Николай Крыщук

О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе

© Агеева Л., Арьев А., Беленькая М. и др., 2024

© Крыщук Н., сост., 2024

© «Время», 2024

Вызвать и возвратить. По праву составителя

Человек умирает дважды. Свежесть афоризма так себе – из легкой на философию беллетристики. Все, правда, меняется, когда опыт нагоняет банальность и умозаключение становится фактом собственного переживания. Сейчас это случилось.

Впрочем, не такая уж и банальность, подумал я. Самуил Лурье, герой нашей книги, вглядывался в это явление пристрастно и пристально. Он насчитал даже не две, а три смерти писателя. В любом случае речь идет о формах и стадиях забвения.

Вести о новых и новых смертях приходят с регулярностью сообщений синоптиков. Оглохшее население ездит на кладбища и в крематорий, как на каникулярные экскурсии. Времени на потрясение меньше, чем положено в театральных постановках. На первый план выходит не личная потеря, а общий закон. Перед ним смиряются, даже благоговеют. Горе сглатывают, как заслуженную обиду.

Немота, глухота и беспамятство – следствие не только нынешней погоды, но изменения климата исторического. В нашем поколении началось, может быть, с парада катафалков на Красной площади. Отсмеявшись, зрители вдруг сообразили, что тащить груз неудачного прошлого накладно и неразумно. Вирус поразил, как всегда, незаметно, не повредив ни одной личной привычки и ежедневного обычая. Дальше пошло быстрее.

Молча отправили в забвенье писателей, книги которых еще вчера стояли на заветных полках. Сначала писателей советского времени, а теперь уже и классиков. Не потому, что разлюбили, а так. Они были виновны в иллюзиях, очарованиях и заблуждениях прошлого, от которого решено было отказаться. Это вошло в привычку, если не превратилось в новоприобретенный инстинкт.

Вторые похороны Самуила Ароновича Лурье тянутся уже больше пяти лет. Так мне казалось в начале работы над сборником, когда многие, к кому обращался, вяло соглашались и не перезванивали, отговаривались, пропадали и даже твердо отказывались от участия в книге воспоминаний.

Это сопровождалось нулевым упоминанием его имени в СМИ и отсутствием новых изданий. Наконец издательство «Время» выпустило книгу «Химеры» (2020), состоящую из произведений, которые Самуил Лурье отобрал перед смертью. Но и той пришлось ждать пять лет.

Возможно, следы памяти круто поменяли направление и искать их нужно не на книжных прилавках и журнальных страницах, а в социальных сетях, то есть, по прежним меркам, на улицах и площадях. Однако боюсь, что это утешительное предположение из арсеналов той культуры, которая на площадях сейчас и заканчивает свой срок.

Иосиф Бродский, возможно, с чрезмерным пафосом, но справедливо заметил: «…Россия, в отличие от народов счастливых существованием законодательной традиции, выборных институтов и т. п., в состоянии осознать себя только через литературу, и замедление литературного процесса посредством упразднения или приравнивания к несуществующим трудов даже второстепенного автора равносильно генетическому преступлению против будущего нации».

У поэта речь о текстах. Это как будто не связано прямо с нашей книгой – книгой воспоминаний. Но нет, связано. Возвращаясь памятью к умершему писателю, мы, как по литераторским мосткам, неизбежно приходим к его живым текстам. Об этом у Самуила Лурье в повести «Меркуцио»: «Была у меня такая блажь, я иногда ей предавался: навещать якобы умерших якобы моих персонажей. Литераторов. Тех, про кого по-настоящему думал. Пытаясь вызвать и возвратить. Да, самое большее – на какую-нибудь минуту. Да, только в мое воображение. Полагаю, впрочем (да и просто верю), что пребывание человека даже в одной чьей-нибудь не его голове, даже всего лишь в качестве субъекта неких грамматических конструкций, реально и резко отлично от распыления, от растворения, от исчезновения в Ничём с координатами Нигде и Никогда».

Без этого усилия памяти сам предмет нашей любви тускнеет, теряется и приходит в негодность. Его реальная особенность и уникальность изживаются без переживания. Получается такой скрытый оксюморон, внутри которого пребывает бо́льшая часть человечества еще при жизни литератора. А уж после его смерти… Ладно Пушкин – укоренился, по крайней мере, в трамвайной перебранке. Другим хуже. Очертания стираются, имя подтекает, письма посылать некому или некуда.

Одно такое письмо все же нашло С. Л. Эссе известного критика и историка литературы было напечатана в журнале «Знамя» (2012. № 9). Называлось оно «Мастер», и был ему предпослан двусмысленный эпиграф: цитата из телефонного разговора Сталина с Пастернаком о Мандельштаме. Претензии к герою эссе высказаны в первых же строках: не открыл нового Гоголя, не разрушил ни одной дутой репутации, не создал своего литературного направления, не воспитал учеников, не выработал собственную эстетическую концепцию. «Его статьи, рецензии, книги – отнюдь не энциклопедия русской (ну пусть только литературной) жизни.

И отнюдь не депо крылатых слов, новых терминов и понятий, которые с непременной ссылкой на него вошли бы если не в общелитературный язык, то, по крайней мере, в профессиональный жаргон нашего цеха.

Пишет, правда, хорошо.

Может быть, лучше всех».

То есть мастер. Однако мы помним, что́ на это Пастернак ответил вождю. Вот именно.

Можно было бы возразить автору по пунктам.

Не выработал эстетическую концепцию? Выработал. Однако у Чупринина ведь сказано: «полномасштабную». Тексты Лурье не энциклопедия русской жизни? Да, не «Евгений Онегин». Хотя и «Евгений Онегин» не энциклопедия, и само это образное выражение сохранно лишь благодаря пропитавшей его состав «бессмертной пошлости». «Не депо крылатых слов»? Да нет, думаю, именно что депо. Но пусть все же это решит будущее. Как и то, насколько вообще плодотворен такой номенклатурный подход к автору.

Лурье ответил. В своей манере. Вернее, так он определяет манеру любимого им Меркуцио: «Шутит – в предпоследний раз – практически как сам Шекспир: устройство шутки настолько затейливо, что пересказывать – ищите другого зануду. Как бы карикатура и вместе как бы автошарж, прямо на поверхности кривого зеркала, – а заодно (и явно не по собственному желанию) самому себе надгробное слово».

О затейливости шутки судите действительно сами (ответ и правда написан за два года до смерти автора). Вот несколько фрагментов: «Ну, допустим, – мастер. Но мастер чего? – позволительно спросить. И немедленно ответить: мастер составлять предложения, вот он кто, ваш С. Л. Чемпион по синтаксису, если угодно. ‹…›

Вы говорите: пишет (вообще-то правильнее: писал) чуть ли не лучше всех. Кого – всех? Других критиков? Какой он критик? Он ворон. Не способен составить простейший ряд из трех фамилий. Не видит течений, не верит в направления, не обобщает, не предсказывает, никакой не стратег, ни разу не тактик. Рецензент-одиночка. Попросту – читатель, владеющий слогом. На черта ему слог?

Рецензия, написанная излишне хорошо, – плохая рецензия. Сливной бачок не должен быть красив. ‹…›

Мнимый, стало быть, рецензент.

К мертвым – да, внимательней; да, участливей. К их текстам – горячей. Возможно, ему разок-другой посчастливилось, и кое-какие гипотезы окажутся когда-нибудь разгадками каких-то тайн. Но – окажутся, нет ли, а высказаны они (про “Капитанскую дочку”, про “Бедных людей”, про “Нос”, про “Дон-Кихота”) так давно, что уже теперь сделались как бы ничьи.

Несуществующий, короче, филолог.

Беллетрист – сомнительный. Да, кое-кого вытащил (на полстолетия, в лучшем случае) из скуки ада, из ада скуки. Дмитрия Писарева, например. И Николая Полевого. Но сам уйдет туда безвозвратно. Ненастоящий был писатель. Несамоутверждающий. Без рокового заблуждения. Без ключа. Говорил о других, чтобы не думать (и промолчать) о себе, – вот и всё».

Возможно, что и эпитет «великодушный», которым Лурье наделяет текст Чупринина о себе, тот примет в его словарном значении. Дело вкуса. Для честности хочу добавить, что эссе «Мастер» и ответ С. Л. предоставлены для сборника самим С. И. Чуприниным.

Я остановился на этом подробно не для того, чтобы полемизировать с Чуприниным. Важно другое: претензии посланы не по адресу. Глядишь, в памяти читателя и закрепится только: жил-был критик.

Самуил Лурье, как он сам выразился, ни разу не критик. Обидно, если эта ошибка восприятия превратится в устойчивое заблуждение памяти.

Во второй половине XX и начале XXI века в России жил писатель Самуил Лурье. Не навязываю никому своего определения: на мой взгляд, выдающийся. Он из того ряда авторов, которые писали о литературе, литераторах, исторической культуре отважно и честно, как могут позволить себе только художники, и только те из них, кого не задел вирус бронированного академизма. Ряд впечатляет: Розанов, ранний Чуковский, Иннокентий Анненский, Блок, Цветаева, Мандельштам, Тынянов, Пастернак, Мирон Петровский, Иосиф Бродский… Преимущество за поэтами, замечу. Они и положили начало новой русской прозы нового века.

Литературное наследие Самуила Лурье чрезвычайно разнообразно. И в жанровом отношении, и вследствие того, как менялся с годами сам автор. Определение жанра, впрочем, уже в прошлом веке потеряло свою актуальность. Чем точнее пытается быть автор, тем чаще сталкивается с казусом. Так Берковский в порыве первооткрывателя причислил однажды стихи Мандельштама к «художественной критике»: о театре, о кино, о живописи, о книгах. Тут впору вспомнить фразу Ф. Шлегеля: «Каждое поэтическое произведение – само по себе отдельный жанр».

О характере новой прозы высказался однажды Б. А. Филиппов в предисловии к американскому изданию Мандельштама. Многословно, с неоднократными «не», но, по крайней мере, честно: «Повествование, лишенное – в старом смысле слова – фабулы, но повествование всегда многоплановое, полифонически построенное, да вдобавок еще – со старой точки зрения – “смешанного жанра”: не повесть и не очерк, не эссей и не новелла, не путевые записки и не художественная критика: все или почти все это – в одном произведении, условно носящем название “проза”».

Механические критерии и заранее настроенный инструмент тут не годятся. Традиционный роман «Литератор Писарев» и фрондерские тексты С. Гедройца требуют от критика перенастроить оптику. Портреты Анненского, Фета или Блока написаны, скорее всего, по законам поэзии, в отличие от беллетризованных исследований о «Капитанской дочке» и «Бедных людях». Эссе о возможном приезде в Россию Буша сочинено в ритме джаза. Что уж говорить об «Изломанном аршине»! Симфония, научный трактат и одновременно лирическое высказывание. Образы многих хрестоматийных литераторов возмутительно неординарны: Пушкина, Вяземского, Белинского, Герцена. Но странно и непродуктивно объяснять это ошибкой или неосведомленностью историка литературы. Тут тот самый случай, когда произведение художника надо судить по законам, им созданным.

Это ни в коем случае не означает благодушия. Напротив, с Лурье надо и спорить, и не соглашаться. Он весь полемичен и только и ждет ответного удара рапирой. Тем более удручает молчание, которое последовало после его кончины.

Менялся его стиль и язык. Вначале он гордился тем, что научился писать единственными, точными словами. И тут же огорчался: этого мало. Нужны лишние слова, плеоназмы. Возьмите Гоголя, Салтыкова, Зощенко.

Потом стиль стал меняться. Самуил Аронович мечтал о большой аудитории. Для этого хорошей площадкой были газеты: «Невское время», «Час пик», «День». Для журналов на подмогу выписал молодого учителя из провинции С. Гедройца. Началась эпоха того, что Мандельштам называл «железнодорожной прозой». Разговорная и вульгарная лексика, канцеляризмы, бюрократизмы, даже фразеологизмы «Правды». Все, разумеется, в ироническом ключе. И все очень серьезно. Не помню, о ком Лурье сказал: «Он серьезен, как все по-настоящему остроумные люди».

К нему это относится в полной мере. Он был блистательно остроумен, необыкновенно требователен и серьезен в отношении к другому человеку, к себе и своему поведению, к литературе, к любому тексту. Как я написал однажды в рецензии на его книгу «Муравейник»: «Похоже, есть у этого автора в Гамбурге личный счет». Ни прекрасный стиль, ни близость взглядов не соблазняли его. Только подлинность, только правда. В том числе не психологическая лишь, но и фактологическая. Даже в «Медном всаднике» он нашел «выдумку» против воспоминаний очевидцев знаменитого наводнения, которая понадобилась Пушкину для ускорения и драматизации повествования.

Самуил Лурье знал себе цену. Не мнил себя, а знал цену. Сознавая скромность своего реального положения в литературе. Скорее недооценивая, чем переоценивая масштаб своей аудитории. И тем не менее…

Однажды я спросил его: «Вы боретесь с бессонницей детективами. Читаете быстро. Не один, а, может быть, и не два за ночь. Но время до сна все равно остается. Чем заняты тогда?» Он ответил: «Сочиняю нобелевскую лекцию». И было это меньше всего похоже на остроумие.

Многие мои друзья и коллеги участвовали в создании этой книги. От стадии замысла до стадии завершения со мной рядом была Елена Скульская. Вместе мы решали и человеческие, и литературные, и даже технические проблемы. В разное время, в разных вопросах и при разных обстоятельствах я чувствовал поддержку и участие Андрея Арьева, Якова Гордина, Леонида Дубшана, Вадима Жука, Никиты Елисеева, Элы Карповой, Сергея Князева, Даниила Коцюбинского, Владимира Цивина. Всем им за это я искренне благодарен.

Николай Крыщук

Людмила Агеева. Дорога к истине

Как печально, что его нет. И письма его мы больше не получаем. И разговоров с ним не ведем. Нет его новых статей и книг. И все труднее объяснить, кем он был для нас. Почему его книги раскупались так быстро. И чем уж так интересен был загадочный «С. Гедройц».

Но есть у меня одно его письмо, где он считает, что я должна рассказать, как мы выпустили книжку С. Гедройца «Гиппоцентавр, или Опыты чтения и письма» (а все-таки успел он подержать в руках «Гиппоцентавра» и удовольствия своего не скрыл).

Весной 2005 года начал выходить в Германии журнал русской литературы «Зарубежные записки» (издательство «Партнер», Дортмунд). Первый номер открывался поздравлением генерального консула Российской Федерации: «Русский журнал в Европе – это еще один символ того, что мы все живем в одном европейском доме и все желаем этому дому мира и процветания». Редакция журнала тоже поздравила всех и объявила, что намерена печатать хороших писателей независимо от их географического пребывания. А еще – приветствуются все жанры. Но… только высокий литературный уровень! Однако очень скоро придирчивые редакторы обнаружили, что этот желанный уровень без авторов из России не сохранить, и обратились за помощью к друзьям и подругам. Так я стала представлять журнал «Зарубежные записки» в родном Питере, но издателей предупредила, что писателям в России надо платить гонорары: «В России сейчас трудно живется…» Издатели пообещали. Обещание выполнили.

В то время я довольно регулярно наведывалась в родной город. Помню, в редакции «Звезды» я встретила Самуила Лурье и попросила его поддержать «Зарубежные записки», дать что-нибудь из его текстов и для нашего журнала. Предупредила, что может быть и «повтор» – мы его знаем, читаем и ценим. Он очень легко согласился, пообещал и ничего не спросил про гонорар. Все прочие избранники игриво осведомлялись: «А гонорары-то вы платите?»

И уже осенью того же 2005 года в «Зарубежных записках», в книге третьей (журнал ежеквартальный), появляются два эссе Самуила Лурье: «История одного привидения» и «Шестьдесят шесть». В том же номере питерские писатели – Наталия Толстая, Александр Мелихов. Хочу упомянуть здесь еще одного автора, в то время жителя Германии, – Юрия Малецкого. В этом номере его повесть «Группенфюрер». Да, называю это имя. Чтобы не забыли. Лурье считал его истинным другом и замечательным писателем (см. письма Юрия Малецкого к трактату С. Лурье «Изломанный аршин»).

В марте 2006 года журнал «Зарубежные записки» напечатал веселый текст Лурье про петербургский (ленинградский) сепаратизм – «Флаг над Кунсткамерой». Студенческая игра, остроумный проект: развести мосты – Дворцовый, Лейтенанта Шмидта, Тучков и Строителей (такие тогда у мостов были названия), «поднять над Академией Наук либо над Кунсткамерой флаг Вольного Васильевского Острова».

Раз в год я обычно прилетала в родной город. Встречи, разговоры, «пять минут освежающей сплетни», наслаждение русской речью. Для питерских авторов «Зарубежных записок» – заветные конверты: послания от издателей и редакции. Запечатанные конверты, на конверте фамилия автора. При мне авторы-друзья никогда конверты не вскрывали, просто опускали в карман или сумочку, радовались, благодарили (за что? – вопрос). За эту приятную суету и радостные встречи меня включили почему-то в состав редколлегии, а до той поры я была обыкновенным простым автором хорошего журнала «Зарубежные записки».

С Лурье мы встречались у входа в Дом книги или у выхода из метро «Невский проспект», пили кофе, гуляли вдоль канала Грибоедова, мимо Спаса на Крови, мимо Михайловского замка, через мостик, мимо Летнего сада, в сторону редакции «Звезды»… Как много он мне рассказал про мой город! Например, про замечательное оптическое явление, которое я никогда не наблюдала (и вряд ли теперь увижу). Мы остановились, и он мне рукой показал, какие именно шпили соединяются. Привожу цитату (нашла потом в его «Муравейнике»): «А просто смотришь – прекрасно, фасады отражают солнце, и Нева блестит, – а иной раз можно увидеть, как солнечный луч тугой золотой нитью соединяет шпиль Крепости со шпилем Замка: летом на закате случается такое поразительное мгновение». Летом на закате! Попробуйте».

2006 год. Я в Петербурге. Конец ноября, почти зима. Такое время в родном городе, когда даже и не рассветает – просто одна темнота сменяет другую. И снега никакого еще нет. Но были у меня такие обстоятельства, всякие личные намерения. Вот и с авторами «Зарубежных записок» пришла пора повидаться. Довольно удачно со многими уже встретилась. А вот с Лурье не получалось. Не получалось – и всё. Как-то встречи наши постоянно переносились. Но однажды он просто идет мне навстречу по Большому проспекту (Васильевский остров). Неожиданная случайность, радостный вскрик. И пока я ищу в потайном отделении моей сумки предназначенное ему послание, он участливо интересуется:

– Что же вы в такой грустный месяц прилетели в Питер? Темно, холодно, уныло…

Наконец извлекаю его конверт. Поясняю:

– Так уж получилось, семейные дела. И еще книжка у меня здесь вышла… Встречалась с издателем, забрала свои книжечки, сколько-то они мне выделили…

– О, книжка вышла! Поздравляю!

И тут я произношу что-то странное и для меня самой неожиданное:

– Я ее вам даже не предлагаю. Представляю, как вас одолевают тщеславные авторы…

– То есть как это… Как? А я вот именно что – прошу.

Развожу руками. Ну нет у меня с собой книжки, на рынок я иду, на Андреевский. Из последующего разговора выясняется, что еще раз нам встретиться затруднительно.

– А в «Звезде» вы будете?

Отвечаю, что я в «Звезде» уже побывала. Он задумывается, что-то припоминает и говорит:

– Постойте… там у вас конвертик для Саши Мелихова. Вы же должны с ним повидаться? Вот ему для меня книжку и передайте.

На том и сговорились. И Александр Мелихов честно и аккуратно мою книжку «В том краю» (изданную в издательстве «Алетейя») Самуилу Ароновичу передал. Видимо, это был уже декабрь 2006 года.

Возвращаюсь в Мюнхен.

В начале февраля 2007 года получаю письмо от Ларисы Щиголь (зам. главного редактора «Зарубежных записок»): «Привет, Милочка! Пересылаю как есть. Радуйся жизни и не сердись на меня. Рамочку подберешь на толкучке».

(Почему – «не сердись»? Были какие-то внутриредакционные споры – я тогда уже была членом редколлегии. Про рамочку – предлагается, видимо, часть письма распечатать и повесить на стену.)

Это письмо Самуила Лурье, где он пишет про свои печальные семейные дела, про болезнь матери, про невозможность побывать на встрече в Москве, про ночные дежурства в больнице. Далее такие слова: «А вот зато в больнице ночами я прочитал, наконец, книжку Людмилы Агеевой – и она понравилась мне чрезвычайно. Замечательно выдержанный слог – практически волшебный, обладающий собственной душой. Я тогда же хотел ей написать, но вблизи компьютера теперь оказываюсь редко и поздно, когда слова совсем не слушаются и не находятся вообще, вот как теперь. Если это удобно, скажите ей, пожалуйста, что я читал ее книжку с настоящей радостью и с благодарностью за эту радость».

Мой немедленный ответ дорогому и великодушному редактору: «Прочитав слова Лурье, некоторое время бегала по комнате, приговаривая что-то несвязное. И вдруг вспомнила своего внука, который в Новый год получил необыкновенно щедрые подарки (была в гостях дополнительная бабушка из Питера). И вот он разворачивает эти свои мечты и приговаривает: “О, нет, я этого не стою, я ничем этого не заслужил, я ничего такого не сделал, чтобы…” Вот так приблизительно и я…»

Ранней осенью 2007 года Самуил Лурье прилетает в Мюнхен. Останавливается, если я не путаю, у Алика Мильштейна. Встречаемся у Ларисы Щиголь – у нее всегда тепло, вкусно, интересные разговоры. Совсем небольшая компания – Борис Хазанов, Майя Туровская, Самуил Лурье, Ирина Стекол, хозяйка дома и я. Расходимся поздно.

Сидим вдвоем с Лурье в почти пустом вагоне метро. Он упоминает какую-то рецензию на мою книжку в новом питерском журнале. Рецензия ему не понравилась. Назвал автора и какой именно журнал, я не запомнила. Советовал спокойно относиться к любым отзывам. Критика – это всегда хорошо, хуже, когда полное равнодушие и нет никакой реакции. И вдруг говорит: «А вот я велю этому парню, Гедройцу, написать».

И Гедройц подчинился и напечатал в известной рубрике «Печатный двор» в журнале «Звезда» (ноябрь, 2007): сначала упомянул в моей книжке «Интонацию ума», «которая завлекает. Представляясь обращенной лично к вам». Далее следует длинная цитата из рассказа «Феномен хронопаузы» и ставится диагноз: «Это проза сугубо петербургская. Не только по узнаваемым реалиям. Такая в ней меланхолия и тревога. Такая привычка к миражам. ‹…› читатель ‹…› чувствует себя одним из ее действующих лиц и конфидентом автора. Своим в этом мире одинаково одиноких. Идет, никуда не спешит, смотрит по сторонам».

И снова осень. Прекрасная! Год 2010-й. Как всегда, много гуляем по городу. Сидим в привычном кафе на канале Грибоедова, напротив Дома книги. Выполняю редакционное задание. Отдаю конверт, рассказываю мюнхенские новости, у него в Мюнхене много друзей. Он называет меня уже просто – Мила (не помню, осмеливалась ли я уже говорить ему «Саня», в последующих письмах все-таки только «Самуил Аронович»). Спускаемся вместе в метро. Стоим на платформе. И вдруг я спрашиваю: «Где же новая книжка Гедройца? Публикации его закончились в “Звезде” в 2009-м. И всё? Так хочется книжку, бумажную». Он разводит руками и говорит, что не получается книжка – деньги кончились. Я в ответ (точно помню, что очень быстро): «А давайте сами издадим». Смотрит на меня, медлит, спрашивает: «Как?» Отвечаю: «Как раньше издавали, по подписке…» Пытается скрыть раздражение: «Да вы не умеете это делать». Никогда не слышала у него такого тона. Отвечаю спокойно: «Но попробовать ведь можно…» Подходит мой поезд, прощаемся, еду к себе на Васильевский.

И в тот же вечер я в компании друзей-физиков рассказываю про идею издать то, что всем нам интересно. «Да я первый подпишусь!» – даже не дослушав меня, поднимает руку Сан Саныч. За ним и остальные. Сейчас уже точно не помню – восемь или девять участников, в один вечер, в одном месте. Имена их сохранились в старом компьютере. Дальше в Питере все развивалось почти без моего участия. Просто какая-то цепная реакция! Нашлись чудесные, умные, образованные и веселые люди. Решили: сделаем себе такой подарок.

На следующий день позвонила Лурье. Во всем призналась и все ему рассказала.

А потом я улетаю в Мюнхен с тайной мыслью продолжить эту цепную реакцию за рубежами Отечества.

(Ан нет – эта реакция уже идет и почти без моего участия.)

Прилетела, вошла в квартиру. Едва поставила чемодан, раздается звонок. Обычный стационарный телефон. Лариса Щиголь, уважаемый редактор: «Так! Агеева, ты тут издаешь Лурье (кажется, она сказала: “Собираешь на…”). А я ничего не знаю…» Вот так. Начинаю оправдываться. Лариса – дама строгая, голос раздраженный. Вычисляю, что она от самого Лурье и узнала. Письма летят быстрее, чем самолеты.

Вскоре (16 ноября) и я получаю от С. Л. такие слова – поверил все-таки в известность Гедройца и собственную популярность: «Жаль, что не перемолвились перед вашим отъездом. Насчет Гедройца – я точно знаю, что он хотел бы издать вторую часть (первая разошлась). И тексты собраны и оцифрованы, только надо вычитать. Но как реально осуществить?»

Далее С. Л. почему-то беспокоится о человеке, который даст деньги, а получит их обратно очень нескоро. То есть потерпит неизбежный убыток. «И мысль об этом будет отравлять Гедройцу жизнь, обременяя его молодую совесть. Вот как смотрит на это он. А что имели в виду Вы? В любом случае это приятный разговор…»

В конце 2010-го и начале 2011 года получаю от С. Л. письма вполне деловые (одно за другим) – обсуждение технических деталей, подсчет авторских листов и даже учетно-издательских, где издавать и проч. Вплоть до обложки. И главное – стоимость издания («Пиастры, пиастры!»). И снова – про возврат денег подписчикам. Видимо, я плохо объясняла намерения подписчиков: никакого возврата денег они не ждут, а просто хотят, чтобы в природе существовала новая книжка С. Гедройца. Одно из писем (4 декабря 2010 года) с тщательными расчетами и с предлагаемым выбором издателя заканчивается такими словами:

«Очень и очень благодарю Вас. Но окончательного решения пока не принял: боюсь сам оказаться (и Вас – и благожелательных подписчиков поставить) в каком-нибудь ложном положении. Боюсь разочаровать читателей. И вообще.

У нас грязный снег и мокрый ветер, а новости – сплошь уголовный абсурд.

Спасибо и спасибо.

Ваш С. Л.»

После довольно длинной переписки Самуил Аронович в качестве издателя предлагает Арсения Шмарцева («Прочтение») и пишет о нем добрые слова: «…человек молодой, относится ко мне с пиететом и симпатией, не гонится за собственной выгодой…» И в том же письме (4 декабря 2010 года) предупреждает меня об особенностях российского бизнеса: «Совсем недавно тоже молодой, тоже симпатичный, почтительный и по презумпции порядочный нанял меня преподавать технику текста, собрал с желающих деньги, мне (и другим преподавателям созданного им предприятия) не заплатил, – и я полгода отрабатывал этим слушателям украденные у них деньги».

Мне и раньше были известны такие истории. И знаю, каким незащищенным он был перед тихой подлостью и наглым обманом. Но… других хотел предостеречь и защитить. До сих пор удивляюсь, почему меня не пугали его рассказы. Возможно, просто легкомыслие. Ничего особенного я не делала, никаких усилий с моей стороны. Откуда-то появлялись друзья, знакомые, совсем уже неизвестные мне люди. Например, добрый человек Женя Стародубцев принес взнос не только от себя, но еще от каких-то немецких любителей русской литературы. (К слову, было резкое требование: у немцев деньги не брать. Ну был среди подписчиков один такой голос; живет человек в Мюнхене, не любит немцев, а русскую литературу любит. Я внимания на этот голос не обратила и даже С. Л. ничего не рассказала.)

И в том же письме Самуил Аронович продолжает напутствовать: «Вам надо хорошенько подумать, прежде чем пускаться в такую авантюру: попытаться сделать в РФ что-то нормальное законным путем. И я тоже оставляю за собой право все остановить, если увижу, что проект дорогой и введет Вас и Ваших друзей в серьезный расход. Лучше бы не пробовать. В любом случае – огромное спасибо».

И прилагается адрес Арсения Шмарцева. Забегая вперед, скажу: А. Шмарцев оказался исключительно благородным и порядочным человеком. У меня сохранилась вся наша с ним переписка. И все его расчеты. Очень скоро он предложил добавить собственные средства, если не будет хватать на издание.

«Счастливого Нового года, дорогая Мила! Здоровья, денег и удач!

Что касается денег. А. Ш. позвонил и предложил добавить нужную для его расчетов сумму от себя – с тем, чтобы я уступил ему все тексты Гедройца для предполагаемых электронных книг. Я согласился – пусть это будет и мой вклад в Гедройцеву популярность» (1 января 2011 года).

И в конце звучит все тот же мотив: «Благодарен Вашим (и моим, значит) друзьям. Но и очень смущен. Всю дорогу говорю своей совести: о чем ты беспокоишься? ты же чиста, это чисто литературный проект, никакая выгода тебе не угрожает. Но душа все равно немного не на месте: вдруг кто-то подумает и потомкам сообщит что-нибудь такое, типа он был алчный побирушка, тщеславный иждивенец читателей и т. п. Придется Вам, Милочка, хотите не хотите, оставить мемуары. Кстати, я думаю, что это нужно не только мне… Разумеется, книжка, если она выйдет, будет доставлена каждому вкладчику. Только нужен список с адресами. Спасибо и спасибо».

Пропускаю несколько писем С. Л. – это повторение благодарностей всем друзьям и подписчикам, упоминание некоторых деталей издательского процесса. Пропускаю мою переписку с Арсением Шмарцевым…

Несколько писем Лурье (совсем коротко) все-таки приведу:

«Да, дорогая Мила, Ваша идея, как это ни странно, начинает претворяться в жизнь. Во всяком случае, текст составлен и отправлен. Разумеется, все вкладчики (Л. Романков сказал, что у него имеется список) получат книгу, и, конечно, с автографом» (15 февраля 2011 года).

«Дорогая Мила, наконец, это случилось. Ваша идея сработала, книжка сегодня вышла и лежит передо мной. (Ну, Вы знаете, как смотришь на только что вышедшую книгу: с отчуждением, близким к разочарованию. То есть издано превосходно, а текст недостаточно силен. Книжка как книжка, мало ли их.) Огромное спасибо Вам за эту удивительно небанальную идею, за истинно дружеский, настоящий литературный поступок! Огромное спасибо Геннадию Моисеевичу, и Ларисе, и Майе Беленькой, и Жене Стародубскому, и Юрию Малецкому, и всем, всем здешним и заграничным великодушным спонсорам!

Пришлите мне, пожалуйста, адреса, по которым можно выслать каждому из них книжку и что-то написать, чтобы выразить мою растроганную благодарность… Согласно договору в мое распоряжение поступает 500 экз. Редакция “Звезды” выразила готовность их реализовать» (22 июля 2011 года).

И снова он повторяет свое настойчивое желание отдать подписчикам предполагаемые от реализации суммы: «Предвижу Ваши возражения, – но напоминаю: я сказал: я в матпомощи не нуждаюсь, а Вы ответили: это матпомощь русской литературе. Ну что ж, литература получила свое. На случай, если это Вас не убеждает, и Вы считаете неудобным брать назад бескорыстно пожертвованные деньги, – предлагаю компромисс. Давайте сохраним эту сумму у того же Романкова – и употребим ее на издание следующей книги – Вашей, или Ларисы Щиголь, или Юрия Малецкого, или Геннадия Моисеевича – и вообще какой захотим. Так возродится форма писательского кооператива, какие бывали в 20-е годы».

«…Книжка вчера поступила в продажу и была, как следует, обмыта в редакции Звезды. Первый тост был, естественно, за Вас. Обсуждение перспектив предполагаемого фонда – ввиду некоторого опьянения присутствовавших – получилось каким-то невнятным, и конкретной резолюции пока нет. На той неделе постараюсь отправить Вам первую пару экземпляров по почте» (30 июля 2011 года).

В нескольких письмах описания мучений с отправкой книг в Германию и другие страны, где обитают подписчики. Такая выдалась осень 2011 года.

Пишет тоскливое письмо: «Заграничная корреспонденция в Пулково лежит уже несколько месяцев. Новую пока не принимают. Книжки с надписями лежат под журнальным столиком. Очень обидно». В конце письма почему-то такое добавление: «Куплен пока что один (1) экз.: покупательница – приятельница Л. Романкова». (Леонид Романков занимался подписчиками в России. Помню, что среди подписчиков была и Елена Цезаревна.)

С. Л. продолжает рассылать книжки. Какие-то нелепости. Мне совершенно непонятные. Помню, что посылала свои книжки в Нью-Йорк и другие города – два или три дня, и всё. Причем из Германии на книги какая-то льгота. Просто на упаковке пишешь, что это «книга». И всё, недорого получается для книгочеев.

Вскоре получаю вот такое письмо:

«…Сегодня ровно три недели, как книжки посланы. Вы, конечно, ничего не получили. Вот сколько времени нужно на изучение дарственных надписей. Трясусь от злости, боюсь лопнуть. Простите» (11 октября 2011 года).

До меня книжка – С. Гедройц. «Гиппоцентавр, или Опыты чтения и письма» – доходит в середине октября. Под дарственной надписью стоит: «сентябрь 2011». Текст автографа приводить не буду (не заслуживаю я такой чрезмерной благодарности). На мой адрес пришли и книжки для Геннадия Моисеевича (Борис Хазанов) и для Майи Туровской. Так договорились с С. Л. – чтобы им не ходить за посылками на почту, а у меня был бы повод встретиться с дорогими друзьями.

Постепенно все проблемы разрешились, подписчики получили книжки, любовались авторскими благодарностями, отдельные счастливцы завели дружбу с Самуилом Ароновичем Лурье. И веселую переписку! Мне кажется, ему понравилось.

Новогоднее поздравление:

«Дорогая Милочка! Горячо желаю Вам легкой жизни в наступившем году, радостей и удач. Сердечно благодарю за великодушное участие, столь скрасившее мою жизнь в году ушедшем» (2 января 2012 года).

А мне часто приходила в голову такая мысль: надо было отговорить Самуила Ароновича всем подписчикам рассылать книжки. Наблюдала, сколько нервного напряжения это ему стоило. Ведь никто не надеялся получить книжку от самого автора. Просто все хотели, чтобы она была издана. И всё. Чтобы каждый мог по почте заказать… Или в «Звезде» купить. Или просто в книжных магазинах, куда отправлял сам издатель Арсений Шмарцев. Но ведь остановить Лурье было невозможно.

«Дорогая Мила, сообщаю Вам первой приятную, хотя и пустяковую новость. Только что позвонила Иванова из “Знамени” и сказала, что Гедройцу присуждена какая-то премия “Станционный смотритель”. Это как бы отросток (для критиков) премии Белкина. Денежное наполнение – нуль, но – банкет, речь (которую надо написать), аплодисменты. Навряд ли я поеду, но неважно. Еще раз спасибо Вам. Без Вас не было бы такого приятного сюрприза. Хотя продается книжка неизвестно как, рецензий – то ли две, то ли три, деньги не собираются – и, к большому моему сожалению, мне даже пришлось полученные на сегодняшний день от продаж 22 тысячи начать тратить. (Умер Житинский – работа в журнальчике “Полдень” остановилась и моя зарплата тоже.) Смешно, как подумаешь: Вы собрали 60 тысяч рублей, чтобы я мог получить и растратить 22. Причуды бизнеса. Что Вы пишете, как поживаете, собираетесь ли в СПб? Не забывайте меня.

Ваш С. Л.» (14 февраля 2012 года).

Поясняю: С. Л. все еще намерен деньги, полученные от продаж, возвратить подписчикам. Слов нет. Убедить его, что это его авторский гонорар, что он просто заработал эти деньги, у меня не получалось. Хотя… как-то раз все-таки получилось.

Помню, был такой случай. Совершенно неожиданно приходит от моих зарубежных физиков некий взнос на издание Гедройца. А издательский процесс уже оплачен и вполне успешно идет. И вот что мне делать? Прилетаю по своим обычным делам в Питер. Встречаемся с Лурье в знакомом кафе. Вручаю ему конверт. Сколько там было долларов, не помню – сколько вложили, столько вручаю. Те, кто хорошо знают Самуила Ароновича, могут представить его реакцию. До сих пор не понимаю, как мне удалось убедить С. Л., что это его гонорар. Думаю, что тихим предложением вернуть этот взнос добрым ученым, любителям русской литературы. Отослать обратно хорошим людям, в заокеанскую страну. Вот так холодно сказать: «Спасибо, уже не надо…» Все-таки убедила.

В мае 2012 года я прилетаю в Питер. Отмечаем день рождения Самуила Ароновича, передаю ему подарки из Мюнхена. Знакомлю со своими друзьями в Питере – почти все участвовали в издании С. Гедройца. С. Л. так и сказал мне: «Ваши друзья теперь мои друзья». А уж какие драгоценные подарки получаю от него я! «Железный бульвар» и «Изломанный аршин». Прекрасные дни в родном городе, незабываемые. Счастье дружбы и любви.

В сентябре 2012 года объявлен курс лекций Самуила Лурье «Техника текста» в Музее современного искусства «Эрарта». Просвещенная общественность готовится. Задаю С. Л. вопросы, будет ли запись лекций. Отвечает: «Злополучный этот мой “курс” не предполагается никак записывать. Что, я думаю, к лучшему для моей репутации… авторское-то право – бог бы с ним. Но я немножко боюсь, что, если жизнь затянется, всякие семинары и курсы могут стать для меня единственным источником заработка. Поэтому лучше не надо фиксировать. Тем более что это… будет импровизация, и в качестве ее я абсолютно не уверен. Полагаю, что, согласившись (из присущей мне алчности), проявил излишнюю самонадеянность. Кстати: моя публичная лекция “Техника текста” (двухлетней, кажется, давности) где-то в Интернете существует. Постараюсь найти ее и прислать».

Но… очень скоро я получаю свежую запись лекций в «Эрарте» от совершенно незнакомого мне человека. Фамилию помню – Турундуков. Первая лекция. Вижу переполненный небольшой зал. Такое длинное, вытянутое помещение. Вижу своих друзей. Толпятся в проходе. Жилин Александр Александрович (Сан Саныч – тот, с кого и началась подписка на Гедройца) стоит у стеночки, Танечка его все-таки сидит. И другие – знакомые все лица. Вижу лицо Лурье – удивлен, не ожидал, переговаривается с устроителем. Устроитель разводит руками. Теперь-то у меня и книжка есть с этими лекциями. И диск – можно послушать. Но я видела первый миг – изумленное лицо Сани Лурье.

Новогоднее поздравление:

«Дорогая Милочка! Счастливого Нового года! Хотелось бы в нем повидаться. И почитать Ваши новые тексты. Но главное – будьте здоровы и веселы. При случае передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания дорогому Геннадию Моисеевичу.

Ваш неизменно

С. Л.» (31 декабря 2012 года).

Начинается 2013 год. На долгие месяцы наша переписка прерывается.

Но в августе получаю вот такое письмо:

«Дорогая Мила,

я тут, было, запропал. Простите. В нашей жизни произошли неожиданные перемены. Пять недель назад на медосмотре рентген показал, что у меня затемнение в легком. Опускаю дальнейшие подробности. Меня обследовали, диагноз подтвердился, он оказался такой, что операция бесполезна, а нужна – и чем скорее, тем лучше, – химия и лучевая терапия. И доктора сказали: если у меня, как я упомянул, действительно имеется возможность провести лечение за границей, скорей-скорей. Мои дети перевернули небо и землю, – и вот мы с Элей уже 12 дней как в Калифорнии. Вот уже неделю, как мной занимаются в клинике Стэнфордского университета. Собственно, сегодня должны были начать уже химию, а за ней лучевую, – но диагноз немного осложнился, и потребовалась еще одна манипуляция. Которую произведут завтра. А лечение начнут через неделю. Вот такие дела, такая стала жизнь. Эля очень тут грустит, но вся жизнь покуда вертится вокруг меня и моих процедур. Она передает Вам привет. Пишите нам.

Ваш С. Л.» (28 августа 2013 года).

Мой ответ в тот же день:

«Дорогой Саня,

прочитала Ваше письмо и тут же позвонила Геннадию Моисеевичу – Вы уж простите меня. Просто Вы не можете не знать, как мы любим Вас. Ну и Г. М. все-таки врач. И сын Илья у него тоже врач, работает в клинике в Чикаго, специализация – пульмонология. Совсем недавно они беседовали о новых методах в медицине. Илья рассказал о больших изменениях в химиотерапевтических методах (именно в США, именно в этой области). Колоссальный прогресс. Так что – имейте в виду. Так победим! Напишите, не надо ли чего. Может быть, есть какие-то проблемы.

Последнее время все напоминало мне о Вас. И публикация в “Звезде”, и рассказ о Пантелееве на “Эхе”, и книжка последняя Гедройца, которую постоянно перелистываю (и боюсь, как бы чего-нибудь ненароком не украсть).

И замечание одной неизвестной девушки (в сети), что пора создать уже партию лурьеристов. Там, в сети, Вас читают и обожают.

Геннадий Моисеевич просит передать Вам самые нежные и добрые слова.

Пишите, пожалуйста. Эле большой привет.

Обнимаю Вас.

Ваша Мила А.»

Переписка наша возобновляется. На все мои письма приходит быстрый ответ:

«…Все у меня пока совсем неплохо. Организм переносит лечение ‹…› почти легко. Погода и еда способствуют. Пишу для “Звезды” текстик про Кармен, никак не кончить, но вот-вот. Литературных новостей совсем не знаю – и не присылают, – и опять-таки спасибо Вам за них. Расскажите, как Ваши дела и что Вы пишете. Геннадию Моисеевичу – самый горячий привет. Все его книжки я взял сюда и надеюсь перечитать» (18 сентября 2013 года).

«…Я прошел лучевую. Авось выдержу и химию (временно прекращенную из-за изменений в крови). По-прежнему весел и спокоен. Написал бы: и всем доволен, – но, во-первых, это тон писем Чернышевского из крепости, а во-вторых, я недоволен тем, что внутри все обожжено и болит, и нормально поесть – не говоря уже выпить – временно невозможно. Написал обещанный “Звезде” довольно длинный и довольно скучный (но не для меня: он меня отвлекал, развлекал, вообще поддерживал) текст про Кармен. Вот и все мои новости. Майе Туровской – большой привет. И Геннадию Моисеевичу, конечно» (27 сентября 2013 года).

«…Я прочитал книгу Дружинина. И даже написал про нее – не помню, в каком номере “Звезды”. Вроде бы в майском. Посылаю Вам весь этот блок, потому что он открывается рецензией на книгу Геннадия Моисеевича, совместную с М. Харитоновым. Вдруг Вы ее не читали. А вдруг и он не читал» (29 сентября 2013 года).

Поясняю: в письме речь идет о многолетней переписке Бориса Хазанова и Марка Харитонова. Два объемных тома «…Пиши, мой друг» (первый том: 1995–2004; второй том: 2005–2011). Вот, стоят у меня на полке. Невероятно увлекательное чтение – на все времена! Получила я такой подарок от Геннадия Моисеевича.

«…Сеансы химии то и дело откладывают из-за нехватки лейкоцитов в крови. А я и рад, потому что после этих сеансов очень кружится голова и вообще страшно падает качество жизни. Пытаюсь воспользоваться очередной передышкой и написать один текстик из истории литературы, авось получится…» (24 октября 2013 года).

«Мои новости – хорошие. Меня отпускают из больницы на целых три месяца. ‹…› Вторая хорошая новость – в Москве переиздали “Литератора Писарева”, мою старую злополучную книжку. Я тоже много думаю про Геннадия Моисеевича. Недавно прочитал его блестящий – мудрый! – цикл про историю как истерию. Мне очень хотелось бы, чтобы он (и чтобы Вы) заглянул в мой текст в 1-м номере “Звезды” – еще не вышедшем. Там есть мысли, которые тревожат меня всю жизнь, – а он, наверное, давно их отбросил. Но текст большой, чуть не два листа…» (25 декабря 2013 года).

И тут же С. Л. присылает мне текст – «Ватсон» (не удержался). На следующий день я отправляюсь к Геннадию Моисеевичу со своим легким и быстрым компьютером, читаю ему «Ватсона» (у него уже тогда были проблемы со зрением). Сидим в столовой, на столе какое-то вино, обсуждаем, я слушаю, стараюсь запомнить…

«…Очень рад, что так удачно навязал Вам этот текст. Мне и в самом деле хотелось, чтобы Вы его прочитали. И чтобы Геннадий Моисеевич – который, по крайней мере, одну из тронутых там тем понимает гораздо глубже моего, – сказал: правильно ли выбран тон. И стоило ли это делать. Нужен читатель старше и умней меня. Один такой человек остался… А “Писарев” переиздан “Временем”. Наверное, красиво. Тираж – полторы тысячи. Счастливого Рождества! Счастливого Нового года! Ваш С. Л.» (26 декабря 2013 года).

Отрывок из моего письма:

«…Г. М. просил Вам передать, что это замечательно написанная историческая повесть. И что эрудиция автора не выкачана из доступных теперь источников. “Точно, – сказала я, – просто живет в голове у человека”. А про рану на ноге Надсона он заметил, что, видимо, у несчастного был еще и костный туберкулез. Но мы еще поговорим, поговорим…» (2 января 2014 года).

Ответ на мое письмо:

«Спасибо Вам. За письмо, за все. Сами знаете, как важны такие письма. Мы же все пишем практически друг для друга… У меня эра сурка: сплю 20 часов в сутки. А когда не дают (заставляют есть или ходить) – чувствую дурноту. Как и при любом физическом и мозговом усилии… Не могу писать, не могу читать – и при этом не курю. Зачем жить – совершенно непонятно. Горячий привет и огромная благодарность Геннадию Моисеевичу…» (14 января 2014 года).

Следующее письмо получаю только в марте:

«Имею сообщить, что все у меня по-прежнему, т. е. не так плохо. Ну и что несколько пришиблен полит. новостями. Как воинственны соотечественники. Как презирают цивилизацию и с каким особым иезуитским цинизмом артикулируют чушь. Ну, да ничего. С 68 года все одно и то же, я привык и не впадаю в гнев. А были и есть еще люди, привыкшие с 56 года. Геннадий Моисеевич, думаю, – один из них. Сердечный ему привет. Будьте здоровы и не забывайте писать прозу» (13 марта 2014 года).

Почти в каждом письме спрашивает, что я пишу:

«Что Ваша новая проза? Пишется? Моя – нет, – или да, но непривычно и даже неестественно медленно. Я пошел на второй тур химиотерапии. Кончится он осенью, и после этого мы с Эльвирой надеемся, если мне не сильно поплохеет, хоть ненадолго съездить в СПб…» (20 июня 2014 года).

«Самочувствие мое сравнительно неплохое, некоторые трудности с составом крови. В этом месяце начну борьбу – с медиками, с бюрократами и домашними – за хотя бы краткую поездочку в СПб. Авось удастся – скажем, в октябре. Сердечный привет дорогому Геннадию Моисеевичу и замечательной Майе Туровской. Сколько ни сужается в течение последнего года круг близких лиц, – Мюнхен остается для меня городом практически родным. Это почти странно: так немного времени провели вместе. Ну, читали друг друга с уважением и удовольствием. Думаем про политику и про литературу примерно в одном ключе. И всё! Но как же это, оказывается, много» (7 августа 2014 года).

Поздней осенью 2014-го я прилетела в родной город. Была в редакции «Звезды». Галина Кондратенко спросила, могу ли я послать Самуилу Лурье книгу Евгения Шварца «Позвонки минувших дней» из Мюнхена. Объясняет: «Там его предисловие… Ему будет приятно». И книгу мне протягивает. С радостью соглашаюсь, знаю, что из Германии книга дойдет быстро и надежно. Не более трех дней. Возвращаюсь в Мюнхен. Пишу Лурье, все объясняю, спрашиваю его почтовый адрес. Получаю такой ответ: «Что касается Шварца, мне было бы приятно, если бы Вы посчитали эту книжку моим скромным подарком».

Очень трудно открывать и перечитывать письма 2015 года:

«…Желаю Вам всего хорошего в Новом году. Каким бы он ни оказался, должно же найтись и в нем что-нибудь хорошее… Будем на что-нибудь надеяться. Или просто любить друг друга. Нас так мало, что это легко».

«Работать – нет, не работаю, а только мечтаю: как выглядел бы текст, если бы я смог его написать. Спасибо, способность читать вернулась. Но трачу ее в основном на Салтыкова-Щедрина. Не забывайте меня. И всем, кто меня помнит, передайте, пожалуйста, мой привет».

Так что – вот: привет от Самуила Лурье всем, кто его помнит, читает и перечитывает.

Андрей Арьев. Бабочка жизнь

Среди ушедших друзей есть несколько человек, память о которых с горизонта моего сознания вряд ли исчезнет. С 7 августа 2015 года один из отчетливых на нем силуэтов – Самуила Лурье, Сани, как большинство приятелей его называли. А примкнувшие к приятелям – Сашей. Как к Самуилу, насколько помню, я к нему вообще ни разу не обратился со дня знакомства – летом 1959 года, когда мы уехали на практику в диалектологическую экспедицию и поселились вдвоем в псковской деревне Логово. Мы только что закончили первый курс филфака, и представления о жизни уже тогда были у нас расписаны литературными узорами. Почти синхронно, переиначивая Маяковского, мы резюмировали: «Вот и для нас уготовано Логово!» Оно нам понравилось. Изба с вполне бодрыми стариком и старухой стояла на околице, вместо изгороди за ней простирался склон заросшего оврага с «псковскими далями» в перспективе. Старик ловил вершей рыбу в недалеком озерце, старуха пряла свою пряжу. С хозяевами отношения сложились идеальные: мы подворовывали для них сено, они потчевали нас огурцами с медом. Тот самый набор, над которым желчно посмеивался Достоевский, прочитав «Анну Каренину»: дескать, Толстой думает, если он научился есть огурцы с медом, то народной жизни причастен. Мы, в отличие от толстовского героя, ведать не ведали, что «к сотовому меду огурцы свежие подаются». Для нас это было экзотическое лакомство, в привычное глаголание о тяжелой крестьянской доле никак не вписывающееся.

Для собирания псковского диалекта нам достаточно было необременительного общения с деревенскими. Ограничивалось оно преимущественно хозяевами избы. Куда как забавным казалось нам, к примеру, спросить, как они оценят портрет Цицерона из книжки, у нас случившейся. Ответ был выписан на словарную карточку: «Цицерон – красивый дядюга». Нужный окказионализм был добыт: словечко просилось в картотеку почтенного лексиколога Б. А. Ларина. Развлечение совмещалось с выполнением поставленной перед нами задачи… Записали мы, помнится, и такую частушку:

Летел журав и калист,

Оба сели в один лист,

Калист песенку запел,

Журав девок завопел.

На вопрос, что значит «завопел», старуха смешливо замахала руками. Но ничего не ответила. Как и старик.

Все же больше нас интересовали не частушки, а лирика Александра Блока, что́ у него, скажем, в строчках «И лживый блеск созвездий милых / Под черным шелком узнаю» довлеет себе: глаза очередной «незнакомки» или символика соответствий земного и небесного – «путь комет»? метафизика «падений»?

Вообще вся история наших с Самуилом Лурье дружеских отношений есть разговор о литературе. И Блока мы тогда знали много лучше, чем современное стихотворчество. Знание, не исчезнувшее с годами.

Из новой неподцензурной поэзии нам в то лето доставались какие-то обрывки, часто безымянные, например строчки, предположительно принятые нами за стихи Ольги Берггольц:

Небо зеленое, трава синяя,

Надпись желтая – Страна Керосиния.

В стране рацион порциона убогий –

Только бы двигались руки да ноги…

И еще несколько строчек, которые я забыл, нигде больше не встречал и не вспоминал. Только сейчас, оживляя «былое», нашел в интернете: это неавторизованный вариант начала стихотворения сокурсника Беллы Ахмадулиной по Литинституту Юрия Панкратова. Вместе с приятелем Иваном Харабаровым он отрекся от литературного крестного отца Бориса Пастернака, а потому для нас канул. В оригинале еще строк пятьдесят, да и первые висели в моей памяти не совсем точно. Вспомнились они из-за «рациона порциона»: мне этот каламбур показался претенциозным (напечатанный в самиздатском «Синтаксисе» Александра Гинзбурга, он звучит более литературно: «…рацион с порционом убоги»). Сане же, наоборот, обостряющим наше восприятие скудной действительности. Не скажу – не уверен, – кто какой тезис отстаивал. Много важнее другое: поскольку мы относились в ту пору друг к другу со всем пылом настигшей нас дружбы, заподозрить, что кто-то из нас в возникавших спорах оплошал, мы не могли. Так, не без удивления, мы открыли для себя закон: поэтический текст не имеет однозначного толкования, иметь его не может и содержит в самом себе разные уровни выражения, противоборствующие начала. Еще более важно, что речь как тайна предстала перед нами возвышенной загадкой речи поэтической.

Разумеется, подобный подход к анализу художественного текста – не наше открытие, для себя я его переоткрыл вскоре в трудах Л. С. Выготского. Важен был сам уход от прививавшейся нам в школе и, как, увы, вскоре выяснилось, на филфаке тоже одномерной оценки любого творения.

«В это лето, – написал мне Саня позже, – я научился мыслить самостоятельно».

На последнем курсе мой друг подался в семинар Д. Е. Максимова, заповедный питомник нескольких поколений блоковедов. Еще на третьем курсе написав сочинение о «Двенадцати», я тоже намеревался стать в их ряды, но курьезный случай отвратил меня от этого шага. Я никак не мог сообразить, почему Дмитрий Евгеньевич имеет привычку в заглавии Блока «Стихи о Прекрасной Даме» менять падеж и произносить вместо «Даме» – «Дамы». Да еще несколько растягивая слово. Наконец я спросил его об этом и услышал в ответ: «Вам не кажется, что мне лучше знать, как говорить?!» От такого реприманда я как-то поскучнел и в занятия семинара решил не встревать, здраво рассудив, что Блок от меня не уйдет, обойдусь печатными источниками и далекими от академической толерантности дискуссиями с тем же Саней Лурье и с нашим в ту пору общим приятелем и однокурсником Кириллом Бутыриным, также подавшимся к Максимову. Поразило меня в дальнейшем не то, что оба эти неординарно и полярно друг другу мыслившие коллеги вскоре разошлись без объяснений, но то, что и блоковедением оба не обольстились. Санино отношение к Блоку в зрелые годы решительно скатилось к неприятию личности поэта, а вместе с тем и его стихов. В начале нового века он написал «Самоучитель трагической игры», сочинение по мотивам блоковской «Клеопатры», сравнив поэта с Поприщиным. И в стихах, и в прозе он искал – и находил – отбрасываемую автором на свое творение тень. И закулисная тень Блока ему не нравилась, если не отвратила вовсе от его поэзии. Выражаясь его витиевато точным слогом по одному высокому поводу, «он не хотел верить, что смысл его жизни равняется совокупной ценности текстов, которые он успеет произвести». Конечно, не равняется. Но для всех прочих, кроме автора, его личность именно из этой «совокупной ценности» вырастает. Творец сам становится ее тенью. Иногда в ее «большой тени» делается «хорошо», как заметил другой поэт. Но тень есть тень. Без творения не существует.

«В России нужно жить долго», – заметил ценимый Саней как критик Корней Чуковский. Я бы сказал проще: «В России нужно ждать долго». Наступила пора, когда стали более или менее доступны и записные книжки Блока с «жиденком Мандельштамом», и последние его стихи «Русский бред» с «тремя жидами в автомобиле», и обескураживающий романтизм записи о гибели «Титаника»: «Жив еще океан!» Можно при желании ознакомиться и с иными его «мыслями» и «впечатлениями», теми, что до сих пор не решаются предать гласности озабоченные наследием автора «Стихов о Прекрасной Даме» блоковеды, более чем на десять лет заморозившие выпуск очередного тома его академического собрания сочинений («полного»)… И все же я продолжаю внимать стихам Блока. Его завету доверяю: не это «сокрытый двигатель его». «Угрюмство» меня трогает мало. Саня, видимо, судил иначе.

Вот разговор, то есть не разговор даже, а беглая сценка, глухой диалог, в котором имя Блока проскользнуло между нами последний раз. Поздняя осень 2011 года, мы быстро идем куда-то по Кирочной, в метельный дождь, скорее всего за выпивкой… Ситуация не для приватных бесед. И вдруг Саня как-то тихо, невзначай, спрашивает: «А сейчас тебе у Блока, если нравится, то что?» Не поворачиваясь к нему, произношу в питерскую муть: «Есть времена, есть дни, когда / Ворвется в сердце ветер снежный, / И не спасет ни голос нежный, / Ни безмятежный час труда…» Ответа не последовало. Или я не расслышал.

«Я органически не могу писать без злости», – признался он мне однажды. И в самом деле: восхваления звучат в иных его сочинениях как противоядие этому чувству. Но и то и другое пропущено через первоклассный фильтр иронии – в широком диапазоне ее воплощений: от сокрушительного сарказма до легкой усмешки. Иронии, сопряженной у Самуила Лурье с психологической изощренностью в интерпретации характеров персонажей и превращающей филологическое по своей исходной позиции исследование в оригинальную прозу. Читать ее легко, и, мне кажется, самому автору писать – при всех мучениях – было наслаждением. Нас это удовольствие захватывает независимо от содержания. Физически ощутимо, как автор, подобно дирижеру, взмахнув палочкой, выводит: «Начали! Строки пятая и шестая…» Это эссе с обещающим мало радостей заглавием: «В пустыне, на берегу тьмы». Заголовки Самуила Лурье вообще особая статья. Вот, к примеру, Чарли Чаплин приглашает нас на кошмарную экскурсию «Огни Большого Дома». Или такой разворот: «Умом – Россию?» Тютчев, как говорится, «отдыхает».

Собственно острое филологическое зрение никуда из текстов Лурье не уходит, и мне всегда было жаль, что литературоведы обходят его публикации стороной, даже очевидные текстологические открытия. Так еще в студенческую пору он сумел прочитать тысячекратно повторяемую строчку Крылова совсем иначе, чем мы ее назидательно произносим. «А ларчик просто открывался», – говорим мы, упирая на то, что открыть его труда не составляет, сделать это «просто». Чрезвычайно развитое у Сани «чувство текста» надоумило его перенести ударение на конец предложения, на слово «открывался» (то есть ящик и заперт не был). Или вот Шекспир, всем миром изученный, как теперь и Набоков в англо-русском культурном ареале. Но только Лурье заметил в «Приглашении на казнь» отклик на «Меру за меру» – «мрачную комедию» об исторических сдвигах, выводящих на сцену «шутов на ролях исполнителей приговоров».

А уж в какой перл Самуил Лурье превратил десятилетиями вынашиваемый сюжет с Николаем Полевым, далеко не всякому филологическому уму представимо. Насколько я знаю, все началось с прозаической детали, с «пустяка»: почему несчастный издатель «Московского телеграфа» завещал похоронить себя в халате?

Или вот Санин взгляд на персонажей «Капитанской дочки». Кто еще мог бы уловить в наружности Швабрина пушкинские черты: «…невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым»? И что если вообразить себе двойной портрет Швабрина и Гринева, то едва ли не откроешь в нем зашифрованную судьбу самого автора романа? Явление утратившего честь Швабрина с голосом блюстителя чести Пушкина… Это финал статьи «Ирония и судьба». Достойно Тертуллиана: «Истинно, ибо абсурдно»! Недоказуемо, дерзко, но блестяще! Хотя и «чушь» – с точки зрения громогласно откликнувшегося на изложение автором этой идеи в Доме писателя присутствующего на докладе почтенного историка литературы. Более вразумительного комментария не нашлось.

Литературоведом академического типа Самуил Лурье не стал и вряд ли мог стать: на текст он и сам смотрит в первую очередь как художник. Всякое сходство ему смешно, глядит в его интерпретации оксюмороном. И в этом своем ви́дении он солидарен с Набоковым. «Универсальное» вроде бы есть, но оно – «тень», «облако», не воспроизводимое без «единичного», без психологических сущностей, выражающих характер отдельного индивида. А потому извлекается лично, персонально. Для Сани цель сочинительства – добыть из «пустяка», когда речь идет о писателе, его «собрание сочинений».

Никакие литературоведческие методологии, никакие принятые тем или иным сообществом дискурсы Лурье не удовлетворяют, содержа в себе реальную угрозу его собственному речевому статусу. Можно поэтому считать удачей, что никто так и не выявил жанр, в котором Самуил Лурье творил. Саня называл себя «просто литератором», полагая таковым же и своего героя Писарева. Поверим этой простоте.

В глаза бросается здесь другое: тот же «трактат» «Изломанный аршин» написан с чрезвычайной интеллектуальной дерзостью, Самуилу Лурье свойственной прежде всего, если взглянуть на его тексты sub specie aeternitatis. По силе выразительности и по усвоенному методу они похожи на гоголевские «Записки сумасшедшего»: правда, вскрывающая безумие мира и на него помноженная. Нужно неимоверное напряжение мысли, чтобы так думать и так писать. Собственно, вся Санина жизнь была непрерывным процессом мышления, включающим и борьбу с разрывами сознания. При известной дискретности они имеют свою логику и последовательность. Путь от вспышки к вспышке. Если принять и уловить их код или хотя бы направление, найти связующие эту систему слова, то очнемся мы внутри глубоко художественного текста. Разрывы в нем распахивают окна в мир.

В этом мире мы с ним после университета встречались эпизодически: я уехал в Архангельск, работал там в издательстве. Саня год «по распределению» отдал сельской школе. Вернувшись из Архангельска, я застал его в должности старшего научного сотрудника Всесоюзного музея А. С. Пушкина, мне же досталась доля редактора самого, нужно сказать, одиозного отдела массово-политической литературы в «Лениздате». С ним я неблагополучно расстался довольно скоро – ровно в 50-ю годовщину Октября. Тут дорожки наши с Саней начали разбегаться, не всегда переплетаясь. К моему удивлению, мой друг оставил пушкинистику ради участия в современной литературной жизни – занял место редактора отдела прозы в журнале «Нева». Печататься Самуил Лурье начал сравнительно (со своими сверстниками) рано – в журнале «Звезда» (1964. № 4), однако в советское время публиковаться ему удавалось лишь изредка: несколько рецензий и очерков из истории литературы и живописи.

От самиздата он отстранился принципиально – и на всю жизнь. Как и его сверстник и приятель с университетских времен Сергей Довлатов, прежде всего Самуил Лурье хотел стать профессиональным литератором.

На главную из написанных им в те годы вещей – роман «Литератор Писарев», подготовленный к печати и анонсированный издательством «Детская литература», – договор был расторгнут и набор рассыпан по инспирированному госбезопасностью указанию Госкомиздата РСФСР. Журнальный вариант в «Неве» (1979. № 7–8) утешил Саню мало. Очень хотелось увидеть изданной свою книгу. Но ведь и в Госбезопасиздате тоже своего рода метафизики сидели, догадывались, с какими врожденными идеями бороться. Ощущали, к чему тут явился этот новый Писарев – Лурье, полагавший, что высшее проявление человеческой сущности – это правильно выраженная мысль. А самое низменное – корежащая ее цензура. То есть то, что направлено против свободы выражения, преднамеренно ей препятствует. Об этом у него «Литератор Писарев», об этом и «Изломанный аршин». Как и то сочинение, с которым он от нас ушел, – о М. Е. Салтыкове-Щедрине.

Принципиальная позиция, отстаиваемая Самуилом Лурье, состояла в том, что он литературу ставил и ценил выше жизни. Выше условий, в которые человек брошен идеологизированной судьбой. Личность, не умеющая правильно выразить свою мысль, обречена не только на непонимание себя другими, но и на непонимание себя самой собой. Психологическая острота и проникновенность литературной манеры Лурье основаны именно на этом вроде бы простом фундаменте: познай язык человека – познаешь и его душу. «Если бы население России, – пишет он, – в своем большинстве научилось использовать русский язык как орудие мышления – жить здесь было бы не так страшно и не так странно». Образ мира явлен в слове. Для Самуила Лурье это не эстетство, а внутренний опыт: через Гамлета или Дон Кихота, через Манон Леско с кавалером де Грие жизнь постигается явственнее и стремительнее, чем через общение с соседом, однокашником, приятелем. Из этого переживания следовало, что и сами творцы великих образов – невольники определенных архетипов, их душевный опыт задан издревле струящейся через них речью. Психология художника определена речевой подоплекой. При анализе произведений вскрытие этой взаимосвязи – решающее условие понимания. В этой установке на преимущественное выявление психологических сущностей Лурье соприкасается со сторонниками интертекстуального анализа произведений искусства. Жизнь – это довлеющий себе язык, высшая из данных нам драгоценностей. О них следует помнить тем, кто берет на себя смелость исследовать устройство текста. Художественная речь для Лурье – это прорыв к бытию, а не его отражение, тем более не подмена бытия «знаками», как наставлял постмодернизм.

Соответственно надругательство над свободой речи, выражаемое различного вида институтами цензуры и стоящими за ними властными структурами, для Лурье едва ли не главное преступление перед человечеством. Если взглянуть на отвратительнейших из персонажей Лурье в целом, то их отечественную галерею, открытую в «Литераторе Писареве», можно увенчать фигурой С. Уварова, председателя Главного управления цензуры николаевского царствования из книги «Изломанный аршин» и завершить анонимными цензорами и дознавателями из КГБ советской поры, представленными, например, в монологе Лурье «Чувство текста». Такое понимание «Изломанного аршина» объясняет сюжетную загадку этого самого крупного произведения Лурье. Центральные персонажи-антагонисты – Николай Полевой и Александр Пушкин – находятся все же по одну сторону колючей изгороди, отделяющей их от самовластных институтов правящего режима. На «высоком» ли (Пушкин), «низком» ли (Полевой), но оба персонажа Лурье мыслят на одном привязывающем их друг к другу художественном наречии – в отличие от того же Уварова или Николая I.

В девяностые мы с Саней силою вещей сошлись снова и сближались в последующие годы неуклонно. Благо нашлись и стогны, на которых было не разойтись, да и не к чему. За прошедшие годы Саня психологически сильно окреп, правила нашей жизни усвоил (не значит, что принял), легко входил в роль шармера, чаровника… Ни в одной из компаний, где он появлялся, скучно не было. После разговора с ним окружающая речь начинала казаться тусклой, если не пошлой.

За последнюю четверть века он сделал и написал раз в пять больше, чем за первую половину, оказавшись к тому же блестящим журналистом. В 1992 году участвовал вместе с Николаем Крыщуком в (вос)создании журнала «Ленинград». Правда, из-за полной неразберихи, в том числе во все еще сохранявшихся «вышестоящих инстанциях», вышел всего один номер. Зато когда стал издаваться бесцензурный еженедельник «Дело», Самуил Лурье написал для него несколько сотен великолепных репортажей без петли на шее. Рубрика называлась «Взгляд из угла», рефрен: «Петербург невелик и со всех сторон окружен Ленинградом».

Но даже огромное «Дело» – лишь малая часть его трудов. С начала 1990-х Самуил Лурье вел авторские рубрики: «Беспорядочное чтение» в «Невском времени», «Лови момент!» в «Петербургском Часе пик»… В журнале «Звезда» в 1993–1995 годы вел раздел «Уроки изящной словесности», в 2003–2009 годах – раздел «Печатный двор» (под псевдонимом, точнее аллонимом, С. Гедройц: Санина мать – из литовского княжеского рода Гедройцев, но он из принципиальной открытости по большей части акцентировал в себе еврейство – в соответствии с фамилией отца), в 2010–2011 годах – «О литературных нравах», в 2012-м – «Бегущей строкой», с 2013-го – снова «Печатный двор», под собственной фамилией.

В «Неве» он проработал до 2002 года, уйдя, уже в должности завотделом, на пенсию. То есть став свободным литератором – к мучительному счастью для себя и, полагаю, для отечественной словесности.

Бунин говорил о Чехове, что тот умел «скрывать ту острую боль, которую причиняет человеческому уму человеческая глупость». Человеческому существу Самуила Лурье претила прежде всего человеческая пошлость. Писательство было прямой на нее реакцией и от нее защитой. В этом отношении его талант сродни дару Владимира Набокова. Одно из последних Саниных писем заканчивается печальной метафорой: «Похоже на то, что завод в голове кончился, как в механическом будильнике, – или вообще лопнула пружина». Сходно представлял себе литературный текст автор недописанного романа «Лаура» – «наподобие фотопленки, дожидающейся, чтобы ее проявили». Самуил Лурье свой рулон пленки проявлял до отмеренного ему судьбой финального кадра.

На встречи небесные он не уповал, но любил и был устремлен к вещам столь же неосязаемым – к гармонии, «какой бы смысл мы в это слово ни вкладывали» (Саня, любивший это выражение и начинавший массу своих очерков со слов «Нечто о…», превосходно знал эту неопределенность, влекущую вопреки этому знанию – и благодаря ему – к поискам точного слова). Гармонии и служил, находя ее прежде всего в русской речи, в ее литературных воплощениях.

Избранный им герой мировой культуры – философ Анаксарх, забредший однажды в гости к одному тирану. За давнюю дерзость тот велел истолочь чужеземца в гигантской ступе. Что и было исполнено. Но не это поразительно, а голос, донесшийся из глубины, из кровавого месива: «Толки, толки Анаксархову шкуру! Анаксарха – не истолчешь!» Ничего более существенного человечество за все века не прокричало.

Взглянув на эту проблему с колокольни Лурье, определим ее как трагедию человеческого голоса в коллективном муравейнике. Всю жизнь он писал о частном сознании, о самостоянии человека, о его одиноком голосе в сообществе, безразлично кому подвластному – тирану ли, парламенту ли: разница несущественная. Писал на таком психологически внятном и упоительно точном русском языке, который только и позволяет нам не впадать сегодня в не различающее свет и тьму уныние.

Голос этот персонифицировался для Самуила Лурье в личности и стихах Иосифа Бродского. Название его эссе о нем говорит за себя без обиняков: «Свобода последнего слова». Эта свобода слита у Самуила Лурье с «энергией отчаяния», подобной «энергии заблуждения» Льва Толстого, и через край пролилась во всей его литературной работе, наполнила ее «всклянь», как сказал бы Саня.

Тема себестоимости жизни сравнительно с себестоимостью искусства у Лурье – одна из доминантных. «Механика гибели» – назвал он статью о романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». А мог с той же степенью достоверности прикрепить эту табличку, скажем, к эссе о галантнейшем искусстве Антуана Ватто. По любви трагедия у Лурье обручена не с драмой, а с фарсом. Его философии – также близкой в этом плане набоковской – родственно представление о людях-пешках, переставляемых и смахиваемых чьей-то насмешливой рукой с досок судьбы. Не забавно ли, когда эти пешки – короли? Кто из них спрятан до времени, как перстень, в футляре, кто сразу брошен в сточную канаву вечности – вот в чем интрига. Исчисляя, насколько трагедия следствие внутренних, а насколько внешних причин, приближаешься к разгадке человеческой судьбы. То есть самой жизни, достойной она была или не слишком. Согласно любимому Саниному философу, благо – это когда зло в нашей жизни происходит от причин внешних. Лекарство горькое – но лекарство. Без него самоидентификация человека на земле иллюзорна, если не ущербна. Человек должен сам, своими словами, обозначить вокруг себя магический круг достойного обитания – пускай его и сотрет грядущий варвар.

Избранный им предмет описания – толкование человеческих судеб в тайном сравнении с собственной – предопределен. Тема, касающаяся каждого из двуногих, в каких бы земных пространствах и эмпиреях они ни пребывали. Занятие для Самуила Лурье не гадательное, вызванное потребностью самого его разума. Он был убежден – потому и писал, – что у каждой жизни есть таинственный смысл и, следовательно, смысл есть у жизни вообще. Разгадывать его на примере субъекта любой степени одаренности – пожизненная задача. «Судьба художника ‹…› выражает в наиболее чистом виде идею человеческой судьбы вообще», – утверждал он.

В последнем, не совсем завершенном, очерке «Обмокни» целая история новейшей русской словесности уместилась у Самуила Лурье в сюжет «Запутанного дела» М. Е. Салтыкова, еще не Н. Щедрина, в сочинение о все никак не распадающейся связи культурных времен. Чем тут сердце успокоится? Вдруг и на самом деле «пленительная сладость» каких-нибудь там стишков возьмет да и «пройдет веков завистливую даль»? И какой-нибудь обрывок баллады Жуковского вспорхнет бабочкой в Гималаях? Или вот говорят: ледниковый период подарил нам некую «зубастую бабочку» – иных не оставил. Подражая подражателю Корана, скажем: лепидоптерология, может, недостоверная, но зато какой сюр! Судя по современному состоянию культуры – чистая правда.

Раскручивая запутанное полтораста лет тому назад повествование молодого Салтыкова, его перипетии, видишь: значим для Лурье не подбор довлеющих себе фактов, а поиск кратчайшего между ними пути. То, насколько остро (то есть своевременно) о них помыслено. И если помыслено внятно, внятно и произнесется: вся суть в словах, в отчетливости их сочетаний. Эстетика, в которой доминирует своего рода «геометрия правды».

Дата, поставленная автором «Обмокни» под рукописью, – 26 июля 2015 – важна. На письма он уже не отвечал. Попрощался 19 июня, написал про «эффект бабочки». Применительно к словесности это значит: не удостоенная благосклонного внимания современников литературная мелочь в другое время и в другом месте освещает нежданным и ярким светом целую эпоху, целый исторический период. Место, впрочем, в данном случае предполагалось то же самое – Санкт-Петербург. И та же в нем улица. И тот же дом. Эффект, до Самуила Лурье превосходно описанный в литературе прошлого тысячелетия Рэем Брэдбери («И грянул гром»). Тяжбу между Брэдбери и Лурье тут устраивать опрометчиво – связи в «эффекте бабочки» непросматриваемы, дискретны. Толкованию поддается лишь общий принцип. Ну и нельзя не сказать: в списке символов Василия Жуковского «бабочка» означала «бессмертие». Никак не исключено, что Саня об этом помнил.

Кто из современников подозревал чудеса в маловысокохудожественном, если судить по заглавию, рассказе двадцатилетнего автора? Самуил Лурье их обнаружил, понял, каким Салтыков был «для себя» и каким – в запаянном собрании сочинений. Загадка этой разгадки проста: думал Саня не только о канувшем «Запутанном деле», но и о том, отчего оно явилось ему вновь. Потому и работал до конца. И главное, отчетливо мыслил – до последнего дня, до 7 августа. От 26 июля – промежуток исчезающе малый: один раз обмакнуть перо. Поставить точку. Точка. Перо из рук не выпало, сознание работало.

Так он писал, куда его влек свободный ум – ум исследователя и художника. В случае Самуила Лурье именования взаимообусловленные: художник – значит исследователь. И наоборот.

Первенствующее значение здесь имеют не события, но являющиеся в их хаосе отчетливо персонифицированные образы. Сами они особой роли могут и не играть, из хронологии выпадать и не ею детерминироваться. Но следов их пребывания, пребывания суверенных личностей, не стереть.

Не зря Ивану, герою «Запутанного дела», так же постоянно, как вопрос о его месте в коммунальном строю, мерещится странный сон о «вечности», плите на каких-то курьих ножках – вот-вот она придавит его неимоверной своей тяжестью. Его трагедия была выражена позже, уже в ХХ веке, на языке экзистенциализма – как трагедия «заброшенности» человека в мир. Шанс на ее осознание дан пробуждающемуся разуму только в феномене речи, возлагающей на человека ответственность за собственное «бытие-в-мире».

Все это непросто, скорее сложно, но психологическая острота и проникновенность литературной манеры Самуила Лурье основаны именно на этом фундаменте: познай язык человека – познаешь и его душу.

К тому же в художественной речи, каковой является речь Самуила Лурье par excellence, то есть по преимуществу и в высшей степени, не менее самих слов важна интонация их произнесения. Когда в определенный период, как, например, в сегодняшний, такие слова, как «свобода», «правда», не говоря уж о «демократии», «правах человека» и вовсе вышедших из обихода «великодушии» вкупе с «милосердием», начинают употребляться преимущественно в кавычках, значит, дело из рук вон. Лурье этими кавычками мастерски обряжает потерявшие смысл выражения и столь же мастерски их снимает, можно сказать – срывает. Без кавычек у него гуляет одна пошлость – под ручку с «авторитетом», побившим все рекорды.

«Механика гибели» – тема и сюжет большинства книг Самуила Лурье, на удивление дерзких, но не бранчливых. В них чудесным образом соединились авторская неугомонная проницательность с изяществом изложения. Что в отечественных писаниях редко когда встретишь. А найдешь, так на тебя – и автора – тут же накинутся: почему-то у нас полагают (то есть даже не «полагают» – это въелось как бессознательный критерий), что глубоко рубить можно только топором. А что вырублено топором, к тому не прикасайся пером.

Самуил Лурье – прикасался. Он был серьезный человек, человек мысли. Дерзкой мысли. Мысль же опиралась, я думаю, вот на что: ты и так не оптимист. Чего ж бояться?

Страх и на самом деле ушел.

Разум за себя постоял. Он-то знает, что и как следует преодолевать и каким эмоциям давать волю. Самуил Лурье, несколько лет обдумывая, как лучше написать о Салтыкове-Щедрине, неожиданно принялся сочинять сначала о Мериме, затем о Шекспире. Плюс к тому вклинилась Ватсон, кстати срифмовавшаяся с Надсоном. Автор и вообще изначально больше интересовался Надсоном, его метил в главные персонажи. Но уже было не до рифм, не до игр на читательском поле. «На полит. географию мне наплевать, но в каком унижении совесть и как упивается своей наглостью подлость. 66-й сонет, да и только», – размышлял он в совсем близкое от наших дней время. «Но, – сказал поэт, – сонета 66-го не перекричать». Прекрасный случай вступить в свои права разуму. Он и повел в сторону неутраченного покуда времени, издавна научив не поддаваться, когда не надо, игривым соблазнам, тем паче эмоциям. Во всем 66-м сонете важен теперь был только спадающий на шепот тихий конец последней строчки: «…I leave my love alone». То, чем Самуил Лурье жил, точнее говоря, то, без чего он не мог жить, в конце концов явило себя словесностью. Теперь можно было в этом даже и признаться.

Бывает, найдешь сюжет не то чтобы посильнее «Фауста» Гёте, но тот, что тебя самого затрагивает много больше, чем, скажем, повесть о веронских влюбленных, печальнее которой, всем известно, на свете не сыщешь. Но кому в чем печаль. В последней завершенной работе Самуил Лурье осмыслил трагедию Шекспира как повествование о Меркуцио… То есть о любви к острым словам и презрении к бесчестному смирению всех без разбора Монтекки и Капулетти. Меркуцио никому из них не родня и не ровня. Ибо читал Петрарку.

Кое-что он надумывал – для быстроты развития сюжета и его остроты. Обычное, в общем-то, право художника, особенно у питерского литературного поколения, в юности увлеченного Юрием Тыняновым и не пропустившего мимо ушей его заявление: «Там, где кончается документ, там я начинаю. ‹…› Человек не говорит главного, а за тем, что он сам считает главным, есть еще более главное». У Лурье перекрывание документа в поисках «главного» дает эффект резкий, пусть и рискованный.

Ни 66-й сонет, ни Самуила Лурье не перекричишь. Потому что говорит он негромко и с такой напряженной интонацией, что любой трибун сорвется на второй строчке. Доходчива Санина речь лишь для тех, кто еще умеет оставаться один на один с книгой. Кому досаждает всякое громкоговорение.

Кто только из пишущих-выступающих не цитирует нынче с пиететом Тютчева: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Полтораста лет тому назад это было мгновенным озарением, выпорхнувшей из-под пера гения «бабочкой». Теперь превратилось то ли в отечественное «авось», то ли в лукавый путь приобщения к «благодати» за чужой счет. Самуилу Лурье дарованы были иные, лучшие права: предугадывать, что́ при помощи слов можно натворить и что́ мы еще при их помощи натворим.

Майя Беленькая. Потеряно – не все

Все равно какой-нибудь мальчик, совсем один, далеко, в глуши – раскроет старый журнал… Через двадцать, через сто лет раскроет! И я, давно мертвый, этому мальчику буду как брат. Потому что мыслить – очень трудно. И очень весело, если хотите знать, да где вам!

С. Лурье. Литератор Писарев

Он знал, он знал… Хотя Самуил Аронович, конечно, писал не о себе. Цитата принадлежит его герою из книги «Литератор Писарев». Но я все время думаю о том, что это – о Лурье. Потому что он теперь уже навсегда для всех читающих, мыслящих, печалящихся – как брат, как друг, как очень дорогой человек.

И ведь правда: рядом с ним начинаешь мыслить как минимум весело. Хотя это действительно очень трудно.

И иногда очень грустно.

Ну потому что не можешь смириться с тем, что Самуила Ароновича больше нет. Вроде бы и время прошло, а тебе больно, как вчера. И ты читаешь его книжки, вернее перечитываешь в десятый раз, и плачешь, и смеешься, и забываешь о том, что это уже литературное наследие и он уже никогда ничего не напишет. И прах его развеян в далекой Калифорнии, над городком Пало-Альто…

И вот решаешь написать о нем. А права-то не имеешь. Ну потому что есть сотни людей, талантливых, известных, облеченных званиями и регалиями. И друживших с ним. И называющих его – Саня. И есть – близкие, родные…

А ты кто? Да никто. Просто читатель, чужой человек. Правда, у тебя в компьютере довольно много его писем. Прекрасных. Печальных. Веселых. Поддерживающих. И несколько книжек (все в закладках) с добрыми словами – от него. И тепло его есть. Хотя ты с ним ни разу не виделся.

А вот можно сказать, что ты виделся с человеком, который тебя не видел?

Я виделась. В столицу Баварии приезжала на какой-то выездной литературный семинар группа писателей. Там много замечательных людей было: Кушнер, Чупринин, Немзер. И среди них Самуил Аронович. И я, конечно, не решилась подойти. Издалека любовалась.

Но как-то ведь мы подружились… У меня и доказательство есть: письменное!

Открыла однажды его письмо (было это 3 ноября 2011 года), стала читать и поверить не могла: «Очень болею гриппом и не могу отвечать по-человечески. Просто хочу сказать, как я рад, что мы – будем считать – теперь друзья».

Как я была счастлива – не передать. Про грипп даже поначалу пропустила. Потом исправилась, советы давала.

Думаю, что историю нашего знакомства надо бы рассказать. Она почти фантастическая, прекрасная и горькая одновременно. И такая сложносочиненная. Потому что в ней, как в матрешке, спряталась своя история, а дальше – еще и еще.

Это было одно из самых счастливых знакомств в моей жизни. Тем более что так я ни с кем никогда не знакомилась. Может быть, потому, что живу сейчас в Мюнхене. Не очень далеко от России, но все же… Выпадаю периодически из контекста. Из литературного, да и из общественного.

И вдруг – кажется, совсем недавно это было, а сейчас я понимаю, уже получается десять лет назад, – совершенно неожиданно приносит мне немецкий почтальон бандероль. А там книжка. Маленькая. Правда, не худенькая. И при этом, как я уж потом оценила, – весьма тонкая. С названием странным – «Гиппоцентавр, или Опыты чтения и письма». Между прочим, сам автор прислал. Неведомый мне доселе С. Гедройц.

Очень я удивилась, но открыла книжку сразу, прямо в коридоре. И не могла оторваться. Впрочем, так с каждым бы случилось, если бы его, можно сказать, на пороге застигли ум, юмор, вкус, ирония, стиль! В общем, семья и телефон были забыты. Пока не дочитала.

И поняла, с чего это я (незаслуженно, незаслуженно!) получила тем не менее такой царский подарок.

А вот теперь и эту, следующую, историю надо бы рассказать.

Отголосок ее – в самой книге, точнее во вступительной статье, написанной как раз известным литературным критиком Самуилом Лурье (тогда я еще не знала, что Гедройц – псевдоним Самуила Ароновича).

Цитирую: «Лит. жизнедеятельность С. Гедройца продолжалась 10 лет и выразилась в том, что он печатно разобрал-пересказал, превознес, высмеял – примерно 300 чужих книг. Потратив… ночей так 110».

Ну а дальше уж я эту симпатичную историю своими словами расскажу. Потому что, конечно же, постаралась что-то разузнать. И соединить.

Первый сборник Гедройца, состоящий из таких маленьких рецензий (назывался он «Сорок семь ночей» – автор утверждал, что писал исключительно ночами), разошелся очень быстро. А вот результат других ночных бдений оставался известным лишь получателям журнала «Звезда», где этот самый Гедройц публиковался под рубрикой «Печатный двор».

Но другим, которые не подписчики, тоже было интересно. И жалко, что кто-то умный и хороший не прочитает эти блестящие рецензии (ой, там дело не в рецензиях, вы поймете), случайно пропустит и лишит себя…

И вот петербургская писательница Людмила Агеева, нынче в Мюнхене проживающая, такую вещь придумала: «Давайте, – говорит, – вспомним старую традицию: издадим книжку с мыслями Гедройца по поводу других книжек (а на самом-то деле по поводу жизни нашей. – М. Б.) по подписке». Ну и понеслось…

Вернусь к тексту предисловия. «В нашем городе (имеется в виду Петербург. – М. Б.) и почему-то в Мюнхене нашлись люди – скинулись на издание. Чтобы, видите ли, никуда не делась интонация С. Гедройца. А то мало ли. Рассеется в атмосфере – только ее и слышали».

А мне повезло. Атмосфера тут, в Мюнхене – концентрированно-литературная. Поэтому я услышала и про уникальную интонацию, и про идею Милы Агеевой. И пристроилась. С каким-то копеечным взносом. (Теперь уж знаю: есть люди, на Агееву обидевшиеся: «Ты что нам не сказала, мы тоже хотим поучаствовать». А она им: «Поздно, берите такси, поезжайте в “Звезду”, там уже последние книжки остались, покупайте скорее».)

В общем, книга вышла. И таинственный Гедройц, который, по слухам, от литературы в то время отошел, чуть ли не на острове, с говорящим, между прочим, названием – Готланд – от радостей и мерзостей нашей литературной (и не только) жизни скрылся и вроде там даже монашескую жизнь вел, – так вот этот Гедройц отвлекся от своего уединения.

Поскольку удивлен и тронут был таким дружеским поступком. Бдительность потерял и вышел на связь.

И предложил собранную после распространения книжки сумму (ему, похоже, что-то сообщали: не спрячешься во времена Всемирной паутины нигде, даже на острове) дальше на издание новых книг передавать. И еще адреса спросил, ну тех, которые подписались. Короче, вступил в контакт.

Ужасно я тогда обрадовалась. И за него, что тепло совсем чужих людей ощутил и отвлекся, и за Милу, которая молодец, и даже за себя немножко. Что участвовала…

Да и забыла, честно говоря.

И вдруг эта самая бандероль. Написано было: «Из Петербурга». Конспираторы! Я, как только книжку прочитала, сразу поняла: именно что с острова Готланд. (Теперь мне кажется, что не случайно Гедройц этот остров выбрал: писал же он когда-то рецензию на книгу Ремарка Das gelobte Land («Земля обетованная»). На этот странный «безнадежный, красивый, печальный» роман. Не просто так, я думаю. И божья земля – та же, по сути, земля обетованная. Даром что в романе дело в Нью-Йорке происходит и на календаре – сорок четвертый год. Но отчаяние и нежность, печаль и надежда, а главное – влюбленность в «т. н. мировую культуру» все те же. Словно действительно «это все, что осталось» и у героев Ремарка, и у автора рецензии. «Что-то они такое помнят, что стоило любви, ради чего стоило жить, – что-то из такой культуры человеческих отношений, где безжалостное насилие – хоть и неотразимый аргумент, но все-таки презренный…»)

Между прочим, нормально с этого острова бандероль в Мюнхен дошла. Из Петербурга я бы до сих пор, наверное, ждала.

Маленькую эту книжечку я теперь перечитываю постоянно. Хотя у меня уже есть большая. «Полное собрание рецензий» называется. Практически – «весь Гедройц». «Изломанный аршин» тоже есть. И другие. Нет только того самого «Литератора Писарева», из которого я цитату утащила. В библиотеке нашла. Хотя должна купить обязательно.

Потому что однажды (12 декабря 2013 года) получила я от Самуила Ароновича такое письмо: «Ну и, кроме того (хвастаться так хвастаться) – в конце января издательство “Время” обещает выпустить переиздание моей первой, старой, многострадальной, когда-то рассыпанной в наборе по приказу ГБ, книжки “Литератор Писарев”. Мне очень хотелось бы, чтобы она у Вас была, но, находясь здесь, организовать доставку книги из Москвы в Мюнхен – боюсь, мне не под силу. Если все же она когда-нибудь попадет к Вам, дорогая Майя, в руки, – припомните, что я очень хотел Вам ее подарить. Почти уверен, что она Вам понравилась бы».

А я же учительница бывшая. И понимаю, что без этих книжек учителю литературы никак нельзя. На самом-то деле никому нельзя. Но учителю особенно.

Без «Литератора Писарева», без «Железного бульвара», без «всего Гедройца» и «всего Лурье».

Ведь сам же когда-то писал в рецензии на «Empire V» Виктора Пелевина: «…книги, ублажающие человеческий ум, изменяют мир (если изменяют) медленно и незаметно. И каждый писатель мечтает сочинить такую, которая что-нибудь сделала бы с человеческим сердцем».

Именно это у Самуила Ароновича и получилось. Что-то сделать с человеческим сердцем. (Знаю: не только с моим.) И надеюсь, пусть даже «медленно и незаметно», то, что он писал – и как писал! – обязательно изменит мир. К лучшему, к лучшему…

И вот с этим знанием и с этими книжками, хоть, наверное, странно это звучит, я мечтаю вернуться в российскую школу.

И может быть, я начала бы свой первый урок с таких слов С. А. Сказаны они были в рецензии на книжку А. А. Зимина «Слово о полку Игореве». Но тут дело не в конкретной книге; верю, что ученики бы мои поняли… «…Запрета больше нет. Эта книга разрешает каждому думать, как он хочет. Про все на свете. А также показывает любому желающему, какое это наслаждение, сколько в нем горечи».

Впрочем, процитированные строчки как нельзя лучше относятся к текстам самого Лурье. Именно так – думать про все на свете, как хочешь. Вот таким образом пытаешься жить, если ты читал книги Самуила Ароновича.

А уж старшеклассникам моим любимым как бы это пригодилось. Жить творчески, свободно, не оглядываясь на авторитеты. И главное – думать, анализировать, вникать; за внешним проявлением жизни видеть ее подлинный, настоящий смысл.

Я даже не исключаю, что мои ученики стали бы просто лучше, научившись чужую жизнь воспринимать как не чужую и ощущать трагедию этой жизни и трагедию ухода… (Трудно представить, что можно переживать или заплакать, прочитав, назовем это «литературоведческое эссе», но – вот вам доказательства – совсем вроде бы простые, сухие, кажется, что лишенные эмоций, а на самом деле очень страшные строчки о судьбе поэта, загубленного в тридцатые годы прошлого века: «Ответсек Союза писателей переслал под грифом “совершенно секретно” отзыв Павленко наркому внутренних дел и попросил “помочь решить этот вопрос об О. Мандельштаме”. Тот помог – и 27 декабря того же года поэт умер в пересыльном лагере “Вторая речка” под Владивостоком».)

Не могли бы мои школьники, с которыми я когда-то говорила о стихах Мандельштама, не почувствовать всю горечь, всю несправедливость, всю безнадежность и все равно высочайшую подлинность этой жизни, особенно когда прочитали бы дальше: «Вроде сломали, заморочили, свели с ума – совсем советский сделался человек… А погиб из-за строчки настоящей – пал смертью поэтов. Потому что чувство стиля совпадает с чувством чести».

И я не сомневаюсь, что задумались бы над словами Лурье-Гедройца о пусть даже совсем неизвестной им книге «Бесконечно малая» Виктории Каменской: «Отлично переводила чехов, словаков и вообще всю жизнь самозабвенно сеяла разумное и доброе. И даже вечное, если считать непреходящими такие вещи, как отвращение к насилию и вранью, верность идеалам и друзьям и талант узнавать прекрасное по счастью им доставляемому».

Так невзначай – определение прекрасного. Просто оно, оказывается, должно доставлять счастье.

А я-то раньше все безуспешно придумывала, как объяснить своим ученикам про такое… эфемерное…

И может быть, они научились бы радоваться просто появлению хорошей книги. Быть от этого счастливее. Как когда-то Гедройц на своем-то Божьем острове…

«Потому что – да! Ура!.. Вышел из печати последний том первого настоящего Собрания сочинений Корнея Чуковского. Через пятнадцать лет после его смерти – но все равно! Тиражом не указанным – и так ясно, что практически никаким, – но все равно! И даже наплевать, что читать его стало некому. Все равно: литература торжествует».

Вот-вот… Торжествует. А жизнь – не всегда. И горло перехватывает, когда читаешь строчки Лурье-Гедройца о книге Лосева, посвященной Иосифу Бродскому: «Однако история литературы еще не завладела Бродским безраздельно. В этой книге прозрачны только его тексты. Сам же он реален настолько, что последнюю главу не хочется читать».

Точно такое же ощущение. Не хочется знать ни про далекую Калифорнию, ни про то, что уже ничего не напишет…

Впрочем, иногда кажется, что он пишет прямо сейчас. Так, вроде бы мимоходом, оброняя очень важные вещи. Например, еще в 2003 году (кажется, что про отключение тепла в Петербурге): «Что ж! Раскалим кирпич, запалим свечу и, пока телевизор, обесточенный, не лжет, будем читать Некрасова».

Тут ведь не только про телевизор… (Впрочем, про него тоже важно. Убийственная, исчерпывающая характеристика – реально в трех словах: существительное, причастие, глагол.) Но здесь ведь еще и про то, что спасение от лжи и безнадежности – в той самой литературе. В тех, кого Самуил Лурье пытался извлечь из небытия. Кого-то из небытия забвения. Как Дельвига, Полевого, Писарева… Или из небытия формального – когда вроде бы известные имена покрывались патиной набивших оскомину литературоведческих клише: «…я в самом деле сильно переживал и переживаю до сих пор некоторую жалость к мертвым, ощущение несправедливости смерти, причем не только физической, а вот когда текст, ради которого жил человек, – текст, которым он стал, – обессмысливают благоговением, тупой юбилейной почтительностью – вот это ужасно обидно». Не просто переживал, а писал о них так, что получались совсем другие – Шекспир, Достоевский, Толстой, Сервантес, Мериме, и – даже Пушкин… Как новенький!

Для Лурье, может быть, это было важнее всего. Не дать уйти в холодную воронку небытия тем, благодаря которым «культуре еще как будто не конец. Тикает, оказывается, как под грудой мусора – часы». Ну конечно же! Ведь «существовали, понимаете ли, такие люди (на них держался мир, не только литературный) – с таким устройством легких: вдыхали, как все вокруг, смесь ядовитых веществ, но выдыхали кислород».

Он и сам был такой. Действительно, как озоном дышишь, когда читаешь Лурье. Иногда голова кружится, поскольку привык уже к глухим намекам, компромиссам, некой несфокусированности. А у Лурье – так, как есть на самом деле. Иногда жестко, иногда желчно, иногда обидно… Но всегда – честно. Поэтому, наверное, и был в жюри премии имени Андрея Сахарова «Журналистика как поступок». Это про него. Книги его – поступки. Коротенькие тексты – поступки. Лекции – поступки. Поэтому и не страшно было, когда он был. Потому что хоть и смотрел на жизнь трагично, а делал ее все-таки светлее…

«Я убежден, что – да, мы все ничто по сравнению с этой огромной чернотой, но каждый из нас только это и делает, это и называется, если угодно, любовью, – мы чиркаем спичкой в этой тьме… В такие минуты мертвые, в самом деле, живы, и это называется культурой».

Отменял смерть он таким образом.

Именно поэтому я наконец-то смогла бы объяснить ученикам, пусть и чужими словами (цитируя то, что писал Самуил Аронович о письмах и трудах Михаила Гаспарова), как это нужно любому человеку, какое это для него счастье – возможность познавать мир. Потому что «бывает такая высота знания, такая его полнота ‹…› когда любая из наук в руках овладевшего ею человека становится искусством превращать сложное в простое. А мир идей оказывается миром образов, почти что – тел. Причем живых: смерть отменяется».

Вот. Я про это. Что отменяется. Хотя бы в таких редких случаях. Ну потому что не может быть, чтобы такая высота знания, такой мир образов, такое ощущение чужих и далеких как живущих рядом с нами, вот все это, так органично в Самуиле Лурье существовавшее, просто рассеялось в непостижимой бесконечной вселенной, просто ушло в никуда.

Поэтому я тогда, еще десять лет назад, и решилась.

Свои статьи, опубликованные сначала в двух маленьких сборниках, Гедройц сочинял ночами. И я – после первой ночи с этим томиком в руках – написала ему письмо. Прямо туда – «Божий остров, цистерцианский монастырь». Тайным путем, выяснив адрес.

«Спасибо за такой замечательный подарок. Неожиданный, честно говоря. Ей-богу – не заслужила. Но то наслаждение, которое испытываю при чтении, все-таки слегка смягчает ситуацию и чуть компенсирует потраченное на меня время. Потому что я просто обожаю этого Гедройца. Смеюсь, плачу, думаю… Причем не только про литературу, а про свою собственную жизнь. Странный, поразительный эффект. Во всяком случае, редчайший, когда речь идет о литературной критике. Но таланту (а я бы написала другое слово, просто боюсь быть слишком пафосной и вызвать Вашу улыбку), видимо, все равно. Каждый Ваш текст может невероятно много дать человеку, хотя бы чуть-чуть способному к рефлексии и самоанализу. Там у Вас в рецензии на книгу Мирона Петровского есть фраза замечательная – “читаешь, наслаждаясь мышлением – словно своим собственным”. Первая часть этой фразы – про мои отношения с Вашими текстами. Правда, сравнительная конструкция, к сожалению, ко мне не относится. Хорошо, что хоть чужим мышлением в состоянии наслаждаться. Впрочем, все равно: мечтала бы хотя бы крохотный текст написать про Вашу книжку. И даже, может быть, про историю ее издания. И про то, какие подарки теперь мы все получили… (Боюсь, разорив Вас окончательно.) Но не хватит таланта. Собственно, об этом в Вашем эссе о книге Игоря Голомштока уже сказано: “Вместо того чтобы носить Игоря Голомштока на руках, осыпая премиями и цветами, культурная общественность набрала в рот воды…” То же самое я могла бы написать (если бы умела формулировать так блестяще, как Вы) про С. Гедройца. Напомнить общественности. Впрочем, надеюсь, что хотя бы в Петербурге (про Петербург это я конспирацию соблюдала, чтобы никто не догадался. – М. Б.) Вас носят на руках. Я бы тоже свои подставила…» (я даже дату запомнила этого первого моего письма – 1 ноября 2011 года).

Представляете, дошло мое послание. И я даже ответ получила. Не поверите – в тот же день.

«Дорогая Майя, никто, конечно, на руках не носит, но за жизнь набирается около десятка писем – таких, как Ваше. Больше ничего и не надо, лучше не бывает. Сам я думаю – дело не том, что я как-нибудь особенно хорошо пишу. А просто бывают случаи совпадения внутреннего ритма. Когда Ваша внутренняя фраза и моя, ставшая предложением текста, – дышат в такт. И это дает очень сильное чувство контакта. И такая встреча двух сознаний – по-моему, самое лучшее, что может случиться с любым автором. Самая большая удача. Писатели другого масштаба, работающие обобщенной, интегральной интонацией, – которую опознают как свою десятки и сотни тысяч, – и те, я думаю, не часто получают такие письма».

Вот с такого прекрасного письма и началась наша дружба.

Я писала Самуила Ароновичу про все.

Про снег за окном, про друзей, про то, что происходит в России, про горечи расставаний, про открытие новых имен, про обиды…

Рассказывала, как мы обсуждали с Майей Иосифовной Туровской, знаменитым культурологом, киноведом, одним из авторов сценария фильма «Обыкновенный фашизм», его замечательные книги. И как Майя Иосифовна говорила: «Надо, чтобы Саня приехал, мы бы все обсудили». По поводу одного текста я даже нашла в своем письме к С. А. от 14 декабря 2014 года точную цитату.

«Сразу же позвонила Майе Иосифовне. Она тоже была тронута тем, что Вы помните про нее, тоже передавала Вам самый теплый привет. И пожелания здоровья! И еще сказала, что прочитала прекрасный Ваш текст “Ватсон”. Дальше передаю дословно: “Надо бы, конечно, сесть с ним и поговорить по поводу текста. Очень мне было интересно и важно. С чем-то я бы поспорила, но это уже другое дело. Замечательный текст”. В общем, Самуил Аронович, это я к тому, что надо Вам как-то придумать, как к нам приехать. Мюнхен похож на Ленинград, и Вы будете почти как дома».

И про разговоры с писателем Борисом Хазановым ему писала. Они оба друг друга очень высоко ценили, и я с такой радостью в ту и в другую сторону приветы им передавала.

И мы даже представляли, как С. А. приедет в Мюнхен, и мы вместе придем в гости к Геннадию Моисеевичу. (Борис Хазанов – псевдоним этого прекрасного писателя, эссеиста, переводчика, знатока античности и средневековой теологии, автора удивительного романа «Час короля», о котором Гедройц когда-то написал так, как умел только он, весело и точно: «Если бы мне когда-нибудь в жизни посчастливилось написать такую вещь, как повесть Бориса Хазанова “Час короля”, – в течение всей остальной биографии не ударил бы пальцем о палец, а знай слушал бы музыку и выпивал понемногу, спокойно ожидая, пока принесут на дом Нобелевскую премию».)

Ну мы и мечтали, пока Нобелевку Хазанову еще не принесли, что придем к нему сами и вместе выпьем за всеобщее здоровье по рюмке коньяка.

Вот было бы счастье – теперь думаю.

Невероятно я дорожила этой виртуальной дружбой с Самуилом Ароновичем, невероятно.

Гордилась… И при этом хотела им со всеми поделиться. Ну, с любимыми.

Ну и, конечно, не могла ему об этом не рассказывать:

«Простите, что не ответила сразу. Свалились на меня друзья из Питера. Сейчас они уже снова дома, жалуются, что Питер печален и сир… Особенно по сравнению с нынче очень солнечным Мюнхеном. И я им еще здесь показала Вашу книжку. Сказала, что просто не те места в Петербурге выбирают (хотя и живут на улице Чайковского). Теперь они тоже Ваши поклонники. Надеюсь, что из новых – не они одни, потому что я ко всем, кого люблю, пристаю с цитатами из Гедройца: и мудрыми, и грустными, и смешными. (Про Захарова – просто блеск.) И с Милой мы вчера по телефону наперебой цитировали и наслаждались. Я ей тоже невероятно благодарна за знакомство, пусть и виртуальное, с Вами» (3 ноября 2011 года).

Осмелев, даже про подружку свою в одном из писем сообщила:

«Но если бы Вы знали, как хочется рассказать людям хорошим, но от литературы далеким… Ведь они могли бы такую радость получить. Могу Вам сказать, что я послала кое-что своей подружке (она какой-то там менеджер или что-то в этом роде, большая умница), и она мне написала, что проревела над Вашим текстом, и теперь уже знает, что будет Вас вечно любить…» (9 ноября 2011 года).

И сразу же получила ответ.

«Гедройц ведь и вправду – не совсем я, и даже почти совсем не я. Моложе и резче, и веселей, и в текущей литературе чувствует себя посторонним.

Спасибо Вам за письмо, и за то, что впечатление от книги еще не прошло. И Вашей знакомой спасибо – за любовь. Это, кстати, еще одно и самое, может быть, важное отличие С. Г. от С. Л.: Гедройца можно любить; в него еще очень даже можно влюбиться. И вообще, я ему завидую: за десять лет он добился в литературе большего, чем я за первые тридцать» (10 ноября 2011 года).

Теперь думаю: откуда он знал, что «можно влюбиться»? Именно это со мной и произошло. Сейчас уж могу признаться.

Читала вслух друзьям и семье, а иногда даже писала ему об этом:

«А вот не поверите: мы вчера, усевшись на диванчике, вместе всей семьей, читали вслух Ваши замечательные эссе. Ну, я хотела, чтобы дети – тоже оценили. Я читала свое любимое –“Блюз для Джорджа”. 8 лет назад написанный текст, боже мой… И там: “А чужих – ты это имей в виду – никому не жалко, и это называется патриотизм”. И каждая фраза, каждая фраза – все про сегодня. (Только теперь, похоже, что американец – даже хуже, чем еврей. Но это временно. Оба хуже.)

Впрочем, кому я рассказываю…» (28 августа 2014 года).

Влюбилась так, что написала про Гедройца и в «Новой газете», и в «Вопросах литературы».

Конечно, понимала, что все эти мои заметочки, может, и не смеют видеть свет, но мне так хотелось, чтобы самые разные люди узнали про Гедройца и Лурье.

И он, который просто гений, даже какие-то хорошие слова мне говорил. Похоже, понял: барышня влюбилась, нельзя ее огорчать.

Поэтому, наверное, так тепло отозвался о моей статье про Гедройца в «Вопросах литературы»: «Это такая радость для автора – когда о его текстах пишут с такой великодушной приязнью. С таким пониманием. Одно из лучших переживаний вообще в жизни» (письмо от 11 апреля 2013 года).

Знал, что я волновалась очень из-за этого текста. И не мог не поддержать.

Вот же было мне счастье!

«Ой, Самуил Аронович…

Я, как кот Матроскин, расцвела: «я еще на машинке могу, и вышивать…» На самом деле – мне очень, очень радостно от этого Вашего письма. Хотя сейчас я бы все по-другому сделала, все бы изменила. Кроме одного, конечно. Восхищения тем, как Вы пишете.

Вот, честное слово, Самуил Аронович, попалась мне снова цитата про Бродского – и опять слезы на глазах. И не потому что я сентиментальная барышня.

А потому что там все: и Ваш талант, и наша жизнь, и судьба Бродского, и наша всех судьба, и горечь мира, и безнадежность, и – все равно – надежда… И мне так хочется, чтобы это прочитали все, кого я люблю. И вообще – все, которые хорошие.

Еще раз – огромное Вам спасибо за эту радость, ну и, что поделать, за эту горечь…

Еще хочу Вам сказать, что я счастлива, что у меня хоть на крохотный миллиметрик есть такой друг, как Вы. И я знаю, что мне надо и трудиться, и учиться, и думать, чтобы хоть чуть-чуть соответствовать. Да время уж ушло. Но все равно, хотя бы иногда…

Вот. Обнимите Ваших близких. И будьте, пожалуйста, здоровы! И радостны, и радостны!

Ладно?

Ваша Майя» (12 апреля 2013 года).

Наверное, смешно ему было от этих моих вскриков. Но виду не подавал. Терпел. Писал, чтобы я ему и другие свои тексты присылала. И я, редко правда, все-таки иногда осмеливалась. Даже какие-то свои заметочки на немецком языке, которые публиковала Süddeutsche Zeitung под рубрикой «Моя Германия», ему отправляла. А он читал, представляете?!

И каждый раз, каждый раз меня поддерживал.

А однажды… И это еще одна матрешка в этих историях. Может быть, самая для меня дорогая.

Пришло мне 19 мая 2012 года такое дивное письмо. Теперь без слез его перечитывать не могу.

«Дорогая Майя!

большое спасибо за чудесный, такой поэтичный, такой метафоричный, незабываемый подарок!

На следующей неделе приступаю к операции по пересылке книг. Как показывает опыт, примерно через месяц с небольшим Вы их получите: “Железный бульвар” (это сборник эссе) и “Изломанный аршин” (трактат, печатавшийся в “Звезде”). У меня теперь всегда будут эти Ваши часы, у Вас – эти мои книжки. А это значит, что ничто на свете уже не сможет нас разлучить».

Тут уж мне точно надо кое-что пояснить.

У Самуила Ароновича день рождения 12 мая. И вот как раз в этом самом 2012 году замечательная Мила Агеева, о которой я уже здесь вспоминала, поехала в свой родной Питер. И я передала для Самуила Ароновича крохотный подарок. Ну, думаю, вдруг увидятся.

А подарок этот представлял из себя нечто вроде песочных часов. Только там крохотные пластмассовые шарики, которые в этих волшебных часах были легче, чем окружающая их вязкая голубая жидкость, не опускались вниз, а наоборот – перетекали наверх. И получалось, что время не уходило, а приходило. И все еще было впереди. Об этом я и написала Самуилу Ароновичу даже не на открытке, а в маленькой записочке (в последний же момент спохватилась).

И представьте, Мила была на дне рождения С. А. в «Звезде». И подарочек мой передала!

И я опять счастливая ходила. Ну вы ж понимаете – такие слова прочитать!

А уж когда книги я на почте забрала…

Впрочем, рискну: приведу свое письмо от 18 сентября 2012 года после получения этой новой посылки.

«Дорогой Самуил Аронович!

Спасибо Вам за такой замечательный подарок. Ваши две прекрасные книжки я уже обнимаю обеими руками. И автора бы хотела обнять, да не смею… Простите: не сразу увидела уведомление (ох, рассердился бы Довлатов на два слова подряд, начинающиеся с одной и той же буквы) о том, что на почте меня ждет посылка. Да и не жду я ни от кого посылок. На чужбине, чай…

И так мне было приятно за этой посылочкой идти. И уж тем более – увидеть, что это от Вас, да еще – такие книжки…

(Отвлекусь на секунду: в голодные восьмидесятые я жила во Владивостоке и посылала оттуда своим близким и друзьям многочисленные посылки с дефицитными рыбными консервами. Помните, наверное, как все любили печень трески и нечто похожее. И вот однажды я сумела купить книжку Ахмадулиной и, по-моему, еще что-то Пастернака. И послала, счастливая, своей самой любимой подружке. И как она радостно несла посылочку домой, в надежде на какие-нибудь сардины в масле… А там – вот беда, книжки! Проклинала меня моя талантливая подруга (кстати, та самая, которой я послала Ваши тексты, и она мне написала, что вот теперь будет любить Вас вечно), используя всю известную ей разную лексику.)

Все-таки здорово, что у нас – другой случай. Очень Вам благодарна, Самуил Аронович. И за книжки, и за теплые слова. Ну и вообще… Будьте здоровы и радостны, пожалуйста.

Привет Вашим близким.

Майя.

P. S. Ой, забыла… Мила мне прислала программу Вашего мастер-класса. Не хотите ли пригласить слушателей из Мюнхена?

А лучше приезжайте к нам. Завидую питерцам. Мечтала бы тихонечко в уголке посидеть и послушать. Особенно меня интересует тема – “Глупость как главный враг”. (Есть такая проблема, но я стараюсь бороться.)

Еще раз большое Вам спасибо.

Ваша Майя».

Ответил Самуил Аронович в тот же день (18 сентября 2012 года):

«Ну, слава Богу, дорогая Майя. А то эта бандероль шла так невообразимо долго, что я уже и не надеялся. Как раз готовлюсь к этой завтрашней лекции – первой из трех – и понимаю, что проявил самонадеянность. И – в конечном счете – ту самую глупость, с которой мы все так безуспешно и безнадежно сражаемся. А она – то как танк, а то – как вирус».

Про танк и про вирус – я еще тогда потряслась точности и всеобъемлющести этой формулировки. А уж сейчас, учитывая все общественные и политические реалии…

Про них мы, кстати, тоже говорили. Не только же про литературу.

И не было случая, чтобы С. А. меня не понял. И плечо не подставил.

Однажды рассказала ему историю моей статьи про Познера и Урганта. Вернее, про их фильм о Германии. Так и назывался этот очередной их сериал – «Германская головоломка». И я посмела деликатно, мне кажется, фильм раскритиковать. А Познер обиделся и ответил на эту, вот честно, вполне доброжелательную критику в пространном комментарии к моей статье в «Новых известиях». Ответил некрасиво, и я, барышня чувствительная, заметалась. Ну и догадайтесь, к кому кинулась? К Лурье, конечно.

Какое прекрасное большое письмо Самуил Аронович мне написал. Как поддержал, как успокоил. Какую исчерпывающую точную характеристику дал Познеру. И черту подвел под всем этим.

«Так что не огорчайтесь, дорогая Майя. Когда такой человек высокомерно Вам грубит – это лучше, чем если бы лицемерно хвалил» (12 декабря 2013 года).

Возился, короче, со мной. А ведь в это время уже болел. В том же письме лишь краем этой темы коснулся.

«К сожалению, я сейчас не в Петербурге. А в Пало-Альто, Калифорния. Лечусь от довольно тяжелой болезни. Верней – врачи пытаются ее ход притормозить. Однако не унываю и даже кое-что пишу. В 10 номере “Звезды” – про “Кармен”. А в январском будет еще один, важный, мне кажется (во всяком случае, важный для меня) текст. Если хотите, пришлю».

Конечно, я хотела, чтобы прислал. Чтобы продолжал работать. Чтобы был, был…

Из моего письма 14 декабря 2013 года:

«Я только не понимаю – что это… Почему я получаю такую радость от Ваших текстов. Почему я бегаю с ними и читаю своим друзьям. Почему я, поругавшись с семьей, и – чтобы не орать на них – вредных, беру Ваши книжки, и читаю… про Ремарка, про Петербург, про Бродского, про вообще неизвестные мне тексты, истории, детали…

Дело даже не в блестящем Вашем стиле, уме, образованности совершенно какой-то фантастической… Вот такое чувство, что Вы мне руку протягиваете и говорите: Ладно, Майка, все пройдет… И ведь вроде Вы не особенный даже оптимист. Скорее даже наоборот… Но вот со мной – у Вас такая получилась история».

Говорю же: всем хотелось с ним поделиться. Мыслями о жизни в первую очередь. И о России, конечно. Очень он переживал.

Из письма за 11 декабря 2011 года: «У нас сегодня два митинга протеста, один разрешен, другой – нет, постараюсь побывать и там, и там. Это важные эпизоды…»

А я тут еще напомнила Самуилу Ароновичу одну его цитату. В письме от 29 июня 2015 года.

Послала ему свою статью про Анну Франк, опубликованную в «Новой газете», и написала, что трагические процессы в обществе иногда обнаруживаются слишком поздно. А в постскриптуме добавила:

«P. S. Ой, забыла еще про один повод: тут недавно умница Шендерович в “Особом мнении” Вас процитировал. Вот теперь я его процитирую. Насколько вспомню, конечно. “Замечательный питерский литературовед Самуил Лурье ‹…› замечательно сформулировал: “Песчинка не чувствует оползня””. Говорили, Самуил Аронович?»

3 июля получила ответ: и про статью, и про песчинку:

«Дорогая Майя, лучше написать невозможно. Спасибо. А про песчинку и оползень я не только говорил, но и писал в послесловии к “Барселонской прозе” Е. Г. Эткинда.

Счастливо Вам!»

И это было предпоследнее письмо С. А.

Я, уже понимающая трагическую серьезность его болезни, но все равно не желающая это принимать, благодарная невероятно за добрые слова о статье, написала ему сразу в тот же день.

Несколько слов-то всего. Даже без обращения.

«Люблю Вас… Очень…

Ваша Майя.

P. S. Не сердитесь, что пристаю. Сами разрешили».

И он ответил. Коротко и навсегда. Теперь понимаю, что почти из последних сил.

«Конечно, не сержусь. Конечно, очень доволен.

Ваш С. Л.»

Я надеюсь, что он не сердится и сейчас. Что простит мне эти эмоции, которые так, наверное, чересчур. Что улыбается все равно. И что все знает. И утешает нас. Литературой, литературой… Не случайно ведь сам писал:

«Каким бы одиноким ни чувствовал себя человек, он все-таки не сойдет с ума и не махнет на жизнь рукой, пока перечитывает “Историю одного города” и “Капитанскую дочку”».

И еще – важное.

«Пока в России разрешают свободно читать Пушкина – будем верить, что потеряно не все».

Я бы посмела по-другому сказать: пока мы читаем Лурье, и в нас не все потеряно.

Галина Глушанок. О С. А. Лурье

Самуила Ароновича я узнала чуть ли не школьницей, побывав на одной из его лекций в Музее Достоевского. Потом студенткой пришла в редакцию журнала «Нева», исполняя какую-то просьбу Светы Руденской, дочки нашей хранительницы Лицея, Марии Петровны Руденской. Там я, третьекурсница, и познакомилась с С. А.

Как-то раз, встретившись в троллейбусе и проехав весь Невский, мы вышли на одной остановке. Здесь и выяснилось, что мы соседи. С. А. жил на Полтавской, я – на 2-й Рождественской. Потом эти троллейбусные встречи периодически повторялись, одну из них запомнила. Поздним вечером я ехала с Васильевского острова с сумкой, набитой книгами. Их отдали друзья, уезжающие из страны насовсем. На Невском в троллейбус вошел С. А., и мы о чем-то болтали всю дорогу, и мою тяжелую, неподъемную сумку С. А. увидел только при выходе. Разумеется, он взял сумку и пошел меня провожать.

Дома была мама, которая сразу же пригласила его к столу, отчего С. А. решительно отказался. Тогда мама, женщина веселая, жизнерадостная и непосредственная, сказала: «Ну раз вы не хотите чаю, тогда, хотите, я вам спою?» И мы рассмеялись. От сольного концерта С. А. тоже отказался – «в другой раз непременно». Но «другого раза» не было – через несколько лет мама пела уже в Америке. И сейчас, когда нет уже ни мамы, ни С. А., память высветила из жизненного потока ту незначительную обыденную сценку: маму в хозяйственном переднике в дверном проеме кухни, С. А., с виновато-смущенной улыбкой стоящего в коридоре, и огромную сумку, «виновницу» этого случайного кадра.

Зная, что у меня в далекие советские годы были разные «антисоветские книжки», С. А. предлагал издавать журнал. Рада, что он потом осуществил свою мечту, хоть и с другими людьми. Мне приятно, что повесть Л. Чуковской «Софья Петровна» была напечатана в «Неве» благодаря моей книжке, которую я дала ему читать.

Конечно, уникальный литературный ДАР был главным и определяющим личность С. А. И, общаясь по-соседски или встречаясь на разных литературных вечерах, я не могла не отметить его особенную тонкость, ранимость, иронию и даже, кажется, только ему присущее какое-то щемящее чувство обреченности.

Гейне сказал: «Мир раскололся пополам, и трещина прошла по сердцу поэта». Все разломы эпохи, всё несовершенство и несправедливость этого мира оставляли зарубки на его сердце. При всем при том он совсем не был только кабинетным писателем. Хорошо помню его возбуждение в перестроечные дни, как, впрочем, у нас всех: бесконечные выступления на разных площадках; помню, как уговаривал меня (и чтоб я сказала всем-всем) – голосовать за Никольского. С. А. писал тогда везде, использовал любую возможность воздействовать через СЛОВО, даже в нашей газете – «Мой район».

Кажется, что «петербургские соседи» – это особый статус. Мы снова стали соседями – теперь уже по континенту, начали переписываться. Узнав, что он болеет, я спросила разрешения написать по поводу его последней рецензии на набоковскую книжку. Случалось, что мы и раньше обсуждали некоторые его рецензии, поэтому он сразу же, в ту же минуту откликнулся. И узнав, что автор, в общем-то, присвоил себе чужой труд, написал: «Мне очень жаль, что я так опростоволосился с этой книжкой и с этой рецензией».

Я хотела помочь С. А. в его болезни: предлагала альтернативную медицину – противоядие, выводящее из организма лишние токсины, конечно, после консультации с соответствующим врачом, с которым у меня была договоренность, но он побоялся пойти на эту меру, хотя она не отменяла его официального лечения. В результате ему три раза делали химию, ни один организм выдержать этого не может…

Иногда он чувствовал себя откровенно плохо. На мое предложение написать рецензию отвечал: «Но голова у меня сейчас работает неважно, читаю с трудом…» (письмо от 13 марта 2014 года).

За два года я отправила С. А. более трехсот сообщений. В основном это были статьи ведущих политологов – аналитические отклики на текущие политические события.

Но кроме политики я посылала самое интересное об искусстве, о фотографии, о Петербурге. С. А. всегда меня благодарил, хотя никакой личной моей заслуги в том не было – каждый день на компьютер я получала готовые материалы и из них уже делала свою подборку, которую и посылала С. А.

«Гуленька, большое спасибо за “Чудеса Света!!!”» (это были дивные фотографии с музыкой; письмо от 1 апреля 2014 года).

«Спасибо, дорогая Гуля! Вы добрая королева Острова Сокровищ» (письмо от 8 апреля 2014 года).

«На самом деле, – писала я в ответном письме, – на этом острове живет и пасется множество людей. Все они обмениваются разными интересными материалами. И мне тоже что-то достается…»

Посланную мной подборку фотографий Петербурга с необычного ракурса – вид сверху – С. А. получил в тяжелую для него минуту. «Огромное спасибо, дорогая Гуля! Я сейчас как раз под капельницей, и эти прекрасные картинки – самое то, что нужно для твердости духа! Спасибо!» (письмо от 12 июня 2014 года).

«Дорогая Гуля! Огромное спасибо за все Ваши подарки, а пуще всего – за Ленинград 68-го года (это были черно-белые фотографии. – Г. Г.) и за статью Радзиховского (об Израиле. – Г. Г.). Все, что Вы присылаете, украшает и делает интересной мою довольно скудную жизнь. Тем не менее чувствую я себя сейчас просто хорошо. Это уже известно из опыта, что третья и особенно четвертая неделя после сеанса химии – блаженное время. Чувствуешь себя вполне здоровым и даже начинаешь подумывать: а не пал ли жертвой медицинской ошибки. Вся эта эйфория довольно быстро проходит. Но – наученный опять же опытом – я спешу воспользоваться вернувшейся работоспособностью и, не разгибаясь, пытаюсь успеть докончить начатый в апреле и почти сразу тогда же оборванный текстик. Так что все пока в порядке. Спасибо. Ваш С. Л.» (письмо от 22 августа 2014 года).

Осенью 2014 года наша переписка прервалась на два месяца – я улетела в Москву и Петербург. 24 октября С. А. написал: «Дорогая Гуля! Большое спасибо за фотографии, как и за все другие Ваши благодеяния. Я по-прежнему в Пало-Алто, прохожу третью уже химию. Покамест переношу ее неплохо. И чувствую себя почти нормально, только плоховато работает голова. А где Вы? Чем занимаетесь? Кого видите? Напишите словечка хоть два. Спасибо! Ваш С. Л.».

Летом 2014 года я была в изумлении, когда С. А., не зная, что я собираюсь заниматься Павловым, прислал мне его письма в Совнарком с припиской: «Угадал ведь, старик!»

И он же был первым, кто поздравил меня с получением американского гражданства.

19 июня я получила последнее письмо – дружеское, душевное, теплое, но почему-то от него хотелось плакать. Только 8 августа я поняла, что оно было – прощальное…

По поводу моей поездки в Петербург весной 2014 года С. А. писал: «Завидую Вам смертельно. Надеюсь, Гуленька, по благополучном возвращении Вы расскажете подробно про петербургскую жизнь и наши Пески…»

Еще в марте 2014 года он прислал мне удивительный трехминутный музыкальный ролик – «СКВОРЦЫ!» В анонсе было написано: «Незадолго до отбытия на родину в Россию (а это случается всегда на праздник Пурим) стаи скворцов устраивают прощальные показательные танцы в небе Израиля». С припиской: «Очень вдохновляющий ролик».

Будем считать, что это его ДУША возвращается домой, в Петербург, и сейчас находится здесь, с нами.

Яков Гордин. Мой любимый друг и вечный оппонент Саня Лурье

…У печального столько же общего с трагическим, как у случайной смерти – с предательским убийством.

С. Лурье

Я понял, почему долго не мог сообразить – как мне писать воспоминания о человеке, которого знал много лет, с которым дружил много лет, дружили семьями, с которым было много общих друзей.

Не могу сказать, что это была безоблачная благостная дружба, но – дружба. Последние дни я вспоминал нашу общую жизнь, перечитывал Санины сочинения – и понял, что меня останавливало.

Дело в том, что не было никакого – одного – Сани Лурье. Их было несколько, и различия между ними при внимательном всматривании оказываются довольно значительными.

Был Саня Лурье – друг, с которым выпивали, отмечали дни рождения, очень славно валяли дурака в Комарове. Об этом – о Комарове – отдельный разговор.

Был Саня Лурье – автор тонких, мудрых, блестяще написанных текстов.

Был Саня Лурье – автор текстов желчных, злых, иногда совершенно несправедливых.

Саня Лурье – политический публицист, с которым мы сходились далеко не во всем. И я об этом расскажу.

Конечно же, вспоминать хочется прежде всего простую человеческую дружбу.

С этого и начнем.

Вот передо мной фотография – мы с Саней в Комарове у каменной стенки, которую из эстетических, очевидно, соображений построили напротив входа в Дом творчества писателей, рядом со столовой. Поскольку в стене были оставлены какие-то маленькие окошечки, куда полагалось ставить цветы, то стенка эта сильно напоминала тюремную стену.

Но мы веселые. Саня с сигаретой в левой руке, оба мы держим одну тарелку с какой-то едой. Это мы по традиции несем из столовой закуску для вечерней выпивки. У Сани милое, доброе выражение лица.

На обороте – 1984–1985 год. Казалось бы, веселиться нет причин… Но в те поры в Комарове мы ухитрялись создавать свой мир, следуя любимому присловью Эйдельмана: «Макромир – ужасен, микромир – прекрасен».

Судя по тому, что Саня в свитере, я – в толстой фуфайке под джинсовой курткой, а через руку перекинут плащ, – на дворе поздняя осень.

Именно в это время – октябрь, ноябрь – несезон, когда желающих жить в Доме творчества было немного, мы туда и вселялись. Компания была узкая. Мы с женой – Татой Рахмановой, Саня один, Эля только наезжала, Зоя Журавлева.

Опасаюсь, что имя Зои Журавлевой многими нынешними читателями вспоминается смутно. Она умерла в 2011 году. А была Зоя человеком весьма и весьма незаурядным.

Я сейчас посмотрел в интернете – в «Лабиринте» есть только одна ее детская книга. Не увидел переизданий, жаль.

В последние годы ее жизни мы встречались редко и достаточно случайно. Она много времени проводила в Москве, сотрудничая со своими друзьями-учеными. Биологами как будто.

Как раз в эти годы – 1984–1985 – она почти безвылазно жила в несезон в Комарове и писала свою главную книгу – «Роман с героем конгруэнтно роман с собой». Термин «конгруэнтность», если верить «Википедии», в психологическом смысле – «цельность, самосогласованность личности», в математическом – «равенство, адекватность друг другу различных экземпляров или согласованность элементов системы между собой». Хорошо помню, сколько яростной энергии потратила Зоя, чтобы отстоять это слово в названии романа, выпускаемого «Советским писателем»… Отстояла. Зоя была человеком железным, когда дело касалось принципиальных творческих вопросов.

Скорее всего, это была осень 1985 года – кстати говоря, тогда понятно и наше хорошее настроение. Какие-то признаки перемен были уже заметны.

Роман у Зои шел тяжело. Она занимала двойной номер, и пол номера был устлан листами черновиков, разложенных в каком-то особом порядке.

Иногда Зоя впадала в тяжелую мрачность.

В один из таких моментов Саня написал стихи:

Нелюдима наша Зоя,

День и ночь молчит она.

В роковом ее простое

Нету смысла ни хрена.

Нету смысла, нету денег

И, когда на то пошло, –

Как Лурье, она бездельник,

Как Лурье, она трепло.

Но в светлые периоды Зоя – Зойчик, как звал ее Саня, – была сурово весела и остроумна. Именно она придумала «Общество наоборотников», в которое входила кроме уже перечисленных давняя подруга моей жены переводчица Аза Ставиская, тоже жившая в эти месяцы в Доме творчества. Был сочинен даже гимн общества.

Идея состояла в том, что время от времени на прогулках по Комарово мы делали поворот кругом и шли дальше спинами вперед. К изумлению редких прохожих. И – всё. Никакой идеологии.

В эти же месяцы живал в Комарове Дима Притула, Санин приятель, да и мой тоже. Врач и писатель, оригинальный летописец своего города – Ломоносова-Ораниенбаума. Приезжал Коля Крыщук, с которым Саня был близок. И тогда они довольно крупно гуляли – без нашего участия.

Жил в это же время в Доме творчества поэт Сергей Давыдов, очень славный человек. Он был парализован после инсульта, с трудом говорил, но голова была совершенно ясная, и он сочинял очень смешные стихи под названием «тоники», поскольку все они начинались со словосочетания «То не…».

Один из «тоников» был про нашу компанию.

Надо знать, что директором Дома творчества был человек по фамилии Рысс, весьма корпулентный мужчина. «Тоник» был такой:

То не Рысс изменяет свой абрис,

Увидав Журавлеву в белье,

То убежища в койке у Андрес

Попросил изнуренный Лурье.

Никакого эротического смысла в этих стихах искать не следует.

Зоя страдала бессонницей и, утомившись борьбой с конгруэнтностью, выходила прогуляться по коридору, поскольку, как было сказано, пол ее номера занят был рукописью.

Александре Львовне Андрес – прекрасной переводчице с французского – было под семьдесят. Она Саню любила и по доброте сердечной позволяла ему иногда поспать днем в ее номере, чтобы он мог отдохнуть от мирской суеты.

Разумеется, мы виделись не только в Комарове. Просто это наиболее идиллические воспоминания, когда можно было в известной степени замкнуться в «микромире». И Саня был расслаблен и добродушен.

Он и в городе в домашней обстановке бывал таким же. Помню, как на моем дне рождения трое гостей – Саня, Миша Эфрос, муж Нины Катерли, и наш общий друг Миша Петров, физик и автор недурной прозы, – заложив большие пальцы за воображаемые жилеты, дружно плясали фрейлехс.

На дни рождения Саня иногда писал мне стихотворные поздравления.

Одно я приведу, не из тщеславия, а потому, что это повод для серьезного разговора. 23 декабря 1985 года мне исполнилось пятьдесят лет. И Саня написал вот что:

Век Якова дошел до середины,

И полдень бьют небесные часы.

Так далеки почтенные седины

До рыжеусой Яшиной красы!

Рука тверда, неумолима челюсть,

Концепция свежа, как флёрдоранж,

Пусть знает императорская челядь,

Что выиграет Гордин матч-реванш!

Недолго Николаю чемпионом

На площади позировать. Картечь –

Не аргумент в пылу дискуссионном.

Непобедимы только мысль и речь.

В беде не бросит Яша декабристов,

На площадь к их растерянной гурьбе

Он высадит отряд парашютистов[1]

И скажет он царю: «Ужо тебе!»

И победит с огромным перевесом,

И Пушкина из ссылки возвратит,

Уварову и разным там Дантесам

К нам приставать строжайше запретит…

И процветут таланты и красотки

Под Яшиным уверенным крылом,

И выпьем мы – кто коньяку, кто водки

За этим неумеренным столом.

Очень славные стихи. Но все не так просто. Фактически Саня здесь предъявляет мне то, что я неоднократно ему предъявлял. А именно подмену исторической реальности собственным построением. Это называется выдавать желаемое за действительное.

Прочитав внимательно это послание и другие Санины стихи на следующий мой день рождения (Саня уже знал мое сочинение «Право на поединок», где речь шла о противостоянии Пушкина и Уварова, и развернул очень смешную картину моей победы над Уваровым), я осознал, что между нами все время шла некая подспудная полемика.

Перечитывая Санины чрезвычайно лестные тексты, относящиеся ко мне, я стал задумываться о степени их адекватности.

К книге «Герои поражения», которая вышла к моему 75-летию, Саня написал предисловие. Перечитывая его, я всегда испытываю неловкость.

«Вот уж кто не нуждается ни в чьих дифирамбах. Известен, уважаем, любим. Практически – классик. Полка написанных им книг стоит любого университетского курса. А уж с моим Ленинградским ордена Ленина ЛГУ имени Жданова и не сравнить».

Прямо скажу и честно: я про себя так не думаю. И нахожусь в затруднении. У Сани не было причин мне льстить. Не те у нас были отношения. И для него отнюдь не все, что я делал, было приемлемо. Он со своим скептическим умом на многое смотрел по-иному. И в том же предисловии об этом мягко сказал: «Правда, я подозреваю, что в книге Гордина они (декабристы. – Я. Г.) немножко умнее, чем были тогда, в 1825-м. Он склонен выводить актеров – идеологами. Вообще почти всегда недооценивает роль глупости, случайностей и страстей».

И я начинаю подозревать, что дело не совсем в литературе. Саня, конечно же, не кривил душой, когда меня неумеренно, сказал бы я, хвалил, и не просто отдавал должное нашей дружбе.

Он не раз напоминал мне – с благодарностью, что я еще в конце 1980-х, вполне при советской власти, с трибуны Дома писателей предлагал распустить КГБ. Это действительно было. Хотя потом я понял нереальность этой затеи. Ельцин, который после августа 1991 года всенародно заявил, что КГБ терпеть не может и он, комитет, нереформируем, распустить эту организацию не решился. И правильно сделал. Тогда это означало – выбросить на улицу десятки тысяч озлобленных и хорошо подготовленных людей. Мощный стратегический резерв для радикальной оппозиции… Ельцин был политик, понимавший пределы возможного.

Сане эта моя идея не всегда казалась плодотворной. И таких разногласий постепенно накапливалось все больше. О чем речь еще пойдет.

Вышеупомянутое предисловие заканчивалось пассажем, отчасти отвечавшим на заданный мной вопрос.

«Полвека назад в 31-й аудитории филфака был студенческий диспут. Яков Гордин сказал блестящую речь. Я тогда услышал его впервые. Восхитился. Текстом, интонацией, осанкой, повадкой. Он сразу показался мне таким, каким и оказался по ходу дальнейшей жизни: умным, смелым и – тогда еще было это смешное слово – принципиальным.

Так и восхищаюсь с тех пор; привык, знаете ли, за столько лет».

Чтобы понять эту, безусловно, завышенную оценку, надо знать ситуацию.

Это был 1959 год. На диспуте, насколько помню, речь шла о Дудинцеве и Евтушенко. И насколько опять-таки помню, я протестовал против советского лицемерного аскетизма, утверждая, что поэзия должна быть свободна в выражении человеческих страстей. Что-то в этом роде. И в подтверждение прочитал кусок из стихотворения Бориса Корнилова «Качка на Каспийском море»:

Нас качало в казачьих седлах

Так, что стыла по жилам кровь.

Мы любили девчонок подлых –

Нас укачивала любовь.

Водка, что ли? Еще и водка,

Спирт горячий, зеленый, злой.

Нас качало в пирушках вот как:

С боку на бок и с ног долой.

Я, бывший армеец, – на семь лет старше Сани, весьма осведомленный относительно действия водки, читал наверняка достаточно лихо. Помню, что я даже обозначил – как нас качало.

И произошел трагикомический инцидент. Сидевшая в президиуме вместе с другими преподавателями и комсомольскими работниками преподавательница нашего филологического факультета во время моего гимна водке и вообще всяческому разгулу потеряла сознание. Буквально – упала в обморок. Она была не совсем обычная дама. Через некоторое время она пригласила нас с Бродским в гости, угощала пирожными и честно старалась понять, кто же мы такие. На факультете она была, очевидно, белой вороной, и дальнейшая ее судьба была трагична…

Этот эпизод еще усилил своеобразие момента. И на юного первокурсника Саню все это произвело впечатление и, трансформировавшись в картину более героическую, чем она была в действительности, отбросило тень на все дальнейшее.

Я, не сомневаясь в Саниной искренности и добром ко мне отношении, подозреваю, что некоторая своеобразная ирония присутствовала в тех высоких оценках, которыми он меня удостаивал.

У меня эта вовсе не обидная мысль появилась, когда я прочитал одну из рецензий Гедройца – несправедливую, на мой взгляд, рецензию на книгу Н. Г. Медведевой из Ижевска – о Бродском. И там есть такой пассаж: «Но с какими цитатами! Из “Систематической теологии” Тиллиха. Из Аристотеля. Из Ф. Шлегеля. Из С. Лема. Из Леви-Стросса. Из Сартра. Из Гордина, Флоренского, Бердяева и Фуко!»

В недурной я оказался компании, однако. Прикажете воспринимать это всерьез? И у Сани, и у меня было достаточно чувства юмора, чтобы верно оценить эту шутку…

Прошу читателей иметь в виду, что все написанное выше – не обо мне. Это все о Сане. А ваш покорный слуга – повод.

Так вот – о политике.

Где-то в середине 1990-х Саня стал едко, саркастически высказываться о Ельцине. Возможно, в «Невском времени». Точно не помню. Я в том же печатном органе посоветовал ему подумать, стоит ли рубить сук, на котором мы все сидим. Я не буду сейчас углубляться в анализ тогдашней политической ситуации, скажу только, что как тогда, так и сейчас уверен, что политический дилетантизм наших демократических радикалов, требовавших – в блоке с коммунистами – отставки Ельцина, в конце концов заставил его искать опору в «третьей силе».

Саня печатно же ответил, что хотя и не понимает мою позицию, но, не подозревая меня в сервилизме, готов отказаться от критики президента. Что-то в этом роде.

Мы не сходились с Саней и по «чеченскому вопросу». Я считал и считаю, что война, спровоцированная дудаевской группировкой, не была войной за свободу и независимость. Это была война за бесконтрольность территории. Независимость предполагает ответственность, государственное строительство, очень определенные обязательства по отношению к окружающему миру. Ничего похожего не было в планах Дудаева и его соратников.

Другое дело, что методы подавления были преступны и то, что никто не был привлечен к суду, – большая беда.

Но ответственность за трагедию чеченского народа несут обе стороны.

Сейчас у власти в Чечне младшее и среднее поколение тех, кто тогда воевал с федералами и кого так героизировали наши романтики.

Саня, собственно, и был политическим романтиком. Но в практической политике форсированное благородство и жажда идеальных решений, как правило, приводят к результату, далекому от желаемого. Что и произошло.

У нас не было согласия относительно взрывов домов – в Москве, в Буйнакске.

Саня был убежден, что это акции ФСБ. Я как тогда не верил в эту версию, так и теперь не верю, несмотря на накопившийся опыт. Я отнюдь не наивен и не доверчив. Но вижу, что это было бы слишком опасно для власти, а главное, не нужно. Для начала второй чеченской войны было и без этого достаточно поводов и оснований.

Достаточно обратиться к хронологии: 4 сентября 1999 года был взорван дом в Буйнакске, в Дагестане, где жили офицеры с семьями. А затем – дома в Москве и Волгодонске.

Но уже до этого – весь август в Дагестане шли ожесточенные бои – Басаев пытался захватить укрепленные заранее его сторонниками аулы и поднять весь Дагестан. Ему это не удавалось, он терпел поражение, и взрывы домов, гибель людей – в первую очередь в Москве – должны были заставить российскую власть прекратить давление на исламистов в Дагестане. Это страшная логика, но – логика смертельного противостояния.

А у российского руководства не было необходимости прибегать к такому рискованному средству; повторю, поводы для начала войны были. И еще какие.

Без всякого удовольствия я вспоминаю об этом, но это, безусловно, влияло на характер наших с Саней отношений. И вообще: и для него, и для меня этот мрачный фон был чрезвычайно значим.

Саня переживал кавказскую трагедию с необыкновенной интенсивностью. Помню, в каком ужасающем состоянии он вернулся в сентябре 2004 года из Беслана…

Перестали мы и в эти месяцы быть друзьями? Нет.

Но сохранить дружбу было нелегко.

Я думаю – откуда у Сани эта нервная общественная активность и политическая требовательность? От осознания себя наследником той традиции русской литературы, которая превыше всего ставила справедливость? Скорее литература была способом оформления той горечи, обиды, неверия в разумность мироустройства. Недаром Саня так тонко понимал Бродского. У них были сходные счеты с мирозданием.

Обида на несправедливость мироустройства – тяжелое бремя. И он культивировал эту травму, еще и настаивая на своем еврействе. Формально он не был евреем. Его мать происходила из княжеского литовского рода Гедройцев. Но еврейство – принадлежность к гонимому народу – было для него важным элементом во взаимоотношениях с этим страшным миром.

Я перечитал полный вариант «Литератора Писарева» и понял еще одну фундаментальную вещь – о чем написаны последние страницы перед эпилогом. О том, что для человека с чувством собственного достоинства нет ничего убийственнее унижения.

Душераздирающая сцена, в которой комендант Петропавловской крепости генерал Сорокин истязает – морально – беззащитного Писарева, написана человеком, который знал, что такое стоять лицом к лицу перед всесильным хамом. Неважно – это отдельный негодяй или государство как таковое.

В постсоветский период Саня расплачивался с этим миром за годы унижения, которому мы все подвергались, но вряд ли кто-нибудь ощущал его так остро, как он.

В отличие от многих своих друзей – от меня в частности – Саня в своих общественных проявлениях связан был тем постом, который он занимал, – службой в журнале «Нева». Он не мог, скажем, подписать какое-либо сомнительное письмо. Это означало немедленное увольнение. А его пребывание в журнале важно было не только для него. И это был единственный реальный способ заработка. Хотя и отнюдь не легкий.

В конце 1960-х на заседание Комиссии по работе с молодыми авторами Союза писателей пригласили троих – Саню, Довлатова и меня.

Это была инициатива Давида Яковлевича Дара. Сочувствующие члены комиссии хотели узнать – что нам мешает плодотворно заниматься творческим трудом. Со мной все было ясно: я был в черном списке. Сергея не публиковали без ясных причин. Каждый из нас объяснил свои обстоятельства. А Саня просто назвал количество страниц чужих рукописей, которые он прочитывал в месяц.

Услышав эту цифру, Майя Борисова, славный человек, заплакала и в слезах выбежала из комнаты…

При этом он отнюдь не осторожничал и вел себя абсолютно достойно.

В начале 1980-х, когда КГБ охотился за альманахом «Память» и его главный организатор Арсений Рогинский был под плотным присмотром, Саня приезжал ко мне в Комарово вместе с Сеней. Он, разумеется, знал, что это будет зафиксировано. Вообще круг его дружб и знакомств в то время был с точки зрения охранки весьма компроментарен… Но я не пишу биографию Сани.

Во время дела «врачей-вредителей» и борьбы с космополитами я был в старших классах. В 1954 году школу окончил. Моего отца осенью 1945 года без объяснения причин выслали из города вместе с его медалью «За оборону Ленинграда», и он, к счастью, оказался в Михайловском – зам. директора по науке. Но в конце 1949-го его как космополита из заповедника уволили, и он вернулся в Ленинград. Перед этим были арестованы его бывшие коллеги по «Учпедгизу». Я помню тревожную атмосферу в доме. Помню, как родители жгли в печке какие-то бумаги… Но все это быстро заслонилось другими, более поздними событиями. Тем более что в нашей 206-й мужской средней школе – угол Фонтанки и Щербакова переулка – никаких ужасов не было. В классе из сорока человек было не менее десяти евреев, и никто нас не обижал и не унижал. Самым уважаемым и самым сильным парнем в классе был Изя Мандельбаум, настоящий богатырь. Мне, очевидно, повезло. А для Сани, который в 1949 году в первый класс пошел, ужас тех лет (в том числе и его собственная школьная судьба) остался навсегда и не в последнюю очередь окрашивал его восприятие всего происходившего вокруг.

В последнем своем крупном сочинении – «Меркуцио», законченном за восемь месяцев до смерти, Саня ясно и просто об этом сказал: «Эй, однокорытники! Если кто из вас еще жив и если кого иногда, случайно, пощипывает совесть, – не горюйте! Страна боролась с космополитизмом: в частности, вы – со мной. Все нормально. Мне посчастливилось: видать, крепкая была башка. Вам не удалось выбить из меня, как пыль из коврика, – этот самый космополитизм. ‹…› Но как-то радует меня, что я жил и умру безродным космополитом. Как всякий разумный человек».

Саня писал о многих исторических персонажах. Но главными и, думаю, самыми значимыми для него героями были Писарев и Николай Полевой, герои его первой и последней больших книг, его главных книг. Оба они по трактовке Сани – изгои, униженные и оскорбленные.

«Меркуцио» – удивительное сочинение, в некотором роде – ирония над своим умиранием. Много чего можно об этом сочинении сказать. Но жанр у меня другой и задача другая.

Потому скажу только: центральная история, смысловое зерно, на первый взгляд, хаотичного, а на самом деле искусно построенного сюжета (гибель двух благородных людей – Меркуцио и Крейтона, убитых страшным миром) – это обширный пролог к последним страницам трактата (пожалуй, наиболее точное описание жанра): школьные годы Сани как воплощение этого страшного мира. Недаром «Меркуцио» он определяет как «печальную повесть в обратной перспективе». По сути своей «Меркуцио» – вещь, простите за неуклюжее словосочетание, автобиографическая психологически. Саня вообще часто исследовал чужие судьбы – применительно к собственной судьбе. Актуальность своих рассуждений и прямую связь этих, казалось бы, отвлеченностей Саня вдруг жестко привязывает к своему опыту.

В искусствоведении обратная перспектива определяется как «совокупность приемов… в результате применения которых возникает конструкция, обеспечивающая однородность восприятия всех элементов изображения».

Собственно говоря, смысл писания честных мемуаров в том и состоит, чтобы, создав соответствующую «конструкцию», сжать время, находясь на переднем плане, максимально приблизить события прошлого.

И «Меркуцио», если приглядеться, оказывается неким мемуаром «в обратной перспективе». Саня начинает с себя и стремительно перемещает нас на несколько столетий назад. «Текст заведен 23 апреля текущего года. В апреле 1564-го, очень вероятно, что как раз 23-го…» От 23 апреля 2014 года «слабым манием руки» он перемещает нас на 450 лет в прошлое и сам оказывается в компании Франциска I, Шекспира и Меркуцио с Кретоном… В «обратной перспективе».

Опять-таки хочу предупредить читателя: то, что говорилось только что, – это не литературоведческий экскурс, но, как и бытовые ситуации (скажем, жизнь в Комарове), – материя наших с Саней человеческих отношений.

И тут я подхожу к самому трудному для меня. К тому, что наши отношения усложняло.

Был момент охлаждения между нами. Оно связано было не с политическими разногласиями: это легко преодолевалось. Просто одно время Саня близко сошелся с Виктором Топоровым, которого я считал и считаю человеком помимо прочего безнравственным. Саня чувствовал мое неодобрение, но трактовал его странно. «Променял ты меня, променял!» – говорил он. Хотя кто кого променял?

К счастью, это увлечение довольно быстро кончилось.

То, что я имею в виду, может показаться странным и даже нелепым, когда речь идет о многолетней дружбе. Мне и самому странновато это произносить. Речь идет о творческом методе, о принципах взаимоотношения с материалом.

Когда-то, много-много лет назад, Саня делал нечто вроде доклада в Музее Достоевского. Помнится, речь шла о Толстом. Во время обсуждения я сказал то, что потом не раз повторял и публично, и в наших с Саней разговорах. Я говорил тогда, что Саня – блестящий создатель своих миров, которые далеко не всегда имеют отношение к реальным предметам рассмотрения.

Потом ко мне подошел несколько расстроенный Арон Наумович, Санин отец, и сказал, что, мол, неужто так и не имеет отношения к Толстому то, о чем говорил Саня? На мой взгляд, не слишком имело.

Саня был творцом своего мира, чем бы он ни занимался. Интенсивность его личности далеко превосходила его филологические «сдержки», а подчас и подавляла научную логику.

Я уже оговаривался и хочу сделать это снова – я ведь пишу не биографию Самуила Ароновича Лурье, а очень бегло очерченную картину нашей жизни и отношений с Саней Лурье. И завидую тому, кто всерьез – имея такую творческую возможность – возьмется за его биографию. Есть о чем подумать и о чем написать.

В данном случае моя задача ограничена.

Я начал с того, что Саня был очень и очень разным. И в его собственно литературной работе это резко проявлялось.

Он был обижен на «пушкиноведение» (и «разобрался с ним» в «Изломанном аршине») за то, что академическое пушкиноведение равнодушно прошло мимо его и в самом деле глубокой и важной работы «Ирония и страх» – удивительный по тонкости, неожиданности и вниманию к судьбе Пушкина анализ «Капитанской дочки».

Не могу отказать себе в удовольствии привести фрагмент, много говорящий о характере всего текста. И сожалею, что не пришлось поговорить с Саней об этом его сочинении. Это был бы тот нечастый случай, когда мы бы полностью сошлись – в главном.

«…“Капитанская дочка”, сколько ни перечитывай, остается произведением таинственным. Невозможно узнать вполне намерения автора, понять его взгляд на происходящее, услышать его голос. Повествование доверено герою, но доверенность эта неполная. Различными способами автор дает знать о своем присутствии. Мы видим, как падает на ширму его огромная тень и как он дергает за нитки, управляя персонажами.

В судьбах Гринева и Швабрина автор шифрует размышления о личной своей судьбе. Оттого ни один из них не составляет самостоятельного характера и оба представлены гораздо подробнее, чем нужно для сюжета. Оттого Пушкин одалживает Гриневу свой голос, а Швабрину дарит свою наружность: “Невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым”. Автопортрет росчерком пера на полях…

Швабрин и декабристы, Гринев и Дон Кихот… Удивительные уподобления, которыми пронизан роман, не складываются в умозаключения, отпираемые универсальным ключом».

И в финале – тогда не слишком мной осознанное, но теперь поразившее меня заключение: «Но, может быть, мир “Капитанской дочки” полнее и непосредственнее раскрывает внутреннюю жизнь Пушкина, чем другие его поздние произведения».

Здесь – точное и печальное понимание высокой трагедии Пушкина. Запомним это.

Думаю, что именно во время работы над «Литератором Писаревым» Саня «поймал» то, что стало, осмелюсь предположить, его творческим методом, когда он писал крупные вещи – о персонажах точно выбранных.

Мариэтта Чудакова сказала об Эйдельмане, что он «сломал для себя грань между объективным и субъективным». Она имела в виду вживание в исторический материал и существование в нем как в современном.

Саня не просто писал о Писареве и Николае Полевом. Он примерял на себя их судьбу – и наоборот. Это бывало и с более мелкими сюжетами, но в «Литераторе Писареве» и в «Изломанном аршине» – первой и последней из его больших монографических книг – это стало не просто творческим приемом, но, подозреваю, окрасило и его собственную судьбу.

«Писарев стоял уже у двери, взявшись за граненую латунную ручку, похожую на гирю от стенных часов. Через плечо он посмотрел на Благосветлова и мечтательно улыбнулся.

– Да уж придется проучить, – сказал он. – Давненько я не сочинял ничего по-настоящему оскорбительного».

Однажды я упрекнул Саню, что он излишне жестко обошелся с одним нашим общим полуприятелем.

«Да, обидеть человека я умею», – со спокойным удовлетворением сказал Саня.

Такое вживание в личность и судьбу персонажа, такое проживание его трагедии даром не проходит.

Я не буду, как предупреждал, заниматься собственно анализом Саниных текстов. Это грандиозная и более чем не простая задача. Меня в данном случае интересует только то, что осложняло – хотя и неявно – наши отношения.

Не буду скрывать: я не люблю «Изломанный аршин». Слишком много горечи накопилось у Сани в его взаимоотношениях со страшным миром. Судорожное желание показать всю мерзость этого мира и его представителей – в том числе и тех, кого некогда уважал и которым сочувствовал, порой уводила его далеко.

Саня как-то сказал – не мне, но при мне: «В те времена купец был все равно как сейчас еврей». Это про Николая Полевого, судьбу которого Саня явно примерял на себя.

Это неверно. В николаевское царствование – после дворянского бунта и вообще всей невеселой истории отношений активных дворян и самодержцев (что ни говори, дворянами было убито три законных императора) – для Николая и идеологов его царствования «люди из народа» казались надежнее. «Самодержавие, православие и народность».

Полевой получил право на издание журнала в роковом 1825 году и безусловное покровительство власти на некоторое время при Николае именно как купец – человек из народа.

Именно поэтому ему споспешествовал министр народного просвещения адмирал Шишков – как «чисто русскому дарованию».

Если сравнить уважительный тон, которым обращался к Полевому Бенкендорф, с тем, как сухо разговаривал он с Пушкиным, то сразу становится ясно – кто ему, шефу жандармов, симпатичнее.

Все, кто так или иначе враждовал с Полевым, становились и врагами Сани.

Пушкину, у которого с определенного момента, были глубоко принципиальные расхождения с Полевым (Полевой презирал аристократию и был поклонником Ивана Грозного, «грозы аристократов»), досталось от Сани по первое число.

На одном из вечеров в Музее Ахматовой, когда речь зашла о сочинении Полевого о Петре I, я попросил Саню вспомнить уровень сочинения его подзащитного и то, что говорили Пушкин и Полевой, например, о смерти царевича Алексея.

Саня сказал, правда, без особого энтузиазма: «Так Пушкин читал следственное дело… И вообще – Пушкин был гений, а Полевой средней руки литератор».

Разумеется, Саня все прекрасно знал и понимал – и тем не менее писал о Вяземском, который был одним из инициаторов создания «Московского телеграфа», а потом решительно с Полевым разошелся:

«Когда турнули с госслужбы и финансы иссякли, взглянул на вещи под другим углом:

– Теперь, когда мужики оброка не платят, надобно попытаться, не дадут ли дураки, то есть читатели, оброка.

И уговорил Полевого вложиться в издание журнала: бензин ваш, Николай Алексеевич, идеи наши, прибыль пополам.

Через два года, я говорил, на него прикрикнули, он отскочил или, верней, отполз. И очень скоро – уже в 1829 году – всё понял. Осознал. Сам, своим справедливо хваленым умом…

Я постучался в заветную дверь».

Вяземского отнюдь не «турнули со службы». Вяземский служил в Польше при Н. Н. Новосильцеве, представлявшем там русского императора. Они готовили очередные либеральные проекты. Но Вяземский показался Александру чересчур радикальным. И ему было предложено выбрать любое место для продолжения службы – кроме Польши. Оскорбившийся Вяземский не только вышел в отставку, но и сложил с себя придворное звание камер-юнкера. Случай уникальный.

И журнал его интересовал отнюдь не просто с финансовой точки зрения.

Финансы его отнюдь не иссякли. Несмотря на крупные карточные проигрыши в юности, он был весьма состоятелен и владел крупным подмосковным имением.

И на него в 1827 году не просто «прикрикнули». Николай поверил клевете, распространяемой Булгариным, что-де Вяземский ведет «развратную жизнь» и «развращает молодежь». И князю Петру Андреевичу жестко предложено было вернуться в службу. На него не «прикрикнули». Ему пригрозили уголовным преследованием…

И служить его определили не в Министерство просвещения, куда он хотел и где мог быть полезен (где еще не было Уварова), а в совершенно чуждое ему Министерство финансов.

Короче говоря, оснований для сарказма не слишком много…

Вообще – противостояние Полевого и «пушкинского круга», «литературных аристократов» – ситуация трагическая, в основе которой весьма глубокие политические расхождения.

Саня знал мое отношение к его построениям. И я знал, что он это хорошо знает. Но мы не объяснялись по этому поводу.

И эта невозможность объясниться – слишком разными были позиции – нам обоим мешала.

Однако на человеческих наших отношениях это не отражалось, и когда Саня уезжал и мы с женой пришли с ним проститься, простились так, как и могли только проститься люди, за плечами которых десятилетия дружбы…

Правда, не было чувства расставания навсегда – верили в американскую медицину.

При всем при том «Изломанный аршин» вряд ли стоит рассматривать с точки зрения исторической достоверности. Трактат, как назвал его Саня, не о том написан. И поведение персонажей моделируется в соответствии с главной задачей. А смысл задачи в том, чтобы рассмотреть поведение «врагов Полевого» как персонажей, принимавших «страшный мир» и способствующих его существованию. Эта модель в гораздо большей степени относилась к мировидению самого Сани, чем Полевого. «Изломанный аршин», смею предположить, в большей степени один из вариантов автобиографического очерка самого Сани, чем роман о конкретном купце-литераторе XIX века.

Соответственно, Саня считал возможным поступать с этими персонажами, как того требовала решаемая им задача.

И тут возникает некий парадокс. В знаменитом споре Катенина и Пушкина о Моцарте и Сальери Тынянов, как известно, занял сторону Катенина. В принципиальном эссе «Как мы пишем» он писал, что «нельзя так, за здорово живешь, обвинять исторического человека в убийстве». И в этом случае я на стороне Катенина и Тынянова, а Саня – на стороне Пушкина.

Пушкин считал, что он обвинял вовсе не «исторического человека», а литературного персонажа. И Саня так же считает. Он был слишком хорошо образован и осведомлен в тонкостях и деталях материала, чтобы можно было заподозрить его в ошибках или неумышленных искажениях.

Он писал о другом. Но я оказался на стороне Тынянова… Еще раз скажу, это может выглядеть нелепо – строить человеческие отношения с близким другом в зависимости от исторической достоверности текста. Но для нас с Саней проблема взаимоотношения с материалом оказалась важным аспектом взаимоотношений с миром вообще. Никуда не денешься.

Для меня литературным – и не только литературным – завещанием остается не «Изломанный аршин», а «Меркуцио» – где сострадание превалирует над обличением, а современность неожиданно, но органично вплетается в ткань свободного повествования.

«В морге у гроба Рида Грачёва нас было трое: Андрей Арьев, Яков Гордин и я. Чтобы перенести гроб в автобус-катафалк, нужны четверо. Попросили водителя автобуса помочь. И в тот момент, когда мы подняли гроб, в голове у меня закрутилось – и крутилось всю дорогу до кладбища:

Пусть Гамлета поднимут на помост…

Как – я все не мог припомнить – как кого, потом вычислил:

Как воина, четыре капитана…

Гроб лежал на полу автобуса, а мы сидели на боковых скамейках».

Я совершенно забыл этот эпизод. И то, что Саня его помнил и поместил в столь важную для него вещь, меня очень тронуло.

Дело не в шекспировских реминисценциях, а в том – кого хоронят. Хоронили мы Рида Грачёва, который более чем естественно вставал в ряд с Писаревым и Николаем Полевым – по трагичности судьбы.

И заканчивается эта – 22-я – главка важнейшей фразой: «О, наука филология! приемную твою мать Каллиопу воспеваю».

Каллиопа – прежде всего муза эпической поэзии. Соответственно, свободы воображения.

Нам с Андреем Арьевым не довелось поднимать Саню на помост как воина…

Шли мы как-то с Саней с завтрака из столовой в главный корпус Дома творчества в Комарове. Погода была дрянь – сырость, мелкий дождик. Ноябрь. Направо от входа помещается большое окно, за окном стоял стол, на котором лежала всегда книга предложений и жалоб.

В Доме творчества жил в это время человек по фамилии Тургенев, очень дальний родственник Ивана Сергеевича. Почему-то вид у него всегда был хмурый и недовольный.

И мы видим сквозь окно, что за столом сидит Тургенев и что-то сосредоточенно пишет в этой самой книге с обычным недовольным видом.

Я говорю: «Интересно, что там Тургенев пишет?» – «Как что, – уверенно отвечает Саня, – он пишет: “Утро туманное! Утро седое!”»

Это лучшая из литературных шуток, которые мне приходилось слышать.

Хочется закончить этот сумбурный мемуар без пафоса. Саня бы одобрил.

2022

Александр Григорьев. Тезка

Человек умер, но портрет его не изменился.

Вот он – над книжными полками (а где же еще?). Эта фотография сделана Мариной, моей дочерью, в Пушкинском Доме на представлении книги нашей общей подруги Лили Скульской.

«Умное лицо», «грустная улыбка», «печать таланта, если не гения» – ох, только не это, не так! Хотя вроде бы все верно. «Лица необщее выраженье» не дозволяет.

Он не грустил – он печалился. Та самая печаль, которая во многом знании. От суеты сует и всяческой суеты, по-тютчевски сказать – от бессмертной пошлости людской. Он был уязвлен – вероятно, с отроческих лет. И язва была больнее и неизлечимей желудочной. Мозговая язва, посылавшая сигналы то глуше, то явственнее в мысли, в слова, в синтаксис, в интонации. И в барабанные перепонки имеющих уши. Какая там грусть!

Во мне печаль, которой царь Давид

По-царски одарил тысячелетья.

Были у него учителя? Пожалуй, Зощенко «Повести о разуме» и «Голубой книги». Точнее сказать, влияние было. Вчитывался, вчитывался – и ощутил родственное. А настоящий учитель – Экклезиаст. Поди поищи за последние сто лет другого ученика.

Он очень редко смеялся, и, разумеется, не над юмористикой. Над абсурдом, ломившимся в глаза и в уши со всех трехсот шестидесяти сторон. Благословенный юмор его не утешил, и ирония была не шеллинговой, романтической, со «снятием», но отечественной, однозначной, беспощадной – взгромоздилась на плечо, как крест, и приказала тащить сами знаете куда.

И перечитывая зачитанное («Суть исторического процесса – переработка лагерной пыли – в космическую»), ни к селу ни к городу вдруг скажу: «Бедный Саня».

А начиналось весело.

После колхозной картошки (а может, капусты) появляюсь в альме, так сказать, матери на Университетской набережной, на втором курсе филфака (перевелся из Самары – это отдельная трагикомическая песнь).

Курим на лестничной площадке (скоро запретят, придется выходить во двор). Собираюсь двигаться в рекреацию, но как-то подозрительно окружают, препятствуют, что-то назревает. Вот. Идет. И, расступаясь, подводят. «Знакомьтесь: Саня Лурье – Саня Лурье». Приглядываемся. «Очень приятно». – «И мне». И всё. Не событие (знать бы!). Но так и пошло через всю жизнь: Саня Лурье-старший и Саня Лурье-младший. Когда я стал Саней Григорьевым, он был доволен, потому что какая-никакая путаница все-таки возникала. Я взял мамину фамилию, Саня циклы рецензий в «Звезде» и два их тома тоже подписал материнской фамилией. Вот и еще одно совпадение.

Он старше на два года (учится на четвертом). Значит, еще два совместных в университете. Ничего не произошло. Изредка рукопожатие, необязательные фразы.

Нет, событие все же случилось. На отпевании Ахматовой в Никольском соборе и на кладбище в Комарове я его не видел. А вот немного спустя он подошел и сказал, что будет вечер памяти. Приму участие? Конечно. Почитаю? Да. Была даже репетиция. Саня сказал вступительное слово. Упомянув о Блоке, обратился в мою сторону: «Саня не даст соврать» (значит знал, что я блокоман!). Ну разумеется, запретили – так и не удалось мне побывать с ним на одной сцене.

А потом пошли годы и десятилетия, нечастые встречи. С другом моим Колей Крыщуком заходили к нему в «Неву», иногда вытаскивали в поход по рюмочным. На Большой Морской знаменитая, на Моховой, коньячный подвальчик на Невском. Бывали в компании Андрей Арьев, Дима Толстоба, еще кто-то и кто-то. Саня пил в меру, центром старался не быть.

Ах, рюмка водки за 70 копеек с прицепом «Три сестры» (бутерброд с тремя шпротинками) – где вы? Отзовись, минувшее счастье!

О! Вспомнил. Мы встретились (единственный раз тет-а-тет) на Васильевском. В связи с чем, кто кому позвонил – нет, не знаю. Сидели не очень долго, выпили по чуть-чуть. Я подарил ему Баратынского в Малой серии «Библиотеки поэта» 1930-х годов с наивно-трогательно-любовной надписью на форзаце. Он книжечку поглаживал: «Ах! Какая чудесная!» И был редкостно в настроении – «благорасположен» (ключевое слово Вяземского о Пушкине – я ахнул, когда обнаружил и дошло). О чем говорили? Найти бы дневниковую запись (если была), да пойди отыщи. Мне было хорошо – и оттого, что подарил и написал, и оттого, что ниточки дружественные натянулись.

Перепишу не для вас, не для себя последние строки стихотворения. Посылаю туда, где нет ни печали, ни воздыхания. Как последнее слово любви. Написано сразу, после того как…

Брось камушек, что ли, на крышу

Над горькой моей головой.

Читая, авось да расслышу

Твой голос, как в трубке, живой.

Очень давно, когда меня за антисоветчину выперли из школы (а был ох на каком счету! – иностранцев приглашали на уроки), водил я автобусные экскурсии от ГЭБа (Государственное экскурсионное бюро). В этот раз – Достоевский. Разместился класс. Напротив меня – э нет, с одного взгляда не училка, доброжелательная, спокойная. Говорю три часа, рта не закрывая. В паузе (все-таки) наклоняется и спрашивает: «Простите, ваша фамилия Лурье?» (Есть еврейский анекдот: в вагоне по цепочке наводящих вопросов сосед приходит к: «Я вас вычислил».) – «Вы меня знаете?» – «Нет. Но я догадалась. Я мама Сани Лурье».

Вероятно, последняя встреча – в аптеке на Невском, близ Восстания. Он стоял с большущим тюком гигиены (мать давно не вставала – об этом я знал). Он все же покурил со мной на углу. Не разговор – так, несколько фраз. «Какие у него заработки, – подумал я, – а расходы – у-у». Но я был как церковная мышь. В предсмертной его болезни предложил помочь. Он написал, что надобности нет. И снова – поздно.

В 2019 году вышло «Полное собрание рецензий» С. Гедройца (это не псевдоним, напомню, а материнская фамилия). Инскрипт: «Александру Григорьеву, а также Сане Лурье-младшему – от составителя с благодарностью. Сергей Князев. 30.11.2020».

Среди сотен и сотен автографов моей библиотеки (Шостакович, Бродский, Окуджава…) самые-самые для меня вот эти:

«Дорогому Сане Григорьеву – любимому читателю, старинному приятелю – с уважением. С. Лурье. 4.11.97. СПб» (на «Разговорах в пользу мертвых»).

«Дорогому тезке, тончайшему ценителю всего, что я умею – с любовью. 8.05.03. С. Лурье» (это на «Муравейнике»).

Вот что я захвачу с собой – туда и, как Достоевский «Дон Кихота», предъявлю на Суде. Не может быть, чтобы не вышло снисхождения.

Я писал ему: «Живи, Саня, умоляю, живи!» Я писал ему, что получаю даже физиологическое наслаждение от чтения его текстов.

Это его последние слова ко мне: «Дорогой тезка! От всего сердца благодарю тебя за поздравления, за память, за – иначе как назовешь – испытанную, долгую любовь (дальше – чтобы я забрал в «Звезде» подарок: «Вороньим пером». – А. Г.). Обнимаю тебя. Живи долго, читай прекрасное. Твой С. Л.». Послано в 05:17 по московскому времени 14 мая 2015 года, чуть менее трех месяцев до кончины.

Он звонил мне два раза. За пятьдесят два года всего дважды.

Две просьбы. О первой умолчу – пусть будет маленькая мужская тайна. Вторая вот:

– Тезка, а вдруг ты сможешь меня выручить? Помнится, ты говорил, что собираешь мои типа опусы.

– Досье под грифом «С. Л.» Помру – завещаю в Публичку.

– Вряд ли там будут обрадованы. Но дело вот в чем: срочно понадобилась статья о «Капитанской дочке», а у меня и нету.

– А у меня имеется.

– Можешь дать?

– Ну кому же, как не тебе.

– Уф. Не надо на фортуну возводить напраслину, иногда она ни с того ни с сего улыбнется. Постараюсь вернуть скоро.

Не вернул. И все как-то не с руки было напомнить.

Саня, должок. Жду его. Он за тобой.

Любовь Гуревич. Самуил Лурье в моей жизни и в своих письмах

В 1986 году я закончила странный текст, весь состоящий из описания моих переживаний, моей странной любви. Литература ли это или всего лишь человеческий документ, я не понимала, реальность в нем не преобразовывалась, во время писания я за грех считала малейшее отступление от того, как все было. Существует ли текст в отрыве от меня? Что с ним делать? Снесла единственному знакомому из литературного мира – Владимиру Михайловичу Акимову, он одно время заведовал отделом прозы в «Авроре». Пара холодных комплиментов и: «Если бы я был редактором, я не напечатал, потому что мне не интересны ни герой, ни героиня».

В это время мне попалась книга Лидии Гинзбург «О психологической прозе». Я подумала: вот кому это может быть интересно. И у кого-то спросила, как ее найти. Меня направили в «Неву». Там указали на дверь редактора. Я не слышала о Самуиле Лурье и, войдя, изумилась: я не могла представить, что в советском журнале может работать человек с таким в высшей степени интеллигентным лицом. На мою просьбу о телефоне Гинзбург он спросил: «Зачем?» – «Я хочу показать текст». – «Я дам телефон, но мой совет: пожалейте старую женщину. И она все равно отошлет вас ко мне».

Я не решилась позвонить Гинзбург. Через какое-то время снова зашла к нему. «Вы дали совет, не дадите ли и другой: что мне делать с моим текстом?» – «Ясно что: принесите мне». Через два месяца у меня во Всеволожске в три часа ночи раздался звонок, он прочел и звонит сказать, что это хорошо. Что Гинзбург понравилось бы. И что-то про мадам де Севинье, про женскую прозу, которая совершенно не считается с законами мужской. А я думала: ни одному редактору не понравится. Я не знала, сколь выдающийся человек и критик мое писание оценил. Для меня было важно, что он со мной незнаком. Значит, текст существует.

Самуил Лурье ко всем прочим его высоким достоинствам был способен воспринимать человека, пришедшего с улицы.

Теперь я расскажу, как это отразилось на моей судьбе. Он сказал, что попытается опубликовать. Это у него получилось через одиннадцать лет, когда «Нева» выпустила тематический номер «Петербург артистический», моим героем был художник. Публикация прошла незамеченной. Но какие-то люди, живущие в области, журнал выписывали, текст прочли и, будучи знакомы с директором «Борея» Таней Пономаренко, спросили у нее, кто такая Люба Гуревич. После чего Таня предложила мне что-нибудь в «Борее» напечатать. Я дала статьи об арефьевцах, они вышли крошечной книжечкой в их серии «Памятники критической мысли». С ней пришел ко мне Исаак Кушнир и сказал: «Как можно печатать такие статьи в таком виде?» И предложил мне делать альбом «Арефьевский круг». Поскольку этот альбом получил Гран-при на международной ярмарке как лучшая книга года, моя подруга и редактор издательства «Искусство» Надя Николаюк смогла убедить свое начальство заключить со мной договор на издание словаря художников ленинградского андеграунда, над которым я работала. Наверняка ничего этого не случилось бы и все, что я делала, осталось бы втуне, если бы я случайно не наткнулась на дверь, за которой сидел Самуил Лурье. Незадолго до его смерти я все это изложила в письме к нему. Он отвечал: «Мне тоже, вообще-то, кажется, что я был человек доброй воли и литератор с неплохим вкусом и при этом еще и не трус. Но это не значит, что после смерти имя не закидают наспех разной дрянью. А такое письмо укрепляет иммунитет» (30 марта 2014 года).

И второе, для меня не менее важное: когда я писала, я всегда представляла его своим читателем и знала, что у меня обязательно будет идеальный читатель, которому я доверяю абсолютно, с которым могу быть открытой до конца.

Я без стеснения посылала ему свой автобиографический текст, который до сих пор не решаюсь опубликовать из-за его откровенности. Я не могла понять, как, оставаясь правдивой, писать так, чтобы читателю не казалось, что он залез в чужой чемодан, что знает обо мне ему неположенное. Вот вся якобы автобиографическая порнуха Лимонова никого не смущает, поскольку это литература. Как осуществляется переход от неприличия бытовой оголенности во вседозволенность искусства? Я спросила об этом у Самуила Ароновича. Он мне написал: «Отвечаю сразу, поскольку мне пришел в голову правдоподобный ответ. Или – рецепт. Абсолютно верного в этом случае, как и во всех других, не знает никто. Проблема в том, что читатель должен чувствовать некое превосходство автора. Не моральное, а умственное. Надо внушить ему такую иллюзию: будто он, читатель, способен видеть это превосходство (которое у Вас-то реально есть, но он-то откуда это знает). Самый простой и даже напрашивающийся случай – включить иронию. В том числе самоиронию. Это само собой расщепит рассказывающий голос на Ваш – страдающего лица и Ваш – все понимающего ума. Той, с кем это было, и той, кто пишет. Собственно, это и было бы создание персонажа – невидимого автора. А сейчас автор воспринимается только как видимый персонаж. И понятно почему: всему виной – происхождение текста из дневника. Недодержка. Неполное превращение в прозу. Которая все-таки всегда является победой ума над любым материалом» (конец 2008 года).

В ответ в сентябре 2008 года я ему написала, что ирония – не мое. И что мне тут не превзойти Вертинского или частушку. И привела: «В клубе дяденьку судили, / Дали дяде восемь лет. / После девушки спросили: / Будут танцы или нет?» Частушка ему так понравилась, что он захотел вставить ее в текст своей следующей колонки в газете «Дело». Причем счел нужным попросить на это у меня разрешение, словно я ее сочинила. Его деликатность постоянно зашкаливала: о моей статье для той же газеты писал: «Я выделил разными цветами сомнительные места. Их очень немного. Я поправил бы все сам, но не смею».

Прослышав, что он участвовал в телепередаче «Мат в литературе», послала свои записки с дрожжевого завода, содержавшие разговоры, им пересыпанные, которые тоже редко кому показывала. Он среагировал так: «Текст, как всегда, превосходный. Ах, вот бы напечатать. Хотите – предприму шаги? “Звезда”, конечно, застесняется (под впечатлением Вашего текста чуть не написал другой глагол). А если – в “Знамя”? С моим предисловием. Как было бы роскошно. Вдруг осмелятся? Да, и кстати о пошлости: сколько неприличных слов, а какая чистая проза! Изящная и высокоморальная» (14 октября 2012 года).

Но как раз в это время издали закон о запрете ненормативной лексики в СМИ.

Пошлость тут упомянута в связи с его лекцией на эту тему в «Эрарте». После нее я написала ему письмо с упреком. Единственное, чем Самуил Лурье меня сердил, так это своим отношением к Блоку. Причем в этом отношении сказывалась одна его особенность, меня удивлявшая: он не отделял литературы от жизни. Он писал о ней так, словно это жизнь. Он рассуждал о том, почему Макар Девушкин не женился на Вареньке. На лекции о пошлости он привел в пример стихотворение Блока «Своими горькими слезами…». Пошлость или нет поездка на лихаче, мне кажется безразличным, если она преобразована в поэзию. Я предположила: использована как метафора. Отношение к великому поэту в мыслящем человеке я принимаю какое угодно, но выражение этого отношения на лекции в молодежной аудитории меня рассердило, я ему об этом написала. И выразила сожаление, что он не вкусил этого волшебного напитка – блоковской поэзии. Он отвечал: «А насчет напитка – я его вкусил. И лет тридцать, если не больше, сидел на нем, как сидят на наркотике. А потом увидел – то, что вижу теперь. Понимая и все то, что вы говорите. Полит. взгляды Блока тут ни при чем. Он был неумный человек, но гениальный поэт. Да, жил в метафоре, сам себя тоже сделал метафорой. Метафора, по-видимому, имела какую-то течь, и теперь многие строфы и целые стихотворения звучат (для меня) фальшиво (и притом, конечно, искренне). Фальшивая искренность – равняется лжи. Искренняя фальшь похожа на пошлость. Но говорить об этом походя, между прочим, в публичной лекции для необразованной молодежи – было, Вы правы, нелепо. Но я же не настоящий лектор. И надеюсь, что больше не буду этим заниматься» (11 октября 2012 года).

Видимо, он тогда уже был болен. Не зная этого, свое недомогание приписывал годам.

«Никогда ни на что не надеялся, а вот теперь поддаюсь слабости – надеюсь. Что эта собачья старость не будет слишком долгой, постыдной и мучительной. Написал и сам вижу: это целых три надежды. Нереально» (12 апреля 2012 года).

Старость оказалось короткой, долгим – процесс умирания. Мне приходили письма из Калифорнии от умирающего человека. К счастью, он не терял ни мужества, ни своего великого дара мыслить, ни трудоспособности. До самого конца писал. И интересовался чужим писанием.

«А также хотел бы я успеть прочитать Ваш текст. Сейчас я еще могу, а как долго смогу – не знаю. Будьте здоровы и благополучны» (28 августа 2014 года).

И я еще раз послала ему автобиографический текст, спросив, стал ли он прозой. В ответ: «Я прочитал – и считаю текст состоявшимся, хорошим, ясным, умным и мучительным. Но он требует продолжения, а главное – какого-то выхода, результата, итога, вывода, поскольку интересны в нем не телодвижения с прикосновениями, а непрерывная работа ума, который – раз умеет так отчетливо фиксировать свои прошлые поражения, – достиг, значит, какого-то согласия с самим собой и высоты взгляда. Вот читатель и ждет, что ему скажут, как подняться на эту высоту и почему не стоит стыдиться описанных автором (а читателем обычно скрываемых) собственных глупостей. Чем обширней и монументальней будет этот текст, чем дальше он зайдет, тем больше у него шансов не пропасть. Хотя в наше время тексты не пропадают. Но ведь и не находятся: как отыскать иголку в стоге иголок? если к ней не привязана особенная нитка – никак» (26 марта 2014 года).

И в следующем письме: «Почему-то теперь этого ощущения – что автор слишком доверяет читателю – теперь нет. Может быть, оттого нет, что этот конкретный читатель стал стар. Но есть ощущение постоянной досады из-за того, что автор так доверяет окружающим его, обманывающим, использующим – и таким примитивным существам. Это и есть глупость умного человека: он не верит в глупость других. И поэтому слабые пожирают сильных» (1 апреля 2014 года).

Я не успела дописать этот текст при его жизни. Но и сейчас, когда я принимаюсь его править, у меня ощущение, что вместе со мной его читает он.

Леонид Дубшан. «Друзья мне мертвецы, парнасские жрецы…»

Лурье С. Разговоры в пользу мертвых // Urbi: Литературный альманах. Вып. 13. Серия «Новые записные книжки». СПб.: Журнал «Звезда», 1997.

Под текстами, из которых книга сложена, проставлены даты; отыскав крайние, мы увидим, что писалась она долго. Так долго, что шестерка и девятка успели на счетчике лет поменяться местами, обернуться друг другом: 1969–1996. Симметрия несколько даже навязчивая – будто нам хотят сказать и еще о чем-то. Только не понять, о бесконечности или о безвыходности. А выглядит торжественно, как золотом по граниту…

Фантазия, впрочем. Прямое влияние вынесенных на голубоватую обложку слов: «Разговоры в пользу мертвых». Тоже, кстати, можно читать двояко. Что в названии есть тайная патетика, это понимаешь не сразу. С ходу берется ирония: о какой, скажите на милость, «пользе» речь? Не о той ли, которая как мертвому припарки? Кому, иначе говоря, нужны все эти разговоры в пользу бедных? Да и «разговоры в царстве мертвых» – жанровая модель, излюбленная M. M. Бахтиным, – тоже там где-то просвечивает… В ушедшую филологическую эпоху (как раз лет тридцать назад) наиболее развитые студенты мигом бы сообразили, что название глубоко амбивалентно, что, мол, то-се… мениппея…

Самуил Лурье в университетские свои времена на тех пирах бывал, конечно. Но песен общих не разучил – ни про «образы материально-телесного низа», ни, напротив того, про какие-нибудь «бинарные оппозиции». Он, видимо, полагал, что о литературе можно говорить и на ее собственном, светском, так сказать, языке, а не только на сакральном языке науки.

«…Этой лирике не хватает энергии. Садятся аккумуляторы, садится голос – и приходится то и дело включаться в классическую цепь: Гейне – Лермонтов – Случевский или Бодлер – Апухтин… Возникает множество помех, избыточных шумов: слышен в стихах то шелест альбомных страниц, то шипенье массивной, в трещинах, граммофонной пластинки, то скрип мела по классной доске».

Это из статьи 1969 года об Иннокентии Анненском – первое, что у него прочитал. Помню, кто и где дал мне эти машинописные листки (напечатана она была два десятилетия спустя), помню впечатление – как удивлялся нервной ритмичности текста и точности будто небрежных называний. Может, удивлялся бы поменьше, если бы знал уже «Книги отражений», или мандельштамовский «Разговор о Данте», или «Промежуток» Тынянова. С. Лурье, разумеется, знал и следовал образцам именно такой вот петербургской эссеистики, сухой и покалывающей, как брют:

«И стихи тянутся, как похороны.

Вот жанр Анненского: надгробный романс, вальс-гиньоль, марш-макабр. Все умирает: день, трава, боль, – звенит последнее прости. Все кончается: зима, встреча, жизнь – а стало быть, ничего и нет, лишь плаксивая музыка вечной разлуки».

Непонятно, почему он не включил это в нынешние «Разговоры…», – совершенно бы сошлось и в стиле, и в теме (и то и другое у Лурье чрезвычайно устойчиво; тексты, разделенные тремя десятилетиями, спокойно становятся рядом). В книге приблизительно три десятка персонажей – от Петрарки до Бродского. Поводы для обращений к ним бывали разные, иногда внешние, юбилейные. Некоторые тексты перешли в книгу из газеты, где, помнится, смотрелись – среди потока информации – довольно странно. Как остановившиеся часы, которые, конечно, показывают абсолютно точное время, но лишь дважды в сутки (тут, понятно, и безумный Батюшков встает: «“Который час?” – его спросили здесь, / А он ответил любопытным: “Вечность”»).

С. Лурье тоже склонен отвечать как бы невпопад – хотя на самом деле глубоко по существу: «участь», «забвение», «вечность»… Такими словами не следует занимать полезную площадь газетных полос, их, разумеется, давно было пора собрать в отдельную книжку.

Хотя тут образовалось иное затруднение. Пока тексты жили порознь, разведенными во времени и в пространстве, никто их, кроме нескольких читателей и, может быть, автора, не сличал. Будучи же собраны, они обнаружили родство даже слишком порою тесное. Вот пример:

«Забвение подкрадывается к Петрарке. Раньше всех канули в Лету его латинские сочинения ‹…›. Потом затонула торжественная “Африка”, за нею – прочие поэмы, эклоги, тяжелые тома писем», – это на первой странице. Читаем дальше: «Ханс Кристиан Андерсен прожил семьдесят лет и написал пятьдесят томов. Романы, поэмы, пьесы, очерки стяжали ему европейскую славу. Все они забыты». И еще, о Вольтере: «…он не предвидел, умирая знаменитым автором трагедий, поэм, трактатов, памфлетов, монографий, что очень скоро из восьмидесяти томов лишь один, самый легковесный, будут читать всерьез». Или о Жуковском… Но примеров действительно много, и все они – к той самой теме, которую Державин в предсмертных своих грифельных стихах изложил с последней отчетливостью и сжатостью: «А если что и остается / Чрез звуки лиры и трубы, / То вечности жерлом пожрется / И общей не уйдет судьбы». Ну что ж, кажется, после этого обсуждать?.. Но это и есть одна из главных тем книги – тема тщеты, и уклониться совершенно невозможно.

Наверное, подступаясь в свое время к одному, другому, третьему имени, автор не думал ни о каком общем знаменателе, но он как-то вывелся сам собой – стоило лишь соединить разрозненные страницы. В последнем и главном смысле все оказываются до ужаса похожими:

«Он считал себя автором одной мысли – одной, но страшно важной для всего мира…»

«…Он знал, он с необыкновенной силой чувствовал, что человеческая жизнь имеет смысл; что человек обязан отыскать и осуществить свое призвание; что нет лишних, случайных, сверхштатных существований, но каждый из нас является в мир как необходимое действующее лицо».

«Не важно, по каким причинам и как перепутались мечты и обстоятельства».

«Можно сказать, есть два наклонения мечты: желательное и условное. Один строит воздушные замки, другой – картонные домики».

«Любовь, дружба, счастье – разве не бессильны они перед временем, расстоянием и смертью? И человеческий жребий, стесненный со всех сторон то случайностью, то необходимостью, так беден, что странно выглядят романтические притязания личности на борьбу с судьбой».

«…Вступать с нею в тяжбу или торг нечего и думать: ей все равно, кто виноват насколько, – а сама она невинна – потому что невменяема. Ее немилость ничего не имеет общего с несправедливостью – это просто проблеск внимания: кого заметила, на ком ее взгляд, вечно злобный, остановился – тот и погиб…»

«И он тосковал, особенно сильно в старости, по неверной хотя бы надежде на иллюзию, будто жизнь содержит какой-то смысл, пусть совершенно непостижимый».

«Этот баловень счастья плакал по ночам…»

«Сказка выписывает надежный рецепт успокоительного, вроде капель датского короля. Она говорит, что ни одна слезинка не прольется зря. Вселенная человечна, страдание не бессмысленно…»

«Лично я все-таки подозреваю, что Вселенная – тоталитарная система».

«Бедствию не видно конца, смерть стоит у каждого за спиной…»

«Жизнь – сказка, смерть – развязка, только и всего, а разгадки не ищите…»

«Весь этот философический сюжет – несовместимость человека и Вселенной – отражает, мне кажется, тайную историю многих душ, истину многих сердец».

О ком это, скажите, пожалуйста? О Чаадаеве, Гоголе, Блоке. О Ватто, Баратынском, Полежаеве. О Вольтере, Петрарке, Андерсене. О Сведенборге, о Тургеневе. О Бродском… Я позволил себе слепить такой коллаж из разных фрагментов книги. Оказалось, легко монтируется, что есть экспериментальное подтверждение единства стиля. И конечно, единства мысли. Осмелюсь сказать, в некотором смысле и единственности. Что не в упрек – это прямое следствие способности додумывать до конца.

Автора, конечно, интересуют и подробности жизни его героев – семейные, служебные, имущественные. Он, например, увлеченно и увлекающе входит в разбор механизмов действия табели о рангах. Или же – в хронологию событий пугачевского бунта. Один из разделов книги интригующе назван «Потайные устройства». Но ларчики рано или поздно открываются, порой, как мы знаем, просто. А другая простота остается непроницаемой и непостижимой – та, которая рифмуется с пустотой.

В эссе о Петрарке высказывается предположение, по-видимому, ключевое: «Что, если трагедия художника заключена не в роковых случайностях биографии, но в самом способе переживания случайностей?» Этот вопрос поставлен на самых первых страницах книги. А на последних, как бы суммируя все видимое разнообразие частных случаев, автор говорит: «…в общем, не столь важно, какая именно последовательность событий освободила человека от иллюзий, привязанностей и порождаемой ими тревоги, – особенно если этот человек – поэт. ‹…› Свободный от других – свободен от жизни; он – никто и со всех сторон окружен Ничем; он – точка зрения, часть речи, мозг, неумолчно перемалывающий бесконечность…» Это о Бродском. И – больше, чем в любом другом месте книги, – о себе самом. Слово «поэт» не должно нас удерживать от такой проекции. Потому что «Разговоры в пользу мертвых» – книга лирическая по преимуществу. Способ соединить слова здесь очень похож на стихотворный – ритм влечет автора не слабее, чем смысл. Судьба – ритм и есть.

Пафос все-таки в названии присутствует. Это действительно разговоры в пользу мертвых, то есть в их защиту. Не только потому, что они часто уже почти безмолвны и необходим кто-то другой, кто скажет о них и за них. Но и потому, что он сам отведал их боли.

Лирический сюжет книги можно представить как прогулку по кладбищу. Эта прогулка традиционно меланхолична – так прогуливался когда-то по сельскому погосту предромантический Грей. У нас же для таких променадов существуют свои заветные места. Один из разделов книги дает этот адрес: Литераторские мостки, что на Волковском.

Автор идет меж могил, вглядывается в надписи, придумывает эпитафии – они и становятся преобладающим жанром книги. Блуждание среди молчаливых собеседников – как бы репетиция последнего и неизбежного странствия. И поэтому такое времяпрепровождение достоверно и удовлетворительно. Если бы только не тоска, из которой снова срываются в иллюзию, в прекрасную бессмысленность творчества.

«Час пик», 1997

Никита Елисеев. Три трудности о Самуиле Лурье

Перепад высот

Писать об умершем Самуиле Лурье очень трудно. По трем причинам. Во-первых, он сам очень хорошо писал. Это были его профессия, его дело, его миссия – хорошо писать. Как всякое хорошее делание, хорошее писание – всегда тайна. Не объяснишь, почему это, собственно говоря, хорошо. И как это получилось вот так, что вышло хорошо.

Выход один – цитировать. И восторженно вздыхать после цитаты, что не раз делал сам Самуил Лурье, например, в блистательном рассказе («Ода. Пасквиль. Нечто о пурге») про стихотворение Пушкина «К вельможе»:

И скромно ты внимал

За чашей медленной афею иль деисту,

Как любопытный скиф афинскому софисту.

Как хорошо. Как красиво. Как в самом деле – медленно. Как из-за этого ф гаснет звук, подобно свету. Говорю же: поэзия есть речь, похожая на свой предмет».

У Самуила Лурье получалось. То есть ему удавалось встать вровень с великими текстами, о которых он писал. Не всякий на это решится. Да нет, решится-то всякий. Вон их, всяких решительных, до Москвы домиком не переставить; не у всякого получится процитировать гениальные строчки и описать свое от этих строчек впечатление так, чтобы читатель не поморщился. Только что читал Пушкина и вдруг – здрасьте: это стихотворение содержит историю и философию истории, теорию революции… ваще, блин, автор жжот, пиши исчо.

Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер,

Превратностей судеб разительный пример,

Не успокоившись и в гробовом жилище,

Доныне странствует с кладбища на кладбище.

Барон Д’Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот,

Энциклопедии скептический причет, –

чудесная строчка – цикада и сверчок! – и чудесная шутка: вот только что показали издалека группу западных умников (цветные камзолы, яркие жилеты, кружевные жабо), но не успели мы мигнуть – одним-единственным словом Пушкин перенес их на грязную деревенскую улицу в какой-нибудь Кистеневке: бредут гуськом, подбирая подрясники, – должно быть, по вызову: старуху какую-нибудь отпеть; жаль, Даламбер не поместился в строку; а вот Морле, который практически тут ни при чем, пришелся в самый раз: ямбическая фамилия».

Вы обратили внимание, что прочли всего одно предложение. Одно – на абзац. Оно настолько гибко и быстро, что вы не ощутили громоздкости синтаксической конструкции. Абзац выговорен на одном дыхании, но сменяющейся, живой интонацией. Мне за такой скоростью не угнаться. Такой картинг не для моего мотора.

Ты помнишь Трианон и шумные забавы?

Всю жизнь задаю себе этот вопрос. Какой-то в этой строке ход – глубже человеческого голоса».

Нет, не получится подхватить пушкинский ритм. Перепад высот будет ощущаться. Впрочем, это не самая трудная трудность. Ну и что же, если будет ощущаться? Тем глубже читатель почувствует, кого потеряла русская словесность. Тем быстрее поймет: никто уже не напишет, разбирая халтурно-конъюнктурное (по его мнению) стихотворение гения четверостишие за четверостишием, строку за строкой, вот так:

От северных оков освобождая мир

Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир,

т. е. когда под воздействием поступающих масс теплого воздуха начнется таяние льда и снега: метафоры общего пользования – вроде статуй в петербургском Летнем саду – того же качества и в таком же состоянии; а синтаксис симулирует симптомы полиомиелита; но сию же секунду исполнит сальто вперед:

Лишь только первая позеленеет липа –

вот видите: опустил рупор, сказал строку обыкновенным голосом – все стихотворение осветилось улыбкой: а вы что подумали? абзац, подумали, отстой? (Обратите внимание, г-н переводчик: растительность не зазеленеет, а по-; как будто цвет проступит на белом мгновенно; кстати, целое время года пролетело – вся весна…)»

Да, никто уже ТАК не напишет. Не сможет. Не успеет за Пушкиным. Ну что же, есть ведь долг перед ушедшим. Надо хоть после его смерти сказать публично то, что при его жизни публично сказал всего один человек, правда звали этого человека – Виктор Топоров: «Самуил Лурье писал по-русски лучше всех своих современников».

«Ленинград – город маленький»

Вторая трудность посложнее, покомбинированней. Как было сказано в «Осеннем марафоне» Георгия Данелии и Александра Володина: «Ленинград – город маленький». Пусть и шапочно, но я знал Самуила Ароновича Лурье. Пару раз даже выпивал с ним, пару раз бывал у него дома, даже переписывался. И как-то так… влом кроить из человеческой жизни, которая была, в общем-то, не так уж и далека от тебя, саван с блестками из личных воспоминаний, потому что, видите ли… «Не жизни жаль с ее томительным дыханьем, / Что жизнь и смерть? А жаль того огня, / Что просиял над целым мирозданьем, / И в ночь идет, и плачет, уходя».

Но… в этом ведь тоже состоит наша задача: рисовать профили ушедших, пока помним, пока «еще заметен след». Анджей Вайда про это целый фильм снял: про то, как влом рисовать профиль ушедшего, а надо. «Всё на продажу» называется. Так что постараемся налепить блестки. И тут нас подстерегает некая… сложность.

Не в том дело, что человек Самуил Лурье отличался от лирического героя своих колонок, книг, статей. Такое случается, верно? Самый яркий тому пример – домосед Жюль Верн, писавший про приключения и путешествия. Нет, живший Самуил Лурье и Самуил Лурье писавший, на взгляд стороннего наблюдателя, составляли единство. Зазоров не было.

Но живший, шутивший, блестяще говоривший Самуил Лурье был замкнут, таинствен. По-настоящему аристократичен. Он был настолько аристократичен, что умел негрязно, изящно материться. Как соли в суп. Помнится, однажды я позвонил ему в одиннадцать утра. В силу разных обстоятельств я скорее жаворонок. Одиннадцать утра для меня уже почти день. А Самуил Лурье был совой, работал ночью, чтобы ничто не мешало сосредоточиться. Только он и русская речь. Он и русский синтаксис. Ложился поздно. А я этого тогда не знал и позвонил в одиннадцать. «Да», – услышал я хриплый голос, испугался и забормотал: «Ой, извините, пожалуйста, я, кажется, вас разбудил». – «Ничего… Знаете, как в Ленинграде говорили: сплю до первых мудаков…»

Погоны

А почему я смутился и перепугался? Почему не обиделся на «мудака»? А потому что есть у меня одно свойство. Наверное, не слишком хорошее. Я очень субординационный, иерархический человек. Я хорошо вижу… погоны. Настоящие. Я чувствую, кто – генерал, а кто – прапорщик. Кому – можно, а кому – нельзя. Перед кем – навытяжку, а напротив кого – с усмешечкой.

И мне дела нет до того, что в реальной российской действительности генерал чаще всего… майор, а прапор случается, что и маршал. Тем хуже для российской действительности. Я все одно к прапору буду относиться, как к прапору, а к генералу – как к генералу. Это – неправильно. Это – недемократично. В конце концов, всех нас догадал черт родиться в России, кого с умом и талантом, кого без оных. И вообще, прапорщик тоже человек. У него своя трагедия. А уж если он стал маршалом (но остался прапорщиком), то его трагедия – горше. Неизбывнее.

Ладно. Замнем. Не о прапоре речь. О генерале. То, что Самуил Лурье – генерал современной русской литературы, это я понимал и понимаю. Если русская литература и русская культура останутся (в чем я лично теперь уже сомневаюсь), то по колонкам Самуила Лурье будут учить студентов-филологов: как на коротком отрезке текста развить максимальную скорость мысли и эмоции.

Один раз я был свидетелем того, как Лурье… учил. Нас (вместе с ним) пригласили провести мастер-класс среди умных, старающихся писать подростков. По природной своей лености я вывернулся так, что солировал Самуил Лурье, а я слушал. Лурье сказал приблизительно следующее: «Любой грамотный, интеллигентный человек должен уметь написать колонку. Быстро и интересно. Информативно. Пять тысяч знаков максимум за час. Это и в житейском отношении важно. Вот вы попали в какой-нибудь город, застряли в нем, вам нужны деньги, пришли в одну из местных газет, вам дали тему, вы тут же написали. Тут же. Давайте тему».

Умный подросток с места выкрикнул: «Огонь!» – «Прекрасно!» – отвечал Самуил Лурье, и я стал свидетелем чуда. Это чудо описал сначала Пушкин в сценах с импровизатором-итальянцем в «Египетских ночах», а потом Юрий Олеша, вспоминая, как Багрицкий на спор за пять минут написал сонет.

Мне повезло. Я сподобился еще раз быть свидетелем такого чуда. На ток-шоу с Дмитрием Быковым. Он довольно заносчиво сказал, что любой стихотворец должен уметь написать сонет за пять минут. «Напиши, – также заносчиво предложил я. – Учти: я не буду прерывать беседу».

И вот, отвечая на мои вопросы, поэт сочинял. Я заметил, что прежде всего он написал рифмы, и вспомнил, как Бродский советовал одному молодому стихослагателю: «Ваша главная ошибка: вы идете от мысли к рифме. А нужно идти от рифмы к мысли. Мысль придет потом. Сначала – рифма…» Конечно, поэтому Варлам Шаламов и называл рифму поисковым средством стиха.

И еще я заметил, как в какой-то момент Дмитрий Быков оторвался от листка бумаги и посмотрел мимо меня с детским каким-то, виноватым, чуть испуганным выражением лица: получится?.. не получится? сумею? нет? Это был миг, не более, потом поэт снова быстро, уверенно застрочил по бумаге, весело, остроумно отвечая на мои вопросы.

У Самуила Лурье было по-другому. Он писал по доске мелом, объясняя почему да отчего… Он чертил и объяснял скелет полета. Все равно, как если бы сороконожка двинулась в путь, растолковывая сложный механизм своего движения. Дочертив и дообъяснив, Лурье сел за ноутбук и в несколько касаний отпечатал текст. Все это было так быстро и красиво, что я… ничего не запомнил, кроме количества знаков.

Волшебное слово – формат. Колонка есть колонка, вынь да положь пять тысяч знаков. Чуть больше, чуть меньше, но в этих пределах. По таковой причине я попросил: «Самуил Аронович, посмотрите статистику». Самуил Аронович кивнул: «Законное требование» и посмотрел: пять тысяч знаков – тютелька в тютельку, как пуля в центр мишени. Ровно. И текст не фуфло. Вот это количественное обстоятельство так меня поразило, что там в самом-то тексте… про Гераклита и Бродского… с цитатами.

«Вот так, – сказал Лурье, – надо работать. Выбирайте тему». Отроки и отроковицы приуныли. Им только что показали вершину. И каждый из них осознал, сколько до нее карабкаться. «Вода», – предсказуемо пискнули из класса. «Давайте воду», – бодро согласился Лурье. Это был жестокий ход. А Самуил Лурье и не был добрым. Он умел наносить удары. В отличие от своего антипода Виктора Топорова, дравшегося оглоблей, Лурье фехтовал. Удар рапирой, быстрый и неожиданный, – его боевой стиль.

Современный Лермонтов

Вот не знаю: стоит ли прочерчивать эту линию? А пожалуй, стоит. Уж больно она хороша. Как-то раз я пересекся с Самуилом Лурье неподалеку от Финбана. Книжку, что ли, какую-то передавал из Публички, не помню. Передал, спросил: «Вы спешите?» – «Да. На концерт Щербакова». – «?» – «Вы не знаете Михаила Щербакова?» – «Нет», – признался я. «Пойдемте. Это надо слушать. Я вас проведу».

Ну я и пошел, разумеется. И впервые услышал Михаила Щербакова. И обалдел.

То галопом, то вверх тормашками – дни мелькают а ля драже.

Например, эти две с ромашками не полюбят меня уже.

Прежде взвыл о таком бы бедствии, нынче ж только губу скривлю:

ничего, как-нибудь впоследствии я их тоже не полюблю.

Не мычи, пассажир, так ласково, стоит повесть твоя пятак.

Сколько пива в тебе голландского, я вполне угадал и так.

Худший способ вербовки ближнего – биография с молотка.

Эко диво, что ты из Нижнего! Хоть из Вышнего Волочка.

…………………………………………

Не буквально так, а синтаксически, превратив «никогда» в «нигде»,

над кремнистым путем классически подпевает звезда звезде.

Я в торжественном их приветствии не нуждаюсь и не горжусь:

ничего, как-нибудь впоследствии я им тоже не пригожусь.

Да, я обалдел. В антракте рассказал о своих восторгах Самуилу Лурье. «Хотите познакомлю?» – предложил он. Вообще-то я не хотел. На сцене только что сидел, пел под гитару, остроумно отвечал на вопросы… Лермонтов, современный Лермонтов. Субординация, господа, иерархия. Набиваться в знакомые к Лермонтову мне как-то не с руки. Да еще после концерта. Но от таких предложений не отказываются. Я согласился. После концерта пошли за кулисы. Щербаков встретил нас в коридоре. Стоял угрюмый, молчаливый, усталый, выработавшийся.

И тут Лурье… врезал. Сияя (а он умел улыбаться; улыбался редко, но метко), представил нас друг другу: «Вот, Михаил Константинович, это Никита Львович Елисеев, замечательный критик. Можете себе представить, до сих пор ни разу вас не слышал, послушал сейчас и в таком восторге, правда Никита Львович?» – вверх тормашками, как те драже… Так умели бить в среде ленинградской интеллигенции: ни одного грубого слова, а оба два – на канатах. И держат улыбочку. Напряженную: «Здрасьте, дескать, рад встрече…» Дуплет. И оба шара в лузу.

Двойной удар рапиры, быстрый и вежливый. В одну сторону: «Так что же вы за критик такой, замечательный или незамечательный, что в течение пятнадцати лет не замечал такое огромное явление в современной тебе культуре, как Михаил Щербаков?» В другую: «Михаил Константинович, а это правда, что вас совершенно не интересует успех у публики? Что вас (о чем вы неоднократно заявляли) интересует только одно: как слова сочетаются со словами и с мелодией? Эвфония, ритм, рифмы – а до остального вам дела нет. Правда? И вам совершенно все равно, что вот перед вами некий критик, который в течение пятнадцати лет про вас не слышал, вас не слышал, не замечал?»

Настоящий филолог

А вот Самуил Лурье замечал. Он первым (боюсь, что и последним) из критиков заметил такого писателя, как Дмитрий Горчев. Помню, как однажды вечером зашел по делу к Лурье. Он готовился к работе. На столе были разложены книги, которые надо было отрецензировать. Я взял первую попавшуюся. Это оказались «Сволочи» Горчева. Открыл, и по глазам мне ударило трехбуквенное слово, что для текстов Горчева неудивительно.

Я ханжески возмутился и даже брезгливо отбросил… «грязную книжку».

Лурье и бровью не повел. Мол, есть и такое мнение. Потом-то я прочел Дмитрия Горчева и понял, каким был дураком. А Лурье с самого начала распознал в отвязном матерщиннике великого печального писателя. Очень печального и очень смешного. А почему? А потому что Самуил Лурье был настоящим филологом в точности по определению английского поэта и филолога-классика Альфреда Хаусмана: «Если вам интереснее Эсхил, чем Манилий, – вы не настоящий филолог».

В прошлом Самуилу Лурье были интересны Манилии, поэтому в настоящем он обнаруживал… Аристофанов. Его было не обморочить этикеткой, именем, литпремией, пиар-кампанией. Он знал свое дело: читать тексты и анализировать тексты, не глядя на этикетку. Однажды я столкнулся с Самуилом Лурье у абонемента Публички. Лурье нес сдавать сборник «“Горе от ума” в русской критике». «Знаете, – сказал он, – Никита Львович, я обнаружил лучшую рецензию на “Горе от ума” Грибоедова». – «Гончаров, – осторожно предположил я, – “Мильон терзаний”?» Самуил Аронович улыбнулся: «Хорошая статья, но я не ее имел в виду. Вот, прочтите и попробуйте угадать, кто написал». Он открыл книжку, и я прочел финал статьи о комедии Грибоедова. Это было в самом деле здорово. Неожиданно здорово. Неведомый мне автор писал, что если с чем и сравнивать «Горе от ума» по общественной значимости, то по тому, как текст разошелся на цитаты, по точному попаданию в нерв времени, так, как это случилось с «Женитьбой Фигаро» Бомарше.

Я в полном потрясении поглядел на Самуила Ароновича, потому что двух более отличных друг от друга комедий было не сыскать. Одна – фарсовая, остросюжетная, хеппи-эндистая. Другая – психологическая, с очень простой фабулой (Пушкин эту фабулу изложил в одном абзаце), с более чем простой интригой, не понять которую может только такой наивный и горячий человек, как Чацкий, ну и – наконец – с очень печальным концом.

То есть, с одной стороны, «Счастье от ума», житейского, быстрого ума лакея Фигаро. С другой – «Горе от ума» дворянского интеллигента, рефлектирующего, философствующего, с презрением отворачивающегося от всего житейского.

Если уж сравнивать «Горе от ума» с какой-нибудь французской комедией, так это с «Мизантропом» Мольера (что не раз и делалось). Грибоедов просто поменял знаки: мудрый Филинт Мольера стал поганым карьеристом Молчалиным, а плохо воспитанный Альцест – благородным Чацким. И в этот самый момент, когда я вспомнил «Мизантропа», я понял безошибочную, социологическую правоту неведомого мне автора.

Конечно! «Женитьба Фигаро» – пьеса кануна буржуазной революции во Франции; «Горе от ума» – пьеса кануна дворянской революции в России. Житейски умный, хитрый Фигаро – будущий победитель. Благородному Чацкому предстоит поражение. У Фигаро – ça ira! – дело пойдет. У Чацкого дело идет к Сенатской и Сибири.

«Здорово! – сказал я. – Молодец. Кто это?» Лурье снова улыбнулся: «Не поверите: Осип Сенковский». В улыбке Самуила Лурье было что-то вроде: «Вы подумайте! Барон Брамбеус, полузабытый писатель начала XIX века с сильно подпорченной репутацией, беспринципный журналист, то-се, а какой текст выдал!»

Справедливость

Справедливость – вот что было очень сильно в Самуиле Лурье. Восстановление правильных критериев. Почему его предпоследняя и самая сильная книга называлась «Изломанный аршин»? На поверхности-то понятно: книга написана о Николае Полевом; о том, как сломали жизнь и судьбу российского литератора, – вот и эпиграмма на Николая Полевого пришлась кстати:

Отродие купечества, –

Изломанный аршин.

Какой ты Сын отечества? –

Ты просто сукин сын!

Но есть и еще один смысл в названии. Мерки у нас поломаны, масштабы смещены, аршины изломаны. Нет, не в том смысле, что литературные враги Николая Полевого – Пушкин и Белинский – плохи, а Николай Полевой – хорош, а в том смысле, что не тем меряем, не от той печки танцуем. Не от дел (от текстов, в случае с писателями), а от имен, от этикеток. Звонкое имя – Пушкин! Грозное имя – Белинский! Значит, все, что сделано Пушкиным и Белинским, безусловно хорошо. А вот полузабытые имя-фамилия Николай Полевой… И если этого Николая Полевого ругмя ругали Пушкин и Белинский, то, значит, он никто и звать его никак, или звать его… «отродие купечества, изломанный аршин» или просто «сукин сын».

А почему, собственно? Почему «Капитанская дочка» и «Пир Петра Великого» Пушкина – акт гражданского мужества (напомнил Николаю I о том, что Петр и Екатерина были великодушнее, чем он), а «Параша Сибирячка» Полевого – угодничество и сервилизм? Вот почитайте-ка про эту… сибирячку.

«“Параша Сибирячка” написана для идеально чистого голоса. Героиня – пятнадцатилетняя девочка, дочь ссыльнопоселенца, еще при Екатерине отправленного в Сибирь за неумышленное убийство: был страстный картежник и, должно быть, съездил какого-то шулера медным шандалом по голове.

От случайного прохожего Параша узнаёт, что в России новый царь, Александр I (значит, действие начинается после 12 марта 1801 года), и что летом (на самом деле – 15 сентября) в Москве состоится его коронация.

На следующий же день она бежит из дома и пешком, питаясь подаянием, добирается за эти полгода через всю страну до Кремля. (Пропускаю несколько эффектных эпизодов.) Царь сходит с Красного крыльца, она падает ему в ноги, весь народ становится на колени и просит за нее. Александр, естественно, объявляет помиловку отцу, а дочери, как очнется, велит передать его благодарность: за то, что дала ему случай на доброе дело. Полная победа беззаветного милосердия. Параша летит в Сибирь, к отцу, в эпилоге все счастливы.

Цензура запретила пьесу моментально, и, надеюсь, вам понятно – почему. Хотя в пьесе и сказано раз сто, что отец Параши находится в Сибири 16! –16! –16 лет, но на дворе – 1840-й: со дня несанкционированного пикета на Сенатской – 15! 15! 15!

Вообще, это было чистое безумие, хотя и не без блаженства. Полевой конкретно и буквально рисковал головой (я так и чувствовал: рано или поздно этой рифмы не избежать). Николаю было отчего прийти в ярость и помимо аллюзии на политзаключенных: на его собственной коронации произошел точно такой же случай: сестры Пассек встали на колени и подали просьбу о своем отце (амнистировать или реабилитировать, не помню, см. “Былое и думы”); естественно, их повязали, закрыли на целый день в обезьяннике ближайшего ОВД, отпустили только на ночь глядя, отцу же вместо реабилитации – шиш. Главное – Полевой был в курсе (Вадим Пассек был его хороший знакомый), – то есть совершенно сознательно помещал упомянутую свою голову непосредственно в пасть».

(Опускаю ряд эффектных сцен с участием артистки Асенковой, исполнительницей роли Параши Сибирячки, как она выбивает в свой бенефис премьеру пьесы Полевого.)

«Читатель! ау, читатель, если вы есть! Вдумайтесь, пожалуйста: мы с вами только что раскрыли преступление века. Позапрошлого и прошлого. Эта пьеса Полевого – один из самых благородных поступков русской литературы. Автор – как Пушкин в “Анджело” и “Капитанской дочке” – восславил милосердие. Сделал все, что мог, чтобы власть и публика вспомнили о декабристах и пожалели их.

Ну да, используя старый, как мир, прием соцромантизма: ах, Иосиф Виссарионович, как бы вас любили – даже сильней, чем сейчас! – если бы вы были таким человечным человеком, как Владимир Ильич!

И за это “Параша” объявлена образцом конъюнктурной халтуры, а Николай Полевой – ренегатом.

Хотя про, допустим, “Пир Петра Первого” полагается думать и писать так:

“Стихотворение, посвященное анекдоту о примирении Петра с подданным (Меншиковым или Долгоруким), является одним из звеньев в общей цепи ходатайств Пушкина за декабристов. В данном случае пример из жизни Петра является призывом к царю “мириться с подданными”, т. е. вернуть из Сибири декабристов…”

Что же это такое, я вас спрашиваю, граждане? Это же полный, окончательный, всеобъемлющий караул!»

Надо сказать, что согласный, искренний, из сердца идущий вопль всех современных представителей и представительниц СНОП (советской науки о Пушкине – издевательская аббревиатура Самуила Лурье) доказывал: он попал в десятку. Хотя меня этот взвизг вчуже удивил. Я и не подозревал, что в среде образованных, дипломированных филологов так все запущено.

Ну да, да, лихой фельетонный стиль, но не всем же писать, «как обычно пишут аспиранты философии. Бильярдным кием. А понятия бьются круглыми боками друг о дружку, как шары» («Интермедия»). Кто-то и по-другому умеет. И потом, братья-филологи и сестры-филологини, вы поглядите, как между делом в фельетонном журналистском стиле делается литературоведческое открытие. Сейчас процитирую, а пока замечу: процитирую две странички, а иной бы на диссер раскатал или на статью в академическом журнале под заглавием «Об одном источнике одного стихотворения А. А. Ахматовой». И мухи бы померли с тоски над этой статьей. Глядите, как это делается.

Самуил Лурье напропалую издевается над пьесой Нестора Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла» (за отрицательную рецензию на которую был закрыт журнал Николая Полевого «Московский телеграф»):

«Явление второе действия первого. Депутация нижегородцев с Мининым во главе прибывает в усадьбу Пожарского – чтобы, значит, просить его принять командование. Но какая горестная неожиданность: князь-то при смерти. Буквально с минуты на минуту испустит дух. Успевает лишь завещать народу все свое имение (включая земельные угодья) и попутно распорядиться насчет жены и сына:

Сожгите их! – Да изверг иноземец

Не поругается моей супруге

И сироту князей в полон не во́зьмет!

После чего опускается на подушки и ни на что более не реагирует. Депутация молча проливает слезы, утираясь рукавами армяков.

Но тут Минин внезапно впадает в транс. Походкой лунатика приближается к одру умирающего и долго всматривается в потолок зрительного зала. Как бы дожидаясь, чтобы его переключили на режим громкой спецсвязи. После неслышимого никем, кроме него, гудка (или щелчка) начинает говорить.

Творец! О, преложи Твой гнев на милость,

Всех нас возьми, но жизнь ему продли;

Всех порази смертельною косою,

Но дай ему все наши жизни вместе!

Ответа нет. Минин, однако, не сдается. Стихи назойливей, предложения – заманчивей.

Есть у меня жена и дети… Боже!

Возьми меня и их, мы здесь не нужны;

Скажи, я принесу Тебе на жертву,

Что повелишь! Но жизнь ему продли!

В тишине слышен только метроном Чейн-Стокса. Минин конкретизирует условия сделки – слегка смягчая их:

Моя жена пускай меня разлюбит,

Пусть дочь моя умрет в недуге тяжком,

Пусть сын неблагодарность мне окажет…

(Я читал этот текст вслух одной умной и образованной женщине, и в этом месте она прервала мое чтение. «Подожди, – сказала она, – но это же…» – «Да», – сказал я и продолжил читать. – Н. Е.)

‹…› Он (Минин. – Н. Е.) хватает пациента за руку – и чудо наконец-то наступает: раб Пожарский открывает глаза и сообщает, что чувствует себя превосходно. Все падают ниц и простирают руки к небу. Святая Русь, будем считать, спасена, поскольку теперь-то очевидно: Господь ее простил. Ради Минина, раз уж он такой беззаветный фанатик православия. ‹…› Минину, наверное, даже не придется отвечать за базар. (Хотя, например, жена – просто для порядка – могла бы и разлюбить.) А княгиня-то, я думаю, как рада, что ее не сожгут.

Забавляйтесь. Но сверхъестественные факты попадаются даже в истории литературы. Чтобы далеко не ходить – ну как вы объясните, что в 1915 году вот этот самый кукольниковский текст превратился в стихотворение Анны Ахматовой. Дай мне горькие годы недуга, Задыханья, бессонницу, жар, Отыми и ребенка и друга – и так далее, – только отведи опасность от родного государства».

Неплохо, правда? À propos – и в нем открытие, литературоведческое. На самом-то деле я думаю, что такие à propos тоже злили «аспирантов философии», верных бойцов СНОП, как злили инспектора Лестрейда выходки и находки Шерлока Холмса. Он со всем Скотленд-Ярдом вовсю старается, а тут приходит какой-то псих со скрипочкой – и всё как на ладони. И что обиднее всего – всё на ладони и лежало. Бери, читай, сравнивай. Ну кто ж полезет Нестора Кукольника читать?

Трудности чтения

Здесь, правда, закавыка. Не так-то это просто: в высокодуховной России, озабоченной проблемами безопасности, в том числе и информационной, читать. Я был свидетель умиленный, как читал Самуил Лурье в Публичке «Московский телеграф» и прочие повременные издания начала XIX века. Это, знаете ли, материал для фельетона Михаила Золотоносова.

Для начала Самуилу Лурье сообщили, что как он есть пенсионер, то (невзирая на членство в Союзе писателей) такую ценную книгу, как «Московский телеграф» за 1826 год, ему выдать не могут. Вот если он притаранит какую-нибудь бумагу из учреждения, что «Московский телеграф» и прочие ценные издания ему нужны не для развлечения, а для общественно-полезного дела, тогда – пожалуйста.

Притаранил… из журнала «Звезда». И что выдумаете, ему сразу выдали конволют? Фига с два. Его отправили в отдел микрофильмов в новом здании Публички на Московском проспекте. Внушительное такое здание в стиле необрутализма. А вы знаете, что такое микрофильмы Публичной библиотеки? О, вы не знаете, что такое микрофильмы Публичной библиотеки! Это – чудо техники второй половины 50-х годов ХХ века. Диафильм и диапозитив. Все глаза испортишь, глядючи в экран и регулируя освещенность оного, ну и ручками, ручками тяни пленочку, аккуратненько, чтобы в точности попасть на освещенный экран.

Но это еще не всё. Вы будете-таки смеяться: пленка оказалась засвеченной. Самуил Аронович – обратно на Садовую, 18 (ст. метро «Гостиный двор» по прямой ветке от ст. метро «Парк Победы»). А ему там – в лоб: «Пленка засвечена? А документ? Документ, подтверждающий, что пленка засвечена, где? Вот тут на требовании должен быть штамп: “Пленка в неисправном состоянии”. Будьте любезны…» И вот так пожилой литератор, которому жить оставалось два года, нарезал круги от ст. метро «Гостиный двор» к ст. метро «Парк Победы» и обратно. Материал собирал для книги о другом литераторе.

Господи боже мой, ну почему в России при любом историческом повороте наверху (на самом нижнем верху и самом верхнем верху) всегда и во все времена оказываются… конвойные овчарки? Верные (пропустим мат) Русланы? Кстати, вот эти вот «обстоятельства места и времени» («в России»… «всегда») тоже немало поспособствовали согласному обиженному вою по поводу «Изломанного аршина».

Самуил Лурье умело и безжалостно ломал дорогой сердцу каждого образованного патриота-интеллигента миф о золотом веке русской культуры. Не было никакого золотого века, спокойно доказывал Самуил Лурье. Талантливые и даже гениальные люди были. И было им очень-очень тяжело. Не легче, чем бывало всегда. И как может быть золотой век культуры в стране XIX века, основа экономики которой – рабский труд, а основа политики – неограниченная власть одного человека?

Самуил Лурье совершенно сознательно осовременивал реалии начала российского XIX века, о чем он мне (чем я горжусь) написал в письме от 27 февраля 2015 года в ответ на некоторые мои соображения о его книге:

«А суть “Аршина” действительно не в том, чтобы обличить современность, попрекнув ее сходством с подлой, рабской империей. И не в том, чтобы наоборот. А в том, что описывается одна и та же структура. Да, не девшаяся никуда. Один и тот же способ мышления…»

Долгое прощание

«Возвратимся паки на первую беседу, от нюдуже изыдохом», – как писывал во времена оны протопоп Аввакум, а Самуил Лурье, его цитируя, продолжал: «…и бесстрашно прыгал обратно. Спиной вперед. Текст при этом никуда не возвращался, а только взлетал еще выше, как воздушный змей». Не уверен, что у меня получится. Попробую. Вы не забыли, я в самом начале сообщил: «Писать о Самуиле Лурье трудно. По трем причинам». Первые две перечислил и, елико возможно, постарался их преодолеть. А третья?

А третья – самая главная, самая парадоксальная. Дело в том, что, начиная с романа о литераторе Писареве и заканчивая последней повестью «Меркуцио», Самуил Лурье сам о себе все написал. Причем в том самом жанре, который я вот сейчас осваиваю. В жанре последнего слова. Прощального слова.

«Такая забава была в 167-й мужской: распинать Христа. В полутемном коридоре человека – того, кто был мной в 1952 году, – два сапиенса постарше и, соответственно, покрупней ставят спиной к стене и к ней же прижимают разведенные руки. А еще один сапиенс берет этого человека за подбородок – и бьет об стену его затылком.

Тринадцать сотрясений мозга! (За два года насчитала тогда и уверяла меня впоследствии моя мать. Наверное, все-таки меньше.) Я их даже немножко полюбил: не надо было в школу; однажды (наверное, не однажды) купили плитку шоколада; я лежал в постели, и мать читала мне Диккенса: “Жизнь и приключения Николаса Никльби”.

Разбитое колено, сломанный нос. Какие пустяки. И даже самый мрачный день – 14 января 53-го – теперь вспоминаю почти смешно. Хотя и не смешно.

Эй, однокорытники! Если кто из вас еще жив и если кого иногда, случайно, пощипывает совесть, – не горюйте! Страна боролась с космополитизмом; в частности, вы – со мной. Все нормально. Мне посчастливилось: видать, крепкая была башка. Вам не удалось выбить из меня, как пыль из коврика, – этот самый космополитизм.

Не то чтобы я этим гордился, гордиться тут нечем, да и не умею я чувствовать гордость (как выяснилось – и страх; да, представьте, сам удивляюсь). Но как-то радует меня, что я жил и умру безродным космополитом. Как всякий разумный человек.

Как лучшие из тех, кого я встретил в жизни; кого читал; про кого читал.

Называю наугад: как Спиноза. Как Лермонтов. Как Шаламов. Как Оруэлл. Как Брэдбери.

Как мой Меркуцио».

Думаю, что в конце семидесятых, когда Самуил Лурье принялся за книгу о Писареве, он понял? почувствовал? – что-то заканчивается, завершается, и он вместе с этим заканчивается, завершается. Уходит. Дело не в канцере, хотя болезнь – таинственная, мистическая. Дело в другом. В том, о чем отлично сказал одной строчкой Борис Слуцкий: «Я знаю, что “дальше – молчанье”. Поэтому поговорим…» Вот Самуил Лурье и говорил, зная, что дальше – молчанье. Поэтому он и говорил так веско, что чувствовал: он говорит последние слова. Он говорил о себе и об умирающей вместе с ним культуре: свободолюбивой, космополитической, индивидуалистической, поневоле… пессимистической.

Да, пессимистической, поскольку он видел и понимал: хрупкий росток свободы нипочем не приживается на родимой почве. Родимая земля все роет окопы, могилы глубокие роет. Довольно жуткое ощущение: все то, что дорого тебе и таким, как ты, абсолютному большинству населения твоей страны – по фигу бантик. Ты веришь в то, что «пусть личность не больше, чем глаз муравья, – но личность есть личность! Так думаю я!», а вокруг радостный хор: «Единица – вздор, единица – ноль… голос единицы тоньше писка».

Есть нечто куда более важное, чем личность: партия-держава-церковь-органы безопасности-деньги, и лучше, чтобы вот это все, все вот это, – в одном флаконе, одним словом, на одном дыхании (Джойс любил составлять такие суперслова)…

Процитирую-ка я напоследок финал короткой рецензии Лурье на книгу: «Андрей Сахаров. Елена Боннэр. Дневники»: «Ну и что касается народа. В Горьком к А. Д. иногда подпускали какого-нибудь агрессивного резонера, зачем – сейчас увидите. Вот вам конспект диспута:

“Когда я копал яму под дубок, ко мне подошел молодой человек в военной форме ‹…› Он был слегка выпивши (а может, не слегка). Он хотел со мной поговорить по душам. Его вопросы – чего я добиваюсь? Его тезисы – 1) Не надо с. ть против ветра. 2) Не надо идти на поводу у жены. 3) Русский Иван проливал кровь, он должен быть главным в мире. Я сказал – добиваюсь – 1) чтобы оружие (он говорил об оружии) не было использовано для нападения или шантажа; 2) чтобы хорошие люди не сидели по тюрьмам (его реплика: «… с ними, пусть сидят»)…”

Собственно, вся история России сводится к этому диалогу. Последнюю фразу исполняет многомиллионный хор в сопровождении оркестра».

Тонкие и умные люди хорошо распознавали прощальность текстов Самуила Лурье, буде то колонки, рецензии, статьи или книги. У меня был друг, замечательный историк Олег Кен. Однажды я принялся нахваливать ему колонки Самуила Лурье в газете «Дело». Он покачал головой: «Очень талантливо. Но я не могу их читать…» – «Почему?» – удивился я. «А такое впечатление, что слышишь голос: “Товарищи пассажиры! Крышка гроба закрывается. Следующая остановка…”»

Он тоже умер. И я как собака вою над его головою. Над всеми их головами.

«Сеанс», 15 октября 2015

Вадим Жук. Мало поговорили. Мало выпили

Вспоминающий обычно говорит о себе.

Чего же мне менять так славно устоявшийся обычай.

В Калифорнии была весна, и было жарко. Я малость выступал в Америке и оказался в полутора часах езды от Сани. У своих друзей. С которыми и С. А. через меня подружился.

А пока он проехал эти полтора часа.

Мы стали пить горячий черный кофе и запивать его холодной белой водкой.

Это на солнце очень полезно. Мы говорили о Гоголе и обо всей литературе сразу.

Мне казалось, что я мыслю и говорю наравне с ним. Это бывают такие высококачественные собеседники, которые удивительно умеют тебя слушать, что бы ты ни молотил. Вот и Саня из таких. Право называть его таким образом я заработал за несколько предыдущих встреч еще на родине.

Я и не читал его, а он сразу явился ко мне легендарным.

Потом почитал. Обомлел от «Аршина». Еще и потому, что Николай Полевой и мне был близким человеком.

Когда я занимался переводами «Гамлета» на русский, именно Полевой со своим неточным и страстным переводом нравился мне больше всех переводчиков XIX века.

«Аршин» – книга очень для меня. Такого рода литература о литературе мне ближе всего. Такой стиль письма, такое свойское обращение с читателем и героями чрезвычайно мне по сердцу.

Очень горжусь тем, что, уже будучи москвичом и прочитав книгу про Полевого, я немедленно навязал это чтение своим приятелям Виктору Шендеровичу и Михаилу Шевелёву.

Они пригласили блистательного автора в свои радиопередачи, и он наговорился с широченной аудиторией.

Мы пили холодную белую водку и запивали ее черным кофе. Под желтый-прежелтый лимон.

Саня на этой жарище был в какой-то курточке. Хозяин дома, заслуженный артист России, сказочный кукольник Эдуард Драпкин, повел нас в свою мастерскую показывать скульптурные работы.

И я опять поразился Саниному умению выслушивать и хвалить.

Перед поездкой моей в Америку мы переписывались. Лурье одобрял мои стишки, писал, что они поднимают ему настроение. Чем необыкновенно поднял мнение сочинителя о себе.

В своем последнем письме я написал, что от чтения его книг поумнел. Он в своем последнем письме обрадовался моей доброте. Видимо, что-то он имел в виду.

Господи! Потерю собеседника, да еще такого уровня, можно сравнить только с утратой любимой женщины.

Не исключено, что я был последним-предпоследним человеком из-за океана, встретившимся с Самуилом Ароновичем.

Был апрель. Потом пришел июль.

Впрочем, я продолжаю собеседовать с Саней, прочитал и алмазную россыпь двух томов Гедройца. И книгу о Писареве. Умнею мал-мала.

Нина Катерли. «…Сейчас вы подписали себе путевку в тюрьму»

С Саней Лурье я познакомилась в начале 1976 года, когда принесла свои рассказы в «Неву». Он был моим первым редактором – и остался им до конца.

Вскоре мы подружились, и у нас возникла традиция: каждое утро мы с Саней созванивались и обменивались впечатлениями – как прошел день и что случилось в отечестве. Хорошего было мало. Например, когда в 1984 году «Нева» напечатала мою повесть «Полина», нам с Саней досталось и от первого секретаря Ленинградского обкома Льва Зайкова, и от армейской газеты «Красная Звезда». Там, в повести, подруга героини сказала про ее бывшего мужа, офицера, что он, мол, «был серый, как валенок». Это было расценено как клевета на всю Советскую армию. Авторы газетной статьи требовали привлечь к строгой ответственности меня и С. А. Лурье как редактора, пропустившего крамолу в печать.

Хорошее в отечестве началось с перестройкой и продолжилось в то время, которое дураки называют «лихими девяностыми», а мы – временем свободы и надежды.

В 1991 году случился путч. Помню, как 19 августа пришла на площадь к Мариинскому дворцу, а оттуда – в редакцию газеты «Невское время», расположенную по соседству. Первым, кого я увидела там, был Саня Лурье – он правил какой-то текст. Это был текст обращения, под которым он тут же поставил свою подпись. Я подписала это обращение тоже, и Лурье, усмехнувшись, сказал: «А вы понимаете, Нина, что, может быть, сейчас вы подписали себе путевку в тюрьму?»

Тогда мы, несколько человек, поставили под обращением подписи, на следующий день оно появилось в «Невском времени», а еще – напечатанное в виде листовки, которая была ночью с 19 на 20 августа расклеена по городу. Привожу это обращение целиком:

Сограждане!

Неужто нам только померещилось, будто наша жизнь имеет смысл, а у нашей великой Родины есть будущее? Неужто полдюжины изменников отнимут у наших детей последнюю надежду увидеть родную страну свободной, цивилизованной, счастливой? Неужто отдадим их в полное распоряжение партийных, полицейских, армейских начальников – сытых, бездарных, бесчестных?

Заговорщики задумали погубить страну. Если мы им это позволим – мы заслужили свою судьбу.

Не позволим! Нас – 300 миллионов. Мы не рабы!

М. Молоствов, С. Лурье, М. Герман, Н. Катерли, Г. Николаев, К. Азадовский

Четыре года спустя случилась история с Союзом писателей Санкт-Петербурга, который решил объединиться с «красно-коричневым» Союзом писателей России. Точнее, так решили чиновники из городской администрации.

Как ни удивительно, многие наши коллеги по Союзу с этим согласились. Их, видимо, не смущало членство в одной ассоциации с Куняевым, Прохановым, Михаилом Назаровым и другими черносотенцами – у нас же эта идея вызвала чувство брезгливости. Так что когда большинство петербургских писателей все-таки проголосовали за объединение, мы с Саней Лурье, Константином Азадовским и Евгением Анисимовым вышли из зала, а затем и из Союза писателей. Вскоре Союз покинули Яков Гордин, Наталия Рахманова и многие другие…

Сани больше нет. Очень не хватает сегодня его смелости и бескомпромиссности, которые он сохранил до последних дней. Не хватает Саниного острого глаза, безупречного вкуса и чувства слова, не хватает наших ежеутренних разговоров – особенно сейчас.

Николай Крыщук. Теория точек. Литературное отступление из ненаписанных воспоминаний о Самуиле Лурье

К слову. …Еще где-то в начале наших встреч мы с Саней уговорились, что будем оставаться на вы. Все уже не раз перепьют друг с другом на брудершафт, исфамильярничаются вдребезги, а мы останемся, как в первый день знакомства. Идея была правильная. Меня часто коробило тыканье со стороны людей ему не близких, а то и неприятных. Исключение – друзья юности.

Письма из Пало-Альто. Жили в одном городе, поэтому письма были редкостью. Разве что прислать любопытное видео, актуальную цитату, обменяться текстами или о чем-нибудь напомнить. Пошли письма уже из Пало-Альто. Интонация общения С. Л., попутных замечаний и рассуждений, настроение, каждодневная борьба с болезнью в пользу жизни и литературы в них хорошо видны. А также пробившаяся в слово мелодия отношений, которая до того старалась обойтись без слов. Фрагменты из писем С. Л. пройдут сквозь этот текст.

«…Завтра у меня начнется химия, и какое-то время, говорят, мне будет трудновато общаться, в том числе и письменно. Так что не волнуйтесь, если возникнет пауза. Я и это письмо откладывал до наступления полной ясности. Полная – не наступила, но все-таки можно оценить шансы.

Они не так плохи. В частности, сегодня выяснилось, что мозг пока не затронут. На что никто особо не надеялся, потому что мне досталась особо коварная разновидность: распространяется очень быстро и первым делом бросается в голову. Таким образом, лечение начинается вовремя, и шансы есть. ‹…› Хотя не очень большие: выздоравливают 20 процентов. Из остальных многие получают возможность провести в терпимом и рабочем состоянии года два. Это не так мало, как мы с Вами понимаем» (27 августа 2013 года).

О прозе. Природа игры и природа совести таинственны сами по себе. А уж то, как они сплетались и были завязаны узлом в Самуиле Лурье, вообще трудно поддается описанию. Артистизм был и в составе его деликатности, и в тонком ритуале обольщения, и в умении, не обидев, сказать в глаза трудную правду или, напротив, вложить пощечину в лукавый комплимент.

Все, в чем не было умного изящества, представлялось ему не просто свидетельством бесталанности, но следствием бессовестности и небрежного отношения к жизни. Про себя говорил: главная в жизни страсть – чтобы текст был хороший. Какая связка, заметьте: страсть – текст. Связка, знакомая всякому истинному поэту (строки Пастернака и Мандельштама просятся и в эту строку). Об одном известном литераторе С. Л. как-то сказал, что было явной автохарактеристикой: пишет статьи и прозу, а живет, как трагический поэт.

Итак, страсть, совесть, смысл, игра – природа одна. К примеру, С. Л. любил футбол и знал в нем толк. Любил изобретательность, ум, смелость, комбинацию. Быть может, несколько литературно. Потому и судил ее по тем же правилам, что и беллетристику. Красиво играют, техника, остроумные передачи, но как только подходят к воротам – забыли, зачем пришли. Озираются, как эскимосы в парной.

Наши тоже: столько накрутят литературы, и неплохой, неплохой, ничего не имею против. И так называемый интеллект. Только не помнят, ради чего бежали.

Тема прозы для Лурье – особая, поскольку находится внутри авторской претензии. Фрида Кацас, в советские еще времена, заказывая внутреннюю рецензию на рукопись Лурье, просила подчеркнуть, что мы имеем дело с прозой. Думаю, это была их совместная с автором просьба.

В предисловии к книжке своего аватара С. Гедройца Самуил Лурье в легкой, как и полагается, манере заметил: «Он, видите ли, старается писать критику – прозой». А вторая книжка С. Гедройца «Гиппоцентавр» носит вполне прозрачный подзаголовок: «Опыты чтения и письма».

Чуть ли не на второй-третий день нашего знакомства я от него услышал: интересно, кто может заставить меня прочесть хоть страницу бессюжетной прозы? И в эти же дни: я не могу писать прозу: «Он вошел, прикрыл за собой дверь, сел на стул спиной к окну…» Нет, нет! Из стыда не смогу.

В 1990-е годы Самуил Аронович предложил мне напечатать в «Неве» повесть «Короток твой дар, милая…», которую слышал до этого в устном исполнении. Мгновенно поставил в номер. Но – ни слова о тексте. На следующий день я спросил, значит ли это что-то? Он ответил: не поверите, всю ночь из-за этого не спал. С тем же вопросом: почему ничего не сказал? Дело в том, что две недели назад я уничтожил текст, один к одному похожий на Ваш. Свой уничтожил, а Ваш печатаю. Не знаю, как объяснить.

Этот разговор, как многие, многие, остался без завершения. Уничтоженная им проза, что легко вывести из ее сравнения с моей, была бессюжетной. Но главное, скорее всего, в другом: Лурье прельщала и ему же претила исповедальность. Особенно в ее душевном изводе. Ахматовское «Весь настежь распахнут» – точно не про Лурье. Потому и к мемуарам относился с опаской – слишком много автора. На соображение, что без этого нельзя написать ни строчки, отвечал молчанием. Про себя говорил: как мемуарист – я ноль. И действительно не написал ни строчки. Думаю, просто отрезал от себя этот соблазн.

Мемуарист должен быть кем-то вроде тайного агента, писать честный, анонимный отчет о своих наблюдениях. Только факты. Но все хотят быть свободными художниками, то есть толковать о своем и о себе. Таков примерно ход его рассуждений. Помня об этом, пишу, изымая из текста все, что касается наших долгих отношений, все, что может показаться чувствительностью. Песня умирает в горле.

Речь Сани не закавычиваю. Как он расстраивался, когда устно или письменно его цитировали! Как будто, стало быть, ручаются, а при этом все вранье. За точное воспроизведение речи не ручаюсь, пишу, как помню. И только о литературе.

По поводу прозы: это были, конечно, мучения больше автора, чем критика. Прозу свою он все же изобрел, блистательную. Вернее, попал в нее, сразу, как будто с ней родился. И она с годами менялась, как свойственно прозе, а отнюдь не критике. Это был, я думаю, в нашей прозе-критике «случай Жуковского». Автор скрыт за чужими текстами и персонажами. О Лурье читателю известно меньше, чем о С. Гедройце. Зато уж тут исповедальность небывалая, какая возможна только в лирических стихах.

Не раз сталкивался с резким неприятием некоторых эссе Лурье. Таких, например, как о блоковской «Клеопатре» («Самоучитель трагической игры») или о Тютчеве («Тютчев: послание к N.N.»). В последнем, как мы помним, речь о том, что «грамматика Тютчева упорно, ценою тончайших ухищрений уклоняется от употребления глагола “любить” в первом лице единственного числа». Клевета на гения! Как можно?! Но ведь это о себе, пытался возражать я. О Блоке и Тютчеве, разумеется, но еще и о себе. Ответ: вот пусть о себе и пишет.

Что сказать? А Пушкин не оклеветал ли Сальери? А Жуковский не украл ли произведения Шиллера и Грея? А Тынянов, обнаруживший в Грибоедове или приписавший ему собственные черты? Есть замысел, есть жанр. В угоду им сжигается много жизненного материала. Самуил Лурье изобрел жанр собственного имени. Так или иначе, с этим теперь придется считаться. Если же в основе доказательства лежит грамматика – тем более.

«…Медицина здесь – человечна. Я ведь в университетской клинике, принимающей больных любого уровня достатка со всей округи. Областная для бедных как была в 19 веке клиника Московского университета. И здесь все заточено на одну идею: чтобы человеку было как только можно легче, потому что он – каждый – заслуживает сострадания и заботы. Так жаль наших родителей. И всех, всех. А как я все это переживаю, дорогой Коля, про это напишу как-нибудь отдельно» (4 сентября 2013 года).

«…Лечение выдерживаю. Живу практически на курорте. Замечательная природа, погода, еда. Видеозапись, где мы поем про Кейптаунский порт, меня тоже немножко тронула (видеозапись Даниила Коцюбинского с дня рождения Леонида Дубшана. – Н. К.). Текст про Кармен я оборвал где пришлось – потому что Андрей (Андрей Арьев, соредактор журнала «Звезда». – Н. К.) действительно задержал из-за него номер. Послал ему, посылаю и Вам, хотя тема раскрыта лишь процентов на 60. Но это было просто физическое упражнение для отравленной головы, чисто личная медитация. Впрочем, если такое приличное состояние, как сейчас, продлится еще хоть несколько дней, – может, и допишу (хотя бы для себя)» (13 сентября 2013 года).

Проза (продолжение). Но было и еще в отношении Лурье к прозе противоречие не противоречие – особенность. К так называемой серьезной прозе относился с подозрением, предпочитая ей беллетристику. Недолюбливал Пруста и Музиля. Над многоумным Умберто Эко издевался: «…через каждые, предположим, десять страниц герой романа должен перекусить, или прогуляться, или справить нужду, и не машинально, а с чувством. Цитируя чьи-нибудь стихи (оставим ему на эти случаи т. н. книжную, как бы чужую память), афоризмы. Вообще, размышляя как можно глубже. Чтобы читатели устыдились испытываемой ими скуки. Чтобы поняли: их кормят отборной философской прозой – с подливкой из утонченнейших пейзажей, между прочим, – и нечего тут. ‹…›

Выделить – копировать – вставить. Выделить – копировать – вставить. И опять перерыв: телефонный разговор, или сновидение, или с прислугой поболтать – мало ли стилистических средств».

Легко разоблачая механику подобных текстов, охотно признавался, что подобная неприязнь и непонимание – его недостаток: столько достойных людей перед этими писателями преклоняется.

Из Штатов попросил меня прислать что-нибудь из прозы. Я послал рассказ «Умереть я не боюсь». В ответ получил: «Большое спасибо за текст. Мне в нем нравится все, что проза. А беллетристика (логика событийной комбинации) не увлекает, жаль. В последнем романе Вы этот внутренний конфликт, мне кажется, преодолели» (12 октября 2013 года).

Последний роман («Ваша жизнь больше не прекрасна») Лурье понравился. Прочитав его еще в рукописи, он написал мне большое письмо с редким для него набором комплиментов. В частности: это большая книга. По-настоящему большая.

Последний повтор явно отсылал к нашему разговору у него дома. Взяв с полки недавно подаренный ему двухтомник общего знакомого, он покачал его в руках, взвешивая, и сказал: «Сдается мне, что это одна, причем маленькая книжка».

Я почти пожаловался, что только закончив роман увидел, что многие главки заканчиваются одной фразой: «Но вышло все не так». Он с удовольствием: так это и создает темп.

Когда роман был отвергнут журналом, Лурье тут же написал письмо своему приятелю, который руководил другим журналом. Оттуда пришел еще один отказ, который, как и первый, никак не вязался с многочисленными лестными характеристиками. Саня взялся за подбородок, грустно повел головой и улыбнулся: «Какую биографию делают Вашему роману». Но криминально прославляющей меня истории не случилось. Буквально через три-четыре месяца роман был опубликован издательством «Время».

Тяга к беллетристике («логике событийной комбинации») внятно ощущалась в его собственной прозе. Первая проба повествовательности была, конечно, в «Литераторе Писареве». Но и во всех вещах последнего десятилетия это стремление чувствовалось, вплоть до «Изломанного аршина» и «Меркуцио». Однако природа его дара была все же в другом.

Он умел дать эмблему судьбы, в которую были заключены и характер героя, и его эпоха, и поэтика. Чего стоит одна строчка о Данте, который всегда был повернут к эпохе в профиль. Несомненное родство с прозой и стихами Мандельштама, отчасти с прозой Герцена (и о том и о другом пойдет речь в беседе, фрагменты которой я приведу ниже). Как и Мандельштам, по определению Берковского, Лурье «намеренно сокращает дистанцию между культурным фоном и фигурой, помещенной на этом фоне, – поэтому связь того и другого ощущается более конкретной и конкретнее становится сам фон». И конечно, он также в своих историко-культурных опытах «действует не как теоретик, а как поэт».

И еще Берковский о Мандельштаме и, как мне видится, о Лурье: «Мандельштам работает в литературе как на монетном дворе. Он подходит к грудам вещей и дает им в словах “денежный эквивалент”, приводит материальные ценности, громоздкие, занимающие площадь, к удобной монетной аббревиатуре».

Бытует мнение, что для Лурье после Гоголя, Достоевского, Тургенева и Толстого литература как бы не существует. И другое, принадлежащее, кажется, Виктору Топорову: Лурье не признает литературы после Бродского. Оба суждения, мне кажется, критики не выдерживают. Но резон в них все же есть.

Нужно еще подумать и сообразить, почему Лурье за долгую литературную жизнь не откликнулся почти ни на одно из достойных имен (о прозаиках средней руки писал). Но ни строчки о Трифонове, например, Шукшине или Казакове. И С. Гедройц писал хвалебно по большей части о книгах исторических и документальных, о мемуарах и исследованиях.

Чехов. Были, конечно, свои пристрастия и антипатии. Так, практически ничего не написал о Чехове. Только о том, что герои его, мечтающие о счастливой жизни через триста лет, через пятнадцать столкнулись бы лоб в лоб с большевиками. Я не раз говорил ему полушутя, что у него остается долг перед Чеховым. Чаще всего отмалчивался. Однажды только сказал совершенно в чеховской, между прочим, манере: если бы понял, зачем Старцев поехал по записке Котика на кладбище, непременно написал бы.

Санина жена Эля рассказала, что незадолго до смерти он попросил читать ему вслух всего Чехова. В конце сказал, что и на этот раз ничего не получилось. Так и не сумел полюбить.

«…На людей, подвергающихся лечению вроде моего, время от времени накатывает fatigue (мед. термин здешний) – смесь хандры и лени, по-русски обломовщина. Руку не поднять, шагу не шагнуть, слова не вымолвить, не то что написать. Это я так прошу прощения за паузу в переписке. <…> Мыслей у меня стало мало. Наблюдаю жизнь белок, галок и соек. Сойки – синие. Галки – черные. Белки тоже чаще черные, но есть и серые, и светло-дымчато-коричневые. Белки между собой перемяукиваются, а не только перещелкиваются. И галок нисколько не боятся. Дела мои объективно нехороши, а субъективно – неплохи. К зиме, надо думать, эти линии сойдутся и выберут общее продолжение» (4 октября 2013 года).

«…Живу как большая больная собака – от кормежки до кормежки, в промежутке полусон. О работе можно думать (скорей мечтать) в начале третьей недели после сеанса химии, когда наступает просветление, – но тут-то и наступает время сеанса следующего. Все рассчитано чуть ли не по часам. Но вот как раз сейчас передышка, и я строю разные мелкие планы – как разберусь со старыми текстами, и т. п. Однако дети считают, что я должен, не поддаваясь болезни, жить интенсивно, – и вот, например, сегодня повезут в оперу Сан-Франциско на “Фальстафа”. В сущности, все похоже на обыкновенную мирную старость. Только наступившую слишком внезапно» (12 октября 2013 года).

Уместность и правда. Сын филологов, запойный читатель в детстве и юности (а что еще было делать, говорил, в сталинской коммуналке?), он ощущал художественный уровень золотого века как норму и одновременно эталон. Чувство уместности и правды, вплоть до бытовых мелочей и психологического обоснования даже незначительных сюжетных ходов, было развито в нем чрезвычайно. Лурье проверял произведение, возвращая его в плотность исторической и бытовой повседневности. Недаром в «Иронии и судьбе» уделяет столько времени изучению Придворного Календаря 1772 года, показывая, почему Петруша был отправлен именно в Оренбург и почему отправился в дорогу не ранее 2 декабря: иначе не мог бы встретиться в оренбургской степи с Пугачевым, который объявился там лишь в конце 1772 года. Так же подробно выясняет денежные обстоятельства Макара Девушкина. Сверяет бытовую подлинность событий в «Медном всаднике» с документами и воспоминаниями и не без удовольствия указывает Пушкину на ошибку. Все по-честному: ведь предупреждает автор в предисловии, что «происшествие, описанное в сей повести, основано на истине», а подробности «заимствованы из тогдашних журналов». Надо проверить. «Тут единственная в МВ недостоверность, по-современному сказать – лажа. Разумею встречу с беззаботным перевозчиком. Неоткуда было ему взяться, – нелепо было и звать, – и лодок целых не осталось. И чрезмерная все-таки беззаботность (если только это не был Харон): такие волны, такой ветер, и хоть глаз выколи, ни единого ориентира. Как бы ни был нужен гривенник» («Ужасная пора»).

В эссе «Гоголь, Башмачкин и другие» Лурье внимательно читает «Полный месяцеслов», чтобы изобличить шутку Гоголя, заставившего родителей назвать своего сына Акакий. Все это не из педантизма, понятно, а из желания понять игру автора, его замысел и проблему героев в ее реальности, что часто приводило к опрокидыванию распространенных трактовок.

Редакторские катакомбы. При этом С. Л. был не только уникальным читателем, но и внимательным, терпеливым и благодарным редактором. Больше четверти века проработал в не лучшем из советских журналов. Не только пробивал, порой удачно, рукописи сквозь заслон редакции и цензуры, но и радовался малейшему проблеску таланта. Однако и ад этих лет не поддается воображению. Читатель от Бога, болезненно реагирующий на неверное слово и фальшивую интонацию, десятилетиями, изо дня в день ежедневно шел на пытку, погружаясь в пыльные тексты с вредоносным запахом, сквозь которые ухмылялся автор, пребывающий в сложной, эмбриональной позе неузнанного гения.

Вряд ли таким представлялось мученичество человеку, прочитавшему в юности собрание сочинений Александра Блока. Но для него, умевшего радоваться красивой шутке, выученным наизусть дворикам и переулкам Петербурга, дождю, свежему огурцу, наконец, идея гибели не была посторонней. А служение и долг всегда представлялись доблестью. Разумеется, он мог найти место поспокойнее. Хотя бы сотрудником Всесоюзного музея А. С. Пушкина в Ленинграде, где до «Невы» проработал год. Но в журнале Лурье, так или иначе, мог служить литературе. А снобизма в нем не было.

Редактура – чудовищно трудное ремесло, о чем не подозревает разве что безграмотный «офисный планктон» и самоуверенные авторы. Чудовищное ремесло и редчайший дар. Отчасти противоположный авторству, поскольку предполагает любовь к чужим текстам. А за ними может никогда не встать не только гений, но и способный старатель. Потенциальные обитатели психушек, пораженные экземой иждивенчества, косноязычные тугодумы, самовлюбленные болтуны.

И к каждому надо обратиться душой, превратиться хоть на миг в них. Это непременно, непременно, каким бы мерзким и неопрятным ни казался или ни являлся автор. Слова Щепкина, пущенные по миру Гоголем: «Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит», гуманные по отношению к автору, изувечивают мозг и душу редактора. Ведь это процесс серьезный, полный, человеческий, о нем невозможно забыть к вечеру и стряхнуть с себя утром. Удивительно, что Самуил Лурье сумел сохранить в этих условиях и себя, и свой дар. Их почти не тронули сырость и слепота редакторских катакомб, в которых он провел бо́льшую часть жизни.

«…Совсем-совсем не чувствую смысла делать что бы то ни было. Ну да ничего. Вся жизнь так проходила. Очень остро хочется не то чтобы алкоголя, а – свободы выпить, которая в одиночестве радует лишь до первого глотка» (29 октября 2013 года).

«К счастью, я успел – за часы до начала последнего курса – дописать текст. Хотя и не придаю ему значения. Но доволен, что написал его. Посылаю – потому что все время хотел послать, – и прошу прощения за то, что он такой длинный; на экране читать трудно. Когда писал, думал и про Вас, и про Олю, и про Ваших детей. И про своих, само собой» (28 декабря 2013 года; судя по дате написания, речь идет о повести «Ватсон»).

Личный счет в Гамбурге. Чувство, что С. Л. из числа имеющих право, было, я думаю, у всех. Ему верили не просто как литературному мэтру, но как полномочному представителю правды, минеру с безукоризненным чутьем, который за верность художественного текста ручается жизнью, а против мошенничества хоть в искусстве, хоть в частных отношениях, хоть в политике восстанет с пикой и ружьем, что, пусть и не в такой романтической форме, случалось не раз.

Я был свидетелем реализации этого его свойства – осадить хама, противостоять подлости, сказать коллеге правду в глаза о его тексте (свойство Блока), пойти на риск – на протяжении пятидесяти лет. Никакой паузы, никакой рефлексии – мгновенный ответ. Равно: что в словесной перепалке, что в застольном разговоре, что в начальственном кабинете, что в уличной драке.

Когда мы в редакции «Невы» в первое утро августовского путча писали вместе заметки для «Невского времени», он, прочитав мою, попросил: давайте я припишу от руки. И написал что-то вроде: «Я, Самуил Лурье, подтверждаю, что эти строки были написаны при мне в 12.16, восемнадцатого августа 1991 года в редакции журнала “Нева”…» и так далее. Страничка эта, разумеется, сохранилась, но пишу не из дома, поэтому цитирую по памяти. В этом, согласитесь, был жест обреченного декабриста. Так мы в то утро себя и ощущали.

Он мог писать положительные, даже восторженные рецензии на средние произведения из чувства благодарности. Из чувства солидарности с какой-то мыслью и настроением автора. Бывал в этом именно жанре чувствителен и экстазен. Порой оценки, особенно в маске Гедройца, были просто шокирующие. На прямые вопросы отвечал коротко: я так больше не думаю. Но никогда, разумеется, не писал в угоду общему мнению, имиджу автора, а уж тем более ради выгоды. Пишу об этом из честности, хотя писать об этом смешно. Один известный критик посоветовал Лурье не особенно своевольничать и настаивать на своем, когда предложение поступает от «Литературной газеты» (в то время очень популярной и высокогонорарной). Потом, мол, свыкнутся, где-то что-то можно себе и позволить. Саня рассказывал об этом с усмешкой, исполненной изумленного удивления, которую всегда вызывали у него добрые советы наглого конформиста. Писал за деньги кандидатские и докторские диссертации, а в «Литературной газете» так и не напечатал ни строчки.

Эмоционален, да, но при этом ответствен и честен по самому высокому классу. Только честность – это не эталон из твердого материала. Это процесс, в который иногда вмешивались не столько обстоятельства, сколько чувства. Естественно. Однако круглосуточный, пожизненный процесс – вот что главное. Интуитивный и опасный. Слово «авторитет» в нем отсутствовало. В одной из статей я сказал про него: «Должно быть, у этого человека есть личный счет в Гамбурге». Ему понравилось.

Замечательно, что счет этот предъявлялся не в лекционном жанре, не в специальной беседе под микрофон, а в случайном разговоре, мгновенной реакцией на реплику. Как-то я, подавляя в себе недовольство ретроспективностью, умственной понятийностью стихов Тарковского, сказал Сане, перечитав в очередной раз какой-то сборник, что все-таки Тарковский очень хороший поэт. Да, это так, ответил он, третий том хорош. Но вот интересно – а где два первых?

Мы оба вышли из блоковского семинара Максимова, и отсылка к трехтомнику Блока, к его «трилогии вочеловеченья», для меня была понятна. Диалектическая триада, если применять ее к художественному творчеству, подразумевала непосредственное проживание в тексте возрастных и духовных этапов развития поэта. С некоторой осторожностью их можно выделить не только в трилогии Блока, но и в стихах Пушкина, например, Цветаевой, Пастернака, Бродского. Тарковский начал сразу как бы с этапа завершающего, предстал перед читателем не только зрелым стихотворцем, но зрелой личностью. Вся жизнь предшествующая в синхронном письме отсутствует и только окликается, вызывается памятью.

«…Я чувствую себя неплохо. Как если бы взял и выздоровел. И не знаю, что делать. Такой вариант не рассматривался. Но, по-видимому, это состояние временное. (То есть как у всех людей.) Очень скучаю. Вернее, не чувствую ни к чему интереса. Не пью, не курю, мало и неохотно ем, не читаю, не пишу, практически ни с кем не разговариваю. Не знаю, считать ли это времяпровождение жизнью. Пытаюсь думать о Смерти (не о своей, а о принципе). Но на нее, как на Солнце – в упор не взглянуть. Притом что она так нагло возвышается посреди горизонта и буквально лезет в глаза. Столько умов прошло, и умели ведь писать, – но про нее ничего толкового не придумали и нам не сообщили. Хотя вся литература (не говоря о прочей культуре) – антисмерть. Но не сравнялась еще по высоте. Простите мне этот вздор» (2 февраля 2014 года).

Целое больше суммы частей. Года четыре назад из Струг, в дачной праздности и чтении, я написал ему, что читаю несколько дней кряду Бродского и, к сожалению, а отчасти и к ужасу своему, понял, что, при всей энергии и богатстве, приемы его в принципе исчисляемы, дно достижимо. Саня ответил в тот же день:

«Я тоже перечитывал в июне Бродского. И думал теми же самыми словами. Про то, что сумма приемов конечна и они в известной степени предсказуемы. И еще про то, что когда в стихотворении не выражен жест и/или он слабо мотивирован – получается вместо лирики эссеистика. Что на это сказать (ведь это так грустно)? Что целое в некоторых случаях (каков и этот) все-таки гораздо больше суммы частей. Что И. Б., к счастью, все еще не глупей нас – хотя уже много моложе. (И уже, в отличие от нас, не поглупеет, счастливчик такой.) Что так ведь со всеми: с Пастернаком, Цветаевой, Мандельштамом, не говоря уже об Ахматовой и Блоке. С Набоковым. С Платоновым. Даже, наверное, со Львом Толстым (хотя – финал “Карениной”! Хотя – “Хаджи-Мурат”!) Что непредсказуемых и неисчерпаемых писателей в русской литературе я вообще знаю только двоих: Салтыкова и Чехова. Притом что первый бесконечно сильней, и “Господа Головлевы” – по-моему, лучшее произведение, написанное на русском языке. (Хотя – см. предыдущие скобки.) Что мне ли (или так: об этом ли) мне печалиться, когда невыносимо удручает монотонность собственной внутренней речи. И что чем дольше живешь, тем меньше любишь, в чем и заключается смысл смерти» (август 2012 года).

В письме этом все замечательно и много примечательного. Об отношении к Чехову я уже говорил. А при этом он один из двух «непредсказуемых и неисчерпаемых писателей». Пристрастие к Салтыкову-Щедрину и утверждение, что он «бесконечно сильней» Чехова. Последняя, недописанная работа Самуила Ароновича «Обмокни» посвящена именно Салтыкову. Его самого уже стали называть современным Щедриным. И да и нет. На мой взгляд, фактура его текста богаче. Его эссе просятся в сравнение с лирическими стихами, с которыми Салтыков-Щедрин порвал еще в молодости. И не только как с жанром, но и как с душевным состоянием. Про «Господ Головлевых» я говорил Лурье, что при всей силе многих сцен и самого типа Иудушки Головлева, все же весь роман – развернутая иллюстрация к щедринской, несколько нравоучительной публицистике. Вопросов нет, могучий Щедрин таков, но можно ли при этом говорить о неисчерпаемости? Саня оставался непроницаем.

Со Львом Толстым, вернее с выделенными текстами, тоже не так просто. Финал «Карениной», конечно, потрясает. Но все же это (как бы сказать?) не главный, что ли, Толстой, не собственно Толстой. Это скорее его зашаг в сюрреализм. Для реалиста оправдан тем, что рассказ ведется о героине в состоянии полубезумия. Такое случалось и у Пушкина. В «Пиковой даме», например. В сне Германна «тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком». Замечательно. Но и это ведь не главный Пушкин.

«Хаджи-Мурат». В самом начале эссе «Куст» Лурье задается вопросом: «Спрашивается: из-за чего так мучился (хотя бывало и наслаждение)? Возился дольше, чем с “Карениной”. Что не ладилось, не клеилось? Почему вдохновение так долго не ловилось после первого сеанса? Ведь еще тогда, в “Репье”, все самое важное из нынешнего “Хаджи-Мурата”, все незабываемое уже существовало».

А дело было в том, что не ладился, не клеился сам образ Хаджи-Мурата. В воспоминаниях, написанных к тому же о разной поре его возраста, образ дробился, и старый писатель впервые в жизни не мог сложить его в целую личность. «А надо ему было, судя по всему (точней – судя по направлению движения), не более, не менее, как душу Хаджи-Мурата, его личную бессмертную сущность. Имелись же на бумаге только наружность и приемы поведения, притом поведения в чуждой среде (а наружность – глазами врагов). Плюс краткая биография, верней – досье, составленное из отрывочных сведений, мелькнувших в прессе. Ну и заключительные часы, минуты, секунды. Мало, казалось Толстому, – мало, мало!»

Так и не сложилось.

При этом Лурье пишет об этой повести Толстого как о несомненном шедевре. Почему?

Ответил: понимаете, есть там, например, такая сцена. Хаджи-Мурат въехал во двор. На крыше старик занимается какой-то починкой. Хаджи-Мурат о чем-то спросил его, тот ответил. И всё. Никогда мы этого старика больше не увидим. Никакого отношения к сюжету он не имеет. А в памяти остался навсегда, и никуда уже из нее не уйдет. Вот так выпукло показать, а не рассказать, не отделаться в минуту простоя сюжета небрежным мазком – умел только он.

Да, но ведь, как мы помним, «целое в некоторых случаях ‹…› все-таки гораздо больше суммы частей». Тогда что здесь целое, а что часть? Старик на крыше, как производное хищного глаза гения, или неумение сложить в целое образ? Пусть первое. Но такого у Толстого с избытком и в «Детстве», и в «Казаках», и в «Анне Карениной», и в «Войне и мире». И все же – «Хаджи-Мурат».

Совершенство без доблести, сколько могу судить, Лурье не волновало, скорее вызывало душевную усталость, похожую на отчаянье. Но попытка «Хаджи-Мурата», предпринятая стариком, в то время почти его ровесником, подвиг мечты и воображения – вот это да, это вызывало восхищение. Так он проигрывал и подготавливал свою старость. Теперь мы знаем, что и в ожидании собственного, назначенного уже ему врачами конца, сквозь боль писал до последнего дня.

А вот начало эссе «Куст»: «Странен, отчасти забавен, почти что жалок взрослый человек (не обязательно с длинной белой бородой! не обязательно в длинной белой блузе! вообще не обязательно собственной персоной Лев Толстой), задумчиво так составляя среди распаханных полей букеты из сорняков: “красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые, с ярко-желтой серединой «любишь не любишь» со своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом” и т. д.

Смешно в 68 лет мечтать, даже – что напишете новое замечательное, – даже если вы действительно Лев Толстой».

Лурье мечтал. Само слово «мечтать» Саня в письмах употреблял редко. Но то и дело: если получится… когда встретимся, то… хорошо бы еще успеть… Только в последнем письме этих слов нет.

«…Какая-то, знаете, напала напасть: стало трудно не то что писать (даже письма), а даже и читать (даже самую дешевую беллетристику). Как рукой – словно какая-то сила физически не пускает буквы в мозг, отводит глаза от текста, текст – от ума. Если это наказание, то очень обдуманное. Боюсь, не бывать мне больше литератором (ничего, положим, страшного, но ничего не делать целыми днями – непривычно, странно и крайне унизительно). И вряд ли осуществится предполагаемая Вами переписка. (Я предложил что-то вроде “Переписки из двух углов”, опыт, который мы произвели в первом нашем и единственном номере возрожденного журнала “Ленинград”. – Н. К.). А впрочем, как знать. Авось это состояние пройдет когда-нибудь. (Страшно и подумать, что будет, если нет.) В любом случае, мой номер – второй: либо сумею ответить, либо не сумею. Главное – спорить не о чем. ‹…› хочется только соглашаться друг с другом и благодарить судьбу за то, что есть с кем согласиться; за то, что несколько таких людей, как мы, еще живы. Мы, реально последние из тех, кто чувствовали смысл в словах: чтоб не пропасть поодиночке» (17 мая 2014 года).

Сплетни о персонаже. Мы не раз говорили о предстоящей смерти, по большей части иронически. О комически-фальшивой процедуре похорон, о лавинообразных метаморфозах посмертной репутации, которые впервые никак не зависят от покойного. Вообще похороны в разговорах всегда были образцом пошлости. Саня предупреждал, усмехаясь: смотрите, Коля! Кому-то из нас непременно придется хоронить другого. Мы – единственные кандидаты на роль ведущего. Ведь надо будет что-то говорить.

Каким способом он улизнул от этой процедуры, теперь известно. Не в последнюю очередь, быть может, это было бегством от пошлости.

Однажды рассказал, что был на похоронах своей знакомой. Та строго завещала, чтобы речей не было. Звучала музыка. Все молчали. Была возможность осознать случившееся и всерьез попрощаться. Лучших похорон, признался, у меня на памяти не было.

Иногда так: надо внимательно рассортировать и правильно уничтожить письма. А вдруг, представьте, мы в оставшиеся нам годы напишем что-нибудь столь значительное, что любопытных повлечет к нашим архивам? Это высказывалось, конечно, как гипотеза невероятного: еще чего? да и откуда взяться? и где, собственно, эти самые читатели, которые повлекутся в личные архивы? А с другой стороны: кто, типа, знает, чем черт не шутит и прочее. В общем, для затравки разговора и перетирания темы и такое предположение годилось.

Между тем не были написаны еще эссе об оксюмороне «Приглашение на казнь», о Мандельштаме, Зощенко, Сервантесе; фельетоны в газете «День»; не было С. Гедройца, «Изломанного аршина» и многого, многого другого.

И еще: сплетню на вкус пробовали? Продукт вполне кондиционный. Хотя я бы к столу не заказывал. Перебор с солью и сахаром. Но в благородном обществе литераторов пользуется спросом. Да и что говорить? Мы ведь к тому времени станем с вами уже персонажами. То есть существами без прав.

Не могу я до конца поверить, что С. Л. теперь пребывает в роли бесправного персонажа. Поэтому, отчасти, и темой этих заметок выбрал литературу. Не воспоминания, а как бы обзор творчества, копилка рецензий на случай или (излюбленный им жанр) трактат. Меня бесит, муторно от этой аскезы, фрак или там ватник жмут в плечах, тексту вредит. Для воспоминаний необходимы сцены, случайные зарисовки, остроумности, догадки о тайных мыслях, имена, наконец. Главное, имена! Тогда картина оживает, родной контекст населяется и все неуклонно подвигается к скандалу и сенсациям. Читатель начинает чувствовать и себя участником или, на худой конец, заинтересованным городским зевакой.

Все так. Но не будет имен. Если уж меня в этих заметках почти нет, то и ваши места пусть займут анонимы. Увлекательности текста, как я уже сказал, большой урон. Что же, я не понимаю? Зато и сплетне негде угнездиться. Думаю, что, по крайней мере, под одной фразой «громкоговорителя» Самуил Аронович определенно бы подписался. А именно под фразой из его завещания: «…пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил».

Есть и еще одна причина, вынудившая меня обратиться к такому нелюбимому мной, чужому жанру. Дружба, конечно, наделяет мемуариста некоторыми правами. Но для того, чтобы рассказать историю отношений, надо писать и о себе. «Причем по-настоящему», как настаивает С. Гедройц в рецензии на книжку воспоминаний Людмилы Штерн о Довлатове: «То есть заняться прозой. Мучительное, между прочим, дело».

Вот к этому я и не готов. Не столько из боязни раскрыть собственные тайны, сколько чужие. А в легкой манере сокрытия и умолчаний – не получится.

Самуил Аронович был, как известно, человеком злоязычным. Про себя говорил (конечно, с усмешкой) что-то вроде того, что на язык злой, но в душе добрый. Так оно между тем и было. И не просто добрым – он был человеком благородным. Но и едва ли при этом сумею назвать хотя бы одного, на кого бы его злоречивость не распространялась. Случаев и подробностей горы. Однако для того, чтобы истории были правдивы, а герой узнаваем, нужно рассказывать вместе: и о злоязычии, и о благородстве. Это по понятным причинам невозможно.

«…А соловьи, по-видимому, распелись на всей Земле. Заберется такой на самый-самый кончик самой-самой верхней веточки самого-самого высокого из окружающих деревьев – и так раскатится – вспомнишь Тургенева. Непонятно, как могут в этих клочках пуха помещаться такие большие голоса. А на соседней крыше живет сова – и подвывает днем и ночью.

Дела мои – не то чтобы блеск; надо идти на второй круг лечения, что и начнется июня 10-го. Чтобы не думать о нем, составляю предложения и вешаю, как на гвоздь или как Шкловский на веревку – на некий сюжет. Типа как про Кармен. Авось до 10-го и закончу. И пришлю, хотя пока еще даже не знаю точно, что хочу сказать. Пишу, как забавную элегию, – строчка за строчку, дедка за Жучку и т. д. Авось кривая выведет. Это справедливо, я думаю: всю жизнь я любил литературу и работал для нее, – а вот теперь она, спасибо ей, выручает меня (немножко жаль, однако, что не деньгами): привычный труд позволяет отвлечься от неприятных мыслей. Правда, идет тяжело: хорошо, если в день два абзаца» (29 мая 2014 года).

Стиль отношений. Реакции его были непосредственны, радость искренней, но случалось, как и в его прозе, сюжет заканчивался многотолкуемой остроумностью, вопросом с угадкой, недоговоренностью или, опять же, богатым на версии молчанием. Из-под каких-то бытовых ситуаций он ускользал.

Простое изъявление чувств редко давалось ему, вернее он не давал ему хода. Из вечной боязни впасть в пошлость, быть может. Но всегда четко и точно реагировал на существенное. Человеческие же проявления, требующие такой реакции, встречаются редко.

Помню в компании зашел разговор о Бродском, который был еще жив. Некто сказал: и чего все с ним так носятся и колыбельно жалеют? Не в лагере ведь – в Штатах. Нобелевку получил. Состоятелен. Профессорствует. Ездит по всему свету. Обласкан друзьями, любим женщинами. Мне бы такое несчастье. Другой мрачно и резко возразил: не стоит так говорить. Поэт всегда расплачивается. Как и чем – гадать бессмысленно. Но расплачивается всегда.

С. Л. тут же влюбился в этого человека. Ничего не сказал, но было видно, что буквально загорелся любовью и благодарностью. И потом стал постепенно вводить его в другие, многочисленные у него кружки и компании.

Мемуарист волей-неволей стремится соответствовать стилю и характеру отношений со своим героем. Систему иронической нежности, дружеской приязни, выраженной косвенно или через иносказание, а то и упакованной в цитату, передать почти невозможно. А прямых признаний, повторяю, почти не было. Разве что в последние годы в письмах и в надписях на книгах.

Приведу, против объявленных правил, цитату из письма, обращенную ко мне, чтобы сказать, что это было совершеннейшим исключением из стиля наших отношений и в тот момент меня, конечно, потрясло: «Держитесь, Коля. И пишите прозу. Никто другой Вашу прозу за Вас не напишет. А посчастливится ли кому-нибудь почувствовать от нее счастье – не зависит от Вас. Давайте обнимемся. Вы в свитере? Я тоже. Ваш С. Л.» (28 декабря 2014 года).

Скорее всего, это диктовалось состоянием любви и прощения, которое сопровождало его все последние месяцы жизни перед окончательным прощанием.

«…После очередной капельницы организму пришлось было туго. Но сейчас – двухнедельная передышка, и он ведет себя молодцом. Даже позволяет на него надеяться. Хотя – зачем, – непонятно. Что я здесь делаю так долго. Я на это не рассчитывал. Время интересное. Конец цивилизации. Ну, или бурное начало настоящего конца. Скучно жить в интересное время. Про Е. Ц. я написал (текст памяти Елены Цезаревны Чуковской. – Н. К.). Прилагаю. Первая фраза некоторых раздражает (“Ее дед был гений. Ее мать была герой. Сама же Елена Цезаревна была святая”. – Н. К.). А я завидую Вашей: прошелся за сигаретами. Во всех смыслах. Одобряю и цель, и маршрут. ‹…›

Да, дорогой Коля, в том-то и беда, что все эти гады и ядовитые грибы выползли на поверхность из-под уже слежавшегося слоя старых слов. И стало понятно, что никакие новые слова – если бы даже и нашлись – не помогут. Насчет моего положения – не знаю, что сказать отчетливо и ясно. Со мной – врачи – так не говорят. Чуда не случилось и, вероятно, не случится. По крайней мере, два узла в легком сигнализируют, что они поражены, т. е. химия и луч на них не подействовали. В мае это удостоверит (или нет – вот бы хорошо) очередная пункция. И если да – курс химии повторят. ‹…›

Времени впереди еще довольно много, но ясной головы – месяца, значит, полтора. Ничего большого не успеть, а для кратких текстов недостает концентрации. Не делаю ничего и страдаю от безграничной (определение Салтыкова) скуки. Впрочем, читаю все-таки Салтыкова. По инерции» (6 апреля 2014 года).

Разговоры. Бесславье. Мечты о книге. Жизнь состоит (вот странность!) почти исключительно из разговоров. У литераторов особенно. Художники, я заметил, о предмете своего ремесла изъясняются скупо, простыми наблюдениями, частными замечаниями, почти знаками, за которыми таится для них бездна смысла. Как у буддистов. Эротичное ушко, нога повисла, пейзаж съезжает, стул держится на двух ножках, красного переложил. Нечто в таком роде. Литераторы многоречивее. А если они еще и филологи!

Мы много разговаривали. О литературе, прежде всего. Иногда я записывал Саню на диктофон. Для публикации. Однажды он сказал: у нас так много записано разговоров – можно делать книгу.

Вообще он мыслил книгами. Мечтал увидеть книгу, составленную из колонок в газете «Дело». В балтийском круизе мы как-то провалялись с ним целый день в каюте, попивая водку, купленную для зарубежных знакомств, и разговаривая о пошлости в поэзии. Главные мишени: Блок, Цветаева, Пастернак. Упражнялись в сарказме по поводу строчек любимых поэтов. Стихи Пастернака, как помню, оказались в этом смысле самым доходным материалом. И тут Саня заметил, что, если бы включили вовремя диктофон, вышла бы отличная книга. Но диктофона не было.

Между прочим, мысль книги о Николае Полевом зародилась в нем за пятьдесят лет до написания «Изломанного аршина». Саня показывал собранную за эти годы картотеку – целый библиотечный ящик. Эту эпоху он прошел пешком. Странно, смешно, стыдно было читать рецензию спеца из Пушкинского Дома, который упрекал автора в том, что тот брал сведения из «Википедии».

То, что «академисты» принимают автора «со стороны» в штыки и, уязвленные в глубине, напускают на лицо мину снисходительной иронии, не новость. Но утрата чувства масштаба – явление общее. Ведущие критики в упор не замечали книг С. Л. Отзывались в основном знакомые. «Ящик» то ли выдавил его, то ли, и правда, не заметил. Во всяком случае, ни на одном из интеллектуальных ток-шоу центрального ТВ он так и не появился. А ждал и хотел. Я уж не говорю, что в просветительских сериалах канала «Культура» имя Лурье должно было стоять в ряду с именами Лихачева, Лотмана, Аверинцева, Вячеслава Иванова, Золотусского, Непомнящего.

Многие впервые узнали о литераторе Лурье только из его предсмертной переписки с Грефом. Одно такое инкубаторское (интернетовское) дитя пробует свои силы в литературе, издеваясь над этой перепиской. Удачно замешивает либерализм с антисемитизмом. Есть кой-какой слог, индивидуально накопанные цитаты, но вот имя Лурье услышал впервые.

В советские годы все объяснялось просто: шлагбаум, выставленный цензурой, прозрачная, липкая, вежливая паутина антисемитизма. Первая книга вышла, когда автору было сорок пять лет. Печатался только как С. Лурье. Самуил Лурье – это было уже слишком. На его дне рождения в нашей банной компании я прочитал экспромт. Запомнил, потому что Саня попросил записать ему на память: «Нам перестройки нашей странен пыл. / Все кончится на каменной скамье. / И смысл ее лишь в том, что С. Лурье / Она вернула имя Самуил».

Ситуация при Советах, повторяю – яснее ясного. Но прошли уже девяностые, нулевые, десятые. С. Л. жил с хронической обидой, которую усмирял иронией и веселой злостью. Так, например, решил: если позовут на ТВ, непременно спросит: сколько платите? Знал, что все выступают бесплатно, только для того, чтобы в очередной раз засветиться. Пусть не думают, что и он из этого ряда. Однажды, и правда, позвали к Гордону на «Закрытый показ». Вопрос был задан. Московская трубка повешена.

Последние лет двадцать Саня носился с мыслью написать большой трактат о пошлости и издать его книгой. Чем дальше, тем больше мысль о такой книге приобретала ритуальный характер. Ясно было, что замысел неосуществим. Но, так или иначе, пошлость и глупость были темой, на которую сворачивал любой разговор. Строки Блока из «Последнего напутствия» уже не цитировались, а подразумевались:

Человеческая глупость,

Безысходна, величава,

Бесконечна…

Книга наших бесед тоже не состоялась и вряд ли состоится. Я насчитал среди публикаций всего три-четыре. Остальные либо прошли мимо интернета, либо затерялись в нем. Компьютер же со всеми файлами горел у меня много раз – тексты ушли навсегда, прочнее, чем в небытие.

Остались, видимо, магнитофонные записи. Этими бесконечно модернизирующимися кассетами можно выложить дорогу нашей жизни, пролегающую сквозь ускоренно мордующий и ускоренно ублажающий нас технический прогресс. Огромные бобины на радио, домашние, размером с расправленную ладонь, поменьше – в диаметре, как консервы сайры, мини-кассеты, дискеты и, наконец, цифровые диктофоны. Время от времени предыдущую запись приходилось стирать. Не было еще навыка закидывать их в компьютер.

Возможно, сохранились какие-то общие радийные передачи. Надо проверить. За десять лет моей работы на радио у нас с С. Л. было много замечательных разговоров. Спустя годы позвонил как-то утром: не представляете, что я сейчас слушаю. Полчаса мы с вами рассуждаем о Канте. Знакомая записала с эфира. Можно сегодня представить себе что-нибудь подобное?

Да, время по кривой дорожке забежало так далеко, что нам в него было уже не попасть.

«…У меня бывают времена, когда и письмо написать нелегко (и сейчас как раз такое), – а получать письма, тем более от Вас, – все равно необыкновенно приятно. В футболе мне нравятся и волнуют меня моменты, когда группа атаки оказывается в штрафной и мгновенно разыгрывает комбинацию ходов. Наши команды этого не умеют. Иногда кажется, что они вообще не представляют, как проникать в штрафную и что там делать. Но и лат. американские команды, как мне представляется, делают основную ставку на быстрые проходы с обоих флангов: пас вдоль ворот – и замкнуть. Футбол как игра резвых коротышек меня не занимает. Текст никак не пишется» (27 июня 2014 года).

«Завтра матч за третье место, унизительный (как и победа, и проигрыш, и приз) для обеих команд. Неужели они будут радоваться голам и улыбаться зрителям? Послезавтра – абсолютно предсказуемый финал. И мнимому празднику конец. (Имеется в виду чемпионат мира по футболу 1914 года в Бразилии. – Н. К.) Я прочитал Вадикову “Лисистрату” – какой он молодец! (Пьеса в стихах Вадима Жука по мотивам Аристофана. – Н. К.) (Получилась нечаянная рифма, но что поделать.) У меня сейчас химическая эйфория: могу читать и писать письма. Надеюсь воспользоваться ею и двинуть свой текст. Если успею: по опыту известно, что через дня три – уныние с изнеможением. Рад, что в Вашем письме есть признаки покоя. Все еще надеюсь увидеться и ровно через месяц начну за это формальную борьбу. Были бы только силы» (12 июля 2014 года).

История беседы, с фрагментами которой я хочу познакомить читателя, такова. Я собирал книгу «Биография внутреннего человека». Книга должна была состоять из монологов. Идея была в том, чтобы человек рассказывал не о том, что он видел, даже не о том, как он жил, а о том, что он понял.

Самуил Аронович подключился к замыслу мгновенно, едва я успел договорить. На практике чаще всего мне приходилось переделывать диалог в монолог. Собеседнику трудно было самостоятельно выстроить сюжет, он нуждался в репликах, в вопросах. У С. Л. это был именно монолог.

Тут еще надо сказать об одном его даре, встречающемся, пожалуй, реже, чем дар литературный. Его импровизированный монолог был начисто лишен сорных слов. Фраза выстраивалась виртуозно, точно, не прерываясь, без кокетливых уходов в сторону. Она не просто случалась, но росла так, как была задумана (этого свойства, например, начисто был лишен Набоков, писавший не только тексты лекций, но и ответы интервьюерам). Или: как будто была задумана. То есть так, как она выстраивается обычно в письменной речи. В молодости он мечтал об университетской кафедре и наверняка стал бы блестящим и обожаемым лектором. Не случилось.

Иногда Саня говорил: просидел сегодня все утро и не написал ни строчки. Вы же знаете, вначале надо поймать мелодию. Без этого всякое рукоделие лишается смысла. Так вот, в разговоре он, быть может, заряжаясь от присутствия собеседника, всегда эту мелодию ловил. Поэтому речь его почти не отличается от письменного текста. В этом вы скоро убедитесь.

В тексте, который он потом прочитал, была, сколько помню, одна правка. Очень для С. Л. характерная. Речь в начале монолога была об эпизоде, случившемся на летней студенческой практике, когда одно замечание сокурсника Андрея Арьева переменило его отношение к происходящему в стране. В устном монологе Андрей назывался полным именем, а в тексте были оставлены только инициалы: «…впервые я тогда услышал от А. А. одно словосочетание, которое, я думаю, переменило мою жизнь».

Лурье свято оберегал суверенность другого человека. Упоминание имени было в некотором роде вторжением в эту суверенность, произволом. Получалось, что он как бы принимал решение за своего друга. А хочет ли тот быть героем эпизода? Будет ли ему приятно? Лучше за черту не заступать.

И вот монолог С. Л. был закончен. Мы уже выпили по рюмке. Жалко было выключать диктофон. Так и получилась беседа, как некий довесок к монологу.

– У меня сейчас фаза активности (только что кончился второй курс химии). Чувствую себя чуть ли не здоровым и даже – впервые за год – пишу текст, уже 17 страниц. Но это все ненадолго, потом наступает фаза апатии с изнеможением. Хочу успеть хотя бы с этим текстом, хотя ни малейшей ценности он не имеет. А хотелось бы, чтобы имел, черт возьми. (Хлестаковская фраза, правда?) (6 сентября 2014 года).

Беседа: Теория точек. Разговор начался с «Литератора Писарева». Роман был задуман в конце шестидесятых. Саня показал мне главку. Уговоры продолжать ни к чему не приводили. Потом я стал работать в издательстве «Детская литература». Пообещал, что издательство заключит с ним договор – надо писать. Договор заключили, роман двинулся и… стал моим последним предприятием в «Детгизе». После положительных рецензий директор в мое отсутствие заказывал рецензии разгромные и абсолютно безграмотные. Вроде того, что необходимо подробнее рассказать об отношениях Писарева и Пушкина. Мы с Саней доблестно составляли ответы, но ‹…› вопрос, в сущности, был решен. Эта история подробно рассказана С. Л. в «Биографии внутреннего человека». После того как автору выплатили положенные деньги (была такая процедура с формулировкой «творческая неудача»), я из издательства уволился.

Роман вышел лишь в начале перестройки, через восемь лет. До этого печатался в «Неве». С. Л. подарил мне журнал с надписью вроде: «Дорогому Николаю Прохоровичу – организатору и вдохновителю наших побед». На надпись я взглянул мельком – мы уже отмечали публикацию. Он спросил: вы не узнаете эти слова? Я не узнавал. Он, засмеявшись: так ритуально обращались к Сталину.

До смерти боялся сентиментальности. Надписи на всех последних книгах, напротив, полны прямого изъявления чувств. И в последнем своем письме из Америки Саня с благодарностью поминает историю с «Литератором Писаревым».

Раньше я не интересовался, почему все же героем романа стал именно Писарев. После Ватто, Пушкина, Гоголя, Анненского выбор немного странный. Как это случилось?

– Отчасти по житейским соображениям. Это был конец 60-х – оттепель прошла. Я хотел существовать в литературе – стало быть, должен был искать компромисс. Политический и жанровый. Критика была, по сути дела, тактикой. Критику писать я не мог. Прозаиком себя не мнил. Т. н. литературоведение притворялось наукой слишком грубо: дурные тексты о текстах хороших, и только. Плюс арматура.

Это, помните, нам говорил еще наш общий учитель Дмитрий Евгеньевич Максимов: у каждой диссертации должна быть арматура. Имелась в виду библиография, которая, как известно, начиналась именами Маркса, Энгельса и Ленина.

Однажды нескольким молодым литературоведам, в том числе и мне, дал аудиенцию тогдашний директор Пушкинского Дома. Кто чем хотел бы заняться, какой темой, и прочее. Он на моих глазах извлек из картотеки ящик: «Вот, смотрите, о Тютчеве защищено сорок семь диссертаций». После нескольких таких манипуляций выяснилось, что все про всех написано и защищено, хотя имеются и белые пятна: это такие имена, которые фигурируют в названиях всего лишь двадцати трех, допустим, диссертаций. С тем мы и ушли, услышав на прощание: «Подумайте, молодые люди». То есть все, типа, по-доброму. Однако само собою разумелось, что без арматуры ни в каком случае не обойтись. Ну, я подумал и понял, что для меня этот путь, к сожалению, закрыт.

Оставалась историческая беллетристика. Точнее, биография.

Но и тут: про кого можно было писать? Про пламенных революционеров. В крайнем случае – про сатириков XVIII века. Возможно, до сатириков этих я и добрался бы, но в ту пору я жил веком XIX. А ни про одного из классиков XIX века написать было нельзя без лукавства.

Писарев же оказался фигурой подходящей. С одной стороны, он не считался революционным демократом. Поэтому ЦК КПСС не занес его в списки «пламенных революционеров». С другой – как ни крути, жертва царизма, сидел в крепости.

То есть иконописный канон на него не распространялся. О нем в принципе допустимо было написать просто как о несчастном человеке. Просто как о честном литераторе.

Это из разряда общих соображений. Но была еще в жизни минута, которая нечто во мне изменила. Я ее помню. Зима, еду в электричке в направлении Ломоносова. И в руках у меня брошюрка XIX века, в которой собраны письма Писарева к некой Лидии Осиповне. Писарев писал из Петропавловской крепости женщине, которую он никогда не видел. Растолковывал ей, почему она должна выйти за него замуж. И что любви никакой не существует, но при встрече они обязательно понравятся друг другу, и все такое.

Я сидел у вагонного окна, за окном летел мокрый снег. И я вдруг ясно понял, что передо мной письма сумасшедшего человека. Он изъяснялся так логично. Мы не знакомы, мы не любим друг друга – и что такого? Которые знают друг друга, любят и женятся – те, что ли, бывают счастливы? Какая важность, что она его не любит, а он ее? Зато она читала его статьи и знает его мнения. Он тоже знает ее убеждения, поскольку она читает его статьи. Они единомышленники, а что еще надо? Рисуются идиллические картины будущей совместной жизни. Вот как они будут сидеть и друг другу читать. Он будет работать, а она ему помогать, выслушивать его статьи и так далее.

Инфантильная утопия абсолютного безумца. Еще надо представить, что пишется это в Петропавловской крепости: каменные стены, окна на уровне земли. И то, что цензура и госбезопасность сломали ему жизнь, а он был бедный маленький сумасшедший. Это ощущение пронзило меня совершенно. Надо, надо было про это написать, надо было это как-то выразить и отомстить за него, потому что он был очень несчастен. Ну вот, я и написал, как мог, в не лучшей, наверное, форме, в форме биографии.

Мне всегда казалось, что самое оскорбительное для мертвого человека, особенно писателя, это попытка подменить ему его личность, его мысли. Да, превозносят, хвалят, но ведь не за то. Можно изобразить его юродивым, сумасшедшим, пьяным, больным, но только таким, каков он был. Если ты при этом волнуешься и что-то чувствуешь, он, хоть на мгновение, станет живым. А сколько ни пиши, что он был гений, политически правильный, храбрый, – это будет неправда, будет ложь, и это его еще раз убьет. Вот это ощущение реальности чужой жизни, давно угасшей, как будто я держу ее в своем уме, слышу ее интонации и должен, как умею, передать их другим, – меня это ужасно волновало.

Ну потом я, как и всякий литератор, столкнулся с тем, что никак не получается то, что точно знаешь, написать напрямую. Ты должен рисовать сцены и объясняться на языке глухонемых.

Искусство слова есть искусство перифраз, посторонних описаний. Искусство слова есть искусство невозможного слова. Ты заменяешь невозможное слово несколькими возможными, и это и есть литература. То есть не поэзия.

Я в то время был ровесником Писарева. Была еще осуществима операция замещения, почти телесного. Я проводил в Петропавловской крепости не знаю сколько часов: слушая крики ворон, бой курантов. Почувствовать на себе чужое тело. Не знаю, как это объяснить. Я начинал ощущать на себе липкую, грязную кожу человека, которого раз в месяц водят в баню, который живет в прокопченном помещении с горящим деревянным маслом. И как у него пахнет изо рта, потому что цинга там, кариес и все такое. Вплоть до того, как расплываются чернила на листе отсырелой бумаги.

А в текстах-то у Писарева – ирония, простота фразы, рационалистический пафос. Абсурдный, но неотразимый. Ведь это даже смешно, что вся советская пушкинистика не смогла опровергнуть ни одной инвективы Писарева против Пушкина. «Ах, Писарев, с его нигилизмом… Какое кощунство, какой цинизм!» Не справились, в общем. Он на сто лет оказался умнее пушкинистики.

Вот, собственно, и объяснение названия одной из книг С. Л. – «Разговоры в пользу мертвых». Возродить, то есть рассказать правду. Иначе – вторая смерть. Пусть не гений, не храбрый, а юродивый, сумасшедший, пьяный, больной, но показать таким, каков он был. Художник от правды не потеряет. И в конце концов, это единственный способ восстановить справедливость. Так Саня в другой беседе говорил мне и о замысле «Изломанного аршина»: «Я был довольно молод. Жалел мертвых. Любил справедливость. Отчего, думаю, в самом деле, не попробовать разобраться – что там случилось с этим Николаем Полевым; как он дошел до отчаяния; за что довели. Даже если он действительно предал сам себя, и к черту сантименты, – все равно нельзя же так оставить: человек, умирая, пытался что-то сказать – допустим, вздор; допустим, в бреду, – а если нет?»

На этот раз меня заинтересовало то, что биографию он считает не лучшей формой рассказа о человеке. Есть другая? Какая?

– Понимаете, мной владела такая мысль, что для всего на свете должен существовать некий идеальный текст. Ближе всего к тому, о чем я говорю, некоторые стихотворения Мандельштама. Про Европу, про Диккенса. Мысль о том, что возможно выразить самую суть большого явления, будь то писатель, роман, собрание сочинений, историческое событие, очень концентрированным текстом, одним абзацем. Для этого, может быть, нужен другой жанр, другой стиль, другое мышление. Меня долго это мучило. Возможно, это моя лень. Мне хочется писать как можно, как можно, как можно короче.

Это как бы иллюзия. Или как бы предчувствие. Что истина, любая, может быть выражена одним афоризмом, фразой, в крайнем случае – абзацем. Это притом что она не может быть высказана прямо. Должен существовать какой-то путь в глубину. И вот когда не можешь написать такой абзац, прибегнуть к такому концентрированному тексту и даже понять его лингвистическое измерение, то ты вынужден идти другими путями. В конце концов, есть цитата – она говорит сама за себя. Есть биографические и исторические факты. Ты их показываешь с разных сторон. Но это паллиатив, это от не-гениальности, от невозможности сказать тремя словами то, что ты хочешь сказать тремя словами. Поэтому лучшие из нас пишут тридцать слов, я, например, пишу три тысячи, а кто-то другой – тридцать тысяч. Или триста тысяч.

У меня была даже такая теория точек. Я раньше про произведение, например про стихотворение Блока, очень точно понимал… Я его читал, читал, пока не начинал чувствовать, что все оно выросло из одного точечного импульса, буквально из булавочного укола. Это была миллисекунда, которая затем развернулась в некий текст, который длится, скажем, минуту или две, хотя на самом деле он гораздо обширнее.

Идея умирает в тексте, чтобы возродиться в сознании читателя. Думаю, что это так и происходит. Эта миллисекунда превращается в некую пространственную структуру, в тело текста, но в результате, если произведение гениально, остается в нас той самой миллисекундой. Из точки получается снова точка. А то, что написал поэт, и то, что прочитал я, это две посредствующие структуры. На этом можно было бы, как мне кажется, построить целую методологию, но у меня на это не хватит ни образования, ни ума, я знаю это только как эмпирический факт.

Даже великий роман, который вас потряс, взволновал и так далее, если честно и глубоко подумать, оставляет в вас ту же миллисекунду, которую можно было бы, будь это в ваших личных возможностях или вообще в возможностях человека, выразить несколькими словами. Но это невозможно. Это то самое, о чем говорил Лев Толстой: я не могу сказать, про что я написал «Анну Каренину», иначе я должен был бы заново написать этот роман. Это ведь не значит, что он хотел бы заново написать все эти слова, там много случайных слов, но он должен был написать все это, чтобы выразить то единственное, что он хотел выразить.

Вот как астрофизики говорят о черных дырах: они не имеют объема. Истина тоже не имеет объема. А текст имеет объем. В этом разница между текстом и истиной. Притом что текст (настоящий текст) всегда стремится к истине.

К «случайным» словам мы по ходу разговора еще вернемся. А сейчас один забавный эпизод в виде примечания. Несколько лет мы с С. Л. вместе работали в «Неве». Это было время перестройки. О теории точек мне было еще не известно, но и мной тогда владело стремление к мандельштамовской стиховой краткости. И поскольку я вел отдел критики, то предложил следующее. У Мандельштама есть гениальная рецензия на стихотворный сборник Эренбурга. Всего семнадцать строк. Давайте попробуем делать рецензии такого же объема. Это трудно, почти невозможно, но ведь интересно. Потребуется совсем другое письмо. С Борисом Николаевичем Никольским я договорюсь, чтобы платили как за статью.

Опыт продлился, кажется, год. Участвовали четыре-пять человек, включая нас с Саней. Для других критиков эта форма оказалась непосильной. Но и мы такой темп больше года держать не смогли.

А теперь про ответ Толстого. В нем ведь вот что интересно. Он объяснил, что сказал то, что сказал, единственным доступным ему способом. Глупо было бы предполагать, что в нем есть еще некий мыслительный аппарат, который теперь, по завершении работы, может выразить это короче и лучше. То же и с биографией. Получается, что ее не способен верно описать ни сам герой биографии, ни его биограф, потому что вся она сводится к «точке безумия».

– Абсолютная правда. Если посмотреть на биографию в нашем мыслительном пространстве, то она тоже есть некая разворачиваемая точка. Как хорошо сказано: «точка безумия». Судьба сводится к предложению. Там есть подлежащее, сказуемое, а может быть и какой-то другой состав. Но человек не сводится к слову. Приблизительно мы можем сказать, что судьба человека сводится к развитию его характера. Но это очень приблизительно. Потому что сам характер сводится к точке. И так далее.

«Точка безумия» – это, как известно, цитата из Мандельштама. «Может быть, это точка безумия, / Может быть, это совесть твоя – / Узел жизни, в котором мы узнаны / И развязаны для бытия…» То есть вначале да, была точка, узел, но только после того, как он был развязан, и началось бытие, началась жизнь.

– У меня бывает подозрение, что и в каждой любовной истории по-настоящему существует какая-нибудь одна-единственная секунда. Она существует, а все остальное есть сначала подготовка к ней, потом воспоминание о ней, потом попытка ее повторить и так далее. Может быть, и не секунда. Какая разница, сколько она длится? Но, вообще говоря, одна точка.

Слово пытается совместить время и жизнь. С одной стороны, существует время как длительность, с другой стороны, существует наша жизнь, в которой длительности нет. Она состоит из точек. А речь имеет категорию времени, она вне этой категории невозможна. Отсюда и тщета литературы: она должна средствами длительности описывать вещи, которые не длятся.

К тому же ничто на свете, в том числе живой текст, не движется по прямой. Точки жизни, в которых человек меняется (если предположить, что он меняется), расположены в разных плоскостях, что дает даже не кривую, а на самом деле ломаную линию.

Речь в таком случае идет не о линейном движении через какое-то пространство, а о повороте, о смене орбиты, о толчке.

Тут, вообще говоря, в голову приходит квантовая теория, насколько ее способен понять гуманитарий. В ней нет различия между точкой и волной. И все же формулу жизни можно вычислить только после того, как она, жизнь, развернулась, после того, то есть, когда она уже прожита. Если бы формула предшествовала жизни, то развертывание жизни было бы просто холостым ходом.

– Ну да, ничто не может быть понято, пока не кончено. Кроме того, чтобы существовали культура, литература, живопись, музыка и так далее, нужно не одно сознание, а как минимум два. Нет зрителя, нет читателя? Зритель и читатель всегда живут в вас, и вы, значит, пишете для другой вашей половины.

Для чего и придуман язык. И вот что интересно: оказывается, что все искусства основаны на невозможности прямой передачи. Всякий раз эта передача осуществляется за счет невозможности.

Как видите, я не обладаю нужным запасом точных слов, чтобы говорить о таких вещах. И уже не приобрету, не научусь. Теперь уже поздно. Так же как, полагаю, не напишу всю жизнь обдумываемый трактат о пошлости.

Русская литература очень много работала с этой категорией. Но надо поставить ее в какой-то большой философский контекст. Потому что совершенно очевидно, что она связана и с религиозным, и с романтическим сознанием. О пошлости можно говорить только в том случае, если мы имеем в виду, что человек есть существо, обладающее душой. Ведь почему мы говорим: какой ужас, что люди тратят свою жизнь на шинель, на тряпки, на похоть, на мелкие выгоды? Потому что исходим из якобы аксиомы: человек – не для этого. Он, видите ли, создан для чего-то другого…

Как и стоит эта проблема у Гоголя: есть Бог, человеческая душа бессмертна, ее ожидает Страшный суд, а человек занимается черт знает чем. Неужели вы думаете, что здесь, на земле, можно быть счастливым, поедая дыни и собирая тряпки? А Спаситель – вон он там, ждет вас на Страшном суде. Вы с чем к нему явитесь? Ах, пестро! – нет? не пестро? Так вот я на вас сейчас нашлю провокатора, будь то Тарас Бульба, Хлестаков, Чичиков или сам черт, он вас разбудит.

Но тут ведь вот какое дело: в каждом человеке, в каждом писателе есть какой-то процент пошлости. Он непременно должен чувствовать ее в себе, если не пишет просто картинки с натуры. В лучшем случае получается Набоков, который умудрился прожить так опрятно, что ни одна пылинка пошлости, кажется, не осела на его пиджаке.

– Человек мало-мальски реального сознания, конечно, должен чувствовать ее в себе, и действительно, многим удается ее описывать именно потому, что она в них есть, а чего-то при этом в них нет. Должен быть такой выеденный край, выщербленный кусок, который все время болит. Тогда, через этот ущерб, очень понимаешь то, что в тебе есть.

Гоголь в каком-то пошлом смысле не был мужчиной, вот и Набоков в каком-то пошлом смысле не был мужчиной, до поры. А потом, когда он стал очень стареньким и сытым подростком, у него уже перестало получаться – «Ада» там и все такое. Это даже неизвестно, не сама ли это пошлость? Может быть, просто расслабленность? Самодовольство? Всякое самодовольство, начиная от гордыни и кончая физической сытостью, уже знак пошлости. Впрочем, не исключено, что мне попался скверный перевод или, проще, что это мне не по уму.

Еще не был написан «Изломанный аршин», в котором С. Л. заново увидел и оценил Герцена. И мой вопрос исходил из нашей пожизненной любви к нему. Я спросил, как он в контексте всего сказанного оценивает Герцена? Его при всем желании нельзя свести к точке. Это первое. Второе: он был человеком реальным, но и пошлости в нем, кажется, нет.

– Каждый литератор ищет в литературе то, что ему надо, как собака ищет ту именно травку, которая ей поможет. В Герцене я бессознательно искал решение проблемы темпа. Это чисто физическая проблема. Она состоит в том, что мы думаем гораздо быстрее, чем пишем, и, конечно, значительно быстрее, чем читаем.

В ХХ веке это стало уже почти невыносимым: мы пропускаем пейзажи, описания, портреты. Ради чего? Ради только действия? Нет, и действие-то мы пропускаем и на последней странице ищем разгадку. Не в этом дело. Должна быть такая интонация и темп, которые бы шли как бы с опережением, заманивая тебя в чтение. В этом смысле, мне кажется, всякий по-настоящему хороший писатель – это писатель быстрого темпа.

Темп Герцена – он очень быстрый. Это скороговорка. И темп Достоевского – это тоже скороговорка. И, как ни странно, канительно длинная, мучительная по синтаксису фраза Салтыкова – это тоже скороговорка. И Зощенко тоже напрасно уверяет нас, что он пишет короткими фразами, – такая, дескать, литература для бедных. Что значит – короткими? Зато в них нарочно вставлены якобы ненужные, якобы бессмысленные слова. Потому как для того, чтобы создать скорость, необходимы и замедлители.

Русская литература все время искала эту скорость и в каком-то смысле нашла ее в Бунине, которого странным образом переосмыслил Набоков и создал еще более быстрый темп. Я не читаю по-английски, но думаю, что, может быть, за что-то такое уважают Джойса. И я готов допустить, что по такой же причине люди, читающие по-французски, считают хорошим писателем невыносимо скучного для меня Пруста. За реализованную скорость мысли.

Идеальная проза – это когда вы не отстаете от фразы и уж тем более не оставляете ее позади, а она вас тянет за собой. В этом смысле прямой предшественник Бунина, как ни странно, – Достоевский. А Достоевский читал Герцена. Это на самом деле довольно прямая линия. Тургенев, Толстой и даже Чехов – линия другая. Они не стремятся к скорости. Это не делает их прозу менее ценной, может быть, даже наоборот. Но я искал именно этого. И тут первое имя, пожалуй, Герцен.

Мне кажется, есть русский жанр, соответствующий тому, что на Западе называется эссеистикой. Герцен, Салтыков, Писарев. Можно добавить и Достоевского. Лесков, Глеб Успенский. Это проза мышления, проза, разгоняющая мысль. Увы, вся эта проза непереводима. Даже Достоевский. Судя по людям, которые сюда приезжают, любя Достоевского, они какого-то другого Достоевского любят. Захлебывающаяся от смеха истерика вряд ли поддается переводу.

Короче говоря, я учился скорости. А научился разве что не позволять себе ненужных слов. Но это всего лишь опрятность. А скорость, она достигается не тем, что пишешь только необходимые слова. В настоящей прозе помещен на последнюю страницу некий магнит, который тащит к себе все повествование. Это как тяга в печке.

Вот теперь о «случайных» словах. У самого С. Л. ненужных слов не было, это очевидно. Поэтому, когда он говорил о случайных словах в стихах Окуджавы или в моих текстах, я воспринимал это как упрек. У меня же в уме всегда было пастернаковское «чем случайней, тем вернее». Речь не о небрежении формой, а о точном состоянии, которое надиктовывает эти как бы случайные слова. О той самой попытке поймать мелодию, о которой говорил Саня.

Закона здесь, разумеется, нет, но проблема сложнее и существенней, чем кажется на первый взгляд. Проза, идущая от литературы, не просто к искомому совершенству, но к совершенству изначально заданному в образцах, не сразу принимает в себя случайность живой речи. Мандельштам заговорил о «железнодорожной прозе» только накануне тридцатых: «Железная дорога изменила все течение, все построение, весь такт нашей прозы. Она отдала ее во власть бессмысленному лопотанью французского мужичка из “Анны Карениной”. Железнодорожная проза, как дамская сумочка этого предсмертного мужичка, полна инструментами сцепщика, бредовыми частичками, скобяными предлогами, которым место на столе судебных улик, развязана от всякой заботы о красоте и округленности». В это время стали изменяться и его стихи, тогда-то и понадобились ему «случайные» словечки Зощенко, которому он намеревался поставить памятник.

Нечто подобное происходило и в прозе Лурье. Быть может, еще со времен публикаций в «Невском времени», и уж определенно с колонок в газете «Дело». В книгах – с «Муравейника». Похоже, это было выполнением внутреннего задания: овладеть речью разночинца, научиться столкновению разностильных слов. Возможно, как и у Мандельштама, шел поиск новой, демократической аудитории. Процесс этот требует немалого мужества. Не исключено, что и провинциальный учитель С. Гедройц появился по этой же причине.

Зашел разговор о Ходасевиче. Замечательный поэт. Вот уж у кого нет случайных слов. Но и воздуха, песни иногда не хватает. У Блока лишних и стертых слов множество, но есть проникающая интонация, есть мелодия.

Кстати вспомнили эссе Набокова о Ходасевиче, в котором тот писал: «В сравнении с приблизительными стихами (т. е. прекрасными именно своей приблизительностью – как бывают прекрасны близорукие глаза – и добивающимися ее также способом точного отбора, какой бы сошел при других, более красочных обстоятельствах стиха за “мастерство”) поэзия Ходасевича кажется иному читателю не в меру чеканной, – употребляю умышленно этот неаппетитный эпитет. Но все дело в том, что ни в каком определении “формы” его стихи не нуждаются, и это относится ко всякой подлинной поэзии».

Вообще говоря, весь пассаж двусмысленный. Что стихи Ходасевича ни в каком определении «формы» не нуждаются – слабый довод. И «приблизительность» прекрасна, или только «в более красочных обстоятельствах» (?) ее можно счесть за «мастерство»? Я как-то показал Сане свое эссе, которое ему понравилось. Там о фильме Феллини «8 ½»: «Режиссер в “8 ½” решает все же снимать фильм. Пусть это будет хоровод приблизительных людей, какими он их видит. Это честно. Кто отважится сказать, что знает человека? Фильм будет не о правде, а о том, как он ищет правду, которой не знает. И это тоже честно. Фильм о памяти, в которой все равны. В этом, может быть, и заключается сумасшествие художника, но это же оборачивается волшебством искусства».

Тот разговор закончился Герценом. За счет чего он достигает искомого ускорения?

– Во-первых, неожиданные соединения слов. И во-вторых, у автора есть чувство правоты. Читателю каким-то образом передается это чувство. Он ощущает над собой власть автора. Это ведь и есть то, что называется – интерес.

Письма иногда кажутся продолжением того разговора. Но, увы, при других обстоятельствах:

…В сущности, большая удача – когда не для кого писать. Даже не представить этого читателя, и нет смысла к нему бессознательно подделываться. Тогда-то что-то настоящее и получается. Только нужна голова. У Вас она есть, у меня – увы. Текст продвигается со скоростью абзац в неделю, я его разлюбил, я к нему охладел и совершенно не понимаю, что находил в нем раньше. Из чистого упрямства доведу до конца. Надеюсь. Но не уверен, что пришлю Вам и Андрею. Знаете, когда профессиональный фигурист вдруг запинается и падает на лед, он выглядит более неуклюжим, чем какой-нибудь новичок. Медицинские мои дела и новости – так себе, не буду Вас грузить. А, честно говоря, стало любопытно, хотелось бы кое-что досмотреть. Если, как мнится, до конца фильма осталось немного. Но ведь сразу пойдет вторая серия, и т. д. ‹…›

Как Вам там живется – не спрашиваю. Если бы не было привычки к алкоголю и выучки – можно было бы и спиться. Час назад пришла в голову песенная строка: и вся-то наша жизнь – псу под хвост. Тем не менее прошло всего восемь месяцев, как я начал некоторый текст, – а он уже и готов. Довольно большой и должен как бы отлежаться. Чтобы перечитать и вытравить неизбежные пятна маразма. Или не стану вытравлять, а просто, как сказал бы Тургенев, тихо положу перо. Это не важно. Я выиграл пари с самим собой: дописал до точки. В тексте – 4,5 листа. Он меня занимал, отвлекал, развлекал, не давал думать ни о чем другом (а все другое и не стоит того, чтобы о нем думать). Что буду делать дальше – ума не приложу. Работать мне слишком трудно, курить нельзя, пить – невкусно. Лечиться и ждать. Авось зимой мы хоть ненадолго приедем (если позволят врачи и бюрократы).

Что пишете? Что читаете интересного? Нет ли хоть сплетен литературных? Сюда скоро будут Соловьев и Клепикова: разоблачать Довлатова. Расскажут о своей новой книге. Входной билет стоит столько-то. Бизнес. В молодости, да вдвоем, мы могли бы устроить скандальчик. Но, с другой стороны, они же не существуют. Я тут на полторы минуты включил телепередачу другого Соловьева – и в ужасе выключил. Адский цинизм, адская ложь.

Формула гения и разборки с кумирами. Размышления о гениальности, в противоположность сегодняшним толкам, когда понятие «гений» стало общекухонным достоянием, были еще в цене. И про Саню тоже (предмет реальный и близкий) – гений? не гений?

В нем самом мысль о природе гениальности была, видимо, постоянной, но проявлялась в рассеянном виде с редкими фокусированными вспышками. Как, допустим, мысль о сферичности вселенной или физическом определении времени. Типа, стыдная, подростковая забава. Например: процитировать несомненно гениальную строчку. Но без комментариев. То ли с победным, то ли с конфузливым молчаньем и улыбкой.

Иногда наоборот: ну а что гений? Остроумие, скорость, количество комбинаций в секунду. Только и всего. Однако втайне, кажется, все же мечтал вывести когда-нибудь формулу гения, в чем подозревал и меня.

Формула – это ведь в некотором роде та же точка. Средоточие всего. Универсальность. Устремление к ней, лежащее в плоскости религиозной, было воспринято нами, быть может, через символизм.

Потрясения детства и юности поражают сердце и ум. Ум по росту лет подвергает их анализу, разъятию и часто уничтожению. Из сердца они не уходят никогда. Их света, как той самой умершей звезды, хватает на всю нашу жизнь.

Как-то сказал Сане, что перечитал «Столп и утверждение истины» и нашел там много велеречивой беллетристики, особенно в страницах о любви. Во всяком случае, от того магнетического впечатления, какое было в юности, нет и следа. Он ответил, что недавно произвел тот же опыт и с тем же результатом. А в юности «Столп» был одной из самых важных книг. Кстати вспомнили, что среди уничтоженных Блоком в последний год изданий было и это сочинение Флоренского.

Само это признание о важности Флоренского в юности от всеми уже зачисленного в штат скептика было неожиданным. Одигитрия, должно быть, улыбнулась.

Серьезно: я и тогда был уверен, как думаю и сейчас, что разочарование не могло окончательно погубить первоначального впечатления. У Блока в том числе.

Та же история в его отношении к самому Блоку. Разбирался с той жестокостью, которая достается только кумирам. Безвкусицы едва ли не больше, чем у Есенина. Сейчас понятно, что и символизма никакого не было. Последовательное умирание, начавшееся еще в молодости. Прекрасная Дама – да, это было сильное и подлинное состояние. Потом только сухая возгонка. Насиловал воспоминания, вызволял из навсегда ушедшего веру, восторг, свет, запах, пейзажи и… бесконечно жалел себя. За то, что оставлен, отставлен, что этого больше нет. Вот мотив всех стихов. Отличное к тому же оправдание пьянства.

Но и здесь все не так просто. Как-то в часы литературной выпивки (судя по вопросу) спросил, какое у него любимое стихотворение Блока. Он без минуты раздумья стал читать:

Болотистым пустынным лугом

Летим. Одни.

Вон, точно карты полукругом

Расходятся огни.

Гадай, дитя, по картам ночи,

Где твой маяк…

Еще смелей нам хлынет в очи

Неотвратимый мрак…

Полет, что и говорить, безутешней и пронзительней, чем полет булгаковской Маргариты. И жило в нем это прочно.

«…Страшно хотелось бы увидеться. И я все еще надеюсь (теперь уже на февраль), но есть непредсказуемый фактор, и он сжимает время (собственно, в этом и состоит его непредсказуемость). Покамест мне назначили – причем срочно и без обычной паузы – сразу два курса химии. Авось они заставят фактор отступить. Но что точно – они ослабят органон и особенно голову, а также могут сделать невозможным использование самолета. Тогда не знаю. ‹…› Но не будем пока о грустном. Тем более, что никто не знает, что будет в феврале. Такое ощущение, что перемены неизбежны» (21 декабря 2014 года).

«…Пишу из больницы, под капельницей, с иглой в вене ‹…› глядя в огромное прозрачное окно: залив, за ним горы, за ними – континент Америка, за ним – Атлантический океан, за ним – Европа, – и вот – Каким бы ни был год, будет в нем и хорошее. Желаю хорошего всем, кого люблю, и всем, кто любил меня» (31 декабря 2014 года).

Воевода дозором. Иногда казалось, что С. Л. ощущает себя неким распорядителем или дозорным на пространстве литературы. Это была не поза мнящего себя, а врожденная ответственность муниципала, острое ощущение слова как действия.

Для него естественно было начать рецензию на книгу Филиппа Рота словами: «В Нобелевский комитет Шведской королевской академии, Стокгольм». Просьба к Нобелевскому комитету осталась, увы, безответной.

Тогда еще спорили об ударении в фамилии Василия Розанова – Ро́занов или Розáнов? С. Л. сказал, как подписал указ: конечно, Ро́занов. В нем и так всякого было с избытком, зачем добавлять еще это претенциозное ударение?

Прекращая споры о каком-то тексте: здесь есть главное – автор создал вымышленный мир, в котором не стоит вопрос о вымысле.

Да, он ощущал себя имеющим право, которое осуществлял деликатно, репликой или сыгранным капризом, но без тени уязвленного самолюбия. Никита Елисеев написал в некрологе, что если будет жива литература, то «Изломанный аршин» издадут когда-нибудь в «Литературных памятниках» с толковыми и уважительными комментариями. В продолжение литературы С. Л. как будто не верил. Любовь придумала литература, говорил он, и долгое время питалась этой выдумкой. Но в эпоху промискуитета перестанет быть актуальной тема, а вместе с этим закончится и литература. Однако если не вера, то надежда на то, что литература будет жить, в нем оставалась. А значит, и на книгу в «Литературных памятниках».

Когда я написал после получения первых двух главок «Изломанного аршина» – не задумал ли он написать своего «Медного всадника», где и Пушкин невольно исполняет роль оператора при имперской машине – Саня был несколько шокирован моей догадкой, но еще больше обрадован, как всякий сочинитель, который всегда испытывает недостаток в проницательных читателях.

Думаю, радость Сани не в первую очередь была вызвана художественными достоинствами текста.

Он искал, конечно, признания, но еще больше заинтересованного внимания, родного читателя. Ему важно было, как воспринимают его текст семья, друзья, далекие коллеги, учителя и даже девочки в провинции. К замечаниям прислушивался редко, но отклик ценил чрезвычайно. Из Пало-Альто написал: «Порадовали тут меня подборкой Салимона. Там оказалось (ближе к концу) стихотворение с посвящением мне. Явно навеянное “Таким способом понимать”». В стихах Владимира Салимона, опубликованных в журнале «Арион», были, в частности, такие строки:

Поэту в гроб положат розу,

что не истлеет за сто лет.

Зашел в церквушку по морозу,

где похоронен Шеншин-Фет.

Мой друг так коротко и ясно

об этом написал, что мне

вдруг стало больно жить напрасно

в холодной северной стране.

И в этом случае радость Сани не в первую очередь была вызвана художественными достоинствами стихотворения.

Дозорный-то дозорный, ответственный, показательно независимый от авторитетов, но он был, как всякий автор, зависим от мнения, высказанного по поводу его прозы. Не любить Музиля, которого Бродский называл в числе первых прозаиков ХХ века, это естественно и просто. Но радовался почти по-детски, когда ему передали отзыв Бродского на статью в его сборнике стихов: Саня, как всегда, попал почти в десятку. Цитировал и влюблено приговаривал: если бы в отзыве не было слова «почти», это был бы не Иосиф. Потом, сколько помню, Бродский прислал ему с надписью свою книгу.

«…Видите, как все ужасно. ‹…› По-видимому, ничто уже не имеет никакого значения. В частности – ни один, никакой текст» (2 декабря 2014 года).

«…Как Вы живете – не представляю… ‹…› Не пишу о своих перспективах, потому что сам их не представляю. С одной стороны – конец истории довольно близок. С другой – возможна краткая передышка этим летом, и якобы можно будет даже рискнуть на пару недель в СПб. Но все зависит от показаний разных приборов. Один сюжетик (из трех-четырех), не самый бессмысленный, про Салтыкова практически обдуман, хотелось бы успеть изложить. С этим большие трудности, думать легче, чем писать…» (14 мая 2015 года).

«…Нахожусь здесь, в безопасности и покое, в безвозвратном одиночестве. Посмотреть бы вместе телевизор, неистово артикулируя матерные слова» (18 апреля 2015 года).

Дон Кихот. Все сравнения, как известно, хромают. Однажды на дне рождения Сани я назвал его Дон Кихотом. Сравнение было продиктовано ситуацией и жанром. Кажется, накануне он помогал нам при переселении таскать мебель. Отозвался с азартной готовностью, как на все бытовые просьбы. В общем, то еще сравнение.

Отвезти, напомнить, перетащить тяжесть, дать в долг, выступить в защиту – чем конкретнее было дело, тем охотнее он на него откликался. Долгое время и митинги были делом. А статья об Анне Политковской оказалась столь резкой и существенной, что ее с трудом удалось перепубликовать много лет спустя в его юбилейном сборнике. Жест помощи и заступничества был для него естественным, не рефлекторным, была ли в этом физическая тяжесть, бытовое неудобство или риск для репутации и карьеры.

Но в те далекие годы (было это, кажется, на пятидесятилетии) я вовсе не думал о значимости сравнения. И не подозревал, конечно, как важно оно было для С. Л. Он всю жизнь ощущал родство с этим трагическим безумцем, который сквозь действительность видел ведомую только ему реальность. Никакое изящество формы, никакая благожелательность улыбки, восторженная почтительность, благосклонность, либеральная фраза, талантливая изобретательность не способны были обмануть его проницательность реалиста. Что в литературе, что в жизни. О Дон Кихоте он писал: «В самом деле, мы-то с вами умеем оценить эффект: над безумным потешаются безумные!

Причем с Дон Кихота взятки гладки, у него диагноз: позабыл код окружающей реальности, пытается воспользоваться ключом от совсем другой – не тут-то было. Принимает условности архаичного, примитивного жанра как законы истории либо природы или, во всяком случае, как руководство к действию, вот и не может взять в толк: существа в странных одеяниях, бормоча тарабарщину и зачем-то терзая себя до крови, тащат куда-то неподвижную женщину в трауре, – что это, если не похищение, причем с применением колдовства? Как же не воспрепятствовать? Вперед, Росинант!

А все остальные, видите ли, нормальны и благонадежны; происходящее толкуют адекватно: рутинное, но полезное мероприятие, направленное на повышение урожайности путем преодоления засухи».

В одно из его писем была вложена запись: Лурье читает стихи Федора Сологуба 1920-х годов. Все о Дон Кихоте.

Дон-Кихот путей не выбирает,

Росинант дорогу сам найдет.

Доблестного враг везде встречает,

С ним всегда сразится Дон-Кихот.

Славный круг насмешек, заблуждений,

Злых обманов, скорбных неудач,

Превращений, битв и поражений

Пробежит славнейшая из кляч.

………………………………………………

Подавив непрошеные слезы,

Спросит Дон-Кихот пажа: «Скажи,

Для чего загублены все розы?» –

«Весть пришла в чертоги госпожи,

Что стрелой отравленной злодея

Насмерть ранен верный Дон-Кихот.

Госпожа сказала: “Дульцинея

Дон-Кихота не переживет”».

……………………………………………

И пойдет за гробом бывший рыцарь.

Что ему глумленья и хула!

Дульцинея, светлая царица

Радостного рая, умерла!

…А еще, какое было удовольствие посреди горячего спора о Музиле, Прилепине или Асаре Эппеле приватно перекинуться с Саней на футбол. Например, на какой-нибудь вчерашний матч «Ливерпуля». В нашей компании редко кто мог поддержать эту тему, а значит, и помешать.

Любимый им «Ливерпуль» не раз творил чудеса, но с испанцами чуда не случилось. «Скаузеры» (так, кажется?) забили первыми гол, а потом сдулись. Саня улыбается: можно даже сказать «мерсисайдцы». Мы наслаждаемся испугом коллег (совсем пропащие!).

От литературы надо уметь отдыхать. Тем более от интеллектуальных терок о ней.

Все это длилось и длилось. Иногда казалось, что будет длиться вечно. Знали, конечно, о своем конце, но из лукавства притворялись бессмертной медузой Turritopsis nutricula. «Наш с Вами разговор никогда не прекращается: вот уже сколько лет – практически ни на минуту». Сколько бы ни было лет тогда, когда это писалось, теперь – на год больше.

2016–2022

Александр Кушнер. Вечер Лурье в Ахматовском музее

Не умею писать воспоминания. Не умею потому, что не могу воспроизвести ни один разговор: фразы забываются – ты же их не записывал ни во время разговора, ни после того, как гость от тебя уходил. А это как раз самое интересное. Тем более в отношении Самуила Лурье, – он был остроумен, за словом в карман не лез, его мнения и суждения о людях и книгах были интересны, оригинальны, захватывающе спорны, если так можно сказать, и его присутствие даже в большой компании всегда вносило нечто неожиданное, полемическое, яркое в общий разговор, ирония и юмор были свойственны ему, казались его врожденным качеством, и как же не хватает сегодня его тем, кто его знал! Ум не может надоесть, ум притягивает к себе и помогает взглянуть на жизнь, на события и происшествия, на людей, знакомых тебе или известных понаслышке, на «героев нашего времени», на книги – по-другому, по-новому, в разрез с общепринятым, вошедшим в привычку взглядом на них.

Написать воспоминания я не могу. Но у меня сохранился конспект моего выступления на обсуждении книги Лурье «Изломанный аршин» в Музее Ахматовой в 2012 году. Конспект подробный, с похвалами, но отнюдь не комплиментарный. Да Саня с его умом и способностью вступить в полемику с чужим мнением и не рассчитывал на другое. Об этом говорит и надпись, сделанная им на подаренной книге: «Дорогой Лене, дорогому Саше без малейшей надежды, что понравится, – но с любовью. Саня. 2 июня 2012 года». (2 июня – день рождения Елены Невзглядовой, моей жены, и он был среди приглашенных, что подтверждает нашу с ним многолетнюю дружбу при всех досадных конфликтах, расхождениях во мнении и спорах, неизбежных в близких отношениях с таким незаурядным и непредсказуемым человеком, как он.)

Итак, мое выступление на вечере в музее, вот оно.

Книга «Изломанный аршин» – не научное исследование, не филологическая работа – это проза, написанная ярко, талантливо, можно сказать, блестяще, – и ее автора легко узнать по любой фразе, на каждой – именная печать: написано Лурье. Приведу несколько примеров, чтобы показать, что это так.

«Меня уже немного тошнит, – а вас?» (по поводу записок Дашковой, с. 115).

«Ну-ка, дети, назовите это существительное – которое, будучи обтянуто эпитетом “заплатанный”, превращается в образец народного искусства. Не вижу поднятых рук» (с. 117).

«Умел выразить соболезнование так задушевно и с такой самостоятельностью чувств, – что́ твой Пастернак или даже твой Михалков» (речь идет об министре народного просвещения Уварове, с. 112) (за Пастернака мне хочется заступиться, особенно в ряду с Уваровым и Михалковым, хотя понятно, как он сюда попал: Лурье помнит о письме Пастернака Сталину в связи со смертью Аллилуевой).

«Николай Павлович вполне мог, прочитав этот абзац (из записки Уварова “О личном рабстве в России”. – А. К.), отодвинуть рукопись в сторону или даже уронить на ковер – и тем же утром указать Бенкендорфу, угрюмо подделывая восточный акцент:

– Если мне не изменяет память, товарищ Уваров занят у нас по линии Наркомпроса. Было бы очень, очень хорошо, если бы он сосредоточился на выполнении своих непосредственных обязанностей, а решения ЦК о политике партии в деревне изучал по вечерам, в кружке политграмоты для спецов» (с. 111) – здесь все смешно: и сталинский акцент, и «уронить на ковер», и советская лексика в устах царя.

«На следующий день (уф! одна хронодырка заделана) Пушкин и подал то самое заявление о приеме на работу…» (с. 108).

«Да, формула не моя, пришлось украсть» (с. 104).

«Только в выражение глаз обязательно добавлять затаенную печаль: как-никак, уже написан Вертер» (с. 95).

«У литератора – это все знают, а первый написал, если не ошибаюсь, Петрарка, – жизнь одна, а смертей – три. Что может с ним сделать враг, хоть самый лютый? ‹…› Добиться, чтобы до самого наступления первой смерти – до остановки сердца – небо казалось нам с овчинку (спец. термин). Это нетрудно, методик до фига, самая примитивная отработана (например, госбезопасностью) до блеска. Человека фиксируют на несколько часов, недель или десятилетий в положении “бараний рог” или “ласточка” (спец. термины) ‹…› – и всё, цель врага достигнута. Но дальше он бессилен.

О второй смерти – чтобы погибла слава имени – позаботятся друзья. Конечно, тоже литераторы. Если начнут вовремя, т. е. заранее, лучше всего – еще на стадии “бараний рог” – скажем, если бывший ученик и почитатель, предав, проникнется презрением и вложит в ненависть весь свой талант, – она не замедлит, вторая смерть. ‹…›

А тут и третья смерть набежит – смерть сочинений» (с. 86–87) (Не знаю, где у Петрарки сказано о трех смертях, да это и неважно. Дело не в этом.)

Я читал книгу Лурье с радостью, хотя эту радость омрачало мое несогласие с автором, расхождение с ним по ряду суждений, пристрастий и предпочтений.

Попробую объяснить. Лурье выбрал для своей книги странного героя, второстепенного литератора, «оболганного», как он считает, современниками. И весь блестящий талант употребил (жуткое слово!) на то, чтобы реабилитировать его, привлечь к нему внимание и даже вынудить нас полюбить его и пожалеть.

«Я был довольно молод. Жалел мертвых. Любил справедливость. Отчего, думаю, в самом деле, не попробовать разобраться, – что там случилось с этим Николаем Полевым; как он дошел до отчаяния; за что довели», – рассказывает Лурье, очень интимно и даже лирически, об истоках своего замысла.

И наверное, в судьбе Полевого автору привиделось нечто такое, что имеет отношение и к нему, автору. Наверное, Лурье прикладывает к Полевому собственную литературную судьбу, которая кажется ему недостаточно оцененной и замеченной современниками. Ну что ж, каждый из нас в душе думает о себе примерно то же самое. И все-таки хочу сказать Лурье: не огорчайтесь! У Вас есть читатель, есть ценитель Вашего дара, и таких читателей, ценителей со временем будет все больше. А многие из тех имен, что сегодня у всех на слуху, будут забыты – этот закон, выведенный задолго до нас, давайте тоже припишем Петрарке.

Ваши сочинения, и, разумеется, не только «Изломанный аршин», но и другие книги и критические статьи останутся, потому что они умны и талантливо написаны, потому что автор знает русскую литературу так, как мало кто знает ее, и предан ей, и живет ею.

А теперь возвращаюсь к книге о Полевом. Все-таки с героем, выбранным им, автор, мне кажется, промахнулся. В отличие от Лурье, Полевой и не талантлив, и не остроумен, и, по-моему, не слишком умен.

«Как он дошел до отчаяния, за что довели?» – спрашивает Лурье. А кто не дошел до отчаяния? «Всякая жизнь, – заметила Лидия Гинзбург в одном из своих эссе, – кончается у разбитого корыта». И в качестве примера приводит старика Гёте, кажется, такого счастливого, а на самом деле – несчастного, потому что молодежь предпочитала ему Шиллера, потому что из Веймарского театра его выперли, потому что отношения с князем были испорчены, потому что научная теория цвета не удалась.

Лурье жалеет Полевого. А Пушкина ему не жаль? Пушкин «не впал в отчаяние», его «не довели»?

За что же Лурье так «придирается» к Пушкину, напоминает нам все его просчеты, неверные шаги, сомнительные поступки? И Пушкин у него даже пишет донос или осведомительную записку на Мицкевича, и противоречит себе, называя Полевого то якобинцем (выдавая его тем самым Николаю и Бенкендорфу), то агентом III отделения.

Лурье восхищается пасквилем Полевого на Юсупова и Пушкина, пасквилем, который кажется мне мерзким не только потому, что отвратителен любой пасквиль, но прежде всего потому, что не представляю себе человека, любящего стихи и способного так унизить Пушкина. Любя поэта, прощаешь ему ошибки и опрометчивые поступки. Полевой стихов не любил. Лурье стихи любит и слышит, но все-таки замечу, что допускает очевидные срывы. Ему, например, кажутся сомнительными строки:

Садился Дидерот на шаткий свой треножник,

Бросал парик, глаза в восторге закрывал

И проповедовал.

А по-моему, это прекрасно. Один брошенный парик чего стоит! Этот жест так выразителен! «Ничего не понимаю, – пишет Лурье, – как это – садился за пир на треножник?» Да очень просто. Треножник – иносказание, а не стул. Достаточно вспомнить другие пушкинские стихи: «…Так пускай толпа его бранит ‹…› И в детской резвости колеблет твой треножник» – чтобы все встало на свои места. Не стул, а «философская проповедь», любимое дело.

И еще. Все-таки не понимаю, как можно любить Полевого с его четырьмя десятками пьес, одна другой хуже, – и сам же Лурье пересказывает жуткое их содержание, один «Дедушка» чего стоит! А письмо Полевого к жене с рассказом об успехе пьесы, о восторгах царя, о перстне, пожалованном ему, – давно не читал ничего более смешного! А в данном случае еще и разоблачительного: уж очень явственно проступают все «замечательные» качества Полевого из этого письма:

«Начался “Дедушка” – все загремело, и когда пошла вторая половина пьесы, – это были просто гром, крик, “ура”! Видно было, что Государь наслаждался этим неподдельным голосом народа; он был весел, хлопал, смеялся. – “Полевой дал мне семейный праздник!” – сказал Государь потом. ‹…› Можешь судить, какое впечатление произвело всё это! Весь Петербург заговорил: все мне сделались теперь друзьями; многие причли меня просто в гении» (с. 329–330).

И еще не понимаю, как при этом можно презирать Вяземского за то, что он сменил либерализм молодых лет на консерватизм позднего возраста: человек не стоит на месте, жизнь тоже, а старый Вяземский насмотрелся на народных демократов (Добролюбов, Чернышевский и др.), и они были похожи, напомнили ему Полевого. А разве Грибоедов, при всем своем презрении к Фамусовым и Скалозубам, не пошел на службу к царю? И как можно свысока писать о Вяземском – авторе умнейших, бесценных записных книжек о своем времени, а главное – прекрасном поэте? – несколько его старческих, предсмертных стихотворений навсегда останутся в русской поэзии, это ее нетленный запас.

И последнее – Герцен. У Лурье получается, что «Былое и думы» – это книга о трусости Герцена, «о том, как он не принял вызова на дуэль» – и это повторено дважды! А мне-то казалось, что «Былое и думы» – книга о России, о детстве и юности, о крепостном праве и борьбе за свободу, книга о любви, большой и несчастной, а Гервег, на мой взгляд, пошляк и негодяй. Как можно встать на его сторону? Непонятно. И ведь Саня преклоняется перед Лидией Чуковской! Ну что бы она, так любившая Герцена и писавшая о нем, сказала, прочитав такое:

«Минуточку! – говорит Александр Иванович и отбегает к соседней могиле. Возвращается с длинным, выше его роста, осиновым колом, очевидно, припрятанным заранее. Погружает его в свеженасыпанный бугор с таким расчетом, чтобы острие пришлось мертвецу против сердца. – Подайте мне вон тот обломок плиты! – И замахивается. И бьет…»

Что мне напоминает эта макаберная сцена? Что-то из Гоголя. Александр Герцен в роли Вия.

Как я рад, что Тютчев ничего не сказал о Полевом. Можно представить, как бы ему тогда досталось от Сани: ведь он дружил с Бенкендорфом, написал брошюру «Россия и Европа», так угодившую царю и т. д. Вообще, как сказал бы Венедикт Ерофеев, тоже «был мракобесом».

Заканчиваю. Ярко написанная, замечательная книга для меня испорчена выбором главного героя, к которому, вопреки настойчивому желанию автора, я не могу испытать нежных чувств.

Вот написал бы Лурье книгу о Вяземском, остроумце и точнейшем летописце своего времени. Или о Жуковском! Ведь кроме постыдной записки о смертной казни, которую Лурье не может ему простить, он написал кое-что и другое: «Лесного царя» – по-русски, «Кубок», «Ивиковы журавли», «Светлану», «Уж вечер. Облаков померкнули края…» и т. д.

И еще, наверное, следует сказать, что не стоит так настойчиво и однозначно приравнивать XIX век к XX: III отделение не КГБ, царь Николай, при всей его грубости и жестокости, не Сталин… Миллионы «убитых задешево», расстрелянных, замученных в тюремных застенках и лагерях, наверное, завидовали декабристам и их женам, приехавшим в Сибирь к своим мужьям, имевшим право переписки и т. д.

Понятно, что приведенная здесь запись моего выступления не включает в себя запинок, поисков нужного слова, повторов, оговорок, неизбежных в устной речи, и наверняка что-то было пропущено, сокращено из-за недостатка времени.

Сейчас, перечитывая свой текст, вижу, что он мог огорчить Саню, показаться ему обидным. Но он не обиделся, и это тоже многое говорит о нем. Обидчивый – и сам готовый обидеть кого угодно, – он ценил серьезное отношение к своему труду, и чужое мнение ему было интересно. Наши встречи, нечастые, но важные для нас, продолжались, а в моей книге стихов «Вечерний свет», вышедшей в 2013 году, есть стихотворение, не имеющее к нему отношения, но написанное в ироническом, юмористическом ключе – и потому посвященное ему. Стихотворение под тремя звездочками, но могло бы иметь название: «Ангелы о людях». Для полноты картины и смягчения своего строгого и затянувшегося текста приведу его здесь.

* * *

С. Лурье

Представляешь, там пишут стихи и прозу.

Представляешь, там дарят весной мимозу

Тем, кого они любят, – сухой пучок

С золотистыми шариками, раскосый,

С губ стирая пыльцу его и со щек.

Представляешь, там с крыльями нас рисуют,

Хоровод нам бесполый организуют

Так, как будто мы пляшем в лучах, поем,

Ручку вскинув и ножку задрав босую,

На плафоне резвимся – не устаем.

Представляешь, там топчутся на балконе

Ночью, радуясь звездам на небосклоне, –

И все это на фоне земных обид

И смертей, – с удивленьем потусторонним

Ангел ангелу где-нибудь говорит.

Михаил Лемхин. Открытый-закрытый

Связного текста про Сашу Лурье у меня не получилось. Возможно, потому, что я никак не мог решить, что это будет – статья, очерк, мемуары.

Перед тем как взяться за работу, я перечитал сохранившиеся Сашины письма и сделал выписки из них. Я надеялся, что, опираясь на микросюжеты, добытые из писем (или отталкиваясь от них), я из этих микроновелл смогу составить портрет.

Но можно ли такую мозаику назвать портретом?

В конце концов я выложил семь готовых сюжетов-эпизодов без всяких затей, просто в том порядке, в каком я писал их, а в последнюю, восьмую, главу поместил выписанные, но неиспользованные цитаты из Сашиных писем.

Теперь о письмах. Большая часть их не сохранилась. Мы с Сашей начали переписываться по электронной почте с 1998 года. С тех пор два моих компьютера отправились на свалку. Меня учили, что нужно все копировать и хранить копии в надежном месте, но одно дело учили, а другое – когда сам обожжешься. У меня не было копий. Следующий компьютер сам каждый вечер копировал все материалы на внешний жесткий диск. Но как скопировать электронные письма, «емели», я не знал. Собирался спросить у понимающих людей. Да так и не собрался, а компьютер мой раз – и перестал со мной разговаривать. Все спаслось, кроме «емель». Сохранились только те «емели», которые были выведены из компьютера, те, которые я распечатал и по старинке просто положил в папку. Вот что у меня осталось:

1998 год – 10 писем и записок; 1999 год – 17 писем и записок; 2000 год – 23 письма и записки; 2011 год – 23 письма и записки; 2012 год – 36 писем и записок; 2013 год – 5 писем и записок.

Безумно жаль пропавших писем. Особенно одного, прощального, написанного за несколько дней до смерти. «Благодарю за дружбу, – писал Саша. – За дружбу не благодарят, но мне все равно хочется это сделать». Это слова, которые я запомнил.

1

Я познакомился с Сашей много лет назад, в январе 1968 года. Он работал тогда редактором отдела прозы ленинградского журнала «Нева». Правда, в те времена человек нашего круга не сказал бы: «Я работаю в журнале», скорее – «Я в журнале служу». Своего рода disclaimer[2], мол, я на службе, я тут не хозяин. Но одновременно, может быть, чуть сдвинутый на второй план, присутствовал и другой оттенок слова «служить». Служение тому, чем вы дорожите, – литературе, культуре. Слово двоилось, утрачивало свою смысловую (оценочную) определенность и звучало одновременно и пафосно, и иронически. Как у Крылова и Окуджавы:

«‹…›Да чем же ты, Жужу, в случáй попал,

Бессилен бывши так и мал,

Меж тем, как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно!»

С насмешкой отвечал Жужу:

«На задних лапках я хожу».

Музыкант играл на скрипке – я в глаза ему глядел.

Я не то чтоб любопытствовал – я по небу летел.

Я не то чтобы от скуки – я надеялся понять,

как умеют эти руки эти звуки извлекать

из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил,

из какой-то там фантазии, которой он служил?

Разумеется, всегда можно было найти заповедные места, вроде котельной или дворницкой, где почти не требовалось умения «ходить на задних лапках». Но в газете или журнале, в школе или на телевидении возможность служить, а не прислуживаться возникала только у того, кто хотя бы немного умел симулировать такое хождение.

Саше это удавалось. Причем по самому высокому классу. Если вспомнить этих монстров вроде лауреата Сталинской премии, главного редактора журнала «Нева» Александра Федоровича Попова или тонкогубого иезуита, у которого на лице была написана постоянная готовность выводить на чистую воду и разоблачать, то ли заместителя главного редактора, то ли ответственного секретаря. Если вспомнить этих монстров, то самоочевидно, что то была особая порода: «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей».

Во второй половине 1960-х – начале 1970-х годов еврей-интеллигент, попытавшийся прикинуться гвоздем, выглядел бы неумным лицемером. Подхалим-профессионал, который открыто и с песней мог ходить на задних лапках, тоже недорого стоил, хотя бы потому, что таких были сотни. А вот человек, который, обнаружив на своем рабочем столе пухлый роман, где требовалось исправить чуть ли не каждое предложение, артачится, отбивается, но в конце концов превращает эти графоманские писания в удобочитаемые тексты, такой человек, несомненно, имел ценность в глазах начальства. Этот «полезный еврей» совсем не обязательно должен был быть евреем по национальности. «Еврей» – это был, условно говоря, социальный статус.

В новые времена, когда чуть ли не каждый литератор с готовностью раскрывал любому случайному собеседнику секреты своего «диссидентского прошлого»[3], появились и энтузиасты с целыми букетами историй о том, как лично они пострадали из-за бессовестных коллаборационистов – беспринципных людей, работавших в советских редакциях, на советских студиях, в советских университетах, как будто существовали другие университеты, редакции, студии – не советские. (Замечу в скобках, что активнее всего разоблачали тех, кому случалось в советское время в чем-то помочь нынешним разоблачителям. Как известно, никакое доброе дело не может остаться безнаказанным.) Некоторые энтузиасты поспешили предложить нам свои версии прошлого. Например, беллетрист Михаил Веллер сочинил несколько текстов, полных «разоблачительного пафоса» и гнусных намеков. О том, какой Самуил Лурье лицемер, завистник и интриган.

Другие энтузиасты без затей пользовались телефоном: «…И друзей совсем не стало, а враги почему-то не переводятся, то и дело звонят: ну, жид, как поживаешь, что, жид, все еще жив? Аллитерация, вероятно, возбуждает – и безнаказанное “ты”» (письмо Самуила Лурье автору от 2 декабря 1998 года).

Конечно, аллитерации, что же еще их могло возбудить?

2

Почему-то я думал, что Борис и Саша – давние знакомые. Но оказалось, не такие уж давние. В письме Бориса Стругацкого брату Аркадию от 7 июля 1967 года Борис сообщает: «Познакомился с редактором отдела прозы – милейшим парнем Соломоном (Сашей) Лурье».

В конце июня повесть Стругацких «Сказка о Тройке» была отвергнута «Детгизом», который не раз просил их написать продолжение «Понедельника…», но, получив и прочитав это продолжение, публиковать его отказался. Стругацкие тогда отнесли «Сказку…» в «Молодую гвардию», в издательство, с которым у них были давние отношения. Но и «Молодая гвардия» не решилась взяться за «Сказку о Тройке».

«Очень хорошо помню, – рассказывает Борис Стругацкий, – как, обескураженные и злые, мы говорили друг другу: “Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины? Современные проблемы вас более не волнуют? Очень хорошо! Вы получите бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи роман о приключениях мальчика-е…чика, комсомольца XXII века…” ‹…› Забавно и немножко стыдно сейчас это вспоминать. Но тогда, летом и осенью 1967-го, когда все, самые дружественные нам, редакции одна за другой отказались и от “Сказки” и от “Гадких лебедей”, мы не видели в происходящем ничего забавного»[4].

Двадцать восьмого июля Борис принес в «Неву» заявку на роман «Обитаемый остров». Первого августа был подписан договор. «Мы взялись за “Обитаемый остров”, без энтузиазма, но ‹…› довольно скоро он перестал видеться нам таким уж беззубым. И башни-излучатели, и выродки, и Боевая Гвардия – все встало на свои места, как патроны в обойму, все находило своего прототипа в нашей обожаемой реальности, все оказывалось носителем подтекста – причем даже как бы помимо нашей воли…»[5]

Это комментарий Бориса Стругацкого, сделанный в 2003 году. А в 1968-м слово «подтекст» не стоило даже произносить. Какой подтекст? Где вы видите подтекст? Каждый раз, когда в редакции заходила речь о подтексте, Саша, не ленясь, повторял апробированные и вбитые в мозги советских начальников заклинания: режим Черных Полковников, фашистский переворот Яна Смита в Южной Родезии.

Впрочем, Саша с разными членами редколлегии работал по-разному – одним вешал на уши дополнительную лапшу про Черных Полковников, но были и другие, которые на такую туфту не покупались. Геннадий Гор, старый писатель, очень интересный, культурный, но когда-то сильно и на всю жизнь испуганный человек, «говорил Саше: прекрасно написано, но ведь – параллели! параллели! Саша ему долго втолковывал, что никаких параллелей нет, а если они там даже… эта… то не станет же именно Гор объяснять их редсовету. Кажется, уговорил» (письмо Бориса Стругацкого брату от 25 мая 1968 года).

«В “Неве” ‹…›нас курировал Самуил Аронович Лурье – тончайший стилист, прирожденный литературовед, умный и ядовитый, как бес, знаток психологии советского идеологического начальства вообще и психологии А. Ф. Попова, главного тогдашнего редактора “Невы”, в частности», – написал Борис Натанович в книге «Комментарии к пройденному»[6].

Заседание редколлегии раз за разом откладывалось – объясняли: Попов не дочитал, Александр Федорович еще читает… Кажется, он так и не дочитал (если читал вообще). В конце концов роман был принят и авторам было отправлено редакционное заключение с двумя подписями – Попова и завотделом прозы Владимира Николаевича Кривцова. Сочинил его, естественно, Саша: «Средствами политической сатиры авторы создают образ антидемократического государственного строя, основанного на системе массового оглупления трудящихся, на системе тотального подавления личности в интересах финансово-милитаристской олигархии. Сатира Стругацких имеет точный адрес».

На двух страницах отборной демагогии закрепляется фундамент, на котором Стругацкие расположили свой роман. Дальше в максимально смягченной форме – еще две страницы замечаний и пожеланий, высказанных членами редколлегии. «Редакция считает, что авторы должны подумать над тем, чтобы мотив социальной неоднородности общества в стране Неизвестных отцов и экономических оснований, на которых держится их диктатура, мотив несправедливости общественного устройства прозвучал в романе сильнее. Думается, что это можно сделать экономно, несколькими штрихами. Редакция не считает возможным высказывать конкретные рекомендации, но полагает, что дополнительная работа в указанном направлении укрепит авторскую концепцию».

«Несколько штрихов» Стругацкие внесли, «авторскую концепцию» укрепили, и роман лег на стол завотделом прозы Кривцова, который, понятно, тут же переложил папку с романом на Сашин стол. Кривцов был, по-моему, неплохой мужик. В большом кабинете с высоченными потолками они сидели друг напротив друга, но к середине дня видеть друг друга могли не совсем ясно – Саша курил беспрерывно, его посетители почти все – тоже. А Кривцов, сколько я помню, вообще был некурящим, но безропотно терпел это безобразие. Он был китаист, ученик академика В. М. Алексеева, переводил современных китайских авторов, написал роман «Отец Иакинф» о знаменитом востоковеде, монахе отце Иакинфе (в миру Никита Яковлевич Бичурин).

Кривцов был человеком правильного происхождения: родился в деревне, работал слесарем, окончил рабфак при заводе «Электросила», потом ЛГУ, кафедру китайской филологии. На фронте в 1942 году вступил в партию. В общем, человек надежный, «проверенный, наш товарищ», ему спокойно можно было поручить и журнальный отдел прозы, и еврея-редактора. Но был не таким человеком, чтобы на этого еврея стучать, и вообще, чтобы по своей инициативе сделать кому-то подлянку.

Короче говоря, передав рукопись Саше, Кривцов осуществлял, так сказать, общее руководство и в детали редактирования не вдавался.

Кто помнит, в те времена в редакциях на каждом столе лежали ножницы и стояла банка клея. Заклеивали слова, предложения, целые абзацы, заменяя их другими. Изрезав в лапшу лист бумаги – либо на белые полоски, либо на полоски со словами и фразами, напечатанными редакционной машинисткой, – заклеивали то, что требовалось заменить или уничтожить.

Над рукописью сначала поработал Борис Натанович, заклеивая слово «Гвардия» словом «Легион» и уж совсем ни в какие ворота не лезущий «Комитет Галактической Безопасности», то есть «КГБ» заменяя не помню чем. Было несколько десятков мелких замечаний – типа заменить по всей рукописи слова «родина», «патриот», «отечество» (про КГБ понятно, но почему редколлегия потребовала устранить родину, патриотизм и отечество – как сегодня кому-нибудь объяснить?).

Посоветовавшись с Сашей, Борис Натанович учел большинство замечаний, а также вписал еще несколько абзацев все для того же «уточнения авторской концепции». В конце сентября Саша зашел к Борису, просмотрел вместе с ним поправки и забрал рукопись. Количество поправок не производило впечатления о проделанной большой работе, и Саша имитировал еще три десятка поправок, заклеивая слова и фразы полосками бумаги с теми же самыми словами. Оригинальные строчки почти везде сначала еще и замазывались белилами, на случай если наклейка вдруг отвалится.

Внешний вид рукописи начальству понравился. Было видно, что авторы и редактор поработали на славу. «В начале 1969 года вышло в “Неве” журнальное издание романа. Несмотря на всеобщее ужесточение идеологического климата, связанное с чехословацким позорищем; несмотря на священный ужас, охвативший послушно вострепетавших идеологических начальников ‹…› роман удалось опубликовать, причем ценою небольших, по сути минимальных, потерь. Это была удача. Более того, это была, можно сказать, победа, которая казалась невероятной и которой никто уже не ждал»[7].

Наверное, будет неправдой сказать, что без Саши «Обитаемый остров» не увидел бы свет; может быть, по глупости начальства Стругацкие и протолкнули бы его. Но что можно сказать с уверенностью: роман выглядел бы несколько иначе. В 1971 году появилось первое книжное издание «Обитаемого острова». По требованию «Детгиза» было сделано 896 поправок. «Неизвестные отцы» превратились в «Огненосных творцов», а главный герой романа Максим Ростиславский получил в «Детгизе» новый паспорт и с тех пор стал зваться Максимом Каммерером.

3

Все мы играем, пытаясь показать себя именно такими, какими мы сами себе видимся. Все мы носим маску, с большим или меньшим успехом закрывающую наше лицо. Но это не значит, что, подглядывая за человеком, можно засечь его настоящее лицо. Если бы все было так просто! Бродский любил повторять, что маска в конце концов прирастает к лицу и становится мордочкой. Где мордочка, а где лицо – нужно не только увидеть, но и понять.

Наверное, слово «понять» здесь не самое подходящее – выбор происходит на уровне интуиции. Иногда, проявив пленки и напечатав «контрольки», при первом же просмотре находишь кадр: вот оно! Иногда рассматриваешь листы с «контрольками», выбираешь три-четыре кадра и откладываешь их на пару недель, чтобы потом посмотреть на них свежим взглядом. Как правило, это помогает сделать выбор.

Сашин портрет я выбрал сразу, после первого просмотра «контролек».

Я не пытался анализировать этот выбор. Если бы кто-то спросил меня почему, я бы не знал, что ответить.

С этим негативом – как и почти со всяким другим – надо было еще работать. В лаборатории я первым делом изменил тоновой баланс и добился того, чтобы взгляд не соскальзывал с картинки, а был заперт в треугольник: глаз – нос – глаз. Таким образом портрет приобретал два отчетливых плана: на переднем плане – руки со сплетенными пальцами, закрывающие значительную часть лица, на втором плане – лицо с улавливающим взгляд зрителя треугольником. Легко представить себе, что освещенные и хорошо в деталях проработанные глаза затягивали бы взгляд зрителя, как в воронку, еще глубже. Это был бы третий план – воображаемый, условно говоря, взгляд внутрь (говорят же: глаза – зеркало души). То есть это был бы еще один уровень интереса. И все-таки что-то меня в этой картинке все равно не устраивало. Уже не помню, что подтолкнуло меня к этому, но я сделал еще один отпечаток, притушив глаза, немного притемнив их, – и все встало на место. Получился взгляд в себя, но никакого зеркала – посторонних туда не пускают.

На таком, скажем так, ремесленном уровне я понимал, что делаю. Но для чего? Зачем?

Это был 1991 год. А в 2000 году на конференции, посвященной Бродскому, я разговорился с бывшей ленинградкой, переводчицей, живущей теперь в Швеции. Она расспрашивала меня о моих фотографиях Бродского и разных моих портретах людей его круга: Рейна, Наймана, Уфлянда, Гордина. «И еще, – сказала она, – мне кажется очень точным ваш портрет Самуила Лурье – это его характер: открытый-закрытый».

Я никогда не думал об этом, но мгновенно согласился. Поза и крупный план предполагают открытость – мы близки герою портрета настолько, что он разрешает нам всматриваться в его лицо. Руки со сплетенными пальцами, сдвинувшись влево, как будто бы подчеркивают: вам любопытно – рассматривайте! Но не надейтесь проникнуть туда, где хранится действительно важное, – глаза не пропустят ваш взгляд.

Да, открытый-закрытый – вот что, оказывается, я пытался сказать этим портретом.

Саша всегда был ироничен, что нравилось далеко не каждому собеседнику, но только немногие понимали, что это маска – открытый-закрытый, скрывающая его сентиментальность. Та самая маска, о которой говорил Бродский, ставшая мордочкой.

Он умел говорить комплименты, сложно закрученные и, случалось, такие, которые для тех, кто в состоянии был их понять, выглядели как насмешка. Он проработал много лет в «Неве» (одном из двух, а после появления «Авроры» – одном из трех литературных журналов Ленинграда), в редакции, которая квартировалась в роскошном доме в самом начале Невского (Невский, дом 3 – проходишь мимо, как не зайти?), он знал тысячу людей – уж, наверное, большинство ленинградских литераторов, – умел с ними поговорить, солидно выпить – не пьянея, закурить, и у многих создавалось впечатление, что они душевно знакомы.

Для тех, кого Бог не обидел умом, а сами себя они не обидели развитием, знакомство с Самуилом Лурье было, я думаю, лестным. Но было немало литературных персон, которые скрипели зубами, вспоминая о нем.

Саша умел припечатать хлестким словом. Его ирония нередко переходила в сарказм.

Одного именитого автора научно-популярных книжек, которому в свое время довелось разоблачать и менделистов-морганистов, и Вавилова, и даже Эйнштейна, Саша назвал «эрудированной борзой». Рецензию на новую книгу этого господина я прочитал в день знакомства с Сашей. Рецензия была написана для «Невы» и принята, но, видимо, кто-то настучал или редактор журнала, лауреат Сталинской премии третьей степени товарищ Попов, решил перестраховаться, зная, что «эрудированная борзая» – это не уличная Жучка, что у нее (у него) имеются по-прежнему серьезные покровители, которые, наверное, не будут в таком уж восторге от Сашиного сарказма. И рецензию сняли из почти готового номера.

К господам из компании «эрудированной борзой» Саша в своих фельетонах был беспощаден. Поэтому его фельетоны в советское время довольно редко попадали в печать. Как, впрочем, и его эссе о русских писателях. Зато в постсоветские времена кроме работы над своими замечательными эссе Саша активно сотрудничает с газетами «Невское время» и «Петербургский Час пик», потом ведет колонку в еженедельнике «Дело», то есть по крайней мере четыре раза в месяц он комментирует происшествия и события, новые идеи и старые фобии.

Сашины колонки не были просто политическим комментарием, не были они и элементарной злободневной публицистикой. Один хороший петербургский поэт, наш знакомый, сказал, что, мол, жаль, Саша тратит свои силы на эти газетные статьи, вместо того чтобы писать о литературе. О литературе? На самом деле это и была литература. Настоящая русская литература, в традициях Радищева, Писарева, Герцена. Саша был убежден, что мертвые всегда стоят за нашим плечом и мы отвечаем перед ними. «Разговоры в пользу мертвых» – назвал Саша одну из своих книг.

Об этом, об ответственности перед мертвыми, говорил и один из любимых Сашиных поэтов:

Не хныкать – для того ли разночинцы

Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?

Возвращаясь к хлесткости: Саша не всегда умел сдержать себя и, бывало, сожалел о сказанном (хотя, отмечу в скобках, сказанное было совершенно справедливо). Вот, например, Саша «немного раскаивается» после своего выступления на презентации новых книг писателя Икс: «Речь против Икса только для Вас, сугубо для внутреннего пользования. Он страшно обиделся, и я очень сожалею, что так завелся. Но уж больно невыносимо, когда тебе с важным видом объясняют, что правда людям не нужна и вредна. Что Зла нет, а есть конкуренция. Глупости нет – а что же есть? я так и не понял. Слушая, я подумал вдруг, что любой гэбэшник согласился бы с каждым его словом. Вот и вскипел. Хотя относился и отношусь хорошо. И теперь немного раскаиваюсь» (письмо Самуила Лурье автору от 9 марта 2012 года).

4

Позвонила Эля: двадцать минут назад умер Саша.

Это было вечером 7 августа 2015 года.

Два года Саша мужественно боролся с онкологическим заболеванием.

Не могу себе представить, что Саши нет.

Банальные слова, да? Довольно бессмысленные.

Открытый гроб. К нему подходят люди – одних я знаю, другие мне незнакомы. Некоторые подходят совсем близко, пристально всматриваются в лицо.

Потом гроб закроют, отвезут в крематорий, пепел развеют по ветру. Все это я вижу и знаю, но поверить, что Саши больше нет, – не могу. Гроб, крематорий, пепел – но где же Саша, человек, с которым я познакомился полвека назад? Человек, с которым мы болтали часами – в какие-то периоды ежедневно – в его прокуренном кабинете в журнале «Нева». Человек, который вместе с моей будущей женой Ириной несколько часов ждал меня около Большого дома, куда я был зван для задушевной беседы с капитаном и майором о Солженицыне, Авторханове и Бродском. (Капитан и майор были, конечно, в гражданке, но они так представились: майор такой-то, капитан сякой-то. Имен, все равно, вероятно, ненастоящих, не помню.)

Саша был одним из немногих, пришедших в аэропорт Пулково в октябре 1983 года провожать нас и одним из тех наших близких друзей, кто в мае 1991-го встречал нас в том же аэропорту в наш первый после эмиграции приезд.

Познакомил меня с Сашей Борис Натанович Стругацкий. Борис попросил меня взять у Саши Лурье рукопись повести «Сказка о Тройке» и кому-то передать. Я уже не помню кому. Может быть, Нине Чечулиной, редакторше «Лениздата», жившей в одном со мной доме. Борис дал мне Сашины телефоны – рабочий и домашний. (Борис назвал его Сашей, я не знал тогда, что его имя Самуил, а приятели зовут его Саней. Для меня, как и для Бориса Натановича, он навсегда остался Сашей.)

Я созвонился с Сашей, и мы договорились, что я загляну вечером. Но когда мы с Ириной пришли к нему на Перекупной, дверь открыл Сашин отец Аарон Наумович Лурье, профессор Герценовского института, с которым мы были немного знакомы. Оказалось, что Саша повез Элю в роддом. Я уже не помню, отдал нам Аарон Наумович папку с рукописью или Саша в суете забыл ее в редакции, но на следующий день я зашел к Саше в «Неву» и просидел там полдня.

Так что дату нашего знакомства я теперь восстанавливаю с легкостью – 29 января 1968 года, на следующий день после рождения его дочери Марьяны.

В редакцию «Невы», как и в редакции других журналов, приходило множество посетителей. Посетители важные, чиновные обменивались какими-то фразами, словно паролем, с дородной секретаршей[8] и после этого отправлялись в кабинет главного редактора Попова (позже – Дмитрия Хренкова). Большинство же посетителей, ходивших в чинах малых или вовсе без чинов, пересекали под испытующим взглядом этой дамы огромную приемную-гостиную и по коридору налево открывали двери Сашиного кабинета. Когда неудобно было разговаривать в кабинете, который Саша делил с заведующим отделом прозы Владимиром Кривцовым, мы перемещались в закуток, образованный причудливым стыком коридоров. Сюда забегали самые разные люди, от Федора Абрамова до Нины Катерли, от Андрея Битова до Сергея Довлатова, от Владимира Рецептера до Бориса Стругацкого. На этом пересечении коридоров гениальный переводчик и замечательный поэт Сергей Владимирович Петров читал своего Бодлера и незабываемых «Веселых нищих» Роберта Бернса в переводе, сильно отличающемся от привычного варианта Маршака.

Саша при этом ухитрялся работать – редактировать рукописи, нередко графоманские, приводя их в удобочитаемый вид. Я уже не говорю о том, что кроме казенных сочинителей многие достойные литераторы приносили Саше свои рукописи, чтобы посоветоваться или просто поделиться.

Я помню, как позвонил по телефону Александр Кушнер, чтобы прочитать Саше только что написанное стихотворение. Оно называлось «Вместо статьи о Вяземском». После разговора с Кушнером Саша повторил мне последние строчки, которые он сразу запомнил. Сразу запомнил эти строчки и я, произнесенные Сашиным голосом. Голосом Саши Лурье, а не Саши Кушнера.

Он сам себе забвенье предсказал,

И кажется, что зла себе желал

И медленно сживал себя со свету

В такую тьму, где слова не прочесть.

И шепчет мне: оставим все как есть.

Оставим все как есть, как будто нету.

Впервые я прочел это стихотворение целиком при свете тусклых контрольных ламп, сидя на кровати в казарменном бараке. Кровати были двухъярусные, моя койка была верхняя. Я пришел после отбоя, вероятно, из какого-то наряда. Когда я проходил мимо ленинской комнаты, меня окликнул дежурный: «Тебе там письмо. Я засунул под матрац». В конверте немного больше стандартного лежала тоненькая, в мягкой обложке книжечка – Александр Кушнер «Письмо». Это не каламбур, книга действительно называлась «Письмо». Я помню, как Саша Кушнер выбирал из кучи пробных отпечатков фотографию для этой книги, и теперь, открыв «Письмо», я увидел, что он выбрал правильный по настроению портрет.

Когда я забирался на свой второй ярус, мой сосед снизу по фамилии Летяга, здоровенный ширококостный белорус, который однажды на моих глазах выпил в санчасти мензурку эфира, не просыпаясь, абсолютно отчетливо произнес: «Ни х… себе, сказал я себе…»

Я сидел, свесив ноги со своего второго этажа. В казарменном полумраке я читал и перечитывал строчки, которые тогда, в 1974 году, декларировали позицию, если можно так выразиться, не одного только Александра Кушнера, но и многих людей, которых я знал и любил.

О слава, ты так же прошла за дождями,

Как западный фильм, неувиденный нами

Как в парк повернувший последний трамвай, –

Уже и не надо. Не стоит. Прощай!

Слава? Уже и не надо? Оставим все как есть, как будто нету?

Но – чего никто из нас не ожидал – пришло другое время, а с ним некоторое перераспределение славы. И тут выяснилось, что многие все равно ее хотят. Однако все хотят по-разному и разного: одни хотят денег, благосостояния и надеются, что слава поможет им получить желаемое; другие мечтают о том, чтобы объездить мир; третьи хотят, как хотела старуха Шапокляк, «чтоб мой портрет застенчиво и строго глядел со всех газет»; четвертые – чтобы про них говорили: «Наш большой писатель».

5

Саша писал по ночам. Во всяком случае, так он каждый раз говорил, протягивая пять-шесть машинописных листков: «Написал сегодня ночью». И каждый раз это был маленький шедевр. О Гоголе, Рембрандте, Бальмонте, Ватто, Петрарке, Крылове, Андерсене, Баратынском, Фете, о «Капитанской дочке» (это было довольно большое эссе, которое писалось долго).

Удивительно, при стилистической филигранности и чрезвычайной густоте письма в его рукописях практически не было поправок. Однажды – дело было в марте 1969 года – я принес Саше в редакцию свежий номер кондово-идеологического журнала «Журналист», в котором была опубликована злобная статья о новой книге Стругацких. Статья называлась «Двуликая книга», и подписана она была явно вымышленным именем Иван Краснобрыжий. На следующий день, сговорившись с Борисом Стругацким, который о статье знал, но не читал ее, я забежал в редакцию «Невы» за журналом, и Саша выложил передо мной уже готовый фельетон «Пришествие Краснобрыжего» – остроумный, презрительный и в то же время, если кому-то нужны были аргументы, разбивающий все потуги этого писаки. Это действительно был шедевр. Стоит ли говорить, что в те времена его никто не напечатал[9].

Так вот, о поправках – в машинописи не было ни одной. Возможно, конечно, правка была в предыдущем варианте, а потом текст был снова перепечатан. Я не знаю. Но в те времена не было компьютеров – стучали на машинке, и откуда бы у Саши взялось время перепечатывать текст снова из-за двух-трех – предполагаю я – исправлений? Создавалось впечатление, что этот текст возник у него – слово за словом – в голове целиком.

«Я читал и ржал как дурак», – написал Борис брату (письмо от 24 марта 1969 г.).

Он действительно хохотал в голос.

К статье о Краснобрыжем Саша взял три эпиграфа гекзаметром:

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына» (Гомер).

«Слышу божественный звук умолкнувшей эллинской речи» (Пушкин).

«Зять Аполлона Харон у Стругацких из философистов» (Краснобрыжий).

Книжка, о которой шла речь, – перевертыш. Открываете ее с одной стороны – «Стажеры», повесть, написанная в 1961-м и опубликованная в 1962 году. Переворачиваете книжку и открываете ее с другой стороны – «Второе нашествие марсиан», новая повесть, написанная в 1966 году, опубликованная в 1967-м в журнале «Байкал» и никогда под книжную обложку не попадавшая.

Нахохотавшись, Борис Натанович вытащил экземпляр перевертыша и открыл книгу, явно намереваясь подписать. «Борис Натанович, вы мне уже подарили книжку», – сказал я. «Будет вторая», – ответил Борис и – невооруженным глазом было видно – довольный собой, принялся писать на открытом развороте:

О Миша Лемхин, тебе

Я дарю эту книгу на память,

Вспомнить чтоб было о чем

Склоне столетия на.

21.03.69 – день Краснобрыжего

В новые времена Саша смог выпустить несколько книг старых и новых эссе, издать и переиздать роман о Писареве, написать замечательную – очень личную – книгу о Николае Полевом, точнее о русской литературе XIX века. Уже заболев, во время лечения, он написал повесть «Меркуцио». Он мечтал написать книгу о Салтыкове-Щедрине, которого считал ключевой фигурой русской литературы второй половины XIX века. За несколько месяцев до смерти, у меня дома, перебирая тома двадцатитомника Салтыкова-Щедрина, он говорил: «Жалко, уже нет времени написать о Салтыкове». Но после «Меркуцио» все-таки взялся за него.

22 июня он написал мне по электронной почте: «…мечтаю довести до конца последнюю вещь. Наверное, не сумею, но она меня держит и придает жизни интерес».

Через несколько дней после Сашиного ухода я написал для здешней русской газеты «Кстати» (редактора которой я в свое время убедил завести рубрику «Колонка Самуила Лурье»): «Я просмотрел в интернете несколько статей, появившихся в эти дни. Одна из них называлась так: “Самуил Лурье был человеком, который лучше всех среди нас писал по-русски”. Так написал один хороший питерский журналист. А я подумал: интересное мерило – кто лучший среди нас. Как будто речь идет о соревновании в ремесле, и Лурье выиграл это соревнование.

Но у Самуила Лурье были другие критерии. Он не соревновался ни с современниками, ни с классиками. Я не хочу никакого пафоса, но, если говорить серьезно, Самуил Лурье не соревновался ни с кем. Он служил русской литературе и на нее равнялся.

И поэтому написанное им останется надолго».

6

Андрей Битов как-то сказал, что люди в нашей стране смогли выжить – в той степени, в какой они смогли выжить, – только потому, что на советской стуже они умудрились устроить себе закутки тепла, где можно было снять рукавицы и шапку-ушанку, отогреться, расслабиться, закурить сигарету, рассказать анекдот.

В Ленинграде одним из таких мест, нагретых людьми, был Сашин кабинет в редакции «Невы». Это был почти клуб. Кто-то забегал на минуту, кто-то, как я, сидел часами.

Я помню, как однажды зашел Андрей Битов и застал нас с Сашей пылко обсуждающими финансовые дела – не Сашины и не мои, а Николая Алексеевича Некрасова. И «огаревское дело», и животрепещущую тему – куда после смерти улетели деньги Некрасова (а их должно было быть много). При этом мы придумывали самые фантастические пути проникновения в архивы, где – Саша был уверен – должны быть банковские документы.

Андрей Битов был человек ехидный, и хотя он ничего не сказал о предмете нашего спора, было видно, что он решил: и у одного, и у другого поехала крыша. Битов пришел с рукописью повести, если память мне не изменяет, она называлась «Кольцо». Саше показалось, что момент подходящий: составляется план на будущий год, тираж журнала падает, Андрей Битов не человек с улицы. Может быть, начальство купится. Саша позвонил Битову, и Битов явился. И выложил на стол чистенькую, не обтрепанную по редакциям папку: «Тут есть всякие ситуации, и если вам покажется, что какие-то слова могут смутить Попова, заклейте их пожалуйста». Саша заверил Битова, что заклеит, и Андрей удалился.

Я всегда был читателем Битова, с самых первых его рассказов, публиковавшихся еще до выхода первой его книги «Большой шар». Бывал на его выступлениях – один раз в ленинградском ТЮЗе и еще где-то, сейчас не помню. Но познакомился только вот в этом Сашином «клубе».

Битов ушел, и я тут же открыл его папку. Из двух глав, «Фаина» и «Альбина», взятых из романа «Пушкинский дом», Битов соорудил повесть. Саша, конечно, заклеил, что мог, вроде: «А сколько раз? А раздевались ли?» Но это было абсолютно непроходимо. И Андрей, человек более чем опытный, разумеется, понимал, что такая повесть не имеет ни малейшего шанса попасть на страницы журнала «Нева», равно как и тогдашнего журнала «Новый мир», который напечатал роман Битова в разгар перестройки (но первое его издание состоялось в США, в издательстве «Ардис»).

Саша потом долго ломал голову: зачем Битов приносил эту папку? Но так ничего и не придумал.

Здесь же, в этом «клубе», Саша познакомил меня с Довлатовым. Когда я пришел, они курили в коридоре – наверное, в этот день Кривцов был в редакции и занимался какой-то серьезной работой, так что разговоры в кабинете мешали ему. Ясно было, что и Саше пора отправляться к рукописи или гранкам, лежащим на его столе. Сергей сидел, Саша стоял.

Саша представил нас: «Сережа Довлатов – Миша Лемхин. Миша – фотограф и тоже пишет прозу».

Такая характеристика не понравилась ни мне, ни Сергею.

Саша ткнул недокуренную сигарету в пепельницу, сказал: «Я сейчас принесу», зашел в кабинет и через полминуты вернулся с папкой. «Осенью Мишу тоже в армию гребут», – сказал Саша, передавая Сергею тоненькую папку с завязками. «Это Сережины армейские рассказы», – пояснил мне Саша.

Про армию я думал, честно признаюсь, с ужасом, и прочитать, что написал Сергей Довлатов про свою службу, было любопытно. О Довлатове я слышал не раз, в том числе и от Саши, – они, кажется, познакомились в университете. «А можно мне прочитать? – спросил я. – Я бы вечером прочитал, а завтра вам вернул». – «Ну я пошел служить», – сказал Саша и скрылся в кабинете. Сергей без большого энтузиазма отдал мне папку с рукописью, которая через несколько лет – и несколько редакций – была опубликована в Америке под названием «Зона». Мы договорились, что послезавтра до трех я завезу ее сюда, в редакцию, а Сергей, намереваясь быть около трех где-то рядом, ее заберет.

Вот, кстати, еще одна функция этого «клуба» – почтовый ящик. Сашины знакомые, случалось, оставляли для Саши и даже друг для друга рукописи, книги, записки. В это дело иногда вовлекался Кривцов, а были случаи – даже важная секретарша, которая, разумеется, презирала Сашу, как и любого человека в малых чинах, но если Саше что-то было действительно нужно, он умел ее обаять. Пару раз я был свидетелем таких Сашиных подвигов, и, честное слово, это было похоже на гипноз.

Через день, когда я зашел в «Неву», Довлатов уже сидел в Сашином кабинете. Кривцова не было, но позавчерашний аврал еще не закончился, и казалось, что в этом кабинете всего несколько минут назад горел костер. Я зашел по пути с работы – я работал тогда в университетской фотолаборатории – только для того, чтобы оставить папку. Саша явно был занят, и мы с Довлатовым вышли вместе на Невский. В этот день Довлатов показался мне совсем другим человеком. Он не был угрюм, а был очень даже разговорчив, я в те времена тоже не был молчуном. Незаметно за болтовней по Невскому мы дошли до Рубинштейна, где Довлатов жил. Судя по всему, мы были забавной парой: огромный Довлатов и я, роста небольшого и очень активный, говорливый, жестикулирующий.

Много лет спустя мой друг художник Юра Александров рассказал мне, что видел нас на Невском. Сначала он увидел Довлатова, который был, как Юре показалось, выше всех прохожих на целую голову, а потом – меня, что-то напористо Довлатову втолковывающего.

«Зону» (я не уверен, что у рукописи тогда уже было это название) я с легкостью прочитал за вечер и до сих пор к месту, а бывает не к месту, цитирую словечки и выражения, вроде как один солдат рассматривает фотографии членов Политбюро и удивляется: «Вот так фамилия – Челюсть!» (Вероятно, имеется в виду Петр Шелест – был такой член Политбюро), или про другого солдата, который лезет с перочинным ножом в зубах на телеграфный столб: «Парень он был технически грамотный и рассчитывал что-нибудь испортить».

Так вот, я хочу сказать: удивительно работает память – я отлично помню день, когда Саша познакомил нас с Довлатовым, но о том, что я Сергея уже видел, причем выступающим со сцены, у меня не сохранилось никаких воспоминаний.

Я был в Доме писателя на знаменитом вечере молодых литераторов 30 января 1968 года, который в доносе, отправленном некими В. Щербаковым, В. Смирновым и Н. Утехиным в отдел культуры ЦК КПСС, был назван «хорошо подготовленным сионистским художественным митингом».

Я знаю из книжек, что там выступали Довлатов, Валерий Попов, Марамзин, Татьяна Галушко, Елена Кумпан, Городницкий, Уфлянд и Бродский. Я был там от начала и до конца. Но из всех сидевших на сцене я действительно помню только Володю Уфлянда. И Бродского, читающего «Большую элегию Джону Донну», «Остановку в пустыне». Я слушал его в первый раз, и это первое впечатление стоит в моей памяти особняком. Впоследствии я слушал Иосифа Александровича несколько десятков раз читающим в Ленинграде, в Пало-Альто, в Сан-Франциско и Нью-Йорке. На каждом из этих выступлений И. А. читал и старые известные стихи, и новые, которые еще не публиковались и были знакомы, может быть, только Леше Лосеву и Томасу Венцлова (И. А. почти все новые стихи читал им сразу по телефону). Я помню много замечательных стихов с его голоса, но после «сионистского» вечера такой же шок я испытал только однажды в Нью-Йорке, когда И. А. читал «Портрет трагедии».

Так вот, о памяти. Я помню, какой камерой и каким объективом я снимал на этом «сионистском» вечере. Я помню, что пришлось чудовищно запроявить пленку – света для моего объектива было недостаточно. Фотографии Бродского, сделанные мной на этом вечере, публиковались тысячу раз. Но, кроме Иосифа и Володи Уфлянда, я не помню никого. Даже Довлатова не помню. Казалось бы, такой крупный мужчина! Нет, никаких воспоминаний.

Вообще, с памятью трудно разбираться. Когда-то, по молодости, я думал, что важное – события, встречи – я запоминаю, как же я могу это забыть? Но когда выходило, что слова, вчера казавшиеся важными, сегодня выглядят вообще малозначительными, я решал: заведу дневник. Это как бросить курить – решение принять легко. Десятки раз я покупал какую-нибудь понравившуюся мне тетрадку и начинал записывать. Сначала ежедневно, потом – через день, потом – иногда, а потом эта тетрадь теряла свое лицо, в ней появлялись записи совсем не дневникового характера, и она превращалась в простую тетрадку. Тетрадку, которую не хранят. Я просматривал записи и, если что-то находил дельное, выдирал и складывал в папку.

Несколько таких выдранных листков – но далеко не все – доехали до Сан-Франциско. Пару дней назад я перебирал их и наткнулся на такую запись: «С Сашей – про Довлатова. Довлатов говорил Саше: “У тебя нет живота – тебя бабы любить не будут. Бабам нравится, чтобы у мужчины был животик”». Саша рассказывал, почти не скрывая обиды. На что обиды? На какую-то детско-юношескую болтовню?

За несколько дней до отъезда я взял у Саши нью-йоркский адрес и телефон Довлатова. Из Сан-Франциско я написал Сергею письмо, и вскоре от него явился пакет со всеми вышедшими на тот момент его американскими книжками.

Я позвонил ему, мы поговорили коротко (я боялся тратить деньги, а Сергей, надо думать, чувствовал неловкость от того, что я их трачу). Между делом Сергей мне сказал, что сейчас читает Сашину книжку «В краю непуганых идиотов», вышедшую в Париже и подписанную псевдонимом Авель Адамович Курдюмов. «Это какая-то ошибка, – сказал я. – Во-первых, Сашу никогда не интересовали Ильф и Петров, во-вторых, я читал все его сочинения, написанные за годы нашего знакомства. Если только он ее написал еще до того, как мы познакомились, но это невероятно».

Мы не стали спорить по телефону. Сергей, однако, ответил мне в письме: «У меня тоже были сомнения насчет Лурье и книжки про Ильфа, но не хронологические, а связанные в большей степени с Сашиной психологией и ментальностью. Во-первых, он испугался бы давать ее на Запад, он физически довольно смелый человек, а граждански – довольно забитый, во-вторых, если бы уж он стал писать неразрешенную книгу (а книга Курдюмова явно неразрешенная), то писал бы про Мандельштама или Бабеля, то есть играл бы “ва-банк”. Смутил меня Илья Серман. Он сказал, что я хорошо знаю автора. В Ленинграде такую книгу, вернее – книгу такого класса, мог, из всех моих знакомых, написать только Лурье» (письмо от 26 января 1984 г.).

Позже я узнал, что эту книгу действительно написал Лурье, но другой – филолог, историк культуры Яков Соломонович Лурье.

Сергей хорошо разбирался в людях – во всяком случае, слабости людей, с которыми сводила его жизнь, он угадывал почти безошибочно. Но с Сашей Лурье он оказался кругом неправ.

Вообще-то Сергей при всем своем брутальном имидже вовсе не был toughguy, так же как саркастический Саша, со всеми его иголками наружу, был очень легко уязвим. Я думаю, и тот и другой – из-за неадекватности самооценки общественному положению.

Вот, например, Сергей пишет о приглашениях приехать и выступить перед эмигрантской аудиторией. По его словам, приглашают так: «Приезжайте, расходы оплатим, но большой аудитории не гарантируем. Даже Войнович собрал всего 200 человек».

Я очень люблю и уважаю Войновича, и с величайшей готовностью уступаю ему во всем, но сама формулировка считалась бы в американском кругу – верхом неприличия. В том же письме: «И вообще, пора нам всем обрасти железной чешуей» (письмо от 29 июня 1984 г.).

Выяснилось, что Сергей говорит здесь о реальном письме из сан-францисского JCC[10], которое было написано с максимальной деликатностью. Но информацию о выступлении Войновича оно действительно содержало. Это было то ли в 1981-м, то ли 1982 году, то есть еще до моего появления в Сан-Франциско.

С началом перестройки к Сергею стали обращаться знакомые и незнакомые российские литераторы и издатели, готовые напечатать повесть, рассказ, хоть что-нибудь. Их было много, но Сергей сетовал: «Вот Юнна Мориц пишет: “Бакланов хочет опубликовать подборку твоих рассказов в журнале «Знамя». Они там сами выберут какие”. – “Но почему они, а не я? – восклицал Сергей. – И почему пишет мне Юнна? Почему не сам Бакланов?”»

Конечно, бессмысленно ожидать от советского журнала и от советского писателя – хоть бы и «прораба» перестройки – деликатности, но даже по советским меркам к писателю Сережиного статуса должен был обратиться сам главный редактор. Однако по советской же безалаберности получилось, как получилось.

Получилось, как получилось, но мнительный Сергей убеждает себя, что его сознательно хотели унизить.

Саша тоже был постоянно начеку. Словно кавалер из романа Дюма, полагающий, что если кто-то даже не задел, а нечувствительно прикоснулся к нему, то этот кто-то покусился на его честь.

Вот пример. Почему-то возник перерыв в нашей переписке, недели две или три, и вот я получаю письмо от Саши, которое – без обращения – начинается так:

«Не постигаю, чем я мог Вас обидеть…» (письмо от 10 апреля 1999 года).

То есть Саша обижается на меня за то, что я, видимо, на что-то обиделся и, обидевшись, замолчал.

А вот, вероятно, самый яркий пример. Он требует разъяснений.

Как только у Саши появился интернет, он стал присылать мне свеженаписанные тексты – о литературе и время от времени публицистику. Такую публицистику, которая, ему казалось, может быть понятна и интересна человеку, живущему на расстоянии одиннадцати часовых поясов. Я ему писал: «Саша, присылайте все подряд – мне все интересно». В конце концов я его уговорил посылать мне тексты без разбора. Мне кажется, что это было в 1998 году. Сам я в то время сотрудничал с несколькими русскими газетами и, получив Сашино согласие, стал предлагать его тексты этим газетам и журналам. Они платили копейки, 25–40 долларов за материал. Но в России в то время такие суммы гораздо больше были похоже на деньги, чем в Сан-Франциско.

В общем, сколько-то денег для Саши набиралось, и я посылал их при каждой оказии. Иногда мы разменивались деньгами, если мне что-нибудь причиталось за мои публикации в России. Но такое случалось нечасто.

Я посылал Сашины тексты в нью-йоркское «Новое русское слово», в лос-анджелесскую «Панораму», чикагскую газету «Реклама» и в балтиморский журнал «Чайка». Плюс, разумеется, в сан-францисский еженедельник «Кстати» (который с недавнего времени выходит раз в две недели). Сам я писал тогда практически в каждый номер этой газеты. Сашины тексты тоже появлялись в газете довольно часто, и я сговорил редактора газеты Колю Сундеева завести специальную рубрику «Колонка Самуила Лурье». С Сашиным портретом, все чин-чинарем. Колонка имела успех и своих постоянных читателей. Я посылал Коле Сашины свежие тексты, и он выбирал. У него даже скопился запасец на два-три номера вперед. Но когда Саша вплотную занялся свой книгой о Николае Полевом «Изломанный аршин»», газетных материалов стало заметно меньше. Впрочем, на рубрику хватало. Разумеется, Коля печатал в газете не все Сашины тексты. Какие-то он откладывал в сторону, потому что они были бы непонятны или неинтересны (что то же самое) его аудитории. Какие-то были непонятны и ему самому. Таким оказался присланный в виде самостоятельного эссе трех- или четырехстраничный фрагмент из работы о Полевом, я отправил его Коле и через и пару часов получил ответ: «Этот текст, к сожалению, не по зубам нашим читателям. И вообще побольше бы хроники, публицистики – газетных материалов». При этом он вежливо передавал привет Саше. И еще – что он согласен платить Саше по полтиннику независимо от размера материала. Я уже говорил об этом с Колей и, отправляя Сашин текст, напомнил. Короче говоря, нормальное письмо. Очень даже приятное. Я прицепил его к своей «емеле» и отправил Саше.

Сашин ответ поразил меня: «К сожалению, Колино письмо дышит неприязнью и обидой ‹…› Всю дорогу создаю себе врагов…» (письмо от 3 июня 2011 года).

«Саша, дорогой, я тоже мнительный человек, но Вы побили все рекорды, – написал я, отвечая на Сашино письмо. – Где Вы увидели неприязнь? Ну, не показался ему этот текст – всего-то. Он побоялся, и, по-моему, не без оснований, что его читатели вообще ничего там не поймут ‹…› Но полтинник платить согласился. Что и требовалось. Саша, присылайте любые маленькие тексты, не задумываясь – в конце концов, Вы посылаете мне, а это я с ним якшаюсь. Знал бы я, что Вы такими глазами прочтете его письмо, не пересылал бы. Я просто поленился пересказывать».

Вот такая история. К этой теме мы больше не возвращались, но мне кажется, я Сашу не переубедил.

В постсоветские годы Саша добился признания, но это признание выглядело как-то неадекватно, скажем так, им сделанному.

Сашины эссе, его книги «Литератор Писарев» и «Изломанный аршин» – это прежде всего высокого класса проза. И одновременно – это результат художественного исследования, в котором автор так близок к своим героям, что не только он, автор, начинает подражать этим героям (такое случается нередко), но и герои – автору.

Саша знал себе цену – в любой его книге, почти в каждом его эссе есть на это намеки, подчас довольно прозрачные.

Например, в книге «Изломанный аршин» Саша рассказывает о водевиле, высмеивающем Белинского (главного героя водевиля зовут Виссарион Георгиевич Глупинский). Белинский был уверен, что водевиль написал Полевой, и искал случая с Полевым посчитаться. Вот он пишет Панаеву: «Если я буду крепко участвовать в “Отечественных записках”, то – уговор лучше денег – Полевой – да не прикоснется к нему никто, кроме меня! Это моя собственность, собственность по праву. Я, и никто другой, должен спихнуть его с синтеза и анализа и со всего этого хламу пошлых, устарелых мненьиц и чувствованьиц…»[11] Процитировав это письмо Белинского, Саша дает такой комментарий: «…Ю. Г. Оксман, реально великий человек, знавший о русской литературе абсолютно всё, – отметил, разумеется, эту гневную вспышку, но не сумел установить – что вызвало ее. Верней, не успел, у него было слишком мало времени: тюрьма, ссылка, опять тюрьма»[12].

Оксман «не сумел» установить автора этого водевиля, а Саша даже нашел рукопись. «Мне повезло», – комментирует Саша не без доли кокетства.

Дело не в важности или неважности этого водевиля. Дело в уровне сравнения.

Он не стал бы говорить – я и Оксман, у Саши был безукоризненный вкус. Но этот маленький сюжет сближал их. Саша как бы продолжил дело, которым занимался Оксман, и в чем-то продвинулся дальше, чем этот, по словам Саши, «реально великий человек».

Саша знал себе цену. Но не похоже, что об этой цене сильно задумывались даже те, кто читает книжки.

Вот так, по Сашиным словам, проходит презентация книги «Изломанный аршин», напечатанной к тому времени в двухстах, кажется, экземплярах: «В магазине “Порядок слов” на Фонтанке. Душная маленькая комната за торговым залом. Пришли 17 человек. Из них 10 – знакомые (Марьянины друзья и ученики). Директор магазина (который меня и пригласил по телефону) не явился. 45 минут я объяснял сюжет, 10 минут – отвечал на вопросы, 5 минут подписывал книжки. Всё.

Вот так это делается в России. Такие дела» (письмо Самуила Лурье автору от 28 мая 2012 года).

Саша, конечно, знал себе цену, и ее знали друзья, но временами накатывало так, что, казалось, уже не за что держаться: «Да, почему-то сейчас (или даже навсегда) книжки с мыслями не покупаются. Здесь и тем более там, у Вас. Но замечательно, что они есть, что мысли прочно упакованы и скреплены обложками. Это какой-то шанс – не знаю, на что, но другого нет. Даже если бомж на помойке подберет и в час досуга прочитает, – тоже совсем не плохо. И даже лучше, чем если сурпруга нового русского – или даже старого ленинградского интеллигента – на сон грядущий. А уж на всю эту тщеславную братию пишущих и вовсе не было никакой надежды никогда. И совершенно не хочется их развлекать и давать им пищу» (письмо Самуила Лурье автору от 7 апреля 2012 года).

7

Не помню в связи с чем, юбилеем или выходом книги, Саша показал мне «написанное ночью» эссе об Иннокентии Анненском и, выслушав мои восторженные пассажи, сказал: «Лет через 20, когда меня уже не будет, бедная Эля достанет из папки с оторванными завязками эти листки и отнесет их в какой-нибудь “День поэзии”, редактором которого будет Володя Соловьев, он по старой памяти опубликует, и Эля сможет купить себе новые боты».

Хотя такой юмор с самоуничижением симпатичен далеко не всем, это все-таки какое-никакое предсказание будущего. Посмотрим, насколько оно сбылось.

Эссе «Русалка в сюртуке» попало под книжную обложку не через 20, а через 23 года.

Слава богу, вопреки собственному пророчеству Саша был жив и прожил после этого еще тринадцать лет.

Володя Соловьев не стал главным редактором «Дня поэзии», а переселился в Нью-Йорк, кажется в Квинс. Но еще до переселения он был вычеркнут из записной книжки. А в 2006 году Саша написал про него один из лучших своих фельетонов.

«Маразм – не тетка. Целует прямо в мозг. И слизывает, как помаду, слой нейронов, отвечающих за то, чтобы человек держался в образе, не выходил из роли, продолжал играть самого себя ‹…›. То есть он и продолжает – но текст отклеивается от губ, и выражение лица отстает от лица. Играть – он играет (как всякий смертный, пока он жив), играет все того же себя и все такого же (какого же еще? – впрочем, какого угодно, лишь бы не смешного), – не замечая, что защитное поле снято. Что он хуже, чем раздет, – он прозрачен. И, стало быть, не просто смешон, а вдвойне. Верней, в квадрате: на глазах у всех справляя, скажем, потребность самую естественную либо предаваясь любимой некрасивой привычке – принимать вид трагической задумчивости, как если бы это были, например, творческие акты. И даже себя уверять – и даже отчасти верить, – что никакого неприличия, все в порядке. И злиться, если отворачиваются. И если смотрят».

Что же касается «новых бот», то хотя они, как утверждает «Википедия», «стоили недорого, по сравнению с кожаной обувью, что было обусловлено низкой стоимостью материалов и несложными технологиями, применявшимися при изготовлении», купить их за гонорар даже от всей книги «Успехи ясновидения», в которую вошла «Русалка в сюртуке», было бы невозможно, поскольку гонорара, конечно, никакого не было. В 2002 году многие авторы не только не получали гонорара, а, бывало, сами оплачивали (частично или полностью) издание книги.

Но с гонораром или без гонорара, эссе, составившие книгу «Успехи ясновидения», как и эссе, вошедшие в другие Сашины книги – «Разговоры в пользу мертвых», «Такой способ понимать», «Муравейник», «Железный бульвар», – эссе о Хайяме, о «Манон Леско», о «Смерти Артура» Томаса Мэлори, о «Робинзоне Крузо», о Пушкине, Гоголе, Чернышевском, Зощенко, Салтыкове-Щедрине, Дельвиге, Бродском, Горьком, Блоке, Мандельштаме, Фете, Полежаеве, Жуковском – все посвящены людям и книгам, о которых написаны тома и тома. Казалось бы, что нового можно сказать о «Капитанской дочке»? Этой пушкинской повести посвящена целая библиотека. Но, прочитав первые две-три страницы Сашиного эссе «Ирония судьбы», вы с удивлением обнаружите, что мимо вас, как и мимо армии пушкинистов, прошел незамеченным целый смысловой пласт.

Почти в каждом эссе Самуила Лурье вас ждут сюрпризы. Откройте наугад любую Сашину книгу, прочитайте страницу, и вы услышите Сашин голос, простые, на первый взгляд, слова, которые вызывают движение души.

Для Саши история литературы была «неотделима от чувства собственной жизни». Это его собственные слова.

8

«Все у нас, дорогой Миша, как всегда, и пропадаю в молчании по тем же, всегдашним причинам: литературной жизни нет, политическая гнусна свыше всякой меры…» (15 ноября 1999 года).

«…Вспомнил Вашу комнату в Польском саду – как мы ели вкусное, пили не помню что и слушали, если не ошибаюсь, Ньюмана, которым Вы тогда увлекались» (25 декабря 1999 года).

«Не без злорадства примечаю, дорогой Миша, что и Вы стали подзабывать здешние реалии. Я говорю, что в Фиму въехал майор МВД, а Вы спрашиваете о страховке. Так можно дойти и до идеи, будто в таких случаях составляют протокол, или даже вообразить, что пострадавшему оказывают медицинскую помощь, – а ему, сломав руку, не помогли даже открыть заклиненную дверцу» (26 января 2000 года).

«А тут еще поэт Лев Куклин дал Никольскому статью о Бродском под названием “Гидропонная поэзия”, где сходу обзывает И. Б. русскоязычным. Его славу и особенно премию объясняет интригами, рассуждает о народных корнях… Я написал Никольскому меморандум об ошибках и передержках и предъявил его Куклину. Решено: печатать лишь в дискуссионном порядке – в специальной рубрике для чайников “Невский Гайд-парк” (где, между прочими, только что Столяров напечатал статью о грядущей, скорой и неизбежной оккупации России войсками НАТО, при этом всерьез браня Америку Империей зла») (30 июля 2000 года).

«Вы замечательный человек, замечательный писатель, замечательный друг. Для меня – один из очень немногих, с кем имеет смысл разговаривать на этой земле» (11 февраля 2012 года).

«Мне страшно важен Ваш отзыв. Как-то так получилось, что замысел этой книги с самого начала связан с мыслями о Вас. То ли оттого, что давным-давно именно Вы подарили мне несколько необходимых для нее редких изданий. То ли оттого, что вообще Вы один из совсем уже не многих, для которых история литературы неотделима от чувства собственной жизни. Я тоже такой» (28 августа 2012 года).

Сан-Франциско, май-июнь 2021

Елена Невзглядова. Ночные досуги С. Гедройца

Гедройц С. Сорок семь ночей. СПб.: Журнал «Звезда», 2008. 590 с.

Ночные – потому что вдохновенные. Знаете, как это бывает, когда город спит и не давит заведенным трудовым механизмом на мысли и чувства. Ночью они вырываются на свободу, тайную свободу, – свобода всегда тайная – и устремляются не к массе читающей публике, а к каждому в отдельности, к каждому единственному, как стихи. Эти краткие отзывы-рецензии на книги, выходившие в России с 2000 по 2006 год, в самом деле похожи на стихи. Посмотрите, как они начинаются, взгляните на первые строчки: «Чего не бывает в жизни? все бывает»; «Нам, зоилам, как говорится, один дискурс…»; «Как у некоторых других планет Солнечной системы…»; «Да, есть в Петербурге такой журнал»; «Не извольте беспокоиться: про живопись я – ни слова»; «Не знаю, чье ремесло в наши дни нужней…»; «Насчет русской жизни – скажу попозже, если получится»; «Бросить, что ли, все, уехать, в самом деле, в Ирландию?»… Я нарочно обрывала некоторые предложения, чтобы было виднее: так, беря быка за рога, без предисловий бросаются поэты в откровенные признания. А размер и рифму Гедройцу заменяет мысль. В результате читатель имеет не столько обзор текущей литературы (которая течет себе необозримая, как жизнь), сколько знакомство с собеседником, чей характер, вкусы, мнения и знания заменяют (мне, например) волнующий роман или остросюжетный детектив. Трудно оторваться. Глотаешь с жадностью страницу за страницей эту умную и веселую прозу.

Хотите знать, какой должна быть настоящая проза? Пожалуйста. Не «мертвой» (как у Ц.), не «холодной и неуклюжей» (как у П.), не «беллетристикой с воображением, парализованным здравым смыслом» (как у Б.), «проза должна работать, а не петь», должна быть «высокая температура слога», при этом – добавлю от себя – должна быть лирическая влага, как у Гедройца…

Говоря о Гедройце, можно ли не воспользоваться его цитатой? Риторический вопрос. «А меня заинтересовал – причем сильно и сочувственно заинтересовал – сочинитель. Его собственная жизнь, про которую он – почти ни слова и которая в этой книге – вся. Жизнь как история личного синтаксиса. Как трагическая страсть к идеально неправильному порядку слов. Как роман с фразой». Но только не трагическая, а счастливая, потому что взаимная. И не только с фразой. Поражает вот эта взаимность. Иногда – скажу по секрету – приходит в голову, что фигуранты его опусов и писали-то исключительно для него. Не только Улицкая с Токаревой. Даже вдова Томаса Манна. Сам Михаил Кузмин, кажется, вел дневник в предвидении этого светловолосого, говорят, молодого человека, выходца из древнего литовского рода. Для его ночных досугов, его незлобного веселья.

Читатель обратит, конечно, внимание на ручеек разговорного сленга, весело журчащий то тут, то там. Он работает на простодушный имидж критика – дескать, я не мобилизованный литработник, а человек со стороны, в партикулярном платье, пришел посмотреть и вижу. Вижу непредвзятым взглядом, и отношение мне подсказывает сердце, и я не виноват, что слишком много знаю.

Нередки случаи, когда писатель как бы не поспевает за рецензентом, так и видишь, как он не улавливает предназначенной ему иронии, но и тогда, когда автор, словно мощный сверхзвуковой двигатель, прорывает облака, приятно наблюдать, как сопровождающий его рецензент следует вровень с ним, держась на одной лишь мысли, без поддержки фабулы и сюжетной тяги. Есть чему поучиться.

Кстати. На стр. 340 герой одного романа мечтает об Учителе – с большой, естественно, буквы. Дело в том, что ему жизнь не в радость. И он думает, что, если бы ему объяснили «логику мировых событий», он зажил бы по-человечески, встретил хорошую девушку, создал семью. Ах, боже мой, думаешь, – нет ее, логики, и бог с ней! Мир абсурден, а я счастлив, – разве так не бывает? Вот Гедройц, я полагаю, не думает, что «во всем есть скрытый глубокий смысл» – помимо того, который он добывает собственным, ручным, домашним, так сказать, способом. Не случайно повторяет по разным поводам простодушную фразочку «Откуда мне знать?». Но, скорей всего, он именно счастлив, раздумывая над своим предметом, каким бы низким сортом ни оказалась эта литература. Как сказано где-то у Достоевского, даже от самого безобразного семейства остаются воспоминания драгоценные, если сама душа твоя способна воспринимать драгоценное. Если мысль готова к делу всегда и ищет «услужливый предлог». Это я к тому, что герою романа, укатившему от несовершенства мира на велосипеде, я бы посоветовала совсем другой способ. От себя не уедешь, как известно, ни на велосипеде, ни на чем другом. Но если научиться думать, просто думать… Это на самом деле непросто. Но вполне достаточно для того, чтобы радоваться и жить, не пытаясь переделать мир, не ища вечный двигатель в окружающей реальности. Ведь «реальность, хоть и не зависит от ума, проницается им, как волшебным лучом» – сказано на с. 347.

С. Г. так искренне расположен к читателю, так непринужденно делится своими мыслями, что вызывает на разговор. Хочется и свое мнение высказать. Например, я не специалист по творчеству Е. Шварц, но мне показалось, что роскошные образы, привлеченные для характеристики ее стихов («суть алмазная, плоть воздушная, блеск – золотой», образ «познавательных сил, присущих всему живому, всему смертному»), не слишком подходят к приведенным примерам (вторичному такому, пожилому обэриутству). Вот и о Цветкове – «читать его нелегко, говорить о нем тщетно», но на помощь приходит живописная геометрия: «Слова у него прилегают друг к дружке не плоскостями, а ребрами. И фразы пересекаются под углом». Что бы это значило? (Лучше бы открыл загадку названия книги – «Шекспир отдыхает»! Понимающему достаточно, а непонимающему каково?)

Туманные образы все же, разумеется, лучше, чем «референциальная неоднозначность», «вненаходимость автора» и «типы экзегетического адресата», переполняющие материалы научной конференции «Иосиф Бродский. Стратегии чтения» – сборник, о котором С. Г. пишет с застенчивой, я бы сказала, иронией.

И еще. О книге Кирилла Кобрина «Где-то в Европе: проза нон-фикшн»: «Мало кто пишет сейчас по-русски так хорошо, как Кирилл Кобрин ‹…› практически безупречный слог». Может быть. «Писать, не выдумывая. Не выдумывая главного – себя. Писать о городах и алкогольных напитках. О зданиях и дождях. О временах и текстах. О том, как прежде падал свет на разные поверхности, как падает теперь». Писать-то, наверное, интересно. О зданиях и о текстах я бы почитала. Тем более – безупречным слогом. Но вот цитата, судите сами: «Одна из главных проблем – должно ли быть в хорошем баре очень много напитков? Иногда мне мерещится бар, в котором есть все или почти все: кристальные водки, захватывающие дух горькие настойки, скандинавские аквавиты, ароматные и кусачие фруктовые дистилляты». Тут я перехожу на следующую страницу, где еще на полстраницы перечисляется все, что волнует воображение автора, и в смущении обрываю цитату: если эти тонкости – «загадочный бразильский “Питу”, греческая “оузо”», «мой любимый голландский “йеневер”» и проч. – такому читателю, как мне, ничего не говорят, то зачем? А если говорят, то это прямо по Гоголю: «Тебе, может, и мяса хочется? – Ну, ступай ‹…› Чего ж ты стоишь? ведь я тебя не бью!» Насколько я понимаю, обширная цитата приведена Гедройцем, чтобы показать, как уклоняется автор от нескромных экзистенциальных вопросов: «…какой реальностью обладаете, говоря начистоту? В какой мере существуете? ‹…› Как обозначили бы вы ценность вашей личной судьбы в нашей общей вселенной?» Подозреваю, что Кобрин по-разному делает это в оставшихся за пределами рецензии текстах.

Хорошо, что иногда можно не согласиться! Но и в тех 99 %, в которых безоговорочно принимаешь все мотивы критика, согласие не выражается поощрительным кивком головы или привычным подтверждением (как – помните? – одна чеховская героиня на все реплики дочери повторяла: «Правда, Лида, правда»).

С. Г. избавлен от механического согласия тем, что в каждое его мнение, разделяемое читателем, вложена восхитительная или просто симпатичная неожиданность. Примеры? Извольте.

Об одном английском романе:

«И роман замечательный, хоть и награжден “Букером”. Такая в нем тишина – почти что слышно, как растет трава. Во всяком случае – видно. ‹…› Роман об осанке, об улыбке, о прямом взгляде. О людях, живущих молча.

Настоящий английский. Про настоящую Ирландию.

Про любовь, вообще-то».

Не правда ли – портрет романа в полный рост?

О книге: Струйский Н. Е. Еротоиды. Анакреонтические оды.

После кратких сведений об авторе следует о нем же: «Вы только взгляните на его портрет работы Рокотова: капризный ротик и глаза на мокром месте». Боюсь, что любой другой автор (я, в частности) не удержался бы и расписал в подробностях все, что видит на знаменитом полотне, а С. Г. как никто умеет вовремя остановиться. Одной этой фразы достаточно; она бы утонула, пустись он в подробности. Дальнейшее замечание об этом персонаже – совсем из другой оперы: «В наше время он переменил бы пол – и никого не убил бы. Не сделал бы своей Александре Петровне полторы дюжины детей…» Не о ней ли, о ее портрете, незабываемые стихи Заболоцкого («полуулыбка-полуплач»)? Значит, не случайно мы знаем о ней и не знаем о нем: оказывается, «это не книга стихов дрянных виршей Струйского, а превосходная историческая монография Александра Морозова».

Собственно, возьмите любой сюжет Гедройца; в каждом найдете что-то неожиданное, удивляющее, забавное, милое, прелестное.

О переписке В. К. Шилейко с Анной Ахматовой и Верой Андреевой:

«Но вот от этой супружеской переписки нас отделяет меньше чем одна жизнь. Читать – рано. И, между прочим, слишком грустно.

Слишком жаль этих людей, из последних сил выгребающих против течения зловонного быта. (Конец 20-х ХХ века: квартиры уже коммунальные, но интеллигенты прислугу еще держат; отопление дровяное, освещение свечное, и есть надежда на водопровод.) А покуда, значит, персонажи барахтаются (медицина, кстати, пещерная; вообще, одна почта работает как часы), ихнюю социальную прослойку сортируют по анкетам, и ненадежные сорта лишаются подкормки. А впереди – нам-то видно – вряд ли не ждет профессора Шилейко тюрьма; так что туберкулез, погасив его, спасает жену – Веру Константиновну – и сына. Который письма нашел и ленточку развязал голубую (на письмах Ахматовой. – Е. Н.).

Но я-то, читатель-то, какое право имею знать, что в этих обстоятельствах, жалких и безнадежных, такие-то люди, чисто конкретные, умудрялись вдобавок мучить друг друга и себя то ревностью, допустим, то тревогой (и что болело, и чего боялись; и чего не понимали друг в друге, и что не нравилось), – зачем передоверены мне их тайны – для меня ведь, чужого и пока живого, ничтожные, но не для этих двоих?..»

Хотела здесь остановиться, но не могу, продолжу: «Обидней же всего (хотя и вчуже) – что не в них дело. Не в Андреевой, не в Шилейко и не в письмах. Издательство, как вы понимаете, раскошелилось исключительно потому, что предыдущую жену Владимира Казимировича звали – Анна Андреевна. И тут есть два-три о ней упоминания да сколько-то записок от нее и к ней – главном образом про сенбернара Тапу. Ну и предполагается, что, прояснив Шилейко как все-таки крупную фигуру фона, неугомонное наше ахматоведение уточнит какой-то блик на драпировке главной героини».

Последняя выписка: «И, по правде говоря, такая злость берет. Злость на всех, кроме разве сенбернара Тапы да грудного тогда составителя книги, – но в сущности – только на судьбу».

Вот эта человечность в книге С. Г. меня трогает больше всего. Потому что человечность нуждается в таланте (как и он – в ней). Голая человечность – что-то вроде нищенки на углу, с протянутой рукой.

И разве не она заставила извлечь из примечаний к переписке Чуковского и Оксмана текст выступления К. И. на съезде писателей и сличить его с письмом к Оксману и припомнить письмо самого Оксмана, где он называет своих обидчиков? И мы видим причудливую, болезненную для души, но необходимую для выживания позу, которую, как больной радикулитом, принимали они, бедные. Как им приходилось изворачиваться! А кто, как Оксман, не хотел – сидел полжизни в лагерях, если вообще оставался в живых.

Привлекает в этой необычной прозе и неслыханное разнообразие сюжетов, диапазон их – от средневекового эпоса до журналистики наших дней. Великие писатели и писатели попроще, трагические эпизоды истории и фарсы, счастливый вымысел и нелепый, стихотворная лирика… Опять напрашивается цитата: «Автор, возвышаясь над героем, смотрит вам прямо в глаза».

Он не любит пошлости, ловит ее мастерски и виртуозно показывает, не любит дамскую прозу и замечательно определяет ее особенность (см. с. 325), не любит мерзости (Николай Коняев. Рубцовский вальс. Апология русской судьбы. М., 2005), не любит наукоподобного суррогата мысли, не любит второсортную литературу, каким бы успехом она ни пользовалась, любит Галича, В. М. Глинку, Я. С. Лурье, Мелихова, Оксмана, Политковскую, Травина, Туровскую, Хазанова, Шишкина, Фрезинского, Чуковского… Не подумайте, что я перечислила всех, – просто мне приятно заметить сходство, как в иных случаях приятно заметить разность.

Эта книга нужна, я думаю, всем. Писателям, чтобы знали, как надо писать и как не надо. Критикам, чтоб не увиливали от своих прямых обязанностей, от ответа: хорошо или плохо? И читателям. Нам нужен собеседник, знающий настоящую цену мысли, слову, долгу, типографской краске, человеческому достоинству, сюжету, композиции, счастью, стилю, профессионализму, смерти и бессмертию. И всему остальному. «С кем вы на рынок Торжковский идете, / кто эту жизнь комментирует вам?»

2009

Нина Попова. Саня Лурье

Мы его на нашем курсе на филфаке так и называли – Саня.

Человек с лица необщим выраженьем и поведеньем. Ничего банального.

Была в нем некая отъединенность от всех нас. Свой мир – оценок, мнений, поступков. Знали, что Саня из семьи известных филологов, историков литературы. Это говорило о многом.

Нет, мы не были особенно дружны тогда на филфаке. Но поскольку в мой круг общения входила подруга Исанна Лурье, сходство их фамилий, почти родственное совпадение было поводом соединять их – Саню и Исанну – в наших разговорах, в нашем интересе друг к другу.

Но запомнился мне один эпизод, одна история, связанная с именем Сани Лурье.

Наверное, пятый курс. Общая лекция – и для студентов дневного, и для вечерников (а я училась на вечернем отделении) – «Литература ХХ века», которую читала Людмила Владимировна Крутикова, жена Федора Абрамова.

Цикл лекций начинался с Серебряного века. А сама Крутикова занималась Иваном Буниным, читала отдельный спецкурс.

Помню, что на первых лекциях что-то нас удивляло в ее оценках литературного процесса начала века. Потому что в качестве объяснения кто-то говорил, что она вообще не признает всю поэзию и всех поэтов Серебряного века, не любит их стихи, потому что единственным ее поэтом остается Иван Алексеевич Бунин. Все остальное, мол, и не поэзия вообще. Странная позиция для историка литературы. Но год на дворе стоял 1963-й. Допускалась дозволенная свобода в выборе тем, сюжетов и оценок.

В тот день была лекция о творчестве Анны Ахматовой. И 12-я аудитория на первом этаже филфака, та, что сразу после первого лестничного марша налево, – была полна.

Людмила Владимировна рассказывала об Анне Андреевне. Она рассказывала историю жизни и творчества, комментировала литературный контекст. И когда дошла до первого сборника Ахматовой «Вечер», комментируя свой тезис о сомнительности, спорности поэтической позиции Ахматовой, сразу прочитала пародию на ее стихи: «Я на правую ногу надела / Валенок с левой ноги…» Стихов самой Ахматовой она не читала вообще. Только свой литературоведческий комментарий. По замыслу лектора текст пародии должен был вызвать у слушателей или смех, или повышенный интерес к лекции.

И вдруг раздался резкий звук отодвигаемого стула. И из заднего ряда – а Саня всегда на общих лекциях сидел в задних рядах, – прижимая подмышкой портфель и не говоря ни слова, вышел Саня Лурье. Из этого последнего ряда можно было выйти по-другому, не привлекая внимания лектора, пройти вдоль последнего ряда, почти по ногам сидевших, и выйти через дверь. Тогда бы лектор и не заметил: ну ушел и ушел, кто его знает, по какой причине. Но Саня вышел не так. Он хотел быть замеченным. Прошел мимо Крутиковой – которая, естественно, прервала свой рассказ – и за ее спиной пошел к дверям аудитории. Я уж не помню – хлопнул или не хлопнул дверью, да в тот момент звук дверей был уже неважен. Важно было то молчание, которое возникло в аудитории.

Мы молчали. Но молчала и Людмила Владимировна. Впрочем, недолго. И продолжала свой рассказ.

Мы обсуждали потом? Конечно. Впрочем, в качестве аргумента было то же замечание, что Крутикова не любит ничьи стихи – только стихи Бунина. Поэтому, мол, ее нужно понять и простить. Саней не восхищались вслух. Про себя, молча. Но все всё понимали.

Много лет прошло с той лекции. Но я до сих пор явственно вижу Саню, который идет один через всю аудиторию. Мимо лекторского стола – трибуны. Один – с портфелем под мышкой. Один – через ряд сокурсников. И мимо лектора – учителя. И этот его проход – выход из пространства филологического оболванивания – был сильнее по смыслу, чем любая дискуссия, обращенная как к рассказчику, так и к безмолвно внимающим нам – его однокурсникам. И в этом была сила его протеста: не тратить на идиотов слова и эмоции. Преодолеть – но по-другому, не словами – действием. Это было сильным уроком сопротивления.

Алексей Пурин. Невеселое счастье

Лурье С. Уроки ясновидения. СПб., 2002; Лурье С. Муравейник. СПб., 2002.

Самые яркие впечатления последних недель – открытие «Бриллиантовой кладовой» Эрмитажа, где довелось побывать благодаря любезности друзей, работающих в этом музее, и выход в свет книг Самуила Лурье. Книги невозможно было отложить, пока не закончился текст. Так и обедал, держа в одной руке ложку, в другой – книжку и вспоминая боковой памятью сверкание эфесов османских сабель и набалдашников государевых альпенштоков.

Прочитанное связано с увиденным общим ощущением – невиданной роскоши, волшебного мастерства. И еще, разумеется, – завистью. Будь моя воля, я поместил бы эти томики в золототканый оклад и усыпал его драгоценными каменьями – все равно содержимое осталось бы ценней переплета.

О чем пишет Лурье? Прежде всего – о литераторах, о литературных произведениях, о литературных героях. Об исландских сагах, рыцарских романах, Омаре Хайяме, «Робинзоне Крузо», Чаадаеве, Гоголе, Горьком, Зощенко… «Успехи ясновидения», на первый взгляд, – сборник эссе: так и набрано в подзаголовке – «Трактаты для А.». Не верьте, однако, заявленной здесь назидательности: интонация горькой иронии вряд ли подходит для воспитательных целей – пусть даже в сочинении «Осенний романс» (о баснях Крылова) и пародируется такого рода отеческий монолог:

«Певчих стрекоз не бывает, дорогая Герцогиня. Дедушка Крылов шутит. Позволяет себе поэтическую вольность – изображает как удобней воображению. Стрекоза вообще-то стрекочет, но не как сорока – скорей как кузнечик, короче сказать, в полете крылья у нее трепещут: от каждого – как будто ветер, и каждое – как бы парус, и воздух, растираемый крыльями, гнется и скрипит, – не ее это голос, понимаешь? Но ведь и муравьи не говорят! ‹…› дедушка Крылов шутит: он, конечно, спасет Стрекозу – допустим, приютит ее на зиму в Публичной библиотеке…»

Разумеется, работы Лурье познавательны и фактографически безукоризненны. По ним можно учить школьников – внимательности, умению думать, умению не верить на слово – не верить тому, например, что «под камнем сим» лежит Дельвиг, ежели его забытые кости (на самом-то деле) покоятся на другом кладбище – для небогатых… О, мы много чего узнáем нового из этих книг!.. Но все же не в том сверхзадача их сочинителя. Перед нами – своеобразный дневник, полный не только «холодных наблюдений» ума, но и «горестных замет» сердца, едва ли не исповедь. Прохладное словцо «эссеист» к нашему собеседнику не совсем приложимо. Потому что пишет Самуил Лурье прежде всего о жизни, о трагическом существовании мыслящего и чувствующего человека во враждебном ему мире времени и материи. «Смерть и время царят на земле». А еще царят на ней подлость и пошлость.

В аннотации к другой книге нашего автора («Разговоры в пользу мертвых». СПб., 1997) «жанр» его штудий определяется так: «сочинения о себестоимости стиля». То есть о том, во что обходится художественный шедевр его создателю, поэту или прозаику. Как правило, цена здесь – жизнь, причем жизнь несчастливая, так и не дождавшаяся «любви пространства». «“Бедные люди” – пример тавтологии», – говорит Георгий Иванов, и Самуил Лурье горячо разделяет это печальное мнение.

«Успехи ясновидения» – горячая и печальная книга. Вот Блок, выгорающий изнутри. Вот Дельвиг, преданный женой и друзьями. Вот Фет, ищущий нож, чтобы избегнуть «преумножения неизбежных страданий». Вот Салтыков, цитируемый сострадающим автором: «После выхода из Лицея (в 1844 г.) стихов больше не писал. Затем служил и писал, писал и служил ‹…› Написал 22 названия книг. В настоящее время, одержимый жестоким недугом, ожидаю смерти».

Другая новая книга Лурье, «Муравейник», снабжена подзаголовком – «Фельетоны в прежнем смысле слова», а эпиграф (из дореволюционного словаря А. Н. Чудинова) услужливо разъясняет: «Фельетон – статьи легкого содержания, помещаемые в газетах».

Опять-таки – не верьте на слово! Содержание тут куда как не легкое. «Муравейник», составленный в основном из газетных заметок, появлявшихся в периодике в течение прошедшего десятилетия, – все тот же дневник думающего и страдающего современника, вынужденного день изо дня наблюдать необоримую мерзость общественной жизни – крикливые митинги «Памяти», наглую ложь зарвавшихся и проворовавшихся генералов, свободолюбивые рассуждения бывших гэбэшников, ученое человеконенавистничество гуманитариев… Замечательным образом созерцание этой зловещей возни соединено с размышлениями о судьбах Константина Леонтьева, Осипа Мандельштама, Иосифа Бродского – о нелегкой судьбе русской литературы.

И тем не менее читать эти книги – радость и счастье.

В прозе Лурье дела обстоят точно так же, как и в поэзии, где «ясновидение» достигается, увы, на тропе трагедии, по которой рыщет слепой рок. Что-то похожее греки называли «катарсисом», прояснением. «Го́рю и ночью дорога светла», – писал, ставя ослепительное «светла» в рифму – в подчеркнутую позицию, Иннокентий Анненский, один из предшественников Лурье в жанре историко-литературных лирических «отражений», один из персонажей «Успехов…». Он-то знал, о чем говорил! Трагическое переживание превращает хрусталик нашего глаза в магический кристалл – и мы по-новому видим мир. Мир этот отнюдь не безоблачен, но населен разными людьми, в том числе и такими – рассказывающими о нем в тональности, слушать которую не стыдно.

Лурье мог бы сказать о себе то, что он говорит о другом литераторе: «Все понимать, но ничего не бояться, обращая неизбежность утрат в свободу отказа.

Бродский – автор последней иллюзии: будто жизнь без иллюзии смысла имеет смысл. Только в этой иллюзии реальность похожа на себя – пока звук, распираемый силой такого смысла, наполняет нас невеселым счастьем».

2002

Р. S. Странное дело: Самуил Лурье как бы стеснялся писать о поэзии. О стихах и поэтах – да, много им написано, но есть тут тонкое различие.

Обе большие его книги – «Литератор Писарев» и «Изломанный аршин» – повествуют о писателях, боровшихся с Пушкиным, очень его не любивших. И изнемогших, конечно, в этой неравной борьбе, но…

Эссе об Анненском (разве не повлиявшем на художественный строй Лурье в своей критической ипостаси, пусть опосредованно?) названо обидно – «Русалка в сюртуке».

Черты Блока, проступающие под пером невеселого наблюдателя то там, то тут, мягко скажем, несимпатичны.

Последнее, если не ошибаюсь, его сочинение, «Ватсон», – о загадке женской верности, о сострадании, о несчастии, о болезни, о тщете жизни, о чуде жизни… но никак не о поэзии – тем более в лице Надсона (и тут опять вызов: Надсон-то – союзник и «сопластник» Писарева и Николая Полевого, не Пушкина! Опять – щелчок по носу «нашего всего»!).

При этом сама его великолепная проза – одна из лучших, думаю, если не лучшая, в век деградации прозы вымысла фабульного («Хэм допил стакан рома и хрипло запел рыбацкую песню», «Иван Денисович раскурил припасенный окурочек. Сладостно засосало») и торжества вымысла сюжетного – и есть поэзия. Просто мы, в отличие от Лурье, не стесняемся это сказать. (Но беззастенчивость, увы, не есть доблесть.)

Сказанным пытаюсь объяснить те причины, по которым я посвятил Самуилу Ароновичу стихотворение о Пушкине, приводимое ниже. То ли «от противного», то ли оттого, что существует казанское мнение, будто параллельные пересекаются в бесконечности, то ли ради успокоения сомневающегося в наличии «Реальности с большой буквы» (см. ниже) столь же в нем сомневающимся. Выходит, конечно, невнятно.

Возможно, понятней получится у него самого (e-mail от 30.12.2013; Лурье пишет о посланном ему цикле стихов, но речь, полагаю, идет в основном не о конкретном воплощении, а о воздействии поэзии на человека вообще – чем и ценен этот фрагмент письма):

«…Я бешусь на проклятую немоту, хотя она неизбежна: поскольку поэзия – абсолютная речь, говорить о ней, по определению, – тщета. Мне показалось (и опять, когда перечитал), что Вы взяли меня с собой или просто переместили в другую реальность. Это куда бы ни шло: допустим, это реальность внутри Вашей головы, когда в ней возникали эти стихи; боковым зрением – море, солнце, скалы и т. п. Но она уводит в Реальность с большой буквы. В существовании которой, пока длится это переживание, не сомневаешься. Как и положено Реальности, она есть смысл, создающий себя из смыслов. (Прекращаю, потому что бесполезно.) Цикл идет от легкого земного веселья к абсолютно черным догадкам, от аккордеона – к звукам адской трубы, и все-таки заканчивается как минимум ничьей, за что отдельное спасибо автору. (И бронзовый дукат – не единственный ли в русских, по крайней мере, стихах?)».

«Бронзовым дукатом» было названо в этом итальянском цикле солнце, сияющее над Неаполем, где умер Баратынский. Мне очень дорого это замечание Самуила Ароновича, знавшего, что подлинные дукаты должны быть исключительно золотыми. Но повторю: это о настоящих стихах вообще, потому и отпускается сейчас мной в свободное плаванье (я не мальчик, чтобы, зардевшись, воображать нечто иное). И между прочим, сродни по смыслу и интонации с какими-то читанными очень давно лекциями Мераба Мамардашвили, тоже не разделявшего поэзию и философию на отдельно стоящие сооружения…

Ладно, почему так прекрасны стихи, полевые цветы и иностранные деньги, если есть смерть, мы вроде бы разобрались.

Но отчего ж столь чудесные книги не в силах ее одолеть – не умозрительно, а реально?!

2021

Р. Р. S.

* * *

С. А. Лурье

Жил на свете небогатый

русский барин молодой

под летящей белой ватой

и Полярною звездой.

Невысокий, смуглолицый,

резв и волосом черняв,

жил себе, певца Фелицы

лиру звучную приняв.

Путал Геную с Женевой,

даже в Риге не бывал

и с самой Марией Девой,

греховодник, флиртовал.

И сочувствовал он смутам

европейским, нечем крыть.

И прослывший алеутом

всё хотел его убить.

И в конце концов от пули

нехорошей умер он –

так, что щеки враз надули

Царь, и Церковь, и Закон.

А потом попы-писаки,

сопричастные Столпам,

порешили – быть во мраке

стервецу, служить чертям:

он-де Богу не молился,

он не ведал-де поста,

не путем-де волочился

он за Матушкой Христа.

Но Пречистая, конечно,

заступилась за него

и впустила в Царство Вечно

златоуста своего.

2003, 2005

Юрий Самодуров. Просто в память о Самуиле Лурье

(в связи с рассказом о его детстве сестры Веры Лурье)

Жил-был родившийся и живший в Питере и на белом свете литератор и критик Самуил Аронович Лурье (1942–2015). Узнал я о нем только потому, что однажды, в начале 2000-х годов, кто-то прислал на журналистский конкурс имени Андрея Сахарова «За журналистику как поступок» несколько его статей. Этими статьями восхитились все члены жюри (кажется, никто из моих коллег по жюри о Лурье раньше, как и я, не знал). Статьи Лурье были явно не журналистикой, а чем-то совсем иным, но были они так интересны и прекрасны, что мы просто не знали, что делать. Наградить статьи Лурье премией конкурса для журналистов мы не могли и потому просто-напросто решили пригласить Самуила Ароновича стать членом жюри. Когда я рассказал Елене Боннэр о решении позвать Лурье в жюри премии имени Андрея Сахарова «За журналистику как поступок», реакция ее была для меня неожиданной: «Ну нельзя же быть такими неграмотными! Лурье – лучший литературный критик нашей страны!» Собственно говоря, лучшую рекомендацию в то время вряд ли мог кто дать. Поэтому, когда в следующем году Самуил Аронович приехал в Москву на заседание жюри, смотрел я на него с огромным уважением и любопытством. И оказался он довольно высоким, немного сутулым, худощавым, чрезвычайно скромным, очень вежливым и очень тихим человеком, который как будто даже не умел горячиться, спорить, повышать голос. Но голосовал и высказал свое мнение Самуил Аронович по вопросу – кого избрать лауреатом премии? – совершенно ясно и определенно. В тот единственный приезд Самуил Аронович подарил мне с надписью «от автора» очень тоненькую книжку «Письма полумертвого человека» (переписка Самуила Лурье с Дмитрием Циликиным) (СПб.: Янус, 2004). Потом я сам в московском «Фаланстере» купил его книжечку «Нечто и взгляд (новые трактаты для А.)» (СПб.: Пушкинский фонд, 2004), а затем там же постепенно купил и прочел другие книжки Самуила Ароновича: два сборника его регулярно публиковавшихся в питерских газетах рецензий на выходящие книжные новинки, опубликованные под псевдонимом С. Гедройц, – «Сорок семь ночей» (СПб.: Журнал «Звезда», 2008) и «Гиппоцентравр, или Опыты чтения и письма» (под псевдонимом С. Гедройц) (СПб.: Читатель, 2011). Остроумнее, умнее и смешнее этих рецензий я в наше время не встречал. Еще позже купил и прочел его книги «Такой способ понимать» (М.: Класс, 2007); «Железный бульвар» (СПб.: Азбука, 2012); «Литератор Писарев» (М.: Время, 2014); «Изломанный аршин» (СПб.: Пушкинский фонд, 2012) и «Меркуцио» (два последних изданы под одной обложкой в книге «Вороньим пером» – СПб.: Пушкинский фонд, 2015). «Воронье перо» получил в подарок от Веры, сестры Самуила Ароновича. Последнюю повесть «Обмокни», которую Самуил Лурье начал писать на больничной кровати и закончил писать за неделю до своей смерти от рака (точнее, не успел закончить) и которая опубликована посмертно в № 1–2 журнала «Звезда» за 2016 год, я еще не прочел.

Поскольку сам я не литератор, а только читатель, свое впечатление о всех книгах Самуила Ароновича и о нем самом хочу передать одной краткой метафорой – по горечи всепонимания окружающей жизни, по неприятию ее мерзостей, по остроумию, по несгибаемости, по гуманности и ПО ИНТОНАЦИИ я могу сравнить литератора Самуила Лурье только с поэтом и бардом Александром Галичем (я имею в виду тексты песен и стихов Галича). Плюс Лурье обладал (судя по его книгам) огромным историко-культурным кругозором и энциклопедическими знаниями истории России. Но что очень важно и почему, собственно, я захотел сказать о Самуиле Ароновиче еще раз. Просто никак нельзя было ожидать, что жизнь этого человека НАЧАЛАСЬ ТАК, как рассказала об этом в своей опубликованной ниже заметке его младшая сестра Вера Ароновна Лурье. Обстоятельства появления и рождения Самуила Ароновича на свет были таковы, что он просто не мог и не должен был выжить. Но все же каким-то чудом выжил и написал свои уникальные по интонации во всей русской литературе книги и статьи. Этим судьба Самуила Ароновича похожа на судьбу другого блокадника, его старшего друга Бориса Стругацкого. Недаром Самуил Лурье много лет был одним из членов редколлегии и одним из составителей альманаха Бориса Стругацкого «Полдень XXI век». Вся жизнь Самуила Лурье приближала для нас Полдень. Не его вина, что время Полдня не наступает. Он сделал для этого очень и очень много.

Вот что рассказала о детстве Самуила Ароновича его сестра Вера (взял с ее ленты в фейсбуке):

«Да, конечно, у Камы Гинкаса шансов было меньше. Но Виктор многого не знает. В первый раз Саня выжил у мамы в животе, когда в Ленинграде, на проспекте Майорова, рядом с мамой упала бомба и случайно их не убила. Саня жил в животе у мамы, несмотря на смертельный голод. В следующий раз он выжил, когда их грузовик под обстрелом прошел по льду Дороги жизни. Впереди и сзади грузовики провалились под лед. Потом их, находящихся в страшной дистрофии, перекидывали, как дрова, с грузовика на сани, развозили по избам. Нашу маму сняли с поезда, который шел в Свердловск, сняли, потому что она все же потеряла сознание и бредила. У мамы был тиф. Температура 41 градус… как это можно было выдержать в ее положении? Когда она очнулась после родов, то услышала, как консилиум требовал отправить ее в тифозный барак. И главврач сказал: “Я этого не сделаю. Они из такого ада вылезли!” Маму положили в мертвецкой как в изолятор. “А что делать с ребенком? Он не выживет. Он не выживет точно, но пусть лежит с ней рядом, он ее с того света вытащит”. Он лежал рядом с мамой, пил воду и жил, а врачи удивлялись чуду. Потом он выжил на Алтае, куда они поехали из больницы. Ему необходимо было молоко, его продавали в виде молочного льда размером и формой с мисочку. За такую мисочку с “выковыренных” отказывались брать деньги, за нее в тридцатиградусный мороз требовали платок с головы или валенки. Сане поставили туберкулез. Это его спасло, туберкулезным младенцам давали молоко».

«Эхо Москвы»

21 апреля 2016

Алексей Самойлов. Честное слово, или сюжеты нашей жизни

Все наше достоинство – в способности мыслить. Только мысль возносит нас, отнюдь не пространство и время, в которых мы – ничто.

Блез Паскаль

Мысль – вот что невозможно подделать, скопировать, вот что не поддается имитации, вот самое оригинальное человеческое свойство, вот где мы не похожи друг на друга.

Александр Кушнер

Мыслить – очень трудно. И очень весело…

Не могу вспомнить, когда и при каких обстоятельствах впервые встретился с Лурье. Может быть, нас познакомил Александр Шарымов, мой университетский друг, в начале 60-х ответственный секретарь ленинградского журнала «Нева», в отделе прозы которого долгие годы работал Самуил Аронович. Но мы с Сашей родились в тридцать шестом, а Саня, как впоследствии стали звать Лурье друзья, в сорок втором, так что тогда он еще слушал лекции на филфаке ЛГУ, который мы окончили в пятьдесят девятом, учил (С. Л.) школяров русской литературе в провинциальном городке и лишь потом вернулся в родной город, где несла свои воды из Ладоги в Финский залив Нева, где он стал впоследствии редактором, позже завотделом прозы «Невы».

Я тоже работал в провинции, но столичной – Петрозаводск был столицей Карельской автономной республики, а Ленинград тогда еще культурной столицей страны, кажется, не называли. Но не в школе, а в республиканской газете «Ленинская правда», органе Карельского обкома КПСС, где был единственным беспартийным литературным сотрудником.

В 1971 году был приглашен во всесоюзный журнал для молодежи «Аврора», где стал заведующим отделом публицистики, впоследствии – отделом прозы.

Публицистика включала в себя и коммунистическое воспитание молодого поколения, и стройки пятилетки, и проблемы экологии, и искусство, и спорт…

Скорее всего, тогда я и познакомился с Лурье, появление которого в редакции вызывало восторг наших обеих Люд – и Будашевской, ведавшей искусством, и Регини, ценившей в журнальных авторах прежде всего талант. А талант у него, писавшего для «Авроры» о художниках, был сверкающий, ослепительный. Помню потрясение, испытанное мною от литературного портрета Виктора Борисова-Мусатова, тонко чувствующего красоту, чья живопись музыкальна и щемяще печальна.

Да и сколько их было, таких открытий, которыми наш «невский» автор-художник одарил читателей «Авроры»…

Самое сильное впечатление произвела на меня его первая книга, роман «Литератор Писарев», вышедший в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» в 1987 году. Я тогда исправно вел дневник, в котором, помимо всего прочего, писал и о своей дочери Татьяне, и о ее сыне Стасе, появившемся на свет в феврале того же восемьдесят седьмого.

Я сказал Сане, какое впечатление произвел на меня его роман, и о том, что начинаю собирать библиотеку, где выделю на стеллажах полки для внука. По-моему, Саня был растроган, хотя и засмеялся: «Скорее всего, ему будет скучно».

Скучно?

Ну уж нет! Рад, что не ошибся ни во внуке, ни в литераторе С. Лурье.

В главе тринадцатой второй книги романа, апрель 1865 – апрель 1866, повествуется о поединке выдающегося литературного критика, публициста Дмитрия Ивановича Писарева, заточенного на четыре года в Петропавловскую крепость за антиправительственный памфлет, и коменданта крепости, его мучителя:

«…Сорокин пожаловал через две недели. Мундир, усеянный орденами, отливал тусклым блеском, напоминая крылья какого-то исполинского жука, но выражение лица и вся повадка инженер-генерала были точь-в-точь как у Мышиного короля, изготовившегося для решительной схватки с Щелкунчиком. В глаза глядеть было невозможно – такая восторженная злоба светилась в них, – и Писарев стоял, потупясь, возле кровати, а комендант прочно уселся на табурет, упершись в колени ладонями».

Далее разговор мучителя и узника пошел о Чернышевском и Герцене. «А Чернышевского и вас я проглядел, да!.. – юродствует Сорокин. – Еще Пинкорнелли этот… но с ним решит военный суд. А мне два утешения только и остаются. Первое, что ни Чернышевскому, ни вам не литераторствовать больше. Уж я расстараюсь, чтобы вам тут жилось не слаще, чем ему на каторге. Время еще не упущено. Авось не вытерпите, драгоценный друг. Для того и в Шлиссельбург не отправляю, чтобы лично, самому, в окошечко наблюдать. Умалишенные бывают страх забавны.

– А еще чем намерены вы утешаться, ваше превосходительство? ‹…›

– А другое утешение мне отец Василий подсказал. Ничего, говорит, не горюйте, их очень скоро забудут, и весь вред выветрится. Дети нынешних гимназистов при имени Писарева только и вспомнят анекдот, что жил некогда глупец, лаявший на самого Пушкина, наподобие крыловской Моськи. А внуки не припомнят и анекдота, и ни один учитель не поставит за это единицу…

– Лжете вы, – хрипло крикнул Писарев, – лжете про гимназистов! Агент полиции ходит в бархатной рясе, декламирует басни Крылова и предсказывает будущее! Это вас с ним никто не вспомнит, потому что вас нет и не было никогда! А обо мне пожалеют… Пускай я здесь сгнию, вам на радость. Все равно какой-нибудь мальчик, совсем один, далеко, в глуши – раскроет старый журнал… Через двадцать, через сто лет раскроет! И я, давно мертвый, этому мальчику буду как брат. Потому что мыслить – очень трудно. И очень весело, если хотите знать, да где вам! Вам бы только толкаться и топтать, бедные дураки, только бы…

Он разорвал тесемки, которыми был завязан халат, зачем-то сбросил его и так стоял в одной лишь ветхой длинной рубахе, нелепо растопырив руки, давясь словами. Потом упал навзничь. Ударила сигнальная пушка: полдень. Но Писарев не слышал. Он потерял сознание».

Сам себе Эккерман

В баню на Зимнем стадионе я почти четверть века, пользуясь расположением директора Зимнего Юрия Геннадиевича Лелюшкина к творческому люду, водил своих друзей. Лелюшкин, как и я, по спортивной специализации был волейболистом, я играл за первую команду Ленинградского университета имени Жданова в 1958-м и команду мастеров «Буревестника» у знаменитого защитника армейцев Ленинграда Андрея Ивойлова, а Юра – за команду мастеров «Динамо». К тому же мы оба были «октябристы»: Юра родился 17 октября 1946 года, я – в лицейский пушкинский день, десятью годами раньше.

В бане на Зимнем мы не только парились с вениками и прыгали в бассейн-ванну с ледяной водой, но и отмечали премьеры фильмов режиссера Виктора Семенюка, сценаристов Александра Шарымова, Александра Анейчика, выход новых книг писателей Александра Житинского, Самуила Лурье, Николая Крыщука, издателя и публициста Владимира Аллоя, прилетавшего из Парижа, чтобы попариться на Зимнем. Парильщик у нас был первоклассный – Даулет Муратбеков, православный казах, превосходный мануальный терапевт. Эпизодически появлялись и другие фигуры, чаще всех радио- и телевизионные комментаторы. Естественно, выпивали. Хорошо еще, что это было не каждую пятницу, народ-то служивый, спешил то на радио, то на Чапыгина, то на студию телевидения, то на встречу с читателями.

Вся оргработа по бане ложилась на «штурмбанфюрера», это прозвище прилепил мне Житинский: многосерийный фильм со Штирлицем-Тихоновым в постановке Татьяны Лиозновой имел бешеный успех у сограждан.

Когда выпивали, естественно, разговаривали. Пикировались, иногда спорили всерьез. И вот однажды разговор зашел о Гамлетах, кино- и театральных, русских и английских. Будучи человеком театральным, учеником блистательного критика, автора театральной прозы о русских актерах XIX века Раисы Моисеевны Беньяш, я надолго («на часик», уточнил Лурье, кто-то прибавил «часик-другой») захватил сцену в предбаннике, где и проходили наши посиделки. И тогда Лурье, человек иронического склада ума, умеющий быть и язвительным и добрым, сказал: «Алексей Петрович, ты часто ссылаешься на Эккермана, его знаменитую книгу “Разговоры с Гёте в последние годы его жизни”».

Книгу Иоганна Петера Эккермана, выпущенную издательством «Academia» в 1934 году, я купил в букинистическом магазине на Литейном много лет назад и с тех пор постоянно ее читаю и перечитываю.

Почувствовав в его вопросе, в самой его интонации подвох, я спросил Саню, почему он об этом спрашивает.

– Потому что ты обладаешь даром рассказчика, но растрачиваешь его понапрасну, а мог бы, обзаведясь своим Эккерманом и расшифровав записи наговоренного, написать мемуары, эссе, рассказы…

– Но я же не Гёте.

– Что верно, то верно. Гёте среди нас нет.

– Представляю, что́ Алексей Петрович напишет в своих мемуарах, – мрачно заметил Житинский.

– Александр Николаевич, вы напрасно иронизируете. Если что и помешает Самойлову, так это его доброта.

Когда я, хватив лишку, забыл какой-то стих Некрасова, сказал себе в оправдание: «Альцгеймер у каждого из нас – за спиной». Лурье молниеносно отреагировал: «Тень отца Альцгеймера». (Напомню, что мы говорили о Гамлетах.) Ему же принадлежит афоризм: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать пылью». В ходу было «былью», одну букву С. Л. поменял, а как мысль обострилась…

Но дело не в моей излишней доброте как мемуариста, автора документальной прозы, а в другом. Однажды Лидия Гинзбург объяснила близкому другу Борису Бухштабу, что писателю не пристало быть самому себе Эккерманом. Гинзбург пишет: «Боря: Напрасно ты так редко записываешь свои остроты и афоризмы… Я: Боюсь повредить собственный юмор. Понимаешь, когда человек сам за собой ходит с карандашом и тетрадкой. И вообще, когда каждый сам себе Эккерман» (цитирую по книге Эмили Ван Баскирк «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы», изданной «Новым литературным обозрением» в 2020 году). Гинзбург нарисовала словесный автопортрет: человек «с настоятельной потребностью в словесном закреплении своих мыслей, с некоторыми способностями к этому закреплению и с явным неумением и нежеланием выдумывать».

В последние годы жизни Гинзбург продолжала писать о прошлом и настоящем. «Как бы то ни было, хорошо и то, что меня еще не покинула привычка выражать свои мысли письменным образом».

Я не сравниваю себя ни с Гинзбург, ни с Лурье, литераторами, философами, филологами гениального дарования, но и у меня есть настоятельная потребность выражать свои мысли письменным образом.

Сочинитель правды

В 2015 году в издательстве «Геликон» вышла книга Л. Пантелеева (Алексея Ивановича Еремеева) «История моих сюжетов». Ее составителем и автором предисловия был С. Лурье.

«Насколько я понимаю, от титула “советский писатель” у него зудело лицо, как от въевшейся маски. И он уже не верил, что сорвет ее сам.

Тем не менее он это сделал. В повести, напечатанной посмертно, – “Верую…”.

Раскрыл свою тайну, а в сущности – нехитрый секрет. Но страшно для него мучительный. Вносивший в его существование нестерпимую фальшь.

Дело в том, что Л. Пантелеев был не советский писатель. Потому что Алексей Иванович Еремеев был не советский человек. Поскольку презирал агитпроп, ненавидел госбезопасность и верил во Христа.

Но работал он – формально, да и фактически – как любой подцензурный автор, – на агитпроп. Ненависть – скрывал. Веру – тщательно таил.

Да, из страха. За тех и за то, что любишь, и так далее. А верней – оттого, что не было выхода. Не имелось другого способа жить и даже просто – быть.

Это многих утешало и даже успокаивало навсегда. Но у Алексея Ивановича совесть была какая-то непримиримая. Особенно под конец, когда настало личное несчастье. Металась, как в клетке.

А вместе с тем – он надеялся на свою литературу. Что раз он старался не допустить в нее ни атома лжи и зла, она послужит истине и благу. И что за это читатели будут его любить и не сразу забудут.

И так действительно и вышло. В его текстах жила, освещая их, некая непререкаемая норма единственно правильного человеческого поведения. Полагаю, что она спасла множество душ».

Что касается истории небольшого рассказа «Честное слово», то «редактор журнала “Костер” попросил меня, – вспоминает Л. Пантелеев, – написать зимой 1941 года рассказ о честности. О честном слове. А вообще-то должен сознаться, что чем дальше, тем больше тянет меня на чистую правду».

С. Лурье – такой же искатель, сочинитель правды, как и его любимый Л. Пантелеев – Алексей Иванович Еремеев. В эпилоге своей первой книги «Литератор Писарев» он выразил мысль предельно четко: «Когда пишешь роман-биографию – сочиняешь, если позволено так выразиться, правду. Биографии все кончаются плохо, и почти ни одна не совпадает со своим сюжетом».

А новая книга «Вороньим пером» Самуила Лурье вышла в издательстве «Пушкинский фонд».

Книга «Вороньим пером» – вольтова дуга мировой литературы: Шекспир – Пушкин. Как писал Лурье: «Пока в России разрешают читать Пушкина – будем верить, что потеряно не все».

«Дорогой Алексей!

Большое спасибо за рецензию[13]. Очень кстати. Очень великодушно. Как раз сегодня ночью думал: фактически существую только внутри собственной головы. А из внешнего мира – в т. ч. из словесности – выпал с концами. Спасибо! Это именно те фрагменты, которые нужны. А как твое здоровье? С глазами, судя по тексту, все в порядке, – или как? А с ногами? Я – по-прежнему на капельницах, последняя – буквально вчера. Но чувствую себя не так уж плохо.

Сердечный привет Светлане Тойвовне.

Спасибо и спасибо, дорогой друг!

Твой С. Л.» (8 апреля 2015 года).

Самуил Лурье родился 12 мая 1942 – умер 7 августа 2015 года.

Он творил, сочинял правду почти до последнего дня. Американские онкологи продлили ему жизнь почти на три года. Умер он в Калифорнии, его прах был рассыпан в воды Тихого океана. Океан, по словам Иосифа Бродского, о котором Лурье оставил нам столько драгоценных строк, отменяет само понятие границы. И Бродский же утверждал, что память – единственное средство человечества для борьбы с энтропией, уничтожением.

Виталий Сирота. Памяти Самуила Лурье

Конкретных деталей нашего знакомства с Самуилом Ароновичем я сейчас уже не упомню, но точно могу сказать, что познакомились мы с ним в середине восьмидесятых – наши сыновья ходили в один искусствоведческий кружок, который функционировал при Эрмитаже.

Помню, я пришел за сыном, а ребята после занятий шалили, бесились, устроили настоящую кучу малу после лекции, и вдруг от этой кучи, настоящего клубка тел, отделился всклокоченный подросток и, протянув руку, церемонно и вместе с тем открыто и приветливо представился.

В этом была такая подлинная интеллигентность, несмотря на весь комизм происходившего, что я помню этот жест и весь этот диалог уже больше тридцати лет.

– Миша Лурье.

– Очень приятно. Виталий Георгиевич. А где Егор?

– А вот Егор, – показал Миша на нечто, видневшееся в куче мале.

Миша с папой стали заходить к нам домой. Во время чайных посиделок мы нередко играли в различные игры, предполагавшие скорость реакции, остроту ума, эрудицию, и, надо сказать, Самуил Аронович здесь был совершенно недосягаем.

Можно, пожалуй, сказать, что мы дружили семьями. Во всяком случае, однажды Самуил Аронович и Эльвира Николаевна доверили мне сына: мы с Егором и Мишей отправились на машине в Эстонию, добрались до Таллина, там, по словам С. А. Лурье, нас должен был приютить один из его приятелей, но что-то с приятелем произошло, сейчас уже не вспомнить, что именно, и в итоге мы ночевали в палатке на окраине города, что, кстати, нам всем очень понравилось.

Периодически я захаживал к Самуилу Ароновичу в журнал «Нева» и, имея возможность наблюдать его за работой, внутренне радовался: было видно, что он на своем месте, что это – его жизнь, дело, для которого он предназначен. Ему нравилось вникать в чужой текст, открывать новых авторов, работать с ними.

И вместе с тем ощущалось, что он находится если не во враждебном, то, во всяком случае, в не очень дружественном окружении. Более тридцати лет проработав в журнале «Нева», получив признание коллег, среди которых и Довлатов, и Бродский, и Лидия Чуковская, и Л. Пантелеев, который назначил Лурье своим душеприказчиком, Самуил Аронович только под конец возглавил отдел прозы журнала, где столько лет трудился. Не сильно впечатляющая карьера для человека, столь профессионально и тонко разбиравшегося в литературе.

В конце восьмидесятых я открыл кооператив, занимавшийся в том числе курьерской рассылкой почтовой корреспонденции. «Кооператор» в те годы было едва ли не синонимом слова «жулик», чему, надо сказать, были основания. Среди тех, кто занялся в позднесоветское время, когда это стало официально позволено, бизнесом, было много самых разных людей, в том числе с очень сомнительной репутацией. И я представлялся при знакомстве «Кооператор» не без вызова: мол, да, у меня свой бизнес, я честно веду дела и своего занятия не стыжусь.

Самуил Аронович, зная, разумеется, о метаморфозах моей профессиональной жизни, относился к моему кооператорскому чину уважительно, несмотря на то что работал совсем в другой сфере. Променяв прочное положение ученого и преподавателя вуза на сомнительный в чьих-то глазах статус предпринимателя, я нисколько не упал в его глазах.

А ведь многие тогда всем своим видом показывали: с деканом и доктором наук они бы с удовольствием пообедали, а с «ларечником» – никогда.

В его отношении ко мне не было, повторюсь, никакого предубеждения. Он, в отличие от своего брата литератора-интеллигента, смотрел на мое барахтанье в волнах бизнеса без всякой спеси, более того, с подлинным уважением: человек уже в немолодом возрасте рискнул, взял на себя всю полноту ответственности, резко вывернул руль… И я в очередной раз убедился не только в его уме, лишенном каких бы то ни было общественных предрассудков, но и в других его совершенно замечательных человеческих качествах.

Более того, он даже был готов чем-то помочь мне в «бизнес-проектах». Так, скажем, для деятельности компании «Экспресс-почта», которую я возглавлял, местоположение журнала «Нева», его помещения, многие из которых уже пустовали в то время, были очень удобны.

А я в свою очередь мог предложить журналу, который в то время уже откровенно бедствовал, канцелярские товары, услуги по доставке корреспонденции, рекламу и другую помощь. В общем, это была игра с положительной суммой. Тут выигрывали все.

И Самуил Аронович, когда я изложил ему свои соображения, горячо откликнулся и вызвался помочь, ничего для себя, естественно, при этом не прося.

Из его бесед с главным редактором и директором, впрочем, ничего не вышло, в чем он мне смущенно признался, но его открытость и бескорыстная готовность поддержать товарища в его начинаниях и сегодня, спустя столько лет, вызывают у меня чувство самой острой признательности.

Я продолжал захаживать к нему на работу, и с каждой нашей встречей – и на работе, и в неофициальной обстановке за рюмкой чая – у меня все больше складывалось ощущение, что он спешит, торопится сделать как можно больше в своей профессии. Если он и менялся в жизни, то, пожалуй, только в этом – меньше тратить себя на ни к чему не обязывающее, праздное, если угодно, общение даже с симпатичными людьми. Видно было, что покидать свой рабочий стол ради беседы со мной он не хотел, несмотря на всю его приязнь ко мне. («Приязнь», кстати, это именно его, Лурье, слово, которое мне очень нравится, во-первых, из-за его точности, во-вторых, из-за того, что он так и надписал мне книгу «Литератор Писарев»: «С приязнью».)

Причина и природа симпатии ко мне, кстати, до сих пор не очень мне ясны. Ведь я не был человеком литературы подобно тем, кто окружал его. Возможно, дело в том, что в своем кругу ему было не очень радостно. Во всяком случае, мне не кажется, что пребывание в «Неве» в последний период его работы там было ему в удовольствие. Это чувствовалось в мимике, в интонации, с которой он говорил о своей работе, о начальниках.

Я был на многих публичных выступлениях Самуила Ароновича и видел, с каким интересом, с каким нетерпением ждали в зрительном зале именно его. Посещая разного рода презентации, конференции и прочие публичные мероприятия, многие ходили «на Лурье». Его поклонников, каковых было немало, подкупало не только глубокое содержание его речей, но и их форма: безупречный русский язык, отточенные фразы, афористичные формулировки, весь его облик, страсть и вместе с тем изящество… Никому не в обиду, но я видел, когда после очень достойных и в высшей степени знающих людей слово предоставляли Лурье, зал преображался и весь обращался в слух, люди толкали друга локтями. «Лурье, Лурье, сейчас будет Лурье», – проносилось по залу.

Тут было много чего кроме собственно мысли. Он был высок, строен, широкоплеч. На него как на оратора было, в конце концов, приятно смотреть.

Что касается произведений Самуила Ароновича, то, на мой взгляд, на взгляд человека, который на литературу смотрит не изнутри, как профессионал, а извне, как заинтересованный наблюдатель, – главное, что отличает его тексты – это совершенно блестящий язык с огромным словарным запасом.

Второе – темперамент. Его тексты очень горячи, и думаю, что это не только врожденное свойство их автора, но и следствие того, что если не всю свою творческую жизнь, то многие десятилетия он провел в эпоху так называемого застоя, когда поощрялась позиция «сиди тихо и не высовывайся». И его темперамент искал выхода на бумаге.

И третье, тоже очень важное, – твердость в принципиальных для него вопросах.

Самуил Аронович не был успешным человеком в том смысле, какой обычно вкладывается в это понятие. У него не было машины, он не был богат, наверное, не всегда мог финансово помочь близким, как того бы сам хотел…

Обманывали его бесчисленное количество раз. Я помню, как с ним все никак не могли расплатиться за какие-то занятия, а он ездил куда-то на окраину города за этими копейками и неизменно утыкался в закрытое окно кассы, в которой – какая неожиданность! – все не было денег, и продолжал читать лекции: ну как же, люди ведь придут…

Но в нем было то, чего не было во многих из нас, из тех, кто его окружал, из людей нашего поколения. В нем была принципиальность и бескомпромиссность – при всей его внешней мягкости, доброжелательности и интеллигентности.

Я всегда старался жить в соответствии с правилами, в которых был воспитан родителями. Но с другой стороны, я находился в постоянном искушении: нарушить – слегка – эти правила и получить те или иные блага, реализовать какие-то возможности. И так делало и делает 90 процентов наших знакомых, может быть, даже 95.

Я в своей жизни много раз слышал и слышу сейчас: «Своя рубашка ближе к телу», «Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше», «Жизнь – искусство возможного» и прочие афоризмы житейской мудрости. Мол, всех интересует только собственная выгода; все делают так, как им удобнее, и т. д. Когда я слышу такое, мне хочется возразить: нет, не все. Я знаю человека, который является исключением, кто перед искушением мог устоять.

Пример Самуила Ароновича Лурье, его бескомпромиссность, явленная в том числе и в публицистике, была примером гражданского поведения и для меня, и для моих знакомых. Про таких, как он, могут говорить: недоговороспособен, но мне кажется, именно в этом и ценность таких людей, как Самуил Аронович, – стоять на своем, утверждать те ценности, что для тебя важны.

Еще и поэтому его помнят, любят, читают и перечитывают.

12 мая 2019

Елена Скульская. «Я рад, что моя жизнь сложилась достаточно горько»

«При таких условиях смерть не страшней развода – или какого-нибудь железного занавеса: эмиграция в новую действительность, и больше ничего. Если никого не любить», – писал он в «Успехах ясновидения», размышляя о Сведенборге. Но так как Самуил Лурье всегда описывал себя только через других людей, то все сказанное о них – в полемике ли, в согласии ли – имеет отношение к нему самому. И у него самого развод с жизнью оказался не скучным дележом имущества с нелюбимой женщиной, а трагической, нестерпимой разлукой, потому что он любил. И его любили. Порой – до степени ненависти. Однажды, в советское время, в стадии еще некоторой простодушной наивности он принес в искусствоведческое издательство сборник эссе. Пришел к ответственному лицу, назвался. Лицо встало и продекламировало: «По обеим сторонам дороги догорал семнадцатый век… Антуан Ватто надеялся, что в Париже сумеет продать свою жизнь дороже, чем на полях Фландрии. Он думал – жизнь вся впереди, а половина была уже прожита. Он шагал налегке, все имущество его составляли рисовальные принадлежности, меланхолия, чахотка, талант».

Начальник читал наизусть эссе Самуила Лурье о Ватто. И, дочитав, объявил, что у Лурье нет вкуса и что он ничего не смыслит в искусстве.

«Но зачем же вы заучиваете мои тексты?» – спросил Лурье.

«Потому что я их не просто ненавижу, я их ненавижу активно!» – отвечал декламатор.

И еще о смерти в связи с рассуждениями о Сведенборге добавлено: «…и теряем не себя ‹…› а только сыгранную роль».

Какую же роль сыграл в этой жизни Самуил Лурье?

«Я пытался сыграть роль порядочного человека», – ответил он мне однажды.

Мы заглянули как-то с Николаем Крыщуком к Сане в «Неву», сели возле стола, заваленного рукописями; зашли без предупреждения, наугад, было уже довольно поздно, и мы не особенно надеялись его застать, то есть просто гуляли, говорили о нем, дошли до «Невы» и решили попытать счастья. Вот тогда-то и зашел этот разговор о ролях, и Саня сказал: «Может сложиться впечатление, что я всю жизнь пытался бороться с режимом. Это не так. Я никогда не был борцом сопротивления. Я пытался сыграть – мы все играем какие-то роли – роль порядочного человека. Мне неприятна ложь, это входит в мой темперамент. Я на девяносто процентов состою из литературы, и мне есть на кого оглядываться. В действиях, имеющих политический подтекст, я всегда ориентировался исключительно на нравственное чувство – и когда в университете вышел, хлопнув дверью, из аудитории, где поносили Ахматову, и когда в дни путча писал воззвания. Есть такая теория: добро сильнее зла в мире ровно на твой поступок…»

И тут мы все трое почувствовали, что взволнованность речи нуждается в разрядке, в каком-то бытовом резком понижении. Саня достал из тумбы стола крохотный аптечный пузырек, скляночку граммов на пятьдесят, может быть даже меньше. Это были какие-то невинные, отпускаемые без рецепта капли с резиновой, серой, легко отдираемой пробкой.

«Очень высокое содержание спирта! – объяснил Саня. – Стоит при этом шестьдесят восемь копеек».

Сначала попытались распределить жидкость по трем емкостям, но капли только размазались по дну и выпить их было невозможно. Собрали их в пузырек и каждый отхлебнул. Мерзостный вкус с якобы спиртовым фоном запомнился (однажды в хвойном лесу я попробовала одеколон, когда другое спиртное закончилось, и возненавидела запах хвои; а после пузырька с каплями меня еще долго подташнивало в аптеках); Саня продолжил:

«А что до моей личной литературной судьбы, то тут дело, конечно, не только в режиме. (Мы все в той или иной мере раздавлены им как рыбы, живущие на больших океанских глубинах и оттого ставшие плоскими.) Тут дело еще в моей осторожности или трусости: я никогда не мог поставить свою литературу выше благополучия и покоя своих близких, своей семьи – не уходил в подвалы, не работал в кочегарках… Литератор подобен государству, которое девяносто процентов бюджета тратит на армию. Такое государство не может быть благополучно. Литератор девяносто процентов жизни тратит на мысли, свою работу. Его одиночество, его несчастья – нормальные издержки профессии».

Я думаю теперь, когда в жизни Самуила Лурье поставлена точка, а его сочинения только открыты двоеточием, что он хотел, чтобы и его любимые писатели играли роли порядочных людей, и проверял их и выпытывал у них подробности разоблачительные, и не мог успокоиться.

Дело в том, понимаю я теперь, что это до работы, например, добираться долго, а до бездны каждому из нас – полшага. И ближе всех к бездне, бездне зла, как раз те, кто учит нас добру. Возможно, и не был убийцею создатель Ватикана, но страсть его к анатомии была сильнее жизни.

О каждом из своих героев Лурье создал повесть или роман, умещающийся порой в пять-шесть страниц. Стремительность таланта сжимала сюжет до фабулы. Лурье легко соединял биографию и творчество, не считая, что они состоят из разного материала. Он видел то, что ускользало от других. Он знал, что Андерсен жесток. И правда, что стало с мамой Дюймовочки, у которой не было других детей, а единственная крошечная девочка потерялась? Мама ведь так и не узнала, что Дюймовочка сделалась женой короля эльфов… «И я понял, что не Андерсена мы любим, – да и навряд ли хоть один автор стоит любви как реальный персонаж, и даже не сказки Андерсена, но сказку о его сказках».

Лурье не считал, что у писателя есть право на тайну, нет, о своих персонажах он сообщал все постыдное, что только можно извлечь из их книг и из их судеб. Так, он показал, что Радищев любил не только справедливость, но и женщин, в частности женщин продажных. Он страдал венерическим заболеванием, заразил жену, болезнь передалась детям. И все это Радищев резюмировал так: «Кто причиною, разве не правительство? Оно, дозволяя распутство мздоимное, отверзает не токмо путь ко многим порокам, но отравляет жизнь граждан».

Лурье непременно находил то, что все старались забыть: Воланд, перед тем как покинуть Москву, вдруг замечает направляющегося к нему по воздуху руководителя партии и правительства Сталина и говорит: «У него мужественное лицо, он правильно делает свое дело, и вообще все покончено здесь. Нам пора!» Это место было вычеркнуто при публикации романа в 1966 году в журнале «Москва», так эта подробность и исчезла навсегда. Самуил Лурье воскресил то, что всем хотелось вымарать…

Зачем ему нужна была эта правда?

Но сначала – о его сарказме, почти злословии. Возможность встречи с нелепостью, дикостью, пошлостью необыкновенно занимала его как исследователя. Лет десять назад, когда Саня и его жена Эля жили еще в Питере, я собралась приехать к ним в гости после литературного вечера, на котором выступала. Завершился вечер весьма поздно, но Эля и Саня ответили по телефону, что все равно ждут меня, стол накрыт, и если я так уж волнуюсь из-за позднего часа, то могу остаться у них ночевать. Я плохо ориентируюсь в пространстве, найти нужный адрес ночью в Петербурге представлялось мне невозможным, но тут мне повезло: какой-то юный слушатель предложил сопроводить меня на улицу Полтавскую. Приехали. Молодой человек галантно вызвался доставить меня до подъезда, потом до квартиры; наконец, Саня открыл дверь и увидел ночных посетителей. Юноша топтался искательно на пороге. Саня расцвел: как самого драгоценного гостя подвел он моего спутника к столу, стал расспрашивать о его роде занятий, интересовался, давно ли мы знакомы, при этом всем своим видом давал мне понять, что мой романтический выбор он одобряет, оценивает по достоинству, и вынудил-таки моего провожатого произнести: «Самуил Аронович, я просто хотел поближе посмотреть на историческое прошлое нашей литературы, поэтому я пошел провожать Елену Григорьевну».

В ту же секунду Саня потерял к юноше интерес, и тот смущенно испарился.

О, таких историй, которые вспоминаю я сейчас с величайшей нежностью, но в юности доводивших меня до слез, было множество.

Как-то мы – редакция недолго просуществовавшего «Петербургского журнала Ленинград» – выступали в огромном зале. Саня наклонился ко мне: «Лилечка, вы хорошо держите реплику?» Я ответила нечто заносчивое, не почувствовав никакого подвоха. Потом я читала стихи. Саня взял микрофон и участливо спросил на весь зал: «Я все время думаю, милая Лиля, как вам удается запомнить такое количество слов подряд?!»

На моем поэтическом избранном «До встречи в раю» (Таллин: Varrak, 2011) спустя двадцать лет Саня Лурье написал: «Остроумие и воображение – дары божественные. Мы обычно обращаемся со словами, как с пчелами: одомашниваем ради меда, – а Елена Скульская как будто дрессирует рой диких ос. Они мечутся по воздуху, послушно рисуя в нем отчаянные фигуры смысла. С очертаниями мгновенными, но отчетливыми. Заштрихованные мелкими, твердыми, колющими отрезками невидимых нам прямых и кривых».

Разумеется, мои слова за двадцать лет не научились выстраиваться иначе – более обязательно или осмысленно, и сам Саня не отрекся от первого, сугубо ироничного о них замечания, сочиняя текст для обложки книги. Дело в том, что в его сознании мировая литература существовала вся одновременно, как в японском театре «Но», – без категорического различения на прошлое и будущее, но в неких сложных взаимосвязях, звеньях, иерархиях, гроздьях, и тогда, скованные одной цепью с другими, те же стихи могли оказаться то шаржем на истинную Поэзию, то ее воплощением.

Нужны были долгие десятилетия дружбы, чтобы утереть слезы и услышать сквозь ироничные уколы слова любви и признания…

Как-то Саня сказал: «Я рад, что моя жизнь сложилась достаточно горько».

Мне кажется, мы сидели тогда втроем у него дома: Коля Крыщук, Саня и я; Эля, накрыв чудесный стол, оставила нас одних: мы время от времени встречались то у Лурье, то у Крыщука, чтобы «сверить литературные часы», когда я приезжала в Питер из Таллина; иногда с нами за столом бывал и Андрей Арьев… Словом, сидели необыкновенно уютно, и Саня продолжил:

«Я убежден, что в биографии писателя все складывается к лучшему, литератору все на пользу. В прямом смысле: чем больше опыта выпадает на долю литератора, тем лучше он понимает литературу и жизнь. И есть еще одно, более сложное объяснение. Теория моя состоит в том, что человек одаренный, философ, поэт, живописец рождается для того, чтобы выразить некую открывшуюся ему истину. Открывается эта истина ему когда-нибудь однажды, чаще всего в юности, а потом он всю жизнь вспоминает эти свои переживания и все жизненные ситуации тщательно отбирает по совпадению или противоречию с основной идеей.

Возьмем Пушкина. Пушкин всю жизнь выступал в роли Дантеса и всю жизнь об этом писал. Тут и “дружба тяжкая мужей”, тут и забавные рогоносцы. Он с большим удовольствием разрушал чужие семьи, все время вращался в зоне риска, зоне дуэли, зоне семейного скандала, который в конце концов обрушился на него. Как я объясняю поведение Пушкина? Этот маленький уродливый человечек негроидной внешности жаждал любви вечной и верной и понимал, что ее не существует. И мучительно испытывал окружающих женщин на любовь и окружающих мужчин на дружбу. И убеждался, что гений чистой красоты не более чем вавилонская блудница… А вдумайтесь в тот факт, что взрослый в общем-то человек, тридцати с лишним лет, пишет страстные послания своим одноклассникам, с которыми его на самом деле ничего не связывает.

Что такое лицей? – спецПТУ, куда принимали по блату и где все было: и ябеда, и педерастия, и дураки там были; но Пушкину невыносимо было жить в полном одиночестве, одному на всю Россию, и вот он пишет одноклассникам, стараясь с каждым говорить на его языке; он все время вынужден наклоняться, а настоящий пушкинский голос мы слышим только в его сочинениях… Он все время искал какого-то “мы” – мы с тобой или мы с вами… Лермонтов, обогащенный литературным опытом Пушкина, был последним, кто все-таки жаждал вечной любви и тосковал. У Тютчева или Баратынского вы этого уже не найдете. У Тютчева вся любовная лирика: как мне грустно смотреть на то, что ты меня любишь… Мне невозможно тебе на это ответить…

Судьба художника всегда построена по законам художественного произведения. Как и всякое художественное произведение, она определяется финалом, тем, где поставлена точка. А художник, как правило, стремится к финалу, и таким образом, чтобы финал как бы был ответом на ту загадку, которая задела или озарила художника в юности».

Я сейчас думаю, что для Самуила Лурье было важно найти в мировой литературе художника, который ни разу в жизни не отступился бы от реплики порядочного человека, ни на шаг не отошел от роли. (Речь шла, конечно, не о частностях личной жизни, не о легкомысленных поступках – кураже или выпивке.) Этот поиск озарил его юность и подталкивал к исканиям в зрелости. Это была его идея.

Он когда-то, в молодости, написал в издательство заявку на книгу о Николае Полевом. И получил ответ: «В настоящее время издавать биографии второстепенных писателей, каким является Николай Полевой, не представляется возможным». («Представляете, Лиля, это было написано о литераторе, о котором Белинский сказал, что он составил эпоху русской литературы наравне с Ломоносовым!»)

И много-много лет Самуил Лурье готовился к этой книге, чтобы в конце концов написать свой «Изломанный аршин». Он волновался, он присылал главами книгу друзьям (Андрею Арьеву и Якову Гордину в «Звезду», где она печаталась, и просто друзьям, чье мнение ему было интересно). И мы в письмах обсуждали, как разворошит он осиное гнездо, ленивый террариум академического литературоведения, как накинутся на него и станут рвать его крючьями, стряхивая с губ пену ненависти, рецензенты, как начнется визг, хохот, людская молвь и конский топ. И, думается мне, ему хотелось этой брани! Ох, как хотелось!

(Вот какой разговор вспоминаю: Саня говорил, что в молодости ему часто представлялось, как его поведут на расстрел. И он дал себе клятву, что в последний момент, перед самым «пли!», он успеет им прокричать: «А пошли вы!» – «Господи, – поразилась я, – всего-то что пошлете их и больше ничего?!» – «А больше ничего и не надо». Тогда я лишь удивилась, еще не зная, что трагедия немногословна и изъясняется она простейшими словами. Как он сам написал о Мандельштаме: «Кто-то запомнил шесть слов – будто бы Осипа Мандельштама последний текст: ЧЕРНАЯ НОЧЬ, ДУШНЫЙ БАРАК, ЖИРНЫЕ ВШИ».)

Но никто не повел на расстрел, и никто эту книгу не расслышал. Друзья писали в основном частные письма. Враги и противники в основном молчали.

Я писала в письме, что в «Изломанном аршине» нет ни одного лишнего слова, что проза в нем доведена до безупречности и непреложности стиха, который хочется и зазубрить, и запомнить наизусть – по совету Пастернака.

Думаю, что в «Изломанном аршине» он довел до финала свою идею, свою мечту о порядочности, убедился, что она невозможна, невозможна даже в случае с Пушкиным. Что и он поступал (речь, повторюсь, не о любовных интрижках) лукаво, нехорошо, непорядочно.

И почему-то (не совсем, наверное, законно!) у меня зарифмовалась эта идея с рассуждениями Сани о «Капитанской дочке». Там все притворщики, все самозванцы: Пугачев притворяется Петром III, это-то мы знаем и сами, но ведь и Екатерина II притворяется обычной дамой в душегрейке, которой случается бывать при дворе, притворяется и Маша Миронова, делая вид, что не признала государыню императрицу, притворяется Швабрин, что равнодушен к Маше, притворяется Петруша Гринев, прикидываясь недорослем, притворяются его родители, записывая, по обычаю времени, Петрушу в полк, когда матушка была еще только брюхата им. Притворяется и Пушкин, будто разговаривает с читателем доверительно и простодушно.

Саня так рассказывал об этой своей работе:

«Может быть, “Капитанская дочка” полнее и непосредственней раскрывает внутреннюю жизнь Пушкина, чем другие его поздние произведения. Швабрин и декабристы, Гринев и Дон Кихот… Удивительные уподобления, которыми пронизан роман, не складываются в умозаключение, отпираемое универсальным ключом. В судьбах Гринева и Швабрина автор шифрует размышления о своей судьбе. Оттого ни один из них порознь не составляет самостоятельного характера и оба представлены гораздо подробнее, чем нужно для сюжета. Оттого Пушкин одалживает Гриневу свой голос, а Швабрину свою внешность. Швабрин, как и Гринев, не желает участвовать в Истории. Швабрину, как и Гриневу, на свете нужна лишь капитанская дочка. Это роман о бегстве дворянина в мещане, от долга к счастью, из истории в семью. Этот сюжет мы находим в жизни и лирике Пушкина в тридцатые годы. Потеряв связь с читателем и провозглашая независимость от него, Пушкин в этом романе стоит к нему спиной. Он не рассчитывает на понимание и подчиняет ход романа музыке тайных мыслей, не похожей на обычную логику прозы. Оттого в “Капитанской дочке” много потайных ходов и нарочитого авторского произвола… Оттого “Капитанская дочка”, сколько ни перечитывай, остается произведением таинственным…»

А в «Изломанном аршине» все таинственности – не текста, но личности – отменены. Справедливость и порядочность оказываются для Лурье выше и даже важнее гениальной литературы, не поглощаются ею; не подразумевает высшая эстетика непременно этику, как уверял один из самых ценимых Лурье поэтов – Бродский. Важнее оказалось то, что поступили с Николаем Полевым (а с самим Самуилом Лурье?!) несправедливо, и Пушкин, в частности, к этой несправедливости был причастен.

Я писала отклики на каждую главу книги. В одном из писем говорила о том, что никогда еще из-под пера Сани не выходили такие веселые (именно веселые!) тексты.

Он ответил:

«Дорогая Лиля, Ваши слова мне дороги бесконечно. Потому что, если раз в жизни сказать о себе серьезно, – я именно это чувствую, пиша этот текст: не саркастическую злобу, а веселье. Которое хочу передать или доставить таким людям, как Вы, я, Коля – боюсь, нас очень немного, – методом частичной и временной победы ума над Пошлостью.

Вот она нас всю жизнь насилует, как хочет, – но вдруг мне посчастливилось: застал ее врасплох с голой задницей. Особенное наслаждение тут в том, что факты сами подбегают и просятся: возьми меня, я помогу. Факты на моей стороне. Им нравится находиться в осмысленной связи. Поэтому и скандал – которого опасается (и отчасти желает – как, возможно, и я) Коля, – не особенно страшен. Что можно предъявить, кроме русофобии, порнографии да кощунства? Разве что сто раз повторить мои ФИО.

Боюсь, я разболтался. А ведь надо еще дописать. Но у меня такое чувство, что середина пройдена. Даже если я сегодня умру – образ книжки уже существует. Но все-таки надо еще отомстить за бедолагу Полевого. Да и еще кое за кого. Так что лучше не умирать, а постараться. Журнальный формат стесняет – хотя журнальный темп бодрит. Это я к тому, что мы говорим: книжка, книжка, – а книжка-то при моей жизни не факт что выйдет. А без меня и подавно вряд ли. И это отчасти жаль. Мне хотелось бы смешных иллюстраций. Издание для среднего и старшего школьного возраста. И кое-где распространиться свободно, чисто для удовольствия. Высказать разные оставшиеся мысли про литературу и не только» (29 июня 2010 года).

Мне очень нравилась книга, и она стремительно неслась вперед. И Саня отвечал на мои похвалы и соображения: «Я устал и поэтому отвечаю сентиментально. Спасибо, моя дорогая, за то, что Вы всегда относились ко мне так, как относились. Возможно, я и стоил такого отношения. Но кроме Вас, этого никто не знал» (13 мая 2013 года).

Конечно, знали все, кто читал внимательно Самуила Лурье. В ранней молодости, в начале 1970-х годов, Сергей Довлатов показал мне журнал «Аврора» с рецензией Лурье и сказал: «Так пишет гений».

Самуил Лурье всегда говорил с гениями как Бог на душу положит. Гении для него – не начальство, не высшая инстанция, не значительное лицо, но достойные собеседники и не прощают лакейства. В литературе мы не найдем почти примеров изображения гениев персонажами, разве что о гениях пишет гений, и то не всякий решится. Булгаков, например, воздержался выводить Пушкина в пьесе «Последние дни»; для Самуила Лурье не было такой проблемы, он жил среди гениев прошлого, говорил с ними запросто, был понимаем ими и – зачастую – не понимаем современниками. Что же получается у Лурье? Что Пушкин был живым человеком, как и сам Лурье? Не в вечности, не в мраморе, не в бронзе, а в том самом пространстве, где пребываем и все мы. То есть возможно сравнение. Что невыносимо.

Он говорил, что считал жизнь важнее литературы. Не совсем так. Некоторое лукавство. Внутри литературы он себя чувствовал более комфортно, чем внутри жизни: у него дома книги стояли высокими, затейливыми стопками даже на полу, не были частью интерьера, но сбегали с книжных полок и отказывались от стеллажей, прижимаясь к хозяину. Он разыгрывал с персонажами и авторами сложнейшие шахматные партии, притворяясь шекспировским шутом – позволяя фразе бежать с мыслью наперегонки куда глаза глядят.

Есть в текстах Лурье та последняя тупиковая правда, после которой уже нечего делать – поле боя следует отдать под детскую площадку или огород. Но не пугайтесь, оказывается, все страшное уже позади, ибо эти тексты боязно читать, но сладко перечитывать. Открытия их уже присмирели в вашем сознании, а образы ласкают слух, они как стихи – не унимаются, пока не выучишь их наизусть.

«Александр Блок почти всю жизнь провел как поэт – как почти никто из поэтов: как гимназист – каникулы». Загадка жизни, сжатая до загадки сравнения. Слава богу, разгадка последней (в отличие, к сожалению, от первой) – невозможна.

Почему-то мне совершенно неуместно сквозь слезы вспоминается, как встречали 2015 год в редакции «Звезды». Накрывали стол, и мне выпало нарезать какой-то редкий даже по нынешним изобильным временам сервелат – его поручил принести в редакцию к новогоднему столу Саня Лурье.

Совершенно непрактичный человек, абсолютно равнодушный к быту, деликатно создаваемому вокруг него женой Элей. То есть он знал множество уникальных деталей быта, если они пригождались творческому портрету его героя: однажды он вел по Петербургу Достоевского нас с Колей Крыщуком, и какие-то случайные прохожие, увязавшиеся за его словами, стали задавать ему уточняющие вопросы от беззастенчивого потрясения его знаниями. И он охотно отвечал… Мысль была такая: Достоевский не видел то, что описывал, а потому, как слепец, держался всего, что можно было сосчитать, пощупать, увидеть из окна, освоить каждодневным маршрутом. И еще помню, как Саня показывал мост: взгляд с моста и взгляд на мост; и мост становился живым, он поднимался тяжеловесом в рывке, он отражался в воде и внимательно следил за нами из-под нее…

Саня очень любил сладкое и немного стыдился этой слабости. Но, преодолевая смущение, когда я спрашивала, что принести к столу, описывал миндальные пирожные, к которым питал особенную слабость…

А на новогодний стол в «Звезду» своим питерским друзьям позаботился организовать из Америки идеальную толковую закуску. И я хорошо справилась с нарезкой – не круглыми ломтями, как режут вареную «докторскую», а наклонными большими тонкими овалами, как в буфете богатых театров. И меня похвалили. И не могу даже теперь объяснить, почему все это уже имело отношение к истории литературы, к судьбе поколения, к тем людям, которые жили и живут без суетливого лукавства, без выгоды, расчета, но легко – то есть мучительно, опираясь исключительно на совесть и талант; Андрей Арьев и Яков Гордин – соредакторы – объявили тогда, что в первый номер нового года успела попасть повесть Сани «Меркуцио», посвященная Геннадию Комарову… Начинается так:

«Составляю предложения. Скрепляю обдуманную, по возможности, лексику – осмысленным, по возможности, синтаксисом. Никогда ничего другого не умел – умею ли все еще?

Какие там, на гаснущем багровом небе внутри черепа беззвучно рвутся по швам облака.

Словесный автоскан головы.

Забавляюсь, короче. Jem’amuse. Как Фердинанд VIII. Как Франциск I.

Посему и считалка – не: шла машина темным лесом за каким-то интересом, – а из Жуковского:

Перед своим зверинцем с баронами, с наследным принцем король Франциск сидел. С высокого балкона он плевал, – короче, все равно выходи на букву С. Или Л. Или Ш».

Он переживал, что в воспоминаниях его слова будут шулерски передернуты, переиначены, перекошены. Но так ведь всегда бывает с воспоминаниями. Много лет назад, сочиняя о своих друзьях документальную повесть, я описала такой эпизод: поздним вечером в Доме творчества писателей в Комарове выпивала большая компания. Не хватило. Возникла версия, что у Сани Лурье, который давно отправился спать, вдруг да и припрятана маленькая. Положили, что пойти за ней должна я – единственная дама в компании; Саня, было решено, даме не откажет. Я пришла, Саня что-то читал, я, помявшись, начала издалека:

«Тут так холодно, Саня! Я все время мерзну!»

«Зачем же вы мерзнете, – отозвался Саня, – бросьте эти рахметовские штучки; у меня есть в номере второе одеяло, совершено мне не нужное, забирайте!»

С тем я и ушла. И описала, значит, эту легкую Санину издевку над нашей засидевшейся компанией. Саня прочитал и дал свое согласие на публикацию. Итак, прошло много лет. И незадолго до смерти в шутливой записке из Америки (25 июня 2015 года) Саня написал: «Думаю, я могу к Вам обратиться с маленькой просьбой, ведь тогда в Комарове я дал Вам то ли одеяло, то ли маленькую». То есть, конечно, пошутить пошутил, но послал тогда на наш стол свою заначку, а я об этом не написала, сочтя, что для повести будет выгоднее оборвать эпизод…

Почему-то эта ерунда теперь очень важна, как и все, что связано с Самуилом Лурье. Важно не только то, что он написал, но и что говорил, каким был в ничтожных мелочах. Именно ничтожные мелочи порой говорят о человеке больше, чем многословные полотна. Я помню, как меня поразила его реакция на мои слова об одном человеке (которого он не знал): я рассказывала некую забавную историю об этом человеке и завершила ее так: полагаю, он был стукачом. Саня (он говорил всегда очень тихо) закричал, если так можно сказать, закричал навзрыд: «Никогда не смейте так говорить о людях, если не обладаете стопроцентными доказательствами! Как это можно полагать?!! Это ведь несмываемый позор для живого человека!!!»

Он обязал себя быть равным во всем своим текстам – то есть быть безупречным. Наверное, это невозможно, наверное, он был таким не со всеми и не всегда. Но в нашей дружбе, которая насчитывает десятилетия, он был именно таким и только таким.

Дружба наша не была ничем затемнена: «Пришлите свою маленькую повесть. Я, кажется, начинаю понемногу привыкать к мысли, что Ваши безумные видения – это тоже Вы – та чудесная остроумная подруга, с которой у нас, на наше общее счастье, никаких этих влажных и судорожных глупостей не было, так что остается шанс понять, а покамест есть реальность – любить. Достоим до конца!» (21 февраля 2012 года).

В одном из прощальных писем (25 апреля 2015 года) Саня Лурье горько заметил, что настоящей встречи с читателями у него не получилось. «Не нужны им мои тексты, и не знаю – чьи нужны; во всяком случае, из полутора тысяч тиража “Писарева” (роман “Литератор Писарев”. – Е. С.) за год разошлась всего тысяча – и, кстати, не получила ни одного печатного отклика. Во-вторых, и в самих своих текстах я разуверился. Охладел к ним. Стало все равно – прочитают, не прочитают. Такое чувство, что навязываешься. Вон сколько книг выходит каждый день. А у меня их стало как-то неприлично много, больше дюжины. Это мне не по рангу, не по классу. Раз нет спроса, зачем приставать с предложением. Тем более, что почти все напечатано. В общем, я в глубоком раздумье».

Я же отвечала, что настоящая встреча с читателями у него впереди, отвечала не в утешение, но в глубокой убежденности, поскольку такую прозу о прозе и поэзии, которую сочинял всю жизнь Самуил Лурье, где еще сыщешь?

Он часто говорил о жизни в аду. «У писателя есть три цели – он хочет быть равным самому себе, хочет, чтобы его поняли, и хочет, чтобы его полюбили. Как только он оказывается равным самому себе, его перестают понимать. А уж если поймут, то кто же полюбит?!» В «Изломанном аршине» он пишет: «…у литератора – я уже говорил, да и все знают, а первый написал, если не ошибаюсь, Петрарка, – жизнь одна, а смертей три. Что может с ним сделать враг, хоть самый лютый? Да только то же самое, что с любым из нас. Добиться, чтобы до самого наступления первой смерти – до остановки сердца – небо нам казалось с овчинку (спец. термин). ‹…› О второй смерти – чтобы погибла слава имени – позаботятся друзья. Конечно, тоже литераторы. ‹…› А тут и третья смерть набежит – смерть сочинений».

Ему важен был повод – поговорить об аде. И он написал мне к утру (вечером я ему отправила уже в Америку, уже он переехал туда, болел и страдал, свой роман, страшно волнуясь):

«Не выдержал и прочитал сразу. И мне понравилось. То есть я не мог бы никому и даже себе растолковать, в чем смысл этой якобы бессмыслицы. (Имею в виду большой смысл, над-смысл.) Но я чувствую его присутствие, а также литературный блеск. Это какое-то черное пыльное облако (пошлости), в котором сверкают молнии (сарказма). Но с кем бьется автор? и неужели моя старинная знакомая, такая приветливая, разумная, веселая, все время пребывает или хотя бы иногда находится в этом мире? в аду, собственно говоря. Это не может нравиться. Текст может восхищать – и восхищает. Он, по-моему, безупречен. Но почти невыносим.

Чуть было не обозвал себя за это романтиком. Но немножко подумал и понял, что романтик – Вы. Так же опознавая практически во всем безотрадную пошлость, я использую как антидот высокомерную иронию, которая меня слегка веселит и как бы утешает. А у Вас ироническое переживание оборачивается трагическим. Вы относитесь к жизни гораздо более серьезно.

В общем, так. Литература это первоклассная. Если она адекватно передает присущее Вам переживание реальности, – то это экстра-класс, и уже не просто литература. В обоих случаях – поздравляю (во втором – и сострадаю). Текст, безусловно, не пропадет. Только боюсь, что его первыми полюбят (или, наоборот, в конце концов канонизируют) совсем не те люди, с которыми Вам хотелось бы говорить.

Простите, если наболтал пустяков…» (7 апреля 2012 года).

Цитирую это письмо не из самодовольства, а чтобы вернуться к еще одному письму Сани, в котором он откликался на отрывки из того же моего романа, тогда еще только складывавшегося из разных новелл и фрагментов:

«А вот Ваши тексты о страстях и страхах – для меня – как будто ничьи. Вот, дескать, как интересно пишет некто талантливый. Вижу, как идет перо, но не слышу голоса. Это наверняка не недостаток. Даже возможно, что это не слабость, а, наоборот, сила. Но лично у меня не получается интонационно-интуитивный контакт. Конечно, Вам неприятно это читать. А мне – писать. Но ведь и отмолчаться как-то некрасиво. Поскольку мы друг другу совсем не чужие. И я очень дорого бы дал за внутреннюю возможность полюбить эти тексты так, как люблю Вас.

Возможно, как раз привычный для меня Ваш облик – приветливой умницы-остроумницы – мешает мне поверить, что Вы и та, кто пишет эти тексты, полные жестокого мрака и сознающие постоянное близкое присутствие Зла, – один и тот же человек.

Я не слышу в них знакомого голоса – а незнакомый не могу соединить ни с чьим лицом. Так что не исключено, что проблема, о которой я Вам пишу, – это проблема моя, как читателя, а не Ваша.

Так или иначе, я попытался выразить, что думаю. Вы ведь не рассердитесь – а если рассердитесь, то не навеки?» (13 июня 2009 года).

Я горжусь тем, что он всегда писал мне именно то, что думал о моих текстах, никогда не щадя и никогда не утешая. И, оценивая один и тот же текст в разное время по-разному, никогда не лукавил и не впадал в противоречие. Это для меня знак объема, к которому он всегда стремился и способностью к которому всегда прельщал. Как и в случае со стихами, два мнения о моей прозе на самом деле не противятся друг другу, но составляют круг, берутся за руки, кружатся на площадке…

«Проблема в том, – писал он мне 30 марта 2011 года, – что литераторы стали так необыкновенно обидчивы, что я их просто боюсь. Буквально три случая подряд: ах, С. А., вы такой замечательный, только вашему мнению и доверяю, прочитайте, ради Бога. – А как только прочитал и написал в ответ, что понравилось-то, предположим, понравилось, – но не все, – и вот что не понравилось, и вот почему, – а впрочем, не претендую на безошибочную оценку, не огорчайтесь и не обращайте внимания, – как в ответ серии оскорбительных писем. И язвительный-то я, и циничный, и вообще, наверное, у меня есть личные причины скрывать, насколько мне, на самом-то деле, обсуждаемый текст понравился. Но если действительно не понравился – причины, наоборот, ясны как день: это моя старость и моя же зависть. Приблизительно так, более или менее открытым текстом. Одна Вы ни разу не рассердились».

И опять хочется вернуться к его остротам, к смене регистров. Когда опубликовали, кажется, в конце 1980-х роман «Любовник леди Чаттерлей» и многие им зачитывались, я что-то попыталась сказать Сане об этом «новом слове» в литературе. Он отреагировал моментально:

«Лилечка, не вздумайте мне говорить об этой “Хижине тети Томы”!»

Как-то я пожаловалась ему: «Саня, мы в Эстонии теряем живой русский язык, посоветуйте, что же нам делать?»

«Родной язык, как любимую женщину, – нужно чаще употреблять!» – в ту же секунду ответил он.

Как-то он сказал:

«Мне хочется записаться в общество “Друзей дождевого червя”. Знаете, его рвут на части цыплята. У дождевого червя пять сердец, и каждый оторванный кусок так корежится на земле потому, что у него болит сердце…»

У афоризмов Лурье есть растлевающее свойство: их хочется украсть; они столь совершенны, что чешутся кавычки при цитировании. Потому что это не афоризмы, но стихи. Написанные внутри литературы, как внутри боли, чтобы преодолеть и ту и другую. Он говорил: «Евгений Онегин – соединение демонической тоски и мужского простодушия, то есть соединение Манон Леско и кавалера де Грие»; «Талант Лермонтова оказался больше, чем его человеческие ресурсы. Его герой оказался обаятельней и крупнее, чем он сам».

Порой кажется, что он был Крысоловом, уводящим из города детей в бездну своего абсолютного понимания, и они шли – гении – и становились его персонажами. Он писал, думаю, улыбаясь в этот момент: «Но лично я не допускаю, что Автор мироздания злопамятен и щекотлив, – и не понимает поэтов и не любит стихов, и не догадывается, какой тяжестью ложится на юное сердце вся эта красота: серебро и лазурь, и ослепительно темная зелень – превращаясь в речь, слишком не похожую на пошлую участь…»

Поверьте, Самуил Лурье ответил за базар (о, вы ведь помните, как он бросал время от времени лексические окурки на звучные ступени красок), итак, он ответил за базар участью – не за то, что гениев сделал своими персонажами, но за то, что любил, – участью судьбы, у которой нет биографии.

Вот что он еще говорил:

«Я серьезно думаю о том, что если “гений” и “вдохновение” – слова проблематичные и, может быть, за ними нет никакой реальности, то “пошлость” и “глупость” – не только слова, это имена мощных, управляющих жизнью сил. Стихийных, как силы природы. Себя же ощущаешь одним из муравьев, пытающихся растащить пирамиду Хеопса. Пошлость и глупость в сочетании со злой волей творят страшные дела, а единственное, что ты можешь, – построить фразу. Построить ее так, чтобы в ней не было ни пошлости, ни глупости, ни злой воли. Это очень немного. И это очень трудно. И тратишь много сил.

Пошлость – дочь глупости и смерти. Пошлость – это глупость в эстетическом измерении. Сама глупость каким-то образом связана с нашей смертностью. Смерть присутствует в жизни, просвечивает сквозь нее и проявляет себя именно так: она симулирует жизнь, как цветы на погребальном венке.

Впрочем, пошлость была всегда, и всегда у нее не было точного определения. Гоголь уверял, что Пушкин, прослушав “Мертвые души”, сказал: “Никто, кроме вас, не может так показать пошлость пошлого человека”. Но это все вранье. Пушкин не знал, как определить пошлость, а о Гоголе вообще ничего подобного не говорил. Гоголь воспользовался мертвым Пушкиным, чтобы захватить свободный литературный трон. Гоголь врал всегда, каждый день, он высмеял Пушкина в “Ревизоре”, а при этом просил у него поддержки, положительных рецензий… У Набокова есть целая лекция о пошлости, но он так и не смог объяснить, о чем речь, своим студентам. Ни в одном языке, кроме русского, нет такого понятия. Набоков говорил, что пытался в “Лолите” показать пошлость современной ему Америки…»

Когда-то Лурье написал о Салтыкове-Щедрине, что у него мысль бьется об эпоху, точно муха между стеклами закрытого окна. Но окна нельзя открывать, иначе пропадут люди трагического сознания, ищущие смерти и свободы. А они пропадают. Лурье говорил:

«Любить поэта – значит чувствовать физическое наслаждение от его стихов. А не умственное или духовное. Но мы безнадежно испорчены. Мы испорчены какими-то отношениями с автором, сведениями о его биографии, судьбе, поступках…

Времени мало осталось. Человек слабеет, глупеет. А я, поверьте, буду молчаливым стариком. Если буду стариком…»

Стариком не стал.

Я говорила ему: «Я все думаю: чем так мешает жить хорошая книга читающему человеку? А вот, может быть, чем: книга замечательная устраивает читателю аудиторскую проверку, приезжает к читателю ревизор… Чтение подлинной литературы требует мобилизации всего жизненного опыта, раздумий, страданий, радостей; такое чтение, когда притормаживаешь на страницах от восторга, единственное, что способно быть заменой счастию, да почему заменой, собственно счастьем. Потому что от такого текста исходит вдохновение, которым заражаешься, как любовью.

В “Железном бульваре” создан Петербург – искусственный, как литература, и страшный, как ее бессмертие. Такого города нет, хотя автор и пригвождает его к месту достоверностями, чтобы город не улетучился; это на свой лад Макондо Маркеса, которого не найдешь на карте (а если бы и найти, ничего бы не изменилось в вымысле). То есть, разумеется, в тексты входит и совершенно реальный Петербург с его памятниками и оградами, с его историей в пятнах крови… Вы листаете время, как страницы, потому что точно знаете, как все было – любой мастер может справиться у Вас, как у Воланда. А сами Вы сидите в Юсуповском саду. “Сейчас… лето, жизнь прошла, в саду красиво. Словно прорубили большое окно в природу и забрали решеткой. Дышится легко, и вообще похоже на кладбище, с той разницей, что тела обнажены и валяются на поверхности, принимая соблазнительные позы. Много зелени, много мяса, чуть-чуть белья”.

О ком бы Вы ни писали, Саня, о разных писателях или о своем родном городе, остается в памяти только одно имя: Самуил Лурье, его голос, его жизнь, его судьба, выложенные в текстах».

Он отвечал: «В общем, проблема сводится к тому, чтобы писать совсем по-своему – но так, чтобы совсем чужие люди принимали тоже за свое. От автора зависит – и то лишь отчасти – только первая половина успеха. Вторая же, сбывшись, заставляет, как правило, заподозрить, что с первой что-то не так».

Главная его книга была принята не так, как ему хотелось и мечталось, думаю, в этом есть горькая закономерность, о которой он знал…

В 2010 году Саня и Эля собирались приехать в Таллин на мое шестидесятилетие. Не получилось. 6 августа Саня прислал мне поздравительное письмо, которое просил прочесть со сцены:

«День рождения человека, без которого собственная жизнь была бы другой, – хороший повод о нем задуматься. И я задумался о Вас – и не без удивления понял (Вы тоже сейчас, наверное, удивитесь), что отношусь к Вам как к дочери, которою гордишься. Наверное, это оттого, что помню Григория Михайловича (моего отца – прозаика Григория Скульского. – Е. С.). И помню Вас очень-очень юной. Я уверен, что есть такая Вселенная – или можно так взглянуть на известную нам, чтобы это стало понятно, – где он видит Вас и гордится Вами, – и вот это чувство передается мне.

Чего хочешь от дочери (а вернее – для нее)? Чтобы ее не коснулись унижение и пошлость, особенно неизбежные в женской судьбе. Чтобы ее воля всегда оставалась свободной. Чтобы ей не приходилось поступаться независимостью ума. Чтобы ее не оглуплял самообман.

Каким-то образом (я ведь не знаю – как, у нас с Вами не бывало задушевностей) – Вы стали – по крайней мере, для меня – олицетворением такой победы над силой вещей. Цена этой победы мне тоже не известна. Какова бы ни была – я восхищаюсь.

Мне необычайно повезло: с каждым десятилетием мы приближаемся друг к другу. Со скоростью материков, но уже можно переговариваться.

И с каждым годом Вы все более мне нужны. Спасибо, что у Вас хватило снисходительности, терпения и юмора, чтобы не потерять меня.

Будьте здоровы. Думайте, говорите и пишите. Ваше присутствие сообщает окружающей реальности праздничный оттенок. Думаю – там, где мы более или менее невдолге окажемся, нет разделения на женские зоны и мужские. Мы обязательно встретимся – у нас там будет неплохая компания – скучать не придется. Кому-кому, а нам вечность не страшна. Столько еще не сказано».

На обложке одной из книг Лурье издатель процитировал мою рецензию на тексты Сани. Я немного огорчилась вполне заурядными фразами и написала Сане, что у меня есть о нем слова и получше: «Сравнивать тексты С. Гедройца (псевдоним Самуила Лурье. – Е. С.) совершенно не с чем, потому что он пишет лучше всех в России, разве что с текстами Самуила Лурье…» Сане очень понравилось, он написал, что укажет в завещании, чтобы впредь непременно использовали эту цитату на обложках. Нам еще многое казалось шуткой…

Прошло пять лет. И вот – последнее письмо:

«Целую Вас, дорогая Лиля. Марине и Вите (моя семья. – Е. С.) – большой привет. А я от Вас – Григорию Михайловичу (мой отец, ушедший из жизни в 1987 году. – Е. С.), если встречу. И расскажу, и похвалю. Будет еще больше гордиться Вами. Радоваться недавним успехам. И мы помашем Вам из облаков. Будьте здоровы как можно дольше. И веселы. И красивы. И умны» (25 июня 2015 года).

Саня говорил, что исповедует философию веселого экзистенциализма…

У меня дома есть альбомчик, в который моя мама просила что-нибудь написать именитых гостей. 25 февраля 1992 года Саня написал: «Наверное, мне было предназначено прийти однажды в этот дом и почувствовать себя – своим. Мне нравился Григорий Михайлович, нравилась его проза – мне нравилась юная Лиля – и с первого взгляда понравились все в этой семье – и теперь кажется – может быть, это так и есть на самом деле – что это одна из тех встреч, какие бывают в старинных романах (английских): когда собираются люди, чья вся предшествующая жизнь их друг к другу вела – для того, чтобы все обрадовались, что плывут на одном корабле, – а значит, совсем плохо не будет никому никогда».

2015–2022

P. S. Обладая прекрасной памятью, запоминая речь собеседника слово в слово, что могут подтвердить многие мои коллеги, я все-таки после каждой встречи с Самуилом Лурье записывала все, что он говорил в тот или иной вечер. Часто – с его разрешения – включала диктофон, расшифровывала наговоренный текст и получала его одобрение. Он был уверен, что я буду писать о нем воспоминания, обсуждал со мной некоторые вещи, о которых просил упоминать или, напротив, никогда не писать. Я выполнила все его просьбы.

Юлия Сычева. Литератор Лурье

Мне не пришло бы в голову писать о Самуиле Лурье при его жизни. Вольно перефразируя поэта, пока эта вакансия была занята, присутствие его в литературе отчетливо ощущалось даже тогда, когда не выходили новые книги, и говорило само за себя. Но теперь по заведенному обычаю созданное им передано на суд времени. Не то чтобы я думала, что у Лурье мало шансов его выиграть, думаю я как раз наоборот. Но суд этот известен своей пристрастностью, да и на звание самого гуманного он вряд ли претендует.

В давней статье, написанной для газеты «Красный милиционер», Корней Чуковский рассказывал такой наивный сюжет: «Когда итальянский поэт Петрарка приехал в один городок и остановился на ночь в гостинице, хозяин гостиницы был так польщен, так обрадован, что велел вызолотить ту комнату, в которой переночевал знаменитый поэт. ‹…› И не думайте, что он был просто чудак; все смотрели на Петрарку точно так же. Рассказывают, что однажды Петрарка проходил по полю битвы. Воины увидели его – и перестали сражаться, приостановили бой, чтобы, не дай бог, не ранить по ошибке Петрарку. “Пусть Петрарка пройдет, тогда мы и довоюем! – решили они. – Ведь нельзя же рисковать его жизнью. Эта жизнь слишком нужна всему миру”»[14].

Давно прошли те баснословные времена, а может быть, их никогда и не было. Наше время не щадит ни поэтов, ни книг, ни памятников древней Пальмиры. Не пощадило бы и Петрарку. Может покуситься и на память о человеке, который скромно рекомендовался – литератор. При его жизни фортуна уделяла ему внимание, несоразмерное его дарованию.

Недавно в социальной сети на странице, посвященной его памяти, я посмотрела интервью, снятое в 2011 году. Это интервью любительское, беззатейное. Он рассказывает о публикации своих книг. Сквозь неровный свет, сквозь неуверенность оператора видны его худоба и бледность. Он берет одну книгу, показывает ее и говорит о ней, потом другую, и так довольно долго. Можно подумать, скучное интервью. Никаких обобщений, случайные ремарки о книгоиздательстве без знаменитого красноречия. И все же оно производит большое впечатление. Это как если бы сидел перед вами на соломенном стуле Ван Гог и сбивчиво рассказывал о своих усилиях по продаже картин: «Я спрашивал у Тео… а потом госпожа Бош…»

«Я только раз заплатил за издание своей книги», – говорит Самуил Лурье. А в другие разы он не платил. Это составляет предмет его особой гордости. Но и ему не платили. Нет, иногда, конечно, платили, но не слишком уж часто и не всегда издатели, а больше меценаты или благодарные читатели (добавим: благородные).

Мне почему-то кажется, что, родись он где-нибудь в Англии, его считали бы самородком. Ценили бы его остроумие и стиль, одаривали бы литературными премиями. И писал бы он для литературного приложения какой-нибудь, например, The Times. И выступал бы в клубах для искушенных эстетов, ценителей тонкой иронии и узнаваемого стиля. И жил бы где-нибудь в тихом, зеленом предместье Лондона, где гуляют белки и лисы и круглый год пахнет влажной травой. Были бы у него и признание, и достаток, и даже покой. Но он родился в России, а биографии литераторов отечество устраивает на свой излюбленный манер.

Литературный путь Лурье-писателя начался так. Его первая книга, написанная в жанре исторической повести, называлась «Литератор Писарев». Заявку приняли в издательстве «Детская литература», где работал в ту пору дружественный редактор. Напечатали ее, однако, намного позже и после положенных к случаю перипетий, зато приличным тиражом. Лурье с сожалением вспоминал, что от жадных до новинок столиц она укатилась куда-то к уральским горам, где было не слишком много почитателей Писарева. Но все же ее заметили и прочли. Так литератору Писареву удалось представить публике писателя Самуила Лурье.

Эта книга не из тех робких опытов, которых стыдятся на склоне лет, она написана с присущей Лурье непринужденной виртуозностью, и все приметы его авторского стиля в ней уже есть. Повесть искрится литературными приемами. Чего в ней только нет: насмешливое состаривание неологизмов, внутренний монолог героя, искусное вкрапление цитат, такое, что немудрящий читатель вовек не заметит склейки, и много чего еще. Пиршество словаря и дразнящая легкость словоупотребления. Это гарцующее мастерство – единственное, что может выдать начинающего автора. Лурье стремился покорить публику, как заезжий гусар – девицу. На первом свидании, потому что постой недолог, да и жизнь коротка. В поздних книгах он будет еще более щедр, но изобильность дарования станет уравновешиваться остротой самоиронии.

Фигура Писарева привлекала Самуила Лурье не только очевидностями вроде тех, что был он остроумным осмеятелем Пушкина (Лурье-то ведь тоже не преминул приобщиться в «Изломанном аршине») и упивался поэтикой нигилизма с мальчишеским озорством. Биография Писарева состояла из двадцати восьми большей частью несчастливых лет, несвободы, странной страсти, надсеченной непринятием, и ранней гибели в холодных мелких водах – читай Леты. Зато подлинная жизнь Дмитрия Писарева состояла из слов. В словах были его любовь и свобода, в словах открывалась душа. Он словно сам состоял из слов и букв, весь был насквозь литературен. С таким героем, как Писарев, такому литератору, как Лурье, легко было говорить о себе. Но и это не всё. Лурье был язвительным, грустным скептиком и хорошо знал, что «нет правды на земле, но нет ее и выше». А если где-то она и есть и всем можно воздать по справедливости, то только в литературе, потому что подлинная художественность высвечивает правду сквозь любое лукавство. В «Литераторе Писареве» все сестры получили по серьгам: и мучители, и заступники. Пытливый школьник из вечного типа ниспровергателей школьной программы мог бы взять такую тему для сочинения: «Мундиры в книге Самуила Лурье “Литератор Писарев”». Начал бы с цензорского мундира Гончарова, продолжил бы комендантом Петропавловской крепости. И закончил бы внуком светлейшего князя А. В. Суворова. Это было бы размышление об особенной загадке русской жизни, о благородстве, втиснувшемся в генерал-губернаторский мундир (заметим, из чистых побуждений чести!).

В «Литераторе Писареве» Лурье нашел свой жанр. Когда он писал о Писареве и его времени, ему хотелось говорить о том, что волновало его в дне сегодняшнем, а известное свойство российской истории ходить по кругу дает для этого широкие возможности. Если в России хочется сказать о настоящем с полнотой и искренностью, вернее всего это можно сделать, говоря о прошлом. К тому же для культурного сознания свойственно прошлое считать частью настоящего. И неудивительно, если литератор вклинивается в спор двухсотлетней давности с такой горячностью, будто спорщики только его и ждали. Так и есть – только его и ждали.

Через несколько десятилетий после «Литератора Писарева» в «Изломанном аршине» Лурье доведет этот прием до гротескного совершенства. Он схлопнет времена, изобретет для настоящего и прошлого единый язык. Он пропитает историческое повествование бюрократическим ядом нашего времени. И даже визуализирует эффект, аккуратно расставляя инициалы позади фамилий, как делается в официальных списках, начиная от выборных и заканчивая списками жильцов, а не впереди, как оно вообще-то положено. Он приправит эту смесь словечками 30–40-х годов XX века, узнаваемыми оборотами революционного лексикона и кое-чем из 80-х. Он забросит в пушкинскую эпоху предметы советского быта, вроде вертушек и коммутаторов. И грань между временами сотрется окончательно. Лурье изобретет новую разновидность эзопова языка – эзопов язык наоборот. Когда очень прямое высказывание ради литературного кокетства желает слыть иносказанием.

Все это придает «Изломанному аршину» характер памфлетности и, может быть, затруднит восприятие читателю будущего. Однако автор вряд ли с этим согласился бы. Пессимистический взгляд подсказывал ему, что это универсальный язык не только прошлого и настоящего, но и будущего. Пройдет еще лет сто, и читатель по-прежнему будет узнавать настоящее в прошлом. Хотелось бы думать, что это не так. Но действительность пока на его стороне.

В разговоре одновременно о литературе и об истории были для Лурье и другие attractions[15], как сказали бы англичане, которым, в отличие от нас, не посчастливилось стать его соотечественниками. В этом жанре обе стороны его личности, «поэт» и «гражданин», могли говорить в унисон. Они отнюдь не всегда жили мирно и выступали дуэтом, иногда тянули в разные стороны. Поэт как будто был гораздо сильнее, а гражданина он, кажется, больше любил. Так или иначе, но можно предположить, что эта стычка порой его тяготила, и каждому из них он отводил отдельное поприще, сходиться разрешалось на ниве литературы о литературе, где было у них единство. О том, чтобы отголосков ристалищ не было слышно, Лурье заботился. Однако в его литературных пристрастиях они иногда различимы.

Вспоминается показательный случай. Статья называлась «Евангелие ежа». Сначала она вышла в почившем ныне сетевом журнале «Колокол», а потом – в качестве предисловия к переписке Корнея Чуковского и Лидии Чуковской. Или в обратном порядке, сейчас я уже не помню. Суть в том, что это одно из самых странных предисловий на моей памяти. У некоторых щепетильных читателей текст этот до сих пор вызывает оторопь. Выглядит он как обвинение Чуковскому, написанное с сочувствием, не исключающим беспощадности. И даже больше: в нем недостатки отца как бы подсвечены достоинствами дочери[16].

По Самуилу Лурье, Чуковский прожил жизнь, «не замечая главного», «чужое отчаяние его раздражало»[17] и гениальность свою он изжил, вернее выменял у дьявола на бестревожную поденщину.

За кадром осталось многое. Чуковский и в самом деле жил актерствуя. Гражданскую позицию выказывал редко. Но ему удалось многих спасти и многим помочь, окружить себя множеством порядочных людей. И создать, как ни странно, атмосферу света не только в своем доме, но и как-то вообще. Недаром скульптор его мемориальной доски изобразил на ней солнце[18]. Внучка Чуковского[19], с которой Лурье дружил, когда-то заметила: «Нельзя писать о писателе без любви». Сказано просто и точно, по другому поводу, но к нашему случаю подойдет. Без любви понимания нет. Лурье ценил Чуковского как большое литературное явление, но не любил (а казалось бы, мог!).

Пафос жизни Чуковского сводился к его вере в беспредельную силу литературы. Это был тезис Достоевского «красота спасет мир», суженный и доведенный до абсолюта. Он верил, что одно столкновение с прекрасным способно преобразить человека и как бы на всю жизнь облагодетельствовать его. Чуковский был незаконнорожденный сын английской литературы и носил в своем сердце Оскара Уайльда. Ему казалось, что литературе не нужна прямолинейность, она ведь и так требует от писателя отчаянного обнажения. Самуилу Лурье с его чувствительностью к прекрасному, художнической приметливостью могло бы быть это близко, но не было. Что-то в нем требовало последней прямоты. Бескомпромиссности. Позиции, иными словами. Чуковский сторонился чужого отчаяния, потому что знавал его и сам, по этой же ровно причине Лурье чуждался многосложности и двойственности. Отсюда его пристрастие к честным литераторам и затаенная обида на гениев, глядящая между строк во многих его сочинениях. Какая-то часть его натуры, которую условимся здесь называть «гражданин», тяготела к ясности мысли и стройности нравственных ориентиров.

Была у него и другая сторона, интересы которой дальше были и от гражданственности, и вообще от насущного: сделаем отступление и скажем о том, каков был поэт и каков гражданин.

Поэт был расточителен. «Бесценных слов мот и транжир». Слова покорялись ему, как звери дрессировщику. Льнули к нему, припадали. Вились вокруг легкими, голосистыми стаями. У него был взгляд, остро выхватывающий из повседневности красивое и безобразное. Он умел различить колорит характеров и обстоятельств, как живописец – неповторимый цвет в спектре заката. И знал, как претворить наблюдательность в словесную ткань. Кружение слов он превращал в кружево повествований.

В его книгах образы преобладают над идеями. Сюжеты раскрываются через множество картин и ассоциаций, накладываемых одна на другую. Идеи же, если приглушить фиоритуры и вычленить их из рассказа, могут показаться до некоторой степени очевидными. Гораздо важнее сопутствующая им россыпь слов, находки и оттенки. Взаимодействие с читателем подразумевает в случае Лурье призыв не столько к размышлению, сколько к сопереживанию. Для читателя знакомство с его прозой бывает похоже на начало любви. Нечаянная вспышка упоения, сопровождаемая одновременным напряжением прочих чувств.

У его книг диалоговая интонация. А чаще это монолог в диалоге. Такая форма придает интимности разговору с читателем. Как будто вы гуляете с автором по набережной Мойки. Никто не помнит, когда и как начался разговор, но продолжается он от встречи к встрече. Автор говорит, вы слушаете. Уже почти стемнело. Холодает, бегут мурашки по коже. Причиной тому – то ли ветер с реки, то ли автор взял слишком высокую ноту.

Однако случайного собеседника Лурье не позвал бы с собой гулять по воображаемой набережной. Литература о литературе a priori не для всех, не потому, что она недоступна, а потому, что не всем интересна. Интерес к ней подразумевает определенный навык чтения. Как минимум – знание контекста. В дополнение читателю Лурье нужны любознательность, чувство юмора и внимание. У Самуила Лурье был редкий дар открывать окна сразу на нескольких этажах своего сознания. Прибегнем к сравнению еще раз. Представьте себе, летним днем вы стоите у подъезда, из окон третьего этажа несутся во весь опор новости Первого канала, на втором бабушка ворчит на внучку, на первом две девицы обсуждают третью, а у самой входной двери сидит дед на табуретке, что-то бормочет о родине и почему-то всхлипывает. Вот так и у Лурье: великолепная метафора, внутри нее острота, сразу следом ехидный намек, фоном историческая справка, бегущей строкой ремарка к биографии героя. И посреди этого он может остановиться и сказать: «Глядите-ка, какой сегодня долгий закат!»

К полифонии нужно приучать свое ухо. Ритм его прозы бегущий, быстрый, а читать его надо медленно. Не исключено, впрочем, что собеседники в этом диалоге вовсе не мы, читатели, а только он сам. Известно ведь, что писателю читатели нужны, без них не работают механизмы литературы. И хорошо, если читатели хвалят, и замечательно, если умно ругают, но все это, так сказать, nice to have[20], на самом деле важно нравиться только самому себе.

Писатель исподволь стремится к свободе – от всего: от быта, от груза различных status quo, от самого себя не в последнюю очередь. У Самуила Лурье на этом поприще было много удач и две незабываемые победы. В 2008 году в Санкт-Петербурге вышла книжка «Сорок семь ночей». В ней была собрана критика никому не известного в ту пору С. Гедройца. Появление нового автора всколыхнуло литературную общественность. Волнение усилилось, когда в 2011 году автор выпустил еще одну книгу – «Гиппоцентавр, или Опыты чтения и письма». Мистификация, впрочем, довольно скоро раскрылась (как там говорится, то, что знают двое, знает и свинья?). Оказалось, что под именем Гедройца скрывался Самуил Лурье. Многие недоумевали, зачем ему это понадобилось. Ответ прост: маска раскрепощает. И «Сорок семь ночей», и «Гиппоцентавр» – книги карнавальные, мягко-насмешливые.

Русская литература, вообще говоря, дама несмешливая. Гораздо больше она преуспела в меланхолии и сарказме. И даже присутствие Антоши Чехонте не отменяет общего результата. Все мы помним, что в положенное время Антоша оборотился Антоном Павловичем и, отдавая дань традиции, поклонился музе печали. Тем ценнее книжки Лурье. Читая их, невозможно не смеяться тем самым смехом – ах, лихо же заворачивает, шельмец! ничего святого, охальник! – про который только и твердят, что он – чистое здоровье.

Злые языки судачили о его критике в том духе, что вот, мол, родила гора мышь. Нашел Лурье, к чему применить мастерство и талант – к текстам, которые назавтра забудут. В самом деле, вещи, о которых он отзывается, неравноценные. Есть среди них те, что запомнятся, есть те, что уйдут. Вспоминается анекдот о французском художнике Эдгаре Дега. В Салоне 1869 года Дега выставил портрет известной танцовщицы мадам Голен. Остроумные коллеги мгновенно отреагировали: «Дега написал очень красивый маленький портрет очень некрасивой женщины в черном». Так и эти две книги Гедройца-Лурье – чистое художество. Не столь уж важно, кого он портретирует, важно как. Это литература о литературе и для литературы. Замкнутая экосистема.

Критики говорили, что в случае Самуила Лурье выражение «филологическая проза» перестало быть метафорой[21]. Тут филологию стоит понимать в исконном значении – как любовь к слову. Чувство это вообще-то беспримесное, сродни тому, что заставляет ботаника вглядываться в ворсинки на листьях растений или математика в бесконечность цифровой последовательности. Чувственник слов знает обмороки ритма и азарт словосочетания. Но не знает иных сомнений, кроме эстетических исканий.

Иное дело гражданин. У гражданина были идеалы и осознанное стремление сделать мир лучше. И сострадание – движущая сила, заставлявшая его вступаться за всех забытых, погибших, погубленных, маленьких, растерявшихся, не умевших защитить себя, но стоявших за свою правду.

О Самуиле Лурье нельзя сказать: «и говорит, как пишет». Он говорил одновременно стройно и сбивчиво. Приподнимал брови, вздергивал подбородок и немного расставлял руки. Как будто всем телом устремлялся ввысь. Сбивчивость, кстати, придавала ему обаяния. Слышавшие его зачастую не могли пересказать, что он сказал, вспоминали отдельные мысли и метафоры, а больше – волнение, которое вызывали его слова. В его речах были умная искренность и много печали. И ритм, который слышится в его книгах, когда кажется, что одна мысль на бегу осаливает другую. В своих литературных работах он не упускал случая показать настороженность в отношении всего святого и священного, кем-то возведенного на пьедестал, но в устных его выступлениях было слышно, что для него самого и святое, и священное существуют и чтятся им по канону. Только он не спешил требовать того же от других. Свобода была главной героиней многих его речей. Он заметил однажды, что при свободе «есть больше шансов, что жизнью управляют более умные и безусловно честные люди, а необязательно хитрые и злые. И для этого нужно, чтобы было гражданское общество». Тогда же он сказал, что «все мы хотим жить в такой стране, чтобы наши внуки умели отличать добро от зла, что вообще самый трудный дар на свете. Иногда жизнь уходит на то, чтобы различать. И очень бы хорошо, чтобы различали»[22].

Отличать добро от зла помогает литература – таково было его убеждение. И он старался, как любил выражаться Достоевский, дать книги в руки. Сейчас мало кто вспоминает о его редакторской и публикаторской работе. Оно и немудрено. Закономерно, что литературный талант затмевает служебные достижения. Он и сам не жалел иронии, вспоминая о своем многолетнем редакторстве: «Эту работу, пожалуй, любил, хотя объяснить постороннему, да теперь – и кому бы то ни было, – в чем заключался ее смысл (и был ли он вообще), – наверное, невозможно. Советский редактор т. н. нижнего звена был – пробивала (существительное по типу надувала, кидала, кивала, лепила). Если при этом слове в уме возникает человек, вооруженный вантузом, – это близко к правде. Только главное производственное движение – снизу вверх: отсюда – неизбежные профессиональные риски, особенно – в провинции, тем более, в такой глухой, как Ленинград.

Среди немногочисленных моих личных удач на этом поприще – “Обитаемый остров“ братьев Стругацких (1969), “Софья Петровна” Л. Чуковской и “Слепящая тьма” А. Кестлера (1988). Из бесчисленных неудач самые обидные – “Мост короля Людовика Святого”, “Чевенгур” и “Москва-2042” (“Нева” имела возможность первой опубликовать эти вещи, но пренебрегла)»[23].

Остановимся на одном сюжете. На «Софье Петровне» Лидии Чуковской. Для желающих начать отличать добро от зла эта повесть – идеальное пособие. Может быть, и нет другой такой книги, где контраст между черным и белым был бы высвечен с такой ясностью и глубиной, как это сделано у Лидии Чуковской.

В 1987 году на похоронах Алексея Ивановича Еремеева (Леонида Пантелеева) Самуил Лурье встретился с дочерью Лидии Чуковской Еленой Цезаревной и сказал среди прочего, что, ему кажется, пришло время печатать «Софью Петровну». Елена Цезаревна выслушала его внимательно, но в успехе предприятия усомнилась. Однако прохождение в редакции «Невы» началось на удивление неплохо, и перспективы печатания сделались реальными. Дело продвинулось до того, что повесть была отправлена на рассмотрение цензорам. И тут – неприятность. Цензоры в общем отнеслись благосклонно и попросили сделать только одну правку: убрать или хотя бы как-то заменить слово «спецотдел» – ну чтобы не огорчать лишний раз граждан напоминанием о всепроникающей силе государственной безопасности. Ведь отделы-то эти, пережив незначительные изменения, дожили на некоторых советских предприятиях до конца 1980-х годов. Лурье позвонил Лидии Корнеевне, она отказалась. Это можно легко себе представить, ее голос с медленными и длинными вибрато от округлых низких нот к округлым высоким, наслаивающийся всегдашний шум междугородней связи, и как она говорит ему: «Эта повесть ждала пятьдесят лет, подождет еще столько же. Ни одного слова я менять не стану»[24].

Тут можно было бы предположить, что редактор должен был рассердиться. В конце концов, пятьдесят лет пролежала повесть под спудом – и вот наконец-то возможность и счастье так близко, всего-то и надо поменять одно слово. Да и для редактора это удача – опубликовать такую вещь. Даже и сейчас о других подобных, написанных тогда же, в 1938 году, по свежим следам событий, ничего неизвестно. И разве не важнее вся повесть одного какого-то слова? Читатель не дурачок, сам все поймет, благо за годы советской власти читать между строк обучен. Пятьдесят лет готова еще подождать – нет у нее этих пятидесяти лет, нет! Природа торжества справедливости ждать не будет.

Но вся повесть не важнее одного какого-то слова. Если это слово правды. И редактор, если бы он так рассуждал, был бы другим редактором, а не Самуилом Лурье. Лурье не почувствовал досады, он почувствовал восхищение. Так и вспоминал об этом потом: «Я издали ею восхищался, никогда прежде я не встречал у писателей такой храбрости»[25]. Она была права, и он пошел на уловку, пригрозил цензорам скандалом, и они ослабили хватку. «Софья Петровна» была опубликована. Вряд ли Лидия Корнеевна тогда знала, к каким ухищрениям ему пришлось прибегнуть, но это не помешало ей оценить и его усилия по продвижению ее повести, и его человеческую чуткость. Тогда же, в 1988 году, она записала его в круг своих друзей, а быть другом Лидии Чуковской значило пользоваться ее безусловными доверием и защитой, и это была честь для всякого человека, гражданина и литератора.

Несколькими годами ранее началась дружба Самуила Лурье с Алексеем Ивановичем. Дружба здесь – неточное слово. Люди избегают определения отношений, которые отклоняются от общепринятого: «дружба», «любовь», «уважение». Но иногда определить необходимо. Самуил Лурье был для Пантелеева чем-то вроде последней надежды. Обычные люди оставляют после себя квартиры, вещи, животных. Писатели оставляют архивы. Память, овеществленную пером и бумагой. Алексей Иванович на старости лет осиротел. Его жена Элико умерла, его дочь Маша заболела психически. И он доверил свое литературное наследие Самуилу Лурье. Наверное, ему казалось, что этот нервный и чувствительный молодой человек не даст пропасть его каждодневному труду, довоплотит что-то не завершенное им. Надеялся на его неравнодушие, и не ошибся.

Трудно представить себе человека, менее приспособленного к архивной работе, чем Лурье. Работа эта требует самопожертвования, граничащего с самоотречением. Она несовместима с природой творчества. Талант замирает перед ней в испуганной оторопи. Для человека литературно одаренного прикосновение к архиву, вхождение в область чужой памяти требует огромного усилия, болезненного преодоления. Она окутывает сознание каким-то заморозком скуки. Дисциплина, воля, усидчивость – таковы ее составляющие. У Лурье не было этих данных. В довершение ему пришлось столкнуться с юридическими сложностями. И все же он не подвел Алексея Ивановича. Издал несколько его книг, в том числе самую сокровенную «Верую», написал о нем статьи. Я не знаю, у кого еще Пантелеев был бы описан так живо и так трагично, как он описан у Лурье. В текстах его видны все противоречия, существовавшие между ними. Притяжение Лурье к абсолютной честности Пантелеева – отторжение от его абсолютного педантизма. И эта негладкость бередит наше сердце, добывает укрытое в нем сострадание.

«Поэту» принадлежали талант Лурье и чувство прекрасного, «гражданину» – его благородство и храбрость. Их сочетание создало феномен, известный нам как «литератор Лурье».

Ваша честь, уважаемый суд, прошу приобщить мои показания к свидетельствам защиты. Господа присяжные заседатели, берите же скорее книги в руки и не судите его, не прочитав.

Интернет-журнал «Гефтер»

4 апреля 2016

Соня Тучинская. Про Самуила Лурье – человека совершенного

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда,

Все, что смешит ее, надменную,

Моя единая отрада.

Николай Гумилев

В свое время Чуковский назвал своего зятя Матвея Бронштейна украшением рода человеческого. Когда инициаторы благородного начинания, итогом которого стал этот прекрасный сборник, попросили меня написать «о Сане Лурье», я ответила, что не была коротко знакома с ним и для меня он навсегда останется Самуилом Ароновичем Лурье. Впрочем, это не мешает мне начать свои заметки с пафосного утверждения, что определение Чуковского без малейшего преувеличения можно применить и к герою этого сборника. Хотя сам он наверняка отнесся бы к этой затее с тихим негодованием.

Читать я его начала еще в Ленинграде и роман «Литератор Писарев» вместе с другими предположительно необходимыми в эмиграции книгами привезла с собой. А вот новые сборники, скажем «Письма полумертвого человека», мне досылали уже не из Ленинграда, а из Петербурга.

Вживую я впервые увидела автора этих книг в 2008 году в Сан-Франциско. Он сходу очаровал меня той особой милотой облика и повадки, по которым безошибочно опознается принадлежность к известной в России и по сей день милой моему сердцу породе – «интеллигент собачий». Он был какой-то квинтэссенцией этого понятия. О таких говорится у его любимого Зощенко: «Жизнь устроена проще, обидней и не для интеллигентов». Может быть, дело было в подчеркнуто неспортивной худобе, в грустно-насмешливых глазах под стеклами похожих на пенсне очков, в прелестной, как будто даже застенчивой или немного виноватой улыбке, в старомодно-куртуазной вежливости, которой, впрочем, ничуть не мешали ни ирония, ни язвительное остроумие.

Лурье прилетел тогда в Калифорнию навестить родных, живущих в Пало-Альто, и редактор местной сан-францисской газеты, куда Лурье в то время еженедельно засылал из Питера новое эссе, решил устроить ему встречу с читателями. Известно, что Самуил Аронович не жаловал это словцо: «Но это слово мне не нравится – “эссе”. Бесформенное, полое, вдобавок с претензией. Кроме того, в классической эссеистике главный предмет – “я”. А я пытаюсь воскрешать мнимых мертвых»[26]. Тем не менее эмигранты Сан-Франциско и окрестностей в основном знали Лурье именно по этим эссе, за которые благородный редактор платил ему в твердой валюте. А времена для «литератора Лурье», как, впрочем, и всех других, оставшихся «верными» русской литературе, были тогда очень непростыми для… если называть вещи своими именами – для выживания. Думаю, он пошел на «встречу с читателями», от которой не ждал ничего хорошего (и правильно делал), исключительно из желания подзаработать перед отъездом в Россию.

«Местом встречи» был выбран мой дом. Не могу удержаться от соблазна рассказать о том, что было лишь мелким эпизодом в жизни Лурье. Публике его представил в тот вечер Михаил Лемхин. Из того, что он говорил о творческом пути Лурье, я запомнила поразительную цифру: более тысячи публикаций в периодической печати, и это помимо должности редактора отдела прозы старейшего питерского журнала «Нева», книг и прочего. Еще Лемхин рассказал, как в незапамятные постоттепельные времена оба они трудились в детском журнале «Костер», где вынужденно подвизались в то время и другие прославившиеся позже питерские литераторы.

Лемхин – замечательный персонаж русской артистической тусовки. Будучи талантливым фотохудожником, он снимал Бродского в разные периоды его жизни и издал посвященный поэту великолепный альбом. В какой-то из дней рождений уже почившего Бродского Лемхин устроил у себя дома встречу с поэтом Владимиром Уфляндом, где мне посчастливилось присутствовать. На книжных полках, которыми с пола до потолка были покрыты все стены жилища Лемхина, включая столовую, мною было обнаружено нечто невиданное – Полное собрание сочинений не только Писарева, но и Писемского. Писаревым меня было не удивить, он у меня самой на полке стоял, а вот девятитомного Писемского вывез из СССР, возможно, лишь один русский эмигрант на земле – фотохудожник и культуролог с прекрасным ликом ветхозаветного пророка Михаил Лемхин.

Ну коль речь зашла о домашних библиотеках русских эмигрантов, упомяну и о своей, куда перед началом выступления завлекла Лурье и его чудную жену Элю. Они были нимало удивлены, увидев, что в домашней библиотеке самой обычной эмигрантской семьи, двадцать лет назад покинувшей пределы отечества, стоят исключительно русские книги. Хорошие русские книги, под которые выделена специальная комната. Особенное внимание Лурье вызвал громадный том «Герцен и Огарев» из академической серии «Литературное наследство», прекратившей свое существование одновременно с советской властью. Возможно, что этой почти раритетной книги не было даже у Лемхина. Я тогда еще не знала, что Герцен – это предмет особой читательской любви Лурье и его же филологических изысканий. Но когда мои гости дошли до полки, где среди книг Лурье притулился том переписки Чуковского с дочерью Лидией Корнеевной, для которого Лурье написал вступительную статью поразительной, я бы даже сказала метафорической, красоты, их искреннему изумлению не было предела, что нимало потрафило тщеславию хозяйки библиотеки. Тщеславию несколько инфантильного свойства и потому легко утоляемому.

Тот факт, что Лурье был близко знаком с Лидией Корнеевной, неоднократно бывал в ее московской квартире, писал о ней и ее книгах, было мне хорошо известно. Я наивно полагала, что именно этими или иными, но так или иначе связанными с изящной словесностью темами и будут напрягать человека, носящего титул лучшего литературного критика России. Об этом негласном титуле уведомил пришедших на встречу с Лурье Михаил Лемхин.

Но не тут-то было. На дворе стояла поздняя осень 2008-го – преддверие президентских выборов в Америке. И на бедную голову Лурье как горох посыпались вопросы в узком диапазоне от «как вы относитесь к Обаме» до «ожидается ли в России переворот со смещением Путина». Лурье, беспомощно и виновато улыбаясь, бормотал в ответ нечто маловразумительное. Надо было срочно его спасать. Это удалось сделать простым напоминанием, что наш гость проводит не политинформацию, а литературную встречу с читателями, и с радостью ответит на их вопросы как о литературном процессе в сегодняшней России в целом, так и о своих книгах в частности. Триггер сработал, и, избавленный от тягостных для него разговоров «за политику», Лурье неузнаваемо преобразился и до конца вечера блистал и очаровывал публику, рассказывая ей «о своем, о девичьем», сиречь о новых именах в русской прозе и все такое прочее.

Второй раз я увиделась с Лурье ровно через год, во время моего очередного приезда в родной город. Тут необходима небольшая преамбула.

Встреча у нас была назначена на шесть пополудни в ресторане на Театральной площади. До этого, хаотично бродя по городу, я забрела на Загородный к дому у Пяти углов («Утюг»). Дом памятный, и не только одноименной повестью Довлатова, пущенной под нож режимом «узаконенного абсурда». В этом доме в 1930-х годах жили Лидия Чуковская и Матвей Бронштейн.

Здесь в 1939-м была написана «Софья Петровна», которая в случае обнаружения этой книги властями гарантировала автору расстрельную статью. Я знала о существовании мемориальной доски, но не была уверена, с какой стороны она установлена, с Рубинштейна или с Загородного. Стала искать. В помощники мне (за определенное вознаграждение, разумеется) напросилась группа «свободных художников». У одного из них тапки были привязаны к голым ступням грязными веревочками. Все конченые, но все равно – люди, и довольно смышленые, живые, шуткуют, хотят блеснуть. Выговор у наших ленинградских алкашей чистейший. Беспримесный питерский говорок, и все на вы ко мне, исключительно на вы. А меня это одно уже к человеку располагает. Услышав фамилию Чуковского, почему-то развеселились. Наверное, подумали: вот тетенька такая взрослая, а интересуется глупостями. Муха-Цокотуха, Мойдодыр… Один, самый живописный, отделился от группы, чтобы попросить меня о дополнительном вознаграждении за хлопоты по поиску доски. Убеждал он меня очень смешно: «Дайте хоть сколько, на поправку, и эти (презрительный взгляд назад, на оставленную группу) меня сегодня обыщутся». Я вняла и дала.

Гранитная доска с датами и именами была символично расколота посередине извилистой расщелиной, как и жизнь тех прекрасных людей, чью память она увековечивает.

Пока я пешком добрела до Театральной площади, стемнело. Здесь, в славном тихом заведении под непритязательной вывеской «Театральное кафе», с окнами на Мариинку и Консерваторию, и прошел тот прекрасный вечер, который приходит мне на память каждый раз, когда я думаю о Лурье. Сама я на любых застольях пью исключительно минеральную воду и не припомню, что́ из горячительных напитков стояло на столе. Зато ясно вижу «убегающий лоб» Лурье, вдумчиво склоненный над картой вин. Памятуя, что «холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики», взяли еще и горячих. А сверх того – стейки. Всем этим услужливые официанты постепенно заставляли стол. Но Лурье, как мне помнится, больше курил, чем налегал на горячие закуски, хотя для этого надо было выходить в промозглую темноту осенней улицы. На возвышении в углу ресторанного зала играла молодая арфистка. Под благородное звучание арфы я поведала сотрапезникам о забавной встрече у Пяти углов. Лурье, отсмеявшись, рассказал, что по странному совпадению он как раз тот человек, который добивался открытия этой самой мемориальной доски, писал для нее текст и присутствовал при ее открытии. После встречи с запойной питерской братией этот факт как бы восстанавливал некий необходимый для разумного существования мира баланс. Потом он рассказал о своей недавней поездке в Архангельск. О том, как познакомился там с верующими, которые почитают атеистку Лидию Корнеевну как святую и паломниками приезжают в Питер поговорить о ней, дотронуться до нее через тех, кто ее знал. То есть в том числе приходят и к нему. Эти люди из Архангельска и других северных городов почитают Лидию Корнеевну за ее «Софью Петровну». За то, что первой в 1939-м бесстрашно встала против Тотального Зла. «Это какое-то новое прекрасное движение в среде русского православия», – говорил Лурье. Слушать Лурье – это чистое беспримесное наслаждение, и, чтобы не прерывать его, я хвостиком трусила за ним каждый раз, когда он доставал сигарету. Несметное число сигарет, выкуренных мною в тот вечер на пронизывающем питерском ветру, довело меня до легкого головокружения. Но оно того стоило.

…Кроме Чуковских меня с этой парой сближала еще одна тема: Герцен. Лурье принадлежал к тому маргинальному и на глазах исчезающему типу людей, которые читают Герцена просто так, для удовольствия, на сон грядущий. Так что после Чуковских у нас начался разговор о только что изданной книжке Ирены Желваковой о Герцене, которую я, навещая московских друзей, надыбала всего неделю назад в Доме-музее Герцена в Сивцевом Вражке. И тут выясняется, что Лурье эту книгу, которую я минуту назад положила на стол, недавно рецензировал.

– Мистика какая-то, – сказала я. – Что бы я ни упомянула, вы в этом «недавно принимали участие».

– Никакой мистики. Ведь вы говорили об очевидно благих начинаниях, а если б о чем-то скверном, то уж будьте уверены – ни о каком моем участии не услышали бы, – с великолепной нескромностью подытожил Лурье, гася проступающую на лице улыбку, прелесть которой трудно передается словами.

В книге Желваковой впервые в герценоведении детально говорилось о любовной переписке между Натальей Герцен и поэтом Георгом Гервегом. Письма в книге не приводились, но пересказывались. Это было условие потомков Герцена в Швейцарии. Иначе они не дали бы автору их прочитать. Перипетии этой самой (для меня) захватывающей в мире любовной драмы (просто оттого, что один из участников – Герцен!) пунктиром обозначены в «Былом и думах». Я выразила мнение, что в новой книге взята неверная интонация. Дамская, наивно-восторженная и к тому же неуемно патетическая, и потому уже – антигерценовская. Лурье же, улыбаясь своей обманчиво кроткой улыбочкой, непреклонно и твердо заметил, что, кроме благодарности, мы автору, которая к тому же является директором Дома-музея Герцена, ничего не должны. Короче, три часа пролетели в разговорах, самых для меня упоительных. Мне показалось, что и моим высоким собеседникам не было скучно в тот вечер.

Это был последний раз, когда я видела живого Лурье. Но до того как мне выпало сказать поминальное слово о нем, у нас случилась непродолжительная эпистолярка, в которой обсуждались детали публикации одной моей вещицы в питерском журнале, для которого он тогда писал свои блистательные эссе и литературные рецензии.

Эта никому, кроме меня, не интересная переписка бережно хранится у меня в электронной папке «Лурье».

Вот тут он из Петербурга образца 2010 года упреждает меня радоваться долгожданной публикации моей повести в журнале:

«…Также Вы должны понимать – если наше здешнее успели забыть, – что даже в случае невероятного – скорого и блистательного успеха Вам заплатят около $20 и отзовутся не особенно хамской рецензией в каком-нибудь из журналов, – после чего придется все начинать сначала. Но это не скрасит автору жизнь ни на краешек ногтя. И пусть автор про это знает. На что наша-то тут истрачена жизнь. Не на пряники с вареньем. А на ясность понимания тщеты. Простите, Соня, что я написал Вам как человеку одного со мною понимания» (7 декабря 2010 года).

А в этом послании, отправленном уже из Калифорнии, он буднично сообщает о страшной беде, случившейся с ним летом 2013 года:

«Дорогая Соня,

наконец-то я набрался сил, чтобы сообщить Вам о переменах в моей жизни. Дело в том, что в августе на рентгене у меня нашли (и потом обследованием подтвердили) довольно скверное онкологическое заболевание, причем выяснилось, что разновидность такая, при которой операция не имеет смысла, а счетчик якобы включен. Мои дети буквально перевернули небо и землю – и вот я уже второй месяц прохожу лучевую (собственно, уже прошел) и химиотерапию в клинике Стэнфорда. А живу (и Эля) у дочери в Пало-Альто. Шансов на полное выздоровление, говорят, немного, а на ремиссию – вроде есть, – перспектива прояснится где-нибудь к концу ноября. Лечение я переношу сравнительно неплохо, но все же большую часть времени не являюсь ни транспортабельным, ни коммуникабельным (то-се, головокружения и проч.). Почему и не звонил и не писал. Если в конце ноября окажется, что дело идет к лучшему, – врачи мне дадут, вероятно, какую-то передышку, – и тогда, я надеюсь, мы сможем бывать в Сан-Франциско. Остается даже надежда выпить и закусить за одним столом, но передышек мне пока что не дают. Ничего, еще не самый поздний вечер. Мы, м. б., еще увидим небо в алмазах и негодяев – в наручниках.

А пока что цель моего письма несколько иная. Накануне поспешного нашего отъезда я напомнил Редактору про Ваш рассказ. И сказал, что это моя главная (собственно, и единственная) просьба: не забыть напечатать. Он обещал. Но теперь меня там нету. И я думаю – и хочу сказать, – что Вам стоит возобновить с ним переписку.

Вот такие дела. Ваш С. Л.» (10 августа 2013 года).

Я ответила ему:

«Дорогой Самуил,

С невеселым чувством открыла я Ваш емайл, понимая, что в нем будет сообщение, что Редактор передумал меня печатать, так как понимала, что если через полгода не опубликовано, то надежды уже нет или почти нет. К моему огромному сожалению, Ваше письмо принесло мне несравнимо худшие вести. ‹…› Не могла поверить, дважды перечитала. Единственное, что знаю – Вы в лучшем месте, где нужно быть, когда это случается. У меня три года назад подозревали рак. И муж сделал все, чтобы взять “второе решение” у какого-то узкого специалиста из стэндфордской клиники. И чтобы, если рак подтвердится, он и делал операцию. Так вот, Сережа не смог этого добиться, хотя у нас прекрасная страховка. Мне делал операцию стажер, в сан-францисском госпитале. Рак не подтвердился. Я это к тому, что ваши дети действительно сделали для Вас ВСЕ возможное и Вы не просто в хороших, а в самых лучших и надежных руках. А остальное – уповать на милость Божью, то есть на ремиссию, что довольно часто случается с людьми именно не юного возраста. ‹…› Конечно же, мы в любой момент, когда Вы и Эля сможете, с радостью примем Вас у себя или подъедем куда угодно, чтобы увидеться с вами. Я изумлена и до слез тронута тем, что в такие окаянные для себя дни Вы помните о мелких заботах (в сравнении с Вашими сегодняшними все – мелкие, а моя – подавно) другого, если не чуждого, то практически чужого Вам человека» (10 августа 2013 года).

Есть люди такого немыслимого обаяния и милости, что кажется, с ними не может случиться то, что случается со всеми. Что этот беспощадный рок их обойдет. Вот он был из этого немногочисленного племени. Но именно к лучшим из своих творений Всевышний так редко бывает милостив.

7 августа 2015 года после немыслимых мучений Самуил Аронович Лурье оставил этот мир.

Лурье был человеком невоцерковленным. Поэтому прощались с ним не в синагоге и не в церкви, а в обычном зале, где по его предсмертной просьбе звучала песня Щербакова «Памяти всех», и не было ни раввина, ни священника. Его единственной религией была Русская Литература, а Русский Язык был тем божеством, которому он рыцарски поклонялся и праведно служил всю свою жизнь. Сам он говорил об этом, как, собственно, и обо всем прочем, без лишнего пафоса: «…фактически я самоучка. Вольнослушатель русской литературы. Всем, что умею понимать, обязан ей».

Я пришла в зал, в глубине которого стоял открытый гроб, с опозданием и, отыскав место в последнем ряду, собиралась тихой мышью просидеть там до конца церемонии. А потом просто подойти и обнять Элю. Она сидела в первом ряду. Но получилось по-другому. Множество людей, один за другим, говорили о Самуиле Ароновиче прекрасные слова. Переждав последнего из них, я, противу своего же решения, тоже подошла к микрофону. Не помню, что я сказала, но, наверное, мне удалось найти верные слова, потому что Эля встала и обняла меня.

В многочисленных интервью Лурье часто повторял, что более всего в этом мире ему ненавистны три вещи: КГБ, цензура и антисемитизм. В 1953-м, во время «дела врачей», его, ученика начальной школы, жестоко избили старшие соученики, помогавшие проводить в жизнь политику родной партии и правительства. Другой, помня об этой детской травме, в шестнадцать лет сменил бы фамилию на русскую фамилию матери. Ну в крайнем случае заменил вызывающее «Аронович» хотя бы на более нейтральное «Аркадьевич». Ведь евреем он был только наполовину. Но для Лурье, всегда жившего «против течения», этот страшный эпизод его детства, напротив, стал основанием до конца жизни называть себя евреем. Может быть, он как никто понимал, что «солидарность с оскорбленными – это азбука человечности»? Или в перемене фамилии, в отказе от крови и имени отца ему померещилось нечто не только унизительное, но и пошлое? Странно, что «пошлость» не попала в перечень ненавидимых им вещей. Ведь малейший ее след он безошибочно различал в любом тексте, который попадал в его руки.

У одаренных людей далеко не всегда просматривается отчетливая корреляция между талантом и безупречным нравственным чувством. Лурье же Бог сполна наградил и тем и другим.

В 1997 году Лурье стал лауреатом премии имени П. А. Вяземского. На ее вручении он произнес речь, в которой невольно сказал о себе самом глубже и пронзительней, чем это доступно сделать любому из нас.

Вот отрывком из нее и закончим, пожалуй, эту беспомощную попытку вспомнить о Самуиле Ароновиче Лурье так, как он этого заслуживает.

«Я сказал мысленно Петру Андреевичу Вяземскому (стоя у его надгробья на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. – С. Т.), что вот сегодня такая как бы церемония, и как бы его позвал, – понимая, впрочем, что это немножко похоже на пьесу Пушкина “Каменный гость”. И я, вообще говоря, имею надежду, что он здесь среди нас присутствует. ‹…› Чтобы попасть на это кладбище, мне пришлось объяснить служительнице, в чем дело, она меня пропустила, а когда я уже потом выходил, она сказала: “Я вас поздравляю! И храни вас Господь!” – и что-то еще, и знаете, – я ей объяснил, что вот – Вяземский, вот – я, вот – премия, – и в этот момент… Я убежден, что – да, мы все ничто по сравнению с этой огромной чернотой, но каждый из нас только это и делает, это и называется, если угодно, любовью, – мы чиркаем спичкой в этой тьме. Это то, что произошло сегодня утром на Тихвинском кладбище, то, что происходит здесь в эту минуту, – я думаю, что это и есть какая-то спичка, озаряющая эту невероятную темноту небытия. В такие минуты мертвые в самом деле живы, и это называется культурой»[27].

«Еврейский мир», газета русскоязычной Америки, 04.23.2021

Владимир Цивин. О Самуиле Лурье. Причины сомнения

Когда мой друг Николай Крыщук предложил мне написать воспоминания о Самуиле Лурье, я с налету твердо отказался. Мы не были близкими друзьями с Саней, мне он давно «достался» как друг, коллега Николая. Встречались довольно регулярно за столом на днях рождения Николая, его литературных вечерах и презентациях. Особо запомнилась встреча в узком кругу в позднюю перестройку у Николая на Казанской с Робертом Конквестом, автором «Большого террора». Мы оба в компании не молчуны, люди активные, и мне всегда нравилось, что и как Саня в компании говорил, хоть в шутку, хоть всерьез. Относился я к нему с большой симпатией, кажется, что взаимной. Согласитесь, симпатия все же не достаточный повод для мемуаров, как и эпизодические встречи. Вспоминать, мне казалось, должны многолетние друзья, коллеги, соратники.

Вторая причина отказа крылась в том, что реально сблизились мы с Саней и отношения наши углубились, перешли в дружеские по очень конкретному, узкоспециальному поводу. Они изменились в связи с длительным, растянувшимся на десять лет процессом моей работы над проектом и попыткой реализации памятника Иосифу Бродскому в Петербурге. Как вспоминать о Сане, не касаясь самого процесса, не объясняя его сути, я не представлял. А писать об истории и проблемах своего проекта, то есть больше о себе, чем о Сане, – последнее дело. Но и вне контекста наше с ним сотрудничество не знаю, как описать.

Николай отверг мои сомнения, не согласился с причинами отказа, попросил все-таки подумать. Я подумал, повспоминал и решил рискнуть. Потому что история с памятником не только архитектурная, скульптурная, окололитературная, она показывает не только как мы совместно действовали, но и как менялись с начала нулевых политический климат и конъюнктура в стране. Решил все же эту историю рассказать – она и причина, и ключ нашего взаимного сближения.

Бродский. Первый вариант. Хроника

В 2002 году Правительство Санкт-Петербурга и Альфа-Банк объявили открытый международный конкурс на создание памятника Иосифу Бродскому в Санкт-Петербурге. В конкурсе участвовало 112 проектов из 14 стран.

Есть такие монументальные фигуры-события в мировой культуре, которые заслуживают, как мне кажется, не скульптурного изображения, а архитектурного монумента как акта высшего признания. Особенно в Петербурге, где в достатке есть триумфальные арки, ворота, колонны, обелиски, некрополи, надгробия, мемориал на Марсовом поле и т. д.

Я не сомневался, что мой памятник Бродскому должен быть архитектурным. Года за два до конкурса я завершил скульптурный цикл работ для издательства «Редкая книга из Санкт-Петербурга», посвященный поэзии Шумера и Вавилонии. Там скульптурные антропоморфные объемы сочетались с текстами русских переводов молитв и заклинаний из шумерской поэзии. Я был тогда под сильным впечатлением текстовых памятников древности – межевых камней, надгробий, Розеттского камня, стелы с законами Хаммурапи, клинописных таблиц. Я решил сделать большие гранитные клинописные таблицы, каменные скрижали с текстами стихов Бродского. И мерещились они мне исключительно на берегу Большой Невы, главной градообразующей государственной магистрали Санкт-Петербурга и всей России. Я нарисовал десятки эскизов и сделал множество вариантов бумажных макетов будущего монумента. Мне захотелось обсудить их не только с профессиональными архитекторами и скульпторами, но и посоветоваться, увидеть реакцию литераторов, людей, знающих и любящих Бродского, писателей, чье мнение я уважаю и ценю. Я пригласил быть экспертами и консультантами Николая Крыщука и Самуила Лурье и ни разу в ходе нашего длительного «проектного» общения об этом не пожалел. Я им безмерно благодарен за их действенную, дружескую помощь и поддержку, советы, их быструю точную реакцию на мои идеи. Должен заметить, что Николай знал меня как художника с юности и давно уже был и чувствовал себя своим в пространстве моей пластики. Он хорошо знал мои работы, бывал на всех выставках, писал обо мне. А вот для Сани, кажется, все было в новинку. Он был впервые в моей мастерской, не уверен, что бывал раньше на моих выставках. Тем более удивительно, как чутко воспринимал он мои пластические идеи памятника, как азартно включался в их поле, развивал их, насколько он был подготовлен всем складом своего ума к архитектурному мышлению. В этом он похож на Бродского, которому панорамное, градостроительное мышление и зрение были свойственны в высшей степени. Не зря в кабинете Бродского в Саут-Хэдли висели плакаты с панорамами Венеции, чертежи, разрезы фасадов. Будто ты в кабинете архитектора, а не литератора.

Сане понравилось, что строчки из «Стансов городу» Бродского «Пусть меня отпоет хор воды и небес, и гранит…» я прочитал как конкретное проектное задание. Понравилось, что каменные скрижали с текстами стихов становятся частью набережной, раскрывают узкий проход-выход к невской воде, «водичке», как называл ее Бродский. Саня понимал и поддерживал мое желание следовать словам Леонардо, что самое сложное для художника – принять простое решение. Макеты гранитных пилонов росли вверх в небо и вниз в воду. Количество текстов из двух в начале работы выросло в дальнейшем до десятка. Мне хотелось выбивать на граните тексты стихов максимально плотно, без пробелов, как на шумерских клинописных таблицах. И Саня одобрил, благословил, точнее даже горячо поддержал писать стихи бегущей строкой, как прозу, не соблюдая строфику. Мощная авторская поэтическая воля все равно проявлялась, невзирая на утраты. Саня даже предлагал пойти дальше, изъять и знаки препинания, превратить все в бесконечный текст, без начала и конца. Концептуально это было очень верно и остро. Но я на такие кардинальные шаги все же не решился. Мы встречались в ходе проектной работы много раз, и Саня говорил, что в мастерской он чувствует забытый запах настоящего поиска и искусства. Было приятно сознавать, что он рад нашему сотрудничеству.

На второй тур я пригласил к совместной работе архитектора Ф. К. Романовского. По условиям конкурса авторы должны были выбрать конкретное место на Васильевском острове и привязать к нему памятник. Мы определили место на набережной Лейтенанта Шмидта – между 25-й линией В. О. и правым фасадом Горного института, у впадения Невы в Финский залив – на окраине. Проект трансформировался в узкий спуск для одного человека к Неве, ограниченный двумя пилонами с текстами. На левом пилоне – стихи, написанные до отъезда в США, на правом – после. Это вид с набережной, со стороны Невы – соответственно наоборот. Между ними узкая, довольно крутая лестница прямо в невскую воду (как в любимой Бродским Венеции). Ведь только невская вода – вот что реально, физически соединяло и разъединяло две жизни Бродского. Нева входит в акваторию Атлантического океана, и бутылка, брошенная в Неву, через Балтику, Гольфстрим теоретически могла оказаться в Гудзоне, недалеко от Мортон-стрит 44, где жил Иосиф Бродский.

В октябре 2003 года состоялся третий тур конкурса, и в результате многочасового обсуждения наш проект занял первое место.

Началась борьба за осуществление проекта. В это время сменился губернатор Санкт-Петербурга, пришла новая команда. Руководство КГИОП тоже поменялось, и комитет категорически отказался согласовать место установки памятника на набережной Лейтенанта Шмидта у Горного института под предлогом, что «памятник изменит привычный облик набережной», которая находится под охраной. Саня откликнулся на эту ситуацию в газете «Дело» такой ядовитой репликой: «А зато противоположную сторону спасли. От памятника поэту Иосифу Бродскому. Скульптор Владимир Цивин придумал такой разрыв в парапете и лестничку, спускающуюся прямо к воде, меж столпов с выбитыми стихами. Эксперты хвалят, Альфа-Банк финансирует, – а не тут-то было: эта набережная (1950-х годов) – священна, запомните, и неприкосновенна. Что ж – памятник из воздуха еще лучше, чем даже из камня и воды»[28].

В прессе и на телевидении активно обсуждался этот вопрос, конкурс был у всех еще на слуху. Мы с Романовским вышли на общественный градостроительный совет при губернаторе, и там председатели всех творческих союзов Санкт-Петербурга единодушно поддержали и наш проект, и место у Горного института, оспорив решение КГИОП. Альфа-Банк, отпиарившись сполна в мировых СМИ, очень широко освещавших конкурс, как оказалось, оплачивать изготовление памятника не собирался. Надо было искать источники финансирования. Я через своих друзей вышел на руководство РАО «ЕЭС России». Чубайсу проект понравился, и было решено, что дочерняя фирма РАО, «Ленэнерго», будет спонсором памятника. Губернатор дала команду председателю КГИОП найти вместе с авторами новое место для памятника. В результате было найдено и согласовано царское место в центре города на Пироговской набережной, слева от Литейного моста напротив военного госпиталя Пирогова, в одном из самых широких мест Невы, где она делится на Большую и Малую. С этого места открывалась прекрасная панорама на Литейную часть, где жил, учился, судился поэт. Пироговская набережная чудом не была под охраной, так как намечалась ее реконструкция. В мае 2007 года Правительством Санкт-Петербурга было принято постановление об установке памятника по нашему проекту на Пироговской набережной в составе работ по ее реконструкции.

Итак, мы выиграли конкурс, нашли деньги, вышло постановление правительства – нужно было только дождаться реконструкции и вписаться туда. Размах и масштабы нового пространства потребовали увеличения нового монумента. Памятник стал выше (9 метров от воды), толще и глубже. Глубже оттого, что я решил продлить тексты стихов почти до самого дна. Раньше они заканчивались со стороны Невы на высоте 3,20 метра ниже нулевой отметки уровня набережной. Теперь стихи не только закрывались водой в зависимости от наводнений, но могли открываться, продолжаться вглубь при гипотетическом обмелении Невы при будущих возможных засухах глобального потепления. Одним словом, количество стихов увеличилось, и я опять обратился к Сане за помощью. Хотелось добавить тексты о том, что видишь, – о городе, мостах, набережной, реке, поэте. Саня обещал подумать и позже предложил на выбор совсем ранние стихи, которые и вошли в адаптированный к новому месту рабочий проект.

Недавно в интернете мне впервые попалась запись лекции Самуила Лурье о Бродском в конце 1980-х в Центральном лектории. Я прослушал два часа его размышлений на одном дыхании, с огромным интересом и подумал опять, какая же удача меня вела, когда я к нему обратился за помощью. Это был точный и, пожалуй, единственно верный в Петербурге выбор. Лурье в своей лекции показывает и убедительно доказывает, что существуют два разных поэта по имени Иосиф Бродский. Один – до суда и второй – в ссылке, после ссылки и в эмиграции. И эти поэты категорически отдельны и несовместны. Теперь мне стало понятно, почему Саня с такой горячей готовностью принял мою идею двухчастного памятника, разделенного водой, которую Бродский отожествлял со временем и обожествлял. Саня уже разделил Бродского задолго до нашей встречи. За эти годы ежедневных и еженощных общений с Бродским я прочитал многократно все, что мне было доступно Бродского и о Бродском. Думаю, что основной блок воспоминаний, эссе, исследований о Бродском как его иностранных друзей, коллег и современников, так и отечественных авторов, включая друзей его молодости, я прочитал. Могу с определенностью особо отметить из отечественных авторов Льва Лосева и Самуила Лурье. Написанное ими о Бродском так точно и глубоко, так соответствует уровню поэта, что именно их тексты нашли у меня самый живой отклик и желание читать этих авторов больше и больше.

Вернемся к хронике событий. В 2010 году резко началась реконструкция Пироговской набережной. За эти годы сменился собственник «Ленэнерго» (теперь «ТГК-1») – им стал «Газпром». Ему проект, судя по всему, не понравился. От дирекции «ТГК-1» было отправлено письмо губернатору о том, что место памятника «не связано с жизнью поэта», что проект тоже чему-то не соответствует и что-то не отражает. Они предлагали «актуализировать» проект, то есть заменить его на новый. Крупный бизнес демонстрировал, кто в городе заказывает музыку. Чиновники комитета дорожного строительства конъюнктуру почувствовали и, не желая осложнять или затягивать свою работу по реконструкции, заявили на встрече с губернатором, что активное движение транспорта по набережной будет препятствовать подходу к памятнику (что не соответствовало действительности, и мы в проекте это предусмотрели), и надо искать другое место. В одночасье итоги серьезного международного конкурса были дезавуированы. В центральной части города, где мостовые набережных еще помнили шаги Бродского, памятнику места не было (все было под охраной). Дальние набережные были до неузнаваемости обезображены новыми доходными «элитными» домами и безлюдны. В 2011 году фактически, а в 2015-м юридически постановление Правительства Санкт-Петербурга было отменено по причине «прохождения скоростной трассы в непосредственной близости от памятника и затруднения доступа к нему». Мы оказались у разбитого корыта.

Бродский. Второй вариант. Хроника

Никак не отделить наше сближение, общение с Саней от сотрудничества на протяжении десяти лет борьбы за памятник поэту в родном городе. Главный архитектор Петербурга Ю. К. Митюрев сообщил нам, что группа писателей на встрече с Матвиенко высказала пожелание установить бюст Бродскому у дома Мурузи напротив балкона будущего музея Бродского, в маленьком сквере на Преображенской площади. И вроде бы получили на это согласие. Митюрев предложил нам как победителям конкурса подумать об участии в этом деле. Все лето я делал новые эскизы и осенью привез окончательно оформившийся новый вариант памятника, в отличие от прежнего, скульптурный.

Пояснительная записка.

К проекту памятника И. А. Бродскому. 2012 г.

Авторы: Цивин В. А., Романовский Ф. К.

Адаптируя проект к новому месту на Преображенской площади напротив дома Мурузи, где жил Бродский, мы принципиально сохраняем концепцию нашего проекта, выигравшего Международный конкурс 2003 года. Мы создаем не памятник поэту, а памятник его поэзии.

Мы выбрали стихотворение 1982 года «К Урании» – одно из самых значительных произведений поэта. Автор, находясь на чужбине, в одиночестве, смотря на глобус, вспоминает родину, «леса, где полно черники, реки, где ловят рукой белугу» и родной «город, в чьей телефонной книге ты уже не числишься». Стихотворение посвящено Урании – музе астрономии, географии, пространства и, по мнению многих исследователей, главной музе самого поэта. Оно доносит важную философскую идею Бродского, многократно отраженную в его поэзии, о приоритете пространства над временем. «Оттого-то Урания старше Клио».

Мы приводим это стихотворение и на английском языке, напоминая, что половину жизни автор прожил в англоязычной среде. Заметим, что сам Бродский выделял это произведение. В сборнике «Урания», изданном не только на русском, но и на английском языке, это стихотворение, одно из немногих, переведенных автором, является итоговым и программным. Малое стихотворение большого поэта, как капля море, отражает глубоко и точно и географию, и биографию, и философию Иосифа Бродского.

Пространственное и пластическое решение памятника рифмуется с такими строчками Бродского, как: «Пустота раздвигается, как портьера. Да и что есть пространство, если не отсутствие в каждой точке тела?», «в театре задник важнее, чем актер», «простор важнее, чем всадник», Урания – «Муза точки пространства и Муза утраты очертаний». Решение фигуры Урании в виде трех отдельно стоящих блоков, выстроенных по принципу театральной кулисы переднего, среднего и дальнего планов, делает восприятие пластики изменчивым. С фаса и сзади мы видим фигуру музы, традиционно держащую глобус, а начиная с трех четвертей фигура раздвигается, разоблачается и в профиль исчезает и превращается в отдельно стоящие блоки, «человек прячется в перспективу», превращается в «пейзаж, способный обойтись без меня».

В нашем городе классических изображений крылатых гениев, побед, слав, муз появление еще одной музы Урании – музы поэзии Иосифа Бродского – нам представляется вполне уместным и органичным.

Первого марта 2012 года Градостроительный совет Санкт-Петербурга единогласно принял наш проект памятника Бродскому (Урании) на Преображенской площади, с давно уже забытой формулировкой советских времен: «с одобрением».

Мы решили показать и обсудить новый проект с представителями Фонда музея Иосифа Бродского, Общества охраны памятников и литераторами. Такое обсуждение, в небольшом составе, вскоре состоялось в архитектурной мастерской Феликса Романовского на Мойке. Присутствовали, кроме авторов, председатель Фонда музея Бродского М. И. Мильчик, сопредседатель Общества охраны памятников Санкт-Петербурга А. Д. Марголис и из писателей Николай Крыщук и Самуил Лурье. Приглашенные соредакторы журнала «Звезда» Яков Гордин и Андрей Арьев, поэт Александр Кушнер не пришли – видимо, не смогли или не захотели. Встреча была полезной и доброжелательной. Проект понравился. Мильчик и Марголис были озабочены возможными препонами в КГИОП из-за близкого соседства памятника с домом Булатова, памятника архитектуры федерального значения XIX века. Самуил Лурье горячо поддержал и идею, и решение памятника одному стихотворению. Хвалил мою пояснительную записку к проекту, говорил, что обоснования убедительны, весомы и хорошо написаны. Сделал лишь одно неожиданное анатомическое замечание, что у Урании что-то не так с правой грудью, у закинутой за голову руки. Я обещал в дальнейшем, когда буду лепить модель, обратить на это внимание. Саня был опытным и чувственным ценителем женской красоты, и замеченную им дисгармонию я, конечно, запомнил и учел бы. Я еще очень благодарен Сане, что он, так активно включенный в процесс первого проекта, сразу переключился на новый скульптурный, более камерный вариант. Не вспоминал первый, архитектурный, как более глобальный и более мощный. Ведь изменить ничего было невозможно.

Дальнейшее развивалось по старому сценарию, но во второй раз, как известно, в виде фарса. Опять сменились губернатор и вся команда чиновников. Без присутствия авторов проекта провели заседание экспертного совета КГИОП и постановили в согласовании памятника Иосифу Бродскому на Преображенской площади отказать. Основанием послужил новый закон Санкт-Петербурга, принятый ЗАКСом. Суть его в том, что установка новых скульптурных памятников в центре Петербурга запрещена, кроме восстановления памятников, уничтоженных при советской власти. Директор Эрмитажа М. Б. Пиотровский, сторонник и первого и второго проектов, написал письмо в КГИОП от Всемирного клуба петербуржцев в защиту памятника. Оно короткое. Привожу его полностью:

Многоуважаемые коллеги! Всемирный клуб петербуржцев поддерживает проект памятника нобелевскому лауреату поэту Иосифу Бродскому, одобренного Градостроительным советом Санкт-Петербурга. Нам представляется, что лаконичная, цельная, строгая пластика памятника и чрезвычайно удачно выбранное место размещения позволяет ожидать появления неординарного современного и в то же время – контекстного исторической среде и культуре Петербурга художественного произведения.

Президент Всемирного клуба петербуржцев М. Б. Пиотровский

9.04.2012

Письмо не помогло, мнения экспертного сообщества уже не учитывались. Председатель КГИОП предложил нам заняться изменением закона или добиваться специального решения ЗАКСа.

Что-то еще тлело по памятнику, потом погасло. В 2015 году КГА провел открытое голосование, память каких выдающихся соотечественников горожане считают нужным увековечить. В этом «народном» списке Иосиф Бродский занимал второе почетное место после Петра Чайковского. Последней точкой стало утверждение депутатами ЗАКСа этого списка будущих памятников Санкт-Петербурга в 2016 году. Фамилия Бродского в этом списке исчезла, как, впрочем, Набокова и Гумилева. Это в начале 2000-х Иосиф Бродский как бы был еще для чиновников гордость, нобелевский лауреат, почетный гражданин Санкт-Петербурга. Теперь – гражданин США, космополит, пятая колонна, иностранный агент. Все наши проекты, макеты, модели, рабочие чертежи памятника перешли теперь в разряд нереализованных утопических проектов. Постараюсь передать их либо в Музей городской скульптуры, либо в Музей Ахматовой или Бродского.

Провидчески был прав Самуил Лурье, когда писал, что памятник Бродскому из воздуха будет лучше всего.

Об эссеистике, реценциях, прозе Самуила Лурье

За эти годы нашего общения я познакомился, постепенно заинтересовался и, надеюсь, смог по достоинству оценить прозу Лурье. До этого я читал «Литератора Писарева», что-то в «Звезде», что-то в периодике. Но Саня всегда приходил ко мне в студию с подарком – недавно изданной своей книгой. Так я прочел «Уроки ясновидения», «Такой способ понимать», «Муравейник», рецензии Гедройца, перечел «Писарева». Помню хорошую и многолюдную презентацию Гедройца в Музее Ахматовой в Фонтанном доме. Читая книги Лурье, я сначала отчетливо увидел достойное продолжение исторической прозы Тынянова, а затем и ее развитие – по глубине проникновения в материал, по актуальности, по внутреннему накалу, а главное, по качеству самой прозы, языку. Я очень люблю эссеистику Бродского, пожалуй, не меньше его поэзии. И эссеистика Самуила Лурье для меня стала открытием и явлением того же порядка и уровня. Я «подсел» на нее. Часто перечитываю прозу Бродского и Лурье с огромным удовольствием, напряжением и всегда будто заново. В последние годы к ним добавилась эссеистика Сергея Гандлевского, писателя уже другого поколения. Если публицистика Лурье всегда полна страсти, иногда ярости, часто его бывает и заносит, то его эссеистика драгоценна своим спокойным, философским, предельно внимательным взглядом на частности. Таким же, как в опытах Мишеля Монтеня, любимого мною с юности. Взглядом таким, когда за конкретным пейзажем всегда виден горизонт, пространство почти космическое. Видишь одновременно, как в бинокль – максимально приближенно и, перевернув его, предельно удаленно. Такой взгляд, что в искусстве, что в литературе, по-моему, признак очень большого таланта.

В любимом мною эссе Лурье «Ирония и судьба» есть такие ключевые фразы: «Это автобиографический сюжет, мы находим его в жизни и лирике Пушкина в тридцатые годы»; «В судьбах Гринева и Швабрина автор шифрует размышления о личной своей судьбе»; «Различными способами автор дает знать о своем присутствии. Мы видим, как падает на ширму его огромная тень и как он дергает за нитки, управляя персонажами»; «Ирония по отношению ко всем своим персонажам и даже к читателю, ирония – главная героиня романа»; «Это такая игра ‹…› – и наслаждаться особенной авторской свободой, которая называется иронией». Если заменим в этих фразах автора (Пушкина) на Лурье, то получим ключ ко многим его как бы литературоведческим исследованиям. Эти тончайшие, филигранные, дедуктивные расследования Самуила Лурье о литературных текстах и героях – лишь повод рассказать об их авторах, дешифровать их для того, чтобы в результате изысканной ироничной прозы Лурье проявился вслед за ними и автор эссе. Но и это не все. Потом каким-то таинственным образом выясняется, что вся эта проза, эти «домыслы о вымыслах» – для меня и про меня лично. И именно поэтому вызывают у меня самый искренний, горячий, жадный до новых Саниных текстов отклик.

Так и в замечательном эссе Лурье «Куст». Сломанный куст репейника ведет к Хаджи-Мурату, Хаджи-Мурат – к Толстому, Толстой – к Лурье, Лурье – ко мне. Поразительная личная проза о смерти Хаджи-Мурата, Толстого, будущей смерти Лурье и будущей моей.

И поздний «Хамелеон и канарейка», как бы рассказ о любви и ненависти Хосе и Кармен, тоже лишь повод, чтобы разглядеть Мериме, наслаждаясь «особенной свободой, которая называется иронией». Но и все это для того, чтобы Самуил Лурье, уже знавший, что умирает, рассказал мне про свое «плохое состояние». «Прилив тоски, переходящий в порывы тревоги». Депрессию. И дал этому смерчу, как принято, женское имя. Кармен. Словно он (Лурье) «был местность, а она – циклон».

Последний визит

После частых «проектных» встреч довольно длительное время мы встречались эпизодически и как-то договорились с Саней встретиться у меня в студии. Я хотел показать Сане новые работы, он хотел их посмотреть. Они пришли вместе с женой Элей, Саня, как всегда, с подарком – своей новой книгой «Железный бульвар». Мы провели вместе к взаимному удовольствию несколько чудесных часов. Я показал Сане много новых графических листов, в том числе большую серию «Мои родственники». Это были портреты трех сестер Цивиных – матери и двух ее сестер, моих любимых теток, в разные годы их жизни, от юности до старости. Портреты очень личные, попытка поиска своих черт в их лицах. Все в фас или с легким поворотом в три четверти, как на фаюмских портретах. Сане они так явно понравились, что я предложил выбрать один из них в подарок. Одну из трех сестер Цивиных, уроженок Витебска, он и унес домой. Портреты были скупые, гротескные, некоторые до жути похожие на оригиналы. Рассматривая портреты, Саня все время повторял: «Вы – бесстрашный человек!», «Вы, Володя, – бесстрашный художник! Как вы не боитесь?» Я потом не раз вспоминал такую неожиданную его реакцию и не раз пытался себе ее объяснить. Почему? Возможно, его задело в «Моих родственниках» предельно личное, незащищенное, почти интимное высказывание. Тревога, отчаяние, скепсис – родовые, национальные черты предъявлялись, выставлялись наружу абсолютно открыто. Он так не поступал, вроде бы не позволял себе, держал дистанцию личного пространства. Пишу «вроде бы», потому что во многих его героях (Писареве, Николае Полевом, Надсоне, особенно в Меркуцио) черты его автопортрета проступают. Но не в лоб, лишь для тех немногих, кто Саню знал лично. Есть и другое объяснение его реакции, но изложу его позже и отдельно. За ужином я рассказал, что лишь недавно прочел впервые «Пошехонскую старину» Салтыкова-Щедрина и в каком восторге от этого чтения. Я был рад, когда Саня сказал, что Салтыков – его любимый писатель и что он давно зреет и хочет о нем написать. Находить и обсуждать множество точек соприкосновения была особая радость этой встречи. Вспоминали когда-то общего нашего близкого друга, псковского литератора Валентина Курбатова, пути с которым у Сани разошлись раз и навсегда во время раскола Союза писателей, а мои отношения с Валей еще как-то теплились. Эла, моя жена, рассказала, под каким мощным впечатлением находилась от «Изломанного аршина», который она читала в больнице, а я еще не читал. Где-то в конце встречи Саня сказал, что он болен, что у него онкология, что он едет к дочери в США лечиться, что надеется вернуться в Питер. Договорились, что встретимся непременно либо у них в Калифорнии (у нас намечалась длительная поездка в Орегон), либо опять у меня в студии. Предчувствия, что видимся в последний раз, не было.

Бесстрашная жизнь

Второе объяснение его реакции на мои портреты противоположно первому. Он удивлялся, возможно, и радовался, потому что спроецировал на меня то, что в полной мере было свойственно ему самому. Он был человек бесстрашный. Читатель многократно мог увидеть и понять, что он человек независимый, резкий, критик без страха и упрека. Авторитетов не жалел. Проверял литературу и литераторов на нравственность. Всегда предъявлял гамбургский счет. Ругал Лотмана за плохой учебник, Набокова – за плохие лекции о русской литературе, по полной досталось и Войновичу, и Солженицыну, и Белинскому, и даже Пушкину. Бесстрашно, может быть, первый показал пятна на солнце русской поэзии. Один раз в эссе про Дельвига, когда Пушкин участвовал небезупречно в интриге Вульфа с женой барона, «приняв зачем-то роль, которую через 6 лет припишет Геккерну». Второй раз очень основательно и доказательно в «Изломанном аршине» – про послание «К вельможе». Грешен Александр Сергеевич, и он прогибался. Но для Самуила Лурье истина дороже мифа. Пятна придают солнцу объем, а Пушкин при этом стал человечнее, понятнее, ближе. Но это, так сказать, отвага профессиональная. А в жизни?

Всю жизнь «пеплом Клааса стучали в его сердце» две темы – пошлость и глупость. И антисемитизм-фашизм. И в «Литераторе Писареве», и в «Изломанном аршине», и особенно в «Химерах» и в «Меркуцио» эти темы так или иначе звучат. Реальный пример его бесстрашия не только его публицистика, но и походы на сборища общества «Память» в Румянцевском саду (при его-то неарийской внешности), когда в перестройку фашизм победно поднял голову, разыгрывая антисемитскую карту в поисках врагов, при попустительстве, а, скорее, одобрении власти. Накал его публицистики зашкаливал, он рвался в бой и воевал без оглядки. Он презирал пошлость и ненавидел неистово, бесстрашно цензуру и тайную полицию. В монологе «Из биографии внутреннего человека» Николая Крыщука Саня описал как несомненный важный фактор и нерв своей внутренней биографии «взаимоотношения» с «органами» при советской власти. Его демонстративный отказ от сотрудничества, повлекший за собой на десятилетия репрессивные последствия, бесспорный факт его бесстрашия.

На зло, на подлость, на насилие он реагировал мгновенно. Я наблюдал это однажды. Как-то после презентации книги Лили Скульской Саня, Андрей Арьев, Николай Крыщук и мы с женой отправились на квартиру к Лилиной дочери Марине, где-то на Васильевском, догуливать. Сидели, выпивали, болтали, пока не пришел заплаканный маленький подросток, сын Марины. У него на улице какая-то взрослая шпана отобрала мобильный телефон. Пока все расспрашивали, что да как, Саня быстро стал одеваться и рвался бежать, пока горячо, искать этих грабителей, отобрать, наказать. Замечу, никто и никуда бежать не хотел, кроме Сани, и стоило больших трудов уговорить его не бегать по Васильевскому с ребенком в поисках этих гопников. Того не стоило, казалось нам, но не Сане (замечу, что человек он был совсем неатлетического сложения – немного сутулый, тонкокостный, изящный – не из тех, кто любит и может махать кулаками).

Бесстрашный уход

Еще с древнеримских времен Тацит и другие отмечали, как уходили публичные люди. Кто-то своим уходом возвышал свою жизнь, кто-то перечеркивал. Саня свою жизнь подтвердил. Как бесстрашно жил, так и ушел. Бесстрашно, спокойно, стоически. С бесстрастным самоанализом и контролем до самого конца. Дневник его ухода – это «Хамелеон и канарейка», «Химеры», мощный «Меркуцио», уже пограничный «Обмокни» и, конечно, переписка с десятками (а может, сотнями?) друзей.

Про Меркуцио добавлю. «Меркуцио» Самуила Лурье не только фантастический образец его бесстрашной борьбы до последнего, борьбы не за жизнь, а против главных врагов своей жизни, но это и страстное, неукротимое стремление достучаться, поделиться, досказать. Он ушел, как уходят великие, озабоченный не смертью, а жизнью.

Я прочел «Изломанный аршин» уже после его отъезда. Я был потрясен. Я давно не читал прозу такого уровня. Из его современников могу сопоставить эту вещь только с гениальной поэзией и прозой Иосифа Бродского и гениальной прозой Фридриха Горенштейна. Кроме глубины анализа, погружения в тему, вневременной актуальности происходящего уже в который раз явственно открылась подводная часть айсберга по имени Самуил Лурье. Это колоссальная, циклопическая исследовательская работа в архивах. Ведь именно она обеспечила свободное многомерное пространство «Изломанного аршина». Но главное все-таки уникальная авторская интонация, которую ни с чем в мире не спутаешь, это летящая великая русская проза, этот филигранный язык, никогда не впадающий в пафос под контролем самоиронии автора, и этот горящий нравственный посыл, глубоко задевающий, будоражащий душу. Таким аршином можно мерить и русский язык, и российскую историю, и литературу.

Я написал Сане восторженное письмо, поздравлял и благодарил за эту потрясающую книгу, за это событие в нашей жизни. Думаю, что Саня, конечно, знал себе цену, но в обратной связи, как любой автор, нуждался. Я получил очень теплый, эмоциональный ответ и из него понял, что откликов на роман он получает несправедливо мало, единицы. Саня писал, что хочет прилететь в Питер, хочет обязательно встретиться в моей мастерской. Еще была надежда…

Я перечитываю, пересматриваю книги, подаренные Саней в разные годы. На всех одна и та же надпись: «Володе Цивину с любовью и восхищением». Саня знал цену слову как никто. Смею надеяться, что это не общая дежурная фраза для всех, а слова, подобранные в ряд лично для меня. Жизнь подарила мне встречи с десятками очень-очень талантливых людей. Несколько талантов были с проблесками гениальности. Саня был одним из них. Я понял давно и твердо уверен, что все чувства всегда взаимны. С любовью и восхищением вспоминаю я Самуила Лурье, его уникальный облик, пластику, его незабываемый голос. С любовью и восхищением читаю все, что он написал.

P. S. В последнюю встречу он подарил «Железный бульвар» и вот что написал:

«Дорогой Володя! Дорогая Эла! Как бы я хотел, чтобы мои тексты нравились вам так же, как мне нравитесь вы, – и доставляли бы такую же радость, какую чувствую я, когда бываю в вашем доме и когда вижу работы В. Ц.

С. Лурье. 16 января 2013 года».

Дорогой Саня!

Ваши тексты, которые в связи с этими заметками я взялся перечитывать, и запоем читаю их как будто впервые, доставляют мне не только огромную радость, но и наполняют гордостью и благодарностью, что был знаком с Вами. Мы были вместе и будем, пока я жив и смогу читать.

Владимир Цивин. 29 января 2021 года

Дмитрий Циликин. «Бессмертья, может быть, залог»

С тяжелым сердцем приступаю к этому труду. С одной стороны, почтить память драгоценного писателя и человека – долг; то, что журнал попросил именно меня, – лестно. С другой – как упаковать в текст все, что накопилось в душе больше чем за полтора десятилетия? Все восхищение, любовь и благодарность тому, чью дружбу считаю главной в жизни удачей, встречу с кем – своим благословением.

Но тут кое-что совпало. Из «ПТЖ»[29] позвонили мне почти сразу после смерти Самуила Ароновича. Принялся как-то располагать в голове эту прекрасную и горестную тему – первым делом придумал название: вот это, из хрестоматийного гимна Вальсингама (потом объясню почему). И тут подступили девять дней, поминки. На которых открылась его воля: он, оказывается, хотел, чтобы скорбный сход оглашала песня Мери из той же Маленькой трагедии (пушкинские стихи для фильма Михаила Швейцера положил на музыку Альфред Шнитке, записала Валентина Игнатьева). Конечно, случайность – что он, думая о своей будущей смерти, а я – о его случившейся, вспомнили «Пир во время чумы». Тем не менее принимаю ее за ободряющий (может, даже одобряющий) знак.

Согласимся: ум с талантом дружат нечасто. Обычно они находятся во взаимокомпенсаторных отношениях: мы готовы за яркий талант простить недостаточность мозгов, и бледная одаренность при сильном уме кажется чуть ли не извинительной. Самуилу Лурье ничего извинять в этом смысле не надобно – он представлял собой редчайший пример гармонии: огромные ум и талант, притом ни один не превосходил другой. И еще он был живым доказательством того, как ум – не хитрость, не смекалка, не умение просчитывать комбинации, но способность располагать все вещи в мироздании в правильном порядке, постигая их истинную суть, – так вот, ум создает человека. Прочие его свойства есть производное от ума (или отсутствия оного). А человеком (настоящим) быть ох как непросто – мы знаем: тысячи мыслительных уверток позволяют представить бессовестность необходимой, ложь – неизбежной, подлость – разнообразно детерминированной. Но у настоящего человека всю его, так сказать, нравственную долину заливает всепроникающий беспощадный свет ума – и в нем становится видно насквозь.

«Заливает» – во времени настоящем продолженном. То есть не сию секунду, а светит постоянно, непрерывно, давая цену всякому слову и поступку. В мае 2003-го, когда стартовал процесс назначения путем выборов Валентины Матвиенко на пост губернатора Санкт-Петербурга, объявилось некоторое количество оппозиционных журналистов. Одно из информагентств по неизвестным мне до сих пор причинам устроило их встречу с будущей градоначальницей, где стороны обменялись видением ситуации. По окончании встречи мы гурьбой вышли на сияющий весенний Конногвардейский бульвар, и первым, что сказал Самуил Аронович, было: «Кажется, ничего постыдного мы не сказали и не сделали?»

Когда же Валентина Ивановна водворилась в уготованное ей кресло – она предложила писателям новый Дом взамен сгоревшего. При условии, что имевшиеся тогда два писательских союза объединятся. Но один из них был «патриотическим», и Самуил Лурье вышел из второго, не считая для себя возможным состоять в одной организации с антисемитами. Его примеру вроде бы собирались последовать и другие принципиальные, но, кажется, так и не собрались[30].

Он всегда настаивал на своем еврействе, хотя евреем был лишь наполовину: его мать (ее фамилию Гедройц он потом взял псевдонимом для выдуманной им литературной мистификации) принадлежала к литовскому княжескому роду, ведущему происхождение от святого Довмонта. Тут, кстати, пришла пора рассказать анекдот: где-то, что ли, в Пскове образовалось черносотенное общество Св. Довмонта – каково же было чувство его членов, когда им сообщили что 1) в Петербурге живет прямой потомок святого 2) по имени Самуил Аронович Лурье.

В 1953-м, когда началась очередная антисемитская кампания, его, четвероклассника, страшно избили старшие соученики – придурки, тупые мерзавцы, рвавшиеся помочь политике партии. Это стало основанием всю жизнь гордо зваться евреем. Потому что поменять фамилию, скрывать свою кровь, как делали столь многие, – трусливо и глупо. И унизительно. И по́шло. Поскольку – это одна из лейттем его творчества – пошлость находится в неразрывных отношениях с глупостью (мать их, считал С. А., смерть). Равно как храбрости и благородства в дураке не сыщешь – они суть производные от ума.

А цензура мерзостна тем, что она – злейший враг ума. Ум делает человека свободным, свободой этой дышит произведение, цензура же находит всякое свободно сказанное слово и его уничтожает.

Благодаря С. А. узнал, как другой может быть совестью – не нации или там коллектива, а именно лично твоей. Если б я совершил что-то недостойное – он никогда не сказал бы чего-нибудь вроде «больше я вам руки не подам». Таких пафосных слов вообще не было в его тезаурусе – пафос ведь всегда приглуповат. Нет, он, постигнув до самой глубокой глубины человеческую природу во всем ее несовершенстве, меня бы простил. И прощение стало бы самым страшным. Прямо-таки непереносимым…

Он всегда рекомендовался литератором – и это точно в широком, всеобъемлющем значении. Он был литератором по физическому устройству, по химическому составу. Литература для него – сердцевина существования, высшая форма духовной деятельности, придающей существованию смысл. Это мир головокружительных наслаждений, недостижимых больше нигде и никак иначе. Он, прослужив почти сорок лет редактором отдела прозы журнала «Нева», говорил: «Я все-таки не совсем случайно выбрал эту профессию (или она меня), потому что, когда я прочитываю ненапечатанный текст, мне очень хочется его напечатать. Есть страсть печатать – не меньшая, чем страсть писать». И он был из тех, для кого выход собственной книги равнозначен рождению ребенка.

Одновременно литература – страна, населенная совершенно живыми действующими лицами. Как-то мы обсуждали, у кого из писателей какой был рост и какой тембр голоса, что-то он знал, а что-то предполагал, но так уверенно – не оставалось сомнений: он эти голоса слышит.

И дает возможность увидеть и услышать нам. Его любимые характеристики текста – температура и скорость. Текст должен быть быстрым и горячим. Я бы прибавил третью: концентрация. Ему, как мало кому еще, известен был закон: если из десятка слов оставить одно, оно вбирает энергию девяти вычеркнутых. В результате читаешь коротенькие, на полторы страницы, эссе Самуила Лурье – и полное ощущение, что прожил с героем жизнь и знаешь о нем все.

Удивительное свойство его письма: всегда видишь, как безупречно сделана каждая фраза, но степень этой безупречности такова, такова идеальная найденность каждого слова, расположенного в единственно необходимом порядке, что – исчезает сделанность. Начинает казаться, что этого текста не могло не быть, что он существовал всегда, где-то – а сейчас буквы проступили на странице, как исчислено, взвешено, разделено. То есть текст кажется нерукотворным.

Этим волшебством проникнута не каждая вещь: те, что он включал в сборники, – да, конечно. А в политической публицистике порой недоставало сил, и угнетал дедлайн, и не удавалось разогнать фразу до нужной скорости: соображения были на месте, и слова правильные, и шутки пошучены, но все вместе двигалось урывками и будто с одышкой. Он страдал – а как иначе? И скрыть страдание не удавалось – например, когда некая газетная редакторша уклонилась от печатания одного его маленького сочинения, хотя всяк читающий по-русски понимал, что даже не самый сильный опус Самуила Лурье стоит всей ее газеты. Поскольку никто не писал по-русски лучше.

Все полвека его литературного труда. Он, кажется, не знал ученичества, за которым следует так называемая зрелость, но явился, как Афина из головы Зевса, сразу в доспехах и с мечом. Это легко доказать: в сборниках соседствуют сочинения, разделенные многими годами, десятилетиями даже, но никогда не определить, что прежде и после чего написано, – совершенство: сила и гибкость мысли, пленительная, или язвительная, или даже уничтожающая ирония, правдивость восхищения и окончательность печали – везде равны.

Впрочем, некоторую – необычайную – эволюцию его стиль однажды проделал. В начале нулевых он сочинил С. Гедройца – учителя словесности, якобы живущего в недрах Ленинградской области, который одну ночь в месяц посвящает написанию рецензий на три книжки. Все равно какие. С. А. шутил, что Гедройц – как дачный костер: в нем горит и хворост, и листва, и дырявый сапог, и сигаретная пачка. Рецензии помесячно печатались в журнале «Звезда», потом вышли двумя томами. Гедройц был тот же Самуил Лурье (горжусь его надписью на книге мне, «разгадавшему этого автора прежде всех», – это случилось на втором, что ли, тексте), но вдвое моложе – как и следовало из их биографий. Голос помолодел вдвое – усталая грусть, часто безнадежность сменились бодрой энергией и озорством почти мальчишеским. Не откажу в удовольствии наконец предать гласности еще один анекдот – выдающийся, с моей точки зрения. У некой поэтессы вышел сборник, его передали Лурье. Поэтесса ждала отклика – в литературной среде его слово стоило много, и, например, Бродский высоко ценил его сочинения о себе. Но Самуил Аронович опоздал с рецензией в журнал, куда она предполагалась. Однако раз книга прочитана – он перепоручил отзыв С. Гедройцу. Что тот и сделал. И поэтесса, встретив С. А. в каком-то собрании, язвительно заявила: вот, мол, вы про меня не написали, зато какой-то Гедройц написал, да так, как вам – никогда. Представьте ликование Гедройца и его отца.

Потом эти гедройцевские легкость и бесшабашность пригодились С. А. в романе «Изломанный аршин» (сам он назвал его «трактат с примечаниями»). Такой ритмической подвижности, таких чудес синтаксического остроумия, такой композиционной смелости, когда притом все арки сходятся в замковом камне, наша проза не знала, кажется, со времен Набокова. Самое поразительное – что Лурье писал текст, как некогда Достоевский «Преступление и наказание»: по главе в каждый номер журнала («Звезда»), то есть весь воздушный замок композиции надо было держать в голове изначально, не имея возможности что-то переделать в уже напечатанном.

Но смелость «Аршина» еще и (или – прежде всего) содержательная. Автор взялся восстановить репутацию Николая Полевого, журналиста и драматурга первой трети XIX века, которого советское литературоведение, казалось, навеки записало в ренегаты и подлецы. С. А., будучи профессиональным филологом, выпускником Ленинградского университета, много лет зарабатывал на дачу для детей писанием чужих диссертаций – кандидатских и, если не ошибаюсь, даже докторских (притом пробовать остепениться самому не считал нужным). Стоит ли удивляться его скепсису в отношении «ученых» – служителей, как он ехидно называет ее в «Аршине», старухи СНОП (Советская наука о Пушкине) и прочих таких же лживых и глупых старух. Когда-то я обратил внимание на то, что письмо Пушкина к Плетневу перед женитьбой и последний монолог Подколесина местами совпадают дословно – что это значит? С. А. воскликнул: поздравляю, вы первый заметили! Я изумился: а как же Пушкинский Дом, всякие доктора-академики – разве это давно не известно и не объяснено? – «Ах, перестаньте, ничего этого нет. Я совершенно уверен, что достаточно сосредоточиться на пятнадцать минут, и вы сделаете литературное открытие». Собственными многочисленными открытиями он просто делился – никогда ни звуком не давая понять, что это его заслуга. Просто: глядите-ка, что получается. (Так, несмотря на многие десятилетия трудов старухи СНОГ – Советской науки о Гоголе, именно он установил, что наречение Акакия Акакиевича по святцам – вымысел, в святцах ничего этого нет. И столь же удивительные новости – в его разборе «Бедных людей». Собственно, отысканные сведения такого рода, порождающие ослепительные гипотезы, – импульс к написанию почти каждого рассказа.)

Многие открытия не только не были торжественно объявлены таковыми, но и публиковались, так сказать, частным порядком. Одним из слагаемых его великолепной образованности было доскональное знание Петербурга. Оно порождено – и одновременно питалось – чувством Города. Он буквально дышал его метафизикой, и герои петербургского текста сразу опознавали в нем своего. Однажды втроем – он, Григорий Козлов и я – отправились в квартал «Преступления и наказания». Гриша – как режиссер спектакля, поставленного в свое время по этому роману (и заодно другого – по «Идиоту»), С. А. – в качестве проводника, я – пришей-пристебай. Стоило нам сделать шаг от Сенной в какой-то проулок, к Самуилу Ароновичу – безошибочный выбор – кинулась потасканная кабацкая теребень женского пола, принялась что-то горячечно лепетать, минута ушла, чтобы понять, что она просто в дымину пьяна…

У него имелась стройная концепция: Достоевский, сидя в эркере у себя на Мещанской, видит дома, где обитают прочие действующие лица. В том числе дом Раскольникова – но С. А. убедительно доказывал, что это вовсе не тот, где доска за подписью акад. Лихачева, а соседний, равно как и «дом старухи-процентщицы», который показывают экскурсоводы, – не он: в его невысокую арку никак не мог въехать «огромный воз сена», а совсем другой, на какой-то из трех (к стыду, сейчас не припомню) Подьяческих, и там же лежал «только что раздавленный лошадьми» Мармеладов. (Само собой, мы выпивали – ставя бутылку с закуской на гранитные столбики ограды Екатерининского канала, и кончилось тем, что старшие мои товарищи выпили на ты.)

Это неприятие заранее предуказанных мест в иерархиях, ярлыков, пусть бы и 150-летних, исторической неправды, это желание проверить, исследовать и понять – тоже, конечно, следствие свободного ума. Который, таким образом, несоветский. У него были абсолютный слух, абсолютное обонянье на советское – на интонацию как отражение способа думать. Роман Самуила Лурье «Литератор Писарев» (очень им самим любимый) вышел в 1987-м, написан вообще в 1970-е, и герой, заметьте, «революционный демократ», пламенным пером приближавший ВОСР (поскольку в СНОЛИ – Советской науке о литературе – каждый либо приближал революцию, либо ей препятствовал, соответственно был награжден или заклеймен). Но в книге нет ни одной советской запятой: непостижимо, как можно было написать ее такой – в такое время. А герой – трогательный даровитый мальчик с неустойчивой психикой, революцию вовсе не готовивший, а просто помешавшийся на почве несчастной любви. «Как будто в мозг ворвался другой человек», – скажет С. А. много лет спустя про одного нашего общего знакомого, внезапно повредившегося рассудком.

Вообще дар предвидения у Самуила Лурье – почти пугающий. В «Писареве» Тютчев рассуждает о единомыслии: «…только оно в нынешних грозных обстоятельствах спасет Россию. Сами видите: войска, общество и даже весь народ настроены патриотически, как в двенадцатом году. ‹…› обстоятельства послужили поводом высказаться великой нашей национальной мысли – союз народа с монархом несокрушимо крепок, и эти печали укрепили его еще более». А заглавный герой думает: «Что за счастие нашему правительству: то пожары и прокламации, то восстанут кровожадные поляки, – отечество постоянно в опасности, рука всевышнего неутомимо приходит на помощь, сплошные напасти да чудесные избавления. Это очень удобно. Эти бранные тревоги – сильное воспитательное средство: человек привыкает отождествлять спокойствие государства с личным покоем и прилепляется душой к существующему порядку вещей. Какой ни есть, а порядок, думает он и соглашается, бедный дурак, платить за него чужими человеческими жизнями».

Или в «Изломанном аршине» (2010) – история про Ивана Киреевского, вздумавшего издавать журнал «Европеец» и поместившего в первом же номере свою статейку «Девятнадцатый век» об устройстве Европы. Которая вызвала ярость царя – необъяснимую и неадекватную, «но он взбесился – должно быть, оттого, что этот абзац описывал какую-то невероятную реальность: в которой его, Николая Первого, императора, – нет, и звать его никак. И ничья жизнь от него не зависит».

Повесть «Меркуцио» написана уже в Америке, уже в борьбе с болезнью, между облучениями и химиотерапией. Удивительно: будучи за семьдесят, умирая, зная это, можно обстоятельства обратить к движению вперед, к еще большей творческой свободе.

Он признавался, что очень стеснителен. В лекциях и прочих публичных выступлениях, если текст был написан заранее, спешил, почти тараторил, казалось, ему неудобно занимать собравшихся собственной персоной. Но случались, и нередко, моменты, когда он замедлял темп: «Вот мне только сейчас пришло в голову…» – и начинал думать вслух. Вдохновенно. И становился прекрасен. Два сезона в Петербургской филармонии существовал абонемент «Концерты с сюжетом»: программы, организованные вокруг какой-нибудь литературной темы («Ромео и Джульетта», например, или Гофман, или карточная игра и т. п.), предварял рассказ-рассуждение Самуила Лурье. И вот он перед огромным Большим залом (многие, кстати, ходили на эти концерты ради его вступительных слов) вдруг оказывался словно в каком-то умозрительном пространстве, в котором, как упругие серебряные нити, пересекаются мысли. Одна цепляет другую, мы следуем за ними – и на наших глазах вдруг блеснет догадка. (Разумеется, никому не пришло в голову записать эти филармонические выступления, чтобы составить из них книгу.)

Еще поразительнее такое происходило перед камерой. Несколько раз для всяких телевизионных программ снимал С. А. – он слушал вопрос и, глядя на тебя, будто камеры не существует, начинал размышлять. Содержание – оценки, идеи, концепции, облеченные в готовую отточенную литературную форму, – возникало онлайн, в режиме реального времени.

В макрокосме С. Лурье самое важное, что есть на свете, – ребенок. Ради него работа, литература – чтобы купить ему хорошие чужие книжки и написать свои. Его надо уберечь (например, от уродующей сознание и корежащей душу советской школы). Он – как цель и смысл – всегда присутствует по умолчанию, но иногда появляется вживую. В эссе «Золоченые шары справедливости» об Андерсене «больше двадцати лет тому назад одна маленькая девочка сказала своему отцу, что сказка “Дюймовочка” – слишком печальная», потому что автор напрочь забыл про маму Дюймовочки. «И легкомысленный отец – а это был я – впервые в жизни припомнил…» В рецензии Гедройца на цикл Сергея Козлова о Ежике и Медвежонке, справедливо названный бессмертным (а рецензия циклу конгениальна), о Козлове так: «…сам он, похоже, притерпелся к положению литературного бэбиситтера. Эта профессия много лет кормила его и укрывала от хищного взгляда дураков. Он выбрал себе в читатели малыша – и сохранил свободу. Малыш понимает его, как никто, и дарит любовью, – но безотчетной». И еще несколько таких промельков – например, Писарев в камере Петропавловки в полубреду хочет погладить вещи из детства: «лакированный красного дерева бок старинных стенных часов, волшебно-гладкий локоть бронзового негритенка…»

А в «Меркуцио» есть эпизод, где, преодолев стеснение, впервые на страницы допущен автор в таком вот виде: в день похорон Сталина «я не был в школе. То ли накануне опять избили, то ли простудился – не помню. Лежал, короче говоря, в постели (в железной кровати)». Заревели гудки – «Я поднялся, встал босиком на пол и стоял – двуногий без перьев читавший Шекспира идиот в исподнем – по стойке “смирно”, пока они не кончили выть. Мне было одиннадцать лет – правда, еще не полных».

Тому самому письму Грефу суждено было стать последним опубликованным при жизни произведением Самуила Лурье. Какой достойный венец полувекового литературного пути! Это победа всего, во что он верил (на самом деле – что знал): сильнее злобы страстной благословение певца. У них – всё, а у поэта – дар слова, и безупречно выбранные слова, клокочущие яростью и охлажденные презрением, разят наповал. И этот убийственный удар заставляет адскую машину… нет, не остановиться, конечно, но она не может его игнорировать. И даже отвечает. Незримым эпиграфом к этому сочинению можно бы поставить слова Годунова: «Я царь еще». Последняя отрада – что его талант и жизнь его не разошлись во времени, и второй не было без первого.

И еще одно утешение.

Он умел с такой полнотой, с такой точностью интонации, со всеми обертонами заключить в текст свой собственный голос, что для тех, кто его знал, не составляет ни малейшего труда его услышать, раскрыв любую из книг на любой странице, – лучший нам всем подарок. Вообще-то я уверен, что для тех, кто не знал, – тоже. Это, конечно, залог… не «может быть» – несомненно.

«Петербургский театральный журнал», сентябрь, 2015

Сергей Чупринин. Мастер

– Но ведь он же мастер, мастер?

– Это не имеет значения…

(Из разговора)

Из того, что по русским меркам положено сделать заметному критику, Самуил Лурье не преуспел почти ни в чем.

Не открыл нового Гоголя.

Не разрушил – так, чтобы дотла – ни одной дутой репутации.

Не создал или не возглавил, перехватывая инициативу, своего литературного направления.

Не воспитал учеников – чтоб было после у кого учиться.

Не выработал собственную стройную или хотя бы противоречивую, но полномасштабную эстетическую концепцию.

Его статьи, рецензии, книги – отнюдь не энциклопедия русской (ну пусть только литературной) жизни.

И отнюдь не депо крылатых слов, новых терминов и понятий, которые с непременной ссылкой на него вошли бы если не в общелитературный язык, то, по крайней мере, в профессиональный жаргон нашего цеха.

Пишет, правда, хорошо.

Может быть, лучше всех.

Что там, впрочем, может быть? – если именно ему дан редкий дар так расставлять «лучшие слова в лучшем порядке», что чудится, будто эта старинная формула Кольриджа охватывает собою не только стихи, но и любое литературное сочинение.

Например, рецензию.

Искусство, с каким Лурье сплетает слова и выстраивает интонацию, всякий раз новую, в рецензии на самую чепуховую книгу, часто кажется избыточным. Даже раздражает – как охота на мух со свернутой в трубочку рукописью гениального стихотворения.

Ему, может показаться, все равно, о чем (или о ком) писать: «…на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса – вот и лунная ночь готова…» Задача убедить кого бы то ни было в чем бы то ни было явно не ставится, до растолковывания азбучных (для него) истин он не опускается, в полемики не вступает и никого в свои единомышленники не вербует.

Поэтому, вероятно, никто не кидается читать расхваленную (или осмеянную) им книгу, и мнение его никак не сказывается ни на увеличении объема продаж, ни на расстановке сил (имен, произведений или, простите меня, дискурсов) в текущей словесности.

Зато, хотя бы единожды прочтя вязанку его рецензий, ты обречен вновь и вновь искать это имя, досадуя, что книги С. Лурье издаются такими гомеопатическими тиражами, а его alter ego С. Гедройц то возникает, то в очередной раз исчезает с журнальных страниц.

Вот, кстати, о С. Гедройце.

Сей потомок некогда славного великокняжеского рода, отнюдь не еврей и, возможно, даже не петербуржец, затем, я думаю, и был пущен в жизнь, чтобы взять на себя малоинтересную Самуилу Лурье обязанность говорить о преходящем и скоропортящемся, то есть о современной литературе.

Ее, впрочем, и С. Гедройц не слишком жалует. Настолько, что актуальная словесность чаще всего предстает у него «как дурдом беспривязного содержания, где симулянтов больше и они опаснее больных».

Всякое правило, впрочем, не без исключений, и С. Гедройц охотно приветствует своих в литературе – например, Александра Архангельского, Владимира Шарова, Алексея Цветкова, Александра Кабакова, Леонида Юзефовича, Кирилла Кобрина и, само собою разумеется, загадочного Фигля-Мигля.

Тех, кто, на его вкус, тоже хорошо пишет. Ergo: хорошо думает.

Зато все остальные, чьими очередными сочинениями балует нас книжный рынок – от Людмилы Улицкой до Владимира Сорокина, от Олега Ермакова до Захара Прилепина, – похвалы от С. Гедройца не допросятся.

Владимир Войнович?

«После ужина горчица».

Наум Коржавин?

«Не смею судить, какой он поэт, и верю общему мнению, что замечательный. Прозаик же, к сожалению, так себе. Без чувства фразы. Равнодушный к качеству слова».

Дмитрий Быков?

«Его романы “прозой” все-таки не назовешь».

Павел Басинский?

«Его “Русский роман” – это “атака некрасивого и скучного вздора”».

«Русская Швейцария» Михаила Шишкина?

«Ну да, не Карамзин. ‹…› Но все же очень, очень приличная книга. Почти не скучная – при такой-то толщине».

Виктор Пелевин?

«Иногда просто не верится, что это – русская проза, так она холодна и неуклюжа».

И это ведь самые первые имена, краса и гордость отечественного белль-летра! Что же до вторых, третьих, шестнадцатых по счету… С. Гедройц и готов иной раз вроде бы даже признать благородство писательских помыслов, порассуждать о значимости темы, «разделить с автором удовольствие от его бесчисленных микроудач», но вот беда – «пока читаешь – конечно, подташнивает…»

И это, как вы понимаете, снобизм. Подумаешь, подташнивает его; не велика цаца – в сравнении с тем, как многолика и кипуча сегодняшняя литературная жизнь, сколько в ней трендов и брендов, многообещающих новых имен и интересных, черт побери, начинаний.

Рецензируя мою книжку «Русская литература сегодня. Жизнь по понятиям», где эти самые тренды и бренды представлены всею своею роскошью, С. Гедройц, помню, только и делал, что, любопытствуя, ахал и прицокивал языком: ну надо же!.. – и «элитарная литература» в России есть, и «гламурность» просматривается, и «галлюцинаторный реализм» не мешает «континуализму», и существует, оказывается, «такая умопостигаемая сфера бытия, в которой считались более или менее реальными объектами Оксана Робски, Сергей Минаев, Александр Проханов, Дарья Донцова и т. д.».

Все ахал, все прицокивал – чтобы подвести свой суховатый итог: «пестрая, крикливая, наглая нищета».

Я как с С. Гедройцем, так и с Самуилом Ароновичем Лурье, конечно же, не согласен. Но он и не нуждается в согласии – ни в моем, ни в чьем бы то ни было еще.

Ибо заранее готов и в собственном провинциализме повиниться, и снять шапку перед надвигающимся прогрессом:

«А лично я не против.

Во-первых, потому, что меня не спрашивают.

Во-вторых – если даже и спросят, все равно сделают, как хотят».

Что, разумеется, не освобождает его от обязанности стоять на собственной позиции – пусть даже ложной или – пожалуйста, пожалуйста! – снобистской.

Эту позицию, применительно к движению литературы от русской к советской (а теперь, прибавим, уже и к российской), очень просто сформулировал когда-то Мандельштам: «Была вся кровь, вся непримиримость, а стала пся крев, стала всетерпимость…»

Эту бронебойную фразу Лурье нигде, кажется, не цитирует. Может быть, ввиду ее (для него, конечно же) самоочевидности. И в отношении к реальности нынешней: «На все сигналы из так называемого информационного пространства ответ один, как у бедной Агафьи Тихоновны: – Пошли вон, дураки!» И тем более в отношении к литературе былой, не позволяющей себя забыть. Той литературе, что, собственно, и составляет для Самуила Лурье смысл его единственной, другой не будет, жизни.

Люди, для которых мир русской (и/или зарубежной) классики стал и сном золотым, и точкой приложения умственной и эмоциональной энергии, у нас, слава богу, не переводятся. Для этих, как изящно выражается Лурье, «культурных недобитков» и написаны, собственно говоря, его книги «Литератор Писарев», «Разговоры в пользу мертвых», «Успехи ясновидения», «Изломанный аршин», эссе о Дельвиге и Андерсене, Вольтере и Булгакове.

«Я ведь в каком-то смысле полагаю, что я тоже голос многих сознаний, иначе никому не было бы интересно читать то, что я пишу».

Но есть и разница – в степени поглощенности далеким и, как иной раз чудится, никогда не бывшим, при которой это самое далекое (да и бывшее ли?) становится естественной и, более того, единственно приемлемой средой обитания. Как это было у старого питерского историка Владислава Михайловича Глинки, про которого рассказывали, что он знает на память скрип рессор и колес всех типов старинных экипажей, и который, по словам Лурье, «производил впечатление человека, прибывшего в Ленинград на машине времени прямо из русского девятнадцатого века (с продолжительной остановкой в восемнадцатом)».

С самим Лурье приключилась, похоже, та же история.

«Я вежлив с жизнью современною, но между нами есть преграда…» – мог бы он, вероятно, повторить за поэтом. Отчетливо понимая, что эскапизм, превратившийся в норму личного интеллектуального поведения, многое отнимает. Но многое и дает – например, непринужденность в обращении с классиками, осознаваемыми как современники. И, если угодно, как соседи, как почти что родственники или – свят, свят! – даже собутыльники.

Помните нецеремонную лихость, с какою вымышленный С. Гедройц, что отвечает за современность, раздавал обидные диагнозы почтенным членам Союза писателей Москвы и Союза писателей Санкт-Петербурга?

С почтенными персонами из книжного шкафа сам Самуил Лурье поступает отнюдь не менее круто:

«Ничего не жалея, не брезгуя ничем, Фет разменивал жизнь на ассигнации мстительного тщеславия»;

«Тютчев жил, вращаясь и жужжа, словно игрушечный волчок»;

Зощенко «истратил весь талант на борьбу с талантом».

Ну и так далее.

Никакой почтительности («…я думаю, вот чего во мне нету, так это благоговения. Мне кажется, что нет более мертвого и непродуктивного чувства, чем благоговение»). Всякое лыко в строку. Мысль и интонация будто вибрируют на грани амикошонства, почти нигде не переходя эту грань лишь в силу того, что Лурье своих грешных и неудачливых героев, смешных и (часто, часто!) вполне себе малоприятных в общении, не просто любит, а – простите мне это салонное слово – обожает.

Или, скажем по-другому, боготворит.

Может быть, именно потому боготворит, что знает все их дурные и слабые стороны. И – помнит классический завет:

«Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. ‹…› Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

Насчет того, чтобы оставить любопытство толпе, у Лурье получается не всегда.

Зато Лурье точно знает, что они, великие и те, что помельче, но тоже сохраненные историей, малы и мерзки не так, как мы, – иначе.

Вот типичный ход его мысли – например, о Мандельштаме:

«…высокомерный, самовлюбленный, совершенно ничего не умел, только сочинять, – ничего другого и не делал, – вечно требовал в долг без отдачи, – вздорный, нелепый, вульгарный, – вообще непонятно было, кто дал ему такую власть над русской речью».

Ему, вздорному Мандельштаму, ему, брюзгливому Щедрину, ему, эгоистичному Бродскому, а не добродетельному NN или образцово положительному XY – вот кому власть дадена! Запомнили?

Есть старая шутка о том, что Лев Толстой лишь тем отличается от Константина Левина, что это Толстой написал «Анну Каренину», а вовсе не Левин.

И Пушкин мог сколь угодно делать глупости, ошибаться, попадать впросак – но это он написал «Евгения Онегина» и, исключительно на случай, «К вельможе», а не мы с вами.

Почувствовали разницу?

И более того.

В споре автора и сонета – надо ли напоминать пастернаковское стихотворение «Шекспир»? – Лурье всегда на стороне бессмертного творенья, а не смертного (и бывает, что жалкого) творца. Напомню все же этот диалог в лондонском трактире:

Сонет говорит ему:

…Я признаю

Способности ваши, но, гений и мастер,

Сдается ль, как вам, и тому, на краю

Бочонка, с намыленной мордой, что мастью

Весь в молнию я, то есть выше по касте,

Чем люди, – короче, что я обдаю

Огнем, как, на нюх мой, зловоньем ваш кнастер?

Вот, собственно, и вся разница: между тем, что обдает огнем, являясь, уже по Мандельштаму, «всей кровью», и тем, что вызывает всего лишь любопытство, пусть даже и самое доброжелательное.

Стоило бы, раз уж мы ударились в патетику, добавить, сколь завиден удел человека культуры, которого от мирской тщеты и юдоли всегда защитит мир, где сонеты покровительственно разговаривают со своими авторами и где – если таланта хватает, конечно, – можно чувствовать себя мастером в кругу мастеров.

Но я не буду ничего добавлять. Чтобы не умножать число пошлостей сверх необходимого. И поскольку решительно ничего завидного в этом уделе нет.

«Пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По», – сон золотой, конечно, как и было сказано, но выныривать из него еще гаже, чем из сна обычного. И действительность видится непереносимо тусклой, и обида от стычки чувства собственной авантажности с чувством собственной же мизерабельности кажется особенно нестерпимой.

«Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином». Так Довлатов написал о Ленинграде-Петербурге. Но и о петербуржцах тоже.

Впрочем, только ли о петербуржцах?..

Так мы выходим на движущий мотив всей, а отнюдь не исключительно литературной эссеистики Самуила Лурье.

Мотив надсады, бессильной и оттого еще более жгучей неприязни к тому, как непоправимо не одна русская литература, но и русская жизнь отпали от классической нормы.

Уродливые питерские новоделы, гомерическое раздолбайство, тотальное воровство и еще более тотальная потеря чести – и все это на фоне того, какой могла бы (и должна была бы) быть наша Россия.

Летит в туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход –

Чудак Евгений – бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет! –

это про лирического героя Самуила Лурье и про тех, с кем он ощущает свое корневое родство, чьими глазами видит окружающий нас мир.

Не раз и не два в своих статьях и интервью, потому что важно, Лурье сказал о том, что ненавидит, – цензуру и госбезопасность. Но это ненависть биологического, что ли, порядка: «Это уж как два вида, они, скажем, рыжие муравьи, а мы черные муравьи, или как-нибудь еще», так что и смотреть на них можно лишь, «как смотрело бы какое-нибудь бедное насекомое на формулу карбофоса».

И есть, помимо холодной межвидовой, ненависть внутривидовая, страстная, переворачивающая душу. К тем, кто тоже вроде бы давал «присягу чудную четвертому сословью», тоже читал (а может быть, и сейчас читает) правильные книжки и тоже любит называть себя русской интеллигенцией – но предал и продал эту клятву: ну, например, за чечевичную похлебку.

Как пушкинских времен Уваров.

Как булгаковский Латунский.

Как Петр Петрович Павленко, давший имя улице, на которой жил Пастернак.

Доносчики, растлители, эксперты по мокрушечным делам… – Лурье пишет о них нечасто, но так, что голос дрожит от неутолимого бешенства, и бешенство это передается читателям.

Так уж, видно, устроены «чудаки Евгении», что им и без бешенства этого свой век не прожить – как без «пресловутого чувства чести».

Смешные они, эти Евгении, жалкие; каждый «всегда одинок, и всегда один; а если как-нибудь случайно и познакомится, предположим, с девушкой, то непременно с падшей, либо, так сказать, с падающей, – и ринется спасать и жертвовать собой, – и, разумеется, выйдет конфуз, и много горя от благородства…»

Или вот еще – сказано опять же о литературном персонаже, но снова как бы и о себе, и о своих:

«О, да, он мизантроп. Он циник. Типичный представитель городской бедноты в эпоху первоначального ограбления. Человек дефолта.

Так называемую действительность он переживает как оскорбление – не то чтобы незаслуженное, а как бы адресованное не совсем ему».

Но кроме как с этими людьми жить Самуилу Лурье не с кем и незачем.

Одним всего лишь утешаясь:

«Пока в России разрешают свободно читать Пушкина – будем верить, что потеряно не все».

2012

Игорь Шайтанов. О моем блестящем и печальном друге

С Саней Лурье мы жили в разных городах. Он – в Ленинграде/Санкт-Петербурге, я – в Вологде и Москве. Этим определялся пунктирный график нашего общения. Не виделись годами, а однажды лет двадцать – вплоть до пушкинского юбилея в 1999-м. Редкие встречи превращались в регулярное общение в связи с какими-то повторяющимися событиями. В 1970-х это были продолжавшиеся по месяцу семинары молодых критиков, а с 2007-го – события Букеровской премии.

Первую встречу помню отчетливо и могу датировать почти до дня – начало ноября 1972 года в Комарове, в Доме творчества писателей. Той встречей и последующим общением мы были обязаны партийному постановлению о критике, которая в очередной раз «отстала» и ее необходимо было подтянуть. Вспомнили о молодых, решили их наставить на путь истинный. Так я оказался в Комарове.

Вышел к завтраку, часам к девяти, в холл. И там вижу такую сцену. Сидит человек в шубе, даже не из XIX, а из XVII века. Пожилой господин с тростью, на которую опирается обеими руками. Картинный боярин, хоть на картину Сурикова. А перед ним стоит молодой человек, гибкий, подвижный, как будто всем телом следует за каждым своим словом (передаю, конечно, только смысл той беседы): «Но вы понимаете, Рубенс – это ведь цветущая плоть, а в то же время – барокко. Как совместить цветение плоти и барокко с его пристрастием к смерти?»

Господин в шубе парирует: «А вы всмотритесь в полотна Рубенса, в этой плоти уже проступает зелень».

Через несколько часов знакомлюсь с молодым человеком – Самуил Лурье. Спрашиваю его, с кем он беседовал утром, оказывается – Александр Антонович Морозов, специалист по барокко и по пародии. В 1930 году вышла его книга – с Бегаком и Кравцовым – о русской литературной пародии, она у меня есть. А потом он был знаменит тем, что написал книжку о Симплициссимусе, она целиком вошла в подготовленный им том серии «Литературные памятники».

Лурье, хотя и был в быту Саня, всегда представлялся своим паспортным именем и часто с отчеством – Самуил Аронович. Позже мне объяснил: чтобы антисемитов не сбивать с толку. А вообще-то на тех по-молодому вольных семинарах мы трое – Лурье, я и Валентин Курбатов, хотя и составляли тесную дружескую компанию (нас незамысловато именовали тремя мушкетерами), обращались друг к другу подчеркнуто на вы и часто по имени-отчеству. С Лурье мы перешли на ты много лет спустя. Он сказал: «Слушайте, мы столь лет дружим…» А с Курбатовым так и остались – «вы» и преимущественно Валентин Яковлевич. Это было в пику молодежно-писательскому панибратству. Но вот такой был тройственный союз, который в более поздние годы, наверное, было бы трудно представить.

Из Комарова наш семинар переместился в Дубулты, насколько помню, проводился раз в два года в осеннее несезонное время. Месяц – огромный срок. Каждый, если не привез с собой, должен был написать и обсудить текст статьи. Делалось это не зло, но придирчиво, подчас остроумно, но было немало и советского официоза – встречи, наставления.

Но свободного времени было много. Ходили, гуляли по побережью полузамерзшего Балтийского моря, разговаривали о том о сем. Кто-то, я уже не помню кто и как это было, пошутил, что у нас складывается манифест. «А почему бы не назвать его “Платформа Дубулты” – с насмешливым кивком в сторону старых партийных расколов?» (Все мы и не раз сдавали в университете историю КПСС, так что все было памятно.) Общая шутка, а почему бы и нет? Мысль вырастает из речевого потока, а не из злокозненного намерения. Мы напечатали именно столько экземпляров, сколько берет «Эрика», 4–5, раздали, кто-то кому-то передавал, читали…

Вот эти предварительные наброски: первый – Лурье, второй – Курбатов, третий – Шайтанов.

ПЛАТФОРМА ДУБУЛТЫ

1

Литературная критика – старинное занятие образованных людей, но следует помнить, что с древними науками: теологией, астрологией, черной магией, церковным и судебным красноречием, а также и с такими промыслами, как торговля индульгенциями, толкование сновидений, гадание по руке, гробокопательство и шпагоглотание, – наша увлекательная профессия не имеет ничего общего.

Статистики, техники-смотрители, управдомы, чревовещатели, факельщики, плакальщики, лжесвидетели, болтуны и наемные убийцы не вправе называть себя литературными критиками.

Ученый создает понятия, чтобы обнять ими весь мир.

Поэт воображением пресуществляет жизнь в себе и себя – в слове.

Критик высказывает мнения.

Жулик ворует, сыщик следит, убийца нападает, море шумит, женщина любит, а критик высказывает мнения.

Он говорит о том, что ему мнится, что кажется, чудится, мерещится. Он говорит – что думает. Он – простофиля по профессии. Самый злоязыкий, ядовитый, проницательный критик робок и бесхитростен, он не уверен в своих мнениях и в том, что они кому-нибудь нужны. Он бы и рад промолчать, затаиться, принять на веру чужие слова. Но какая-то сила безжалостно и коварно понуждает его видеть вещи не так, как их видят другие, и без конца проговариваться об этом.

Единственное право, единственный долг, единственная судьба критика – иметь собственное мнение и уважать его.

Таким образом, литературная критика есть самостоятельное размышление о предметах, относящихся к литературе, и высказывание самостоятельных мнений, облеченных в литературную форму.

2

Литературной критике надоело рядиться в глухие проповеднические сюртуки, ханжеские двубортные костюмы и циничные замшевые тужурки.

Оглядываясь на суровых озорников прошлого, на язвительные тени Рабле, Вольтера, Пушкина, она ищет новых одежд, которые не стесняли бы ее шага и дыхания.

Отчего и на молодом лице должна лежат каинова печать вечного старчества, брюзгливой укоризны, почтительной скуки?

Сегодня литературная критика прощается с бесполым жанром статьи, чтобы вознести любимца одой, поразить негодяя эпиграммой, передразнить сатиру гротеском.

Критику грустно, и он плачет, радостно – и он озорует.

«Литературная критика – есть род литературы». Какое прекрасное общее место! Отныне критика намеревается превратить эту риторическую фигуру в живую плоть журнального выступления.

Читатель соскучился искать на последних страницах изданий простые человеческие лица, отчаялся услышать смех, сдерживаемые слезы, ехидное гмыканье, веселое ругательство.

Молодая литературная критика без злости прощается с прошлым и протягивает читателю дружеский фиал, склянку яду, ложку дегтю или бочку меду – в зависимости от того, в чьем произведении она черпает вдохновение.

Золушка, она решается явиться на бал, чтобы в блестящем зале высокомерных глупцов пробудить зависть и негодование, а в отзывчивом сердце – нежность и волнение. Она уходит, когда вокруг опускается ночь, но она оставляет туфельку, которая никому, кроме нее, не по ноге.

3

А пока мы сумерничаем вместе со всеми. И пишем вместе со всеми. Не хуже, не лучше. С трудом и горечью. От рецензии – к статье. Триста рублей за лист – предел желаний, именины сердца. Все, что говорим о критике, говорим о себе.

Стиль чванливый и скудный. Его невозможно сломать, расщепить. Безнадежно забиваем клинья вводных слов и инверсий в слабой надежде разорвать его насильственные узы. Пробить малюсенькую щель, в которую смогла бы просочиться мысль. Тщетно.

Подоходный стиль обручами штампов стягивает мысль. Фразы ложатся правильные и бодрые. Пишем, как велит монотонный лязг стиля, как пишут все. Бледные царапины, которые удается нанести на его безобразно гладкую поверхность, можно отыскать лишь с превеликим трудом. Вскоре их перестает различать сам автор.

Наш стиль – это не человек. Стиль – это его отсутствие. Безотрадная равнина унылого трюизма. Остается радоваться только тому, что плетемся по ней не в одиночку, а в общей толпе. Неразличимые, ненужные.

Но в этом-то все и горе.

И.-В.-С. КЛИШЕ

Побережье ОКАЯНИИ

Осень 7482-я

Вот такой текст, шутка по серьезному поводу. Но нашему семинарскому начальству он, особенно названный «платформа», невинным отнюдь не показался.

Руководитель и организатор семинара, секретарь Союза писателей РСФСР по критике Валерий Дементьев отреагировал так: «Вы этого не писали, я этого не читал. Чтобы больше этого не было: “Платформа Дубулты”… Да упаси Бог». «Платформа» – пугающее слово из старых партийных дискуссий, которые известно, чем кончились.

В Дубултах, помимо семинаров, проходили и творческие вечера. Приглашали писателей, в основном из тех, кто в это время оказался в Доме творчества или заезжал туда.

Однажды приехал Иван Драч, знаменитый украинский поэт. В 1990-е он был одним из лидеров украинского национализма. И вот творческий вечер, Драч читает стихи, ему задают вопросы. После окончания мы с Саней Лурье выходим из зала, за нами – Виктор Васильевич Гура, профессор-шолоховед, который говорит: «Вот это стихи! Как он пишет! Какое стихотворение про лук!» Было у Драча такое лихое для чтения на публику стихотворение: лук, луковый суп – народная еда, революция. Такая ловкая мифологема: с одной стороны – мифотворчество, а с другой – правильная идеологическая программа.

Французский народ наелся лукового супа и пошел громить Бастилию. Не помню точно, там были какие-то сочные детали в описании самого лука.

Драч писал, видимо, на двух языках, и стихотворение было по-русски. Отвечаем мы с Саней Гуре: «Да что тут такого, мы вам к утру не хуже изготовим». – «Ну это вы зарвались, зарвались…» – говорит он. А семинар уже подходил к концу, мы все были без денег, поэтому мы ему в ответ: «Бутылка водки, и будет к утру по стихотворению от каждого». Нас двое, и Валентин Курбатов третий. Гура говорит: «Хорошо». Ну вот мы и изготовили стихи про воблу.

Не могу вспомнить, кто из нас это придумал. Смеялись, веселились, выпили по рюмке, кто-то сказал: «Давайте про пиво напишем. А лучше про воблу, это же красиво». Ну вот как-то так. Вы понимаете, по идеологическим программам этого не делали… Это все из разговоров, из болтовни. А наутро Гура принял работу, подивился качеству и честно выставил гонорар.

Вот наш поэтический результат.

В. Курбатов

ЭКЛОГА О ВОБЛЕ

Вобла – луковица морей.

Из украинского поэта

Серебряная, ты свободна в своих изумрудных глубинах, пока, снедаемые любовью к тебе, тебя не венчают на царство, вынимая из вод, как сверкающий клинок из ножен.

Когда Кориолан отвергал низкую любовь черни, он знал, что он отрицает. Теперь и тебе предстояло изведать горестный вкус привязанности.

Твое платье темнело от жадных объятий.

Узница трюмов, ты забывала латинские одежды таинственной ихтиологии и умела носить платье простолюдинки.

Счастливые соперницы недолго блистали на пиршествах мира, а ты, огнепоклонница, жрица сурового храма Весты, пылая в жертвенном дыме, узнавала соленую сладость страдания.

Несчастья иссушили твое юное тело, и ты сменила нежные серебряные шелка на тусклую латунь воительницы.

Мария Стюарт – в глухом Тауэре ящиков ты готовилась к мученическому венцу, которым народ наделяет любимцев.

Ликованье палачей уже не ранило тебе слуха, когда, обезглавленную, они еще били тебя о плаху и срывали одежды, раздергивая молнии плавников, чтобы терзать твою розовую от предсмертного стыда плоть.

Когда тонкие царские кости смели с эшафота, они провожали тебя с печалью, как всегда провожает народ казненных, и с грустью восклицали, прощаясь: «Она была прекрасна!» – и каждый в душе носил несбыточную мечту о твоем воскресении!

С. Лурье

БАЛЛАДА О ВОБЛЕ

Никто не знает имени ее,

Когда во тьме холодной и подводной

Она сребристым лучиком скользит –

О, безымянная русалкина подруга,

Пучин пичуга бедная…

Но вот,

Бальзамирована поваренною солью,

Принявши тесный, плоский, черствый образ –

Сухая тень вчерашней милой рыбки, –

Окаменела Золушка морей…

Не надо было, ах, не надо было

Выныривать из пышной белой пены,

Не надо было в свите Афродиты

Сиять глазком завистливым и круглым,

Идти в мелкоячеистую сеть…

Ей нить суровую в глаза проденут:

Меж небом и землей пляши, ты, вобла!

Была ты нимфой, но нимфеткой стала,

Ты по рукам пойдешь, по кабакам…

А там безглавым трупиком твоим

Натешится веселый алкоголик,

И пальцы в бурых пятнах никотина

Сорвут с тебя стыдливый жесткий панцирь

И блеклую ненужную плеву…

И плоть твоя впервые обнажится,

И ты отдашь всю соль свою и горечь…

Он лишь наутро вспомнит о тебе,

Скелетик обесчещенный увидев,

И, может быть, всплакнет…

И. Шайтанов

ОДА ВОБЛЕ

Прелюдией к пиву возникло виденье:

Она – Афродита, рожденная в пене,

Из пенных глубин в пыл кабацкого блуда

Прекрасная подана вобла на блюде.

Утрачен на солнце отлив серебристый –

Чешуйчатым золотом сыплют мониста,

В блистательной робе провяленной плоти

Врывается в мир, где вы мирно живете.

Живете, жуете, гастрит наживая,

Она вас тревожит, надменно живая

Мгновенно окутает облаком пенным,

Погубит вас взглядом безгласной сирены.

Прелюдия к пиву, прелюдия к взрыву,

Она обольстительно-дерзко красива.

Плывет в аромате нетленного духа

Святая глубин – в миру потаскуха.

Она с вас срывает обличье овечье,

Кабак на глазах превращается в вече,

И вечно великая жажда свободы

Бедою грозит вышибале у входа.

Пропала безгласность. Вам вобла глаголет,

Похитив ваш разум в чаду алкоголя.

В смешном алкаше – пробужденье Моцарта,

И тень оживает шотландского барда.

Да будет всегда к нам с тобой благосклонна

Сестра и закуска Ячменного Джона!

Дубулты, 15 ноября 1974

Я собирался опубликовать эти материалы в журнале «Вопросы литературы» (в разделе в «Шутку и всерьез») и попросил Лурье и Курбатова сопроводить публикацию текстами из сегодняшнего дня. Валентин Яковлевич отказался, так как-то и идея увяла. А Самуил Аронович откликнулся:

До чего глупая была моя т. н. жизнь. Какие вздорные радости припоминаешь, да еще с трудом.

Рутинное советское мероприятие литвластей, прямо по Ильфу без Петрова: собрать из разных мест младших дворников, и пусть старшие дворники поучат их держать метлу под правильным углом.

Дубулты (под Ригой), осень, 1974 год.

Дом т. н. творчества, отдельная комната, даровая еда, пасмурная погода.

Старшие дворники выступали по вечерам. Никого не помню, кроме одной пиковой дамы, К.[31], наведшей ужас. Мертвые глаза и бесстыдно официозная словесность. А между прочим, в биографии – не с кем-нибудь, с Александром Блоком шуры-муры; но партийный стаж все смыл.

Ну и позабавил в дивертисменте украинский лирик. Балладой про луковицу. Как снимается шелуха и т. д. С бесстрашным таким эротическим подтекстом.

Вообще же все время было скучно и поэтому очень весело.

Скудный, однако не иссякающий алкоголь, абсолютно нечего делать, симпатичные ровесники. (Из ровесниц не позабылась тоже только одна, по имени Ф.)

Довольно много было нас на том челне, но как-то сразу разбились на компании. Несомненно, по различиям политическим, хотя не выговоренным вслух и даже вряд ли отчетливо осознанным как таковые.

Просто в составе тогдашнего воздуха уже не было иллюзий. Каждый понимал, что в старшие дворники не примут за здорово живешь, а надо платить, причем – натурой. Некоторых цена устраивала вполне. Другие собирались с духом.

Нашлись еще и третьи. Трое таких третьих сошлись.

Валентин Курбатов из Пскова, Игорь Шайтанов из Москвы и я. Ничего общего. За исключением – как бы сказать поприблизительней – высокомерного легкомыслия. Полагались больше на слог: авось вывезет; и ежели не выдаст – свинья попятится; литература якобы состоит из всех тех, кто пишет хорошо, и только из них; причем подметать – не больно-то хотелось; то ли дело – прыжки с метлой.

Мы образовали, представьте, масонскую ложу, присвоив друг другу тайные имена. Раскрываю впервые – и только свое: брат Август. (В честь одного из Шлегелей, вот.) Были у нас и титулы, обдумывались обряды. Имелись также: девиз (разумеется, латинский), и печать с гербом (эскиз), и устав (проект). Не говоря уже о собственном календаре. Почти все сохранилось в чудесных письмах Вали Курбатова – ярчайшем литпамятнике эфемерного нашего братства.

Такими замечательными пустяками занимались нецелеустремленные мы. Целеустремленный же, ныне покойный А.[32], например, устроил 7 ноября – и даже возглавил – праздничную демонстрацию. Ни дать ни взять, крестный ход с красным флагом. Вокруг здания. Мы смотрели из окна.

Не того же ли числа Аркадий Стругацкий жаловался:

– Когда я думаю о большевиках, у меня от ненависти щемит.

(Пояснив, конечно, – где.)

Он там сам по себе проживал. Пил с Юрием Карякиным водку. Я тоже поучаствовал. Наутро сдали стеклотару и принялись за это дело вновь, и на следующее утро тоже, но у меня тогда еще не было надлежащей квалификации, пришлось отстать.

* * *

Последний период нашего общения приходится на участие Лурье в Букеровской премии. Комитет премии, ее законодательный орган, всегда долго и придирчиво обсуждал кандидатов в ежегодно новое жюри. В 2007 году пригласили Лурье. Председателем? Засомневались – не самый легкий в достижении коллективного решения человек. Пригласили членом жюри. И он остался в премии практически до самого конца: в 2012-м председателем и после этого уже до его отъезда в Штаты на лечение – членом Комитета.

Нужно ли говорить, что его мнение, остро выраженное и проницательное, всегда было весомым. Даже в кратчайшем жанре высказывания для Букеровского буклета – по поводу романа Андрея Дмитриева «Крестьянин и тинейджер», ставшего лауреатом при председательстве Лурье:

Настоящий (то есть написанный с волнением) роман стремится – почти как правило – высказать смысл текущего момента. Исторического, биографического ли. Но обычно не успевает: судьба быстрей. Похоже, она в курсе литературных новинок: огибает романные сюжеты, как ловушки. Того, что написано, больше не случится. Ну или случится, – но уж точно не так, как пришло в голову человеку. Время прозы – осознанное прошедшее. В котором горит ошибка – и дает свет; и причиняет уму боль. Судьба оборачивается и, улыбаясь, вручает автору премию Букера.

С. Лурье

Попрощались мы с Саней неожиданно. После как обычно шумно-веселого Букеровского обеда для Комитета и жюри премии он подошел и сказал, что приехал, видимо, в последний раз, что едва ли еще увидимся – болезнь зашла слишком далеко. На какой-то момент я подумал, что это преувеличение, обычный штрих к его игровой маске – печали, нет – скорби (если не мировой, то – петербургской), которая у Сани было оправой к его победительному блеску. Это сочетание производило впечатление, на женщин неотразимое – одновременной возможностью восхищаться и сострадать.

Увы, это оказалось правдой. И через два года я попрощался со своим другом в Букеровском некрологе:

В Букеровской премии Самуил Лурье промелькнул быстро и ярко, пройдя все возможные формы участия – был членом жюри (2007), его Председателем (2012), потом – членом Комитета Русского Букера. Вскоре он узнал о болезни и сказал о неизбежности отъезда на лечение. Мы продолжали надеяться на то, что могло быть только чудом, и он до конца оставался в Комитете. По регламенту литературных профессий Самуил Лурье был критиком (в последние годы нередко под псевдонимом, взятым по материнской фамилии, – Гедройц), литературоведом, публицистом. По таланту и языку он был писателем, одним из самых ярких и неповторимых в литературе последних десятилетий.

Виктор Ярошенко. Ирония как источник света. Интонация Самуила Лурье

Горацио, ты лучший из людей,

С которыми случалось мне сходиться…

Шекспир. Гамлет

Рона

Рона умерла через два дня после своего 85-летнего юбилея. Еще посидела за огромным столом, в бордовом бархатном платье, в ожерелье жемчужном, принимая верных старых друзей; все знали, что последний раз. Сани не было за этим столом, потому что он уже второй год умирал в Америке. Он улетал лечиться, и не насовсем, он точно собирался вернуться, когда немного продлят ресурс. Я переписывался с ним почти до последних его дней. Мы попрощались мейлами.

Я успел подробно написать ему про смерть и похороны Кати Гениевой, которую он знал мало. Он ценил моих близких друзей – Егора и Катю…

Катя умерла 9 июля. Мы с ней незадолго до этого побывали в Лондоне, где месяц назад, 9 июня, она произнесла блестящую речь на своем королевском английском, в редакции дружественного журнала Herald of Europe.

Мы все знали, что они умирают: и Рона, и Саня, и Катя. И они сами это знали. Все это было уже неизбежно, бесконечно печально, но при этом происходило будто где-то очень высоко, уже не среди нас.

Рона Зеленова, Санин друг последних пятидесяти лет (и моих сорока пяти), наперсница и соучастница. Яркая, эффектная блондинка – не подумаешь, что инженер-электронщик, не поверишь, что разрабатывала и испытывала в ледяном казахстанском поле систему посадки «Бурана».

Когда-то, в шестидесятые, по линии комсомольской активности занесло ее к творческой молодежи – поэтам, прозаикам, драматургам… Им на всю жизнь и присягнула.

Она была будто из тех уже давно ушедших времен, когда в петербургских салонах царили властные и умные дамы, легко и жестко формировавшие общественное мнение, создававшие (и губившие на корню) репутации и карьеры, менявшие мужские судьбы и биографии.

Потом начались глухие семидесятые, постчехословацкие, брежневские застойные годы – впрочем, своей безнадежной стылостью похожие на нынешние.

Тогда-то мы все и познакомились – в 1971 году.

В московской молодежной редакции нас познакомил щедрый на друзей Вадим Борисович Чурбанов, мой недолгий тогда начальник.

Он отправил меня в первую ленинградскую командировку, и с его благословения Рона пригласила меня к себе в дом, что на улице Красной Связи[33], и там она, подвергнув меня некоторому придирчивому экзамену, решила впустить (уж не знаю за что) в закрытый круг своих отборных друзей: Саня, Яша, Дима, Таня, Женя, Лёня… О них трудно писать: Рона, Саня и Яша – строгие критики, и не дай бог подпустить хоть одну фальшивую ноту.

Особняк, где в просторной квартире, давно превращенной в коммунальную, жила Рональда Вениаминовна Зеленова с мамой и полуслепым братом, добрейшим Эдиком, был когда-то – до разрухи, до войны – роскошен. Парадная лестница с витражами и хрустальными стеклами и сейчас еще была почти не разорена; перила не выломаны на дрова, ступени не побиты. Прихожая красного дерева. И что из того, что когда-то буржуазная квартира теперь представляла собой типичную питерскую коммуналку, в которой жили семь или восемь семей, а на кухне стояло соответствующее число плит, а возле двери в ванную висела батарея выключателей… Рона царила и там, проплывая по общему коридору с жареной курицей на серебряном подносе в две свои комнаты, где собирались ее гости.

Я повадился ездить в Ленинград и через Рону, бесконечно щедрую к людям, которых она считала талантливыми, познакомился и с Самуилом – Саней Лурье, и с Димой Притулой, и с Таней Галушко, и с Яшей Гординым, и с Диной Морисовной Шварц, благодаря которой пришел в БДТ, даже был допущен к Георгию Александровичу Товстоногову. Тогда же попал и в Эрмитаж – к Борису Борисовичу Пиотровскому, Инне Сергеевне Немиловой, к реставратору Александре Михайловне Маловой, работавшей тогда над джорджоневской «Юдифью», но это уже другая история.

Они были хоть и молодые, но довольно серьезные люди – ленинградские литераторы, филологи, искусствоведы, музейщики из Эрмитажа и пушкинского дома на Мойке, историки, поэты. И я – молодой московский журналист из молодежного журнала, что вообще-то не предполагало долгих и глубоких отношений, если бы не Рона.

Она приняла меня в свой круг, и это означало, что и все другие примут – рано или поздно. Ее непоколебимая воля и вера в друзей преодолевали всё.

Так уж сложилось, что прошедшие сорок пять лет не развели нас. Все мы оказались одного карраса, как говаривал Курт Воннегут, друг еще одной моей незабвенной старшей подруги – Риты Яковлевны Райт-Ковалевой.

С Саней наши контакты, в силу неизбежности, были эпизодическими. Ну раз, два раза в год, но непременно всякий мой приезд в Питер (и не всякий его – в Москву). Эти встречи можно было бы даже наверняка и перечесть по пальцам; было их не более полусотни вечеров, растянувшихся на целых сорок пять лет.

* * *

В те годы Саня работал в журнале «Нева», заведовал прозой; я часто захаживал к нему на Невский или мы встречались у Роны на Красной Связи, а потом на Мытнинской, куда она переехала уже в отдельную квартиру, когда их дом выкупил какой-то богач. Саня жил через Невский, на Полтавской, рядом с милицейским ДК.

До сих пор помню его блестящие тех лет этюды о художниках, которые он публиковал тогда в «Авроре» (был и, кажется, сейчас есть такой ленинградский молодежный журнал). Помню его яркий, свежий, как мокрая сирень, этюд о Борисове-Мусатове. Не текст, конечно, помню, а ощущение от текста.

«Аврора» была сильна своим литературным отделом (там печатались Соснора, Битов, Горышин, братья Стругацкие: их «Пикник на обочине» передавали из рук в руки, переплетали в книжку), но слаба публицистической частью, придавленной всесильным партийным обкомом. Лурье регулярно печатал в «Авроре» свои заметки об искусстве. Их публиковали в самом конце номера, с выходом на последнюю обложку, между картинками, так же как и меня, специального корреспондента отдела культуры, писавшего «о прекрасном» в «Сельской молодежи».

* * *

У меня есть первое издание «Литератора Писарева» (1969–1987) Сани Лурье с его теплой надписью, эту книгу много лет мурыжили в издательстве. И неспроста: жизнеописание литератора-диссидента с рассуждениями о вредоносности цензуры, о порядках в государственных исправительных учреждениях. Рассуждениями, вызывающими неблагонамеренные ассоциации у незрелого читателя, которому якобы и адресована книга.

Переизданный издательством «Время», этот роман показался мне совсем даже новым. Пыль времени не прибила его плотную фактуру и неожиданную, короткофокусную оптику, меняющую замыленный банальностью взгляд на внутреннюю жизнь людей литературы времен Александра Освободителя и Николая Чернышевского (Гончаров, Тургенев, ну и, конечно, Дм. Писарев тут живые). Без этой грустной книги, в которой проявилась особая способность Сани видеть иное время, а в нем – даже мелкие и мельчайшие детали, предметы быта и литературной повседневности.

Впрочем, «что факты? Все факты нашей жизни погибнут вместе с нами. Остается только любовь. Иллюзии остаются. Слова».

Без «Литератора Писарева» не было бы и романа «Изломанный аршин» (Лурье называл его «трактат») – о Николае Алексеевиче Полевом, между прочим, придумавшем слово «журналистика».

Издатель «Московского телеграфа», запрещенного по велению императора Николая I, Полевой завещал похоронить себя в домашнем халате, что означало скандал. В знак протеста. За сломанную жизнь. И жена не ослушалась! Этим своим умением (от слова «ум») – создавать из конструктора слов работающую машину времени – С. Л. воспользовался сполна, составляя свой аршин.

Книга получилась даже не только о знаменитом журналисте, писателе, историке Николае Алексеевиче Полевом, но и о Пушкине, о текущей жизни русской словесности, столь подробно изученной им, что казалось, автор – сам выходец из редакции «Московского телеграфа». И, как оказалось, о стоячей русской жизни, мало меняющейся в своей глубинной сущности, даже за полтора века.

* * *

Проскрипели семидесятые, неспешно проплыла в небытие половина восьмидесятых, потом, с приходом Горбачева, время пошло веселей, все быстрей, пролетели перестройка и гласность, ожидания, выборы, весеннее время надежд.

Темперамент не дал С. Лурье остаться в позапрошлом веке. Он оказался одним из немногих в яркой, подлинной элите ленинградских гуманитариев, прочно связавших себя с демократической революцией, как бы она дальше ни развивалась.

Нет, не то. Просто в какой-то момент мысли и чувства Самуила Лурье оказались вполне созвучными общественным настроениям – увы, на недолгое время. В дни августовского путча 1991-го он писал прокламации, за которые, повернись все иначе, могли даже и пристрелить.

В ранние 1990-е годы выгодоприобретателем он не стал, да и не мог стать, так же как и никто из его друзей; хотя несколько лет не без удовольствия редактировал независимый журнал «Постскриптум» (в соредакторстве с Владимиром Аллоем и Татьяной Вольтской). Исчезла цензура, ненавидимая им почти так же, как Большой дом с его обитателями, – однако счастье так и не наступило. Наступили будни, еще более унылые, нежели прежде. Старое никуда не делось, оно, пропитав всю жизнь, проступало отовсюду знакомым послевкусием пошлости.

Саня писал ироничные, меланхоличные, а то и ядовитые, яростные колонки в газете «Дело» – остроактуальные, без обиняков, безоглядные.

В девяностые годы я часто приезжал в Питер, иногда – с Егором Гайдаром. Мне не случилось близко свести их, однако Сане Егор был близок внутренним, труднопроговариваемым, но взаимоощущаемым «базовым согласием». Маша, жена Егора Гайдара, была дочерью Аркадия Натановича Стругацкого, а брат его и соавтор Борис Стругацкий был близким конфидентом Сани: такое не бывает случайным. Незримая сеть своих – именно такие сети всегда искала охранка всех времен.

Когда мы с Гайдаром начали издавать журнал «Открытая политика», а затем – «Вестник Европы», он был рад, что Самуил Лурье одним из первых согласился войти в редакционный совет и стал нашим автором.

Надо сказать, что в 1991–1993 годы не так уж много людей из литературных и художественных кругов были на нашей стороне; большинству более приличным казалось отстраниться, находиться «как бы над схваткой», по принципу Меркуцио: «Чума на оба ваши дома!»

Саня выбрал нашу сторону, и когда потом все пошло так, как пошло, глубоко страдал, но от выбора не отказался.

Когда убили Галю Старовойтову, он тоже был с нами. Вот что писал Лурье в те страшные дни:

«Главное – у Старовойтовой был совершенно необходимый для российского политического деятеля, но именно в России наиредчайший талант: она умела через любую подробность, в любом факте, на любом уровне выявить связь между нравственностью и пользой. Что нравственно, только то и полезно – для страны, для народа, для человека. Она и сама была в этом уверена и каждому могла доказать это буквально на пальцах. То есть – скажу на философском, извините, жаргоне – под пресловутый категорический императив она подводила здравый смысл. Это делало ее логику неотразимо захватывающей. Понятной народу. Старовойтова была – народный мыслитель. Как, скажем, Чернышевский. Как Лев Толстой. Поэтому-то настоящие люди – которые, как бы мало их ни оставалось, и составляют народ, – пошли бы за ней куда угодно, в огонь и в воду. Поэтому же и в практической работе у нее получалось все.

Так что убить ее надо было обязательно. Если таких людей не убивать, то ведь рано или поздно – а чего доброго, и очень скоро – они, собравшись вместе, найдут выход из положения. ‹…› И Россия заживет пусть не богато – не сразу богато, но сразу честно, без страха и лжи. В таком воздухе, который побуждает работать, потому что дает надежду».

* * *

Думаю, он чувствовал свою жанровую несовместимость с Пало-Альто, столицей Кремниевой долины… Вот уж что менее всего походило на ландшафты города, который он знал, писал, ненавидел и любил.

Экономист Дмитрий Травин, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, написал о нем: «…я практически не помню Самуила Лурье веселым, улыбающимся. Грусть умного, талантливого литератора, казалось, навсегда впечаталась в его лицо. Он видел наш мир таким, каков он есть. А уж последние пятнадцать лет у него и вовсе не оставалось никаких иллюзий».

Все, кто сколько-нибудь знал его, отмечали невероятную деликатность. Она, правда, не распространялась на область литературной или политической войны, где он мог уничтожить без жалости, на всю жизнь, одним словом. Думаю, таких кровников у него много. (В Полях Елисейских, где он проживал ночами, общаясь с бессмертными, это было вполне принято, а в обыденной, дневной, серой жизни – нет.) В 1990-е он очень всерьез поселился в этой дневной жизни, занявшись актуальной журналистикой. Публицистика его была такая же безоглядная, как рецензии, о реакции он не думал.

«Вестник Европы», 2016

Приложение

Речь по случаю присуждения почетного диплома премии И. П. Белкина «Станционный смотритель» С. Гедройц

20 февраля 2012

Дамы и господа!

Милостивые государыни и, несомненно, таковые же государи!

Чрезвычайно обрадован известием, что мне присужден почетный диплом премии И. П. Белкина – диплом «Станционный смотритель».

Радость эта – подобно русскому марксизму, если прав его главный извратитель, – имеет три составные части. (Разумею – литературные; а житейские волненья, для которых мы с вами, как известно, не рождены, оставим в стороне.)

Во-первых, приятно – сознаюсь – подпустить едкой золотой (ничего, что бумажной!) пыли в глаза моему старому учителю – Самуилу Лурье. Когда-то награжденному премией имени П. А. Вяземского – за произведения, как было сказано, – «отвечающие идеалам художественного аристократизма и высокого дилетантизма». Какова бы ни была (неизвестная мне в точности) формула, излагающая критерии «Станционного смотрителя», они, скорее всего, прямо противоположны названным.

Во-вторых, не без удивления припомнил я, что сколько-то лет назад напророчил себе эту награду – злые языки, пожалуй, скажут: напрашивался на нее, – но, поверьте, тогда я о ней не помышлял и даже, думаю, не слыхал. Напечатанная в «Звезде» в августе 2003-го рецензия на сборник стихотворений Александра Кушнера «Кустарник» начиналась: «К этому сюжету приступаю исключительно exofficio – просто как литературный регистратор, станционный смотритель. Было бы возмутительным разгильдяйством – не записать в журнал такого проезжающего» и т. д. (цитирую по мой книжке «47 ночей»).

В-третьих – и самое важное, дамы и господа: вы доставили мне повод незамедлительно перечитать одноименную вещь – этот удивительный рассказ титулярного советника А. Г. Н., записанный с его слов помещиком И. П. Белкиным, которого придумал А. С. Пушкин. Боюсь, я не заглядывал в этот текст с тех пор, как учился в средней школе.

Пишу это и не верю сам себе: какая непроходимая невинность! какая – поистине спасительная – бездарность! до какой же степени руководители той школы, составители ее программ, были ослеплены вульгарно-социологической схемой, если осмелились подсунуть несовершеннолетним учащимся эту новеллу!

Да, некоторые мальчики (я в их числе) извлекли из нее сведение, которое пригодилось в дальнейшей жизни, – а именно узнали, чем занимаются любовники с любовницами, оставшись наедине; или, выражаясь грубей, но исторически конкретней: для чего петербургские офицеры навещали своих содержанок в специально арендованных квартирах на Литейной; до сего дня не изгладился из моей памяти этот первый (и только он один) из всех прочитанных эротический абзац:

«В комнате, прекрасно убранной, Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. (Плевать, что Самсон Вырин не знаток мод; да и наездниц на английских седлах вряд ли видал когда-нибудь; ну и что? – мы тоже; зато следующая фраза выведена – смотрите – горящими буквами!) Она с нежностию смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы».

Вот зачем гусарам девушки! Вот ради чего гусары их похищают; ради каких мизансцен.

Мальчики, Бог с ними, пусть так и думают. Но девочки вынуждены быть умней. И, согласитесь, каждый мало-мальски ответственный родитель обязан проследить за тем, чтобы «Станционный смотритель» попал в руки к его дочерям как можно позже.

Потому что какие бы значения ни придавали мы слову «порок» и слову «добродетель», – неоспоримо, что в рассматриваемом сюжете первый поощрен, а традиционный взгляд на вторую – жестоко наказан и вышучен.

Очень жестоко вышучен и наказан: смертью.

В самом деле – отчего умирает сказанный работник путей сообщения? От алкоголизма, верно? а не было ли у него, помимо всех обычных, какой-либо особенной причины запить горькую чашу? А как же, была. У него было горе. Собственно, горе и свело его в могилу, под эту самую груду песку. А в чем же его горе, дамы и господа? А в том, что его единственная, горячо любимая дочь, совращенная и похищенная, обретается в столичном городе, не подавая о себе вестей, и, как он полагает, давно уже перешла из содержанок в проститутки – юбкой улицы метет в компании с Катькой из поэмы «Двенадцать» (Блок и повторил было про юбку буквально, но по совету Прекрасной дамы заменил двусмысленным оборотом насчет шоколада «Миньон») – «…с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле сгрешишь, да пожелаешь ей могилы…» Ну и сопьешься, добавим от себя. Такое страдание. Такая участь дочери, что лучше бы ей умереть. И самому, да поскорей.

Но фишка в том, что страдание хоть и настоящее, а горе-то Самсона Вырина – как выяснил после его кончины титулярный советник А. Г. Н., – дамы и господа, оно было воображаемое! Ничего дурного с Авдотьей, урожденной Выриной, не случилось: все эти годы, проведенные в разлуке с отцом, она явно каталась как сыр в масле, и очень похоже, что Минский или кто-то из его преемников на ней реально, то есть официально (хотя и воспользовавшись каким-то подложным документом, – но об этом потом) женился. И довольно давно, раз детей уже трое.

Выходит, Самсон Вырин погиб (в смысле – прекратил функционировать на несколько, кто знает, лет раньше гарантийного срока и пребывая в отчаянии) только потому, что в душе он был не кто иной, как литературный критик реалистического направления. Верил в так называемую логику сюжета. Иначе называемую правдой жизни. Которая твердила, ссылаясь на статистику прецедентов: ну не женятся привилегированные пассажиры на придорожных солдатских дочерях. «Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил». Вырин полагал примерно так: уж если типические обстоятельства сложились тупиком, что остается делать типическому характеру? будем гибнуть откровенно.

Причем реалист он был непоследовательный, а критик – близорукий.

Непоследовательность – в его уступке идеалистической морали: по здравому-то смыслу говоря и с точки зрения ревдемократического цинизма – карьера, избранная Дуней, гораздо привлекательней обычного замужества в сельской местности. См. сравнительный анализ обоих вариантов – кстати, именно за него В. Г. Белинский выдал Н. А. Некрасову почетный диплом, как вы – горячо благодарному мне:

Поживешь и попразднуешь вволю,

Будет жизнь и полна и легка…

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика.

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж-привередник

И свекровь в три погибели гнуть.

От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь нянчить, работать и есть.

Ужас, не правда ли?

И в лице твоем, полном движенья,

Полном жизни, – появится вдруг

Выраженье тупого терпенья

И бессмысленный вечный испуг.

И схоронят в сырую могилу, –

про могилу все понятно. Рифмуется с силой, бесполезно угасшей; попутно упоминается ничем (ну кроме передника) не согретая грудь; а то ли было бы, если бы корнет не просто загляделся, красиво подбоченившись, – а подхватил и увез!

Вы скажете: какой еще передник! Вырин числился в 14-м классе; его дочери светил не неряха-мужик, а как минимум деревенский писарь; вполне возможно – опрятный, даже не исключено – щеголь. (Кстати, в плане у Пушкина писарь-то и был, – но и про это чуть ниже.) Передник отпадает. И как бонус добавляется надежда, что писарь станет бить не так часто и беспощадно, как человек физического труда. (Впрочем, и корнет вполне мог оказаться не толстовцем.) Остальные типические обстоятельства, как то: свекровь, дети, дефицитный бюджет, – по-прежнему налицо, на сто лет вперед и на двести. В российской глубинке современницы Блока – а не то что Некрасова – слонялись вдоль рельсов, мечтая:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон…

Самсон Вырин, много чего, надо думать, повидавший за двадцать пять лет армейской службы, а еще более наслушавшийся из разговоров своих мимолетных постояльцев (сколько их промелькнуло за – тоже ни много ни мало – пятнадцать лет! хватило бы на большую энциклопедию русской жизни), – казалось бы, мог сообразить, что для бедной Дуни все жребии более или менее равны; и утешаться хотя бы тем, что зато в Петербурге у нее есть шанс встретить – например, вечером на Невском проспекте – Пушкина! А впрочем – нет, ведь Пушкин уже находился в южной ссылке. И Грибоедов уехал в Персию, как назло.

Ну ладно, не циник. И не стоик. Разбитому сердцу не прикажешь. Но чего он, Самсон Вырин, не учел, в чем, прямо скажем, просчитался – это что в сюжете задействован характер как раз не типический. А вот А. Г. Н. просек это буквально сходу – и сумел дать понять И. П. Б., – и А. С. П., само собой, оценил.

Разумеется, речь не о Минском. Тот вообще заурядный романтик. С Шиллером в башке и с нагайкой в руке. С одной стороны – все дозволено, с другой – что-то такое способен чувствовать, вроде вины или угрызения совести за поруганную им чужую честь. Вырин эту проблему обходит как нерелевантную, он беспринципно кроток: «Что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее понапрасну». Минский – должно быть, записной театрал – лучше представляет себе переживания оскорбленных отцов: «Ни ты, ни она – вы не забудете того, что случилось». А потом: «что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать?» Интересно, с чего он это взял; найти бы источник. Гюго ведь еще не сочинил «Король забавляется». Ни, тем более, Верди – «Риголетто». Значит, все-таки, наверное, Шиллер: «Коварство и любовь». Что женился (если барыню, легшую в финале на груду песку, и вправду зовут теперь Авдотьей Минской) – это наш гусар, конечно, молодец, ставим ему жирный плюс.

Но сильно сомневаюсь, что он решился бы, будь она существо обыкновенное.

Вы припомните: как реагировали на нее мужчины – все, без исключения, – когда она была еще нимфеткой. (И как же она умела с ними обращаться – и как, вероятно, презирала, а не только жалела, своего отца, который ведь эксплуатировал ее красоту и обаяние в интересах дела и даже – в чисто шкурных. «Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало, барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает».) Титулярный советник А. Г. Н. в темных сенях просит у нее, у четырнадцатилетней, поцелуя – и всю оставшуюся жизнь не может его забыть. И мы догадываемся, что не он первый, хоть Пушкин и вычеркнул «ее томные глаза, ее вдруг исчезнувшую улыбку, теплоту ее дыхания и свежее напечатление губок». Также не стоит сомневаться, что А. Г. Н. заплатил – или, во всяком случае, попытался заплатить – за этот поцелуй никак не меньше, чем рыжему кривому мальчику за последнее сообщение о ней.

Удивительно ли – если сообразить, в какой обстановке выросла эта девочка, – что она так скоро и ловко устроила свой побег? Применив способ единственно возможный и, конечно, давно обдуманный. Ни один ямщик не повез бы ее никуда без ведома отца, сколько бы ни размахивал Минский своей нагайкой. С его разрешения подвезти до церкви, а там – мало ли какой каприз – и до следующей станции – дело другое. Но в церковь Дуню отпускали по воскресеньям. Минский прибыл вечером в четверг. Уже в пятницу к обеду план побега обсужден и принят, и доктору за пособничество, за фальшивый диагноз выданы 25 рублей. Как бы ни был Минский красив, убедителен и находчив, – маловато времени с утра и до обеда, чтобы преодолеть хоть самое слабое сопротивление, особенно если папаша соблазняемой девицы тут же, возле, снует взад-вперед, а сама она – отнюдь не простушка робкого десятка. Короче, я подозреваю, что инициатором идеи был не Минский, а если все-таки он, то поддержка оказалась энергичней, чем он рассчитывал. Присовокупим свидетельство ямщика, «что во всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте». Вырин совсем ничего про нее не понимает, раз воображает, что она – заблудшая овечка, которую стоит только найти, чтобы она вернулась домой.

Возобновим в уме тот эротический абзац. Прибавим обморок – несомненно, притворный, а иначе необъяснимый: не такие, знаете ли, нервы у Авдотьи Выриной, чье детство прошло на почтовой станции, среди нескончаемых скандалов, под пьяный мат и угрожающие выкрики, чтобы ей терять сознание, едва завидев отца, которого она не очень-то боится. Но говорить с ним в присутствии Минского было бы ошибкой очень дорогостоящей (нужны ли пояснения? полистайте «Отца Горио»), – «и с криком упала на ковер», ни дать ни взять – вчера из пансиона.

Только такая женщина – решительная, волевая, с актерским талантом – могла заставить Минского жениться на ней. Тем самым переменив вроде бы неизбежную, почти состоявшуюся развязку повести. А также сделав оплаканную ею и нами смерть героя отчасти нелепой, – разве нет? В защиту Вырина можно только сказать, что этот брак действительно слишком неправдоподобен, и от такого человека, как Минский, никак нельзя было ожидать, что он справится со всеми трудностями (примите во внимание хотя одну, формальную: у невесты нет никаких документов).

Правда, у него был очень сильный мотив.

Потому как воля, решительность, актерский талант – все это побочные рефлексы. Отблески того неугасаемого пламени, которое наполняет ярким внутренним светом то некую Манон Леско, то некую Долорес Гейз, то некую Нину (если вам знакомо такое название – «Весна в Фиальте»). Ничем не могу доказать ни одного из этих утверждений. Разве что повествовательная конструкция Пушкин – Белкин – А. Г. Н. – Вырин очень похожа на приемы аббата Прево. Разве что в черновом конспекте у Пушкина Дуня убегает от отца ни с каким не с гусаром, а одна, и вслед за нею срывается в Петербург влюбленный в нее писарь – и отыскивает ее там и, горько разочарованный, возвращается и умирает, как и ее отец. Но ведь все это ровно ничего не значит.

А имеет (возможно, только для меня) значение – что «Станционный смотритель» есть история безнадежной страсти, занявшей человека на всю жизнь. Человек – вы давно догадались – обозначен инициалами А. Г. Н. Он приезжает на почтовую станцию трижды, с промежутками в несколько лет. Каждый раз очень волнуясь и проявляя нетерпеливую, тревожную любознательность. Его последнее появление выглядит бессмысленным, если не безумным: узнав, что станция упразднена, А. Г. Н. отправляется в село Н. за свой счет, хотя дорога неблизкая, а цель – «посетить знакомую сторону» – неопределенная, мягко говоря.

И эта поездка полностью окупается. А. Г. Н. добывает, наконец, и доставляет нам необходимую развязку – столь неожиданную, столь утешительную.

«И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных».

Он прощает судьбу и заключает с нею мир. Раз уж ей достало ума поступить с его бедной Дуней великодушно.

А Белкин сказал себе – и Пушкин с ним согласился: женщина, сумевшая вызвать чувство, которое спрятано в этой фразе, – без сомнения, заслуживает его.

Совершенно допускаю, что и Самсон Вырин заливал сивухой не столько скорбь о ее моральном падении, о мнимо-бедственной участи, сколько самую простую, нестерпимую тоску разлуки. Тут она в самом деле кругом виновата: открытку-то в почтовый ящик что ей стоило бросить? Так нет же: готовила эффектный сюрприз – и на несколько месяцев опоздала.

Вот, дамы и господа, на какие мысли навело вашего покорного слугу известие о присужденном ему отличии.

Выводы, увы, бедны: литературный критик, как и товаровед, живет в каждом человеке; но любой текст, прежде чем высказать о нем суждение, необходимо дочитать до конца; каждый, кто умер, приобретает бытийственный статус литературного персонажа – и наоборот; поэтому для литературы мертвых нет; и нельзя исключить, что вообще никто из нас не умирает насовсем.

Благодарю за внимание.

___________

Самуил Лурье – человек с железного бульвара

В рамках Седьмого международного книжного салона, который проходит в Санкт-Петербурге с 26 по 29 апреля в Ленэкспо, петербуржцы получили возможность не только познакомиться с новинками литературы, но и встретиться с российскими и зарубежными писателями.

Так, в первый день работы Салона прошла презентация книги «Железный бульвар» известного петербургского писателя, эссеиста Самуила Лурье. В книгу, которая издана к юбилею автора, вошли его эссе разных лет. Ступив на «Железный бульвар», читатель сможет почувствовать, как в сознании автора и в окружающей реальности взаимодействуют две стихии – Город и Литература.

«Я довольно много писал про историю литературы, таким довольно высоким, довольно дистиллированным, довольно сентиментальным слогом, старался писать красиво, и вроде у меня это как-то получалось, – сказал во вступительном слове писатель. – Потом был у меня в жизни период, когда я писал в газетах, писал про политику, старался писать резко, зло, иногда по-хамски, на сленге, по-молодежному, совершая разные стилистические эксперименты. И вот мне захотелось в этой книжке соединить то и другое, потому что это же писал один человек – такая старая городская ворона, которая и книжки читает, может заглянуть через окошко в Публичную библиотеку и видит, что делается в городе, как разрушаются статуи, дома, или происходят какие-нибудь демонстрации и митинги…»

Самуил Лурье назвал три главных чувства, которые определяют его жизнь, – чувство литературы, чувство города, чувство слова. По словам писателя, эти три главных чувства он и пытался соединить в этой книжке.

«Мне хотелось, чтобы она была жесткая, не очень-то красивая. Мне вообще с годами все меньше хочется писать так, чтобы нравиться читателю. Мне кажется, что настоящая литература должна хотя бы с первого взгляда читателю не нравиться, и мне кажется, что мне это удалось», – парадоксально сказал писатель.

После презентации Самуил Лурье согласился ответить на вопросы Piter.tv. Разговор с писателем получился не совсем юбилейным.

Самуил Лурье: …Я еще не подводил итогов, я еще инстинктивно не думал об этом, мне никогда не казалось, что мне будет когда-нибудь 70 лет, и я не рассматривал свою жизнь как путь к какой-то цели, и у меня нет ощущения, что я делал что-то такое, что подлежит потом какой-то инвентаризации. Итог состоит в том, что тебе никогда не удается писать так хорошо, как тебе бы хотелось. Итог состоит в том, что все, что мы делаем, или все, что делаю я, в результате кажется гораздо менее значительным, чем казалось с того конца жизни…

Казалось, что надо для чего-то писать книжки и что это что-то меняет. Итог состоит в том, что ничего не меняется… Итог состоит в ощущении, что достижения скромны и что не надо заноситься. И что на самом-то деле если останется из написанного кусок страницы, то это будет вообще-то очень хорошо…

Меняешь жизнь на какое-то количество правильно поставленных слов. Достойная ли это мена? Пожалуй, да, об этом не жалеешь, но хотелось бы, чтобы эти слова были поставлены еще лучше.

На вопрос корреспондента, какая из написанных страниц самому писателю кажется лучшей, Самуил Лурье вспомнил несколько любимых фрагментов из своего первого романа «Литератор Писарев» и еще несколько страниц, когда у него появлялось такое чувство, редкое у литераторов и часто ложное, когда кажется, что пишешь как будто под какую-то внутреннюю диктовку.

«Как будто записываю слышавшиеся мне голоса и почти что плачу от волнения от того, что я их слышу», – описал это состояние писатель.

Корреспондент Piter.tv попросил Самуила Лурье сравнить состояние современной российской журналистики по сравнению с дореволюционной, поскольку писатель много лет занимается историей русской прессы.

Сравнив условия, в которых существовала русская литература в различные исторические периоды, Лурье отметил, что в XIX веке журналистское слово значило гораздо больше, чем сейчас.

Самуил Лурье: Сейчас слово стоит меньше, значит меньше, а платить за него приходится дороже. Это такой парадокс, в котором русская пресса еще никогда не оказывалась. Именно нынешнее время, когда вы можете сказать все что угодно но, во-первых, вас никто не услышит, а во-вторых, вас за это могут реально даже убить. Никто не услышит, а придет человек с битой или кирпичом и почему-нибудь вас убьет, и окажется, что это была случайность и невозможно найти вашего убийцу. Это довольно смешная ситуация, трагическая, такой никогда не было. Были правила игры, что вот этого, например, нельзя-нельзя-нельзя, и все было понятно. А теперь такие правила, что все можно-можно-можно, но берегись. ‹…› Вот этого ощущения абсурдной опасности – его никогда не было в XIX веке. Были более честные правила игры.

Корр.: Сейчас идут жаркие споры об имуществе творческих союзов: Литфонд, Дом журналистов, дома творчества. Как вы относитесь к имущественным спорам вокруг недвижимости Союза писателей?

Самуил Лурье: Писательский союз действительно должен быть профсоюзом и думать он должен о больных, о нищих и о вдовах писательских. Особенно вдовы советских писателей, которые, будучи писательскими женами, как правило, не работали и отчасти жили в привилегированных условиях. Как только их мужья умирали уже и в советское время, они становились буквально никем, падали на дно, особенно если не было сбережений. А теперь-то и точно, потому что книжки этих советских писателей никому не нужны. Поэтому я бы на их месте все это имущество загнал по дешевой цене каким-нибудь новым русским, а эти деньги сложил бы в фонд и из этого фонда помогал бы больным писателям и вдовам писателей. Вот что они должны были бы сделать, а не сражаться за право куда-то ездить заниматься творчеством. Так мне кажется, но поскольку я вышел из Союза писателей, то я не имею права даже об этом рассуждать.

Корр.: А как получилось, что вы не состоите в Союзе писателей?

Самуил Лурье: Да, не состою. Что ж теперь поделать… Ну потому что они же разные и у них разный взгляд на, как бы сказать… речевые проявления антисемитизма. Я даже был одним из основателей того Союза писателей Санкт-Петербурга, который считал, что русскому писателю вслух выражать антисемитские идеи как-то неприлично. И был членом этого Союза писателей. А потом, когда они решили объединиться ввиду каких-то имущественных интересов, мне ничего не оставалось, как выйти. Потому что я не захотел объединяться снова с тем старым Союзом писателей России… Ну они, помните, какие-то даже научные конференции пытались проводить, что писатели бывают русские, русскоязычные… Я, с их точки зрения, русскоязычный писатель… А я на это им пошутил, что да, писатели, видимо, бывают русскоязычные и косноязычные. Я не вхожу в союз косноязычных.

Корр.: Ваша книга называется «Железный бульвар», но ведь в Петербурге нет Железного бульвара?

Самуил Лурье: Ну конечно нету, и художник гениально изобразил пейзаж, которого нету в Петербурге. Когда переживаешь Город как существо – он всегда немножко выдуманный. Вот у Достоевского тоже… То есть я не сопоставляю, но вот считается, что Достоевский очень подробно описывает город, но между тем, когда вы приходите по конкретному адресу, оказывается, что всегда в последний момент он в чем-нибудь вас надул. Так и я здесь попытался, потому что есть Тележный бульвар, который превратился в бульвар из расположенного неподалеку Железного переулка. Железного переулка больше нету, придумать Железный бульвар фантазии не хватило. В общем, как-то так получилось, что Тележный бульвар есть, Железного бульвара нету, Железного переулка нету, Тележного переулка тоже нету, все запуталось ужасно… Мне подумалось, что «Железный бульвар» хорошее название и для места, которого нету, и для книжки, которая описывает город, который вообще-то существует только в моем воображении…

2012

Материал подготовили Олег Мясоедов и Елена Янкелевич

Михаил Шевелев. Николай Полевой: первый великий главный

Книга известного историка литературы Самуила Лурье «Изломанный аршин» посвящена Николаю Полевому, первому великому главному редактору в истории российской журналистики, собственно, человеку, который ввел слово «журналистика» в русский язык. Современники Полевого и действующие лица «Изломанного аршина» – Пушкин, Белинский, Николай I, Уваров, Бенкендорф – предстают в работе Самуила Лурье совсем иначе, чем их представляли себе несколько поколений, воспитанных на советской науке о литературе. И все вместе они – Николай Полевой, его поклонники и недоброжелатели – жили в то время, которое роковым образом сказалось на истории России, ее судьбе и нынешнем положении. Так сформулировал предмет своих изысканий автор «Изломанного аршина» в беседе с корреспондентом «Совершенно секретно».

– До него были Новиков и Карамзин, но Николай Полевой создал первое в России издание, которое можно считать журналом в сегодняшнем понимании: которое читают тысячи людей, в котором представлены десятки авторов и разнородные темы, от политических до светских. До него читающая публика довольствовалась альманахами, у которых был один автор, – такими печатными подобиями современных блогов. И он был великим главным редактором не только потому, что стал первым, но и потому, как он вел свое издание под названием «Русский телеграф».

– Зачем антинародному царскому режиму понадобились такие вольнолюбивые затеи, как разрешение независимых средств массовой информации?

– Как и все последующие антинародные режимы, он был разнообразным. Многое зависело от того, кто в данный момент возглавляет тогдашнее Политбюро. Полевой получил разрешение на повременное, как это тогда называлось, издание еще при Александре. А вел его в то время, когда курс уже изменился, но окончательное решение о политическом подмораживании еще не было принято. Если пользоваться современными аналогиями, то, скажем, хрущевская оттепель уже закончилась – и тут вдруг возникает журнал «Журналист».

– Вы на фигуру Николая Полевого набрели еще в советское время?

– Я несколько раз перечитал собрание сочинений Белинского. А там непрерывно речь идет о Полевом. Как я понял потом, Белинский первую половину своей карьеры потратил на то, чтобы свергнуть Полевого с пьедестала первого критика и занять его место. Проще говоря, травил конкурента. И когда я увидел, что в работах Белинского есть натяжки и передержки, что и он может быть своекорыстно несправедливым, я заинтересовался – кого же он так? Я еще тогда хотел написать о Полевом книгу, подал заявку в издательство, но получил ответ: не представляет интереса, второстепенная фигура. И вот все эти уже тридцать лет я чувствовал, что если я этого не сделаю, то справедливость, которая и так всегда случается в литературе с запозданием, в отношении Полевого восторжествует еще лет через сто пятьдесят.

– Полевой у советского литературоведения был на плохом счету?

– Нет, я думаю, что он просто не укладывался в ошибочную схему, изобретенную Владимиром Ильичом Лениным: сначала был дворянский революционный период, потом появились революционные демократы, короче – «декабристы разбудили Герцена». Что странно, поскольку декабристы разбудили Герцена в 1825-м, а проснулся он в 1851-м. Чем занимался двадцать шесть лет, не вполне понятно. Вот в эту догму Полевой действительно вписывался только как маргинальная литературная фигура. Что неправда.

– Полевой понимал, кто и за что на него нападал при жизни?

– Кто – конечно, понимал. Полевой завещал похоронить себя в халате и с небритой бородой, вопреки всяким канонам. Все современники – а смерть такой фигуры, как Полевой, стала заметным событием – говорили о тяжком зрелище, которое являл собой покойный. Оказалось, что это была мрачная посмертная насмешка над Белинским, который как-то ядовито написал, что Полевой «выходит к читателю в халате и с небритой бородой». А вот понимал ли он, за что страдает, – не уверен.

– А за что, по-вашему?

– Он был прежде всего романтик и увлекал за собой целое поколение, недаром гроб с его телом от храма, где его отпевали, до кладбища несли на руках питерские студенты. Романтиков никогда не прощают: сначала ими очаровываются, потом, мстя за собственные разочарования, бросаются в них грязью. Полевой был добрый, сострадающий, религиозный человек. В литературе он хотел быть беспристрастным критиком, а это неправильно. Критик должен быть склочником, мемуарист – сплетником, писатель должен бороться с другими писателями… Такого несчастного писателя, как Полевой, я знаю только одного – Марлинского. Романтический человек, прекрасный писатель, жизнь проживший под угрозой бесчестья и погибший в бою неизвестно где. Надеюсь, и про него кто-нибудь напишет когда-нибудь и справедливость тоже будет восстановлена.

– Вы все-таки считаете вашего героя литератором или журналистом?

– Полевой был первым профессиональным русским литературным критиком. Он был очень крепким прозаиком, обладающим исключительно ясным слогом. Фразами из его повестей молодые люди того времени объяснялись в любви. Он был крепким драматургом и серьезным историком. Ни в одной области Николай Полевой не был гением, но он делал самое главное – пробуждал добрые чувства. Поэтому как сказать про него – писатель? Скорее, литератор. Журналист? Я думаю, этой профессии он принадлежал процентов на тридцать.

– Полевой все-таки был не просто журналистом, но главным редактором. Это отдельная и очень редкая профессия.

– Может быть. Главный редактор – это журналист, который удивительно чувствует воздух времени и умеет дать возможность дышать этим воздухом другим. В этом смысле Полевой был гений.

– Но какой удивительный набор людей восстановил против себя Николай Полевой. Его падения добивались и добились в конце концов такие разные персонажи, как Александр Сергеевич Пушкин, икона советского литературоведения Виссарион Белинский и гуру отечественного консерватизма граф Уваров.

– Прибавьте к этому списку еще Вяземского, который все время намекал, что это он, а не Полевой изобрел термин «квасной патриотизм»; Некрасова, которого Полевой вытащил из нищеты; Герцена, которого он приобщил к западным идеям, – и ни один из этих персонажей не поленился в свое время пнуть Полевого. История его жизни – лучшая иллюстрация к мысли о том, какая это страшная среда – литература, как много в ней зависти, тщеславия и ревности. Не случайно всегда русские писатели занимались тем, что делали персонажами своих произведений других писателей. Поэтому русская литература зачастую – это перманентная борьба автора с персонажем.

– В истории Полевого Белинский и Пушкин выглядят не очень порядочно. Первый уничтожал конкурента, второй мстил критику, который позволил себе правдивую рецензию на действительно плохое стихотворение, написанное поэтом из корыстных соображений.

– Хорошего в их поведении по отношению к Полевому действительно мало. И оправданий их поведению мало, потому что уж больно мелки побуждения. Но что поделаешь, гений не обязан быть столпом добродетели.

– Удивительное впечатление в «Изломанном аршине» производит граф Бенкендорф, которого мы привыкли считать столпом охранительства и гонителем свобод. Оказывается, это был разумный и порядочный человек.

– Я сам удивился. Но Бенкендорф, как выяснилось, был человек чести и разумный государственник. В отличие, скажем, от Николая I или графа Уварова. Царь был просто неумным, кокетливым и жестоким человеком. При этом Бенкендорф был лично абсолютно предан императору, но, во-первых, отдавал себе отчет, что тот – не гений всех времен и народов, а во-вторых, разделял Россию и царствующую фамилию.

– И Бенкендорф доброжелательно относился к Николаю Полевому.

– Да, он смотрел на него глазами государственника и патриота, как бы ни были сейчас скомпрометированы эти понятия. И понимал, что в таких людях, как Полевой, вышедший из народа, сделавший себя сам, ставший в ряд лучших русских писателей, есть надежда на развитие страны. По сути, он и такие, как он, делали ставку на средний класс. И Бенкендорф был не одинок в таком отношении к Полевому. Его очень ценили, как ни странно, военные и моряки. Князь Голицын, адмирал Мордвинов, адмирал Рикорд – это все были почитатели Полевого. Последний писал, что нас, генералов, государь может наделать сколько угодно, а такие люди, как Николай Алексеевич Полевой, редки.

– То есть жизнь и гибель Полевого – это не чисто литературная история?

– Помимо литературной стороны дела, которая не ограничивалась «Русским телеграфом», Полевой был крепкий прозаик, отличный драматург и автор первого пригодного для сценической постановки перевода «Гамлета», что стало огромным вкладом в приобщение русской публики к европейским ценностям, – была еще символическая история гибели гражданских свобод и достижений. И журнал «Русский телеграф», который он издавал, и Коммерческая академия, где он состоял членом попечительского совета, и его издательская деятельность – все это были попытки среднего класса встать на ноги. Это процесс, который был начат при Александре и остановлен при Николае.

– Царствование Николая I оказалось чем-то большим, чем просто пребывание на троне очередного императора?

– Я убежден, что эти тридцать лет сыграли роковую роль в истории России. Николай принимал страну, когда ее отставание от западных стран не было непреодолимым. После него Россия отставала уже на столетия. Если бы он выполнил завет Александра и освободил крестьян, не было бы Октябрьской революции и многого другого, что отбросило нас еще дальше. Ведь Александр II проводил ровно ту реформу, которую должен был осуществить Николай. Но на фатальных тридцать лет раньше!

– Идеи Полевого и «Московского телеграфа» так и не дали всходов?

– Литература и жизнь переплетены намертво. Гроб с телом Полевого несли от храма до кладбища студенты, читатели «Русского телеграфа», для которых он был кумиром. Спустя двадцать лет их дети уходили в народовольцы. С какого момента началось ожесточение и народовольцы объявили охоту на царя? После казни Каракозова, который стрелял в Александра, но не убил. Тот его повесил, и это стало отправной точкой смертельного противостояния. Кто такой был Каракозов? Выходец из обнищавшей интеллектуальной среды. Нищали на самом деле все – и мещане и дворяне, потому что падала производительность труда неосвобожденных крестьян.

– Кто после Полевого может считаться великим главным редактором?

– Некрасов. Приведенный, кстати, в литературу Полевым. Это если исходить из определения, согласно которому подлинно великий главный редактор создает издание, которое не развлекает, а описывает некоторую концепцию жизни. Потом был в этом ряду уже в советское время Твардовский.

– Вы обещали современные аналогии. Где мы? И где новый Полевой?

– Главное сходство – и это длится уже почти двести лет с малыми перерывами – заключается в том, что люди, случайно оказавшиеся у власти в России (Николай I, например), относятся к своему народу с презрением. Отмена рабства? Демократия? Вещи неплохие, кто же спорит, но не сейчас, когда народ так дик и темен и может употребить их себе во зло, а когда-нибудь потом.

29 июля 2013

Сноски

1

Парашютисты здесь не случайны. Саня весьма иронически отсылает меня к моему очень раннему стихотворению о капитане Конг Ле, командире батальона парашютистов, устроившего военный переворот в Лаосе: «Я родился парашютистом капитана Конг Ле…»

2

Отказ от ответственности (англ.). – Ред.

3

Я несколько раз писал об этом феномене. См., например: https://kstati.net/chto-to-s-pamyatyu-moej-stalo/.

4

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003. С. 181.

5

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003. С. 181.

6

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003. С. 182.

7

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. СПб.: Амфора, 2003. С. 185.

8

Уверявшей, что в романе «Чего же ты хочешь?» коллизия «сталинист Булатов – влюбленная в него Ия» – это на самом деле она и Всеволод Кочетов.

9

http://www.rusf.ru/abs/lurie_15.htm.

10

JCCSF – Jewish Community Center of San Francisco.

11

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М.: АН СССР, 1956. Т. 11. С. 362.

12

Лурье С. Вороньим пером. СПб.: Пушкинский фонд, 2012. С. 355.

13

«Сочинитель правды» – о новой книге С. Лурье «Вороньим крылом». В Интернете 07.04.15, опубликована в «НГ» – московский выпуск – 10.04.2015.

14

Чуковский К. О писателях и читателях // Красный милиционер. 1920. № 14.

15

Здесь: привлекательные стороны (англ.).

16

В «Изломанном аршине» Лурье пишет о значении слова «порядочность»: «В словаре Даля его нет, а в словаре Ожегова он изъяснен как неспособность к поступкам низким, аморальным, антиобщественным. Это не совсем корректно, хотя, действительно, речь идет о качестве сугубо относительном, определяемом через сравнение с каким-то другим, а то и через отрицание». Можно предположить, что именно этот подход он использует в своей статье, то есть через отрицание достоинств Чуковского утверждает порядочность Лидии Чуковской. Схожий прием он использует и в рецензии на переписку Корнея Чуковского с Юлианом Оксманом (см.: Сорок семь ночей. СПб.: Журнал «Звезда», 2008. С. 27). Там снова Чуковский выступает в роли отрицательного героя.

17

Колокол. 2002. № 3; http://www.chukfamily.ru/Kornei/Biblio/Ezh.htm.

18

Доску можно увидеть по адресу: Санкт-Петербург, Манежный переулок, д. 6. Автор доски – В. Б. Бухаев.

19

Елена Цезаревна Чуковская (1931–2015).

20

Здесь: приятное излишество (англ.).

21

См. статью Сергея Костырко «Россия, которая всегда с тобой» (Русский журнал. 17.09.2012; http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Rossiya-kotoraya-vsegda-s-toboj).

22

Расшифровка выступления на семинаре «Опыт диалога Церкви и общества: прорыв немоты» (19.08.2006).

23

Лурье С. Обо мне // http://www.samuil-lurie.com/obo-mne/

24

Лурье С. А. Об истории публикации «Софьи Петровны» в журнале «Нева» // Радио Свобода. Цикл «Поверх барьеров». Ведущий И. Толстой. 1996. 10 февраля.

25

Лурье С. А. Об истории публикации «Софьи Петровны» в журнале «Нева» // Радио Свобода. Цикл «Поверх барьеров». Ведущий И. Толстой. 1996. 10 февраля.

26

Интервью с Самуилом Лурье // Русский журнал. 30.04.2004.

27

Лурье С. Из речи на церемонии вручения литературной премии имени Петра Андреевича Вяземского. Санкт-Петербург, 20 октября 1997 года // Urbi: Литературный альманах. Вып. 14. СПб.: Журнал «Звезда», 1997.

28

Взгляд из-за угла. Колонка С. А. Лурье // Дело. 2005. 30 мая.

29

«Петербургский театральный журнал». – Ред.

30

Сомнения автора напрасны. В это же время вышли из Союза писателей К. М. Азадовский, Е. В. Анисимов, Я. А. Гордин, Н. С. Катерли, Н. Л. Рахманова, А. А. Ставиская. Возможно, были и другие. Главной причиной было оскорбительное вмешательство городских властей в жизнь писательской организации. – Ред.

31

Евгения Федоровна Книпович. Ее советская репутация была нехороша, но это другая история – о людях из «бывших» с расколотым революцией (петербургская дворянская семья, последняя любовь Блока), а о людях по-своему цельных, но двумя «я», которые между собой не общались и, быть может, не подали бы друг другу руки. Хотя Книповичи были из тех интеллигентов, кто подались в партию задолго до 1917-го и ту раннюю веру никогда не утратили в позднейших страхах и новых убеждениях.

32

Георгий Андреевич Анджапаридзе, мой соученик по МГУ, помню, выбиравший на 5-м курсе путь карьеры, выбравший – через комсомол и КГБ. Дошел до директора крупнейшего в советские годы издательства «Художественная литература». Остроумный, циничный, прекрасно говоривший по-английски и в последние годы жизни зарабатывавший тем, что на волжских теплоходах сидел на палубном кресле и был открыт для общения путешествующим иностранцам.

33

С 13 января 1998 года возвращено старое наименование – Виленский переулок. – Ред.

Content

Николай Крыщук
О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе

Вызвать и возвратить. По праву составителя

Людмила Агеева. Дорога к истине

Андрей Арьев. Бабочка жизнь

Майя Беленькая. Потеряно – не все

Галина Глушанок. О С. А. Лурье

Яков Гордин. Мой любимый друг и вечный оппонент Саня Лурье

Александр Григорьев. Тезка

Любовь Гуревич. Самуил Лурье в моей жизни и в своих письмах

Леонид Дубшан. «Друзья мне мертвецы, парнасские жрецы…»

Никита Елисеев. Три трудности о Самуиле Лурье

Перепад высот

«Ленинград – город маленький»

Погоны

Современный Лермонтов

Настоящий филолог

Справедливость

Трудности чтения

Долгое прощание

Вадим Жук. Мало поговорили. Мало выпили

Нина Катерли. «…Сейчас вы подписали себе путевку в тюрьму»

Николай Крыщук. Теория точек. Литературное отступление из ненаписанных воспоминаний о Самуиле Лурье

Александр Кушнер. Вечер Лурье в Ахматовском музее

Михаил Лемхин. Открытый-закрытый

1

2

3

4

5

6

7

8

Елена Невзглядова. Ночные досуги С. Гедройца

Нина Попова. Саня Лурье

Алексей Пурин. Невеселое счастье

Юрий Самодуров. Просто в память о Самуиле Лурье (в связи с рассказом о его детстве сестры Веры Лурье)

Алексей Самойлов. Честное слово, или сюжеты нашей жизни

Мыслить – очень трудно. И очень весело…

Сам себе Эккерман

Сочинитель правды

Виталий Сирота. Памяти Самуила Лурье

Елена Скульская. «Я рад, что моя жизнь сложилась достаточно горько»

Юлия Сычева. Литератор Лурье

Соня Тучинская. Про Самуила Лурье – человека совершенного

Владимир Цивин. О Самуиле Лурье. Причины сомнения

Бродский. Первый вариант. Хроника

Бродский. Второй вариант. Хроника

Об эссеистике, реценциях, прозе Самуила Лурье

Последний визит

Бесстрашная жизнь

Бесстрашный уход

Дмитрий Циликин. «Бессмертья, может быть, залог»

Сергей Чупринин. Мастер

Игорь Шайтанов. О моем блестящем и печальном друге

ПЛАТФОРМА ДУБУЛТЫ

1

2

3

Виктор Ярошенко. Ирония как источник света. Интонация Самуила Лурье

Рона

Приложение

Речь по случаю присуждения почетного диплома премии И. П. Белкина «Станционный смотритель» С. Гедройц

Самуил Лурье – человек с железного бульвара

Михаил Шевелев. Николай Полевой: первый великий главный

Сноски