимулирует резкое возрастание информативности всей системы. Кривая развития перескакивает на более сложный путь. «Момент исчерпания взрыва – это поворотная точка процесса. Непредсказуемость заменяется в сознании наблюдателя закономерностью»[167].

Так и с литературой 1990-х. В результате «взрыва» кончилась власть официоза, произошли: отмена цензуры; смена языка и стиля; выход из запрета (запрещенных и утаенных текстов известных и неизвестных авторов метрополии, эмиграции, андеграунда); отмена литературной системы, разрушение старых и учреждение новых литературных институций. И еще многое другое, о чем не скажешь в одном тексте.

«Взрыв» совершили писатели – что характерно, мертвые, Гумилев и Платонов. «Для Бога мертвых нет», по слову Ахматовой. И для литературных богов, как оказалось, тоже.

Начало литературным 1990-м положил достопамятный 1986-й – многие, в том числе К. М. Азадовский, упоминают апрельский номер журнала «Огонек» с портретом Николая Гумилева на обложке и статьей о Гумилеве писательского функционера Владимира Карпова внутри. Напоминаю, что июнь – публикация повести Андрея Платонова в журнале «Знамя». Это была еще изуродованная редакторскими ножницами публикация, с предисловием Сергея Залыгина, секретаря СП СССР, в ближайшем будущем – главного редактора журнала «Новый мир», где он первым делом предпринял публикацию повести того же Платонова «Котлован» (1987). «Чевенгур» был опубликован в журнале «Дружба народов» (1988). Сложилось прямо по краткому рассказу Варлама Шаламова «По снегу», тоже тогда впервые для читателя открытому. Проза Платонова проложила путь не только к запретному и утаенному (за Платоновым открылся так называемый публикаторский бум), но и к современным текстам, близким стилевым сдвигам Платонова и пролагавшим (след в след) дорогу андеграунда.

Подчеркнуто стилевая свежесть присутствовала в публикациях на грани 1990-х. Рассказы Татьяны Толстой, повести Вячеслава Пьецуха, Владимира Маканина, Михаила Кураева были отмечены Андреем Синявским именно за «повышенное чувство художественной формы»[168], это произошло в 1988 году, в выступлении на одной из первых встреч писателей эмиграции и метрополии в Луизиане (тоже знак наступившего времени). Но главной и подавляющей в поэтике прозы, резко отграничившей 1990-е от предыдущего времени, стала так называемая чернуха.

Поэтику прозы 1970-х с несвободой высказывания и попыткой преодоления, обхода этой несвободы за счет художественного приема отличал эзопов язык, различные и порой изысканные способы ухода от бдительной цензуры («неконтролируемый подтекст», аллюзии, метафора, метонимия, гротеск). Все это осуществлялось через негласный договор с читателем, умеющим понимать между строк, ловить намеки, расшифровывать авторские сигналы и получать от этого дополнительное интеллектуальное удовольствие. Эту сложную систему взаимодействия «автор – текст – читатель» теперь взрывает сама возможность прямого высказывания – прямая речь и сопровождающее ее явление, чернуха.

Прямая речь вытеснила эзопов язык. Проза семантически открылась читателю, но при этом ее поэтика, конечно, лишилась узорчатой скрытности, выцвела, упростилась.

Приблизительная жанрово-стилистическая параллель тому, что получило название чернухи, – это физиологический очерк, жанровое открытие, отличившее от прочих «натуральную школу» в прозе середины XIX века. Правда, в длинных 1990-х жанры при чернухе состояли всякие: рассказ, повесть, роман; фикшн, фэкшн и нон-фикшн. Но чернушный нарратив оставался интеллигентским, несмотря на попытки авторов вписать себя в изображенную реальность в качестве «одного из своих», одного из персонажей: «Смиренное кладбище» и «Стройбат» Сергея Каледина, первое – с послесловием Игоря Виноградова, «Одлян» Леонида Габышева с предисловием Андрея Битова, оба подчеркнули личную вовлеченность автора (не только авторского голоса) в текст. Появляются первые коллективные сборники женской прозы, феминистские до феминизма, главное в контексте 1990-х – физиологичные, «телесные» «Новые амазонки» и «Чистенькая жизнь» (Нина Горланова, Светлана Василенко, Лариса Ванеева, Надежда Ажгихина и др.). О грани 1980–1990-х здесь, как и у Каледина и Габышева, повествуется как о личной травме насилия и нищеты. Если застой 1970-х Фазиль Искандер определил афоризмом «время, в котором стоим», то чернуха 1990-х фиксирует «время, в котором выживаем». (Глагол «выживать» стал в 1990-е одним из наиболее часто употребляемых.)

Коллективный портрет словесности начала 1990-х непредставим без массовой литературы. На фоне подъема, а затем стремительного падения тиражей толстых журналов («блистательный конец советской периодики» – диагноз толстым журналам, поставленный Ириной Прохоровой в книге «Музей 90-х: территория свободы»[169]) очевиден бумажный расцвет жанровой литературы. Чернуха и здесь основной текст-контекст, но повествовательный дискурс меняется с жесткого интеллигентского на сентиментально-криминальный.

В литературу 1990-е приходят с мотивом травмы, острой и застарелой боли, невозможности ее изживания-преодоления, безнадежности и депрессии.

Самоубийство как точка «разрешения» неразрешимых проблем самой молодой и незащищенной части населения – «свободных и сумасшедших людей» – сюжетный поворот в первом и тогда не напечатанном романе совсем молодого еще писателя (с последующим – через 10 лет – вертикальным взлетом успешности) Алексея Иванова. Роман «Общага-на-крови» написан, по свидетельству автора, в 1991–1992-м, но опубликован только в 2006-м, не так давно экранизирован, – с учетом пауз продолжает быть заметным и актуальным на протяжении 15 лет. С конца 1980-х сначала в журналы, потом в издательства приходит Роман Сенчин – он пишет «о людях, наиболее неприкаянных в нашем времени»: «безрадостные будни… людей заурядных, серых, не могущих изменить свою жизнь» (роман с метафорическим названием «Минус» – о театре в городе Минусинск – снискал премию журнала «Знамя» «за глубокое исследование современной российской действительности»).

«В основном я пишу о людях молодых, и не потому, что знаю их лучше. Дело в том, что нынешние двадцатипятилетние – тридцатилетние оказались наиболее неприкаянными ‹…› в растерянности»[170].

Ключевыми мотивами прозы, кроме основного и главного, утраты почвы под ногами в прямом и переносном смысле слова, к началу 1990-х становятся четыре стороны нового черного квадрата: богатство – бедность – криминал – эротика. Эротика в основном оккупирует территорию массолита (за небольшими исключениями в качественной прозе – популярной у славистов «Русской красавицы» Виктора Ерофеева и объемнейшего романа Анатолия Королева «Эрон», появившегося в сокращенном, да и то внушительном журнальном варианте в 1993 году). По поводу легитимизации эротических мотивов и сцен в журнальной прозе могу свидетельствовать о спорах за присутствие/исключение секса, вплоть до подсчета количества эротических поз, развернувшихся при обсуждении предлагаемой к публикации прозы в редакции журнала.

3

В начале длинных 1990-х наступает, или, лучше сказать, обнаруживается, кризис литературных организаций и институций. СП СССР распадается – еще до конца СССР – на ряд писательских организаций по идейному принципу. Между периодическими изданиями идет жесткая идеологическая полемика, в которой нет победителей. Писатели примыкают к тому или иному изданию – либерально-демократического или национально-патриотического толка. Однако если анализировать не полемические выпады критиков, доходящие до прямых вызовов и оскорблений, а содержательную сторону прозаических произведений, напечатанных хоть в либеральном «Новом мире» (упомянутый выше «Одлян» Габышева и др.), хоть в «Знамени» (Роман Сенчин), хоть в «Нашем современнике» (долго молчавший после повести «Пожар» Валентин Распутин – повесть «Дочь Ивана, мать Ивана»), расхождений в самом материале, изображении и даже отношении к реальности будет, сверх ожиданий, не так много. Чернуха? Она, родная.

Обращусь к первой независимой литературной премии, как бы пересаженной в Россию из Великобритании, впрочем через несколько лет зажившей вполне самостоятельной жизнью, – к «Русскому Букеру» (тоже явление той эпохи – учреждение негосударственных премий в России; поскольку в последние десятилетия идет обратный процесс, процесс огосударствления этого института, не вредно вспомнить). Возникшая в 1991-м премия фильтровала новые литературные произведения, романы и повести. В победители не всегда проходили самые лучшие – при голосовании любого жюри всегда были, есть и будут привходящие моменты. Но для понимания того, как именно проза подбиралась к своему времени, видела его на близком расстоянии, «изображала 1990-е», достаточно произведений начала 1990-х, попавших в шорт-листы.

В первом сезоне в короткий список вошли «Время ночь» Людмилы Петрушевской, «Лаз» Владимира Маканина, «Сердца четырех» известного тогда в узких кругах Владимира Сорокина.

Литература «изнутри 1990-х» осваивает разные стилевые возможности – от расцветающего постмодернизма (Виктор Пелевин, Владимир Сорокин) до модернизма, от социально-психологического реализма до фантастики и фольклора, – не говоря уж об упомянутом, показательном в отношении использования подручного «жизненного материала» массолите. И в этой разноголосице Маканин следует опробованному им еще в середине 1980-х жанру социальной притчи – сгущает начало 1990-х в условном пространстве, вернее, пространствах: между верхом (с беспорядочной толпой, бредущей в никуда среди мусорных ветров) и низом (подземном полубогемном дружестве за уютными столиками, обреченном на отсутствие воздуха). Внизу, в комфортной глубине, – то ли эмиграция, то ли культурный андеграунд, наверху – ужас. Чтобы попасть из одного пространства в другое, спускаясь через узкий лаз, – лаз! – герою с постоянным, ключевым для Маканина именем Ключарев приходится до крови ободрать кожу. По мнению Петра Вайля, Маканин сочинил «эпитафию российской интеллигенции, болеющей, с одной стороны, клаустрофобией, а с другой – агорафобией»[171].

Безнадежной, безвыходной, травматичной предстает реальность в повести Людмилы Петрушевской «Время ночь», тоже из шорт-листа («Новый мир», 1992, № 2), – «наш бытовой ГУЛАГ», по слову Михаила Золотоносова[172]. Критика сразу отметила в повести говорящее имя: Анна Андриановна. Имя бросает на безрадостный быт луч света иной жизни. У Петрушевской чернуха – фон трагедии, подчеркнуто Марком Липовецким[173]; всепроникающий компонент, необходимый для ее рассказов, повестей и пьес – с начала и до наших дней, но в начале 1990-х этот компонент заливает ее тексты полностью. Если о писателе Грэме Грине говорили, что он пишет «серым по серому», то Петрушевская вырезает свои рельефы «черным по черному».

Повесть Владимира Сорокина «Сердца четырех» была номинирована и вошла в шорт-лист еще в виде рукописи – и на нее «Литературная газета» отреагировала так: «невиданные по жестокости испытания… пытки, убийства, насилие».

Обсуждая возможный выбор первого лауреата премии «Русский Букер», критика предсказывала: «Победу наверняка одержит проза, смещающая границу “реализма” и находящаяся за пределами психологического анализа»[174]. Но этого не случилось – Маканина, Петрушевскую и Сорокина, плюс выдающийся роман недооцененного Горенштейна жюри отложило в сторону, звание лауреата досталось «декоративно-изысканному», по слову Ермолина, эскапистскому роману Марка Харитонова «Сундучок Милашевича», не историческому, но переносящему в глубокое советское прошлое[175].

4

Вопрос, легитимизирует ли новая проза новый русский капитал с его новым активным героем, стал не только литературным. «Выход на арену биржевика и последовавший вслед за этим обвал упреков русской классике» был иронично зафиксирован Борисом Парамоновым еще в «Возвращении Чичикова»[176], а в 1993-м Алла Латынина уже могла подводить итоги вхождению русского капиталиста в новую прозу, перечислив Руслана Киреева, Эдуарда Лимонова, Михаила Кураева: «Дворянское происхождение русской литературы проявлялось в неприятии героев с личным обогащением… Русская литература не дает новому капиталу “патента на благородство”»[177]. Бахыт Кенжеев в романе 1993 года «Иван Безуглов» «исправляет» ошибку русской литературы, как дворянской, так, добавлю, и разночинной, не легитимизировавшей капитал, тут, может, только Чехов попытался защитить и оправдать купца Лопахина – отправляет персонажей со знаковыми для русской литературы именами Василия Жуковского, Евгения Баратынского, Федора Тютчева в обслугу к новому русскому – шофером, секретарем, бухгалтером.

Приведу комментарий – уже из конца 1990-х – к ситуации с кинематографом. Наблюдение Даниила Дондурея вполне распространимо и на прозу: «За десять лет мы сняли 800 фильмов, и в них нет ни одного положительного героя. Кто у нас является силой модернизации? Конечно же, предприниматель. Но его никогда и нигде не показывают нормальным человеком. В анекдотах – живых и предельно образных слепках происходящего – предприниматели сплошь идиоты, бездельники либо преступники. Присмотритесь к кино- и телеперсонажам – бандиты все: сами уголовники, менты, генпрокурор, Чубайс, мой сосед, его охранник, наша учительница и, конечно же, я сам. ‹…› А между тем в реальности период депрессии и катастрофизма ‹…› завершается… Наша гуманитарная интеллигенция виновата перед собственной страной и народом»[178]. Виновата в том, что не увидела в новых «деловых людях» надежду для страны, не «поставила» на них, не выбрала их как положительных персонажей для ролевых моделей зрителей и читателей? А почему – и Даниил Дондурей, и ваша покорная слуга умолчали.

Массолит 1990-х с его жанрово-тематической определенностью и огромными тиражами (отмечу уникальную попытку «поженить» массолит с благородными героями благородного времени) в общей структуре литературного пространства уравновешивался поэзией для узкого круга – литературной субкультурой. В начале 1990-х началось формирование той структуры литературных салонов, которая потом станет основной формой существования публичной литературной жизни[179]. «Кафейный период»[180] (именно там, в маленьких кафе и так называемых салонах, формировалась поэтическая «тусовка» – это слово точнее определяет явление неформальных, полудружеских-полуколлегиальных союзов, перемещающихся с площадки на площадку, из кафе «ОГИ-Пироги» в «Классики» и далее по Москве (не исключаю, что и это явление было взято на иглу, как распятая энтомологом бабочка, Маканиным в «Лазе»).

5

Литература конца 1990-х, как бы подводя итоги десятилетию, рефлексирует над самой собой. Над своим утраченным статусом, над потерей публики, читателей, над концом литературоцентризма.

Замыкает ряд произведений о 1990-х, написанных изнутри 1990-х, тот же Владимир Маканин – романом «Андеграунд, или Герой нашего времени» (1998). Маканин избирает хронотоп бесконечной, заворачивающей лабиринтом-коридором «общаги» (отчасти перекликается с хронотопом «Общаги-на-крови» начинающего тогда Алексея Иванова). Из бывшей общаги дом переделан в многоквартирный, а сторожем при квартирах нанимается Петрович, бывший писатель (тоже ключевое, знаковое, маканинское имя: Петрович у него и книгами спекулировал – см. «Старые книги», и Высшие курсы кинематографистов заканчивал – «Портрет и вокруг», только здесь он теряет имя – Игорь, остается отчество, Петрович). Общага и ее обитатели: новые и старые русские, бизнесмены, шлюхи, военные, чиновники, доносчики, правдолюбцы – словом, вся взметенная переменами страна перемешана в этом лабиринте. Пестрый мир – охраняемый, опекаемый Петровичем, который в то же время на нем паразитирует. Петрович, как и вся литература, лишен статуса – он «бывший», он бомж, он гол перед обстоятельствами, лишен какой бы то ни было собственности – интеллектуальной, материальной, у него есть только раскладушка с прикованной к ней цепью ненужной, ностальгически сохраняемой пишущей машинкой. Петрович совершает два убийства, как бы продолжая линию интеллектуального убийцы-сочинителя Раскольникова. Он попадает в тюремный дурдом, где его накачивают лекарствами, – но он жив и психологически устойчив. «Маканин замкнул своим романом пространство современной чернухи», – пишет Марк Липовецкий в статье «Растратные стратегии, или Метаморфозы чернухи»[181]. «Вбирающий в себя голоса, судьбы, надежды и, увы, пороки и преступления всей нашей общаги» – цитата из подробнейшего путеводителя по роману, он же рецензия, Андрея Немзера[182]. Кстати: премию «Русский Букер» Маканину и за один из главных романов 1990-х, подводящих итоги 1990-х, тоже не дали – вот она, слепота коллективных решений, в данном случае жюри во главе с Константином Азадовским (жюри проигнорировало и Виктора Пелевина, роман «Чапаев и Пустота», – в романе «Generation “П”», подводящем итоги 1990-х, он даст эту фамилию мошеннику; один из любимых приемов Пелевина, заклеймившего и в последующих сочинениях критиков, пренебрежительно отозвавшихся о его сочинениях). Жюри предпочло Маканину Михаила Бутова с романом «Свобода».

Есть странные сближения.

В двух романах, «Андеграунд» и «Свобода», очевидны хронотопические совпадения – действие происходит в замкнутом безвыходном жилом пространстве. У Маканина это дом-лабиринт-общага, у Бутова – однокомнатная квартира с дрессируемым пауком и кормлением тараканов (вечность как банька с пауками, опять отсылка к необходимому Достоевскому, теперь у писателя младшего поколения).

Почти одновременно с «Андеграундом» выходит «Generation “П”» Виктора Пелевина, роман о поколении, тоже подводящий итоги 1990-м. Роман, фиксирующий обесценивание не только денег, но и «либерал вэльюз», гуманистических ценностей. Тоже роман о «писателе» – выпускнике Литинститута, сочиняющем сюжеты для телерекламы и полные цинического сарказма слоганы вроде «Дым Отечества» на пачке сигарет «Парламент» с изображением горящего Белого дома – 1993. «Я люблю страну, но не переношу того, что в ней происходит» – из эпиграфа к роману, но это же и строка, которую можно поставить к прозе «Нашего современника», не будь она, проза «Нашего современника», столь идеологически упертой.

Что касается литературных итогов 1990-х, то десятилетие получило две абсолютно противоположные оценки с одного либерального берега. «Да, это десятилетие литература проиграла. При всем том, что ей была вручена козырная карта – свобода слова», – с грустью обобщила Алла Латынина[183]. Однако Андрей Немзер с литературно-критическим обоснованием и нескрываемым удовольствием перечислил «тридцатку» авторов, которых он считает приобретением 1990-х, – замечу, что в обширном списке Немзера отсутствуют самые модные писатели десятилетия – Виктор Пелевин и Владимир Сорокин[184].

Как очнутся 1990-е в литературе спустя годы, когда они уже станут для современного автора историей? Можно ли сегодня написать о 1990-х исторический роман, или это время все еще обжигает и от него трудно дистанцироваться, даже если эти годы выпали на раннее детство автора?

Появились и продолжают появляться исследования, социо-политические исследования о 1990-х, документальные книги. 1990-е интригуют прежде всего темой власти, сменой власти. Об этом – книги «Как Зюганов не стал президентом» Олега Мороза (2006), «Борис Ельцин. Народ и власть в конце XX века» Роя Медведева (2011), «Время Березовского» Петра Авена (2018), книга Ильи Жегулева «Ход царем. Тайная борьба за власть и влияние. От Ельцина до Путина». Эпоха нуждается в «сюжетной» интерпретации – и в литературных определениях.

В середине нулевых Владимир Маканин возвращается к эпохе начала 1990-х – в рассказах «Старики и Белый дом» («Новый мир», 2006, № 9) и «Старость, пятая кнопка» («Новый мир», 2006, № 10). Его герои, «старики», пришли к горящему Белому дому в разгар событий, танковой стрельбы 3–4 октября 1993 года, – «поглядеть в замочную скважину истории», то есть события воспринимаются через повествователя как бы иронично, но все-таки как исторические (принцип Маканина – через слово рассказчика просвечивает авторская ирония). Равнодушный к происходящему, забавно эротически озабоченный немолодой повествователь (подчеркивающий свою принадлежность к «старикам») становится случайным попутчиком – сопровождает в горящий Белый дом дочку депутата, наркоманку Дашу, которая мчится туда за дозой (а вовсе не волнуясь о судьбе отца, находящегося, по всей видимости, там). Роскошное тело Даши волнует повествователя гораздо больше, чем свежие трупы, а сама тема стукачей и доносчиков – больше, чем то, на чьей стороне правда. Рассказчик находится в зоне моральной вненаходимости. Моральная вненаходимость и самого автора проступает на фоне коллективного письма-заявления 5 октября 1993 года 42 писателей, опубликованного в газете «Известия»[185] и вошедшего в историю под слоганом «Раздавите гадину», – это письмо было обращением к Ельцину с требованием проявить силу. Письмо среди прочих подписали Мариэтта Чудакова и Булат Окуджава – чем их корили наши «патриоты» до конца дней. Владимир Маканин в рассказах о непосредственных событиях октября 1993-го объясняет идеологическое поведение через физиологию. «Именно молодые шумели и лезли в 1991-м под танки… Ярые!.. Красивые в гневе!.. Свежие, энергичные лица. Зато ‹…› в 1993-м первыми вылезли поглазеть старики». Время 1990-х не получает в рассказах позитивной оценки, напротив, оно получает иронический приговор: «Приятно было незлобно подшучивать над уходящим (уже убегающим) временем». Маканин, кстати, здесь (тоже саркастически) фиксирует замысел будущего романа «Асан»: «Еще один процесс. С гор хлынуло оружие. С оружием хлынули люди, закончившие войну. Да, 90-е в расцвете!» (Предчувствие чеченской войны породило сюжет рассказа «Кавказский пленный», написанного и опубликованного еще в 1995-м, изнутри 1990-х.)

О 1990-х извне 1990-х Маканин написал роман «Асан» (2008). В центре сюжета война в Чечне, но не окружения, атаки, гибель солдат и чеченцев, а деньги – коррупция в вооруженных силах, торговля между сторонами, циничное снабжение «противника» горючим. Неточность или недостоверность военных деталей в романе стала предметом горячих обсуждений – и осуждения Маканина со стороны прошедших через Чечню журналистов. Но главное в романе – метафорическое изображение войны, а вместе с этим и самих 1990-х как беспредела коррупции. Опять чернуха.

Олег Павлов, писатель условно среднего поколения – поколения после Маканина, в романах «Казенная сказка» (1999) и «Дело Матюшина» (1998) пишет историю лагерного охранника, ставшего убийцей. В рассказе «Конец века» Павлов пишет о бездомных, погибающих при санобработке в больницах, – критика расценила его как «чернушный пасквиль». За роман «Карагандинские девятины» Павлову была присуждена премия «Русский Букер». В 2012-м Павлов получает премию Солженицына, в 2017 году он удостоен европейской премии Angelus. Память о неблагополучии и бесприютности общества, о 1990-х как о больнице, казарме, армии, запечатлена в романе «Асистолия» (2008) и отягощена депрессивным состоянием навсегда травмированной души. Депрессия не покинула Павлова вплоть до безвременного конца жизни. И главное, что его безмерно раздражало, – возникшая в 1990-е и расширяющаяся в последующие десятилетия буржуазность, как он ее понимал. «Литературная жизнь стала очень провинциальной – а вместе с ней и сама литература… это хождение по клубам и саму литературу превращает в пошлое развлечение», диагноз из посмертной публикации записей[186].

В откликах на уже упомянутую книгу Ильи Жегулева «Ход царем» сказано, что автор был ребенком в 1990-е – отсюда, может быть, особый ракурс изображения и особенности интерпретации происходивших тогда процессов. Сейчас появилась проза, написанная теми, кто был детьми в 1990-е и сегодня «изображает» это время с точки зрения своей детской памяти – «Мама!!!» Анастасии Мироновой («ACT», Редакция Елены Шубиной, 2020, первая публикация – «Знамя», 2019) и «Рана» Оксаны Васякиной («НЛО», 2021). Оба текста – автофикшн. Роман Мироновой восстанавливает время через сознание ребенка – переживания беспросветного, полуголодного детства в глубокой российской провинции, со всеми «прелестями» 1990-х: грязным домом, мерзким подъездом с отвратительной лестницей, рынком, братками, налетами кавказцев, насилием и убийствами. Скорбное путешествие с прахом матери через Сибирь является и путешествием во времени, к воспоминаниям о собственном детстве и о молодой тогда матери. О 1990-х – времени с «социальным неблагополучием и плохой экологией», с непреходящим ощущением несчастья, от которого и на сегодня падает «темное пятно». «Представляя географию своей семьи по материнской линии, я понимаю, что XX век был для нас веком дороги и бесприютности».

Неблагополучная бесприютность – складывается этот мем с двойным отрицанием из флешбэков, сопровождаемых размышлениями героини о ее детстве и об истории матери: «Это был 1999 год, тогда могло случиться что угодно»[187].

Новая проза словно бы вернулась к поэтике чернухи начала периода. Но если критика начала 1990-х поняла и обосновала это жанрово-стилевое явление, то в конце второго десятилетия XXI века послевкусие было забыто – и роман Анастасии Мироновой был встречен критикой без энтузиазма. Случай Оксаны Васякиной другой – там позитивную установку для восприятия обеспечили повестки: феминизм и ЛГБТ, а жесткая оценка, мрачное изображение 1990-х приняты без особого внимания.

Что же до публицистов, историков и социологов, то вот как они оценивают путь от больших надежд начала 1990-х к утраченным иллюзиям нашего времени: «Мы продолжаем жить в постсоветском, а точнее, в полусоветском социоисторическом пространстве» (Константин Азадовский), «Советская эпоха, как подземная река, вдруг вышла на поверхность» (Яков Гордин). Это – названия личных интервью из второго тома «Невосторженных размышлений». Четверть века прошло – былого энтузиазма и надежд начала 1990-х как не было. Унесло могучим ураганом истории.

В итоге спустя 20 лет литература не дала позитивной оценки 1990-м. Но неразгаданная – даже при помощи целой книжной полки романов и исследований – загадка 1990-х не покидает новую литературу, интригует авторов нового века. Конечно, более всего писатели парадоксально заняты неближней историей – вспомним романы Евгения Водолазкина, Леонида Юзефовича, Гузели Яхиной. Вкусовой выбор изображенного времени, художественной эпохи зависит от литературной ориентации каждого писателя – и этот выбор, этот исторический «дистанционный» ракурс освещает вознаграждаемую премиальным успехом литературную дорогу. Пока вознаграждаемую.

И это связано совсем не с качеством литературы, а с тем, что социолог Лев Гудков определил еще в 2003 году как «попытки насильственно преодолеть чернуху, грубость мысли и нравов, убогий стеб, которые занимают значительную часть нашей суррогатной элиты (точнее, тех самозванцев, кто претендует на эту роль – от “постмодернистов” до националистов или смеси тех и других)… путем почти директивного “введения” ‹…› религии, “архетипов” русской культуры, возвращения к корням и проч.»[188]. С той поры миновало вот уж почти два десятилетия, а пока – поэтика чернухи в припоминании/изображении 1990-х никуда не уходит, не преодолевается. Но кто знает, что там, в будущем, – может, и выйдем к новым смыслам этих трудных, невероятных, как видится из сегодня, 1990-х, сможем отойти подальше, не будем кружить и заговоренно возвращаться от чернухи к чернухе. Пока ясно одно: литература о том невероятном времени, определения которому так и не найдено, продолжается.

P. S.

Я готовила этот текст еще в мирное время для выступления на международной конференции Imagining 90-th («Воображая 90-е»), которая имела место быть в Базельском университете (Швейцария). Сейчас, когда перечитала перед отправкой на верстку, поменяла спокойное название «Припоминая девяностые» на новое: «Когда погребают эпоху». Потому что прощание со свободными 1990-ми (определение найдено) состоялось именно сейчас, в конце февраля 2022 года. Но главный урок длинных 1990-х состоит, как я теперь понимаю, в том, что свобода для жизни, не только литературной, неизбежно наступиет. Даже после десятилетий мрака.

2022

Литературное селфи на фоне двух эпох. Оттепель как объект автобиографического письма

Мы себе запретили вести дневники, мы искоренили жанр эпистолярный, по телефону лишь договариваемся о встрече, а встретясь, киваем на стены и потолки, все важное – пишем, и эти записочки, сложив гармошкой, сжигаем в пепельницах. Господи, что же от нас останется?

Георгий Владимов. «Не обращайте вниманья, маэстро»

1. Поворот поэтики

Вряд ли можно найти советскую прозу позднесталинского времени, где автор откровенно и искренне рассказывал бы именно о себе, рефлексируя над собственным «я», анализировал, вскрывал скальпелем свою личность, – словами Юрия Трифонова, «оперировал на себе».

Борис Пастернак объяснял английскому переводчику «Охранной грамоты» (определяемой автором в анкете «Советские писатели о писателях и читателях» как «автобиографические отрывки») Дж. Риви: «Я в этой книге не изображаю, а думаю и разговариваю». Искренность, открытость, исповедальность – все эти понятия и обозначаемые ими установки письма – окончательно вымерзли на «великом переломе» от 1920-х к 1930-м. (На точку замерзания и самоцензуры многими из литераторов были поставлены и интимные документы – переписка с друзьями, коллегами и родными, живущими за границей, дневники и др.) Предметом писательского внимания должна была стать не рефлексирующая личность сочинителя, а «действительность», домысленная или воображаемая по идейным и формальным лекалам изобретенного в начале 1930-х соцреализма. В уставе СП СССР, учрежденного в августе 1934 года, так и указано – «Изображение действительности в ее революционном развитии». Никто устава-установки и на подъеме оттепельных веяний не отменял – «Литература и искусство являются составной частью общенародной борьбы за коммунизм» (Хрущев Н. С. За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа. – «Коммунист», 1957, № 12).

Очерки и «дневники», поездка на Беломорканал или в колхоз, репортажи о стройках коммунизма – даже написанные от первого лица, такие сочинения никак не были исповедальными.

Что касается поэзии, «Я» оставалось заглавной буквой лирики, – но если сравнить частотность «я» – стихотворений Ахматовой с «я» – стихами Исаковского или Твардовского тех же лет, – то «я» – стихи Ахматовой превосходят аналогичные начала стихотворений советских поэтов во много раз. Исповедальность поэзии Твардовского – позднее явление.

Публикации послевоенных журналов и книг, не говоря уж о списках лауреатов Сталинских премий всех степеней, свидетельствуют о преобладании «объективного», обезличенного повествования. Позднесоветский эпос в виде соцреалистического романа вуалировал реальную сложность личности автора при условии ее существования. Литературные критики меняли свое «я» на крепкое «мы».

Удивление и даже недоумение могли возникнуть от самого предположения об авторской «искренности», если это не «искреннее» впадание в пафос.

Владимир Померанцев в статье «Об искренности в литературе»[189] понятием «искренности» кинул камушек в забетонированную пирамиду советской литературы. Померанцев употребил даже слово «душа», небывалое в лексике советского литературного критика. «Души автора мы здесь не чувствуем, его собственных мыслей не узнаем», – пишет Померанцев. «Фактом литературы» может стать книга «в случае, если в нее включаются мысли и чувства писателя» – сегодня это читается как само собой разумеющееся, но тогда… И далее: «в истории литературы художники стремились к исповеди», «Эпистолярный роман имел всеобщий успех оттого, что частное письмо казалось всего откровеннее»[190]. (Признаюсь, что мой поиск эпистолярных романов в позднесталинской литературе результатов не принес.) В послевоенной советской прозе, утверждает Померанцев, закрепился «состроенный» или «деланный» роман, восторжествовала «лакировка» действительности. Померанцев, само собой, не избегал принятых идеологических клише, апеллировал к «руководству партии», к «творческой активности советских людей», к «борьбе за лучшую жизнь». Но мог ли советский литератор в журнальной статье писать тогда иначе – и по обстоятельствам, и по ограниченности собственного кругозора? Вопрос риторический. Конец статьи, наделавшей так много шума, возвращает к общепринятым формулам: «И будешь ты тогда не сер, а многокрасочен, и творческий урожай твой будет велик, и люди будут ловить твое слово и – кто знает! – может быть, возьмут тебя с собой в коммунизм»[191].

Но советская риторика Померанцеву не помогла.

На него обрушилась та самая критика, которую автор отвергал в последней главке статьи «О чертах творчества и о чертах наших критиков». В «Знамени» отпор Померанцеву дала Людмила Скорино: «…у вас получилась искаженная картина литературы»[192] – заметим, что в следующем, апрельском номере журнала как раз неожиданно появятся «Стихи из романа «Доктор Живаго», вот он, коллективный когнитивный диссонанс редакции. В «Литературной газете» выходит статья «С неверных позиций»[193]. Борис Полевой в «“Записке” в ЦК КПСС» называет статью Померанцева «похабной»[194]. Но слово «искренность» уже произнесено, и литература его услышала. Второй съезд Союза писателей (декабрь 1954 года) открыл Алексей Сурков, по должности подверг суровой критике вышедшую год назад статью – однако сам съезд продемонстрировал не только ожидаемую «инерцию страха», но и «попытки прорыва», хотя и не увенчавшиеся успехом[195].

Слово прозвучало и уже закрепилось – искренность. Недалеко от другого понятия на ту же букву – исповедальность. На рубеже 1950–1960-х годов преимущественно в журнале «Юность» появился особый тип повествования, позже названный исповедальной прозой. Исповедальную прозу представлял близкий автору, совпадающий поколенчески, по мироощущению, открытый до прямой исповедальности (отсюда и определение направления) герой-повествователь. Гибридный тип повествования – от первого лица, иногда под псевдонимом, иногда от своего имени.

В начале своего существования журнал «Юность» с прозой Ванды Василевской, Вадима Кожевникова, Евгения Пермяка и Семена Бабаевского ничем не отличается от других советских изданий, разве что форматом и пестро раскрашенной обложкой; февральский номер 1956-го открывает передовица Всеволода Кочетова «Дорогой побед». Изредка промелькнут имена Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского. Вкрапления новых голосов встречались не так часто, но именно эти авторы разъедали соцреалистическую субстанцию. Первыми стали «Хроники времен Виктора Подгурского. Записки молодого человека» 21-летнего Анатолия Гладилина. За ними последовали «Коллеги» и рассказы его ровесника, на три года постарше, но из того же поколения, Василия Аксенова. Рядом – «Продолжение легенды» молодого Анатолия Кузнецова, повесть в эпистолярной форме В. Краковского «Письма Саши Бунина». Внутренние монологи героев определили повествовательную форму аксеновского «Звездного билета». От первого и очень определенного лица писал рассказы о детстве и взрослении Фазиль Искандер. Все эти повести и рассказы молодых авторов «Юности» (составивших свой круг, свою дружескую компанию) не то чтобы противостояли – но уж точно не совпадали с правилами соцреализма с его установкой на «состроенный», вспомним Померанцева, роман. Пришла проза с опорой на малые жанры, включая интимные формы письма – записки, дневники, письма. Об Аксенове писали, что он вставляет в прозу куски своей жизни, – это можно было сказать о многих из его поколения: автобиографизм на взлете. Опыта нет, а автобиографизм (эгоизм, самовлюбленность и т. д.) – есть, в этом тоже их упрекали «старшие товарищи» по литературе.

Слияние героя и автора прочитывалось и в прозе, и тем более в лирической поэзии. Строки Евгения Евтушенко «Постель была расстелена, и ты была растеряна» читались как отражение непосредственного опыта Евгения и его девушки. Молодежь из публики задавала прямые и непосредственные вопросы Евтушенко: а как быть и что делать в той или иной ситуации? Допустим, если постель уже расстелена? Лирический герой становился псевдонимом автора с ориентацией на устное слово, жаргонизмами, ироничностью, открытостью, раскрепощающей игрой. А проза, полная авторского лукавства и самоиронии, самим своим стилем противостояла ортодоксальности, вытесняла серость, появлявшуюся на страницах «Юности» в виде неизбежного наполнителя.

И да – двухтомную антологию «Юности» за десятилетие открывал Василий Аксенов, а дальше по алфавиту – Аркадий Арканов, Василь Быков, Анатолий Гладилин, Фридрих Горенштейн, Григорий Горин, Евгений Евтушенко, Фазиль Искандер, Анатолий Кузнецов, Анатолий Приставкин… Можно сказать, основали и упрочили исповедальную прозу. Их вклад был решающим в репутации журнала.

Редакторская идея Валентина Катаева – молодые о молодых для молодых, – несмотря на то, что уже в 1961-м его сменил Борис Полевой, была продолжена и реализована и в формах гибридно-автобиографического письма, блестящие образцы которого дал сам Катаев со своей поздней «мовистской» прозе, которую печатал «Новый мир». Особый вопрос – доля вымысла в том гибридном жанре, который можно назвать автобиофикшн. В случае Аксенова эта доля была выше (в сравнении с Гладилиным, например), но его автобиографизм поддерживался особым стилем, полным какого-то даже аристократического артистизма. Аксенов вышел к самому себе, к обнаружению этого голоса-стиля после «Коллег» так или иначе по еще продолжавших традиционную советскую «молодежную» прозу. Уже в «Звездном билете» интонация меняется: «Я человек лояльный. Когда вижу красный сигнал “стойте”, стою. И иду только, когда увижу зеленый сигнал “идите”. Другое дело – мой младший брат, Димка всегда бежит на красный сигнал». Ракурсом от первого лица в сторону «младшего брата», который всегда бежит на красный, высвечивалось лицо автора.

Устанавливался особый интонационный контакт с читателем как приятелем из той же компании, того же поколения. А дальше – взрослел автор, взрослел герой, и вместе с ними взрослел читатель.

2. Тактика и стратегия

В стенограмме кремлевской встречи 24 декабря 1962 года «Заседание идеологической комиссии ЦК КПСС с участием молодых писателей, художников, композиторов, творческих работников кино и театров Москвы» читаем: «Партия оказала нам доверие, она хочет услышать наши раздумья, наши внутренние сомнения» (Евгений Евтушенко), «…чтобы отцы не думали, что у нас в карманах камни, а знали, что у нас чистые руки» (Василий Аксенов), «…в атмосфере искренности и доверия… У меня нет ничего, кроме моего народа» (Белла Ахмадулина)[196]. Шестидесятники учились – при всей «искренности» – не только эзопову языку, при помощи которого они и дальше преодолевали ограничения, заключая с читателем негласный договор понимания между строк. Они обучались в лучшем случае лукавству, в худшем – неискренности и конформизму. Уроки были открытыми – встреча у Ильичева состоялась между встречами с Хрущевым 17 декабря 1962 года (после Манежа) и начала марта 1963-го. По датам видно, как стремительно поднимался поколенческий литературный лифт на кремлевский этаж – прошло всего несколько лет с начала публикаций в «Юности». И можно представить силу неприязни, с которой наблюдали за этими «выскочками» литературные функционеры.

Одновременно с исповедальной прозой молодые тогда персонажи литературной сцены писали письма родным и близким, делали записи в дневниках и записных книжках. Сквозь интимные документы автобиографические следы проступают точнее и сильнее, чем в лукавой автобиофикшн.

Например, в переписке Василия Аксенова с матерью.

Сохранилась записка Евгении Семеновны Гинзбург еще 1949 года, отправленная сыну из магаданской тюрьмы. Следующее из сохранившихся письмо датировано уже 1957 годом, 11 мая (из того же Магадана, но с поселения), – с вопросом, свидетельствующим о литературных интересах обоих: «Следишь ли ты за толстыми журналами?» На литературные занятия сына мать никак не откликается, настойчиво беспокоится о медицинских, но возникают и литературные: «Ты спрашиваешь, продолжаю ли я свои писания. В том-то и дело, что никак не могу избавиться от этой пагубной страстишки. Ей отдаю редкие минуты вдохновения и прилива творческой энергии. Недавно закончил рассказ “Механик с «Гамлета»”. Основан на жизненном материале – ленинградских портовых впечатлениях. О. П. посоветовала послать его в журнал “Дон”»[197]. Медицинская тема уходит из переписки постепенно, вытесняясь литературными заботами, хотя богатая лагерным знанием и опытом Евгения Семеновна, соединившая в лагере свою жизнь с врачом, мечтает видеть сына во врачебной профессии: «Конечно, надо держать линию на аспирантуру. Литературным занятиям это ничуть не помешает, наоборот, будет давать важный жизненный материал» (17 июня 1958 года)[198].

Аксенов обескуражен литературными неудачами с рассказом – но «задумал повесть» (15 сентября 1958 года)[199]. Под влиянием редакционных отзывов из журнала «Дон» он «готов кастрировать свой рассказик, если он в этом виде подойдет» (март 1959 года)[200]. Но в том же марте Аксенов воспрял духом – после звонка Мэри Лазаревны Озеровой, заведующей отделом прозы в «Юности»: «попросила принести мою фотокарточку» к публикации. Литературная тропа расширяется – «Да неужели это сбудется? Никак не могу поверить…», а в письме сдабривается долей напускного цинизма: «никак не могу поверить, пока не ощущу в руке липкие купюры гонорара»[201]. В лицах и диалогах Аксенов излагает матери встречу с Валентином Катаевым и его «заказ» на будущих «Коллег».

Письма Аксенова обрастают деталями его литературных интересов. Если чуть раньше мать наставляла сына насчет чтения новинок и толстых журналов, то теперь – сын делится с нею проблемами ремесла. «Всего будет 12 глав. Объем листов 10–11. Постепенно вырисовывается архитектура. Сюжет идет по двум линиям, плетется, как веревка, в конце узел. Положительного героя решил убить. Совсем недавно решил пустить философскую струю, этакий солипсизм, который, конечно, будет развенчан» (конец мая 1959 года)[202]. В заключение: «Книжек совершенно не читаю, т. к. в связи с писанием совершенно нет времени. При дальнейшей моей литературной работе есть возможность умственно деградировать». Уже не мать ему, а он дает советы «пишущей» матери: «читать, писать, ходить в кино» (из Таллина, 26 февраля 1960 года)[203].

Вступив в литературную жизнь, Аксенов, само собой, вступил и в литературные отношения. Обрастает дружбами и проектами, удачами и неудачами. «Каждый день жду дурных вестей ‹…› Мне кажется, что вот-вот цензура зарежет “Бочкотару”, а Театр Сатиры побоится ставить “Аристофаниану”» (лето 1967 года)[204].

Аксенов-автор меняется. Исповедальная проза сменяется игровой и гротескной. Автобиографическое письмо уходит в интимный жанр переписки – внутренний мир для чужих глаз не предназначен.

Переписка запечатлела культурную память оттепели глазами одного из главных ее действующих лиц.

Архивные публикации последних лет позволяют привлечь для сравнения документы писателей того же поколения – например, письма Георгия Владимова матери, Марии Оскаровне Зейфман, пострадавшей меньше, чем Евгения Гинзбург, но тоже пережившей арест и заключение.

С 1956 года судьба Владимова как литератора стала определяться. Театральный и литературный критик Владимов участвует как делегат от Ленинграда в Третьем Всесоюзном совещании молодых писателей и под влиянием Владимира Кардина и Марка Щеглова переезжает в Москву. Начинается «тягомотина» со статьями и заметками, описанная в письмах матери: «Сначала разводят руками и говорят: “Ах, черт возьми! Как талантливо, как здорово, как хлестко! Вот так и надо писать, а то ведь у нас повальная серятина и тягомотина”. А потом говорят: “Видите ли… вот мы тут читали… знаете, как-то у вас это самое… залихватски, что ли? Своеобразно как-то слишком, вы понимаете?”» И далее: «Никто не назовет меня бездарным или халтурщиком, только я хожу голодным и не могу продать изделие своего труда»[205]. У Владимова нет другой профессии, в отличие от Аксенова, – здесь и далее в совершенно «достоевском» письме сквозит подлинное отчаяние.

В июле 1956-го Владимов получает приглашение на постоянную работу в «Новый мир» – и письма к матери окрашиваются в более светлые тона.

Описание новомирских редакционных отношений, личности Константина Симонова, зловещего влияния на него Александра Кривицкого, редакционного быта, личных и литературных радостей – это не просто записи для памяти или ответы на материнские вопросы, а наполненные рефлексией автобиографические тексты. События оттепели даны в личном приближении. Владимов – редактор отдела прозы готовит к публикации знаковые для времени вещи – в частности, роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», рассказ Даниила Гранина «Собственное мнение»; в его рабочем столе лежит машинопись «Доктора Живаго». Если Владимов в редакции «Нового мира» служит, то Аксенов появлялся в «Юности» только как автор. Позиции разные – и сила включенности во внутрилитературные отношения разная.

В письмах проявляются интонация и особый язык автобиографического письма. А жанр разовьется у представителей поколения оттепели спустя несколько десятилетий – в романе Аксенова «Таинственная страсть», в не завершенном Владимовым романе «Долог путь до Типперэри», в «Автопортрете» Войновича, в других гибридно-мемуарных произведениях.

В начале 2010-х годов в американском архиве Василия Аксенова была обнаружена его записная книжка с лаконичными записями, сделанными «ровным аксеновским почерком», отмечает публикатор Виктор Есипов. Записная книжка фиксирует события (не размышления) 1962–1965 годов. Виктор Есипов привлек к комментированию аксеновских записей Анатолия Гладилина, близкого друга Аксенова и – отметим особо – публикатора авторской (а не той, что впервые появилась на свет отредактированной волею издателя) версии романа «Таинственная страсть»[206], воссоздающего и переосмысляющего оттепель и ее действующих лиц спустя несколько десятилетий.

Появилась уникальная возможность – сопоставить интимные документы, письма, записную книжку и роман. Существует еще и текстологическая проблема – сопоставления двух изданий романа[207].

Итак. Скупые записи 1962–1965 годов в записной книжке тезисно фиксируют происходившее. Рефлексии, эмоции, детали отсутствуют.

Декабрь 1962 года: «Рассказ о Манеже и первой товарищеской встрече. Евтушенко, Рождественский. Встреча в Идеологической комиссии. Выступление Б. А. и Ф. Художники показывают паспорта. Приподнятое настроение. Остановлены “Апельсины”»[208].

Эту записную книжку нельзя отнести к эготекстам или дневниковоподобным образованиям, – и к тому, что Ирина Савкина называет предтекстом, «черновиком сознания»[209]. Здесь отсутствует внутренняя речь, рефлексия, не выражено отношение к событию. Эти аксеновские записи вряд ли можно считать набросками, примерочной версией, черновиком для будущих повествований, – чем они в результате, вполне возможно, и оказались через несколько десятков лет. Это просто записи для памяти о событии.

Но от этих лет дошли до наших дней и подробные литературно ориентированные дневники.

3. В реальном времени

Дневник как средство фиксации, осмысления событий и «воспроизводства самой себя» представлен в тетрадях Нины Бялосинской, входившей в объединение «Магистраль»[210]. Это дневник молодого советского поэта искренних коммунистических убеждений, поколебленных только к концу жизни.

В «Магистрали» участвовали Булат Окуджава, Инна Лиснянская, Владимир Войнович – среда была московско-оттепельная. В сравнении с краткими записями и письмами Василия Аксенова и письмами Георгия Владимова полный подробностей дневник Нины Бялосинской (кстати или нет, но тут мне тепло: я помню ее и поэта Николая Панченко совместный вечер, посвященный поэзии, в моей школе № 99 в Москве, в Девятинском переулке) является еще более интимным, не рассчитанным на чужое чтение текстом. Для нее дневник был отдушиной – ежедневной автобиографической, автопсихологической и литературной практикой. Бялосинская вносит в дневник повседневные впечатления, переживания и соображения, а не только важные, заметные для нее или для всех события. Бялосинская в дневнике излагает прочитанное, статьи и информацию, пересказывает публикации, связывает их с текущим моментом, фиксирует общественно-политические изменения и реакцию на них в своей среде. Выходит к сложным вопросам – правда, быстро находит на них простые ответы. Вот запись о судьбах еврейских поэтов от 2 января 1956 года: «Б. уже знает точно, что Зускин расстрелян, и с ним Бергельсон, Фефер, Лозовский, – всего 15 человек. Когда излечим до конца эти раны? Когда вырастут новые поколения»[211]. Простой ответ утешает. «В “Правде” неправда. ‹…› До каких пор литературу будут превращать в замазку? ‹…› Возмутительная статья в “Правде”, сказала я. Вот сейчас дочитаю последние строки и напишу гневное ощущение… себе в записную книжку»[212]. Запись 2 марта 1956 года, идет ХХ съезд: «Что же такое? Ведь я знала, что что-то не так. Но что не так – не знала. Вот в чем секрет. А теперь надо разобраться. Но я разберусь. Все равно. Люди приходят и уходят, а поход в коммунизм продолжается». Дневник Нины Бялосинской дает адекватное представление о повседневной жизни и работе сознания молодого советского литератора. С близкого расстояния она портретирует Евтушенко, Окуджаву («Булат с гитарой поет свои романсеро»), Ахмадулину, фиксируя оттенки поведения и реакцию литературной публики. Дело Пастернака с разными версиями и слухами. При этом слухи в ее сознании побеждены официальной пропагандой: «Почему он это сделал?» (Передал рукопись для публикации в Италию. – Н. И.) И записывает ответ Михаила Светлова на мучающий ее вопрос: «Потому что он дурачок в некотором смысле»[213]. Бялосинская осуждает «довольно самоуверенное и сухое письмо Пастернака» – мол, не так кается. Главной задачей литературы Бялосинская полагает (приводя в дневнике текст своего письма Учредительному съезду союза писателей РСФСР) «создать образ героя нашего времени – строителя коммунизма», для этого она советует писателям принять «непосредственное участие в производстве»[214].

История предоставила нам уникальную возможность сравнить зафиксированное в дневнике Бялосинской с теми же событиями, изображенными в «Автопортрете» бывшим ее соучастником по «Магистрали» Владимиром Войновичем. Напомним, что «Автопортрет» – это самое позднее из автобиографических сочинений Войновича, он многократно обращался к этому жанру, – но именно здесь он поставил перед собой задачу изложения собственной биографии во всех сохранившихся в памяти подробностях. Много страниц отдано времени, когда Войнович посещал «Магистраль», там почти дословно передано и выступление Бялосинской – то самое, об участии поэтов в реальном производстве. То, о чем Бялосинская в дневнике пишет с комсомольским пафосом, у Войновича – более чем через полвека – окрашено сарказмом: «Сначала я подумал, что Бялосинская шутит»[215].

Но вернемся в конец 1950-х.

4. Миссия и ремесло

На соседних страницах тематического номера «Памяти оттепели» в журнале «Знамя» помещены стихи 1957–1958 годов, также подготовленные Владимиром Орловым. Стихи эти тоже осмелюсь интерпретировать как автобиографическое письмо периода оттепели. В предпосланных публикации личных воспоминаниях, сохранившихся в архиве, поэт и друг Николая Шатрова Галина Андреева отмечает: «Он писал очень много, иногда по два-три стихотворения в день… Ценность в том, как они связаны между собой»[216].

Ты терпи, если можешь, и жуй рабский хлеб…

Боже! Боже! Чем хлев – лучше склеп!

(31 января 1958 года)

Этот поэтический автобиотекст избравшего независимую стратегию жизни литератора в СССР можно сравнить с «Дневником» Нины Бялосинской, с письмами Василия Аксенова и Георгия Владимова, с записной книжкой Аксенова. А то, что Николай Шатров заносил в свой поэтический дневник («большую поэму», по определению Галины Андреевой), очнется в «Ожоге» Аксенова спустя годы.

Можно сопоставить поэтический дневник Николая Шатрова с «Дневником» Юрия Нагибина, который он вел с конца 1940-х, отданного им при жизни в печать в конце 1980-х[217]. Успешный советский писатель и кинодраматург, состоятельный и социально состоявшийся человек, Нагибин после некоторых колебаний публикует «разговор с самим собою». «Какое дело до него читателям?» – задается он риторическим вопросом в предпосланном своему «Дневнику» авторском предисловии (какое, однако, лукавство – обращаться именно к читателю, который должен поверить «в неподкупную правду переживания»[218]).

Нагибин перечисляет события, не нашедшие отражения в «Дневнике»: скандал вокруг второго выпуска альманаха «Литературная Москва» – «двухдневный погром в Доме литераторов», «трагический вечер» памяти Андрея Платонова, «ужасающая эпопея со сценарием нашего фильма “Председатель”» и т. д. И тут же отвечает на вопрос – почему: «не нашлось места в “Дневнике”, ибо знал: они станут материалом рассказа или повести». Не стали. Канули на дно писательской души в виде неосуществленных (да и существовавших ли?) замыслов? Или все-таки останавливала осторожность – мало ли кто заглянет в эти страницы?

Предметом оттепельного внимания Нагибина в «Дневнике» становится прежде всего природа в ее разнообразии. «Простор был окутан голубоватой дымкой…» – 1954-й[219], а еще – «позорный туман грошового тщеславия», рефлексия в оттенках и подробностях, – как бы соперничество «с Прустом и Буниным»[220].

Год 1956-й в «Дневнике» – поездка в Германию, музеи, Кранах, Бухенвальд. Год 1959-й: «Опять немыслимо яркие краски осени, тоска по Ленинграду и роковая бессмыслица моих нескончаемых дел»[221]. С 1960-го начинается дача. Год 1962-й: «Ночью пошел в лес. Полная луна размыто желтела»[222].

С 1967-го каждый год в «Дневнике» завершается подведением итогов. Действующие лица оттепели появляются, конечно, но мельком, а в основном сначала изумительная «она», а после – ужасное, во всех отношениях фальшивое существо по имени Гелла. «Дневник» послеоттепельных 1970-х – это уже интимный документ (как многие считают, эксгибиционизма). Пропущенный в «Дневнике» внутренний мир автора в 1960-е неожиданно возникнет на страницах перестроечной прозы Нагибина, в повестях «Тьма в конце тоннеля» и «Золотая моя теща». Теперь, через десятилетия, автор отпускает себя, свои наблюдения, оценки и суждения на свободу. В том числе от моральной самооценки.

Александр Солженицын в эссе «Двоенье Юрия Нагибина» (из «Литературной коллекции») определил позднюю прозу Нагибина как «сплошь автобиографичную»[223]. Метод его, считает Солженицын, заключается в своего рода каминг-ауте – и в отношении национального происхождения (установлено имя настоящего отца, ко всему – белогвардейца, что избавило писателя от литературного груза тяготившего еврейского происхождения), и в отношении советской власти, о которой ранее писатель не высказывался. Теперь же по страницам разбросаны резкие оценки: «советская скверна», «всеохватная ложь», «я ненавидел этот строй». Сформулированы выводы: «Фашизм не уничтожить. Его добивали в Германии, а он заваривался в Москве». Впрочем, Солженицын сомневается в датировке – «будто бы такое понимание было у автора уже тогда», «И отчего же, отчего же это благородное сознание ни разу и никак (подчеркнуто А. С. – Н. И.) не отразилось в его книгах за несколько десятилетий?». Добавлю, что и в опубликованном при жизни и, главное, волей автора в «Дневнике» есть слова, выражающие сознание именно что по-советски мыслящего интеллигента: «Я делаю в кино вещи, которые работают на наш строй, а их портят, терзают, лишают положительной силы воздействия».

Нагибин – 1920 года рождения, Солженицын – 1918-го, они почти ровесники. Одно поколение. Оба успели поучиться до войны, оба воевали, оба рано определились с направлением будущей профессиональной деятельности – Солженицын превратил свой дар в миссию, а Нагибин в ремесло.

Нагибин проявился именно в оттепель как зрелый писатель и кинодраматург, мастер своего ремесла. И добровольный, если можно так выразиться, конформист с комплексом двоемыслия – «двоенья», по Солженицыну, комплексом, скрытым, а потом открытым в «Дневнике». Этот мучительный для него конформизм взорвался во время перестройки в его полуавтобиографической поздней прозе. «Заголимся и обнажимся», сказано из-под земли в повести Достоевского «Бобок» – что и происходит с советским успешным писателем. Но если уж вызвана тень Достоевского, то помянем и о «луковках», которыми для Нагибина стали Платонов и Мандельштам. Ими – в развернутых биографических эссе – Нагибин спасался (или думал, что спасался). Но именно принцип «Бобка» стал еще одним методом позднего Нагибина. Чем безобразней в этой прозе выглядит его «я», тем этот болезненный укол спасительней и точнее. Саморефлексия разъедает, самонаказание больнее, чем инвективы советской власти, всего того, что «извне».

Между полными самолюбования даже в личных переживаниях страницами «Дневника» оттепельных лет и текстами грешника 1990-х расстояние огромное. Но и теперь не найти того, что свидетельствовало бы о раскаянии в конформизме; если строк печальных – или лучше по Толстому, постыдных – не смывая, так это с личной биографии, не литературно-общественной. Что же касается слов оправдания, то их тоже нет, – может быть, по причине ранее указанной «луковки» в лице Мандельштама и Платонова. Или, как выразилась параллельно, в стихах, «она», то есть Гелла – «За Мандельштама и Марину я отогреюсь и поем». Тоже сомнительный для многих словесный жест. Но, может быть, неслучайно они были мужем и женой…

Итак, возникает огромный разрыв между записями оттепельных лет в «Дневнике» и поздним автобиографическим письмом, спустя десятилетия восстанавливающим рефлексию на события.

5. Воображаемое прошлое

Стилевой моделью для романа «Таинственная страсть»[224] Аксенову, возможно, послужил «роман с ключом» позднего Катаева «Алмазный мой венец», представивший литературных современников под псевдонимами-масками (не всегда в соответствии с их реальными заслугами, что и вызвало после публикации яростные ниспровержения). Но в отличие от Катаева, по мнению многих, не по рангу «подтянувшего» себя к «Щелкунчику» – Мандельштаму или «Мулату» – Пастернаку, никто не оспаривал право на оценку Аксеновым, преображенным в романе в Ваксона (что отсылает и к игре с собственным именем у Набокова). Повествование ведется от лица всезнающего автора. Ваксон находится среди других-прочих (Ян Тушинский – Евгений Евтушенко, Кукуш Октава – Булат Окуджава, Нэлка Аххо – Белла Ахмадулина, Роберт Эр – Рождественский, Андреотис – Вознесенский, Кочевой – Роман Кармен и т. д.), дистанцирован от автора книги, Василия Аксенова, но игра такова, что за каждым виден реальный участник достославных событий.

Записные книжки Аксенова 1962–1965 годов были использованы автором для уточнения времени и места событий (любимые аксеновские хронотопы – Коктебель, Дубулты, Москва, Таллин). Записи там скупы – а вот переписка Аксенова с матерью, Евгенией Гинзбург, 1955–1967 годов, предполагаю, была подспорьем для создания атмосферы, самоощущения тех лет. Но и в записях, и в письмах нет той горечи и разочарования, которые пропитывают текст «Таинственной страсти», его писал немолодой и во многом, в том числе в идеалах своей молодости, разочаровавшийся писатель. Тот, былой Ваксон отчужден от теперешнего полувековой дистанцией.

Объемное повествование Аксенова – это не закамуфлированные мемуары, а воображаемое прошлое, хотя даты, местоположение, драматургия происходящего, люди и даже речи (например, НиДельфы, то есть Никиты Хрущева, на встрече в марте 1963 года в Кремле) воссозданы достоверно. Но все события подсвечивает ироническая авторская интонация, ракурс изображения, гротеск и гипербола – язык и стиль Аксенова преображают оттепельный материал. Аксенову скучно распоряжаться только реальностью, он ее пересочиняет. Контрасты усиливаются. Возникает эффект неосознанного гротескно-пародийного изображения.

Годы оттепели теперь переходят в фазу воображаемого прошлого: первая половина романа, полумемуар-полумиф после дистанции в тысячи километров отъезда и двух десятков лет жизни, то есть полной смены хронотопа. Новый этап творчества Аксенова («Таинственная страсть»), Владимира Войновича («Автопортрет), Битова («Ближнее ретро»), Анатолия Наймана («Рассказы о Анне Ахматовой», «Каблуков», «Б.Б. и др.»), Евгения Рейна («Мне скучно без Довлатова»), Дмитрия Бобышева («Я здесь», «Человекотекст») наступает после смены оценки прожитого одновременно со сменой оптики. Романтизм юности уходит – приходит старость. Во всех этих книгах (и других, можно вспомнить книги авторов дооттепельного поколения, но действующих в период оттепели лиц – «Авансцену» Леонида Зорина, «Роман-воспоминание» Анатолия Рыбакова) присутствует то, что можно назвать самосочинением. Автор не только вспоминает-воображает прошлое – он воображает и себя самого, самосочиняется. Это как селфи на расстоянии десятков лет. Не то что хочется себя приукрасить – но акценты реально смещаются.

«Когда человек умирает, изменяются его портреты», – когда стареет, изменяются автопортреты.

Главным методом воссоздания прошлого у шестидесятников, окликающих время оттепели, золотое для них, несмотря на придирки «кильдичевых» и козни «грибочуевых», становится его мифологизация. Создание мифа о рае, существовавшем, несмотря на и вопреки, естественно сопровождается мифологизацией действующих лиц, включая себя самого.

Возвращаясь к «Таинственной страсти»: здесь и само место действия изображено как рай, авторское сердце стремится к Коктебелю, курортной жизни, романам на морском берегу, Дому творчества, исключающему повседневность быта.

Для Аксенова и других шестидесятников «коктебельского круга» 1960-е получили статус советского золотого века – самого счастливого времени, когда совпали успех, молодость, любовь, утопическое ощущение расширяющейся свободы. Но вот 1960-е обрываются – наступает совсем другое время, время застоя, и граница проходит в «Таинственной страсти» между первой и второй частями:

Израсходовался. Пуст.

Выдохся. Почти смолк.

Кто-нибудь другой пусть

Скажет, что я не смог.

Этим четверостишием Роберта Рождественского (и другими эпиграфами, из стихов других шестидесятников) Аксенов проводит границу, разделяет части. Там остается оттепельный миф – здесь начинается реальность, как ее понимает Аксенов. Но вернуться к этой реальности ему не позволил сам его стиль.

Задачу осмыслить оттепель вне мифа, демифологизировать оттепель ставит Владимир Войнович в «романе моей жизни» (авторский подзаголовок) «Автопортрет».

Дневники, переписка и записи оттепельных лет Войновича до нас не дошли – «интимных документов» времени мы не имеем. Но задолго до «Автопортрета» Войнович освоил возможности автобиографического жанра в «Иванькиаде» (1976), в «Деле № 34840» (1992), «Замысле» (1994). «Однако, – пишет он в предисловии к “Автопортрету”, – в тех книгах я рассказал только об эпизодах своей жизни»[225], – теперь читателя ждет «полное жизнеописание». «Изобразил ли я себя таким, каков я на самом деле?» Вопрос риторический. Скорее это «попытка самопознания». Ведь еще Давид Самойлов считал «Былое и думы» основным текстом русского исторического самосознания. И самопознания, добавим мы.

Этот жанр действительно ведет свое благородное происхождение от Герцена. Если говорить о близкой фигуре в ХХ веке, то ею будет, например, Лидия Гинзбург. Упоминая Герцена в советское время, писатели давали своего рода сигнал о позиции и о взятых на себя обязательствах – философско-исторической насыщенности и исторической основательности размышлений. В произведениях подобного жанра писателей-шестидесятников много информации, ставших историческими подробностей – как правило, это многофигурные композиции, остроумные, с большим количеством полезного для будущих историков материала. Но.

Осмысляя эпоху? Да, это стараются делать шестидесятники, понимая, что эпоха кончилась. Однако за пределы мифологизации им выйти почти невозможно. А демифологизация, как показывает «Автопортрет» Войновича, редко обращена на самого себя.

На обложке этой книги помещены 10 автопортретов кисти Войновича-художника – 11-й, где писатель представил себя в самом задумчивом виде, находится сзади. Автопортреты на белом коне, как Карнавалов в романе «Москва 2042», с Пушкиным, в разных головных уборах, веселые и грустные – но Войнович везде под маской.

«Прошлое не подлежит исправлению», – эту афористичную фразу предпосылает своей «Биографии» Александр Кушнер[226]. Заметим: биографии, не «авто…». Текст был написан, по свидетельству автора, на 30 лет раньше. Это отнесение во времени существенно – поскольку все успехи, награды, премии и большинство книг у поэта принадлежат последним 30 годам.

Текст Кушнера начинается как раз с противопоставления обычной хронологически рассказанной истории жизни – «биографии поэта», для которого встреча с книгой или памятником важнее датированных событий и личных обстоятельств. Вернее, событиями и обстоятельствами являются именно эти неожиданные встречи и даже нафантазированные обстоятельства. О том, как это происходит и как сам поэт может выстраивать свой биографический миф, Кушнер размышляет в связи со знаменитой четверкой поэтов – Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Цветаева, предлагая разделить, вместо цветаевского «поэты с историей» и «поэты без истории», на поэтов с биографией – и без оной. При этом утверждая, что Пастернак обрел биографию «только к концу жизни», – но куда же отправим множество биографических книг о Пастернаке, начиная с Е. Б. Пастернака? В кушнеровском эссе о биографии важны не столько факты, сколько их интерпретация в самом творчестве.

«Биография» обнародована здесь и сейчас, а написана в начале 1990-х, и сопоставление с 1960-ми начинается почти сразу. (Кушнер о причине такого сопоставления не пишет, но времена оттепели № 1 и оттепели № 2 сопоставляются сами собой и возникают неизбежно.) При этом Кушнер всегда остается застегнутым на все пуговицы, ну, может быть, узел галстука чуть ослаблен: «Но я пишу здесь не исповедь, а биографию, на исповедь у меня никогда не хватило бы сил». В этой «Биографии», с большой и малой буквы, в кавычках и без кавычек, совпадает главное: настоящая жизнь поэта открывается – существует – распахивается только в лирике. «Не в 1990-е, сегодня, а тогда, в начале 60-х, было расчищено нами пространство для частной жизни. И поэзия, культивировавшая ее, опередила на несколько лет общественное сознание». Притормозим. Насчет опережения общественного сознания на несколько лет – значит, душные обстоятельства так называемого застоя так или иначе предугаданы лирикой частного лица 1960-х? Но в качестве контраргумента можно привести прозу и поэзию шестидесятников, как она отразилась в их творчестве и человеческих документах 1960-х и как мифологизировалась в 1990-е. Да, кризис идей, стратегии и поведения шестидесятников к концу этого периода стал очевиден – но 1990-е дали второй шанс этому поколению, вернули его в общественную жизнь, где они (опять-таки временно, но) стали лидерами – от Горбачева до Евтушенко.

Не мифологизирует ли себя (и определенное «мы») Александр Кушнер – что поэты питерской группы крови, скажем так, не поддались заманчивым иллюзиям перестройки и начала 1990-х именно потому, что они давно, еще в 1960-х, ушли в поэзию частной жизни?..

Выскажу предположение, что эта позиция была вызвана стойким личным убеждением, сформировавшимся под облучением-влиянием Лидии Яковлевны Гинзбург, оставившей образцы автобиографической прозы – и образец человеческого и творческого поведения в темные годы. Младшим современником и младшим другом Лидии Яковлевны был Александр Кушнер.

Эссе «Биография», созданное в 1990-м, поэт придаст гласности уже в совсем другое время, в 2022-м. Между написанием и публикацией прошло 30 с лишним лет. Видимо, чуткий к возникающим литературным изменениям и волнам поэт не просто нашел рукопись у себя в архиве и с досадой ударил ладонью по лбу из-за своей забывчивости – нет, ощутил, что пришло время. Именно за последние годы необычайно поднялся интерес литераторов и читателей к зоне автобиографизма, в которую вошли и «романы частной жизни», и мемуарные тексты с прямой апелляцией к биографии («Жизнь оказалась длинной» Людмилы Сергеевой, «Записки Обыкновенной Говорящей Лошади» Людмилы Черной, «Распеленать память» Ирины Зориной-Карякиной, продолжать можно долго, это первое, что пришло мне на ум, поскольку «Знамя» причастно к их обнародованию), – но и вызвавшие серьезный премиальный интерес автобиороманы («Рана» и «Степь» Оксаны Васякиной и др.), напомню и фрагментарные автобиотексты, объединенные в эссеистические или дневниковые книги, ну и конечно – писательские микротексты в социальных сетях, тоже собираемые в отдельные издания понимающими, что это нынче в тренде, авторами.

На другом конце воображаемого жанрового коромысла (автобио – просто био) располагается пользующийся сегодня особым вниманием писателей-профессионалов и премиальных жюри биографизм (тенденция особо отмечена и в последнем по счету решении «Большой книги», где все три места заняли три нонфикшн-сочинения на полях литературной судьбы знаменитого писателя или его знаменитого персонажа). В этих книгах личная биография автора убрана от внимания публики совсем. За плотный занавес.

Думаю, что эта тенденция в ближайшее время будет укрепляться. Потому что число охотников открывать свою душу и сердце, ведать о мучительных и неразрешимых мыслях будет сжиматься.

Но это не очень литературное наблюдение – предмет следующих заметок.

Если напишутся.

2022

Впередназад. Ностальящее 2.0

1

Голову Берлиозу девушка-комсосмолка уже отрезала, – однако жаждущим реванша хочется приставить ее обратно. А после, может, прирастет сама.

Настроения многих (социологическим опросам сегодня верить трудно, но запах витает в воздухе) и настроения властей (тут уж никаких опросов не нужно, можно сравнить лишь распоряжения и действия) свидетельствуют о нараставшей все последние годы ностальгии по советскому. Помним слова об утрате Советского Союза как «геополитической катастрофе». Большинством одобряются и активные попытки его реинкарнации. В усеченном виде – но все-таки.

Эта ностальгия пережила и переживает разные этапы созревания, от невинно-подросткового до агрессивной зрелости. Первый – мороженое в ГУМе, умилительные картинки, песни у костра, распеваемые взрослыми тетями и дядями, наименование шашлычной. Второй – переход в стадию агрессивной защиты «советских ценностей», подозрения в антисоветском уже наказуемы (закрытие шашлычной «Антисоветская», например). Третий – сегодня, и реагируют на него по-разному: кто отъездами и отчаянием, а агрессивно-послушное большинство (автор формулы – основатель РГГУ, депутат Юрий Афанасьев, если кто забыл) – с восторгом от лозунга «можем повторить». Непосредственные наблюдения над культурой как в широком, так и в узком смысле слова свидетельствуют не о ностальгии даже, не о милой костюмированной игре-реконструкции прошлого, а о жестокой попытке повернуть исторический процесс, если сразу не удается свернуть ему шею. Попытке, принимающей ужасающе разрушительные, убийственные, а порой смешные формы.

Из совсем свежих-смешных: в день 100-летия советской пионерии, 19 мая 2022 года, состоялись ее поминки: учреждение нового молодежного объединения «Большая перемена».

Еще одна новость, из премиальной жизни: объявление премии имени Александра Чаковского, успешного главного редактора «Литературной газеты» брежневского времени. Именно советский редактор тире топовый функционер тире так себе советский писатель взят за образец для новых редакторов и писателей.

«Ностальгия по советскому» возникла сразу после распада СССР, еще в начале 1990-х. Но между ностальгией и попыткой реального возвращения – большой прыжок. И мы его совершаем по принципу впередназад – зависнув над пропастью, в которой может исчезнуть все, со всем содержимым, включая ностальгию.

Подданные небывалого государства снабжаются имплантами вместо ампутируемой памяти. Улицы городов в дни бывших советских праздников декорированы флагами, включая советский, с использованием наглядной агитации. Нарядные флажки, цветы и гирлянды, счастливые лица детей и молодых белозубых матерей на плакатах, рекламе, открытках, переосмысляющих советское былое, – яркие свидетельства разворота в прошлое. О том, что оно совсем не было счастливым, свидетельствуют совсем другие артефакты – но их не выставляют, не тиражируют.

В 1991-м – пользуясь образным выражением Василия Васильевича Розанова о дореволюционной России – СССР слинял за три дня 19–21 августа. Уже тогда мною была зафиксирована попытка подсоединения к той, прежней, «слинявшей» (неприятное слово, однако, – но весь Розанов был малоприятный) России. Сразу раздались восторженные слова о только что пережитой «Преображенской революции». Застенчивым курсивчиком пробегало определение «великая». Помню непосредственное чувство удивления – откуда ж взяться «Преображенской»? Да и кто о празднике Преображения думал и даже помнил в эти дни? О том, чтобы не продуть всю перестройку разом – думали, за то и стояли у Белого дома. Насчет Преображения – сомневаюсь.

Прямого подсоединения к России старого, еще дореволюционного образца не получилось. Инициаторы подсоединения, можно сказать, голыми руками держали оборвавшиеся провода – искрило, но ток не пошел. Причин тому много, и много интересных конференций можно провести на эту тему, – но главная причина состояла в том, что грандиозный советский эксперимент все-таки удался. Новый, советский человек за десятилетия советской власти получился. Несмотря на смену режима, homo soveticus выжил и стал успешно размножаться путем почкования. Уж тех поколений, кому обещано было жить и работать при коммунизме, нет, ушли в мир иной, так обещанного и не узрев. (Моя учительница в третьем классе, обращаясь ко всем ученикам, говорила: если бы все были, как Иванова (то есть я), у нас давно был бы коммунизм.) Но и не вооруженным социологической экспертизой зрением видно, как этот тип человека повторяется в новых поколениях, закрепляется в новой реальности. Как активно он поддерживает и распространяет знаки – подпевает, пляшет, читает свои плохие стихи (за хорошие гонорары) на госконцертах и телепросторах. Никогда не верила в достижения Трофима Лысенко, но поверишь в результаты грандиозного советского эксперимента, поскольку результат – вот он тут, рядом: 100 лет отрицательного отбора даром не прошли.

2

Однако возникла еще одна разновидность ностальгии – воображаемая. Воображаемая ностальгия по воображаемой России, утраченной в результате октябрьского переворота. Той самой, которая первый раз, в 1917-м, «слиняла в три дня».

Эта воображаемая Россия начала постепенно оформляться в ностальгическую идею восстановления не СССР даже, а Российской империи в ее бывших границах. Мысль, если попадет в упертую извилину, может материализоваться. Что там большевики начудили, какие границы начертили по линейке для братских социалистических республик? Можем и отменить. В процессе, так сказать, декоммунизации. То есть: ностальгия по советскому начала срастаться с воображаемой ностальгией по воображаемой России, вырабатывая идейный мутант. Советизируя ностальгию по империи.

Обращаясь к понятию человек советский, я не имею в виду никаких биологических процессов. Хотя и антропологический, на мой взгляд, поворот произошел, – убедителен в этом плане портретный ряд современных чиновников, например. Но я имею в виду мутации в головах. Не буду выходить за пределы своей компетенции, загляну со стороны мне более или менее знакомой, эстетической.

Сошлюсь и на свою книгу «Ностальящее» (Москва, 2003), статьи и заметки для которой написаны в конце 1990-х – начале 2000-х. Я придумала это слово-кентавр, обозначающее реальное понятие: жить в настоящем с удовлетворяемой разными способами ностальгией. Удовлетворяемой эстетически, поскольку в других областях жизни от советских принципов – ведения экономики, внешней и внутренней политики и т. д. – новый режим отказался. Но произошла одна странная вещь. «Стилистические» (как говорил Андрей Синявский на судебном процессе) расхождения с советской властью, столь заметные в горбачевские и первые ельцинские годы, сменились на другой тренд – стилистическое схождение с ней. Советское вошло в моду. Причем вот что интересно – вошло в моду не то, что было подавлено в советское время, искусство андеграунда 1970-х, например, а именно советское, даже массово-советское, вроде «Кубанских казаков». Пырьевщина вошла в моду – в разных областях культуры и искусства. Старые песни о главном, которые начали распевать на разные голоса, включая Парфенова, еще и повязавшего – ведь у нас карнавал! – красный галстук. Да еще по старому «Огоньку», с его фейк-содержимым, сочинять и распространять свои успешные альбомные «Намедни». В общем, «как повяжешь галстук, береги его, он ведь с красною икрою цвета одного», – еще в 1970-х так высмеивали пафос пионерского стиха. Включая Андрея Бильжо, тоже с нескрываемым удовольствием этот галстук нацеплявшего и открывшего ресторан «Петрович» с гранеными стаканами и кулинарией по советским рецептам. (Интересно: а на фестивалях «СловоНово» этот советский карнавал имеет продолжение? Это я так, в сторону.) Включая специальное меню ресторана «Павильон» на Патриарших прудах, в самом изысканном месте Москвы. Люди советского стиля, образцовые советские телеведущие, рупоры пропаганды Анна Шатилова и Игорь Кириллов, стали привечаемыми и авторитетными. Коммуналка в программе «Старая квартира», – отметим слово «старая», – придуманной Виктором Славкиным. Теплые, человечные отношения в экранизациях и фильмах о позднесоветских радостях, любимых всеми категориями бывших и новых советских и постсоветских людей, беспроигрышно повторяемых к каждому празднику по всем телеканалам. Появились успешные галереи, а в них успешные продажи советской соцреалистической живописи. В Новой Третьяковке прошли выставки-блокбастеры народных художников СССР Гелия Коржева и Юрия Пименова. Распространился негласный – а может, и гласный – слоган: в соцреалистическом прошлом нашего искусства все не так однозначно. И ведь действительно неоднозначно! Для обозначения этой неоднозначности достаточно было бы поместить Коржева и Пименова в раму истории, в контекст запрещенного именно тогда, когда эти художники обрели свое ведущее функционерское положение, искусства. Но контрастный контекст – не другими залами Новой Третьяковки, за этим надо идти отдельно, – обозначен не был.

А современные писатели?

3

Казус Проханова порожден не журналом «Наш современник», при всем уважении к вкладу этого издания в распространение прохановских изделий (сколько романов Проханова нашли там читательскую могилу, не сосчитать), – а издательской поддержкой либерального, свободолюбивого, независимого Ad Marginem. Поддержка была пропиарена премией «Нацбест», особое прохановское спасибо Виктору Топорову. Напомню брошенные в небо чепчики либеральных дам, в частности, «Новой газеты», регулярно печатавшей публицистику Захара Прилепина – восторги прекратились только после его просталинских откровений, тут уж дамы не стерпели и провели пред ним красную линию. Но Захар Прилепин (кстати, это не имя, а псевдоним) к тому времени уже не нуждался в «Новой», были союзники покрепче и повыше. О забавном: на церемонии «Большой книги», где премию Прилепину должен был вручать Сергей Нарышкин, – я сидела на ряду за ним, Нарышкиным, и все наблюдала своими глазами, – перед выходом для вручения он обернулся и быстро спросил: как имя-отчество? Не знал тогда Нарышкин, что Аннушка масло уже купила, трамвайные пути приближаются, вскоре придется делать свой выбор и, слегка заплетаясь языком, донести его до самых главных ушей, ну и нас, молчаливых телезрителей, накануне роковой даты февраля… теперь наверняка и соединившись душой с одним из идейных вдохновителей «спецоперации». Ну да ладно. Кто ж знает свое будущее? Горизонт планирования скукожился… Но вернусь к писателям. Вы писатели? – Мы писатели.

Ваша фамилия Проханов? Прилепин? Появились литераторы помоложе и поэкстравагантней – на литературной сцене расставил ноги в черных бутсах Михаил Елизаров. Для разогрева сначала шокировал публику своим анти-«Pasternak» ом, а литературно-либеральное сообщество, не поняв сути месседжа, восторженно вручило ему «Русского Букера» за «Библиотекаря» – роман с агрессивной ностальгией по соцреализму. «А что вы хотите от советских выкормышей», – прокомментировал это решение Андрей Немзер, проходя мимо моего премиально-ресторанного столика. Неудивительно, что после таких вручений Андрей Семенович, один из самых ярких и активных газетных критиков, с критикой завязал.

Так что процесс реализации ностальгии по советскому, превращения ее в дела, был долгим – и развивался почти четверть века, пока не воссоединился с воображаемой ностальгией по имперской России и не подчинил саму реальность. Обогащенная ностальгия превратилась в настоящее – но поскольку замена иномарок «москвичом» еще только предстоит, процесс «впередназад» уже не воспринимается как игровое ретро. Это уже не игра – это наша родина, сынок.

4

За последние два десятилетия по всей стране – я наблюдаю это в Москве, но информация о других городах доступна, слава интернету, – распространяется монументальная пропаганда в виде новых памятников историческим фигурам, советским и «русским». Не могу же я назвать князя Владимира, Александра Невского и Ивана Грозного – перечисляю тех, кому воздвигнуты в последние годы новые памятники, – «российскими», что было бы корректно по отношению к нашему небывалому государству, но некорректно исторически.

В соответствии с новейшей эстетической программой столицу украсила фигура «человека с ружьем», условного Михаила Калашникова с готовым к бою автоматом Калашникова в руках. (С памятником, правда, вышел конфуз – на постаменте, как оказалось, был изображен автомат Шмайссера, а не оружие отечественного изобретения, что наводило на совсем ненужные и непатриотичные мысли.) Советский анекдот – помните? – что ни делаем, получается автомат Калашникова, – превратился в монумент. Постамент с фигурой Калашникова с калашниковым в руках дополняет меньшая по масштабу композиция: половина земного шара захвачена лапами дракона, в пасть которому вонзает копье некрупный по масштабу, чтоб не соревноваться с Калашниковым, Георгий Победоносец. Памятник, угрожающий автоматом гражданам, проезжающим по Садовому кольцу в автомобилях иностранных марок (нашествие «москвичей» только в замысле), выполнен в антрацитовом цвете. Месседж скульптурной группы на Садовом ясен: кто к нам с любой стороны земного шара придет… тот от копья с автоматом и погибнет. А можно и так разъяснить эту метафору: кругом враги. Причем враги – это мы, проезжающие.

Одни памятники насаждаются – другие исчезают. И не думайте, что Ленину или Сталину. Памятник советскому автомату с приделанным к нему человеком водрузили прямо в центре, а памятник академику Сахарову удалили с площадки Музеона – ее еще поискать было надо – вроде бы на реставрацию. Сообщают, что обнаружили его в Нагорном Карабахе – туда, мол, позволил его перевезти автор скульптуры. Видимо, не очень хотевший, чтобы памятник Сахарову располагался фактически на свалке монументов – по соседству с убранным с Лубянки Дзержинским, Сталиным с отбитым носом, Калининым и другими перемещенными с улиц Москвы вождями. Что же до Нагорного Карабаха – это по крайней мере логично, обусловлено защитой Карабаха со стороны Елены Боннэр и Андрея Сахарова.

Важнейшим из искусств пропаганды, как известно, является кино. За последние годы в кинематографе наблюдаются две тенденции производства смыслов: присоединить зрителя к азарту советских спортивных побед (мускульное торжество побед над «врагом», желательно заокеанским – блокбастеры «Движение вверх», «Легенда № 17», «Чемпион мира», «Мистер Нокаут») и к историческим победам России – линейка псевдоисторического кино. Цель: вложить в зрителя «чувство законной гордости» за то, чего он сам не совершал. Соответствие реальным историческим фактам не имеет для пропагандистского кино никакого значения. Такие фигуры были? – Были. Или – возможно, были. Участвовали? – Участвовали. Или – возможно, участвовали. Остальное домысливается. Обновим, огламурим картинку из прошлого, костюмируем его, а было так, или не совсем так, или совсем не так, разбираться необязательно. Да и кто будет разбираться, с каким культурно-историческим багажом? И не задерживаемся на достигнутом – быстро изготавливается следующее кино, чтобы смотрели и не подавились. Опровержения историков здесь не работают. Миф важнее и, главное, действеннее правды.

Так кинематограф поступает и с Великой Отечественной, и с Серебряным веком, и с декабристами. В последнем случае – «разоблачая» свободолюбивых офицеров, что покусились на царскую власть и захотели конституции. Так возникает кинематограф, представляющий гремучую смесь «советской мечты» с имперской идеей. По воспоминаниям, Алексей Толстой говорил: «Наш Иосиф хочет советизировать Петра». По схожим лекалам «империализируется» советская история.

Пропустим пропагандистские шоу – имя им легион, обратимся к сериалам. Переключая вечером каналы, не покинешь СССР или воображаемую Российскую империю – с соответствующими победами российского оружия, умнейшими царицами, лукавыми интригами царского двора и привлекательными военачальниками. Только в голове обыкновенного телезрителя сериалов сюжеты и оценки режимов мало совместимы. Даже – несовместимы. В затейливо устроенном сознании программного директора федерального канала сочетаются замечательные большевики и их справедливая победа в одном сериале – и царская, аристократическая победа в соседнем по расписанию. (Но если вспомнить о гибридной советско-имперской ностальгии, то там все прекрасно сочетается.) Ответить на вопрос, хороша или плоха по отношению к человеку была власть, невозможно. Изображение (картинка) вообще ставит в тупик. Лагеря, если действие телесериала происходит в ГУЛАГе, декоративно привлекательны («Зулейха»), отстроены из свежей лиственницы, – не бараки, а почти коттеджи. Думать зрителю не надо, плакать можно, сочувствовать мелодраме. Формула имперски-псевдоисторического сериала: «Елизавета подозревает, что ее собственная мать – императрица Екатерина – пыталась ее убить. В ужасе она соглашается бежать из дворца с Батуриным. Княгиня Юсупова прячет пажей от канцелярии. Императрица и Меншиков узнают о побеге Елизаветы. Пажи отправляются следом за своей цесаревной». Формула сериала советско-псевдоисторического: «получивший донесение Ворошилов пытается убедить Сталина и Берию, что Германия собирается напасть на СССР». Возможны варианты.

5

Не будем умножать сущности и далее задерживаться на том, где все более или менее ясно. Перейдем к неочевидному.

Неочевидна оценка эпохи писателями. С одной стороны, выбираются сюжеты по преимуществу советские, в центре которых – сильные советские персонажи, герои, как правило, имеющие настоящую, фактическую подоснову в биографиях реальных действующих лиц. Советских людей, которыми автор искренне восхищается. Но причину победительности этих людей (и небывалого советского государства) видит в тех невыносимых испытаниях, через которые проводит именно советская власть, – делая их на выходе, как он считает, еще более крупными и сильными. Кует героев. Ну, примерно так: даже в невыносимых лагерных условиях она делает их сильнее. Для чего? Чтобы они служили ей и защищали ее еще крепче.

Если бы испытания делали этих людей сильнее в сопротивлении… Но сильнее в служении? Если сильнее в служении, то это не герои, а подручные.

Что же мотивирует, что направляет автора на преимущественно советские сюжеты и на выбор «пионеров-героев»? Присоединим к вопросу случай Леонида Парфенова, «Старых песен о главном» и т. д., представляющих поэтику недопереваренного постмодернизма.

Постсоветский постмодернизм – направление, использующее в качестве обольстительного пратекста советскую культуру и литературу, уничтожающий ее как ядовитое и вредное явление – путем поедания. Комар и Меламид, Гриша Брускин, Владимир Сорокин. Проблема в другом – в том, что советская культура исчерпаема, топтаться на ней долго не получится, вытоптанное место свежей травкой не зарастает.

6

Чего ж нам ждать? Возвращения к обновленному методу социалистического реализма?

Если говорить о мастерах эпохи соцреализма, то интерес к ним и написание их литературных биографий объединяет противоположных по идейным пристрастиям писателей. Кто за последние годы выпустил книги о Горьком? Правильно: Захар Прилепин, Павел Басинский… Биографии Леонида Леонова и Михаила Шолохова написал Прилепин. Валентина Катаева – Сергей Шаргунов. Обещана литературная биография Александра Фадеева.

Стадия обратного соцреализма, сделаем такое фантастическое предположение, начнется на весьма удобренной наблюдениями почве.

Будем наблюдать, по присловью известного радиоведущего. А пока…

А пока – вопрос, поставививший под сомнение дело русской литературы, по совокупности причин оказавшееся вопросом моей жизни, – ну и как дальше? Куда сгодилась эта наша просвещенная словесность, от чего уберегла, или, вернее, не уберегла, не только читателя, отказавшегося быть читателем? Куда завела эта советски-имперская ностальгия – и если остановится, то где?

2022

Сноски

1

Дедков И….Когда рассеялся лирический туман… // Литературное обозрение, 1981, № 8.

2

Вопросы литературы, 1969, № 7, с. 64.

3

Вопросы литературы, 1969, № 7, С. 75.

4

Новый мир, 1980, № 8, с. 26.

5

Коробков Л. Неужели это всерьез? // Литературная газета, 1981, 4 февраля.

6

Золотоусский И. Загадка простоты // Литературная газета, 1981, 4 февраля.

7

Латынина А. Кирпиков и вечные проблемы // Литературное обозрение, 1981, № 9, с. 40.

8

Новый мир, 1981, № 9, с. 25.

9

Орлов В. Медсестра, альтист и аптекарь // Литературная газета, 1982, 11 августа.

10

Вопросы литературы, 1969, № 9, с. 166.

11

Гинзбург Л. О литературном герое. Л., 1979, с. 82.

12

Примечание из 2024 года. Проблема «поэтического» начала в прозе Ю. Трифонова более подробно проанализирована в моей книге «Проза Юрия Трифонова» (М., 1984).

13

Гинзбург Л. О психологической прозе. Л., 1971, с. 77.

14

Золотусский И. Познание настоящего // Вопросы литературы, 1975, № 10, с. 30.

15

Дружба народов, 1981, № 12, с. 207.

16

Чудакова М. Заметки о языке современной прозы // Новый мир, 1972, № 1. с. 245.

17

Крутикова Л. В мире художественных исканий Бунина / Литературное наследство, т. 84, кн. 2, М., 1973, с. 100.

18

Выготский Л. Психология искусства. М., 1968, с. 199.

19

Литературное обозрение, 1977, № 4, с. 101.

20

Вопросы литературы, 1982, № 5, с. 67.

21

Вопросы литературы, 1982, № 5, с. 67. Анализу мотивов времени и пространства у Трифонова посвящена опубликованная в этом же номере «Вопросов литературы» статья С. Ереминой и В. Пискунова «Время и место прозы Трифонова». Авторы статьи классифицируют время у Трифонова как «историческое», «бытовое» и «внутреннее» (экзистенциальное).

22

Вопросы литературы, 1982, № 5, с. 67.

23

Дружба народов, 1977, № 5, с. 251, 252.

24

Этот символ убедительно раскрыт А. Демидовым в статье «Минувшее» (Театр, 1981, № 7).

25

Ермилова Е. Диалог с традицией. В кн.: Контекст-1981. М., 1982, с. 216.

26

Лихачев Д. С. Служение памяти // Наш современник, 1983, № 3, с. 171, 172.

27

Теракопян Л. Городские повести Юрия Трифонова. В кн.: Трифонов Ю. Другая жизнь. Повести, рассказы. М., 1978, с. 683.

28

Театр, 1981, № 7, с. 99.

29

Контекст-1977, с. 40, 41.

30

Контекст-1977, С. 42.

31

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979, с. 11, 12.

32

Контекст-1977, с. 46.

33

Адамович А. Уроки правды // Литературная газета, 1986, 13 марта.

34

Золотусский И. Дон Кихот из Вейска // Новый мир, 1986, № 7.

35

См. ее выступление на «некруглом столе» «ЛГ» от 15 июня 1986 г.

36

«Классовая» логика Абарчука имеет и нынче неожиданную поддержку – союзника в лице нашей современницы, автора письма в газету «Советская Россия» Н. Андреевой: «…атаки на государство диктатуры пролетариата… имеют (сегодня. – Н. И.)… свою социальную подпочву… Наряду с профессиональными антикоммунистами на Западе, давно избравшими якобы демократический лозунг “антисталинизма”, живут и здравствуют потомки свергнутых Октябрьской революцией классов, которые далеко не все смогли забыть материальные и социальные утраты своих предков… обиженных социализмом потомков нэпманов, басмачей и кулаков» («Советская Россия», 1988, 13 марта). Поистине уроки истории ничему не учат! Возрождение стоившей нашему народу чудовищных жертв «логики» может привести только к одному – к новым жертвам.

37

Хочу напомнить карикатуру Бориса Ефимова из газеты 1938 года: Бухарин, названный на процессе Л. Вышинским «помесью лисицы и свиньи», изображен вместе с Троцким в виде злобно оскаленного звероподобного двухголового существа – с копытами, длинными ушами, хвостом и… когтями, с которых капает кровь.

38

См.: Хаиндрава Л. Некоторые мысли по поводу современной «сталинианы» // Литературная Грузия, 1989, № 1, с. 127.

39

Опять точное указание на адрес: именно художественное творчество.

40

Заметим, что А. Толстой в полемическом использовании политической лексики выступает эпигоном Ленина и Сталина.

41

Та же модель психологического поведения, что и у героев Серафимовича.

42

В этом отношении характерно среди других появление статьи Вик. Ерофеева «Поминки по советской литературе», статьи острой и даже местами блестящей, но несправедливо смешавшей в одно вещи несовместные: и действительно мертвые, догматические явления, и литературу «либеральную», разработавшую целую систему эзопова языка для разговора с читателем на запрещенные цензурой темы.

43

«…В глазах стояла крутобедрая девка с высокой ждущей грудью, и как-то сразу отошли все дела и заботы, и был он насторожен и гибок, словно молодой зверь, учуяв где-то рядом дразнящий запах»; «…Хороша поднялась девка у Поливанова, вся за последний год налилась, тронь, так и брызнет соком, и глаза бесстыжие ждут»; «…Стянул сапоги, жадно вдыхая в себя густой яблочный дух;…сразу нашел ее и лег рядом на теплую перину, и едва успел дотронуться до ее разгоревшейся груди, как уже больше ничего не помнил…» Можно отметить у Проскурина и «нимфеточный» мотив, хотя и вызвал потом Набоков у Проскурина известный термин «некрофилия»: «– Я тебя еще парнем любила, – призналась Маня потом, оглаживая его несмелой рукой, словно узнавая его тело.

– Чудеса ты рассказываешь, тебе тогда лет двенадцать всего и было, – отозвался Захар, прихватывая вспотевшей подмышкой ее прохладные пальцы». Чем не эротическая проза!

44

Вчитываясь в эти строки, я увидела несомненный генезис прозы позднего Ю. Бондарева. Нет, не от Л. Толстого ведет происхождение его стилистика, а от прозы загробного сталинизма.

45

Курсив П. Проскурина. Намеренная многозначительность избыточного словесного ряда умножается еще и за счет графических украшений.

46

Полный объем романа, опубликованного на родине только в 1989 году (издательство «Московский рабочий»), – более 80 печатных листов, три тома, послесловие мое. – Н. И.

47

См.: Истратова Н. Эрнст Неизвестный // Иностранная литература, 1989, № 1, с. 228.

48

Искусство кино, 1988, № 6, с. 124.

49

Искусство кино, 1988, № 6, с. 108–115.

50

Искусство кино, 1988, № 8, с. 61.

51

В. Тендряков в конце рассказа приводит как документ меню торжественного обеда на даче Хрущева, включающее такие деликатесы, как индейка с фруктами, раки в пиве и форель в белом вине.

52

В лексике и синтаксисе посетителя легко прочитывается типичная фразеология Хрущева.

53

См.: Наровчатов С. С веком наравне // Литературная Россия, 1974, 14 июня.

54

Бахтин М. М. К философии поступка // Философия и социология науки и техники. М., 1986, с. 95.

55

Аннинский Л. Странный странник // Битов А. Семь путешествий. М., 1986, с. 598.

56

Дедков И. Живое лицо времени. М., 1986, с. 233.

57

Осмыслить культ Сталина. М., 1989.

58

«Опять биографии, или Отверзи ми двери». С писателем Феликсом Световым беседует Бронислава Тарощина. – «Литературная газета», 1990, 28 марта.

59

Гудков Л., Дубин Б. Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в сегодняшней России // Либеральные реформы и культура: Сб. статей / Под общей ред. Д. Драгунского. М., 2003, с. 45.

60

Гудков Л., Дубин Б. Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в сегодняшней России // Либеральные реформы и культура: Сб. статей / Под общей ред. Д. Драгунского. М., 2003, с. 45.

61

Лидер партии власти призвал пересмотреть отношение к Сталину // Известия, 2004, 22 декабря.

62

Лидер партии власти призвал пересмотреть отношение к Сталину // Известия, 2004, 22 декабря.

63

Опрос 2000 года, данные приведены в главе «Конец века». См.: Дубин Б. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. М.: Новое издательство, 2004. С. 159.

64

Опрос 2000 года, данные приведены в главе «Конец века». См.: Дубин Б. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. М.: Новое издательство, 2004. С. 159.

65

Миронов В. Еще раз о «Московской саге» и «быдле» // Новая газета, 2004, № 91, 9–15 декабря.

66

Хлебников О. Сталин против Боссарт // Новая газета, 2004, № 91, 9–15 декабря.

67

Зорин Л. В кн.: Проза в 2 т. Т. 2. Юпитер. М.: Время, 2005. С. 492.

68

Дондурей Д. Ответы на вопросы приложения «Антракт» // Независимая газета, 2004, 9 декабря.

69

См.: Иванова Н. Собеседник рощ и вождь. Пастернак и Сталин // Иванова Н. Пастернак и другие. М.: Эксмо, 2003. С. 398–437.

70

Руднев П. Новый театральный роман // Новый мир, 2004, № 2, с. 167.

71

Имеется в виду арест Эдуарда Лимонова в связи с незаконным хранением оружия; вручение литературной премии «Национальный бестселлер» роману Александра Проханова «Гексаген»; возбуждение уголовного дела по обвинению в порнографии в связи с «Голубым салом» Владимира Сорокина.

72

Войнович В. Портрет на фоне мифа. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 5. В дальнейшем цитаты даются по этой книге с указанием номера страницы в скобках.

73

Сам Войнович в авторском «Вступлении» к «Москве 2042» это всячески отрицает: «…никаких прототипов у описанных в этой книге людей не имеется. Всех главных героев и второстепенных персонажей обоего пола автор срисовывал исключительно с себя самого» (Войнович В. Москва 2042. М., 1990. С. 4). Однако в ответе на письмо Л. К. Чуковской по поводу романа, вошедшее в текст «Портрет на фоне мифа», жена Войновича Ирина признается за автора: «…Солженицын сам превратился в такую пародию на себя, что от этого было трудно удержаться» (128).

74

Войнович В. Солженицын на фоне мифа // Аргументы и факты, 2002, июль, с. 3.

75

Новикова Л. Книги за неделю // Коммерсантъ, 2002, № 90, 29 мая.

76

Бондаренко В. Великолепная десятка // День литературы, 2002, № 1. «На днях мне сказал в разговоре о Проханове Александр Исаевич Солженицын, что “очень доволен его метафористикой. Он, конечно, незаурядный писатель”. Александр Исаевич просил передать Проханову, что прочитал весь роман “Красно-коричневый” и остался доволен “такой естественной, богатой метафористикой. У Личутина язык, а у Проханова метафора… Обоим передайте от меня привет”». Цит. по: Периодика / Составитель А. Василевский // Новый мир, 2002, № 5, с. 220.

77

См., в частности, о новых работах А. Панарина аргументированную статью Р. Гальцевой в «Новом мире» (2002, № 7).

78

«Все больше вижу я, что государственный Запад – и газетный Запад, да и, конечно, бизнесменский – небезопасный союзник для преобразования России. ‹…› всевершащему мнению западной интеллектуально-политической верхушки я так же мало угоден, как и советским правителям, да и советской образованщине» (Солженицын А. Угодило зернышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания // Новый мир, 1999, № 2, с. 82).

79

Здесь и далее цитаты с указанием страниц в скобках по книге: Солженицын А. Двести лет вместе. М., 2001.

80

Краснов П. Владимир Войнович написал автопортрет на фоне Александра Солженицына // Коммерсантъ, 2002, 25 июня.

81

«Под коркой стабильности зреют политические бури». С профессором Международного независимого эколого-политологического университета Сергеем Черняховым беседует обозреватель «Политбюро» Виктор Хамраев // Политбюро, 2003, № 17.

82

См.: Басинский П. Самоубийство жанра // Литературная газета, 2003, № 28.

83

Бондаренко В. Реакционный авангард // День литературы: Газета русских писателей, 2003, № 7.

84

Пирогов Л. Накормите гадину! От министра образования потребовали денег на демократию // Ex Libris НГ, 2003, 24 июля.

85

Лесин Е. Парад эксцентрика. Режиссер, по-ренессансному многогранный // Ex libris НГ, 2003, 24 июля.

86

Шаргунов С. Нуль с минусом // Ex libris НГ, 2003, 7 августа.

87

Шаргунов С. Эти писания трагичны // Ex libris НГ, 2003, 7 августа.

88

Юдсон М. Портрет, или Молодчина Ю. П. // Ex libris НГ, 2003, 7 августа.

89

Что касается «Ех libris НГ», то во врезке к рубрике «Трибуна» редакция не раз извиняется за Юдсона: «Здесь печатаются тексты, с которыми мы не согласны принципиально». Значит ли, что со всем другим – согласны, и принципиально?

90

Приведу цитату из интервью М. Швыдкого: он информирует, что к 60-летию Победы для того, чтобы удовлетворить «все взгляды» на войну (условно: 1) просталинский, 2) прожуковский и 3) победитель – народ), министерство пошло «самым компромиссным конформистским путем – заказало три разных сериала». Швыдкой считает, что неправильно, когда «культурно-историческая истина только одна».

Но получается, что и Ахматова, и Жданов, и Мандельштам, и Ермилов равны для благодушного современного восприятия госчиновников. «Многим хочется единообразия, но в обществе существует множество взглядов» (Швыдкой М. Сегодня у нас нет единства даже в осмыслении Дня Победы // Известия, 2003, 5 августа). Хорошо, что ни Виктор Астафьев, ни Василь Быков не дожили до таких «сериалов».

91

Сосновский А. В гости с «Красной Шапочкой» // Московские новости, 2003, № 30.

92

Григорьева Л. Англия – страна советов // Литературная газета, 2003, № 30.

93

Кстати, работа по очеловечиванию и приближению (и одновременно – героизированию) советских знаковых фигур продолжается и даже усиливается: см., например, полосный материал о С. М. Буденном как «папе» и «дедушке» в «Известиях» (2003, июль). Ср. с романом Ю. Трифонова «Старик», с судьбами Ф. Миронова и Б. Думенко – хотя бы. Хотя бы в сноске. Для исторической-то объективности (уж молчу, молчу об истине – чуть ли не запретное слово! Теперь все, от министра до критика, – исторические плюралисты).

94

О газетных статейках и торговле достоинством // Московские новости, 2003, № 27.

95

При этом планомерно уничтожаются действительно ценные памятники советского стиля 1930-х – например, гостиница «Москва», за сохранение которой боролись не сталинисты, а либералы.

96

Швыдкой М. Ток-шоу как раз министерский жанр // Литературная газета, 2003, № 32.

97

«Город», приложение к газете «Известия», 2003, январь.

98

Голдхоорн Б. Москва семиглавая // Итоги, 2003, № 3.

99

Лимонов Э. Наш народ достоин свободы // День литературы, 2003, № 7.

100

Лимонов Э. Со скепсисом к литературе. Беседовали А. Вознесенский, О. Головин, С. Шаргунов // Ex libris НГ, 2003, 17 июля.

101

См.: Литературная газета, 2003, № 31.

102

Котомин М. Вперед – в прошлое! // Московские новости, 2003, № 21.

103

См. статьи ниже: «Сомнительное удовольствие», «Трудно первые десять лет».

104

«Детективы – на седьмом месте». Анна Амелькина беседует с директором книжного магазина «Москва» Мариной Каменевой // Известия, 2003, 6 ноября.

105

Золотоносов М. Дамы из Петербурга и кавалеры из Москвы // Московские новости, 2003, № 40.

106

Гудков Л., Дубин Б. Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в сегодняшней России // Либеральные реформы и культура: Сб. статей / Под общей ред. Д. Драгунского. М., 2003, с. 137.

107

Кузнецов С. Виктор Пелевин, или Пятнадцать лет спустя // Русский журнал, 2003, 11 сентября (www.russ.ru/krug20030911_skuz.html).

108

Юзефович Л. Казароза. М., 2000.

109

Кушак А. Эсперантисты-убийцы // Известия, 2003, 22 октября.

110

Смирнов И. П. Почему в России нет бестселлерных романов? // Критическая масса, 2003, № 2, с. 9.

111

Пригов Д. А. Хоть имя и не дико… // Критическая масса, 2003, № 2, с. 7.

112

Иваницкая Е., Иваницкая И. Masslit // Дружба народов, 2003, № 10.

113

«Раньше считалось позорным снимать коммерческий фильм, ставить кассовый спектакль, сегодня – нет. Это значит, что завтра будет конкуренция среди коммерческих поделок, включатся рычаги повышения их качества. Если раньше аудитория была одномерной или двухмерной (одни обожали Эфроса с Товстоноговым, другие – прочую «эстраду»), то сегодня она – разноцветная и многополюсная… И это все – рынок». – Дондурей Д. Интерпретируя реальность. О негативной власти интеллигенции // Независимая газета, 2003, 30 октября.

114

«За последние 20 лет в России не появилось ни одного писателя с мировым именем. После Иосифа Бродского этого нет. Ни одного философа с мировым именем, ни одного кинорежиссера с мировым именем. Тем не менее у нас есть выдающиеся музыкальные исполнители, и это неспроста». – «Культура без идеологии превращается в исполнительское искусство». – Эдуард Бояков (директор ассоциации «Золотая маска») в кн.: «Либеральные реформы и культура», с. 143.

115

Федина А. Хороший средний уровень // Известия, 2003, 3 октября.

116

Раздраженным заметкам о литературном дефолте я постараюсь ответить в заметках последующих – о литературном капитале.

117

«…у меня есть стойкое ощущение надвигающегося (а может, уже наступившего) литературного дефолта. ‹…› На самом деле государство должно вложиться в литературу. Как вкладывают деньги в национальную экономику. Мощно. Цельно. Не подачками, а серьезной программой». – Басинский П., «Литературная газета», 2004,14–20 января.

118

«Видеология ‹…› – совокупность визуальных средств воздействия на общественное сознание… Видеология разделяет: зрелищное и незрелищное, яркое и тусклое, знаменитое и безвестное, т. е. основывается на эстетических, а не на этических категориях. ‹…› Спор всех идеологий, либеральных и консервативных, национальных и космополитических, религиозных и секулярных, завершается их общим поражением – и победой видеологии». – Эпштейн М. Проективный словарь философии. Новые понятия и термины // Топос, 2004, 14 января.

119

«Икона и топор» (The Icon and the Axe) – название книги о русской культуре Дж. Биллингтона, директора Библиотеки Конгресса США.

120

«Еж и лисица» (The Hedgehog and the Fox) – название книги Исайи Берлина, посвященной русской проблематике.

121

Социальная сеть Facebook запрещена в России. В дальнейшем упоминания отмечены надстрочным знаком *.

122

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, Прогресс, 1992.

123

Ямпольский М. Литературный канон и теория «сильного» автора // Иностранная литература, 1998, № 12, с. 180.

124

Сухих И. Русский литературный канон XX века: формирование и функции // Вестник РХГА, 2016, т. 17, вып. 3.

125

Шкловский В. Глубокое бурение: Предисловие // Олеша Ю. Избранное. М.: Правда, 1983. С. 6, 11.

126

Гольдштейн А. Лучшие из лучших. Еще одна попытка систематизации достижений русской прозы уходящего столетия // Ex Libris НГ, 1999,14–21 октября.

127

Лейдерман Н., Липовецкий М. Современная русская литература: 1950–1990-е годы: В 2 т. М., 2003.

128

Ерофеев В. Поминки по советской литературе // Литературная газета, 1990, 4 июля.

129

Добренко Е. Формовка советского писателя: Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры. М., 1993; Сталинский стиль. От романтической поэзии будущего к соцреалистической прозе прошлого. М., 1999; Политэкономия соцреализма. M., 2007; Поздний сталинизм. Эстетика политики: В 2 кн. M., 2019.

130

См.: Русский Букер – 25 / Под ред. И. О. Шайтанова. М.: Бослен, 2016.

131

Шайтанов И. Дело вкуса: Книга о современной поэзии. М.: Время, 2007.

132

Бак Д. Сто поэтов начала столетия. M.: Время, 2012.

133

Большая книга победителей. М.: ACT, 2012.

134

Сухих И. Русский литературный канон XX века: формирование и функции // Вестник РХГА, 2016, т. 17, вып. 3.

135

Знаковые имена русской литературы: Михаил Шишкин: Коллективная монография под ред. Анны Скотницкой и Януша Свежего. Краков, 2018; Знаковые имена русской литературы: Евгений Водолазкин: Коллективная монография под ред. Анны Скотницкой и Януша Свежего. Краков, 2020.

136

Новое «Знамя». 1986–2006: Антология. М.: Знамя; Время, 2006.

137

Абдуллаев Е. Свободная форма: «Букеровские» заметки о философии современного романа // Русский Букер – 25: (Материалы об истории премии) / Авт. проект и общ. ред. И. Шайтанова. М., 2016, с. 95.

138

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М. М. Литературно-критические статьи / Сост. С. Бочаров и В. Кожинов. М., 1986, с. 392.

139

Карасев Л. Достоевский и фракталы // Новый мир, 2021, № 1, с. 164.

140

Вильям-Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке: Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989.

141

Арутюнова Н. Д. Предисловие // Теория метафоры: Сб. M., 1990, с. 7.

142

Пушкин А. С. О русской прозе // Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Т. 6. M., 1958, с. 14–15.

143

Олеша Ю. К. Книга прощания / Сост. В. Гудкова. М., 1999.

144

Левин Ю. И. Структура русской метафоры // Тартуский сборник, 1962; Левин Ю. И. Русская метафора: синтез, семантика, трансформация // Тартуский сборник, 1965.

145

Карасев Л. Онтологический взгляд на русскую литературу. М., 1995.

146

Битов А. Пушкинский дом: Роман // Новый мир, 1987, № 9, 10.

147

Битов А. Азарт, или Неизбежность ненаписанного // Звезда, 1997, № 7.

148

Курицын В. Великие мифы и скромные деконструкции // Октябрь, 1996, № 8, с. 163.

149

Петрушевская Л. Время ночь: Записки на краю стола // Новый мир, 1992, № 2.

150

Петрушевская Л. Время ночь: Записки на краю стола // Новый мир, 1992, № 2.

151

Петрушевская Л. Время ночь: Записки на краю стола // Новый мир, 1992, № 2.

152

Липовецкий М. Трагедия и мало еще что // Новый мир, 1994, № 10, с. 160.

153

Маканин В. Андеграунд, или Герой нашего времени // Знамя, 1998, № 4, с. 5.

154

Маканин В. Андеграунд, или Герой нашего времени // Знамя, 1998, № 4, с. 5.

155

Маканин В. Андеграунд, или Герой нашего времени // Знамя, 1998, № 4, с. 5.

156

Маканин В. Речь, произнесенная на открытии Франкфуртской книжной ярмарки // Новый мир, 2004, № 1.

157

Рыбакова М. Черновик человека: Роман. М., 2017.

158

Рыбакова М. Если есть рай: Роман. М., 2019, с. 5–6.

159

Дмитриев А. Этот берег: Роман // Знамя, 2020, № 11.

160

Мендель Б. Гражданская война слов: Российская литературная критика периода перестройки. СПб., 2006.

161

Россия 1991–2001. Победы и поражения // Знамя, 2001, № 8, с. 162.

162

Россия 1991–2001. Победы и поражения // Знамя, 2001, № 8, С. 159.

163

Пост от 14 января 2022 года.

164

Генералова Е. В. «Лихие 90-е» и «тучные нулевые». Образ времени в современном русском языковом пространстве // Духовность и ментальность: экология языка и культуры: Сборник докладов конференции Липецкого ун-та 21–22 марта 2017 года.

165

Азадовский К. M. Все мы – пасынки перестройки // Невосторженные размышления. Научные и культурные элиты Петербурга на переходе: Интервью 1995–1996 годов / Ред. – сост. Б. М. Фирсов, Н. В. Печерская. СПб., 2019, с. 23.

166

Азадовасий К. М. Мы продолжаем жить в постсоветском, а точнее, в полусоветском социоисторическом пространстве // Невосторженные размышления. Четверть века спустя: Интервью 2018 года / Ред. – сост. Б. М. Фирсов, Н. В. Печерская. СПб., 2021, с. 21.

167

Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 2019, с. 18–21.

168

Синявский А. Пространство прозы // Синявский А. Литературный процесс в России: Литературно-критические работы последних лет. M., 2003, с. 391–392.

169

Прохорова И. «Мы возводили новое здание культуры на руинах империи» // Музей 90-х: Территория свободы: Сборник. М.: Новое литературное обозрение, 2016, с. 203.

170

Сенчин Р. Речь при вручении премии журнала «Знамя» 2001 года // Новое «Знамя» 1886–2006: Антология. М., 2006, с. 544.

171

Вайль П. Клаустрофобия // Независимая газета, 1991, 25 сентября.

172

Золотоносов М. Засада гениев. Шесть персонажей в ожидании Booker Prize // Московские новости, 1992, 22 ноября.

173

Липовецкий М. Трагедия и мало ли что еще // Новый мир, 1994, № 10.

174

Рец А. Г. на: Владимир Сорокин. Сердца четырех // Литературная газета, 1992, 15 апреля.

175

Ермолин Е. Зона премиабельности // Континент, 1994, № 79.

176

Парамонов Б. Возвращение Чичикова // Независимая газета, 1991, 20 сентября.

177

Латынина А. Патент на благородство – выдаст ли его литература капиталу // Новый мир, 1993, № 11.

178

Дондурей Д. Россия 1991–2001. Победы и поражения // Знамя, 2001, № 8.

179

Вязмитинова Л. Тексты в периодике. 1998–2015. M., 2016.

180

Выражение Елены Пахомовой, салон «Классики XX века».

181

Липовецкий М. Растратные стратегии, или Метаморфозы чернухи // Новый мир, 1999, № 11, с. 193.

182

Немзер А. Когда? Где? Кто? // Новый мир, 1998, № 10, с. 183.

183

Латынина А. Сумерки литературы // Литературная газета, 2001, № 47.

184

Немзер А. Замечательное десятилетие. О русской прозе 90-х годов // Новый мир, 2000, № 1, с. 218.

185

Обращение деятелей литературы и искусства к президенту Ельцину // Известия, 1993, 5 октября.

186

Павлов О. Записи из дневников разных лет // Дружба народов, 2019, № 7, с. 139.

187

Васякина О. Рана: Роман. M.: Новое литературное обозрение, 2021, с. 105.

188

Гудков Л. Литература non fiction: вымыслы и реальность. Конференц-зал // Знамя, 2003, № 1, с. 160.

189

Новый мир, 1953, № 12.

190

Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир, 1953, № 12, с. 219.

191

Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир, 1953, № 12, С. 239.

192

Скорино Л. Разговор начистоту: По поводу статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» // Знамя, 1954, № 2, с. 173.

193

Литературная газета, 1954, 17 марта.

194

Культура и власть от Сталина до Горбачева. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. Документы. М., 2001, с. 206.

195

Гудкова В. Инерция страха и попытки прорыва: Второй съезд СП СССР // Новое литературное обозрение, 2017, № 3, с. 86.

196

Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958–1964. Документы. М., 2000, с. 313, 323, 354.

197

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, с. 81–82.

198

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 87.

199

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 90.

200

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 93.

201

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 93.

202

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 93.

203

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 97, 102.

204

Аксенов В. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Составитель В. М. Есипов. М., 2015, С. 126.

205

Шнитман-МакМиллин С. Из критиков – в писатели // Знамя, 2020, № 5, с. 171.

206

Аксенов В. Таинственная страсть. М, 2011.

207

Из записных книжек Василия Аксенова (1962–1965) // Василий Аксенов. Одно сплошное Карузо. Сборник. М., 2014, с. 225.

208

Из записных книжек Василия Аксенова (1962–1965) // Василий Аксенов. Одно сплошное Карузо. Сборник. М., 2014, с. 225.

209

Савкина И. Дневник как автобиографическая практика // Новое литературное обозрение, 2008, № 4, с. 23.

210

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?» Дневник. Январь 1956 – март 1963 / Подготовка, вступление и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, № 8.

211

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?» Дневник. Январь 1956 – март 1963 / Подготовка, вступление и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, С. 45.

212

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?» Дневник. Январь 1956 – март 1963 / Подготовка, вступление и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, С. 46.

213

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?» Дневник. Январь 1956 – март 1963 / Подготовка, вступление и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, С. 64.

214

Бялосинская Н. «Эй, товарищ! Хочешь быть счастливым?» Дневник. Январь 1956 – март 1963 / Подготовка, вступление и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, С. 69.

215

Войнович В. Автопортрет. Роман моей жизни. М., 2011, с. 242.

216

Шатров Н. Стихи 1957–1958 годов. Публикация и комментарии Владимира Орлова // Знамя, 2018, № 8, с. 31. Цитаты из стихов даны по этому изданию.

217

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, с. 4.

218

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, с. 4.

219

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, с. 4.

220

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, С. 101.

221

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, С. 125.

222

Нагибин Ю. Дневник. М., 1989, С. 147.

223

Солженицын А. Двоенье Юрия Нагибина. Из литературной коллекции // Новый мир, 2003, № 4.

224

Аксенов В. Таинственная страсть (роман о шестидесятниках). М.: Семь дней, 2009. Авторская версия – 2011, 2015.

225

Войнович В. Автопортрет. М., 2010, с. 242.

226

Кушнер А. Биография // Звезда, 2022, № 1, с. 16.

Content

Наталья Иванова
Текст и контекст. Работы о новой русской словесности

Перед книгой

I. От больших надежд к утраченным иллюзиям

Вольное дыхание

Сюжет и слово в рассказе

Юрий Трифонов. Забвение или память?

Испытание правдой (о журнальных публикациях 1986 года)

Легко ли быть?.. (о журнальных публикациях конца 1986–1987 годов)

Хранить вечно (о журнальных публикациях 1988 года)

Юрий Домбровский. Мертвая роща

Верный Руслан, Чонкин и другие. Трагедия преданности и ее комедия

1

2

3

4

Гибель богов

Прощание с утопией

Наука ненависти

1. «Наши деды били этих дворян…»

2. «Откройте артиллерийский огонь!»

3. Шпион Николай Ставрогин и наглость как творческий метод

4. «…Причастен к общегосударственной жизни»

5. Гомо аппаратус

6. «Безошибочным чутьем мудрого политика»

7. Заединство или плагиат?

8. От Петра Лукича до Ивана Кузьмича

Фазиль Искандер. Писатель должен ставить перед собой безумные задачи

1

2

3

4

Андрей Битов. Сам себе направление

1

2

3

4

5

Владимир Маканин. Отставший

1

2

3

Самообман и прозрение. Шестидесятники: как они проходили Достоевского

1

2

3

4

5

6

II. Смена языка

Свободное слово после эзоповой речи

1

2

3

4

5

Неопалимый голубок. Пошлость как эстетический феномен

1

2

3

4

5

6

7

8

Пейзаж после битвы. Прививка массолита

1

2

3

4

5

6

7

8

После империи. Постсоветская литература в поисках новой идентичности

Сладкая парочка. От литературного факта к литературной моде

1

2

3

4

5

6

Русский проект вместо русской идеи

Дорогие россияне

Новая Россия – для новых русских?

Перелицовки

Каменные гости

Старые главные песни

Еще о названиях и обозначениях

И новый орден на груди

С праздником вас, дорогие товарищи!

Космос времени

Tefal, ты всегда думаешь о нас…

От «Русского проекта» – к «Русскому стандарту»

Сериал по-русски

Профиль Сталина

1

3

4

5

6

Лютые патриоты. Особенности националистического дискурса в современной литературной критике

1

2

3

4

Между. О месте критики в прессе и литературе

1

2

3

4

5

6

7

Критика – это критика

«Меня упрекали во всем, окромя погоды…» Александр Исаевич об Иосифе Александровиче

1

2

3

4

Сезон скандалов. Владимир Николаевич об Александре Исаевиче

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

III. Литературный канон и литературный капитал

Новый агитпроп: в «правом» интерьере и «левом» пейзаже

1

2

3

4

5

6

7

Сомнительное удовольствие. Избирательный взгляд на прозу начала нового века

1

2

3

4

5

6

7

Литературный дефолт. Раздраженные заметки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Литературная резервация. Рубль за вход, два за выход

1

2

3

4

5

6

7

Трудно первые десять лет

1. Об отложенном влиянии

2. О неосоветском

3. О двух началах

4. О категориях и поколениях

5. О вертикали и горизонтали

6. О левизне

7. О герое

8. Об ожирении. Или – водянке

9. О романе с историей

10. О литературной задаче

11. Еще о «реализме»

12. О надежде

Цепь. Дуб. Котученый (современная словесность в зеркале русской классики)

Искусство при свете искренности

О литературной задаче

Наличность и личность

1. Вертикаль (история)

2. Горизонталь (память)

3. Горизонталь (пространство)

4. Соцсети и др.

5. Дальше ты идешь один

Личное прошлое для литературного настоящего

1

2

3

4

Как назначают в классики

1

2

3

4

5

6

7

Метафора, увеличенная до размеров романа

Смешанная техника. Заметки о языкомире современной словесности

1

2

3

4

5

Когда погребают эпоху. Проза 1990-х и проза о 1990-х

1

2

3

4

5

P. S.

Литературное селфи на фоне двух эпох. Оттепель как объект автобиографического письма

1. Поворот поэтики

2. Тактика и стратегия

3. В реальном времени

4. Миссия и ремесло

5. Воображаемое прошлое

Впередназад. Ностальящее 2.0

1

2

3

4

5

6

Сноски