Андрей Богданов

ЦАРЬ

ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ,

старший брат

Петра Великого

*

Составитель серии Владислав Петров

В оформлении обложки

использован портрет царя Федора Алексеевича

работы неизвестного художника. XVIII век

Иллюстрации Ирины Тибиловой

© Богданов А. П., 2023

© ООО «Издательство «Ломоносовъ», 2023

От автора

В истории России трудно найти самодержца, о котором не только широкий читатель, но и специалисты-историки знали бы столь же мало, как о сыне Алексея Михайловича и старшем брате Петра I — царе Федоре (1676–1682). Дело не в том, что отсутствуют документы. Государственные архивы Российского государства за эти годы сохранились на удивление хорошо. «Не обидели» царствование Федора и современники — летописцы, авторы воспоминаний и придворные литераторы, иностранные путешественники и дипломаты, вездесущие (уже тогда!) газетчики.

И чиновникам, документировавшим государственную деятельность Федора Алексеевича, и свидетелям его царствования было о чем писать. Когда в результате ожесточенной придворной борьбы бояре возвели на престол законного наследника Алексея 15-летнего Федора, они убедились, что править из-за спины царя-марионетки не удастся. Образованный, энергичный и богобоязненный царь за несколько лет настолько преуспел в реформаторской деятельности и так напугал оппозицию, что обрек себя на дворцовый переворот и злое умолчание после кончины.

Понятно, что родичи и клевреты нового царя стремились «счистить» со страниц русской истории память о годах правления Федора, скрыть неудавшиеся заговоры и (особенно!) главный, удавшийся, который и привел к власти Петра I.

Самым горьким в истории царствования Федора Алексеевича было то, что именно старший брат начал реформы, которые позволили младшему из сыновей Алексея Тишайшего назвать себя Великим, Отцом Отечества и, наконец, Императором Всероссийским. Федор начал и успешно проводил преобразования, не заливая, как Петр I, страну кровью, не сокращая ее население почти на четверть, не низкопоклонствуя перед Западом, не отводя могучему государству роль сырьевого придатка Европы — и одновременно не пугая европейского обывателя образом страшного и непредсказуемого «русского медведя»…

Муза истории Клио стыдлива и консервативна. Стыдлива потому, что наука, по своему содержанию издавна интересующая власть, имеет на совести немало грехов, главный из которых — обман читателя. Консервативна, ибо, по словам профессионального историка Анатоля Франса, «историки переписывают друг друга. Тем самым они избегают лишнего труда и обвинений в самонадеянности».

Царствование старшего брата Петра I дало прекрасный пример этих качеств русской и мировой историографии. Шестилетнее правление царя Федора Алексеевича предельно насыщено важнейшими для судеб России событиями и решениями. Тем не менее личность государя-реформатора веками оставалась «в тени» младшего брата, посаженного заговорщиками на его еще не остывший трон и реально добравшегося до кормила власти только в 1695 году.

Федор Алексеевич решительно вывел Россию из тяжелой и кровопролитной войны с Османской империей, а затем радикально реформировал армию, сделав ее на четыре пятых состава регулярной. Армия уже в ходе войны с турками получила не только первые в Европе ручные гранаты и унифицированную полевую артиллерию, но и «пищали винтованные», которые уже тогда назывались просто: «винтовки».

Царь осуществил общую перепись населения, ввел единое налогообложение и трижды снижал налоги, каждый раз добиваясь более справедливого их распределения. В конце концов он созвал выборных представителей от налогоплательщиков на Земский собор, чтобы народ сам решил, как правильно «и не в тягость» платить подати и выполнять государственные повинности.

Весь государственный аппарат, от Боярской думы до местного управления, был реформирован к вящему восторгу подданных, получивших возможность своими руками разнести по бревнышку бесчисленные гнезда чиновников — мздоимцев и грабителей. Государь отобрал у местных воевод доступ к финансам, лишил их «кормлений» и посадил на жалованье. Он ввел единую систему чинов в армии (в общих чертах сохранившуюся доселе) и среди дипломатов, отменил местничество.

Федор Алексеевич впервые в России официально назначил правительство (Расправную палату), сделав крупный шаг к отделению исполнительной власти от законодательной. С судебной волокитой царь боролся с первых дней правления, сумев на время установить «в судах правосудство». Он искоренял обычай бесконечного предварительного заключения, наводил порядок в тюрьмах и отменил членовредительные казни (заново введенные Петром I).

Первые в стране дома призрения для ветеранов, больных и инвалидов были построены на личные средства Федора Алексеевича. Беспроцентные кредиты горожанам и предоставление им ресурсов приказа Каменных дел обновили Москву — при Федоре в столице было возведено 10 тысяч каменных зданий. Государь ввел при дворе европейское платье и линейные ноты, при нем расцвели русская музыка, живопись, архитектура и поэзия. Этими искусствами, наряду с гуманитарными науками и коннозаводством, Федор Алексеевич с успехом занимался лично.

Книголюбам особенно интересно уникальное явление его царствования — крупное и весьма эффективное независимое издательство с государственным финансированием, построенное по последнему слову техники.

Россия времен Федора была могучей и процветающей державой. Ее укрепленная граница за несколько лет отодвинулась в европейской части далеко на юг, россияне получили тысячи квадратных километров плодородной и хорошо защищенной земли.

Утверждая на территории от Балтики до Тихого океана концепцию России как великой православной державы, гаранта мира и справедливости для всех народов, царь энергично защищал ее интересы в международных отношениях, поставив наше государство на один уровень с ведущими мировыми империями.

Царь успел утвердить основные принципы организации финансово автономного, независимого от властей Московского университета, студентов которого нельзя было не только забрать в армию, но и арестовать без разрешения академического совета. Среди готовившихся Федором Алексеевичем реформ было и устройство профессиональных училищ для сирот и детей неимущих, и многократное умножение епархий Русской православной церкви, и введение единой системы государственных чинов, и издание первой научной истории России.

Далеко не полного перечня крупных событий и преобразований, осуществленных в царствование Федора Алексеевича, достаточно, чтобы обратить самое пристальное внимание на личность самодержца, впервые в истории правящего в России рода получившего высшее гуманитарное образование.

Архивы и публикации документов переполнены весьма энергичными «именными» (личными) указами царя Федора по важнейшим вопросам политики и экономики России. По запросам самодержца государственные учреждения, политики и военные составляли подробные справки, аналитические обзоры, карты и планы, на основе которых царь принимал смелые стратегические решения и разрабатывал проекты преобразований, многие из которых сумел провести в жизнь.

Тем не менее историки продолжают повторять сказку про «слабого и болезненного» государя, будто бы не принимавшего никаких самостоятельных решений. Но если страной правил не царь Федор, то кто стоял за его спиной? На это у авторов исторических сочинений не оказалось ответа, и не случайно.

При государе не было не только явного фаворита или «первого министра» (как всегда было при его отце Алексее Тишайшем, а затем при сестре Софье, мачехе Наталии и брате Петре). Перемены в составе приближенных Федора и распределении руководящих постов говорят о том, что ни конкретной личности «серого кардинала», ни определенной группировки за спиной царя не стояло.

У отдельных замыслов царя были сторонники среди аристократов, государственных деятелей и полководцев. Например, будущий канцлер боярин князь Василий Васильевич Голицын, идею которого Федор Алексеевич поддержал, отдав секретный указ командующему русской армии уничтожить Чигирин — яблоко раздора между Россией и Турцией (1678), чтобы вывести страну из разорительной войны. Или прославленный генерал Григорий Иванович Косагов, план которого по решительному продвижению укрепленной границы России на юг царь утвердил вопреки мнению ряда влиятельных царедворцев. Сохранившиеся в архивах документы свидетельствуют, что эти и другие стратегические решения были приняты царем после весьма серьезного изучения всех относящихся к делу материалов.

Есть некая ирония в том, что историки, активно использующие в своей работе аналитические материалы и подборки документов по конкретным проблемам, подготовленные в свое время для царя Федора, продолжают делать вид, что все это возникло само собой.

Ведь делопроизводители XVII века точно указывали, для кого, когда и почему потребовалась справка! Более того, в своих ясных и четких указах, особенно касающихся «общенародной пользы», государь часто считал должным раскрыть суть проблемы, объяснить, чего он хочет добиться и как именно его решение скажется на интересах широких слоев подданных.

Разумеется, для правильного понимания внутреннего мира царя-реформатора одной логики его решений, вытекающей из содержания рассмотренных государем документов и мотивировочной части указов, недостаточно. Человек — не логическая машина, на него влияет множество обстоятельств, которые историку приходится восстанавливать по всей огромной массе подлинных документов и свидетельств того времени. А главное, у каждого из нас (и не будем в этом отказывать царю Федору) есть свой весьма сложный внутренний мир, свои вкусы, убеждения и предпочтения, сложившиеся с детства.

Личная жизнь царя, которого безосновательно представляли слабым, больным и ни на что не способным, оказалась на удивление богатой и даже романтичной. Но воспитание, увлечения, склонности и пристрастия царевича, а затем и царя Федора Алексеевича тесно были переплетены с принятыми им принципиальными, часто драматичными решениями о судьбах Российской державы.

Как достоверно раскрыть этот внутренний мир человека, прожившего необычную для нас жизнь в далеком XVII веке? Вопрос непростой для историка. Прежде всего следует выявить и изучить все обстоятельства жизни Федора, детали его окружения, книги, которые он читал, найти все, что может быть известно о его вере и убеждениях, его любимых, друзьях и игрушках, увлечениях и симпатиях. Однако единственным критерием, что реконструированная таким сложным путем (и неизбежно имеющая лакуны) картина внутреннего мира героя верна, является ее полнота и гармония, то есть в конечном итоге — убедительность для читателя.

Я не оговорился. Оценка широким читателем воссозданного в книге внутреннего мира царя Федора Алексеевича объективно имеет не меньший вес, чем мнение профессиональных историков. На высоком уровне обобщения, к которому в данном случае пришлось прибегнуть, хитроумные приемы обработки источников, применяемые на ранних стадиях работы, уже не имеют значения. Для оценки логики автора специальных знаний не требуется: это свойство обобщающих трудов по истории, часто заставляющее ученых в испуге отказываться от их написания и даже уверять, что такие работы недостаточно научны.

Уверен, что книги, содержание которых абсолютно ясно читателю, являются естественным результатом и целью всех специальных исторических исследований и вообще придают им смысл. Если результат изысканий не может быть изложен в ясных для каждого грамотного человека выражениях, если логика его построения непонятна, а полученная картина неубедительна — то работа не завершена или историк выполнил ее плохо.

Мне доставило огромное удовольствие писать эту книгу о загадочном и романтическом периоде истории России, в котором жил и упорно трудился первый и вполне истинный, хотя официально и не объявленный император.

Надеюсь, что эта радость узнавания нового в полной мере достанется и вам, любезные читатели.

Глава 1

КАТАСТРОФА ВО ДВОРЦЕ

В ночь на 30 января 1676 года Кремлевский дворец был освещен всеми имеющимися светильниками. Подобно огромной люстре горел он над Москвой, сверкая золотом и переливаясь красками бесчисленных маковок и шатров, колонн и балюстрад, рельефов и росписей. С высоты Ивана Великого катились на столицу волны набата, возвещая народу о внезапном и страшном горе, поразившем страну. Как громом пораженные слушали москвичи Большой колокол, возвещающий о кончине великого государя, Тишайшего Алексея Михайловича{1}, «царя-солнца», названного так московским поэтом раньше, чем французский поэт сравнил с солнцем его соперника на другом краю Европы, Людовика XIV{2}.

Государь умер внезапно. Совсем еще нестарый по московским меркам, Алексей Михайлович сидел на престоле тридцать первый год и, казалось, будет сидеть вечно. Правда, при дворе знали о периодических недомоганиях государя, которые доктора определяли как приступы цинги; в последние годы к ним присоединилась водянка. Но в глазах подданных «царь-солнце» оставался все тем же здоровяком, любителем конной охоты, чьи выезды с пышной свитой на бесценных конях, в пестрых охотничьих нарядах, с сонмом сокольничих и доезжачих некогда оживляли столицу. К тому же женившись несколько лет назад на 20-летней девице, Алексей Михайлович сам как бы помолодел. Шумные игры и торжественные шествия, парадные выезды, балы и комедийные действа чередовались с пышными церковными службами и пирами по случаю родин и крестин новых детей, когда во дворец допускали не только знать, но и всех зажиточных горожан. Все это ясно говорило, что надежа-государь еще в полной силе.

Отец

В январе того года все шло при Московском дворе как обычно. Алексей Михайлович давал прием посольству попавших в трудное положение, осажденных врагами Нидерландов, обещал помощь. На следующий день он с царицей и вельможами слушал приехавшего с посольской свитой музыканта-виртуоза, а назавтра занемог{3}. Царь содержал Аптеку — целое ведомство, наполненное чиновниками и выписанными из-за границы лучшими дипломированными врачами, фармацевтами в звании не ниже доктора наук и множеством лекарей рангом пониже{4}. Он с удовольствием беседовал с обладателями докторских дипломов знаменитых университетов о тайнах астрологии и ятроматематики (врачебной астроматематики), о лечебных свойствах растений, минералов и естественных препаратов, даже о европейской политике{5}. Но с годами все более упорно отказывался пользоваться их врачебными услугами.

Доктора не могли заставить царственного пациента принимать приготовленные по последнему слову науки лекарства. Простая простуда вскоре уложила Алексея Михайловича в постель. Страдая от лихорадки, государь требовал ледяного кваса — такого, чтобы льдинки звенели о края целебного бокала из кости инрога (бивня нарвала). На живот себе он приказывал класть толченый лед. Через неделю положение больного стало безнадежным. 29 января Алексей Михайлович исповедался и принял причастие из рук святейшего Иоакима патриарха Московского и всея Руси{6}.

Это был знак, который как сигнал боевой тревоги поднял на ноги тысячи чиновников самого большого в Европе двора{7}. Затаенное ожидание сменилось лихорадочно поспешными действиями, восстановить которые в памяти во всей полноте не могли потом и главные участники. В ночь на 30-е толпы придворных строго по чину заполняли дворы и переходы, крыльца и сени, лестницы и палаты. Все взоры были обращены к Верху — обширной и сложной по форме площадке над тяжелыми нижними этажами дворца, где среди висячих садов и цветников высились яркие, как игрушки, царские терема. Только бояре и избранные ближние люди, заранее одетые в скромных цветов платье без обычных нашивных украшений, минуя все фигурные решетки и «переграды», поднимались по Золотой лестнице к покоям, где умирал объединитель Великой, Малой и Белой России, раздвинувший границы державы от Минска и Киева до Амура и Камчатки.

В четвертом часу ночи (по-нашему — около 20 часов 29 января, для предков зимой — глубокая ночь на 30-е) с Верху объявили, что угасла свеча страны русской, померк свет православия, прияв нашествие облака смертного, оставя царство временное, отошел в жизнь вечную государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец. Ударил в первый раз Большой колокол — и продолжал затем мерный набат до самого погребения царя.

А по Золотой лестнице уже спускалась к сеням Грановитой палаты скорбная процессия бояр, окольничих и ближних людей, ведя под руки, чуть не неся юного наследника престола. Царевич Федор Алексеевич тоже болел и лежал в своих палатах, да мачеха и не пускала ни его, ни теток и сестер к постели умирающего, верно, надеясь вымолить трон для своего маленького сына Петра. Ввалившись к нему всем скопом, бояре поволокли Федора по лестнице в одной рубахе. Тело отца еще не успело остыть, как Федор Алексеевич был усажен на спешно принесенный из казны парадный трон и обряжен в царское облачение. Широкое одеяние отца окутало юношу, подобно савану, руки больного с трудом удерживали тяжелые скипетр и державу. Но рынды в белом платье со скрещенными золотыми цепями на груди и секирами в руках уже стояли подле трона, а виднейшие люди государства один за другим приносили присягу и целовали крест новому царю.

Всю ночь присягали в Грановитой палате бояре и окольничие, думные дворяне и думные дьяки, стольники и стряпчие, дворяне московские и жильцы, выборные дворяне из городов, несшие службу в Москве. Лишь с рассветом 15-летнему царю позволили подняться в Верх, чтобы проститься с телом отца. Патриарх с освященным собором архиереев и архимандритов важнейших монастырей со священниками кремлевских храмов заняли места перед дворцом, чтобы принимать присягу у стекавшихся со всех концов столицы дворян, стрелецких, солдатских, рейтарских и драгунских офицеров, дворцовых служителей и служилых иноземцев.

Одновременно целование креста происходило в приказах, ведавших разными территориями и различными категориями подданных. Не только молодшие, но середние и старшие подьячие, инде даже дьяки скрипели перьями, спеша размножить текст присяги новому государю. За ворота Кремля, отбив копытами дробь по мостам, то и дело вылетали гонцы, разносившие крестоцеловальные грамоты в полки московского гарнизона, на Пушечный двор и другие государственные предприятия, в крупнейшие, а затем и во все приходские храмы столицы, к которым еще с ночи сходились православные. Пасторы и муллы тем временем принимали по своим обрядам присягу служилых иноверцев.

Около десяти часов утра (по нашему времени) процессия иерархов и священнослужителей двинулась от Патриаршего двора к царскому дворцу, где все было уже готово к похоронам раба Божия Алексея Михайловича. День был морозный и ясный. Мерные удары Большого колокола все плыли в голубом небе над огромной толпой народа, собравшегося проводить своего государя в последний путь. Цветные кафтаны и блестящие стальные каски стрельцов расчертили на Соборной площади дорожки, выстланные посредине черным сукном.

В одиннадцать часов траурная процессия медленно потекла по лестничным пролетам и украшенным золотыми львами площадкам Красного крыльца. Перед ней двигалась в воздухе завеса из драгоценной материи, затканная золотыми и серебряными цветами, щедро усыпанная жемчугом и бриллиантами. Триста или четыреста священников в великолепном облачении шли со свечами.

Золотые хоругви известили зрителей о приближении патриарха. Перед ним несли великие сокровища Российского царства: чудотворный образ Пречистой Богородицы Владимирской и святой Животворящий Крест Господень с животворящим древом Христовым и частицами мощей великих чудотворцев. Патриарх Иоаким шел, поддерживаемый под руки двумя боярами, во главе освященного собора, сверкавшего сказочным убранством облачений. Следом на плечах одетых в траур вельмож плыла крытая парчою крышка гроба. Сама несомая на носилках домовина была почти не видна под грудами роскошных материй, за лесом высоких белых свечей и клубами воскуряемых кругом благовоний. Крупные слезы катились по щекам и бородам старых друзей и соратников Алексея Михайловича, бояр и воевод, несущих гроб. Впрочем, рыдала и горестно вопила уже вся площадь, весь Кремль и не вместившиеся в него толпы окрест.

Страдавший в эти дни от болезни ног молодой царь Федор Алексеевич, весь в черном, с обнаженной головой, двигался вслед гробу на черных носилках{8}. Его сопровождала небольшая свита бояр, окольничих и ближних людей, надевших «смирное платье» в знак скорби. За новоиспеченным царем шла молодая вдова, царица Наталия Кирилловна, окруженная старыми боярынями своей свиты. Только ей, единственной из многочисленных женщин царской семьи, позволено было сопровождать тело Алексея Михайловича к месту его последнего упокоения в Архангельском соборе{9}.

Лишь после того, как процессия вошла в собор, и гроб был установлен в каменной усыпальнице (из которой он будет извлечен для предания земле через шесть недель, когда окончится траур), после первой поминальной службы толпа стала расходиться из Кремля. Но суета и озабоченность при дворе не ослабевали. То и дело с Постельного крыльца выкликались царедворцы, с Конюшенного двора выводили лихих коней. Получив крестоцеловальные грамоты и казенные подорожные, дворяне отправлялись в далекий путь, чтобы привести к присяге население всех земель обширной державы.

Каждый уездный город, каждый воевода должен был получить крестоцеловальную грамоту, будь то на Дону или на Тереке, в Сибири или на берегах Ледовитого океана{10}. На месте грамота незамедлительно переписывалась в необходимом числе экземпляров и рассылалась во все приходские церкви, всем полковым священникам, в самые отдаленные поселения и отряды землепроходцев. Московские гонцы спешили. Они лично должны были привести к присяге местное военное и гражданское начальство. Князь Тимофей Афанасьевич Козловский, к примеру, одолел две с половиной тысячи верст до Тобольска за 22 дня{11}.

Пока знатные гонцы летели по стране, меняя коней на ямских дворах, в Москве тщательно следили, чтобы никто не уклонился от присяги новому государю. Первым своим распоряжением Федор Алексеевич «указал: которые стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и жильцы станут ему, великому государю, бить челом, что они больны и из-за болезни у крестного целования быть не могут, — и тех, осматривая в домах их, приводить к присяге разрядным дьякам у приходских церквей по месту жительства»{12}.

И этот указ, и нервозная поспешность присяги новому царю, и недостойная скоропалительность прощания с почившим государем были не случайны. Наученные опытом Смутного времени, россияне как огня боялись замешательства, которое мог вызвать в умах незанятый трон. Недаром Алексей Михайлович постарался утвердить на своей голове унаследованную от отца корону решением Земского собора{13}. Недаром и Федора Алексеевича он еще в 1673 году представил подданным в церкви Спаса Нерукотворного как своего законного наследника{14}. Романовы опасались выпустить из рук скипетр власти. В 1676 году дело осложнялось тем, что раскол противоборствующих «в верхах» партий проходил через царскую семью.

Мать

Царь Алексей Михайлович был женат дважды. 16 января 1648 года он сыграл свадьбу с Марией Ильиничной, девицей старинного дворянского рода Милославских, как-то раз приглянувшейся ему в Успенском соборе на молитве. Впрочем, наивно полагать, что встреча государя с будущей женой произошла случайно. Узы брака в России XVII века были слишком прочны, жена оказывала слишком большое влияние на государя, чтобы царедворцы пустили выбор невесты «на самотек»{15}.

Вокруг кандидатуры будущей царицы шла жестокая борьбы, лишь слегка замаскированная соблюдением традиций. Алексей Михайлович надумал жениться еще зимой 1647 года. По случаю выбора царских невест со всей Руси собраны были двести благородных, благонравных и пригожих девиц, из которых хитроумные придворные быстро «отсеяли» 194. Выборщики угодили царю. Алексей Михайлович влюбился в одну из шести представленных ему девиц.

Счастливый молодой царь вручил в знак обручения ширинку и кольцо дочери касимовского помещика Евфимии Федоровне Всеволожской. 4 февраля невесту должны были ввести в царские хоромы, облечь в царскую одежду, возложить на нее венец и наречь царевной. Вскоре потом была бы сыграна свадьба. Группировка, незримо стоявшая за этой кандидатурой, уже готовилась к захвату власти во дворце.

Богатейший после царя человек, боярин Борис Иванович Морозов, к этой группировке не принадлежал. Напротив, он старался всеми силами сохранить свое шатающееся влияние. Старый друг царя Михаила, дядька и ближний боярин Алексея Михайловича, Морозов постепенно утрачивал влияние на государя, вступившего на престол на семнадцатом году жизни, но быстро обретавшего самостоятельность. Объединившись с другим влиятельным и властолюбивым человеком, знаменитым царским духовником Стефаном Вонифатьевым, Морозов разработал тонкую операцию по ликвидации царской нареченной.

От примитивных действий предостерегал печальный опыт его друзей Салтыковых, которые не только утратили власть, но и угодили в ссылку, пытаясь избавиться от возлюбленной невесты царя Михаила Марьи Хлоповой. Тогда, в 1616 году, невесту уже нарекли царицей, дали ей новое имя Настасья, дворовые чины целовали ей крест, а по всей Руси люди Бога за нее молили. Салтыковы пытались воспользоваться легким недомоганием невесты, чтобы объявить ее негодной, но не нашли поддержки у докторов и сами «обнесли» ее перед государем, своим двоюродным братом.

Этого оказалось мало — пришлось подключить против влюбленного Михаила Федоровича его мать и Земский собор. Невеста была сослана, но двадцатилетний государь получил такую душевную рану, что восемь лет отказывался жениться. Скорбь сына смягчила даже его властного отца Филарета Никитича: врачебная экспертиза подтвердила полное здоровье Марьи Хлоповой и вину Салтыковых… В сентябре 1623 года заинтересованные лица при дворе лишь чудом смогли предотвратить соединение государя с его возлюбленной. Для этого потребовалось заклятие царской матери, великой старицы Марфы Ивановны, заявившей, что «не быть ей в царстве перед сыном, если Хлопова будет у царя царицею».

Из-за придворных распрей была поставлена под вопрос судьба династии, Россия рисковала вновь погрузиться в пучину гражданской войны, если Михаил умрет бездетным. Он отказался от любимой, но прошел еще год, прежде чем согласился на брак. Избранная для Михаила Федоровича супруга из знатнейшего рода Долгоруковых угрожала балансу сил при дворе. Удивительно ли, что тщательно отобранная невеста не прожила и года, если ненависть к ее счастливым родичам, по свидетельству документов, проявилась со стороны обойденной знати уже у постели новобрачных?!{16}

Лишь третья избранница Михаила, Евдокия Лукьяновна Стрешнева, стала матерью его детей. Царь женился на ней только через тринадцать лет после своего восхождения на престол. Наученный горьким опытом, он установил при дворе чрезвычайные меры охраны царицы (которые в полной мере воспринял затем Алексей Михайлович). Один взгляд на царицу человека, не принадлежавшего к узкому кругу допущенных к ней лиц, грозил тяжелой опалой представителю любого рода, независимо от знатности и заслуг.

Морозов и Вонифатьев не желали рисковать, но они прекрасно знали систему предохранительных мер и нашли в ней лазейку. Даже хорошо осведомленные лица не поняли, что произошло 14 февраля 1647 года во дворце. Максимум, что могли предположить — будто Евфимию Федоровну Всеволожскую «упоили отравами». Но ученый Самуил Коллинс, доктор медицины и царский врач, поведал потомкам, как все обстояло в действительности{17}.

Наряжая невесту в царский наряд, прислуживавшие ей женщины елико возможно крепче стянули волосы прически, а затем крепко затянули сверху драгоценный венец (головную повязку царевен). Едва сделав несколько шагов к царю, Евфимия Федоровна упала в обморок. Морозову оставалось (разумеется, через других) объявить, что у невесты падучая болезнь и «к государевой радости она не прочна». Семья, представившая царю порченую девицу, была обвинена в государственной измене и сослана в Сибирь{18}.

Морозов справедливо полагал, что царь постарается облегчить участь полюбившейся ему девушки. И действительно, 17 июля 1653 года Алексей Михайлович повелел перевести всю семью Евфимии Федоровны из Тюмени в их поместье в Касимовском уезде{19}. Там развенчанная царская невеста жила еще в 1660 году, сохраняя, как говорили, необыкновенную красоту и отказывая всем знатным женихам. Она была совершенно здорова. Это могло навести царя на размышления. Но все было предусмотрено заранее.

Как только Всеволожские отбыли в Сибирь, в Москве началось энергичное расследование. 10 апреля 1647 года виновник был найден. Им оказался… Мишка Иванов, крестьянин боярина Никиты Ивановича Романова. Он якобы напустил порчу на царскую невесту. Таким образом, девушка могла оказаться и здоровой, но те, кто объявил у нее падучую болезнь, оказывались невиновными. Иванова «велели держать под крепким началом с великим береженном» в отдаленном и дружественном Морозову Кирилло-Белозерском монастыре.

Не поздоровилось и придворным противникам Морозова. По крайней мере один из них поплатился ссылкой в Вологду. Дядя Алексея Михайловича по матери кравчий Семен Лукьянович Стрешнев был обвинен в колдовстве. Концы были спрятаны в воду. Позаботился Морозов и о личном алиби. Он не выступал прямо против царской невесты. Старый дядька выразил сочувствие воспитаннику, пострадавшему «от ненависти и зависти» высокородных людей.

Много дней Алексей Михайлович от горя не мог принимать пищу. Морозов старался его развлечь опасными играми. 15 февраля «ходил государь на медведя» с рогатиной, 21 февраля опять была облава на медведя-шатуна. На следующий день, в понедельник на Масленице государь тешился дикими медведями в столице, на своей псарне{20}. Однако прошел целый год, прежде чем Алексей Михайлович пришел в себя достаточно, чтобы обращать внимание на девиц.

Тут-то и увидал он в Успенском соборе заранее подобранных Морозовым девушек из фамилии облагодетельствованных временщиком Милославских. Царский дядька, конечно, знал, кто может понравиться воспитаннику, и не ошибся. По другой версии дело обстояло еще проще. Избрав кандидатку в царицы, Морозов стал расхваливать царю красоту дочерей Милославского, а затем обратился к помощи государевых сестер.

Царевны давно хотели, чтобы их царственный брат обзавелся семьей и тем самым избежал искушений. Им было особенно приятно оказать услугу будущей царице и заручиться ее расположением. Девицы Милославские были приглашены во дворец и в покоях царевен как бы случайно представлены Алексею Михайловичу. Он влюбился в младшую, Марию. Посаженным отцом на свадьбе был Борис Иванович Морозов. А 27 января 1647 года, через одиннадцать дней после царского брака, старый боярин объявил государю, что женился на младшей сестре царицы, Анне{21}. (В первый раз Б. И. Морозов женился за тридцать лет до этого, 5 июля 1617 года.)

Операция по укреплению положения Морозова при дворе прошла блестяще. Борис Иванович стал не только приближенным, но и свойственником Алексея Михайловича. Правда, пришлось поделиться влиянием с Милославскими, но они пока не вызывали опасений как соперники. Власть Морозова и его прихлебателей была подорвана не просчетами в придворных интригах, а мощными народными восстаниями, потрясшими в 1648 году столицу и многие другие города Российского государства. Временщику пришлось бежать от народного гнева в Кирилло-Белозерский монастырь{22}; при Алексее Михайловиче выдвинулись новые государственные деятели…

Как бы то ни было, между царем и царицей установилась искренняя и нежная симпатия, а Морозов, надо полагать, не раз проклял свою хитроумную женитьбу. Всезнающий доктор Коллинс, пользовавший своим искусством верхушку государева двора, не без иронии вспоминал, что, женившись на Анне Ильиничне, Морозов «думал, что таким образом прочно основал свое счастье. Однако ж Анна была им не совсем довольна, потому что он был старый вдовец (как и его брат, Глеб, женившийся на Соковниной), а она здоровая молодая смуглянка; и вместо детей у них родилась ревность, которая произвела кожаную плеть в палец толщины. Это в России случается часто между вельможными супругами, когда их любовь безрассудна или водка слишком шумит в голове» (ЧОИДР, 1846. № 1). Дело усугублялось тем, что старый ревнивец, выставивший себя на посмешище в высокопоставленном женском обществе тем, что мог предложить молодой супруге только толстую плеть, бессилен был запретить Анне встречаться с ее сестрой-царицей и лично жаловаться государю на превратности их брака. Уважаемый дядька царя превращался в шута.

А тщательно охраняемая от контактов с внешним миром Мария Ильинична создала дом, в котором государь мог укрыться от забот и треволнений. Любящие супруги произвели на свет чертову дюжину детей. Так же, как у царя Михаила и царицы Евдокии Лукьяновны, у них рождались в основном дочери, причем завидного здоровья: Евдокия (1250–1702), Марфа (1652–1707), София (1657–1704), Екатерина (1658–1718), Мария (1660–1723), Феодосия (1662–1713). Не прожила долго Анна (1655–1659). Умершая при родах Евдокия (1669) — последний ребенок царицы, которая сама скончалась вскоре после нее. Менее жизнеспособными были сыновья. Двое — Дмитрий (в 1651 году) и Симеон (в 1669 году) — умерли во младенчестве{23}.

Старший брат

Надеждой Алексея Михайловича был царевич Алексей, родившийся в 1654 году{24}. Сам не слишком перегруженный «свободными мудростями», царь желал дать сыну серьезное образование. Воспитание царевича было поручено ученому царедворцу Алексею Тимофеевичу Лихачеву, которого даже политические неприятели считали «человеком доброй совести»{25}. Учителем Алексея Алексеевича стал выдающийся просветитель, философ и поэт Симеон Полоцкий.

Некоторое представление о круге приобретенных царевичем знаний дает его библиотека, насчитывавшая около двухсот книг (к услугам Алексея Алексеевича была также вся царская библиотека и богатое книжное собрание его учителя). Воспитатель и учитель пользовались передовой педагогической теорией «учителя народов» Яна Амоса Коменского. Они считали, что формы обучения должны соответствовать этапам развития детской психики. Начинали с образного обучения по книгам, в которых изображение сочеталось с текстом{26}.

«Мир чувственных вещей в картинках» и другие пособия Коменского по содержанию не очень подходили для русских условий. Поэтому для царевича Алексея были специально созданы «лицевые» книги, в том числе целая живописная энциклопедия{27}. Впоследствии перешли к более сложным формам подачи материала, вплоть до ученой литературы и справочников, продолжая широко применять наглядные пособия.

В покоях царевича Алексея были развешены пятьдесят гравированных картин на разные познавательные сюжеты, четырнадцать листов географических карт, стояли два глобуса. Ученик имел иллюстрированные Библию, русскую летопись, учебник военного дела. Он старательно изучал — устно и письменно — славянские, латинский и греческий языки, располагая соответствующими грамматиками и лексиконами. Святоотеческую традицию, начатки философии, историю монархий, арифметику и геометрию царевич осваивал в основном на русском языке, хотя большую часть его библиотеки составляли иноязычные книги.

Судя по книгам, помимо математического цикла, грамматики, поэтики и риторики, Алексей Алексеевич приобрел немалые познания в географии и природоведении, истории, сравнительном народоведении, юриспруденции, получил представление о метафизике и богословии. Безусловно, он упражнялся в поэзии и музыке. В тринадцать лет подготовительное образование царевича было закончено{28}.

7 сентября 1667 года гордый успехами сына государь всенародно и торжественно объявил Алексея Алексеевича наследником Российского престола. «Учитель старец Симеон» был посажен за особый стол вблизи трона, «выше» многих бояр, и говорил на пиру стихотворную речь, за которую получил в награду шубу зеленого атласа на соболях{29}.

Вместе с наследником Алексей Михайлович принимал зимой того же года великих и полномочных послов Речи Посполитой, приехавших для ратификации долгожданного мирного договора{30}. После долгой и жестокой войны москвичам трудно было ожидать симпатий со стороны поляков. Тем не менее царевич Алексей заслужил от них самые лестные отзывы. Особенно поразились послы просвещенности царевича в области «ученой словесности», ценимой потомками сарматов (каковыми считала себя шляхта). В рассказе, адресованном герцогу Козимо Медичи, знакомый с его семьей польский автор утверждал, что Алексей Алексеевич владеет латинской риторикой не хуже сына самого герцога.

Мы тоже (редкий случай!) можем оценить красноречие царевича, который начал речь по-польски, после чего, перейдя на латынь, сказал:

«Сколь великая слава, о послы, предстояла бы всем славянским народам, и какие бы великие предприятия увенчались успехом через соединение сих племен и через употребление единого наречия, распространенного в лучшей части Вселенной — вам самим о том известно. Ведомо мне, что между таковыми соседними меж собою народами, хотя связанными священными и гражданскими узами, существует злейшая вражда, как недавно еще существовала между вами и нами.

И поистине душескорбное представляется нам зрелище! Повсюду возникают раздоры от честолюбивых происков; верность ничем не охраняется; спокойство соседних стран не обеспечено; нигде не пекутся о народном благе, и даже дружба и терпимость между родными братьями сделались необыкновенным явлением!

Но ныне через возвращение благодати примирения нашим и вашим народам, ныне совершилось событие, клонящееся к соединению нас обоюдными братскими узами, так что должны мы возрадоваться и поздравить друг друга.

Не допускаю мысли, чтобы в излиянии искренних чувств почтения и преданности особе его светлейшего царского величества, государя и родителя моего, вы отставали бы от нас самих, от вельмож и от всех верноподданных его, сердца коих принадлежат ему всецело.

Вам же, — заявил царевич, имея в виду ратификацию мирного договора, — предстоит хранить сие событие в благодарной памяти вашей, и от вас будет отныне зависеть созидание общего нам Отечества. Что же касается нас, москвичей, вы всегда найдете нас таковыми, как ныне, и как надлежит нам быть не только по значению законности союза, но для общих нам выгод — не теряя из виду обоюдно нам грозящей опасности от варваров-татар, требующей неразрывного согласия, единомыслия и единодействия.

Собственно же о себе скажу, что если желания и старания мои будут с Божиею помощию приняты благосклонно народом вашим — никогда не дам вам повода раскаиваться в доброжелательстве вашем ко мне»{31}.

Так Алексей Алексеевич завершил речь, имея в виду заманчивую идею объединения крупнейших славянских государств путем избрания наследника московского престола на польский королевский трон. Однако судьба была против такого объединения, хотя переговоры о нем шли и в XVI, и в XVII веке. В январе 1670 года царевич и великий князь Алексей Алексеевич скончался{32}.

Семья

Горе Алексея Михайловича и Марии Ильиничны было велико, но у них оставались и другие сыновья: девятилетний Федор и четырехлетний Иоанн, воспитывавшиеся и учившиеся также, как Алексей. Для них также изготовлялись детские книжки, состоявшие сперва почти из одних картинок, а затем наполнявшиеся все более и более значительными текстами. Славянской грамоте, Часовнику, Псалтири и церковной музыке Федор Алексеевич учился у Афанасия Федосеева. Затем он (а позже и Иоанн) изучали языки и «свободные мудрости» у Симеона Полоцкого. По отдельным документам можно судить, что на образование Федора Алексеевича государь тратил много больше, чем платил некогда учителям старшего сына. В обширной библиотеке Федора было значительно больше книг по русской и мировой истории, политическим обычаям, юриспруденции (светской и церковной), политической и экономической географии, военному делу. Он собирал специальную нотную библиотеку. Большой раздел составляла церковно-полемическая литература, особенно связанная с расколом. Собирал царевич описания церковной архитектуры и убранства, увлекался беллетристикой и поэзией.

Помимо русского, младшие сыновья Алексея Михайловича от Марии Ильиничны свободно владели церковнославянским, польским, латинским и греческим языками. Не случайно ученые литераторы киевских коллегий и не менее ученый архиепископ Лазарь Баранович посвящали Федору и Иоанну особые книжицы для узкого круга читателей, написанные с изысканными переходами с языка на язык.

Правда, Иоанн был слишком мал, чтобы составить компанию царевичу Федору. Зато вместе с ним училась у Симеона Полоцкого старшая сестра Федора царевна Софья — возможно, не в полном объеме программы, но с интересом и несомненным успехом. По крайней мере, во второй половине 1670-х годов учитель настолько интересовался ее мнением о своих сочинениях, что давал читать черновики (случай исключительный в общении с царской семьей!).

Царская семья сторонилась общения с посторонними. Не только царевны и царевичи — даже царица не появлялась на пирах и других людных увеселениях. Лишь единожды, в особо торжественном случае выступления российской армии на Речь Посполитую в 1654 году, Мария Ильинична открыто стояла в Успенском соборе во главе боярских «и прочих честных жен». Но члены семьи Алексея Михайловича не чувствовали себя стесненными.

Всякое интересное зрелище было им доступно, начиная с приема послов и кончая народными гуляниями, ибо всюду были устроены места, откуда удобно было смотреть, оставаясь не на виду у людей. Несколько месяцев в году семья проводила вне столицы, отдыхая и путешествуя по дворцовым селам и монастырям. Останавливались не только в путевых дворцах, заезжали в усадьбы и «дачи» приближенных. Даже в зимнее время царская семья нередко совершала выезды по столице и за ее пределы.

Об удобстве царской семьи заботилась заправлявшая на женской половине дворца властная старая боярыня Анна Петровна Хитрово и всесильный дворецкий Богдан Матвеевич Хитрово. В играх и развлечениях царевен и царевичей принимали участие старшие родственники — бояре Иван Михайлович и Иван Богданович Милославские. В отличие от Хитрово они не стремились прибрать к рукам побольше административных должностей, удовлетворяясь тем влиянием, которое давало постоянное участие в жизни царской семьи. Однако мир и согласие во дворце не могли длиться вечно.

Как гвардии полковник

выиграл царскую невесту

Едва восемь месяцев минуло после кончины царицы Марии Ильиничны, как государь объявил о намерении сочетаться вторым браком. Алексей Михайлович подошел к этому делу со всей основательностью. С ноября 1669 по май 1670 года продолжался смотр царских невест. Один раз в несколько дней государю представляли девушек, тщательно отобранных боярынями и врачами. Познакомившись с тремя — пятью кандидатками, Алексей Михайлович одних отпускал по домам, другим приказывал оставаться в Москве для вторичного смотра.

Напряжение в придворных кругах нарастало. Среди девушек были и представительницы знатнейших фамилий, и красавицы незнатных родов, но все они имели покровителей, надеявшихся завоевать влияние в царском доме{33}. Чем меньше оставалось невест, тем упорнее шла невидимая, но ожесточенная борьба. 18 апреля царь пригласил девушек на второй смотр и только поздно вечером, с наступлением темноты, отпустил их по домам. Той же ночью или на другой день во дворец была вызвана Овдотья Беляева, племянница незнатного дворянина Ивана Шихарева.

Овдотья Ивановна с несколькими другими девушками осталась в Верху несмотря на то, что не слишком понравилась всесильному дворецкому Богдану Матвеевичу Хитрово, который заявил, что де у нее руки худы. Поговаривали, что Овдотья привлекает царя больше Наталии Кирилловны Нарышкиной, взятой в Верх ранее, что Наталию скоро с Верху свезут…

За спиной Нарышкиной стоял всегда сдержанный человек в мундире полковника московских стрельцов — Артамон Сергеевич Матвеев. Мало кто знал о размерах его истинного влияния на царя, и никому не ведомы были причины этого влияния. Артамон Сергеевич был всего на четыре года старше царя Алексея Михайловича и с тринадцати лет воспитывался во дворце. В шестнадцать лет худородный дьячий сын Артамон получил чин стряпчего — совсем незаметный на фоне окружавших царя юных стольников знатных фамилий, имевших право пожалования сразу в бояре. В семнадцать лет Матвеев стал командиром стрелецкого полка и ведал ближней охраной государя{34}.

Даже теперь, когда ученые располагают всеми архивными материалами, трудно проследить деятельность Матвеева, выполнявшего личные приказы царя Алексея Михайловича. Однако известные факты весьма любопытны. В 1662 году во время знаменитого Медного бунта в Москве, когда власти и сам самодержец растерялись под напором народного гнева, Артамон Сергеевич с незначительными силами верных стрельцов устроил москвичам кровавую баню. За разгром восстания он получил чин думного дворянина.

Не раздражая знать высоким чином и не расставшись с полковничьей формой, Матвеев в 1667 году выполнил секретную миссию при прибывших в Россию восточных патриархах, которые по воле Алексея Михайловича должны были лишить патриаршего сана Никона и осудить староверов. В ходе Большого церковного собора Артамон Сергеевич позаботился, чтобы русские архиереи не воспрепятствовали иноземным низвести сан русского патриарха до царева слуги. Матвеев не остановился перед тем, чтобы арестовать парочку митрополитов и запугать остальных иерархов казнью. Русская православная церковь, разбуженная бунтом Никона, была вновь поставлена на колени перед царской властью.

Беспредельно преданный Алексею Михайловичу, глубоко и всесторонне образованный (но не выказывавший своей образованности при дворе), умный и мужественный полковник имел далеко идущие планы. Пример был у него перед глазами — мелкий псковский дворянин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин стал думным боярином, главой Посольского приказа и канцлером — «царственные большие печати и государственных великих посольских дел сберегателем», фактическим руководителем внешней политики России{35}.

Матвееву нетрудно было догадаться, что такой смелый политик и реформатор, оскорблявший знать пренебрежением и вызывавший лютую зависть нижестоящих, не продержится долго. То ли дело он, Матвеев, все делающий с умом истинного царедворца. Даже его женитьба на шотландке Гамильтон и иноземные обычаи, принятые у него в доме, не вызвали осуждения, хотя на кого другого давно бы уже поступили доносы во множестве!

Племянницу своей жены Артамон Сергеевич выдал замуж за приятеля — рейтарского командира Федора Полуектовича Нарышкина, а дочь его брата Кирилла, тоже служившего в рейтарском строю, взял себе на воспитание. Красавица Наталия Кирилловна много выиграла по сравнению с девицами, выросшими взаперти в традициях Домостроя. В интеллигентном доме Матвеева она научилась свободно держаться в обществе, танцевать, разбираться в музыке, поддерживать беседу. Она не могла не понравиться царю, которому несколько надоела многолетняя патриархальная семейная жизнь{36}. И тут вмешивается Овдотья Беляева!

Почти все дела Матвеева окутаны неопределенностью и не имеют однозначного объяснения. Ясен лишь результат. Характерным является, пожалуй, остро-рискованный характер игры, пружины и участники которой остаются в тени. Оставляя предположения и домыслы авторам приключенческих романов, обратимся к фактам, ничего не прибавляя и не убавляя.

22 апреля 1670 года во дворце были найдены два запечатанных сургучом подметных письма на имя государя. Оба были прилеплены в местах, доступных всем чиновникам Государева двора: в сенях Грановитой палаты и у сенных дверей Шатерной палаты, — то есть вблизи Постельного крыльца, на котором регулярно собирались придворные выслушать последние распоряжения и принять поручения.

Письма были немедленно вручены дворецкому Богдану Матвеевичу Хитрово, который, не вскрывая, передал их Алексею Михайловичу. Государь прочел — и был потрясен: «такого воровства и при прежних государях не бывало, чтобы такие воровские письма подметывать в их государских хоромах!» В письмах были непристойности, затрагивающие честь государевых невест и особенно метившие в Нарышкину.

Кому выгодно? — спросили себя государь и его советники. Разумеется, не мелким дворянам Нарышкиным и не их покровителю Артамону Сергеевичу. Ясно, что и его хотели запятнать. Ответ напрашивался сам собой: самой опасной соперницей Наталии Нарышкиной была Овдотья Беляева.

Дядя ее был немедленно схвачен и допрошен. На дворе его нашли какие-то травы — не для зелья ли? В розыске оказалось, что Иван Шихарев хлопотал за племянницу перед врачами, хвастался, что она больше понравилась государю, говорил, что Нарышкина ей не соперница. Под пытками Шихарев пытался объяснить, что траву зверобой он потреблял для излечения от ранения, но его дело было проиграно. Овдотье Беляевой пришлось покинуть дворец…

Царь долго не мог успокоиться, что кто-то пытался помешать ему в выборе невесты. 24 апреля отдельные строки из подметных писем показывали дьякам и подьячим всех приказов для определения их писца по почерку. Кроме того, каждый должен был сам написать под диктовку эти строки — но руки писца не сыскалось. 26-го числа письма были объявлены на Постельном крыльце всем придворным; обещали великую награду тому, кто определит автора.

«А буде про того вора не поведаете и государю не известите, — объявлялось дворянам, — и от него, великого государя, за это вам быть в великой опале и в самом конечном разорении без всякого милосердия и пощады!» Эта нелепая угроза взволновала дворян. «Лучше б они девиц своих в воду пересажали, — заметил Петр Кокорев, — чем их в Верх к смотру привозили!»

Автора подметных писем не нашли, зато о неосторожных словах доложили. «А непристойных слов таких, как Петр Кокорев говорил, не говорить!» — приказал объявить разгневанный царь в дополнение к своему указу. Но «непристойные слова», по-видимому, образумили самодержца. Он вовсе не хотел, чтобы его брак сопровождался обидой всему дворянству. Розыски были прекращены, женитьба отложена на несколько месяцев — до успокоения в умах.

О случившемся забыли быстро — достаточно было забот с бунтом, охватившим многие уезды страны. А ведь Артамон Сергеевич Матвеев еще в 1669 году предупреждал царя об опасности Степана Разина и его казаков, писал, что если к этой ватаге присоединятся горожане, крестьяне и народы Поволжья — Россию охватит пожар, который нелегко будет потушить. Предложенные Матвеевым меры не были вовремя приняты — и вот уже «верхи» трепетали в ужасе перед крестьянской войной.

Мачеха и новый канцлер

22 января 1671 года Алексей Михайлович без большого шума сочетался браком с единственной оставшейся после скандала во дворце невестой — Наталией Кирилловной Нарышкиной{37}. Второй брак не принято было пышно отмечать. Да праздновать победу было и не в духе Матвеева. Он охотно уступал место на виду другим. Худородные родственники царицы, полностью покорившей своего немолодого супруга, жадно выпрашивали себе чины и пожалования. В конце концов восемь Нарышкиных стали боярами, один — окольничим, десять — комнатными стольниками. Они прямо-таки заполонили собой двор{38}.

Между тем Матвеев оставался в прежнем чине, держался скромно. Он стремился к власти, а не к почестям. Уже в марте 1671 года Ордин-Нащокин был лишен канцлерского достоинства, а в феврале «серый кардинал» фактически возглавил Посольский приказ. Еще раньше Матвеев оттягал у него Малороссийский приказ, ведавший всеми делами Украины. В декабре Артамон Сергеевич стал официальным главой Посольского приказа и канцлером Российского государства, а Нащокин был отправлен подальше, в монастырь{39}.

Новый правитель позаботился о том, чтобы незамедлительно расплатиться с государем за оказанное доверие. Он блестяще провел операцию по захвату Степана Разина руками казаков-предателей (это был один из его излюбленных приемов). И если Ордин-Нащокин стремился к прочному союзу с Польшей для защиты от Турции и Швеции и даже готов был вернуть Речи Посполитой Киев, то Артамон Сергеевич пренебрегал осторожностью, поставив своей задачей захват всей Украины.

Это весьма импонировало царю Алексею Михайловичу, тем более что колоссальная энергия и способности Матвеева делали невозможное. По условиям Андрусовского перемирия Россия давно должна была вернуть Киев Речи Посполитой. Но Матвеев добился, чтобы польский король и Рада отложили временно это требование и вступили в войну с Турцией и Крымом. Он раскрыл заговор гетмана подвластной России Левобережной Украины Многогрешного, стремившегося к союзу с Турцией. Многогрешный был схвачен казацкой старшиной и выдан московскому правительству. Новым гетманом был избран единомышленник Матвеева Иван Самойлович, причем гетманская власть была урезана, что ставило его в большую зависимость от Москвы{40}.

К осени 1672 года Речь Посполитая была разгромлена войсками султана Мехмеда IV и его вассала, гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко. По Бучачскому мирному договору король и Рада отказались от большей части Правобережья, нарушив договоры с Россией. В этой опасной ситуации Матвеев торжествовал, поскольку развязал себе руки для наступления на Правобережную Украину, находившуюся теперь под властью «агарян». Более того, канцлер заставил Речь Посполитую вновь вступить в войну и пресекал все ее попытки оставить Россию один на один с грозными силами Турции и Крыма!

В 1673–1676 годах русско-украинские войска вели тяжелые бои на огромном пространстве от Азова до Правобережной Украины{41}. Армии великих визирей и самого султана, казаки гетмана Дорошенко и крымская орда упорно рвались к владениям России. Но могучая воля Матвеева мобилизовала все силы государства. Турки были остановлены на Правобережье, подвергшемся страшному разгрому. Русские войска вели маневренную войну, не подставляя себя под удар бесчисленных турецких полчищ. Тем не менее они теснили неповоротливого противника, приближаясь к столице Правобережья — Чигирину.

На другой стороне театра военных действий регулярные русские полки и казаки атаковали Азов и другие крепости на Дону. На Воронежских верфях было построено до тридцати боевых кораблей, которые под командой отважного Григория Ивановича Косагова вышли в море «для промыслу над турецкими и крымскими берегами». Одновременно запорожцы атамана Ивана Серко совершали набеги на суше и на воде со стороны Днепра. В центре фронта драгуны и казаки перерезали степные шляхи и совершали рейды до самого Перекопа{42}.

Силы Османской империи были огромны, ее денежные и людские ресурсы превосходили ресурсы России, которая ежедневно могла остаться без союзника, а в случае перехода Речи Посполитой на сторону противников — в окружении врагов. Складывается впечатление, что Матвеев намеренно обострял события, держать которые под контролем мог только он сам. Впрочем, канцлер успевал заниматься не только дипломатией и политикой. Под его руководством в Посольском приказе в это время создавалось много замечательных книг — оригинальных и переводных, разрабатывалась и исторически обосновывалась идеология абсолютной монархии{43}.

С одной стороны, Матвеев заставляет иностранных дипломатов обнажать голову в присутствии российского самодержца и называть его «величеством», с другой — последовательно и целеустремленно ломает сложившийся быт, вводя иноземные обычаи. Он старается отдалить Алексея Михайловича от старой семьи, привязать его к молодой царице Наталии Кирилловне. Она занимает центральное здание дворцового комплекса, непосредственно соединенное переходами с жильем Алексея Михайловича, и как бы отгораживает царя от сестер и детей прежней царицы. Правда, здесь же во дворце обитают бояре Милославские — но они не управляют никакими приказами. По приказам Матвеев предпочитает рассаживать своих людей, считаясь, правда, с интересами знатнейших фамилий{44}.

Артамон Сергеевич заводит у себя в доме «комедийную группу» и соблазняет царицу Наталию Кирилловну завести придворный театр. Возможно, царю Алексею Михайловичу и не нравилось новшество, но в мае 1672 года он не может отказать царице, подарившей ему сына Петра{45}. 47-летний Артамон Матвеев получает чин окольничего и царский указ о строительстве театра в бывших палатах Милославских{46}.

Выезды царя со всей семьей, как раньше, становятся невозможны — ведь молодая царица появляется на людях с открытым лицом, чего никто из семьи себе не позволяет! Ослепленный Наталией Кирилловной царь устраивает для нее концерты и даже танцы. Та благодарит его детьми — царевнами Наталией (1673) и Феодорой (1674). С падением влияния сестер и старших детей оказывается не у дел множество издавна связанного с ними придворного и служилого народа. Матвееву более не нужно прятать свою власть — он получает чин боярина, затем комнатного боярина.

Наконец, распоряжения московского правительства приобретают новую, невиданную форму: «По указу великого государя и по приказу боярина Артемона Сергеевича Матвеева». Влияние и авторитет канцлера в государственных делах становятся безграничными. К нему сходятся все нити управления Россией.

А Наталия Кирилловна Нарышкина столь же безраздельно властвует во дворце. Даже богомольцев, которых любил царь Алексей Михайлович, она поселила в нижнем этаже своих палат, чтобы и здесь держать мужа в поле зрения. Зная, что Алексей Михайлович приглашает на посольские приемы царевича Федора Алексеевича, Наталия Кирилловна не ленится лично следить за этими приемами из специальных закрытых мест, держа на руках маленького царевича Петра. Прежнее общение царя с семьей ограничивается царицей и в летних походах по загородным дворцам.

Сестры Алексея Михайловича и его дети от Милославской вынуждены подчиняться Наталии Кирилловне как царице и мачехе. На Милославских, которые как родственники имели право являться во дворец и участвовать в семейных делах и которым Наталия должна была оказывать почтение, Матвеев доносит царю. Артамон Сергеевич сначала отбирает у Ивана Михайловича Милославского царскую Аптеку (которую оставляет за собой), а затем добивается для него и Ивана Богдановича Милославского назначений на воеводства… в Казань и Астрахань.

Сложнее было «укротить» клан Хитрово, традиционно державший в руках дворцовое ведомство. Первым невидимым натиском Матвеев лишает Ивана Богдановича приказов Большого дворца и Судного Дворцового, Ивана Севастьяновича — Хлебного приказа и Устюжской четверти, а самого Богдана Матвеевича Хитрово — Костромской четверти. Затем часть ключевых приказов дворцового хозяйства передается в верные руки — во главе приказов Большой Казны, Большого прихода и Устюжской четверти ставится новоиспеченный боярин Кирилл Полуектович Нарышкин, отец царицы.

Чтобы свалить опытного и привычного царю Богдана Матвеевича, потребовалась серьезная работа. Артамон Сергеевич собрал на него целое досье, начиная с возвышения Хитрово Борисом Ивановичем Морозовым, в доме которого была «благополучна» его мать, до подробной росписи действительных или мнимых «обогащений» за счет доходов Сытного, Кормового и Хлебного дворцов, взяток с подрядчиков, неправедно добытых вотчин и заводов.

Хитрово пошатнулся, но не пал{47}. Азартная игра Артамона Сергеевича Матвеева была пресечена скоропостижной кончиной его царственного покровителя.

Завещание

Вокруг воцарения Федора Алексеевича и падения канцлера Матвеева — густой туман тайны. Историки не раз пытались разобраться в этих событиях, строя и обосновывая всевозможные гипотезы. Я же постараюсь предоставить имеющиеся сведения на суд читателя. Прежде всего, выясним, на что мог надеяться Артамон Сергеевич, грубо притесняя старших членов семьи Алексея Михайловича — а эти притеснения отмечены в сочинениях многих современников. Разумеется, на скорую смерть царевичей Федора и Ивана, которые вполне могли последовать за другими сыновьями Марии Ильиничны Милославской. Алексей Михайлович был достаточно крепок, чтобы прожить до совершеннолетия Петра, а Федор и Иван завидным здоровьем не отличались.

Напрашивается мысль, что канцлер Матвеев не случайно взял на себя обязанности руководителя Аптекарского приказа. На том уровне развития медицинских знаний в России неверное лечение, ошибка в диагнозе могли быстро привести к летальному исходу. Артамон Сергеевич весьма интересовался медициной и фармакологией, читал соответствующую литературу. Дела Аптекарского приказа сохранились, и по ним можно судить, что Матвеев не для вида следил за развитием медицины за границей, выписывал книги иностранных врачей, старался приобрести новейшие лекарства и оборудование. Он даже самолично составил списки лекарств на славянском и латинском языках с обозначением их цен.

Искренность увлечения Артамона Сергеевича медициной не рассеивала подозрений современников, особенно — заинтересованных лиц. По крайней мере, царевич Федор Алексеевич принципиально не обращался к специалистам Аптекарского приказа даже за консультацией, хотя имел к этому множество поводов. Но подозревать Матвеева в том, что он рассчитывал только на отраву или на удачное соотношение смертей в царской фамилии, нельзя хотя бы потому, что это не соответствовало характеру канцлера.

Матвеев имел возможность вступить в борьбу за трон для царевича Петра Алексеевича при живых старших братьях и, используя весь свой талант и энергию, выиграть это сражение! Ничего удивительного в этом не было бы. Правило майората (наследования старшего сына) в России закрепил как раз Петр I — но только для дворянства. Для царствующих особ он утверждал право выбора наследника!

Наследование трона старшим сыном не было освящено и российскими традициями. Эта форма передачи власти использовалась великими князьями московскими при создании Русского централизованного государства, но даже при Иване Грозном не считалась обязательной. Традиционным было наследование старшим членом рода, причем не только среди князей, но и в боярских фамилиях. Например, после смерти боярина место в Думе преимущественно предоставлялось его брату, а не сыну (если, конечно, дядя был старше племянника).

После пресечения династии Рюриковичей и захвата власти Борисом Годуновым, двумя Лжедмитриями, Василием Шуйским, приглашения на трон польского королевича Владислава говорить даже о начатках традиции державного майората в России невозможно. И Михаил, и Алексей Романовы были выбраны Земскими соборами — именно этот выбор был юридическим основанием их царствования. После смерти Федора Алексеевича на таком же основании было утверждено право царевича Петра занять престол, минуя старшего брата Ивана. В 1682 году сама законность этого акта ни у кого не вызвала сомнений. Так почему же Петр не мог «обойти» обоих старших братьев?!

Вопрос о преемнике Алексея Михайловича решался в борьбе, где у всех участников были юридически равные шансы. Важна была расстановка сил, изворотливость, решительность, годились все средства — это была родная стихия Артамона Сергеевича Матвеева!

То, что канцлер проиграл, не дает оснований считать его невинной овечкой, как не раз уже пытались сделать историки. (Кстати, в исторической литературе Матвееву повезло гораздо больше, чем царю Федору Алексеевичу. Еще бы — ведь он был сторонником Петра Великого!{48}) Максимум, что могли утверждать адвокаты Матвеева — что он не предпринял ничего для передачи власти Петру и против Федора. То есть события просто застали его врасплох. Думаю, что это весьма сомнительный комплимент для государственного мужа.

Основание, на котором Федор Алексеевич занял престол, было объявлено немедленно — только что скончавшийся царь Алексей Михайлович завещал царство сыну. О том, что это старший сын, не упоминает ни одна объявительная, крестоцеловальная или богомольная грамота во все концы России и за границу. Итак, единственная официальная версия — завещание{49}.

Она вполне естественна, учитывая, сколь стремительно воцарился Федор Алексеевич после кончины отца. Такая же версия была использована 27 апреля 1682 года, когда «изменники — бояре и думные люди» посадили на престол 10-летнего Петра через 15–45 минут после объявления о кончине Федора Алексеевича. Тогда, в условиях народного восстания в столице, в котором активно участвовал гарнизон, пришлось выдумать целый Земский собор, со множеством церемоний «всенародно и единогласно» якобы избравший на царство младшего брата вместо старшего. При воцарении Федора достаточно оказалось «завещания».

Завещание престола явственно подразумевало возможность выбора между наследниками. Неужели Матвеев этим не воспользовался? Польский резидент в Москве Свидерский сообщал, что царь Алексей Михайлович на смертном одре просил у канцлера совета, которому из трех сыновей передать скипетр. Матвеев, разумеется, красноречиво ратовал за Петра. Но действия Матвеева, рассказывается в том же донесении, не остались в тайне при дворе. Одоевские и другие знатные бояре призываются царскими родственниками в Верх и входят в опочивальню умирающего государя. Пылая ненавистью к захватившему власть временщику, родовитые люди уговаривают Алексея Михайловича вручить правление государства старшему сыну и благословить Федора на царство{50}.

Сообщение о том, что государь за три часа до смерти назначил своим наследником Федора Алексеевича, было опубликовано в популярном в XVII веке западном информационном издании «Европейский театр». О том же сообщалось из Москвы в частном немецком письме от 12 февраля 1676 года. Среди польских писем собрания Залусского также имеется упоминание о попытке Матвеева возвести на престол младшего из трех царевичей{51}.

Вполне возможно, что иностранцы воспользовались официальной информацией о завещании царства Федору Алексеевичу. Упоминает о завещании и автор интереснейшего польского сочинения, сообщающего о многих интригах при московском дворе с 1676 по 1682 год. Он указывает, что опекуном юного царя был назначен один из влиятельнейших царедворцев, знаменитый полководец и государственный деятель боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков.

По мнению польского наблюдателя, Матвеев и не рассчитывал на поддержку бояр. Утаив царское завещание и сам момент смерти самодержца, Артамон Сергеевич хотел посадить на престол Петра, опираясь на стрельцов московского гарнизона. Известие о кончине царя было получено во дворце только от патриарха Иоакима. Он же сообщил спешно прибывшему в Верх князю Долгорукову о содержании царского завещания.

Одна деталь в этом рассказе особенно примечательна. Польский автор неоднократно подчеркивает, что в самый разгар событий царевич Федор «опух и лежал больной» за запертыми дверями своих хором. Именно поэтому боярам пришлось нести его к царскому престолу на руках, предварительно взломав двери царевичевых палат{52}. Болезнь Федора Алексеевича подтверждается записками других современников и, главное, подлинными документами.

Легко представить себе шум и суматоху, страх царевичей, упорную сосредоточенность соперниц — жены, которая становится вдовой, но старается стать царицей-регентшей, и царевен (особенно царевны Софьи, упомянутой в связи с придворной борьбой иностранцами), надеющихся избавиться, наконец, от притеснений мачехи. Восстановить все страсти этой ночи может только художественное воображение. Предоставляю читателю мысленно заглянуть в освещенные мерцающими огнями покои дворца, где остывает тело Алексея Михайловича, а бородатые бояре ломают двери и, наспех одев в царское облачение, волокут царевича Федора по многочисленным лестницам и длинным переходам…

Крушение интриг

Как бы то ни было, Матвеев проиграл и был совершенно сломлен. Нидерландские послы, посетившие канцлера в его доме через три дня, поразились тому, что Артамон Сергеевич неожиданно заплакал посреди делового разговора. Он уверял дипломатических партнеров, что политика России остается прежней и перемен среди представителей власти не предвидится{53}. Разумеется, это была ложь, и Матвеев лучше всех это понимал. Он проиграл по самой высокой ставке и должен был расплатиться дорогой ценой.

Но и бояре-победители не были еще уверены в прочности завоеванного положения. Болезнь царевича (теперь уже царя) Федора вызывала одновременно и подозрения, и беспокойство. А ну как новый царь вскоре умрет и борьба во дворце разгорится сызнова?! Может быть, Федор Алексеевич заблаговременно опоен смертельной медленно действующей отравой. Подозрительно, что и брат его Иван хворает, тогда как маленький царевич Петр вполне бодр.

1 февраля 1676 года Артамон Сергеевич Матвеев был удален от руководства Аптекой. 8 февраля царскую медицину возглавил известный своей надежностью боярин князь Никита Иванович Одоевский. Неделю он входил в дела, а 14 и 15 февраля устроил консилиум, предложив всем медицинским сотрудникам высказаться о состоянии здоровья царя Федора Алексеевича.

Предварительно было проведено расследование, имевшее целью выяснить, насколько единодушны сотрудники Аптеки и нет ли между ними вражды. Затем каждый осмотрел царя лично и дал отдельное заключение. Доктор Иоганн Костериус «сказал, что его государева болезнь не от внешнего случая и не от порчи, но от его царского величества природы, а именно та болезнь — цинга», как и у его отца Алексея Михайловича. В зимнее время больному полезны легкие лекарства, более серьезное лечение следует предпринять весной. Костериус прописал мазь и пластырь на больные ноги, диету.

Доктор Лаврентий Блюменрост согласился с коллегой и подчеркнул, что «ту его государеву болезнь можно за Божиею помощию вылечить только исподволь, а не скорым временем». Доктор Стефан фан Гаден сделал анализы и пришел к выводу, что почки, печень, желчный пузырь у Федора Алексеевича здоровы, но организм несколько ослаблен, что способствовало развитию цинги. Аналогичное заключение дали «доктор Михайло», аптекари Симон Зоммер и Христиан Еглер.

Аптекарь Иоганн Гуттерс Менсх пояснил боярам, что лечение цинги обычно направляется на органы, «откуда та болезнь произошла — то есть печень, стомах, селезенку». Внутренние и внешние укрепляющие лекарства, средства, вызывающие аппетит — вот все, что требуется для поправки здоровья Федора Алексеевича. Эти ответы вполне удовлетворили Никиту Ивановича Одоевского и других лиц, организовавших и поддерживавших воцарение старшего сына Алексея Михайловича.

Можно было спокойно приступать к перераспределению власти. Матвеев и его сторонники не могли рассчитывать на пощаду. История Руси полна была примеров немедленного и жестокого уничтожения противников победителем в борьбе за престол. Проигравшие считались преступниками, и для расправы с ними не требовалось иных доказательств вины. Но шли дни, месяцы, а голова Артамона Сергеевича все еще крепко сидела на плечах{54}. Бояре и дворяне, выступившие за воцарение Федора Алексеевича, встретили в его лице неожиданное препятствие к завершению традиционной процедуры взятия власти изничтожением противной партии. И мнимых победителей в придворной борьбе ждало еще более крупное разочарование.

Все первые Романовы восходили на престол молодыми людьми. При дворе помнили, что Михаил Федорович оправдал надежды выдвинувших его бояр и послушно исполнял их волю, пока не вернулся из польского плена его отец Филарет Никитич и не показал всем, что такое твердая рука «великого государя святейшего патриарха». Довольно долго был «послушен» своим приближенным и Алексей Михайлович. (К слову сказать, воцарившийся в 1682 году Петр Алексеевич сделал первые шаги к самостоятельному правлению лишь после смерти матери в 1694 году.)

Сторонники и приближенные Федора Алексеевича вправе были ожидать, что в пятнадцать с небольшим лет новый царь будет вполне зависим от их воли. Но они с удивлением обнаружили, что больной юноша неожиданно серьезно отнесся к священным для него обязанностям государя — отца и благодетеля подданных. С непонятно откуда взявшимися силами и энергией юный самодержец самолично вникал в дела дворца, столицы и государства. Хуже того, он чуть не с первых дней принялся наводить порядок в управлении, лично организуя работу Думы и центральных ведомств. Вместо того, чтобы наслаждаться властью, придворные теперь должны были ни свет ни заря являться в Боярскую думу и вместе с неутомимым царем «сидеть за делы». А дальше началось такое, чего от царя на Руси и ожидать-то было нельзя…

Через несколько лет, когда Федор Алексеевич умирал, как полагало большинство современников — от отравы, те же аристократические кланы, которые посадили старшего сына Алексея Михайловича на престол, столь же решительно отдали предпочтение младшему, короновав Петра в обход Ивана.

Горько плакавшая зимой 1676 года вместе с Матвеевым царица Наталия Кирилловна не пострадала от обиженных мачехой представительниц царской фамилии потому, что ее защитил ненавистный царь Федор. Но и весной 1682 года, когда бояре во главе с патриархом, заранее договорившись, дружно принесли присягу Петру, радость ее была недолгой. Через считаные дни народ смел и Нарышкиных, и возвращенного из ссылки, чтобы вновь возглавить правительство Артамона Матвеева{55}.

Матвеев и многие родичи царицы не пережили Московского восстания, посадившего на престол «первым» царем Ивана Алексеевича (1682–1695). Наталия Кирилловна могла только рыдать — без своего наставника она не могла сделать ни одного разумного политического шага. Но она год за годом пестовала в своей душе ненависть к проклятому «клану Милославских», казалось бы растоптанному, но вновь вернувшемуся к власти. Утихомирить восставших и постепенно взять в свои руки управление страной смогла царевна Софья — Милославская по матери. Лишь осенью 1689 года, женив Петра, Наталия Кирилловна сколотила достаточно сильную партию, чтобы с помощью хитроумного заговора свергнуть регентшу.

Заточение Софьи, ссылка канцлера Голицына и разгром командного состава новой регулярной армии были в глазах царицы Наталии вполне оправданны: все они были порождением катастрофы 1676 года, все возвысились при царе Федоре. «Медведица», в которую превратилась вдова Алексея Михайловича даже в глазах своих сторонников, не собиралась отдавать власть в руки сына и тем более невестки. «Пусть мальчик гуляет», — решила она, окружив Петра мастерами пьянства и разврата, предоставив ему лишь играть в солдатики и кутить в Немецкой слободе. Но «правильное» отношение к «проклятым Милославским» она воспитала в Петре на совесть. Со временем Петр прикажет вырыть гроб одного из них и залить его кровью казненных. Софья будет обвинена в «устроении стрелецкого бунта», причем не только вспыхнувшего в 1698 году, но и восстания 1682 года, которое она с таким трудом «утишила». Но наибольшую, с годами нарастающую ненависть Петра будет вызывать великий реформатор Федор Алексеевич, имя которого и деяния окажутся вычеркнутыми из русской истории.

Глава 2

ПРЕМУДРЫЙ ЦАРЕВИЧ

И те из современников и потомков, кто писал о многообещающих способностях Федора Алексеевича, и те позднейшие историки, что подчеркивали его болезненность, были недалеки от истины, хотя влияние личности государя на исторические события до сих пор остается на доказательном уровне неоцененным. Как и все сыновья Алексея Михайловича от Марии Ильиничны Милославской, Федор нес в себе наследственный недуг, мучавший его здоровяка-отца, страдавшего от хронического неусвоения витамина С. Царевны в отличие от царевичей, по общему мнению, чувствовали себя прекрасно, но жили, по стандартам знати, не слишком долго. У Федора было шестеро единоутробных сестер: Евдокия (1650–1702), Марфа (1652–1707), София (1657–1704), Екатерина (1658–1718), Мария (1660–1723) и Феодосия (1662–1713). Легенда о поразительном здоровье дочерей Алексея Михайловича от первого брака не учитывает также, что царевна Анна умерла в младенчестве (1655–1659), а Евдокия — при рождении (1669).

На первых годах своей жизни скончались и двое сыновей Алексея Михайловича: Дмитрий (1649–1651) и Симеон (1665–1669), — но пережившие этот опасный период были гордостью отца, особенно старший царевич Алексей (1654–1670). Федора Алексеевича более склонны сравнивать с царевичем Иваном (1666–1696), немощь которого еще при жизни подчеркивалась сторонниками Петра из политических соображений. Но, во-первых, Иван не был таким уж инвалидом, а во-вторых, Алексей и Федор имели довольно сил для получения блестящего по тем временам образования.

Первые годы

Федор Алексеевич родился 30 мая 1661 года и был назван в честь св. Федора Стратилата (память 8 июня), о чем счастливый отец объявлял стране уже 1 июня; государевы грамоты о «радости» были, по обыкновению, дополнены богомольными грамотами Церкви, так что весть наверняка дошла до всех уголков великого государства{56}. Следует полагать, что государь Алексей Михайлович по своему обыкновению совершил в честь рождения сына все торжественные молебны, разослал и принял поздравления духовенства и знати, раздал щедрые пожалования и милостыню, объявил амнистию и выполнил прочие требования традиции.

Достоверно известно, что в связи с рождением царевича лишь один человек (родственник царицы Ф. Я. Милославский) был пожалован в окольничие{57}. Зато 9 июня в Грановитой палате был дан пышный «родинный стол» «без мест» (то есть не считаясь с местническими счетами знати) для освященного собора архиереев Русской православной церкви и чинов Боярской думы{58}. Боярыни, супруги окольничих и стольников угощались тем временем у родинного стола в палатах царицы и подносили новорожденному удивительно схожие подарки: младенец получил от каждой из 25 гостий по золотому кресту с мощами, серебряному золоченому кубку с кровлей, отрезу золотого бархата или атласа и сороку соболей.

30 июня царевича Федора крестили в церкви Великомученицы Екатерины, что у царицы в Сенях. По сему поводу в Грановитой палате (и, надо полагать, у государыни в хоромах) был «крестинный стол»{59}.

Кормилицей Федора Алексеевича была безвестная Анна Ивановна{60}, зато мамки и дядьки царевича личности заметные. Вдовая боярыня Анна Петровна Хитрово целые десятилетия имела огромное влияние на женской половине дворца и заботилась о своем воспитаннике, даже когда он подрос. Суровая постница и богомолка бросилась на защиту Федора, когда сочла, что Артамон Матвеев и Нарышкины хотят обидеть царевича с престолонаследием, и, по признанию ее врагов, немало способствовала их ссылке{61}. Зная о безусловной преданности Анны Петровны, Федор позже доверил ей беречь свою первую жену, назначив боярыню кравчей (ответственной за напитки) царицы Агафьи Симеоновны{62}.

Свойственник Анны Петровны стольник Иван Хитрово был сыном видного приказного деятеля, окольничего, с 1666 года боярина Богдана Матвеевича Хитрово, возвышенного всесильным некогда дядькой самого Алексея Михайловича боярином Б. И. Морозовым. Фаворит государя, его дворецкий и оружничий, Богдан Матвеевич позволял себе быть врагом влиятельных людей — патриарха Никона, канцлеров А. Л. Ордина-Нащокина и А. С. Матвеева, прославился как коллекционер и покровитель искусств и был неизменно дорог царю Алексею, несмотря на свою слабость к вину и женщинам{63}.

Сын его, не замеченный в подобных слабостях, с 1664 года наряду со службой в дядьках царевича Федора стал помощником отца в управлении важнейшими для жизни царской семьи и двора приказами — Большого дворца и Судным дворцовым (в 1670 году его заменил в судействе стольник А. С. Хитрово). Учитывая, что Хитрово (с небольшими перерывами) руководил в детстве Федора Алексеевича еще Оружейной, Золотой и Серебряной палатами (не считая менее важных для ребенка учреждений){64}, царевич быстро и легко получал все, что ему хотелось, любые игрушки и лучшие изделия российских мастеров.

Иван Богданович и Анна Петровна Хитрово были вторыми дядькой и мамкой Федора — из-за своей неродовитости (Иван Богданович был пожалован в думные дворяне 24 мая 1666 года, в окольничие — 1 сентября 1674 года, в честь объявления царевича наследником, и в бояре — уже царем Федором в июне 1676 года){65}. Первыми были представители знатнейшего рода князей Куракиных — боярин Федор Федорович и боярыня Прасковья Борисовна. Они были отставлены в 1675 году, когда нужда в многочисленных дядьках и мамках миновала{66}. Куракины, впрочем, оставались близкими к Федору Алексеевичу людьми и впоследствии: домашние связи были в те времена очень крепкими.

Учиться царевич начал, еще не выйдя из-под женской опеки во внутренних палатах дворца. В двухлетнем возрасте (1663) он получил специально сделанную большого формата (примерно с современный лист A4) книгу житий Алексея, человека Божия, Марии Египетской (тезоименитых его отцу и матери) и царевича Иоасафа — с 90 картинками. За два года малыш ее так истрепал, что отец велел книгу реставрировать и заново переплести в бархат{67}.

Выход Федора из младенческого возраста (в пять лет) был отмечен двумя важными обстоятельствами: воспитание царевича перешло в руки дядек, и имя его утвердилось в расходных документах, отдельно от женской части дворца. До этого упоминания о царевиче появлялись случайно, например, когда в 1662 году для него украшались новые хоромы или когда на Масленице 1664 года отец послал ему со своего стола расписные сласти в виде рощи с двуглавым орликом{68}.

Дядьки были не склонны поначалу переутомлять юный организм науками и предпочитали воинственные игры. Товарищами Федора были 14 юных стольников, причем после смерти царевича Алексея, число стольников которого не превышало 9–12, к компании добавились еще трое. Замечу, что у царевича Ивана Алексеевича было всего 3 стольника и 14 человек дворян «с площади», а у Петра — 2 стольника (пока их число не увеличил воцарившийся Федор){69}.

Стараниями дядек компания была вооружена до зубов. Лучшие мастера Оружейной палаты снабжали детей роскошными маленькими луками и стрелами, знаменами и барабанами, литаврами и набатами, которые, как в настоящем полку, возились на лошади (игрушечной). Для царевича и стольников изготавливались шпаги и тесаки, пистолеты и ружья (в том числе нарезные «винтовки»), булавы, копья, алебарды и медные пушечки на богато украшенных, как у московских стрельцов, станках.

Опись игрушек царевича Федора (с 1666 года) рассказывает также о цветных мячиках, которыми играли в обширных сенях и переходах дворца (их доставляли сразу по 10 и 20 штук), о бархатных качелях, резных серебряных свайках (бросавшихся в кольцо — такой свайкой закололся, по версии Бориса Годунова, царевич Дмитрий Иванович, но от игры во дворце не отказались). Опись повествует также о шахматах, о потешных настольных играх: заводных «немцах, что стоят на деревянном черном ящике и играют» (их чинили в 1670 и 1672 годах), о «картах, по золоту цветными красками» разрисованных, и т. п.

Царственные игры и развлечения

Судя по игрушкам, особенно поощрялись в царской семье активные игры. Мальчики воевали, вместе с юными отпрысками знатнейших родов охотились на золоченых расписных львов (их было пять), которые, видимо, нападали на «пятерых барашков и двух козликов». Стреляли из луков в войлочные мишени, в подброшенную шапку, по золоченым голубям, раскрашенным «по серебру разными цветными красками». Кажется странным, что в век огнестрельного оружия, в изготовлении которого московские мастера были из первейших в мире, царевичи предпочитали архаичный лук. Понятно стремление взрослых избежать пальбы во дворце. Но ведь царская семья регулярно выезжала за город и в теплое время года подолгу жила в дворцовых селах, где детям было истинное раздолье.

При московском дворе стрельба из лука приобрела к тому времени характер тщательно культивированного спорта, физически развивающей игры, типа современного тенниса. Луки членов царской семьи были настоящими произведениями искусства. Красные и белые, лазоревые и червчатые, золотые и серебряные луки конструктивно делились на «обычные», «мешецкие» и «маленькие» и украшались разнообразнейше. Один из трех собственных луков, взятых шестилетним царевичем Федором за город летом 1667 года, выглядел так: «лук по алой кибити (древку) писан золотом, на нем два орлика двоеглавые в клеймах, писаны травы на буйволовых костях, с лица писано золотом — травы (растительный орнамент), тетива шелковая красная с золотом».

Учитывая, что стрельбой занимался еще Михаил Федорович, ко времени Федора Алексеевича правила игры устоялись. Стрелы были строго специализированы и назывались по форме копейца (наконечника): томары, срезни, свисты и северги. Копейцо делалось из слоновой кости или серебра (с подчеканом, резьбой, позолотой). Древки были яблоневые, березовые, буковые, редко чинаровые — золоченые или шафрановые (но с золотой каймой у наконечника), с ушками (для упора в тетиву) из рыбьей кости (с золотом, бирюзой). Перья были обязательно орлиные — белые (реже — красные) хвостовые или черные из крыльев. Целями служили белые войлочные колпаки, которые подбрасывались в воздух или устанавливались на спицах и расписных древках (по одному на стрельца).

Поскольку в игре с царевичами принимали участие все стольники, стрел требовалось множество. Алексей Алексеевич брал с собой в Преображенское в 1666 году из Оружейной палаты (помимо того, что имел в комнатах) 13 луков, 14 древок, 4 спицы, 6 колпаков и 40 гнезд (колчанов) стрел — по 25 штук в гнезде. В апреле 1667 года он вернул в Оружейную 30 гнезд стрел царских и 12 стольничьих с указом их к нему в хоромы не отпускать, отдать, если потребуются, царевичу Федору. Хотя летом 1667 года из стрел Алексея 16 гнезд было «нового дела», он начал, видимо, охладевать к игре, ибо взял в Преображенское всего 8 луков, а гнезд — всего 8 своих да 20 стольничих. Немного луков и стрел делалось для компании царевича Алексея вплоть до весны 1669 года.

Богатство досталось Федору Алексеевичу, который, напротив, все более входил во вкус игры, избрав заветным местом Воробьевы горы, где недалеко от дворца был устроен «потешный луг». По сохранившимся фрагментарным записям архива Оружейной палаты, Федору был изготовлен новый лук в 1667 году (он имел еще 3 своих и 3 стольничьих); стрельбище и 100 гнезд стрел в 1669 году; 15 гнезд стрел всех видов и 4 древка в 1671 году; 3 лука, 3 гнезда стрел и 3 древка в 1672 году. Царевич продолжал стрелять из лука и в 1675 году, когда уже имел разнообразное действующее огнестрельное оружие, и после своего восшествия на престол.

Например, 3 июня 1677 года 16-летний царь Федор Алексеевич «в походе за Ваганьковом изволил тешиться на поле и указал из луков стрелять спальникам». Потеха была знатная: «пропало в траве и переломали 33 гнезда северег». 8 июня по пути с Воробьевых гор царь придал игре исторический характер, и стрелы летели через Крымский брод на Москве-реке (будто дворяне отражали набег татар). Игра продолжалась «июня 10 в селе Покровском», «июня 15 в Преображенском в роще». Она даже отвлекала от благочестивых размышлений: царь «июня 21 в Соловецкой пустыни изволил тешиться и указывал из луков стрелять спальникам»{70}.

Другой устойчивой страстью Федора Алексеевича стали лошади. По обычаю царевичей, как только ему исполнился год, его посадили на большого игрушечного расписного коня. Эта коняшка стояла в комнатах царевича, в починенном и обновленном виде, по крайней мере, до 11-летнего возраста{71}. Тогда у Федора Алексеевича были уже «потешные сани, обиты исподом собольим пластинчатым», и узда; нарядное седло к игрушке было сделано в 1674 году.

Настоящие лошади, сбруя, кареты и возки всех видов держались для царской семьи на Конюшенном дворе. Его глава — ясельничий — бывал обычно не из первых родов, но мог весьма выдвинуться. Маленького Федора Алексеевича тешил учеными конями ясельничий Иван Афанасьевич Желябужский (известный дипломат и мемуарист) — эта его служба (1664–1668) окупилась важными и почетными должностями в царствование Федора и правление Софьи{72}.

Под руководством ясельничего Ф. Я. Вышеславцева были достигнуты удивительные успехи в дрессировке. Лошади «показывали много фокусов» наподобие ученых собак и обезьян, кланялись и плясали тройками, четверками, шестерками, лучшие иноходцы рысью обходили коней, скачущих галопом. 75 верховых и 200 каретных коней ежедневно мыли с мылом (зимой теплой водой); они «блестели как зеркала». Специально для детских «потешных» карет и саней держали (помимо аргамаков, арабских, персидских, шведских и других пород лошадей) две четверки пони «ростом с английских догов» (к ним были приставлены карлики — кучер, ямщик и шесть алебардщиков){73}.

Пони были для малышей — подросшим царевичам давали лучших (предварительно хорошо выезженных) коней. Это не спасало от происшествий. Рассказывали, например, что «Федор, будучи на тринадцатом году, однажды собирался в пригороды прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, желая быть возницей у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но встала на дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всей своей тяжестью проехали по спине лежащего на земле Федора и измяли у него грудь, от чего он и теперь (в 1676 году) чувствует беспрерывную боль в груди и спине»{74}.

Федор Алексеевич сохранял любовь к лошадям всю жизнь. Хотя иностранцы не уставали восхищаться царскими конюшнями, фанатику коннозаводства Федору казалось, что породы в них недостаточно хороши и разнообразны. Почти сразу по вступлении на престол, 31 марта 1676 года, он через незаменимого Б. М. Хитрово выменял белого голландского жеребца у посла Генеральных штатов Нидерландов Кунраада фан Кленка и впоследствии выписывал лошадей из Западной Европы{75}.

Весной — летом 1676 года новый царь полностью обновил руководство Конюшенного приказа. Потомственному коневоду ясельничему Ивану Тимофеевичу Кондыреву он дал чин думного дворянина (7 июня), а через год сделал окольничим (8 июня 1677 года). Судя по дворцовым разрядам (записям о службах при дворе), четверо из рода Кондыревых, включая ясельничего, бывали в походах с Федором Алексеевичем и его семьей 41 раз — чаще, чем большинство знатнейших боярских родов. После воцарения Ивана Алексеевича в 1682 году Иван Тимофеевич получил боярство, а после женитьбы царя Ивана боярином стал и его брат Петр.

Еще один известный лошадник, князь Владимир Дмитриевич Долгоруков, служивший очень мало, настолько был белой вороной среди своих родственников, видных государственных деятелей, что вопреки фамильной привилегии был произведен Алексеем Михайловичем в окольничие, а не в бояре. Федор, воцарившись, пожаловал князю боярство и приблизил его к себе, не утомляя никакими службами, помимо почетных{76}.

Такие случаи заставляют верить В. Н. Татищеву, писавшему о Федоре: «Как отец сего государя великий был (охотник) до ловель зверей и птиц, так сей государь до лошадей был великий охотник. И не только предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, разным поступкам их обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Благодаря чему в его время всяк наиболее о том прилежал и ни чем более, как лошадьми, не хвалился»{77}.

Следует уточнить, что и Федор Алексеевич, вслед за отцом, увлекался охотой с ловчими птицами, которая, по отзыву наблюдательного иностранца, сочеталась у русских в его царствование с конским бегом и стрельбой из лука{78}. Царь весьма заботился о росте числа и улучшении породы ловчих птиц, которых по его указам доставляли даже из Сибири, а также о сохранении их поголовья в местах обитания. Отловленных сверх наказа птиц строго запрещалось продавать и требовалось отпускать на волю в их родных краях. Особое значение придавалось красоте птиц, и они действительно были великолепны, например: «перьем кречет с красна-голуб, а краплины белые; грудь бела, а краплины с красна-голубы; а крылье с красна-голубы ж, а краплины красные; а на хвосте краплины белые, а хвост с красна-голуб же»{79}.

Физические упражнения Федора Алексеевича были непременно связаны с эстетическим удовольствием, и эстетическое воспитание достигалось всей окружавшей его с младенчества обстановкой. Прежде чем получить в руки ловчих птиц, царевич держал в клетке «о четырех жильях» канареек (1671), в следующем году ему были починены еще две канареечные клетки, летом 1674 года «в Верх к царевичу сделана попугайная клетка из белого железа со столбиками и орлами».

Птицы были обязательной принадлежностью комнатного сада, который был у каждого члена царской семьи и служил предметом гордости. Царица, царевны и царевичи хвалились искусством выращивания цветов, трав, овощей и фруктов. Взойдя на трон, Федор Алексеевич заказал себе еще клетки: три большие попугайные и пять канареечных (1678). Уже в 1680 году государь, перестраивая и расширяя дворец и большие сады, не забыл купить в свой «новый верхний сад» трех новых дорогих немецких канареек{80}.

Помимо птиц, слух царевича услаждали музыкальные шкатулки (их чинили в 1670, 1672, 1673, 1674 годах), клавикорды (починенные в 1675 году старые и подаренные новые), «октавки», вновь устроенные «органы потешные» и иные «струменты», хранившиеся в особом месте{81}. Музыкальное образование, начатое с игрушек и знакомых с младенчества голосов царской капеллы, углубилось изучением нотной литературы. К концу жизни Федором Алексеевичем была собрана весьма значительная нотная библиотека, при дворе утвердилось партесное (концертное) пение и по соизволению царя был совершен переход от старинных крюковых к общеевропейским линейным нотам.

Сама музыка получила философско-эстетическое обоснование как необходимое человеку «художество», «вторая философия и грамматика». Собственно, появление «Мусикийской грамматики» приехавшего в Москву при Федоре Николая Дилецкого (редакции 1679 и 1681 годов) в соединении с трактатом его коллеги и друга Иоанникия Коренева «О пении божественном» знаменовало в русской музыкальной культуре поворот, равного которому не найти ни в предшествующие, ни в последующие десятилетия.

Федор Алексеевич, по мнению В. Н. Татищева, шел к музыке от поэзии, ибо «великое искусство в поэзии имел и весьма изрядные вирши складывал. По которой его величества охоте псалтырь стихотворно тем Полоцким переложена, и в ней, как сказывают, многие стихи, а особенно псалмы 132 и 145, сам его величество переложил, и последний в церкве при нем всегда певали. Поскольку же его величество и к пению был великий охотник, первое партесное (здесь: концертное. — Авт.), и по нотам четверогласное, и киевское пение при нем введено, а по крюкам греческое оставлено».

«Псалтырь рифмованная», написанная Полоцким в 1678 году и изданная в 1680 году царской Верхней типографией в роскошном оформлении самого Симона Ушакова (главы государевых живописцев), была положена на ноты начавшим свою карьеру при Федоре замечательным композитором Василием Титовым для царевны Софьи. Нотная стихотворная Псалтырь, как сказано в предисловии к ней, создавалась потому, что «в Великой России, в самом царствующем и богоспасаемом граде Москве возлюбили сладкое и согласное пение польской псалтыри стихотворно преложенной, привыкли те псалмы петь… и сладостью пения увеселялись духовно…».

Любители музыки хорошо знакомы с часто исполняемым поныне песнопением Федора Алексеевича «Достойно есть». В XVII веке, кажется, даже суровый книжник Епифаний Славинецкий поддался общему увлечению, сочинив с большим «формальным мастерством» «песни эпического характера». Впрочем, наследия одного Дилецкого (не пережившего царя Федора) было бы достаточно, чтобы прославить краткое царствование реформатора в концертных программах{82}.

Отношение государя к служившим в придворной капелле певчим дьякам демонстрирует забавный случай на Рождество 1677 года, когда кое-кто из руководителей доходных приказов отказался принимать (и соответственно одаривать) музыкантов, ходивших в сочельник со славлением по домам ближних и думных государевых людей. Незамедлительно воспоследовал указ Федора Алексеевича, который не заблуждался насчет мотивов приказных дьяков и отлично разбирался в реальных источниках доходов государственных служащих.

Приказным дьякам, лишившим певчих обычного заработка, было объявлено, «что они учинили то дуростию своею негораздо — и такого бесстрашия некогда не бывало, что его государевых певчих дьяков, которые от него, великого государя, Христа славить ездят, на дворы к себе не пущать! И за такую их дерзость и безстрашие быть им в приказах бескорыстно и никаких почестей и поминков ни у кого ничего ни от каких дел не брать. А коли кто нарушив сей его государев указ объявится хоть в самой малой взятке или корысти — и им за то быть в наказании»{83}.

Хозяин, меценат и строитель

Сочетание высокого искусства, которое, по словам придворного композитора царя Федора Н. П. Дилецкого, «сердца человеческие возбуждает к веселью, или сокрушению, или плачу»{84}, с приземленным практицизмом — характерная черта просвещенного человека XVII века, не исключая и государя. С ранних лет царевич знакомился с обширнейшим хозяйством государева двора, чтобы, вступив на престол, стать прежде всего хозяином — первым среди российских собственников.

Прямо под сказочными теремами и садами-вертоградами дворцового Верха располагались Боярская площадка и палаты для заседаний высших чинов, ниже толпились стряпчие, жильцы, выборные и московские дворяне, ждущие указов и поручений, целые этажи были отведены мастерским палатам, квасо- и пивоварням, хлебням, портомойням и т. п., еще ниже находились подвалы с необъятными по количеству и разнообразию припасами, а по всей стране раскинулось дворцовое, принадлежавшее лично государю хозяйство — села, земли, угодья, рыбные ловли…

По воцарении Федор Алексеевич возглавил огромный штат дворцовых служащих. Вместо приказчиков у него были бояре, окольничие, думные дворяне и дьяки — но плох тот хозяин, который не разбирается в тонкостях функционирования своего хозяйства и не контролирует приказчиков! Потому высочайшая честь «видеть пресветлые очи» великого государя выпадала чиновникам и работникам государева двора гораздо чаще, чем иным высоким государственным служащим.

Например, после восшествия на престол Федор Алексеевич давал приемы в течение всей Святой недели: в понедельник принимал стольников, стряпчих и дворян, в среду — детей боярских и сотрудников Аптекарского приказа, в четверг и пятницу — дворцовых подьячих и дворовых людей, в субботу — «разных чинов людей», включая собственных художников и мастеров, богатейших купцов-гостей и представителей черных слобод (городского податного населения).

Для сравнения отмечу, что служащие Посольского приказа (переводчики, подьячие, золотописцы), а также подведомственные приказу иноземцы удостоились приема у государя «в передней» 6 мая 1681 года по случаю экстраординарных торжеств в честь заключения долгожданного мира с Турцией и Крымом. Между тем художники и мастера Оружейной палаты ежегодно являлись к государю с «подносными делами» (под видом великоденского яйца), а сам Федор Алексеевич раздавал придворным и дворовым от Светлого дня до Вознесения до 37 тысяч пасхальных яиц{85}.

Не случайно Сильвестр Медведев подчеркивал, что Федор Алексеевич, собирая в своих мастерских палатах «художников всякого мастерства», прилежно следил за их трудами и богато поощрял их успехи. Личное пребывание государя в Оружейной палате и осмотр оружейной казны подтверждены документально{86}. Рачительный хозяин, Федор Алексеевич воспитывался и как истинный ценитель «художества».

Сказочная роскошь царских хором, их убранство и отдельные предметы, формировали зрительное восприятие царевича. Федор Алексеевич с детства усвоил не только практическое, но и философское значение строительства. Сохранилось довольно много источников, свидетельствующих, что строительство и украшение были страстью юного царя. Записи о соответствующих распоряжениях Федора Алексеевича только за один год — с апреля 1681 по апрель 1682 года (то есть по кончину) — содержат указы о строительстве 55 объектов, каждому из которых царь дал точную архитектурную характеристику. Например:

«189 (1681) г. апреля 27 (ровно год до смерти! — Авт.). На Пресне, на его государевом новом дворе, построить каменную церковь во имя Живоносного Христова Воскресения. А по мере длина алтарю по средней округлости 3 сажени (сажень = 2,13 метра. — Авт.), а по сторонним округлостям по полтретьи (2,5 метра) сажени. Вышина от моста (пола) до замка (верхней точки свода) 2 сажени с четвертью. Церкви длина полшесты (5,5 метра) сажени, вышина 9 сажень; трапезам длина полтретьи сажени, вышина 9 сажень, нижней — полтретьи сажени; ширина церкви и трапезам по 6 сажень. А делать против чертежа и за указом подмастерским. Да на церкви сделать пять глав, средняя шея полая с пролетами. У северных, и у южных, и у западных дверей сделать рундуки вышиною по сажени, шириною по размеру. В церкви, и в алтаре, и в трапезах, и рундуки выстлать лещадьми в шахмат. В церкви ж мосты ровнять с рундуками. А окон в церкви, и в алтаре, и в трапезах — сколько где понадобится. И совсем ту церковь отделать, и кружала выбрать, и помазать левкасом, и с лица отбелить». Через месяц, 27 мая, Федор Алексеевич уточнил, что следует «сделать в прибавку вокруг церкви, и алтарей, и трапезы — паперти каменные вышиною с церковным полом наровни; и против стенок церковных и против трапезных углов сделать шесть круглых башенок», причем подробно описал, как устраивать перила с ширинками (любимым своим украшением){87}.

Помимо храма Воскресения, среди заказанных царем в это время построек было множество дворцовых, приказных и хозяйственных, колокольня в селе Измайлове, ворота в Алексеевском, канализация в Кремле (с диаметром основной трубы более 6 метров), каменная пятиглавая церковь в Котельниках, два каменных корпуса для Академии в Заиконоспасском монастыре (на Никольской улице) и т. п. Указы о срочных работах на новых объектах отдавались семь — девять раз в месяц. Не удивительно, что с весны 1676 по весну 1681 года в Москву неоднократно вызывались каменщики и кирпичники из других районов страны{88}.

Кремлевский дворец (включая хоромы царской семьи и дворцовые церкви), мастерские палаты (начиная с Оружейной) и комплекс приказных зданий — все было перестроено, соединено галереями, переходами и крыльцами, богато изукрашено. Царское хозяйство было моделью Российского царства и должно было выглядеть соответственно: как прекрасный, цветущий организм, озаряющий красотою Вселенную.

Крупнейший историк Москвы И. Е. Забелин особенно выделяет среди построек Федора Алексеевича в Кремле новые деревянные дворцы для него самого, царевен и царевича Ивана Алексеевича, верховые церкви Спаса Нерукотворного образа, Успения Богоматери (расписанные под мрамор), церковь Похвалы Богородицы на Потешном дворе и пятиглавый храм Св. Духа, Голгофу типа иерусалимской с чудными алебастровыми украшениями (в том числе шестьюдесятью «летающими» на проволоках херувимами) и Вертоград с Гробом Господним, Ответную и Панихидную набережные палаты, а также палаты Сытного, Кормового и Хлебного дворцов{89}.

При всех хоромах царской семьи имелись, разумеется, сады, кроме общего сада у Золотой палаты и висячего Набережного сада площадью около 1,2 квадратного километра, со 109 окнами по фасаду. Федор Алексеевич в 1681 году построил в нем проточный пруд 10 на 8 метров и соорудил еще один висячий сад площадью более 350 квадратных метров со своим прудом, водовзводной башней и беседкой.

Царь не обольщался мечтой, что его тетки и единоутробные сестры-царевны (по матери Милославские) будут гулять здесь под ручку с царицей Наталией Кирилловной (урожденной Нарышкиной) и ее отпрысками, и потому построил для тех и других еще по отдельному саду, а при комнатах своего крестника царевича Петра — Потешную площадку, снабженную потешным шатром, потешной избой, рундуком с рогатками (пехотным ограждением), пушками и прочим воинским снаряжением. Собственный новый деревянный Верхний сад Федора Алексеевича (с 1679 года) имел 137 столпов с капителями, 15 решеток и 10 больших дверей (для изменения объемов), был украшен резьбой и росписью. По заказу государя придворный живописец Питер Энглес украсил «преспективным письмом» (живописью с прямой перспективой) и Нижний Набережный сад{90}.

Музы и книги

Живопись была неотъемлемой частью царского окружения. Даже обычные игрушки Федора Алексеевича украшали такие замечательные живописцы и иконописцы, как Иван Безмин, Богдан Салтанов, Петр Афанасьев, Филипп Павлов, Дорофей Ермолаев, Никифор Бовыкин и др. С картинами малолетний царевич Федор встречался на каждом шагу: их писали и знаменитые иконописцы Симон Ушаков и Карп Золотарев, и иноземные мастера, картины и офорты закупались в Овощном ряду (на Красной площади), куда их везли купцы из всех стран. На столах царевича Богдан Салтанов живописал притчу о царе Константине, советующую хранить благочестие и уважать «своих рабов воинов» (1675), а также «притчи царя Соломона» (1676){91}.

Назидательные и познавательные картины с юности Федора вошли во дворец — и именно ему суждено было стать главным меценатом новой «перспективной» живописи в России. Царевич, а затем царь умел ценить труд своих художников; он сам был знаком с рисованием и живописью не понаслышке, заказывая в хоромы разнообразные краски и горшочки для их разведения{92}.

Возмужав, Федор Алексеевич украшал живописными полотнами буквально все. В новопостроенную Голгофу Богдан Салтанов написал «Сошествие во ад», «Воскресение», «Вознесение» и «Явление Христа Марии Магдалине» (1679). Он же с Иваном Безминым, Иваном Мировским, Никифором Бобыкиным, мастерами и учениками расписали дворцовый фасад (1678–1679), холщовые «вставни» в каменных палатах, стены и потолки (по холсту в 800 аршин; аршин = 0,711 метра) в семи комнатах нового царского дворца, в Крестовой палате патриарха и всех помещениях царевен, в трех комнатах в Новом потешном дворце. В 1677–1678 годах на Боярской площадке у Постельного крыльца, где всегда толпились ждавшие новостей придворные, стояла большая аллегорическая картина «Видение царя Константина, когда ему явился крест в облаках на небе».

Основными темами картин, как следовало из учения Симеона Полоцкого, были назидательные притчи. Например, Питер Энглес писал для хором царицы Агафьи Симеоновны — первой супруги Федора Алексеевича — «притчи из Библии, из разных книг славянских и латинских», в частности — Давид благословляет Соломона, царица Савская перед Соломоном, брак царя Соломона, Идолопоклонение, притча пророка Изекии, Христос с учителями. Новые сюжеты понадобились для стен бывшего Приказа тайных дел; 63 аршина заняло изображение небесного свода с планетами и звездами и т. д.{93}

Федор Алексеевич бережно хранил портреты отца, матери и царевича Алексея; в свою очередь, его «персоны» были высокой наградой приближенным. В богатом портретном собрании боярина князя В. В. Голицына, например, было четыре разных персоны государя. Нельзя сказать, чтобы на сохранившихся портретах Федор Алексеевич выглядел болезненным юношей — скорее наоборот, его лицо выражает целеустремленность, энергию и даже веселость{94}.

С живописью у маленького царевича Федора было связано и зарождение любви к книге. Он познакомился с живописным «Душевным лекарством» (1670); в 1672 году «иконописец Петр Афанасьев писал царевичу две потешные книги: люди с боем»; в 1675 году «иконописец Иван Филатов писал царевичу потешную книгу»{95}. Иллюстрации помогали изучать родословие (от римских кесарей) и геральдику, титулатуру русских государей и земель, их соседей, а также дипломатию в «Титулярнике» (1672), историю России в «Книге о избрании на превысочайший престол великого Российского царствия» первого Романова, составленной в Посольском приказе.

«История о царях и великих князьях земли Русской» и «Родословие великих князей и царей российских» Петра Долгого и Федора Грибоедова соседствовали в изучении истории с традиционными летописями. Федор Алексеевич, очевидно, был хорошо знаком со знаменитым Лицевым сводом — крупнейшей русской иллюстрированной летописью, хранившейся в Оружейном приказе. В 1671 году для свода было сделано особое «логалище», а уже весной 1677 года указом царя Федора Алексеевича рукопись была тщательно реставрирована. В 1679 и 1680 годах новые царские и царевнины палаты расписывались «притчами» по образцам иллюстраций свода. Работы выполнялись Карпом Золотаревым, Салтановым, Безминым и Энглесом. Молодой царь сумел даже возвратить часть листов, изъятых из рукописи свода патриархом Никоном, и перед смертью имел полный памятник в «комнате-книгохранилище», но при его преемниках драгоценные листы были почти целиком растащены{96}.

Ценил Федор Алексеевич и переводы, выполненные под руководством А. С. Матвеева в Посольском приказе, особенно «Хрисмологион» и «Василиологион», развивающие концепцию последовательной смены четырех монархий и толкующие о причинах возвышения и падения царств в зависимости от качеств государей. В его личной библиотеке, которая, к сожалению, описана была только после смерти государя (275 книг){97}, наряду с упомянутыми сочинениями, Премудрый царевич 51 русскими летописями, Степенной книгой, хронографами и «историями», были киевский «Синопсис», исторические труды знаменитого Матвея Стрыйковского и других западных авторов (на латинском и польском языках), оказавшие значительное влияние на формирование новых представлений о тематике, задачах, методологии и приемах историографии, о самом ее значении. Федор Алексеевич пришел к выводу, что «народ российский исстари наипаче склонен был к воинским делам и оружию, нежели к свободным учениям, и для того лишен был учения исторического».

Царь указал «собрать во единой исторической книге» сведения о происхождении славян и Руси и описать «потом по чину и по векам до сих времен — что учинилось в Российских государствах». Оценивать достоверность материалов он предлагал по европейскому «обычаю историографов», опирающемуся на античную традицию (в этой связи упоминаются Геродот, Фукидид, Аристотель, Платон, Дионисий Геликарнасский, Полибий, Цицерон, Тацит, Василий Македонянин и др.). Было заявлено, «что во всех народах, что есть на свете, книги и истории своего государства — и начала, и предки их, и произведение — есть, от разных историков писаны и в типографии преданы; только московский народ и российский историю общую от начала своего не сложили, и не издано!»

Достоверная, объективная, последовательная, объясняющая причины и ход событий история России, согласная с концепцией четырех мировых монархий, признавалась царем необходимым элементом человеческого знания. В сохранившемся «Предисловии» к заказанной Федором Алексеевичем книге, написанном, видимо, окольничим Алексеем Тимофеевичем Лихачевым незадолго до кончины государя, подчеркивается, что царская воля опиралась на комплекс мотивов. «Любомудрый» государь желал править народом «правдою, разсуждением и милосердием», «ко всенародной пользе». В связи с этим, в частности, Федор Алексеевич стремился свой народ «преукрасить всякими добродетелями, и учениями, и искусствами, и прославить не только нынешние российские народы, но и прежде бывших славных предков своих».

Создание печатной истории России как нельзя лучше отвечало последней цели, поскольку «ничем иным так не украшаются и не воспоминаются предки и народы, как разумными и истинными историями, потому что дела их славные бывшие, которые покрыты были тьмою забвения, все историями открываются». «И та есть всенародная польза, что не только самому себе, российскому народу, будет ведомость истинная о своих предках… но и иным народам будет познание и ведомость… а оттуда и слава московскому и российскому народу».

История, по Цицерону, — учительница жизни, благодаря которой человек, говоря словами Фукидида, познает настоящее и предвидит будущее. В то же время она выдвигается на первый план как ключ к современной системе знаний, «свободных мудростей». «И хотя через множество вещей, искусств и наук к совершенству познания… приходит человек, — пишет автор «Предисловия», — однако ж ничего так не украшает человека, и душевно, и телесно, и всякое человеческое житие и гражданское пребывание (так не) исправляет и (не) ведет его к знанию всяких искусных дел и к (появлению) совершенного человека, как история!» Ведь она не только «гражданскому и домашнему делу полезна — но и во всех делах, искусствах и учениях свободных, в которых история молчит, великое неисправление видится и несовершенство»{98}.

Свободные мудрости

Не следует вслед за И. Е. Забелиным предполагать, что «сведения о полном составе тогдашней науки… появились у нас» вместе с переведенной сотрудником Посольского приказа Николаем Спафарием в 1672 году «Книгой избранной вкратце о девяти музах и семи свободных художествах». Представления не только о грамматике, риторике, диалектике (логике), арифметике, музыке, геометрии и астрологии, но и о других науках общего и частного университетского курсов в России последней четверти XVII века были значительно глубже, чем принято считать.

Европейская схоластика, то есть академическая образованность того времени, слишком долго предавалась у нас проклятию как «латино-польское и малорусское влияние». Глубоко освещающее проблему исследование А. С. Лаппо-Данилевского до последнего времени не было издано. Между тем академик ясно дал понять, что без анализа влияния схоластики невозможно понять очень многие явления русской мысли XVII века в области морали, политики и культуры{99}. О степени освоения Федором Алексеевичем различных отраслей современного ему знания можно судить по книгам его личной библиотеки, которые государь наверняка читал, поскольку не был просто их собирателем.

В малолетстве царевич имел, разумеется, букварь (даже три), азбуку и арифметику, не говоря уже о разных изданиях часослова и псалтыри, традиционно использовавшихся для начального обучения. Первым его учителем был взятый Хитрово из Дворцового судного приказа подьячий Афанасий Федосеевич Иванов. 3 мая 1667 года и 1 июля 1669 года он получил крупные награды за успехи своего ученика, 15 января 1672 года был назначен вновь «в приказ», а 28 июля 1676 года, после венчания бывшего ученика на царство, раздал от своего имени 11 казенных рублей милостыни. С 21 ноября 1670 года подьячий Посольского приказа Панфил Тимофеевич Белянинов стал царевича Федора «учить писать». 24 ноября 1674 года «за то, что он выучил… царевича… писать», Белянинов был пожалован в дьяки (в 1681 году он стал думным дьяком). Все эти годы (1669–1674) для Федора Алексеевича изготовляли «учительные» книги, «учительную скамейку», существовала его «учительная палата»{100}.

Первые Романовы писали крайне редко — это было не царское занятие, — и Федор не был исключением. Создается впечатление, что подьячий Посольского приказа, где была великолепная писцовая школа, четыре года (!) занимался именно тем, что учил шифровать текст и вырабатывал у царевича особый, ни на что не похожий «царский почерк» — те кошмарные, подчеркнуто безграмотные каракули, которыми особенно прославился Петр I. В противном случае Алексей Михайлович, получив от сына шифрованное поздравление на Новый год, должен был лишить Белянинова головы, а не присваивать новый чин{101}.

Документы не упоминают в связи с образованием Федора Алексеевича Симеона Полоцкого, который, по общему мнению, был главным учителем царевича (а также его брата Ивана и сестры Софьи). Однако известно, что царь Федор проявлял к «отцу Симеону» огромное уважение, а после его кончины 25 августа 1680 года заставил ученика Полоцкого Сильвестра Медведева четырнадцать раз переделывать эпитафию, которую «указал на двух каменных таблицах вырезать, позлатить и устроить над гробом… своей государской казною». Мало кто из величайших мужей России удостаивался тогда таких слов:

Зряй, человече, сей гроб, сердцем умилися,

О смерти учителя славна прослезися:

Учитель бо здесь токмо един таков бывый,

Богослов правый, церкве догмата хранивый.

Муж благоверный, церкви и царству потребный,

Проповедию слова народу полезный…{102}

Очевидно, именно Симеон Полоцкий выучил царевича Федора латинскому и польскому языкам. В библиотеке Федора Алексеевича ясно виден его глубокий интерес к истории церкви и богословию, в том числе к его южнорусскому и даже польскому направлению. Богато представлена в библиотеке риторика, много книг на разных языках по истории: славяно-русской, мировой, отдельно украинской, казанской, польской, римской, китайской. Вместо обычных в московских библиотеках «хождений» историко-географические знания Федор Алексеевич черпал, например, в «Проскинитарии» Арсения Суханова, латинских описаниях Амстердама и Рима. Русский перевод книги по астрономии соседствовал с латинской книгой по архитектуре.

Несколько отечественных трактатов по дипломатическому этикету и медицине пребывали в царской «комнатной» библиотеке вместе с переводным трактатом «О пушках» и еще тринадцатью другими рукописными и печатными военными руководствами. Книга опального Никона сочеталась с материалами против раскольников. Наконец, у Федора Алексеевича были все новые труды Симеона Полоцкого и издания его украинских единомышленников.

Архиепископ Лазарь Баранович, основавший в 1674 году типографию в Новгороде-Северском (в 1676 году она была переведена в Чернигов), нисколько не сомневался, что Федор Алексеевич по образованию принадлежит к одной с ним культуре, и не ошибся. Еще в 1672 году, посвящая царевичу свои «Жития святых отцов», Баранович пояснял, что книгу «издал языком польским, ибо извещен, что царевич Феодор Алексеевич не только нашим природным, но и польским языком чтет книги»{103}. Его довольно сложная по стилю и языку книга «Меч духовный» (Киев, 1666) оказалась в библиотеке Федора в двух экземплярах, «Трубы словес проповедных» (Киев, 1674) — в шести, а «Огородок Марии Богородицы» — в пятнадцати!

Зная о внимании Федора Алексеевича к своему творчеству, Баранович сразу после восшествия государя на престол, 26 февраля 1676 года, послал в Москву весьма почтительную поэму «Вечерний плач и заутренняя радость» (о смерти Алексея и воцарении Федора), содержащую, как отметил А. С. Лаппо-Данилевский, схоластические рассуждения о качествах государя: великом разуме, любви к наукам, мудрецам и истории, к «сущим под собою» (подданным), к правде и закону, о милосердии царя и сотворении им «полезного всем и всему царству»{104}.

«Вирши плачевные», как поэма названа в описи царской библиотеки, заняли почетное место рядом со сходным по теме «Гласом последним и заветом премудрым с благословением… Алексея Михайловича… на царство к сыну своему… Федору Алексеевичу»{105}. После женитьбы Федора на Агафье Симеоновне Грушевской Лазарь Баранович поздравил его также достаточно сложной для не посвященных в схоластическую поэтику книгой «О пяти ранах Иисуса Христа» (на польском, латинском и церковнославянском языках). В ней, помимо призыва к решительной борьбе с Турцией и Крымом, были помещены две публицистические гравюры в духе барочной «эмблематической поэзии», прославляющие Московское государство, воинство и царскую чету за крепкую защиту православия и аллегорически изображающие победу разума и добродетели над пороками и смертью. Это было сугубо элитарное издание{106}. Даже трактат Симеона Полоцкого «Венец веры кафолической», посвященный царевне Софье, оказался в библиотеке царя-книголюба и, согласно помете в описи, был передан царевне после его кончины.

Глава 3

ЦАРЬ-ФИЛОСОФ

Нет сомнений, что юный государь, с интересом читавший сложную схоластическую литературу, разделял философию освоенного им «учения». Это ярко проявилось в утвержденных им принципах реализации «свободных мудростей» в России — «Привилегии Московской Академии», — изложенных от царского лица лучшим учеником Полоцкого Сильвестром Медведевым. Ученые долго и не без причин старались затушевать значение этого документа. Лучше всего выразил господствующий взгляд И. Е. Забелин, заявив, что до Петра знания были замкнуты «в одном кругу церковности».

«Об устройстве светского образования и светской учености, какая требовалась уже неотложно не только для укрепления, но и для спасения государства», не могло быть и речи, особенно «прямым учреждением… академии… по мирскому плану, согласно потребностям и интересам гражданственности, всеобщим интересам государства. О таком решении, — утверждал историк, — в умах того времени не могло возникнуть и помышления, по той причине, что не были еще ясно поняты и сознанны сами эти государственные потребности».

Это глубокое заблуждение, лежащее в основе легенды о Петре Великом, разбивается уже начальными фразами «Привилегии»: «Первая и величайшая должность государя — охранение восточной православной веры и о расширении ее помышление; так же той подобная — о благочинном государства управлении и о защищении Царь-философ 57 иметь тщание. Знаем же едину оных и прочих царских должностей родительницу, и всяких благ изобретательницу и совершительницу быть: мудрость». Именно учением, науками «все царства благочинное расположение, правосудия управление, и твердое защищение, и великое распространение приобретают!» — утверждает царь Федор. Очевидно, что мысль о значении науки для «укрепления и прославления государства» (И. Е. Забелин) зародилась в России не только у «маленького, а потом взрослого Петра-Преобразователя».

Церковное училище или университет?

Но может быть, старший брат Петра имел в виду некую исключительно религиозную, «латинско-польскую» ученость, в корне отличную от «немецкой» светской науки — не зря же об этом различии долго твердили историки. Отнюдь — гражданские знания, дающие вполне реальные блага, стоят у Федора на первом месте. «Сокращенно же скажем: мудростью в вещах гражданских и духовных познаем доброе и злое… ни о чем же так тщание наше составляем, как о изобретении премудрости, с нею же все благое от Бога людям даруется». Основание Академии, как в России называли тогда университеты, — «всему нашему царству полезное… дело».

То, что за образец взят университет, выражено ясно: царь пожелал «на взыскание свободных учений мудрости… храмы чином Академии утвердить. И в них хотим семена мудрости, то есть науки гражданские и духовные, начиная с грамматики, поэтики, риторики, диалектики, философии разумительной, естественной и нравной (то есть логики, метафизики и этики), даже до богословия… постановить. При том же учению правосудия духовного и мирского, и прочим всем свободным наукам, ими же целость Академии… составляется — быть!»

Классическим для европейского университета был и набор языков обучения — латынь, греческий и родной, в данном случае славянский. Прямо из университетских уставов были заимствованы положения: о совете Академии из преподавателей духовного и мирского звания во главе с блюстителем; о судебной и полицейской автономии Академии (даже по обвинению в убийстве студента нельзя было арестовать без разрешения блюстителя); об автономных источниках ее финансирования.

Русские условия — прежде всего устройство университета «сверху», царским решением и для общегосударственной пользы — наложили, конечно, свой отпечаток, но в сугубо положительном плане. Государь приписывал к Академии дворцовые волости, передавал ей бесценную царскую библиотеку, освобождал студентов от разнообразных преследований и, главное, гарантировал выпускникам высокий гражданский статус.

Избравшие светскую карьеру «по совершении свободных учений будут милостиво пожалованы в приличные их разуму чины… — гласила «Привилегия». — А не учащихся свободным учениям всяких чинов людей, детей их, разве благородных, в наши государские чины… ни за какие дела, кроме учения и явственных на войнах и иных государственных нашей государской чести ко умножению и государства к расширению свершений, — не допускать!»

Чтобы понять революционность документа, достаточно добавить, что по замыслу Медведева Академия была всесословной, неимущим студентам платили стипендию и замораживали долги за родителей. То, что Россия и в лучшие времена не имела подобного заведения, объясняет желание многих историков воспринимать «Привилегию» как мечту монаха-просветителя, не утвержденную царем. К счастью, нам удалось обнаружить доказательства, что документ был подписан, что это именно «постановление», «царская утвердительная грамота», выражающая волю суверена. Власть в кои-то веки проявила мудрость, и этой властью был царь Федор Алексеевич!

Но ведь Академия так и не возникла, царь умер, а то, что назвали значительно позже Славяно-греко-латинской академией нельзя рассматривать даже как пародию на его замысел! Не была создана и ученая история России, так что Федор Алексеевич, по-видимому, ничего не добился. Однако представляется важным, что современники долго помнили о проекте Академии и «мудроборцам» во главе с патриархом Иоакимом не удалось обмануть их своими «эллино-славянскими школами», специально открытыми в 1680-х годах на месте, где она должна была стоять. Думаю, что и потомкам проект помогает понять убожество наших университетов.

Дорогого стоило и царское одобрение исторической учености. Уже в начале 1680-х годов появилась «Генеалогия» Игнатия Римского-Корсакова со всеми признаками научной монографии. Во второй половине 1680-х годов решением проблемы достоверности исторических сведений занимались даже летописцы Иоакима. Тогда же Сильвестр Медведев теоретически и практически развил изложенные в «Предисловии» к ненаписанной истории России представления в «Созерцании кратком» и «Известии истинном». А в 1692 году Андрей Иванович Лызлов, начинавший свою литературную деятельность при царе Федоре, завершил первую обобщающую историческую монографию в России — «Скифскую историю», ставшую важным этапом формирования отечественной исторической науки{107}.

Сложнее вопрос, какую роль играл в этих проектах сам Федор — не являлся ли он пассивным подписантом того, что подсовывали ему приближенные? Пусть изложенное А. П. Лихачевым и Сильвестром Медведевым соответствовало его взглядам, но сам-то он мог не прилагать никаких усилий для их воплощения в жизнь! Почему, например, «Привилегия» была утверждена им чуть ли не перед смертью? Дело, вероятно, в том, что реализация замыслов такого рода требовала наличия исполнителей и условий — а их не было.

Симеон Полоцкий ко времени воцарения Федора отошел от педагогической деятельности и не столь активно занимался даже издательским делом, к которому прежде призывал. Медведев вернулся в Москву из негласной ссылки в мае 1677 года, и вскоре Федор Алексеевич лично переговорил с ним, посетив Заиконоспасский монастырь на Никольской улице{108}. Именно царь «не единократно приказал» Сильвестру жить в Москве и велел дать ему богатейшую, если не считать Симеонову, келью.

Воздействием царя можно объяснить стремительную карьеру Медведева на Печатном дворе. В ноябре 1677 года Федор Алексеевич санкционировал создание в Кремле Верхней типографии, издания которой были впоследствии прокляты патриархом. Это было, по оценке исследователей, «невероятным событием, неслыханным новшеством» — мощное бесцензурное издательство для новой, в том числе беллетристической, литературы. И оно могло осуществиться только потому, что царь нашел Медведева — человека, способного взять на себя практически всю редакционную сторону этого направления программы просветительской деятельности.

Типография с новейшим оборудованием и участием в оформлении книг главы царских живописцев Симона Ушакова выдала первую продукцию в 1679 году. Тогда же далеко за границами России услышали о твердом намерении государя «Академию устроить». Из самого Иерусалима тамошний патриарх Досифей слал царю и патриарху Иоакиму грамоты с требованием вовсе запретить в России книги на латыни — этом универсальном языке науки, а укрывателей их казнить смертью. Отечественные «мудроборцы» кричали, что если в Москве станут изучать латинский язык, то она станет добычей иезуитов, призывали «угасить малую искру латинского учения», иначе «пламень западного зломысленного мудрования… попалит… православия восточного истину».

Будучи не в силах воспрепятствовать открытию Медведевым на средства царя Федора славяно-латинского училища, «мудроборцы», руководимые Иоакимом, и при помощи Досифея отошли на вторую линию обороны, доказывая, что учиться можно, но только духовным вещам и… по-гречески. В том же 1681 году они открыли Типографскую славяно-греческую школу, продолжая усиленно проклинать латынь, и вовсе не упоминая о существовании светской науки. Понятно, почему в «Привилегии» появилось положение, что только совет Академии может объявлять какие-либо учения и книги опасными для веры и «свидетельствовать» благочестие преподавателей.

Объявляя, что Академия как раз и защитит чистоту православия, Федор Алексеевич выбивал оружие из рук «мудроборцев». Царь в этом, как и в других случаях, шел на острый конфликт с патриархом и не собирался отступать. Принципы Академии были объявлены, кадры для нее готовились, но смерть унесла самодержца. При царевне Софье Верхняя типография была разгромлена, славяно-латинское училище закрыто: сочувствовавшая Медведеву правительница не смогла противостоять патриарху. После свержения царевны, по требованию Иоакима, Медведеву отрубили голову.

Милость и правосудие

Не менее последовательно Федор Алексеевич добивался целей, которые предписывались правителю наукой — например, стремился к разумному милосердию. Он не ограничился обычной амнистией по случаю траура после кончины отца. Именными указами от 5 и 22 февраля 1676 года юный царь велел не наказывать никого «на теле» за драки, пьянство и неуплату судебных пошлин на время длительного траура, но брать с виновных двойной штраф (Полное собрание законов Российской империи. Серия I. СПб., 1830. Т. 2. № 623, 629; далее — ПСЗ-I; ссылки в тексте даются на это издание).

Указ от 10 сентября 1679 года показал, что царь настойчив в желании смягчить зверство казней. Отныне преступников, приговоренных к отсечению рук и ног, следовало не казнить, а ссылать в Сибирь с женами и детьми (№ 772). 17 ноября 1680 года Федор Алексеевич указал и бояре приговорили не отрубать даже и двух пальцев за первое и второе преступление, а также не ссылать в Сибирь с родителями детей старше трех лет (№ 846).

О детях, которых не содержат должным образом родители (особенно нищие), и вообще о беспризорниках Федор Алексеевич готовил в 1682 году любопытный указ. Их следовало собирать в особых дворах и учить наукам и ремеслам, особенно таким, которые насущно необходимы государству: математике, «фортификации или инженерной науке», архитектуре, живописи, геометрии, артиллерии, делу шелковому, суконному, золотому и серебряному, часовому, токарному, костяному, кузнечному, оружейному.

В результате «от таких гуляк, которые ныне зря хлеб едят, выучившись, великому государю великая прибыль была бы. И вместо иноземцев, которых с великой трудностью достают и которые на малое время выезжают, да и то многие в тех науках не совершенны, можно бы и своих завести… А без тех… наук… невозможно никакими мерами добрую, благополучную и прибыточную войну вести, даже и великим многолюдством».

Благодаря обучению многие тысячи бесполезных и опасных для благочиния людей стали бы сами зарабатывать свой хлеб, причем «те бы статьи, которые ныне привозят из иных государств, учили бы делать в Московском государстве, и от того бы родилось, что за московские товары стали бы платить, вместо товаров, золотом и серебром. И так бы богатства множились».

Проект строительства воспитательных домов по всему государству был весьма обширен, как и проект строительства богаделен, благодаря которым «не только в Москве, но и в городах всего Московского государства никакого нищего по улицам бродящего не будет». Проект подразумевал, что существуют «бедные, увечные и старые люди, которые никакой работы работать не могут, а особенно служилого чина, которые тяжкими ранами на государевых службах изувечены, а приюта себе не имеют — и должно по смерть их кормить».

Дело это, считал царь, не только богоугодное, но и полезное для государства. Ведь помимо больных и увечных по улицам просят милостыню немало здоровых — приворовывают, наводят разбойников, да и детей своих иному не учат. Когда больные будут взяты на излечение в богадельни к докторам Аптекарского приказа, улицы очистятся от заразы, неспособные работать старики будут в богадельнях накормлены и ухожены — соответственно, поддельным нищим придется покинуть улицы, они «принуждены будут хлеб свой заживать работой или каким ремеслом к общенародной пользе (здесь и далее курсив в цитируемых источниках мой. — Авт.».

Проект можно было бы отнести к мечтаниям, если бы он не был приложен как общая мотивация к вполне реальному указу Федора Алексеевича о строительстве богаделен в Знаменском монастыре в Китай-городе и на бывшем Гранатном дворе за Никитскими воротами. К каждой приписывались церковные и монастырские вотчины, причем указ прямо рассматривался как начало широкой работы по устроению учреждений общественного призрения во всем государстве, сбору для этого средств, распределению нищих по монастырям. Уже первый шаг был рассчитан на устройство до тысячи больных и стариков{109}.

Не забывал Федор Алексеевич о милости к «тюремным сидельцам», стараясь избавить их от непомерных страданий. На пятнадцатый день своего царствования он повелел дела всех содержащихся в Разбойном приказе колодников решать незамедлительно «и колодников освобождать без всякого задержания»; те же дела, которые решить быстро в приказе нельзя, представлять на рассмотрение ему лично (№ 626). 13 ноября 1676 года царь указал и бояре приговорили безусловно освобождать крестьян и холопов, которые под пыткой отвели от себя обвинения хозяев, но «взять тех людей и крестьян с распиской некому, а порук по них нет, и затем сидят в тюрьме многое время». Чтобы впредь избежать этого, велено было кормить таких обвиняемых в тюрьмах за счет хозяев, а не казны (№ 669).

Именные, то есть личные, указы государя были кратки и энергичны. Например, узнав о практике разных приказов задерживать до надобности людей в тюрьме без обвинения, 6 мая 1677 года «великий государь указал: колодников, которые присланы будут на Тюремный двор из разных приказов для бережения, не принимать» (№ 691). 29 января 1680 года царь указал, «чтоб в городах в приказных избах и в тюрьмах колодников никого ни в каких делах многих дней не держали»: дела следовало решить и отчет о них прислать государю «без всяких проволочек». «А которые колодники в тех городах впредь будут, и их в приказных избах и в тюрьмах не держать» под угрозой пени в 100 рублей с каждого судьи-волокитчика{110}.

31 марта 1680 года государь именным указом объявил, что по городам посланы специальные «разборщики» для решения дел заключенных в тюрьмах «по указным новым статьям» (№ 815). Мотивы своего решения Федор Алексеевич ясно выразил в указе от 13 ноября 1680 года о традиционных тюремных поборах: «Впредь тюремным сидельцам влазного с новоприводных людей, которые посажены будут на тюремный двор и за решетку, брать не велено, чтоб в том бедным людям тягот и мучительства не было» (№ 845).

В государстве, где «тяготы и мучительство» заключенных и кошмар бесконечного предварительного заключения до сих пор являются делом обычным, такие указы относительно уголовников звучат сказкой. Следует учесть также указы 1676–1679 годов по гражданским делам, штрафами лишающие состязающиеся стороны возможности вести ложные споры и волокитить друг друга, а также защищающие военнослужащих на действительной службе (№ 636, 653, 687, 740, 760, 680).

Русский царь имел в виду всего лишь «схоластический» постулат, что надежда подданных на скорый и правый суд есть необходимое условие социального мира.

Собрание законодателей

Сподвижник царя Федора историк Медведев благоразумно заметил, что «когда Господь Бог хочет какую страну… наказать — тогда прежде всего отнимает мудрых правителей и сострадателей людям благих». «Когда царские советники между собой о селах и о достоинствах или о корыстях бранятся — тогда… государство от смуты не вольно есть, а за смутой погибель государству последует», — писал Медведев о высшем управляющем звене{111}, с недостатками которого Федору Алексеевичу пришлось столкнуться сразу по своем неожиданном восшествии на престол.

Царевич знал, конечно, что должен наследовать трон — он был торжественно «объявлен» церкви, двору и народу еще 1 сентября 1674 года, о чем по стране была разослана окружная грамота, сообщавшая о богатых пожалованиях всему дворянству в честь «той нашей царского величества и всемирной радости»{112}. Но Алексей Михайлович правил столь долго и имел столь крепкий организм, что его недомогания не вызывали беспокойства даже у ближайших сотрудников.

После смерти царя бояре стали думать о новом распределении власти в Думе. При этом подразумевалось, что вся система власти останется как при Алексее Михайловиче. Тогда малочисленная Боярская дума (около 70 человек, из которых около 23–25 бояр, считая вместе с пребывавшими на воеводствах и в посольствах) выдвигала лишь несколько активных членов, пользовавшихся особым доверием царя, который руководил с помощью первого министра-фаворита (типа А. Л. Ордина-Нащокина и А. С. Матвеева) и контролировал администрацию через личную канцелярию — Приказ тайных дел. Традиция, правда, требовала свержения старого фаворита Матвеева и унижения Нарышкиных, но Федор Алексеевич оказался неожиданно глух к наветам обиженных Матвеевым.

Согласно «Истории о невинном заточении… Матвеева», царя уговаривали самые близкие люди, против временщика выдвигали страшные обвинения, но Федор Алексеевич согласился удалить Матвеева от двора лишь через полгода, в июле. Понадобились новые ужасные клеветы, чтобы спустя год, в июне 1677-го, царь согласился сослать его, причем самым сильным обвинением стало, видимо, незаконное обогащение боярина.

Упорно не желал молодой царь допускать расправу с ненавистными родне его матери Нарышкиными. Отец второй жены Алексея Михайловича боярин Кирилл Полуектович Нарышкин уступил руководство важнейшими финансовыми приказами — Большой казны и Большого прихода — лишь 17 октября 1676 года. В 1677 году, когда братья царицы Иван и Афанасий Нарышкины были приговорены Думой к смерти по обвинению в подготовке убийства государя, Федор Алексеевич лично заменил казнь недалекой ссылкой.

Уже на третий день царствования юный государь дал понять, что имеет свое представление об обязанностях царя и предназначении Боярской думы. Больной, едва способный передвигаться, оглушенный смертью отца и суетой ближних людей, Федор Алексеевич немедленно сел за дела сам и с обычным для его последующих распоряжений лаконизмом указал: «Боярам, окольничим и думным людям съезжаться в Верх в первом часу (то есть с рассветом. — Авт.) и сидеть за делами» (№ 621).

Перечисленные в указе чины составляли Боярскую думу: высший законодательный и распорядительный орган страны. Конечно, законы и распоряжения царь мог издавать сам, просто продиктовав их чиновникам: до середины XVII века такие личные, «именные» указы государя даже не подписывались. Первые Романовы старались принимать важнейшие указы вместе с Боярской думой по формуле: «царь указал, и бояре приговорили». Уже в самом понятии этого «указа» выражалась принципиальная неразделенность законодательной и исполнительной власти в России: воля государя (который мог внимать мнению Думы, советоваться с патриархом и архиереями, даже с Земским собором) была и распоряжением, и законом.

Однако с первых дней правления погрузившись в дела, молодой царь быстро понял, что такая система высшей власти недостаточна для огромного государства. Его личный кабинет, совещательная комната во дворце, столы в Грановитой и Золотой палатах, где заседала Боярская дума, ежедневно были завалены кипами требовавших срочного решения текущих дел, а между тем страна остро нуждалась в новых законах. Законодательное регулирование требовалось настоятельно: управлять государством по старинке было невозможно. Первым побуждением Федора Алексеевича было усилить Думу, переложив на нее массу текущих исполнительных и законодательных дел, но этого оказалось недостаточно.

Отношение царя Федора к Боярской думе как к постоянно действующему высшему государственному учреждению заметно сказалось на увеличении числа думцев. Согласно общей таблице, составленной американским историком P. O. Крамми, в первый год царствования Михаила Романова (1613) в Думе было 29 человек, а в последний (1645) — 28 (хотя в отдельные годы состав думцев расширялся до 37). С первого полного года царствования Алексея Михайловича (1646) до 1659 года число членов Думы непрерывно увеличивалось и доросло от 39 до 71 человека, затем колебалось в разные годы от 65 до 74 и в последний год царствования составляло 70 человек.

Краткое царствование Федора Алексеевича положило начало резкому скачку численности Думы: начав с 66 человек (1676), он довел их число до 99 (1681), царевна Софья и В. В. Голицын (16821689) расширили список до 145 человек, а Нарышкины к 1690 году — до 153. При этом число думных дьяков, долго остававшееся стабильным (три) и возросшее в конце царствования Алексея до восьми (с 1666 по 1675), вновь стабилизировалось (от восьми до десяти при Федоре, хотя бывало и одиннадцать, от шести до одиннадцати при Софье и девять при Нарышкиных). Число думных дворян, выросшее при Алексее с одного до 22, Федор Алексеевич сократил до 19 (в 1678 году их было всего 14). Число окольничих при нем хоть и возросло с 13 до 26, но оставалось в пределах их численности при отце (скачок до 54 произошел в последующие годы).

Небывалый прирост численности Думы в царствование Федора Алексеевича произошел за счет лиц первого ранга, главных и равноправных (по идее) заседателей высшего коллегиального государственного учреждения. В 1676 году Дума насчитывала 23 боярина, а в 1681 году — 44 (к 1690 году их стало 52). Между тем при Михаиле бояр никогда не было более 28 (временами их число сокращалось до 14), при Алексее — более 32 (а бывало и 22){113}. Идея Федора была понятна: вводя в думу специалистов, естественно, в нижних ее чинах, он не ускорил бы работу, если бы все вопросы упирались в узкий круг старых бояр из аристократических родов.

Увеличение числа бояр при Федоре, в отличие от правлений царевны Софьи и Нарышкиных, не давало значительного перевеса каким-либо фамильным группировкам. Распределение высших чинов между родами не было следствием одоления противников в политической борьбе, когда в Думу врывалось, бывало, чуть не с десяток представителей фамилий фаворитов (пример — Нарышкины с клевретами после пропетровского переворота весной 1682 года). В царствование Федора Алексеевича сидячие места в Думе (принадлежавшие только царю, занимавшему трон, и располагавшимся на лавках боярам) в основном соответствовали знатности родов, их военным заслугам, роли в дворцовом управлении и лишь в последнюю очередь — личной близости к государю.

Среди бояр Федора число членов знатнейшего рода Одоевских порой доходило до четырех — столько же стало к концу царствования прославившихся боевыми заслугами Ромодановских. До трех мест занимали между боярами привилегированные Голицыны и Шереметевы, выслужившиеся Долгоруковы и Прозоровские. Подвое были представлены фамилии Куракиных, Хованских, Черкасских, Хитрово, Стрешневых и Милославских. Милославские способны были несколько расширить свои позиции за счет создания разного рода комплотов и чина окольничего (Матвей Богданович с июня 1676 года), получать который знатнейшие 16 родов не могли (а еще четыре рода не хотели), но решительного преобладания в Думе царя Федора не имели ни они, ни какой-либо из аристократических кланов. Сама борьба между группировками, разбавленными притоком новых выслуженных бояр, в 1676–1681 годах явно поутихла.

Расширение Боярской думы при Федоре соответствовало общим интересам верхушки Государева двора — как аристократии, так и служилых выдвиженцев. Последние в 1676–1681 годах ощутимо набирают силу, ярче проявляют себя как сословная группа в законодательных и исполнительных делах. Боярская дума в полном составе (за исключением отъехавших на службу воевод и дипломатов) усиленно разрабатывала, например, поместно-вотчинное законодательство в интересах родового дворянства. Этот интерес Думы к кодификации законов царь должным образом оценил. С годами он все более загружал бояр именно обсуждением, редактированием и утверждением законов.

Федором Алексеевичем и Думой неоднократно утверждались даже не отдельные законы, а целые серии (из десятков статей) дополнений к Соборному уложению 1649 года. Эти и еще более 70 отдельных узаконений{114} последовательно укрепляли и расширяли земле— и душевладение служилых феодалов, заботливо оберегали родовую собственность, все более сближали поместья с вотчинами и увеличивали вторые за счет первых. Дворянство, с одной стороны, ограждалось от притока лиц из податных сословий{115}, с другой — постепенно, но настойчиво приближало положение крестьян поместных к вотчинным и дворовым. Нет сомнений, что государь одобрял эту начатую не при нем и не на нем кончившуюся юридическую деятельность (и расширял сферу ее применения передачей дворянству значительных фондов дворцовых земель).

Надо, однако, отметить, что личное участие в процессе поместно-вотчинного законотворчества царя не очень занимало. Поэтому поместно-вотчинные узаконения в некоторых случаях вводились в действие без царя, одним боярским приговором. Формула «царь указал, и бояре приговорили» изменялась в таких случаях на: «по указу великого государя бояре приговорили», — то есть фиксировала трансляцию полномочий сюзерена на высшее государственное учреждение. «По указу» означало, что Боярская дума получила от царя полномочия принимать законы, стала в определенных пределах самостоятельным законодательным органом. «Боярский приговор» стал при Федоре Алексеевиче таким же законом, как пресловутый «указ».

Еще дальше этот процесс зашел в области административной практики. 4 августа 1676 года Федор Алексеевич указал: «Из приказов судьям дела, которых им в приказе вершить невозможно, взносить к боярам для вершения поденно». Этим он устанавливал обязанности и для себя, ибо по заведенному обычаю получал предварительное уведомление обо всех текущих делах (традиционная помета на которых гласила: «государю ведомо и боярам чтено»).

В пятницу Думе докладывались дела из Разряда, Посольского и подчиненных ему приказов, в понедельник — из Большой казны, Иноземного, Рейтарского, Большого прихода и Ямского, во вторник — из Казанского дворца, Поместного, Сибирского и Челобитного, вереду — из Большого дворца, Судного дворцового, Оружейного, Костромской чети и Пушкарского, в четверг — из Владимирского и Московского судных, Земского, в новую пятницу — из Стрелецкого, Разбойного, Хлебного и Устюжской четверти. Поскольку число центральных ведомств не укладывалось в пятидневную рабочую неделю царя и Боярской думы, график вынужденно был сделан скользящим.

Рождение правительства

Отъезды государя из Москвы не должны были нарушать ритм работы связки центральных ведомств и Думы. Первоначально предполагалось, что без царя Дума вообще не может принимать решения, затем, получив полномочия от Федора Алексеевича, бояре могли бы работать, если бы значительная их часть не считала долгом и честью сопровождать государя в поездках. Царь проводил летние месяцы в дворцовых селах (да и бояре любили навещать свои вотчины), а в иные времена года нередко отправлялся за город «на богомолье» или просто поскакать на любимых конях, поохотиться и отдохнуть.

Для таких случаев «в царево место на Москве» издавна оставлялась комиссия, состоящая из доверенных лиц. Сложность состояла в том, что назначение в Москву «для дел» было почетным и Федор Алексеевич не мог отказать в нем как представителям аристократии, ссылавшимся на «старину», так и своим приближенным, желавшим пополнить послужной список. Сохранившиеся записи об этих назначениях в дворцовых разрядах с сентября по декабрь 1676 года и с марта 1678 по октябрь 1680 года показывают, что из восемнадцати назначавшихся «в царево место» бояр одиннадцать оставались координировать работу приказов от одного до трех раз, пять бояр — по шесть-семь раз. Последние (за исключением знатнейшего старого князя И. А. Воротынского) были пожалованы в бояре самим Федором Алексеевичем и (включая старика) состояли в ближней свите государя (это видно по их участию в его выездах): Ф. Г. Ромодановский, С. А. Хованский, И. Б. Троекуров, В. С. Волынский.

Конечно, стабильность управления в значительной степени обеспечивали приказные профессионалы, ведавшие делопроизводством: печатник Дементий Минич Башмаков (36 раз) и думный разрядный дьяк Василий Григорьевич Семенов (32 раза), — лишь трижды им в помощь назначались другие дьяки. Отказавшись от отцовской практики передачи государственных печатей «первому министру», как бы представлявшему царя в правительстве (к этому вернулась потом Софья), Федор Алексеевич вместе с тем склонен был подчеркнуть значение самих печатей: великой, малой и средней. 22 октября 1676 года он распорядился даже сделать особую «свою государеву печать» для Земского приказа, судьям которого запретил скреплять документы личными печатями (№ 665). В 1680 году государь настолько осерчал на дворян за несвоевременную выплату печатных пошлин, что чуть было не конфисковал у виновных дворы и вотчины для «продажи охочим людям», однако «на милость положил» и продлил срок выплат в Печатный приказ, чтобы «платили… не дожидаясь на себя… опалы» (№ 801).

Наличие постоянного представителя Разряда и печатника (канцлера, как называли его иноземцы) придавало московской комиссии черты государственного учреждения, которые Федор Алексеевич постарался усилить относительной стабильностью председательства. Старые (с 1660 года) опытные бояре знатнейших княжеских родов не загружались назначениями в приказы и оставлялись «в царево место» почти постоянно: Яков Никитич Одоевский шестнадцать раз, Алексей Андреевич Голицын — двенадцать.

Постепенно Я. Н. Одоевский превратился как бы в постоянного председателя московской комиссии, а А. А. Голицын в его заместителя. Характерна, например, такая запись в Дворцовых разрядах (9 августа 1680 года): государь «указал на Москве на своем государеве дворе быть боярину князю Алексею Андреевичу Голицыну потому, что боярин князь Яков Никитич Одоевской по его государеву указу отпущен в деревню»{116}. Логичным завершением этого процесса стало превращение комиссии Боярской думы в постоянную Расправную палату (по месту заседаний она называлась также Золотой).

18 октября 1680 года Федор Алексеевич издал именной указ: «Боярам, и окольничим, и думным людям сидеть в Палате, и слушать изо всех приказов спорных дел, и челобитные принимать, и его великого государя указ по тем делам и по челобитным чинить по его великого государя указу и по Уложению» (№ 838). Следующий указ о Расправной палате живо напоминает распоряжения Петра I Сенату. 12 августа 1681 года государь повелел: «Боярам, и окольничим, и думным людям, которые сидят у расправных дел в Золотой палате с боярином со князем Никитою Ивановичем Одоевским в товарищах, как учнут дела чьи, или свойственников их слушать — и тем в то время из палаты выходить, а в палате в то время им не быть» (№ 885).

Таким образом, Россия впервые получила официально назначенную высшую исполнительную власть: правительство, которому государь разрешил принимать исполнительные решения на основании законов. До этого Россия знала множество правителей, имевших власть благодаря своему влиянию на государя и действовавших его именем. «Царь-солнце» Алексей Тишайший за тридцать лет правления, пожалуй, никогда не был от таких правителей независим (как, впрочем, и царствовавший вдвое дольше «король-солнце»). Но чтобы на Руси утвердить правительство для правления по закону, — это, как сказали бы сегодня, Федор Алексеевич сделал «круто».

Расправная палата сняла с царя и Боярской думы огромное количество текущих дел, и неудивительно, что с ее созданием процесс реформ заметно активизировался. Но забота Федора Алексеевича с самого начала распространялась не только на высший эшелон власти, а на всю структуру государственного управления, которая за шесть лет его пребывания на троне приобрела значительно более четкий и эффективный характер — в соответствии с идеальными представлениями царя о «голове» государственного организма.

Система ведомств

Текущие государственные дела велись в XVI–XVII столетиях в приказах — центральных ведомствах. Руководил каждым приказом один из высших чинов Думы (бояр и окольничих) в звании судьи, обычно ему помогали товарищи — помощники и заместители, среди которых были думные дворяне и думные дьяки. Делопроизводство приказа возглавлял высококвалифицированный администратор — дьяк, в подчинении которого находился штат чиновников — подьячих разного ранга, от начальников отделов — столов до простых переписчиков. Иногда ведомство возглавляла коллегия дьяков, без судьи. Первоначально считалось, что приказы — просто помощники царя и Думы, принимающих решения по их докладам, и их задача обеспечивать проведение высшей воли в жизнь. Но дела росли как снежный ком, и приказам все больше приходилось самим решать дела в пределах своей не очень четкой компетенции.

Приказы, как явствует их название, образовывались по воле государя для исполнения его долгосрочных распоряжений и в принципе были равноправны. Их функции складывались постепенно и достаточно хаотично, постоянно накладываясь, переплетаясь и, естественно, запутываясь. Первые Романовы, начиная с избранного в 1613 году на престол царя Михаила, пытались привести нарастающую гору центральных ведомств в порядок и ввести их соподчинение. К восшествию на престол юного царя Федора стало очевидно, что устроение приказной системы требует продуманной систематизации и установления, наконец, четкой иерархии ведомств, а также формирования сети их местных учреждений.

Прежде всего Федор Алексеевич упразднил отцовский приказ Тайных дел, подчеркнув тем самым, что отказывается использовать учреждение, стоящее вне единой административной системы{117}. Аналогично (в конце 1677 года) был упразднен Монастырский приказ, столь ненавистный некогда патриарху Никону. Его дела ушли вместе с последним судьей И. С. Хитрово в Большой дворец, а денежные счета — в Новую четверть; церковное управление осталось, как и следовало ожидать, в патриарших приказах. В конце царствования «серьезная перестройка с целью упрощения и дальнейшей централизации» (по словам современного историка Н. Ф. Демидовой) затронула множество приказов.

Финансовые дела объединялись в приказе Большой казны, поместно-вотчинные последовательно концентрировались в Поместном приказе, служебные — в Разрядном (тогдашнем Министерстве обороны), «с изъятием из их ведения территориальных приказов». Общее количество центральных ведомств сократилось в царствование Федора Алексеевича с 43 до 38, зато штаты их значительно пополнились подьячими. Историк русской бюрократии Н. Ф. Демидова подсчитала, что при Алексее Михайловиче (1664) на 43 приказа их приходилось 771, при Федоре (1677) на то же число учреждений — 1477, а к концу его царствования в 38 приказах было уже 1702 подьячих! Более детальный подсчет по Поместному приказу подтверждает, что «резкое увеличение количества подьячих… приходится на вторую половину 70 — начало 80-х годов». Крупнейшие ведомства насчитывают более 400 сотрудников, средние по 70–90 подьячих, мелкие по 30–50. При этом количество судей (из бояр и окольничих) падает с 43 до 31, а дьяков остается почти столько же (приказных 128–129, думных в приказах 6–4){118}.

Именные указы Федора Алексеевича от 26 ноября 1679 года и 26 октября 1680 года устанавливали единое время работы сотрудников центральных ведомств, от судей до подьячих: пять часов с утра и пять часов с вечера (час начала работы менялся при переходе с летнего на зимнее время) с традиционным перерывом на обед и послеобеденный отдых (№ 777, 839). Царское распоряжение от 23 февраля 1677 года повышало статус управлявшегося дьяками Разряда: отныне из этого приказа всем учреждениям (кроме возглавляемых боярами и окольничими) посылались не памяти (как равным), а указы (№ 677). По традиционному равноправию приказов был нанесен сильный удар; к тому же после военно-окружной реформы 1679 года Разряд стал головным учреждением обширной сети местных административных органов новосозданных военных округов.

Тенденции к иерархичности соответствовал указ Федора Алексеевича от 30 апреля 1680 года о единоначалии в приказах: имена товарищей (помощников и заместителей) главного судьи в бумагах приказа более писать было не велено (№ 820). Наконец, указ от 21 декабря того же года «думных дьяков, которые… были и впредь будут в посылках с боярами и воеводами или одни — велеть их… писать с вичем» — то есть с полным отчеством, как высших чинов Государева двора, например: не «Иванов сын», а «Иванович» (№ 851). Уравнение профессионального администратора в «чести» с высшими чинами Государева двора, отмеченными, помимо заслуг рода, только военными (на худой конец — посольскими) подвигами, указывало на серьезный сдвиг в самосознании «верхов». По крайней мере, царь понял значение грамотного управления государством!

В острой необходимости повышения профессионализма высших управленцев государь убедился, когда потребовал предоставить сводные и хорошо организованные сведения по политическим и экономическим вопросам. Склонность Федора Алексеевича перед принятием решений иметь полную информацию (благодаря которой в его царствование было создано множество важных для исследователей сводных материалов) проявилась в указе от 9 ноября 1680 года о генеральной ревизии всех центральных ведомств (№ 842). Позже, 16 декабря 1681 года, проведя лично и с помощью Думы огромную работу по дополнению свода законов — Уложения 1649 года, царь потребовал от приказов генеральной справки обо всех материалах после 1649 года, которые еще могут быть пригодны для совершенствования законодательства (№ 900).

Реформа местного управления

Еще более решительно государь занимался созданием стройной системы власти на местах, где правили воеводы, окруженные стаями разнообразных назначаемых и выборных властей разного профиля и подчинения. Помимо того, что эти власти грызлись между собой, они довольно эффективно грабили население, — тот самый народ, богатство, благополучие и защищенность которого, по мысли царя-философа, должны были обеспечивать. Если непорядки в Думе и центральных ведомствах устранялись постольку, поскольку мешали самому Федору Алексеевичу эффективно управлять, то навести порядок в местной власти он стремился по соображениям высшим и принципиальным.

Кому-то может показаться, что Федор просто плыл по течению, принимая логичные решения, соответствующие интересам большинства в своем окружении. На самом деле он, пусть не всегда удачно, пытался переломить ход событий, диктовавшийся столкновением личных и групповых интересов. Так, во второй половине XVII века и до, и после Федора Алексеевича, перемены в верхах сопровождались чувствительным изменением состава власть имущих, метко окрещенных «временщиками». Юный царь попытался после смерти отца избежать междоусобицы в верхах, особенно опасной, когда страна вела тяжелую войну с Турцией и Крымом. 17 марта 1676 года Федор Алексеевич запретил подавать на пересуд дела, решенные до 29 января, до смерти отца (№ 636), а 30 июня указал и утвердил в Думе общий закон о штрафах за подачу на пересуд неправых поместно-вотчинных дел (№ 653). Впоследствии Дума самостоятельно издала развернутое толкование этого закона (№ 687) и установила ответственность за неисполнение приговора суда (№ 760).

В том же 1676 году государь указал, что претенденты на новые назначения в воеводства и приказы должны регистрироваться за полгода и получать должностные инструкции за месяц до назначения (№ 661). Федор Алексеевич специально интересовался, на какие должности существует особый спрос. Очевидно, выявившиеся из сопоставлений мотивы были весьма неутешительны — и 22 августа 1677 года царь вообще запретил перемены в высшей центральной и местной администрации, даже уже объявленные (№ 704). Война с Турцией в это время вступила в решающую стадию, страна и госаппарат должны были напрячь силы во избежание катастрофы, которую годом раньше претерпела разгромленная турками Польша.

Желающие (и имеющие родовое право) «покормиться» на воеводстве плохо вписывались в концепцию укрепления власти на местах. 17 мая 1676 года царь вынужден был именным указом запретить воеводам и местным приказным людям «ведать» денежные сборы с таможен и «кружечных дворов» (казенных кабаков). Местные администраторы не имели права вмешиваться в работу голов и целовальников, которые «денежную казну собирают по мирским выборам за верою» (то есть под присягой; № 642).

Историков, вообще крайне невнимательно относящихся к опубликованным в Полном собрании законов указам Федора Алексеевича, не заинтересовал тот факт, что указы об отмене старых форм прямого обложения и о единовластии городовых воевод были подписаны Федором Алексеевичем в один день, 27 ноября 1679 года (№ 780, 779). Между тем по масштабу перемен, по мотивации и даже по форме эти указы являются одними из ярчайших юридических актов XVII столетия (и доселе остаются необыкновенными в истории России).

Первый объявляет податным сословиям (то есть подавляющему большинству населения страны), что царь велел весь приведенный в указе длинный список денежных сборов, «которые они платили наперед сего по сошному письму в разных приказах и сверх того по воеводским прихотям (так!) — для многих их податей и тягостей отставить и впредь до валовых писцов с них тех денег не собирать». И сегодня, при прогрессивно выборной власти, представить себе такой указ невозможно! Даже с книгоиздания, — дела святого и праведного, — родное государство дерет налоги неукоснительно…

Здесь я предлагаю остановиться и подумать, на что, кроме налогов, испокон веков сетует русский человек? Правильно, на великое изобилие и разнообразие местных властей! Их сметает с лица земли второй указ Федора Алексеевича, заслуживающий более подробного цитирования, которое, несмотря на некоторую архаичность лексики, звучит как музыка и для современного россиянина: «В городах быть одним воеводам, — а городельцам, и сыщикам, и губным старостам, и ямским приказчикам, и осадным, и пушкарским, и засечным, и у житниц головам, и для денежного и хлебного сбора с Москвы присыльным сборщикам — не быть!»

Все их функции велено «ведать воеводам одним, чтоб впредь градским и уездным людем в кормах лишних тягостей не было». «В кормах» — какое точное выражение: всю армаду чиновников народу надо кормить! Федор Алексеевич вполне, видимо, ощущал патетичность момента и давал населению возможность выплеснуть эмоции: «И губные избы во всех городах сломать!» Можно было бы употребить эти здания по-другому, но подданным было предоставлено полное удовлетворение.

Далее указ предлагал использовать губных подьячих в воеводских канцеляриях (приказных избах), а все остальное бывшее начальство «написать в службу… кто в какую пригодится». Прокормление местного аппарата возлагалось на судные пошлины и «всякие денежные неокладные доходы» от услуг населению. Содержание самого воеводы в этом указе вообще не предусматривалось: плакала старинная система «кормлений» горючими слезами…

В грамоте на Чердынь рассказывается, как Федор Алексеевич пришел к указу от 5 августа 1676 года «для прибыли нашей великого государя казны… таможенные и кабацкие сборы ведать верным головам и целовальникам, а воеводам и приказным людям таможенных и кружечных дворов голов и целовальников в сборах ни в чем не ведать». Оказывается, вскоре по восшествии на престол царь обнаружил большие недоимки косвенных налогов и, прежде чем в лучших традициях владыки Отечества возопить: «Запорю! Разорю!» — велел допросить виновных. «И головы и целовальники, — гласит грамота, — в расспросах сказали: учинились де у них те недоборы от воеводских налогов и приметов». Царь рассудил, что, прежде чем учинять жестокое наказание лично ответственным выборным смотрителям таможен и кабаков и «доправлять» недоимки на выбравших их людях, следует исключить вмешательство в их деятельность безответственных лиц{119}. Оберегать сборщиков косвенных налогов от произвола воевод побуждали интересы казны — но в более широком понимании они же заставляли царя заботиться о благосостоянии всего податного населения.

В указе 1677 года (также изложенном в грамоте на Чердынь) государь пресекал разные способы запускания воеводами рук в казну: запретил выборных голов и целовальников переменять, велел их «в тюрьму без вины, для своей корысти не сажать», поручений им не давать и перемещениям не мешать, иногородних в их угодья «для своей корысти не пропускать».

Запрещая воеводам и подьячим взимать с населения «месячные кормы» и все виды поборов на свое содержание, не веля администрации «в денежные их сборы и в мирские дела вступаться и воли у них в их мирском окладе и в иных делах отнимать», Федор Алексеевич ссылался на просьбы налогоплательщиков-тяглецов и старинные указы царей (1627 и 1668 годов). Не исключено, что это было распоряжение юного государя для ограниченной местности — своего рода репетиция перед состоявшейся два года спустя полной отмены кормлений.

Для «общего блага»

Еще более тщательно готовилась связанная с реформой администрации перемена системы прямого обложения (к счастью, неплохо исследованная){120}. Указ Федора Алексеевича о посылке по всем городам валовых писцов состоялся еще в марте 1677 года, но основной объем работы по полной переписи дворов в Российском государстве был закончен к осени 1679 года. Правительство Федора Алексеевича исходило из правильной оценки новой социально-экономической ситуации, когда существенная часть производительного населения не владела ни землей, ни угодьями, подлежавшими старинному обложению по сошному письму, но почти все россияне имели дворы.

Введение подворного обложения, несмотря на сопротивление ему (особенно духовных владельцев, и так плативших на содержание регулярной армии больше, чем светские феодалы{121}), распространило государственное тягло на безземельных бобылей (часто не без успеха занимавшихся торгами и промыслами), на все категории задворных и деловых людей (полных, кабальных и добровольных), на монастырских детенышей, сельских ремесленников и т. п.

Суть реформы сводилась к тому, чтобы вместо многочисленных прямых налогов собирать один — стрелецкие деньги, разверстывая платежи по дворам — «по животам (имуществу) и по промыслам» их владельцев (а не по площади и качеству пахотной земли, как встарь). Государство шло навстречу пожеланиям посадских и волостных «миров» и устанавливало только общую сумму — ту часть планируемого государственного дохода, которую следовало собрать с местности, — а уж тяглое население само делило ее по дворам, в зависимости от состоятельности владельца. Для тяглецов было небезразлично, что при введении нового оклада царь, во-первых, простил все старые недоимки, во-вторых, снизил оклад в целом.

Читателю, который сейчас пытается вспомнить, когда это российское правительство снижало налоги, будет небезынтересно узнать, что царь Федор Алексеевич вполне сознавал революционность этого начинания, прямо вытекавшего из его представления о долге перед народом. Указ о новом налогообложении был торжественно утвержден по особой формуле: «Советовав мы, великий государь… с великим господином святейшим Иоакимом патриархом… указали и бояре наши приговорили».

Высшая светская власть в союзе с духовной постановила «в платеже всяких денежных доходов перед прежним польготить и прежние оклады… что было положено по сошному письму и платили в разных приказах до валовых писцов отставить. А вместо тех денежных доходов… впредь имать… с прежних и с прибылых дворов по нынешним переписным книгам, указною статьею, с убавкою, и ведать их (тяглецов. — Авт.) теми сборами в одном Стрелецком приказе, чтобы им в том лишней волокиты и убытков не было».

«И они бы, — гласили царские грамоты, разосланные по всем уголкам страны, — …посадские и уездные люди, видя нашу государе кую милость к себе, те деньги… платили без доимки все сполна, в год на два срока, декабря да марта в первых числах. И оклад велеть положить на дворы, смотря по тяглу и промыслом… чтобы богатые и полные люди пред бедными в льготе, а бедные перед богатыми в тягости не были». Каждому уездному городу была предложена не просто новая сумма налога, но подробная справка, позволяющая в полной мере оценить нововведение. Вятчанам, например, сообщалось, что по указу Алексея Михайловича их оклады по сошному письму были с 1673 года увеличены, причем тяглецы «по тому окладу тех денег ни в котором году сполна не выплачивали и запустили доимку многую, и били челом… что у них многие тягла запустели, и взять тех денег не на ком, и остальные посадские и уездные люди от непомерного платежа бегут в Сибирские разные города».

Царская грамота уточняла, что оклад был, не считая мелких пошлин и повинностей, на год 18 272 рубля, 11 алтын и полденьги. Ныне население Вятки увеличилось (сравнительно, видимо, с 1646 годом) на 2079 дворов и составляет 13 134 двора, платить же придется 17 074 рубля, 6 алтын 4 деньги (что составляет в среднем 1 рубль 10 алтын с двора), что меньше старого оклада на 1198 рублей, 4 алтына и полденьги{122}. В отличие от позднейших демагогов Федор Алексеевич подкреплял свои возвышенные декларации цифрами.

Государь не уставал рассылать по стране все новые и новые грамоты с разъяснением налоговой реформы, не забывая указать, чтобы местные власти «сию нашу государеву грамоту велели у съезжей избы в торговые дни честь всем вслух не единожды, чтобы наше великого государя жалованье и милостивое призрение от таких тягостей (какие были. — Авт.) им, посадским и уездным людям, было ведомо!»{123}

Забота царя, как он выражался, об «общем благе» обязывала подданных исправно платить налоги. За задержку выплат и самую малую недоимку Федор Алексеевич обещал виновным «великую опалу и жестокое наказание безо всякой пощады». Это звучало тем более серьезно, что Стрелецкий приказ, куда должен был стекаться новый единый налог, возглавил боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков — тот самый, на которого уповал протопоп Аввакум, умоляя дать ему войско для истребления никониан: «А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един час!.. Да воевода бы мне крепкий, умной — князь Юрий Алексеевич Долгорукой! Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы никониан. Князь Юрий Алексеевич, не согрешим, небось, но и венцы победные приимем!»{124}. Аввакум имел веские основания писать Федору Алексеевичу, который сыграл в его и Никона жизнях важную роль. Нам важнее вспомнить, почему из всех российских полководцев протопоп избрал Долгорукова: прекрасно проявивший себя на войне воевода успел «прославиться» кровавой и беспощадной расправой над восстанием Степана Разина…

Нет сомнений, что с недоимщиками было бы поступлено, как обещано, но 5 сентября 1681 года Федор Алексеевич обратился с запросом, что же делать для своевременного и полного сбора налога, к самым компетентным в денежных делах людям — гостям. Надо заметить, что, продолжая меркантилистскую политику Алексея Михайловича, молодой царь не только заботился о развитии, защите и упорядочении русской торговли и промышленности{125}, включая поиск полезных ископаемых{126}, но и не брезговал лично общаться с купцами — как русскими, так и иностранными. Последним он, между прочим, ежегодно позволял «видеть его великого государя пресветлые очи и быть у его руки» в конце Святой недели. А с русскими купцами (также являвшимися «к руке») по государеву указу еще 23 февраля 1676 года бояре во главе с М. Ю. Долгоруковым (сыном Юрия Алексеевича) обстоятельно и результативно обсуждали развитие армянской и персидской торговли{127}.

Указ от 5 сентября 1681 года, требовавший учесть жалобы налогоплательщиков и понизить налог (установленный в 1679 году), был крупной победой Федора Алексеевича и его единомышленников в трудной и драматичной борьбе. Правительству удавалось сбалансировать годовой бюджет, но наличных постоянно не хватало, и все попытки обеспечить их резерв развеивались пороховым дымом на полях Украины, где русские регулярные полки сражались с лучшими армиями Блистательной Порты. Деньги буквально утекали в песок Приднепровья. А сниженные налоги собирались с недоимками.

Деньги — «кровь войны»

Федор Алексеевич, как многие российские самодержцы, подвергался сильному давлению партии войны до победного конца — до разгрома «агарян» и освобождения всех порабощенных христианских братьев, до восстановления креста над святой Софией и утверждения двуглавого орла над Босфором. Эти идеи, уже тогда ставшие чуть не общим местом публицистики{128}, требовали безжалостно выжать экономику России во имя ее миссии, тогда как другие идеи, основополагающие с точки зрения царя Федора, гласили, что сила и слава государства требуют прежде всего мира и благосостояния подданных.

Деньги в разгар начатой не Федором войны нужны были позарез, поэтому царю приходилось идти на любые меры. 3 февраля 1680 года он именным указом потребовал от придворных (стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов) под угрозой конфискации имущества срочно вернуть казне деньги, соболей и «мягкую рухлядь», взятые взаймы еще до 1676 года, выплатить поруки за неисправных подрядчиков и «винных уговорщиков», за которых дворяне много лет ручались. Конечно, царь вряд ли пошел бы на широкую конфискацию «животов» и имений, но угроза была серьезна{129}.

Легко себе представить, как это охладило пыл экстремистов, полагавших, что расплачиваться за их воинственность будут другие. Между тем в Печатном приказе была уже составлена сводная ведомость о долгах московского и городового дворянства, накопившихся по всем центральным ведомствам, и 3 марта 1680 года царь отдал именной указ о взыскании этих недоимок «разборщиками» на местах, по всем городам (№ 798). Заодно 7 марта Федор Алексеевич велел провести генеральную ревизию всех приходно-расходных дел центральных ведомств, где в «столах» подьячих и впрямь задерживалось немало казны (деньги даже отдавались в рост частным лицам; № 802). В конце года, 17 декабря, государь указал всем приказам срочно выплатить недоимки с 1676 года: недостающее, подсчитав, «очистить» в текущем году и о выполнении доложить ему и Боярской думе, чтобы сбором «всего сполна, без недобора», «к нему, великому государю, показать службу свою и раденье» (№ 849).

Личная нота прозвучала в этом указе не случайно. Документы просто вопиют о положении казны к концу войны. Например, 22 февраля 1681 года «великий государь указал и бояре приговорили: его, великого государя, денежные всякие доходы на прошлые с 1676 по нынешний 1681 год из доимки во всех приказах собирать с великим поспешением, а собирая — отсылать в Разряд на дачу… жалованья ратным людям, которым следует быть на его государеве службе в нынешнем… году» (№ 861).

Дело спасли экстренные налоги и откупа, на которые Федор Алексеевич вынужден был пойти уже с весны 1678 года. 22 апреля на жалованье ратным людям со всех животов и промыслов податного черного населения было указано взять «десятую деньгу» — десятую часть имущества{130}. В следующем году сбор «десятой деньги» начался уже в январе (хотя тянулся и в апреле){131}. Указ 21 февраля 1679 года о сборе по полтине со всех крестьянских крепостных дворов был оформлен как торжественный запрос царя по «совету» с патриархом и «разговору» с боярами, «на избавление св. Божьих церквей и для сохранения православных христиан… против наступления турецкого султана» (№ 750).

Учитывая, как затягивался сбор «десятой деньги», «полтинный налог» царь велел выплатить «за крестьян своих» их владельцам — и сам платил за свои дворцовые села. С задержавших выплату Федор Алексеевич грозил «взять вдвое», а тех, кто, имея средства, «возьмут с крестьян своих», обещал послать в действующую армию «самих», без замены. Грамота от 25 марта, правда, разъясняет, что полтина бралась с дворов, которые не были обложены «десятой деньгой»{132}.

Это разъяснение вошло и в торжественные грамоты весны 1680 года, в которых царь, «советовав» с патриархом и «поговоря» с боярами, велел взять на жалованье действующей армии по полтине с дворцовых, церковно-монастырских и частновладельческих крестьян (за исключением принадлежащих дворянам в полках), ас купцов, промышленников и горожан — «десятую деньгу». Полтины, как и прежде, велено было «заплатить тем вышеписанных чинов людям… из своих прожитков» и лишь «по конечной самой нужде» собрать с крестьян{133}.

С осени 1678 года Федор Алексеевич обдумывал и другую необходимую меру — массовый сбор «даточных людей» для пополнения армии{134}. 9 октября царь запросил в приказах и получил подробные справки о погодовом сборе рекрутов в прежние годы и общей численности крестьянских и бобыльских дворов по городам и уездам. Только за 1678 год было проведено четыре сбора рекрутов, причем записанных при сборах 1678–1681 годов нельзя было заменять.

Из даточных указом от 19 ноября 1678 года формировались новые пехотные полки. Людей брали много — по одному с 25 дворов служилых людей, а с церковных земель и городского населения на их содержание ежегодно взимали по рублю со двора. Мало того, экстренно собирали подводы с проводниками (по одной с 60 дворов в новгородских землях) и деньги на лошадей под артиллерию и обоз (по полуполтине с церковно-монастырских крестьян и бобыльских дворов); деньги, как и прежде, стремились взять с церковных и монастырских властей сразу, в Москве{135}.

Та же необходимость получить деньги пусть в меньшем количестве, но быстро, вынудила Федора Алексеевича ввести откупа на косвенные налоги — главную составляющую государственного бюджета. В 1679/80 финансовом году, например, из прихода в 1 220 367 рублей{136} 53 процента дали таможенные и кабацкие сборы, 44 процента — прямое обложение и 2,7 процента — мелкие пошлины (62,2 процента расходов ушло на армию). При этом и без откупов продажа водки столь повреждала нравы, что в 1678/79 году патриарх Иоаким предложил выборных голов и целовальников по кабакам «к вере не приводить, чтобы клятвы и душевредства не было»: лучше ужесточить контроль и наказания казнокрадов, но не губить их души, — все равно нарушат клятву и украдут.

«А бояре говорили: и за верой (под присягой) у голов и у целовальников было воровство многое, а без подкрепления верой опасно воровства и больше прежнего!» Присягу все же отменили — души надо было спасать, — и в кабаках, как предполагалось, «объявилось многое воровство». Но денежное дело изощряет ум: недостачу выборные воры объяснили конкуренцией воров-откупщиков, понастроивших кабаков вокруг городов (в города их не пускали) — Москву они просто обложили питейными заведениями{137}. Немедленно после заключения мира с Турцией и Крымом царь и бояре, выслушав доклад, отменили кабацкие откупа и установили единую (высокую) цену на вино.

13 января 1681 года был подписан Бахчисарайский договор, а 25 января появился указ о закрытии питейных откупов под Москвой (№ 859). 11, 18 и 20 июля государь и Дума приняли развернутые указы об отмене всех откупов, как кабацких, так и таможенных, по всей территории государства, мотивируя свое решение большими потерями казны и беззаконным обогащением откупщиков. В ноябре сбор косвенных налогов велено было ведать в приказе Большой казны{138}. Под контролем опытных чиновников, надеялся Федор Алексеевич, его именные указы 1677 и 1680 годов об упрощении и унификации таможенных сборов с русских и иностранных купцов будут все же выполняться (№ 713, 831, 833).

«На всенародную пользу»

В 1681 году наступил мир. 3 мая в Успенском соборе перед патриархом, духовенством, двором, представителями воинства и купечества было прочтено торжественное обращение государя, подводящее итог долгой войне и характеризующее 20-летний мирный договор с Турцией и Крымом.

Особая благодарность Федора Алексеевича была обращена (даже до похвалы московским стрельцам) к гостям и купчинам Гостиной и Суконной сотен, которые платили «по его государскому указу в его государскую казну на жалованье ратным людям десятые, и задаточные, и иные денежные многие (поборы), не жалея пожитков своих, желая при помощи Божией на неприятеля победы». Царь не просто пожаловал купцов своим милостивым словом и обещал, что их усердие будет у него «незабвенно». Он простил купечеству все долги, уже подсчитанные и сведенные воедино в документах специально созданного Доимочного приказа{139}.

Вскоре Федор Алексеевич, «слушав о доимочных деньгах докладные выписки всех городов, милосердуя о них без их челобитья, пожаловал посадских и уездных людей»: прощены были все недоимки 1676–1679 годов. Но текущий оклад и недоимки 1680 года в указе было «велено взять сполна». Одновременно предлагалось прислать от каждого уездного города по двое выборных представителей тяглецов в Москву для ответа на вопрос: «Нынешней платеж стрелецких денег платить им в мочь, или не в мочь, и для чего не в мочь?

И что (они) иных податей в нашу казну платят и изделья делают? Чтоб они о том о всем объявили совершенную правду!»

Съехавшиеся в Москву выборные, разумеется, приводили разные доводы и объяснения, почему они «оскудели и разорились вконец». Учитывая действительно тяжелые экстренные поборы, государь 19 декабря вообще простил недоимку и впредь велел прямой налог «брать по новому окладу московских гостей перед прежним с убавкой», о чем подробно сообщалось в каждый уездный город{140}. Работа комиссии московских купцов, созданной указом от 5 сентября 1681 года (о котором уже упоминалось), воистину потрясла воображение россиян. Еще бы! Доселе невозможно вообразить, чтобы государство, сократив свои расходы, объявило народу, насколько ему теперь надо меньше денег — и потому само отказалось собирать лишние налоги!

Опираясь на указания Федора Алексеевича об облегчении и более справедливом распределении налога, комиссия учла, что по окладу 1679 года от прямого обложения должно было быть получено 152 657 рублей, 30 алтын и 4,5 деньги, тогда как по справке Стрелецкого приказа на мирное содержание регулярных полков требовалось всего 107 227 рублей в год. Это дало основание для сокращения суммы прямого обложения, которая была распределена по территории государства в зависимости от степени экономического развития каждого района — всего по 10 разрядам. 78 городов с уездами были отнесены к низшим категориям и должны были платить в среднем от 80 копеек до 1 рубля со двора, остальные 43 города — от 1 рубля 10 копеек до 2 рублей со двора; высшей ставкой облагались, разумеется, крупнейшие торгово-промышленные центры. Эта раскладка оказалась столь удачной, что продержалась до первой четверти XVIII века{141}.

Налоги были распределены, но оставались еще и повинности, в том числе служба в выборных должностях, часто весьма обременительная. Федор Алексеевич, совершенствуя сбор косвенных налогов, добился через выборных голов и целовальников огромного роста казенной прибыли{142}, но отдавал себе отчет, что эта многочисленная армия служащих «за верой» отрывается от своих дел и, если не ворует, особенно страдает от тягла.

11 декабря 1681 года государь повелел призвать от «всех городов, кроме Сибирских, и из дворцовых сел и волостей, из которых бывают у его государевых таможенных и у кабацких соборов, по два человека самых лучших, и добрых, и знающих к такому делу», с заверенными миром полными росписями тяглецов и их служб. Аналогичные данные следовало доставить на собор парам подьячих из всех территориальных приказов. Возглавить этот собор «двойников» было поручено боярину князю Василию Васильевичу Голицыну, окольничему Ивану Ивановичу Чаадаеву и думному дьяку Аверкию Кириллову.

Собор «двойников» должен был выработать предложения, «чтобы всем по его государскому милостивому рассмотрению служить и всякия подати платить в равенстве и не в тягость» (№ 899). Но, к сожалению, «двойники» собрались в Москве, когда государь уже был смертельно болен. Указом Петра Алексеевича от 6 мая 1682 года они были распущены по домам без упоминания результатов совещаний{143}. Даже князь Голицын, которого некоторые историки считают инициатором реформ времен Федора, сделавшись после его смерти первым министром и канцлером, не продолжил ни это, ни какое-либо другое реформаторское начинание, касающееся тяглецов.

Больше успеха имела другая комиссия, созданная царским указом с боярским приговором от 7 декабря 1681 года «для ратных и земских дел». Помимо военных чинов и приглашавшихся в Москву представителей дворянства, в нее привлекались посадские люди, уже занимавшиеся по линии Стрелецкого приказа налоговыми окладами («окладчики»), и те выборные из городов, которых еще предполагалось призвать на собор «двойников»{144}. Выборные тяглецы нужны были, разумеется, для рассмотрения «земских» дел, в частности остро стоявшей проблемы генерального размежевания земельных владений.

Идея валового межевания и описания земель как гарантии против земельных захватов буквально витала в воздухе; дворянство осаждало Федора Алексеевича коллективными челобитными, требующими наконец решить этот вопрос{145}. Царский указ о посылке во все города валовых писцов вышел в марте 1677 года, а уже 7 октября государь вынужден был послать вслед за ними чиновников для наказания дворян, казаков и крестьян, которые, «скопись многолюдством, бунтом со всяким оружьем к межевщикам на землю приходили, и их с земли сбили, и мерить не дали» (№ 734). Новое решение о посылке межевиков было принято царем и Думой 12 декабря 1679 года (№ 785), еще одно — 26 марта 1680 года (№ 813).

Однако самые строгие указы верховной власти не выполнялись, натолкнувшись на неразрешимые противоречия интересов местных землевладельцев. 16 мая 1680 года Федор Алексеевич должен был обещать московскому дворянству и приказным «нарочно» ускорить посылку межевиков в Московский уезд. Царь отметил, что даже среди высшего слоя землевладельцев «учинились споры многие, и за то у вас чинятся между собой бои, и грабеж, а у иных и смертные убийства; и вам бы те все споры и ссоры… оставить, покамест те ваши спорные земли и всякие угодья межевики разведут» (№ 822). Специально для межевания земель в Московском уезде были разработаны «дополнительные статьи к наказу писцам» (№ 830, 832).

17 и 18 сентября 1680 года государь именными указами ввел штрафы вместо битья кнутом за порчу межей (а то пришлось бы и бояр высечь) и запретил отвод писцов по подозрению «в недружбе» местным владельцам (№ 834, 835). Выезд писцов на межеванье был едва ли не опаснее, чем ратников на войну: кого не прибьют на меже — того оклевещут. Посему Федор Алексеевич мудро распорядился с писцов клятв не брать и ни за какие вины по Уложению не наказывать: только в случае, если будет доказано неправое межевание, отбирать половину поместий и вотчин — и столько же отнимать у хозяина, обвинившего писца неверно. Половина поместья в том и другом случае оставлялась жене и детям виновного (№ 886).

Через четыре дня, 16 августа 1681 года, бояре приговорили уполномочить писцов расследовать «бой, и грабеж, и смертное убийство» из-за земельных споров (№ 888), 17 августа — утвердили их материальное обеспечение (№ 889), а 26-го — снабдили обширной инструкцией о межевании поместно-вотчинных земель (№ 890). Однако 26 октября Думе пришлось вновь рассматривать проблему ответственности за беззакония при межевании (№ 893), а Федор Алексеевич буквально до смерти не мог избавиться от споров по этим вопросам (№ 910, 911).

Утомившись уговаривать помещиков не учинять из-за земли и угодий «ссор, и боев, и грабежей, и убийства» (указ от 4 мая 1681 года; № 866), государь решил передать спорные вопросы на обсуждение земских представителей, причем проявил изрядное хитроумие. Из собравшихся «для ратных и земских дел» дворян были сформированы две команды под предводительством стольников — князей издавна соперничавших фамилий. В феврале и марте молодые и ретивые команды Ивана Голицына и Андрея Хованского основательным образом проработали статьи составленных еще в 1681 году, но не удовлетворявших спорщиков правил межевания.

Эксперимент царя Федора оказался на диво удачным. Аргументированные каждой стороной поправки были сведены в один текст с ремарками типа: «Иван Голицын с товарищи говорили — быть той статье по прежнему наказу. А… Андрей Хованский с товарищи говорили — пополнить». Заслушав объединенный доклад двух выборных комиссий, бояре смогли всего за два заседания, 7 и 15 марта, утвердить новый писцовый наказ, лишь в некоторых случаях внеся поправки в исходный текст.

Это было тем легче сделать, что в главных вопросах выборные были едины. Например, каждая из команд привела свои аргументы, почему при трехпольной системе следует измерять все три поля, а не одно (с традиционной ремаркой «а в дву по тому ж»), и бояре постановили: «мерить все три поля». Старый наказ предлагал записывать вотчины, поступившие во владение монастырей после Уложения 1649 года, «особой статьей». Дворяне потребовали, чтобы все такие вотчины, не закрепленные за духовными владельцами царским именным указом, «отписывать на государя для того, что по Уложению в монастыри вотчин давать и продавать не велено», и бояре согласились с выборными{146}.

Историкам, которые склонны приписывать деяния Федора Алексеевича Боярской думе, царевне Софье или отдельным придворным группировкам, не мешало бы обратить внимание, что даже такой центральный вопрос глубоко интересовавшего высшее дворянство поместно-вотчинного землевладения, как генеральное межевание, вопрос, почти решенный к моменту кончины государя, был после его смерти отложен на десятилетия.

Начато было при Федоре и решение чисто военных вопросов, порученных комиссии В. В. Голицына (о ней мы еще расскажем). Здесь также инициатором выступает сам царь. Он требовал продумать, какие новшества следует внести в организацию российской армии и ее боевое искусство, чтобы ответить на вызов времени. Опыт был накоплен большой: ведь почти все годы царствования Федора Алексеевича шла война.

Глава 4

ВОЙНА И РЕФОРМА АРМИИ

Во времена «Трех мушкетеров» войны не объявлялись. Государственные органы страны принимали решение воевать, а противник узнавал об этом от шпионов или из газет (которые в Москве при царе Федоре регулярно получали по общеевропейской почте, выборочно переводили и докладывали царю и Думе{147}). На подготовку войны уходило несколько месяцев, так историку трудно даже датировать войны крупнейших держав: военные действия часто начинались в новом году после политического решения, а мирные договоры подписывались много позже окончания реальных боев, уже после отвода войск. Политически унаследованная Федором Алексеевичем и завершенная им война с Турцией датируется 1672–1681 годами, крупномасштабные боевые действия велись в 1673–1678 годах, но армия выводилась в поле и в 1679–1680 годах, когда царь решал сложнейшие задачи ее перестройки и продвижения далеко на юг укрепленных рубежей страны.

Новая (после похода турок и татар на Астрахань в 1569 году) война с Османской империей оказалась тяжелым, но весьма поучительным испытанием сил Российского государства. Она началась под знаком прекрасной идеи оборонительного союза славянских стран против османско-крымской агрессии в Европе. Блестяще сформулированная в речи царевича Алексея Алексеевича в конце 1667 года, эта идея была своевременно реализована в русско-польском союзном договоре весной 1672 года (№ 513), накануне вторжения неприятеля в Речь Посполитую.

Мощь мусульманского нашествия, казалось Алексею Михайловичу и его фавориту канцлеру Артамону Сергеевичу Матвееву, должна была заставить христианскую Европу хоть на время забыть распри и объединить силы для отпора страшному неприятелю. В октябре 1672 года, после взятия турками польской крепости Каменец-Подольский (эти события блестяще отражены в романе Генриха Сенкевича «Пан Володыевский»), Россия объявила войну общему врагу Креста Христова. Русские дипломаты отправились в Священную Римскую империю германской нации, Англию, Францию, Испанию, Швецию, Голландию, Курляндию, Бранденбург, Саксонию, Венецию, Рим и традиционно неприятельский Турции Иран с предложениями о совместном выступлении против агрессора{148}.

Не дожидаясь помощи (и в итоге не получив ее), Россия и Левобережная Украина зимой — весной 1673 года начали военные действия против опаснейшего неприятеля, имея в лице Речи Посполитой крайне ненадежного союзника. Вскоре кровавые бои шли на огромном фронте от Днестра до Азова.

Тайны Турецкой войны

Великая, страшная и опустошительная война России и Украины против Турции и Крыма, как водится, не попала в поле зрения историков, до сих пор твердящих о «войне 1677–1678 годов», реже о «войне 1676–1681 годов», как будто ее начал Федор Алексеевич, и упорно не замечающих попыток воронежского историка В. П. Загоровского рассказать правду о «русско-турецкой войне 1673–1681 годов»{149}. Особого рода заблуждением выглядят слова новейшего исследователя о «польско-турецкой войне» и даже об «участии России и Крымского ханства в польско-турецкой войне 1672–1676 годов»{150}. Дело тут не в уподоблении суверенного Российского государства Крыму, вассалу турецкого султана, а в непонимании ситуации, в которой оказалась Россия в результате крушения политического курса канцлера А. С. Матвеева.

Тонкий придворный интриган и энергичный государственный деятель недооценил остроту внутриевропейского конфликта, вскоре вылившегося в войну большинства западных стран между собой. А в лице Польши Матвеев приобрел слабого, не заслуживающего доверия и даже в чем-то опасного союзника. Мало того что поляки год за годом отказывались координировать военные усилия с Россией и сами, при всем героизме, не столько сражались, сколько были сражаемы превосходящими силами Османской империи. Матвееву стоило чрезвычайных усилий удержать Речь Посполитую от вступления в союз с Портой и Крымом!

В самом начале войны Речь Посполитая заключила с Турцией сепаратный Бучачский договор, «уступив» туркам и их вассалу гетману Петру Дорошенко большую часть Правобережной Украины, включая находившийся под протекторатом России Киев — то есть не только нарушив союзный договор, но прямо подставляя Россию под удар. Матвеев не признал изменнический договор, а царь Алексей Михайлович в ответ на угрозу польских послов начать войну с Москвой вынужден был заметить: «Великие послы съезжаются для умножения братской дружбы между их государями, а не для угроз: неприлично стращать мечом того, кто и сам, с помощью Божией, меч в руках держит!»

Ратификации Бучачского договора в Кракове удалось воспрепятствовать, на польский престол был избран воинственный великий гетман Ян Собеский, и осенью 1673 года Речь Посполитая вновь вступила в войну. Но битва за Правобережье развернулась прежде всего между русско-украинскими войсками боярина князя Григория Григорьевича Ромодановского и гетмана Левобережной Украины Ивана Самойловича и турецко-крымскими армиями с примкнувшим к ним гетманом Правобережья Дорошенко. К осени 1675 года оба гетмана с ужасом глядели на превращенную в пустыню Правобережную Украину: Дорошенко клял свое решение искать «обороны турецкой и крымской», а Самойлович заметил, что Дорошенко уже «не над кем гетманить, потому что от Днестра до Днепра нигде духа человеческого нет…»{151}.

К воцарению Федора Алексеевича Россия пришла с ограниченными мобилизационными ресурсами и распыленными на огромном фронте регулярными войсками{152}. Правда, осенью 1675 года удалось заключить договор с Габсбургской империей о взаимопомощи: довольно странный, учитывая, что Вена в союзе с Испанией, Голландией и Пруссией сражалась против Франции, Англии и Швеции (1672–1679) и обещала выступить против Турции, если Россия нападет на Швецию! Но и на этот договор Вена пошла, напуганная слухами о намерении Польши прекратить войну с турками и татарами и напасть на Австрию, тогда как русская дипломатия знала о сепаратных переговорах Яна Собеского с Турцией и Крымом, направленных против России.

Располагая отличной крепостью Чигирином — военно-политическим центром Правобережья, — турки, согласно данным разведки, планировали нанести сокрушительный удар по Киеву, единственному не разоренному городу на той стороне Днепра. Уже летом 1676 года стало ясно, что политический курс Матвеева (вопреки традиции «смены караула» оставленного Федором Алексеевичем во главе Посольского приказа) терпит полное крушение. Вторгшиеся в земли Речи Посполитой турецко-крымские войска Ибрагим-паши по прозвищу Шайтан разгромили поляков; армия короля задыхалась в окружении под Львовом. В октябре Ян Собеский заключил с Оттоманской Портой позорный Журавинский мир. Король не только вышел из войны, что еще можно было понять: он предал союзника, «уступив» туркам Украину, даже обещал Турции и Крыму военную помощь против России!

Однако и враги, и предатели опоздали. Федор Алексеевич верно определил центральное звено событий и продемонстрировал — в укор будущим усердным хвалителям Петра, — что править из дворца можно эффективнее, чем бросаться лично исполнять какое-то одно дело. Суть была в верной оценке способностей помощников и исполнителей. 4 мая 1676 года князь Василий Васильевич Голицын, которого Алексей Михайлович восемнадцать лет продержал в стольниках, был первым в новом царствовании пожалован боярством и с чрезвычайными секретными полномочиями выехал на Украину.

Под воздействием В. В. Голицына правобережная украинская старшина, пребывавшая перед тем в «разброде и шатании», дружно отвернулась от Дорошенко. Между тем конный корпус полковника Г. И. Косагова с отборными казаками совершил бросок к Чигири-ну. Чигиринцы легко могли отсидеться в осаде, но, склонившись на убеждения Голицына и памятуя репутацию Косагова как непобедимого военачальника и соратника запорожского кошевого Ивана Серко, почли за благо сдаться. После кратких переговоров Дорошенко сам сложил гетманские клейноды и сдал крепость с 250 пушками.

27 сентября Федор Алексеевич милостиво принял опытного воителя Ивана Ивановича Ржевского. Думный дворянин доложил о победе от имени командующего Г. Г. Ромодановского и гетмана И. Самойловича, а 17 октября, явно в пику поспешившим скрыться с поля боя полякам, перед царем и Боярской думой были брошены гетманские клейноды Правобережной Украины вместе с турецким бунчуком и магометанскими знаменами, взятыми в Чигирине{153}.

Теперь двуглавый орел закрывал своими крыльями почти всю Украину и было точно известно, где произойдут решающие бои. Турки не могли двинуться на Киев, не взяв Чигирин. Царь и Боярская дума, однако, внимательно изучили роспись киевских укреплений и поручили инженерам под командой воеводы (сначала А. А. Голицына, затем И. Б. Троекурова) «тотчас» начать подготовку к обороне{154}. Чигиринский замок с осени 1676 года укрепляли 1200 выборных (аналог гвардии) солдат полковника Матвея Осиповича Кровкова — одного из создателей русской регулярной пехоты{155}. Нижний деревянный город готовили к обороне присягнувшие на верность чигиринцы и казачьи полки гетмана Самойловича.

Предстоящая кампания изначально представлялась Москве как столкновение технического и военного искусства двух держав. Превратить Чигирин в современную крепость должен был инженер-полковник Николай фон Зален, в 1677 году туда же был направлен инженер-полковник Яков фон Фростен{156}. Еще в 1676 году Федор Алексеевич позаботился о переводе к весне 1677 года на Украину одного из лучших солдатских полков — выборного полка генерал-майора Аггея Алексеевича Шепелева{157}. Общее командование обороной Чигирина было поручено генерал-майору Трауернихту.

Стратегические вопросы войны на Украине должен был решать князь В. В. Голицын. Ему, а не командующему основной армией князю Ромодановскому даже было поручено в 1676 и 1677 годах определять время отвода войск на зимние квартиры{158}. Это нарушение обычной субординации, когда воевода значительно меньшего полка писался первым, а командующий основными силами — всего лишь в «товарищах», сошло Федору Алексеевичу с рук, поскольку Ромодановский и Голицын имели один придворный чин (хотя история местнических споров знала примеры отказа подчиняться и менее экстравагантным решениям царя). С недостатком старой чиновной системы государь впервые остро столкнулся при отправлении из Москвы Трауернихта: Ямской приказ отказался давать ему подводы, не имея прецедента для его чина, и Федору Алексеевичу пришлось пожаловать генерал-майора в стольники; царь запомнил этот случай.

Государь и Боярская дума осуществляли верховное руководство военными действиями, получая отчеты воевод и специальных чиновников (для чего по Калужской дороге была устроена скорая почта) и сравнивая их с данными разведки, находившейся в ведении Посольского и Разрядного приказов. Однако помимо собственно подготовки и ведения войны Федор Алексеевич и его помощники (особенно В. В. Голицын) размышляли над ситуацией в целом, и их выводы приходили в драматическое противоречие с результатами военных действий. Именно здесь кроется разгадка тайны Чигиринских походов 1677 и 1678 годов, не раскрытой авторами подробнейших военно-исторических исследований во всей полноте{159}.

План обеих кампаний был традиционен. Русские и украинские войска оставались на базах во избежание неожиданных изменений направления турецко-крымского удара, пока не подтверждалось наступление неприятеля на Чигирин. Крепость оборонялась, получая достаточно подкреплений, до подхода основной армии, которая и наносила супостатам сокрушительный удар, благо ей не приходилось гоняться за врагом: это было немаловажно, поскольку ударной силой русских были пехотные стрелецкие и солдатские полки и артиллерийский корпус (Пушкарский полк).

Трудно отказаться от детального описания Чигиринских походов, представлявших, пожалуй, самое красочное и величественное зрелище в истории Восточной Европы XVII века{160}. Однако остановлюсь только на принципиальных моментах, необходимых для понимания государственной деятельности царя Федора. Прежде всего, несмотря на огромную военную мощь Османской империи, русские и украинские войска были решительно настроены на победу. Была ли в том заслуга пропаганды или на людей воздействовало очевидное сосредоточение сил государства в одном решающем месте, но даже Чигиринские казаки, которым русское и украинское начальство первоначально не очень-то доверяло, не проявляли ни малейших колебаний. Высокий боевой дух отмечает даже старый ворчун полковник Патрик Гордон (впоследствии генерал), подробные дневники которого с избытком сообщают нам о всевозможных недостатках российских войск{161}.

Первый Чигиринский поход

Турецкая армия под командованием победителя поляков Ибрагим-паши Шайтана выступила от Дуная 20 июня 1677 года. Она включала около 60 тысяч турок (по турецким сообщениям, число колеблется от 40 до 80 тысяч), в том числе отборную конницу тяжеловооруженных сипахиев и 10–15 тысяч янычар. Еще около 19 тысяч составляли вспомогательные войска молдаван и валахов, и до 40 тысяч всадников предоставила Крымская орда. Традиционно тяжелая османская артиллерия насчитывала в этом походе 35 стволов 20–36-фунтовых пушек и 80-фунтовых мортир. Соединившись с крымчаками на Днестровской переправе под Тигином, турки 3 августа обложили Чигирин, стоящий на каменной горе над речкой Тясьмин, правым притоком Днепра.

Турки были известны царю Федору Алексеевичу по переводным историческим сочинениям (поляка Мацея Стрыйковского, итальянца Александра Гваньини и др.) как «ведомые городоемцы», к тому же им помогали специалисты из Франции. За одну ночь неприятели построили две батареи и под прикрытием огня быстро повели осадные работы по системе Вобана, прокладывая зигзагообразные траншеи к Спасской башне. Вскоре башня была уничтожена мощным огнем Война и реформа армии 91 с возведенных турками новых батарей (ближайшая располагалась в 60 метрах). Не было равных туркам и в их излюбленных подкопах. Хотя от перебежчиков (среди которых оказался даже негр) генерал-майор Трауернихт знал примерное расположение подземных галерей, ни обрушить их огнем пушек, ни перехватить контрподкопами не удалось. Турки, как железные кроты, прошли через едва ли не сплошную скалу и взорвали бастионы нижнего и башни верхнего города.

Здания Чигирина были уничтожены (бомбами разнесло даже пожитки фон Фростена), крепостная артиллерия в значительной мере подавлена, но неприятеля, по инженерной науке и в согласии с традицией, встретили запасные оборонительные линии и ретраншементы. Наибольший успех осажденным давало массовое применение ручных гранат, производством и совершенствованием которых успешно занимались тульские заводы. Благодаря гранатам россияне производили страшное опустошение среди осаждающих и разрушали их работы на вылазках (крупными силами их было проведено около десяти), так что туркам пришлось превратить свои шанцы чуть не в пещеры; гранатами же был отбит генеральный штурм после взрыва подкопов. В конце концов, турки стали прекращать атаки, едва завидев новые укрепления позади взорванных ими.

Трехнедельная безуспешная осада произвела удручающее впечатление натурок. По выражению гетмана Самойловича, Чигиринская крепость «костью им в горле стала». Российский же гарнизон, несмотря на «великое утеснение от верховых нарядных гранат» из османских мортир, пребывал в праздничном настроении. Московские стрельцы (вместе с выборными солдатами их насчитывалось до 5 тысяч) ходили на вылазки «как на праздник», при полной парадной форме, то есть в суконных кафтанах цвета своих полков с золотыми, серебряными и цветными парчовыми нашивками, красочных перевязях-бандалерах (на них подвешивались сабля и патроны) и блестящих стальных касках. Солдаты, к слову сказать, выглядели скромнее: в колетах и черных латах обычного европейского образца (кираса, набедренники и шлем с полями).

Победный настрой заслонил даже противоречия «хохлов» с «москалями»: «казаки приходили из нижнего города в верхний и русским людям помогали, и русские люди ходили в нижний, бились вместе с казаками». Принявший православие генерал-майор Афанасий Трауернихт был, по рассказам шотландца на русской службе Патрика Гордона, человеком сложным, однако своевольные казаки признали в нем человека знающего, твердого и слушались беспрекословно. Все обращения Юрия Хмельницкого, привезенного турками в обозе и призывавшего перейти под свои знамена, остались безответными; до осады дезертиров хватало, но к туркам и Хмельницкому не перешел никто.

Гарнизон был совершенно уверен в помощи армий Ромодановского и Самойловича, 10 августа соединившихся на Артополоте и двигавшихся к Днепру (при мягком подстегивании из Москвы). Блокада представлялась осажденным временной — и действительно, 20 августа отряд подполковника Фаддея Тумашева (615 белгородских драгун и 800 гетманских сердюков) с распущенными знаменами и трубным игранием вошел в Чигирин по мосту через Тясьмин.

Тем временем Ромодановский выбрал место для форсирования Днепра на Бужинском перевозе и готовился продемонстрировать туркам классическую операцию. Князь располагал 32 тысячами воинов (с полками «прибылой рати» В. Д. Долгорукова — до 49 тысяч) и имел в тылу 15-тысячную армию В. В. Голицына, но с пользой пустить в дело мог около двух третей этого числа, входивших в регулярные полки: демонстрировать неприятелю толпы дворянского ополчения с холопами воевода не имел никакого желания.

Более всего Ромодановский полагался на солдат и стрельцов, вооруженных единообразными мушкетами и холодным оружием (сабли, шпаги, бердыши и пики). Стрельцы объединялись по 500 человек в приказы во главе с головами и полуголовами, солдаты — в полки по 1600 человек (реально всегда было меньше) во главе с полковниками. Те и другие имели полковую артиллерию и гренадеров.

Конница Ромодановского состояла из рейтарских полков в 1000 человек, постоянно квартирующих в городах Белгородского военного округа — разряда, которым князь ведал не одно десятилетие. Рейтары были в латах и шлемах, каждый с карабином, парой пистолетов и палашом или саблей. Полк делился на десять рот по три капральства в каждой. К рейтарскому полку обычно приписывался эскадрон копейщиков — тяжелой кавалерии для атаки с копьем и пистолетом в руках при поддержке огня рейтар; так же и к полкам копейщиков приписывался эскадрон рейтар. Сравнительно малочисленные гусары имели легкие латы с наручами и копья вдобавок к саблям и пистолетам{162}.

Наконец, Ромодановский имел конную артиллерию драгун и довольно маневренный Пушкарский полк: всего 126 стволовлитых полевых пушек и гаубиц, стрелявших ядрами весом от одного до десяти фунтов и гранатами. Эту силу князь лично расставил по Днепру, там, где противоположный берег понижался и полуостровом вдавался в реку. В ночь на 27 августа солдатские полки Верстова и Воейкова и казачьи Левенца и Барсука на барках пересекли реку и отбросили заслон крымских татар. Артиллерия с другого берега подавила начавшуюся было стрельбу турок. Высадившиеся окопались, а затем, по совету Гордона, расширили плацдарм, построив укрепленную линию длиной более 3 километров.

Ромодановский действовал планомерно, посылая в лодки новый полк, как только для него приготовлялось укрепление. Лишь во второй половине дня 27 августа турки вновь атаковали, но были отброшены плотным огнем полковой артиллерии и мушкетов выборных солдат Шепелева и Кровкова. Командующий успел перебросить полки Гордона, Гранта, Россворма, кавалерию полковника Косагова и казаков Новицкого (Нежинский, Гадячский и Полтавский полки). Переправа 15-тысячного корпуса обошлась потерей нескольких десятков человек, при этом занятый плацдарм был хорошо укреплен.

Вообще-то переправа перед лицом неприятеля считалась в XVII веке отчаянным подвигом и сопровождалась серьезными потерями (читай французскую историю), поэтому Ибрагим-паша не сразу поверил донесениям, а поверив, сделал худшее, что мог выдумать: беспорядочно бросил основную часть армии на плацдарм. Когда наступающие дрогнули под плотным огнем русской артиллерии, Косагов бросился в рукопашную и нанес противнику страшные потери: только тяжесть его закованной в кирасы кавалерии остановила избиение за пять верст от берега. На поле боя остались тела сына крымского хана, множества турецких офицеров и крымских мурз, всего около 20 тысяч трупов. Российские войска потеряли 2460 человек убитыми и около 5 тысяч ранеными.

В ночь на 29 августа Ромодановский и Самойлович еще не завершили переправу, а войско Ибрагим-паши уже бежало в сторону Буга, бросив артиллерию, обоз и продовольствие. Догнать и побить удалось лишь арьергардный отряд. Российская армия простояла под Чигирином с 5 по 10 сентября, занимаясь починкой сильно разрушенных укреплений, и отправилась на зимние квартиры. Федор Алексеевич мог заняться своим излюбленным делом — награждением участников похода (в основном передачей части поместий в вотчину и пожалованием новых земель, № 640, 671, 684, 736, 739, 743, 776, 793), заботой о раненых (№ 732), обеспечением льгот участникам военных действий (№ 680, 710, 733, 760, 783, 794) и т. п.

Второй Чигиринский поход

Осенью 1677 года и зимой 1678 года Федор Алексеевич был весьма озабочен сбором припасов «на оборону Киева против наступающих неприятелей», переведя туда из Севска Петра Ивановича (Патрика) Гордона в новом чине генерал-майора для командования драгунским и солдатскими полками и составления сметы всего необходимого. При этом Гордон, не успев получить царского указа от 5 ноября, 15 ноября сам явился в Москву с готовыми росписями сил и средств, потребных для защиты Киева, так что уже 26 и 27 ноября государь с боярами смогли отдать соответствующие распоряжения{163}.

По просьбе Самойловича назначить комендантом города «знатную особу», воеводой в Чигирин был послан знаменитый «твердостоятельной» обороной крепостей Иван Иванович Ржевский, произведенный 7 марта 1677 года в окольничие{164}. Нужно было восстановить, расширить и перепланировать замок, что и было выполнено к 1 июня, когда Ржевский отослал царю Федору Алексеевичу подробный план и описание новой крепости{165}.

Кампания 1678 года началась так, словно прошлогодняя война была лишь генеральной репетицией. Отборную турецкую армию, собравшуюся к концу апреля у Исакчи, провожал в поход сам султан Мехмед IV. Командование взял на себя новый великий визирь Кара-Мустафа-паша — известный полководец, прославленный прежними победами, а несколько лет спустя упорно осаждавший Вену. На пути к Днестру к 80 тысячам турок присоединилось около 5 тысяч молдаван и валахов во главе со своими господарями; за Бугом в войско влились 4 тысячи казаков Юрия Хмельницкого и около 30 тысяч татар хана Мурат-Гирея. На этот раз помимо 25 осадных пушек и 12 мортир турки везли с собой 80 полевых орудий, не слишком маневренных, но пригодных в оборонительном сражении.

Гарнизон Чигирина из стрельцов, солдат и казаков насчитывал 13 600 человек при 82 пушках и четырех мортирах. Уже в апреле переправился через Днепр и укрепился среди лесов и болот в трех верстах от крепости почти десятитысячный корпус генерал-майора Г. И. Косагова. Он послал в Чигирин 2,5 тысячи человек, удерживая с остальными переправы через Днепр и Тясьмин. 50-тысячная армия Г. Г. Ромодановского выступила из Курска 17 апреля и в середине июня соединилась на Артополоте с 30 тысячами казаков Самойловича, а также донцами под командой прославленных атаманов Матвея Самарина и Фрола Минаева. 26 июня главные силы россиян стояли уже на Днепре.

Ромодановский и Самойлович имели прекрасную возможность упредить турок под Чигирином и навязать Кара-Мустафе выгодное для них встречное сражение, тем более что они располагали достаточной информацией о неприятеле. Однако военачальники повели себя столь загадочно, что исследователи до сих пор тщетно ищут разумное объяснение их маневрам. Вместо того чтобы переправиться через Днепр на заранее выбранном и охраняемом Косаговым месте, воевода и гетман предприняли боковое движение вверх по реке, форсировали Сулу и только 6 июля вновь вышли к Днепру у Бужинского перевоза.

Турки подступили к Чигирину 8 июля и обложили его на следующий день, не зная о близости российской армии. Как бы для их удобства Косагов 9-го числа получил приказ сопроводить в крепость 2200 человек подкрепления — и, со скрежетом зубовным, выполнил его, оставив укрепленный лагерь и брод через Тясьмин, немедленно занятый 10-тысячным отрядом татар. После этого Косагов буквально растворился: с этого момента участие одного из лучших русских полководцев в кампании не прослеживается.

Ромодановский и Самойлович полностью переправились, когда татары наткнулись на 10-тысячный корпус из рейтар, драгун и солдат думного генерала Венедикта Андреевича Змеева. Неприятель в панике бежал, но Ромодановский и не подумал вновь занять переправу через Тясьмин. Кара-Мустафа, напротив, уяснил обстановку и 12 июля бросил в атаку 20-тысячное турецкое войско и крымскую орду. Левофланговый корпус Змеева был опрокинут, но оправился и контратаковал, когда неприятель был остановлен сосредоточенным огнем Пушкарского полка стольника Семена Федоровича Грибоедова. Турки и татары бежали с поля. Противник неудачно атаковал и 15 июля, но Ромодановский стоял как вкопанный, не делая попыток к наступлению или даже преследованию.

Это объясняют тем, что воевода имел четкий царский указ не начинать активных действий до прибытия князя Каспулата Муцалови-ча Черкасского, отправленного вербовать калмык и прочих степных всадников по действительно имевшей место просьбе Самойловича к Федору Алексеевичу. Но сам государев указ настоятельно нуждается в объяснении: какое значение имела бы целая орда степняков в современных боевых действиях, где даже регулярная конница русских и турок в основном оставалась в резервах? 28 июля Черкасский привел к более чем 80-тысячной русско-казацкой армии от 2 до 4 тысяч «бедных, голодных и оборванных наездников». 31 июля Ромодановский начал наступление к Чигирину.

Героическая оборона города шла уже три недели. Подвиги защитников Чигирина, на которых ежедневно обрушивалось до 1000 ядер и бомб, впечатляют даже в скупом и ворчливом изложении Гордона. При осаде и обороне города были продемонстрированы самые передовые достижения фортификационной, минной и артиллерийской науки. Турки сопровождали атаку огнем через головы наступающих и, не отводя войск, сносили пушками и мортирами вторые линии укреплений. Они применили собственные ручные гранаты, создали специальные штурмовые отряды. Осажденные несли потери, но отражали все штурмы, восстанавливали укрепления и сдерживали турецкий натиск вылазками, целых три недели не зная, где находится русско-украинская армия.

Согласно французским источникам, Кара-Мустафа-паша отчаялся взять крепость в эту кампанию, и только решение военного совета, на котором незначительное большинство поддержало выступающего за продолжение осады дефтердаря (главного финансового советника) Ахмет-пашу, вынудило визиря продолжать начатое. Военный совет определил также навести через Тясьмин мосты и занять на том берегу господствующие высоты свежими янычарскими корпусами Каплан-паши и Кер-Гасан-паши численностью в 10 тысяч человек с 50 пушками и вспомогательными отрядами татар.

Ромодановский вновь опоздал. Его передовые отряды пробились 31 июля к Кувечинскому перевозу через Тясьмин, но были остановлены янычарским огнем с этих высот. К 1 августа, когда русские начали решительное сражение, янычары основательно окопались на Стрелковой горе. Ночная атака русских 1 августа не удалась. Видя, что малой кровью уже не обойтись, Ромодановский решил дать туркам показательный урок. Против лучшей османской пехоты, находившейся в самом выгодном положении и имевшей сильную артиллерийскую поддержку, наступала русская регулярная пехота, по условиям местности почти лишенная артиллерийского прикрытия: полевая артиллерия не добивала до вершины, а руками вкатить орудия на кручу не удавалось.

Вперед выдвинулся правый фланг Ромодановского: дивизии гене-рал-поручика Аггея Алексеевича Шепелева и генерал-майора Матвея Осиповича Кровкова, всего 6 тысяч выборных солдат с резервом из 10-тысячного корпуса конницы и пехоты Змеева. В чрезвычайно трудных условиях, под ужасающим огнем неприятеля солдаты карабкались на гору. Несколько атак было отбито, но русские не отступили. Генералы Шепелев и Кровков вышли перед строем и сами повели солдат в бой, надев шляпы на шпаги. Ретраншементы и батареи янычар были взяты штурмом, русские оказались в турецком лагере, однако до конца сражения было еще далеко.

Шепелев шпагой срубил бунчук паши, но получил тяжкую рану; вслед за этим Каплан-паша сумел фланговой атакой отрезать ворвавшихся на гору солдат. Рейтары, драгуны и городовые солдаты Змеева не смогли оказать выборным солдатам своевременной поддержки. Дело спасли 9 стрелецких полков (6 тысяч человек) центра армии Ромодановского. Они ворвались на гору, когда построившиеся в каре и огородившиеся рогатками выборные солдаты уже отбивались прикладами мушкетов. За стрельцами на Стрелковой горе появился корпус Змеева, затем 15-тысячный отряд конницы и пехоты центрального резерва. Конница преследовала турок и крымского хана до горящих мостов через Тясьмин. Победа показала качественное превосходство русской армии, в особенности регулярной пехоты, над турецким воинством.

«Чигирин оставлен, но не покорен»

При получении известия об этой победе во всех московских церквах пелись благодарственные молебны; однако положение Чигирина не изменилось. С 31 июля, заметив движение турок за Тясьминым и узнав от перебежчиков и пленных его значение, чигиринцы ожидали русско-украинскую армию, не обращая особого внимания на очередные турецкие подкопы и усиленную бомбардировку. 3 августа канонада за Тясьминым подсказала, что помощь близка…

К вечеру комендант Чигирина Иван Иванович Ржевский вышел на раскат: Чигиринские высоты цвели русскими знаменами. Непобедимый воевода, отстоявший от неприятеля немало городов, видел «великого государя полковое знамя… камчатное красное, расписанное: образ Спаса Нерукотворного, по сторонам ангелы и в середине звезды, написано золотом и серебром… древко писано золотом с красками, на древке яблоко и в нем крест серебряный золоченый». Знамена солдатских полков были «писаны золотом и серебром по белой тафте, на двух знаменах орлы распластанные, на третьем лев; кресты, и подписи, и травы писаны золотом же и серебром». Красные солдатские знамена имели «в середине кресты, и месяцы, и звезды белой тафты», зеленые — «кресты, и месяцы, и звезды красной тафты». Особо красочно были расписаны длинные знамена конницы{166}.

Это было последнее, что видел Ржевский в жизни: турецкое ядро попало прямо в него. Избранный после его гибели офицерским советом комендантом крепости Патрик Гордон напрасно требовал продолжить наступление на главный турецкий лагерь. Ромодановский и Самойлович, расположившиеся буквально в трех верстах от Чигирина, не трогались с места. Русско-украинские войска, казалось, безучастно наблюдали, как турки с отчаянной энергией штурмуют город.

Предположение, что Ромодановский «не рискнул» переправляться через Тясьмин перед лицом сильной армии Кара-Мустафы, противоречит всему опыту этого замечательного полководца, который начал свою карьеру, в конном строю атаковав превосходящие силы поляков вплавь через озеро, с саблей в зубах, и после многочасовой рубки истребил войска коронного гетмана Станислава Потоцкого в горящем Слонигородке (1655). Тясьмин — не Днепр, к тому же один из мостов вел прямо в Чигирин. С Ромодановским должно было произойти нечто очень серьезное, чтобы воевода ограничился сменой значительной части гарнизона Чигирина и мелкими, притом безуспешными операциями против турок на протяжении целой недели. Притом странное оцепенение приключилось не только с ним, но и с десятками видных русских воевод и генералов, отважных полковников и казачьих атаманов…

Русско-украинское командование не пошло даже на то, чтобы отвлекающими ударами помочь чигиринцам отвоевать потерянные валы и бастионы, а может быть, и выбить турок из передовых траншей. Кольцо осады было сжато уже до предела; город со дня на день должен был пасть. Ромодановский знал о приближающемся генеральном штурме и писал об этом коменданту; Гордон отвечал, что не боится и отстоит город, но сие от него не зависело. 11 августа страшные взрывы потрясли Чигирин, и турки ринулись в проломы. Казаки (украинские летописцы пишут, что по случаю воскресенья они были в стельку пьяны) бросились в беспорядочное бегство, мост под их тяжестью обрушился, и масса людей погибла.

Русские войска держались стойко; стоявшие в нижнем городе эскадроны полковника фон Вестгофа полегли почти целиком. Отразив штурм замка, Гордон с четырьмя наполовину русскими, наполовину украинскими регулярными полками (Курским, Озерским, Сумским и Ахтырским) отбил ворота горящего нижнего города, возвел новые укрепления и обеспечил связь замка с переправой. Он посылал гонца за гонцом, прося у Ромодановского всего 5 или 6 тысяч воинов, чтобы отбить весь нижний город, однако не получил подмоги. Командование решило оставить крепость самым странным образом, без письменного приказа: посланному велено было лишь объявить об этом у ворот, не въезжая в замок!

В результате первыми стали отступать к лагерю Ромодановского войска, охранявшие ворота, на которые немедля напали турки. Затем по одному ринулись прочь из города полковники с воинами, которых сумели собрать. Гордон получил-таки письменный приказ, без которого отказывался двигаться с места, в третьем часу ночи, через посыльного полковника московских стрельцов Александра Карандеева (как увидим, это было не случайно). Подготовив к уничтожению тяжелое вооружение и запасы, храбрый шотландец одним из последних с пистолетом и шпагой пробился к переправе, удерживаемой кучкой казаков.

Те из защитников Чигирина, кто не смог пробиться, вернулись на бастионы замка. Они взорвали пороховые погреба, когда замок был занят турками, захватив с собой более 4 тысяч неприятелей. Бездарная эвакуация Чигирина стоила жизни полковникам Корнелию фон Бокховену и Прохору Протасову, трем капитанам, четырем лейтенантам и до 600 стрельцов и драгун (для сравнения, за все время боев русский гарнизон потерял убитыми 1300 человек). Разъяренный Гордон тут же выложил Ромодановскому и воеводам, что он о них думает, но — что любопытно — не получил ни слова в ответ. «Так был защищаем и потерян Чигирин, — записал шотландец в своем дневнике, — он был оставлен, но не покорен»{167}.

Ромодановский словно дожидался этого. Он немедленно со всей распорядительностью организовал отступление армии к Днепру. Русские войска шли, огражденные обозами, с лучшей пехотой в арьергарде; кавалерия была спешена. Многочисленные атаки турок и татар не могли задержать движения российских войск, и Кара-Мустафа сумел сосредоточить против их фронта достаточно сил лишь после того, как они заняли старый укрепленный лагерь на берегу Днепра.

С 14 августа между армиями Кара-Мустафы и Ромодановского происходили огневые и рукопашные бои, причем русские солдаты и стрельцы временами атаковали неприятеля, не дожидаясь и не слушая приказов. Только распоряжение об общем наступлении 17 августа дисциплинировало русско-украинскую армию. Устрашенные яростной общей атакой турки и татары бежали к Чигирину, россияне же, подобрав трофеи, отправились через Днепр восвояси.

Возвращение было траурным. Турки, срыв остатки Чигирина, торжествовали победу, которую не испортил даже атаман Серко, сжегший мосты через Буг. В России (не говоря об Украине!) ужасались «магометанской силе»; патриарх Иоаким 26 августа, после окончания военных действий, призвал всю страну молиться «за великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича… и за всех людей от нашествия варваров»{168}. Московское правительство старалось приукрасить итоги кампании; русские потери убитыми и пропавшими без вести определялись им всего в 3290 человек и ранеными в 5430 человек, тогда как турецкие — в 30–60 тысяч{169}.

Слухи об измене полководцев ширились с каждым шагом отступающих войск. Бескомпромиссный запорожский кошевой Иван Серко, разорвавший мирный договор с татарами ради участия в кампании, резал прямо в глаза Самойловичу: «Не только мы, низовое войско Запорожское, но и весь свет великороссийский и малороссийский ясно видит неспособность вашу и князя Ромодановского и нежелание оказать помощь» Правобережью из-за застарелой злобы к Чигирину и всему Заднепровью. «Пропал Чигирин и вся тогобочная Украина, — писал о мнении малороссиян Самуил Величко, — от неспособности и коварства Ромодановского и, без сомнения, неприязни к ним Самойловича».

Ходил слух, что Ромодановский вступил в переговоры с крымским ханом, у которого томился в плену его сын Андрей, и хан обещал содрать с того кожу, если Чигирин не будет сдан. В Москве говорили, что в одном Чигирине погибло до 30 тысяч, а в армии еще больше россиян умерли от болезней. «Обвинения против князя Ромодановского так велики, — доносил нидерландский резидент в Москве Иоганн Вильгельм фан Келлер, — что если они подтвердятся, то он рискует потерять не только место, но и жизнь. Ни он, ни сын его не являлись еще в Москву; впрочем, ему и опасно показаться сюда, чтобы народ не взволновался; так сильно против него негодование»{170}.

Обвинения звучали тем более остро, что князь Григорий Григорьевич Ромодановский был истинным благодетелем и защитником Украины, сражаясь за нее от самой Переяславской рады; с 1657 года он бессменно командовал Белгородским полком (затем разрядом) — главной русской армией на юго-западе. Еще недавно украинцы славили его бесчисленные победы над поляками, татарами, гетманами-изменниками и турками, умоляли московское правительство ни в коем случае не лишать их руководства честного и бескорыстного воеводы (этим качествам Ромодановского отдает дань историк С. М. Соловьев).

В Москве не одно десятилетие считали белгородского воеводу незаменимым и с трудом давали ему самый малый отпуск. Разумеется, Григорий Григорьевич и его сын, товарищ в боевых походах князь Михаил, могли оправдаться перед современниками и потомками — оправдаться документально, — но предпочли молчать.

Как человек чести, Ромодановский не мог указать на главных виновников падения Чигирина: царя Федора Алексеевича и его ближайших советников (начиная с князя В. В. Голицына). Ромодановский предпочел подать в отставку; отводом армии на зимние квартиры командовал уже Голицын{171}.

15 мая 1682 года Григорий Григорьевич был разорван на части, защищая царский дворец от восставших стрельцов и солдат; сын его князь Михаил чудом спасся от позорной смерти (и позже был обвинен Петром I в сговоре со стрельцами). Оба тщетно надеялись, что история восстановит их доброе имя: хотя важнейшие документы были опубликованы и использовались историками (например, А. Н. Поповым), отечественная историография, по обыкновению, не оспорила распространенного мнения. Впрочем, судите сами.

Секретный указ государя

В келье Троице-Сергиева монастыря царь Федор Алексеевич 23 сентября 1677 года принял посланца от гетмана Самойловича с подробным докладом о победе над Ибрагим-пашой, уже сделав распоряжения, направленные на свертывание войны с турками. Прежде всего государь распорядился отозвать русские войска из-под Азова, где они успешно действовали при поддержке флота. С азовскими властями было заключено перемирие, состоялся размен пленных, и русские полки на 47 кораблях ушли вверх по Дону, разрушив свою крепость{172}. Боярская дума обсудила вопрос о разрушении Чигирина; для консультаций по этой проблеме на Украине был назначен стольник Василий Михайлович Тяпкин, бывший резидент в Варшаве, именно 23 сентября получивший верительные грамоты и наказ (инструкцию).

Выбор Тяпкина, лучше всех знавшего положение в Польше, был не случаен: истекал срок Андрусовского перемирия 1667 года, по которому Россия обязалась вернуть Речи Посполитой Киев. Поскольку отдавать Киев Федор Алексеевич не собирался, неизбежным было серьезное дипломатическое столкновение, крайне осложненное мнением панов: заняв Чигирин, царь «отобрал у нас всю Украину!» По польской логике, уступка Украины туркам ничего не значила в отношениях с Москвой, зато Журавинский мир с Портой и Крымом позволял Речи Посполитой воевать с бывшим союзником за Киев, Смоленск, Невель, Себеж и другие города. Хотя среди шляхты не было единодушия, значительная часть ее мечтала взять реванш над Россией за поражение в прошлой войне. Если бы удалось отстоять Чигирин от турок, за него, вполне вероятно, пришлось бы сразиться с поляками…

Ромодановский не принимал этих сомнений и отвечал Тяпки-ну четко: «Разорить и не держать Чигирин отнюдь невозможно, и зело бесславно, и от неприятеля страшно и убыточно. Не только (Правобережной) Украине, но и самому Киеву зело будет тяжко». Гетман Самойлович заявил еще резче: «Прежде, нежели разрушать Чигиринские укрепления или дозволять неприятелю завладеть ими, пусть объявят всей Украине, что она великому государю его царскому величеству ни на что не потребна, для того и Чигирин разорен!»

Не ограничиваясь протоколом переговоров с Тяпкиным, Ромодановский и Самойлович с военачальниками составили доклад государю о военно-стратегическом значении Чигирина для Украины и самой России (поскольку от него до Путивля не более тридцати миль), о его ценности как крепости, возле которой сосредоточены все окрестные лесные запасы, и, главное, как политического центра, на который ориентируется Правобережье.

Эти ответы не убедили Боярскую думу, и вслед за Тяпкиным на Украину был отправлен уже упоминавшийся стольник и полковник Александр Федорович Карандеев с сомнениями по поводу удобства расположения Чигирина и предложением построить вместо него новую крепость на Днепре (на которую по меньшей мере не претендовали бы поляки). Съехавшись в Рыльск на совещание, Ромодановский и Самойлович составили новый доклад о необходимости удержания именно Чигирина, а вскоре воевода получил указ Федора Алексеевича лично прибыть в Москву.

Протоколов заседаний Думы не велось, но, судя по донесениям нидерландского резидента Келлера, доверенного лица русского правительства{173}, вопрос стоял ребром: главнокомандующим чуть было не назначили В. В. Голицына, что означало бы сдачу Чигирина, но победили сторонники Г. Г. Ромодановского, взявшего защиту крепости на свою ответственность{174}. Царь Федор Алексеевич щедро наградил всех военачальников; Ромодановскому при особой грамоте с перечислением его военных подвигов было пожаловано из дворцовых земель село Ромодановское в Калужском уезде — давно утраченное этой княжеской фамилией родовое гнездо{175}.

Это не говорит о том, что Ромодановского заранее предназначили в жертву. Власти, начиная с Федора Алексеевича, все еще пребывали в сомнении, тем более что король Ян Собеский, не имевший в Раде решительного перевеса для разрыва с Россией, оттягивал переговоры с Москвой, ожидая развития военных событий. Желая определиться, Федор Алексеевич в ноябре 1677 года послал в Варшаву опытных дипломатов — окольничего И. И. Чаадаева и дьяка Е. И. Украинцева — с сообщением, что Россия не уступит Киева, но король отправил их восвояси с ответом, что все вопросы будут решать великие послы Речи Посполитой (которые под разными предлогами задерживались){176}.

Дело осложняли украинцы, справедливо возмущавшиеся перед Карандеевым и в отписках в Москву самой мыслью о возможности переговоров с поляками о Киеве или Чигирине{177}. Крымские власти, всегда с опасением относившиеся к военным акциям турок в Северном Причерноморье, только оправлялись от потрясения, связанного с переменой их верхушки разгневанным неудачей похода 1677 года султаном Мехмедом IV. В Крыму был поставлен новый хан, а также нурадин-султан и калга (командующие правым и левым крыльями орды). Понятно, что прибывшие в Москву посланники хана говорили о мире только при условии уступки Чигирина и всей Правобережной Украины туркам.

Федору Алексеевичу были известны претензии Турции на господство над мусульманским миром, в частности мечты Стамбула об обладании Кавказом, Астраханью и Казанью. Царя страшила огромная мощь Османской империи, способной, при сосредоточении усилий на одном театре военных действий, привести Российское государство к полному истощению. В то же время Франция, в целом одобрявшая войну турок с Россией, подталкивала султана перенести основные усилия на запад, где заманчиво маячила восставшая против Габсбургов Венгрия. Это давало надежду, что турки предпочтут отложить трудную и не слишком выгодную войну с Россией ради отсечения лакомого куска от Священной Римской империи германской нации.

В конце 1677 года в Думе победило мнение, что, получив отпор на Украине, турки пойдут на мир с Россией, чтобы освободить руки для войны на западе. Была объявлена мобилизация, начата перестройка Чигирина, и комендантом его назначен непреклонный Ржевский. Одновременно в Константинополь был отправлен уже бывавший там профессиональный дипломат стольник А. Поросуков с письмом Федора Алексеевича к Мехмеду IV. Государь, изучивший русско-турецкую дипломатическую переписку с 1613 года, в самых изысканных выражениях предлагал султану помириться на завоеванном, то есть оставив Чигирин за Россией. Турки приняли Поросукова любезно, но не дали аудиенции у султана, который считал делом чести отвоевать Чигирин, причем доброжелатели России, и прежде всего патриарх Константинопольский, предупреждали, что успех похода Кара-Мустафы будет означать величайшую опасность для Российского государства.

Тем не менее Поросуков был отпущен с заявлением, что Высокая Порта заключит мир в обмен на Правобережную Украину, если российские послы встретят великого визиря Кара-Мустафу-пашу в десяти переходах от Дуная. Турецкая армия уже выступила, и Поросуков спешно послал отчет из Валахии{178}. 12 апреля 1678 года царь Федор Алексеевич по совету с патриархом Иоакимом и боярами указал послать Ромодановскому «тайные вести» от Поросукова, повелел командующему выступать в поход и… начать переговоры с Кара-Мустафой-пашой на рубеже Буга.

Этот указ с подробной инструкцией, как надлежит говорить с турками о древней «исконной братской дружбе и любви» между царями и султанами, отражал сомнения и колебания московского правительства, уверявшего, что «его царскому величеству подлинно известно, как он, Мустафа, будучи у султанова величества первым пашой, всегда султаново величество наговаривал ко всякому добру и к поддержанию исконной дружбы с великим государем». Важно было, что переговоры поручались только русскому командованию: известить или не известить о них гетмана Самойловича было делом Ромодановского (пункт 14).

Итак, Ромодановский должен был всячески оправдываться за шедшие с 1673 года военные действия, при этом заявляя, что Чигирин и вся Украина, «которая зовется Малой Россией», с древности принадлежала предкам Федора Алексеевича и лишь «на некоторое время от подданства… отлучилась», «а у турецких султанов никогда Малая Россия в подданстве не бывала». Так что если турки не откажутся от своих притязаний, «кроворазлитие» падет на их головы{179}.

Эта инструкция осталась бы только в летописи дипломатических казусов, если бы 11 июля, когда армия Ромодановского переправлялась через Днепр и уже вступила в бой, Федор Алексеевич не послал командующему собственный, именной указ, как бы в дополнение прежнего наказа, но без совета с патриархом и боярами. Поразительно, что документ, опубликованный в Собрании государственных грамот и договоров (т. IV, № 112, с. 365–366) и Полном собрании законов Российской империи (т. 2, № 729, с. 166–168), так и не привлек должного внимания историков.

Между тем свою главную мысль царь выразил определенно: «Буде никакими мерами до покоя приступить, кроме Чигирина, визирь не похочет, и вам бы (Г. Г. Ромодановскому с его сыном и заместителем князем Михаилом. — Авт.) хотя то учинить, чтоб тот Чигирин, для учинения во обеих сторонах вечного мира, свести, и впредь на том месте… городов не строить» (для максимальной точности цитаты из указа не адаптированы). О военных действиях Федор Алексеевич вообще не говорит — благо Ромодановскому было дано время для переговоров с Кара-Мустафой под предлогом ожидания войск Черкасского. Другое дело, что разрушение Чигирина было крайней уступкой.

Добиваясь мира, Ромодановский путем переговоров должен был стараться, чтобы русско-турецкое соглашение «малороссийским жителям не ко утеснению было» и чтобы новая граница не привела к столкновению с Речью Посполитой. Требуя от командующего «почасту» извещать Посольский приказ о ходе переговоров, Федор Алексеевич на самом деле хотел от Ромодановского невозможного, например советоваться о разрушении Чигирина с Самойловичем и «того смотреть и остерегаться накрепко, чтоб то Чигиринское сведение не противно было малороссийским жителям»!

«А сее бы нашу великаго государя грамоту держали у себя тайно, — писал в конце Федор Алексеевич, — и никто б о сем нашем великаго государя указе, кроме вас, не ведал». Это было тем легче сделать, что Посольский приказ, через который шла переписка, почти все царствование Федора Алексеевича был лишен боярина-судьи и ведался дьяками. Конечно, приказ был подотчетен Боярской думе, и она должна была в итоге получить доклад о секретных мероприятиях. Но учитывая, что думные люди и ранее испытывали колебания в вопросе о продолжении войны, инициатива государя не должна была встретить серьезного сопротивления. Уж по крайней мере никто не заступился за бедного Ромодановского.

Не утаить шила в мешке было и в армии: даже до Гордона дошел слух, что воевода получил в десятых числах июля царское предписание вывести Чигиринский гарнизон и взорвать крепость, если нельзя будет удержать ее{180}. Это было не совсем то, о чем писал царь, но именно так указ Федора Алексеевича был реализован: русское командование предприняло все, чтобы турки сами взяли Чигирин и чтобы у казаков было меньше поводов для возмущения (именно они первыми бежали из крепости!){181}.

Кто-то может сказать, что это была грубая работа, как будто от Ромодановского, в его состоянии, можно было требовать утонченности — если он вообще не впал в апатию, предоставив действовать В. В. Голицыну и таким деятелям, как полковник Карандеев. Я же прошу обратить внимание на то, что князья Ромодановские выполнили свой долг перед государем до конца. Никто из современников не заподозрил в Чигиринской трагедии замысла московского правительства: даже поляки, даже Юрий Хмельницкий, для которых такие сведения или хотя бы намеки были бы на вес золота!

Цена мира

Последствия падения Чигирина и так были велики. Не говоря о невинно убиенных Ржевском с товарищами, царь Федор грустил о Каневе, взятом турками и татарами под командованием Юрия Хмельницкого, о перешедших на сторону неприятеля Черкассах, Корсуне, Жаботине и вообще значительной части Правобережья. Правда, гетманский сын Семен Самойлович вновь привел к покорности Канев, Корсунь, Черкассы и т. д. — но не к добру, ибо по приказу отца выжег города, местечки, села и деревни на западной стороне Днепра, «чтоб впредь неприятельским людям пристанища не было»{182}.

Не лучше обстояли дела на востоке, где падение Чигирина было воспринято как признак слабости «белого царя». Государь упорно, но не слишком результативно требовал от воевод «усмирять» казаков в их перманентной войне с кочевниками (атаманы-молодцы действительно временами перегибали палку, добираясь до самых туркмен и персов). Бои казаков с калмыками, вытекающие из взаимных обид, велись с таким накалом, что последние нападали даже на «умиротворителей»-стрельцов{183}. С весны 1678 года усилились столкновения казаков с калмыками на Яике, в Красноярском, Тобольском и Кузнецком уездах, с киргизами в Красноярском и Томском уездах, с татарами и башкирами в районах Уфы, Кунгура и Тюмени{184}.

Напрасно государь с января до июня 1678 года призывал послужить на Украине калмыков тайши Аюки, ногайцев и едисанских татар. Те, дожидаясь исхода кампании, откликнулись в крайне незначительном числе{185}. Любопытны, но малоэффективны были попытки Федора Алексеевича применить ученое понятие милосердия к окраинным народам (как, впрочем, и урезонить своих воевод). В Охотске Юрий Крыжановский и приказный Петр Ярыжкин с трудом отбились от тунгусов. Несмотря на то что повстанцы убили сборщиков дани, царь после основательного расследования злоупотреблений администрации велел новому воеводе «жить… с великим опасением, и к иноземцам держать ласку и привет, и тайным и всяким обычаем проведывать в них шатости», действуя исключительно мирно. Русских же участников конфликта воевода Бибиков должен был «бить кнутом на козле и в проводку и сослать в Даурские остроги в пешую службу, и животы их взять в нашу, великого государя, казну».

Бибиков, отличавшийся общими для всех воевод пороками, от такой милосердной политики пострадал — был убит аборигенами со всем отрядом русских людей. Оставшиеся в живых товарищи его были царским указом казнены за «тунгусам обиды и налоги великие». Эта история не остановила Федора Алексеевича, и после донесений о волнениях тунгусов от енисейского воеводы государь указал расспросить переселенных казаками инородцев: «по своей ли они воле в то зимовье пошли или их взяли казаки поневоле, и для чего, и какой тесноты им те казаки не чинили ль? И где они хотят жить?.. И где они жить захотят, и им тут жить и велеть, а ясак платить равный прежнему». На этот раз, правда, помимо казаков казнить было велено и двух тунгусов-убийц{186}.

Памятуя о восстании башкир при Алексее Михайловиче, царь Федор 17 апреля 1678 года подтвердил запрещение русским вступать в их земли в Уфимском уезде{187}. В благодарность за трогательную заботу об инородцах государь получил сообщение, что башкиры подбивают татар воевать против русских. 15 декабря 1678 года они «говорили, что твой, великого государя, город Чигирин турецкие и крымские люди взяли и твоих государевых людей побили, а они, дескать, потому и будут воевать, что у них одна родня и душа: турецкие и крымские там станут биться, а они, башкиры и татары — станут здесь биться и воевать»{188}.

Уже 10 ноября 1678 года Федор Алексеевич вынужден был издать указ об укреплении вооруженных сил в Сибири. 3 декабря он уточнил этот указ в связи с вестями о готовящихся нападениях на Красноярск, Енисейск и Даурские остроги. 3 февраля 1679 года появилась царская грамота в Тобольск об утеснениях русских и ясачных татар от калмык, 4-го — в Якутск о столкновениях с тунгусами, затем распоряжения об обороне потребовались во множестве: в указах упоминаются ханты, самоеды, коряки и т. п.

Наиболее опасной была выявившаяся в феврале подготовка похода калмыков и киргизов «со многими немирных земель иноземцами» на Красноярский, Кузнецкий и Томский уезды. Кроме того, 11 марта государь предупреждал чердынского воеводу о набеге татар и башкир на Кунгур и Сибирские уезды, а 10 июня — о набеге татар и башкир на Пермь Великую{189}. Впрочем, немногие особо крупные отряды кочевников имели успех, но к осени и об их судьбе поступили в Москву утешительные известия.

Киргизский князь Шанда с союзниками был разбит и обезглавлен под Томском, успев сжечь Ачинский острог и несколько деревень. Калмыки и тувинцы с сообщниками разных племен уничтожили 16 русских деревень и множество татарских селений, осадили Красноярск и четырежды приступали к городу, прежде чем были отбиты воеводой Загряжским и затем потоплены в Енисее атаманом Родионом Кольцовым. Успокоившись, царь послал суровый выговор красноярцам, которые, не вынеся вида безнаказанно свирепствующих вокруг города тувинцев, вывели на стены и расстреляли их аманатов (заложников). Воевода же Даниил Загряжский, не удержавший своевольных красноярцев от сего поступка (ибо готовился к вылазке, чтобы изрубить злодеев), был царским указом посажен в тюрьму.

Царь, милостиво приняв в Москве послов сибирского калмыцкого хана Бошохты и мирных тайшей, велел впредь восточных инородцев к Москве не пускать, наложил на ряд племен экономические санкции и постарался ограничить поступление к ним современного оружия (а то кочевники располагали даже винтовками, которые в значительном числе поступили на вооружение русской регулярной армии только при канцлере В. В. Голицыне){190}.

Нельзя, однако, сказать, что отзвуки сдачи Чигирина на востоке страны совсем ничему не научили Федора Алексеевича. Первым в Европе получив подробные сведения о Циньской империи, которые привез из Китая посланник Николай Милеску-Спафарий, царь живо прореагировал на известия об опасности для пограничного Албазина и Нерчинска. Федор Алексеевич хотел удержать границу по Амуру, хотя последних донесений (март 1682 года) получить, видимо, не успел{191}. Позже из-за придворных интриг правительство Софьи пошло на неоправданные уступки Китаю (подтвержденные правительством Нарышкиных) и создало повод для решенного лишь на рубеже XX и XXI веков пограничного спора (правительство РФ уступило еще больше, чем царевна Софья).

Возникает вопрос, чего же добился царь Федор, с таким трудом и издержками сровняв с землей Чигирин? Ближайшая выгода была получена в ходе переговоров с великими и полномочными послами Речи Посполитой в Москве, закончившихся еще до падения Чигирина (в основном договорились к 18 июля, текстами разменялись 3 августа).

На переговорах, подробно описанных в русских документах и записках участника польского посольства Бернгарда Таннера{192}, представители Речи Посполитой предлагали заключить не вечный мир (как хотел Федор Алексеевич), а перемирие, при условии передачи им Киева, Смоленска, Невеля, Себежа и Велижа. В ходе упорных многодневных дебатов, когда обе стороны не раз угрожали оружием (царь даже заявил, что готов заключить союз против Польши с султаном), удалось склонить поляков ограничить свои аппетиты Невелем и Велижем вкупе с полумиллионом злотых (100 тысяч рублей). Город Себеж и еще 100 тысяч рублей Федор Алексеевич обещал передать полякам после ратификации договора королем (№ 730).

Уступчивость поляков в немалой мере объяснялась тем, что вопрос о Чигирине выпал из договора. Послы Речи Посполитой, требовавшие, чтобы он был отложен «до комиссии», были уверены, что таким образом всегда будут иметь повод расторгнуть договор, удержав полученное. Понятно, что они тщательно избегали и разговора о союзе против турок: даже вопрос о «незаключении договоров одному государю без другого с султаном турецким и ханом крымским» был отложен «до комиссии будущей с посредниками». Поляки столь уповали на истощение России в войне с турками, что князь Чарторыйский однажды сгоряча предложил, чтобы Чигирин и Правобережная Украина оставались за царем все перемирие (до июня 1693 года).

Фактическое исчезновение вопроса о Чигирине из русско-польских и русско-турецких отношений стало для Яна Собеского и панов Рады пренеприятнейшей неожиданностью. Сняты были также многие противоречия государя с оппозицией при московском дворе, в которой особенно заметен был патриарх Иоаким, ради мира готовый на любые уступки соседям и до крайности опасавшийся «агарян». Дошло до того, что шведский посол в Польше заявлял: «Лихи на нас были ближние бояре, особенно Матвеев, они отвращали от мира покойного государя; но теперь дай Бог здоровья патриарху московскому; он нынешнего молодого государя духовными беседами склонил к вечному миру с нами!» Благодарили Иоакима и поляки: 14 июля он пришел на переговоры, шедшие на грани разрыва, и потребовал уступить Речи Посполитой города и казну, внеся в договор только статью об охранении православия. Он стоял на стороне поляков и в вопросе об исключении из договора статьи о русско-польском союзе. Требования Иоакима, доведенные и до государя, были удовлетворены{193}.

После распространения в России вестей о падении Чигирина правительство, кажется, подыгрывало Иоакиму, объявившему Отечество в опасности. Разрядная записная книга о «полковых делах» (с ноября 1678 по сентябрь 1679 года) наполнена указами царя Федора Алексеевича (именными, вместе с Боярской думой и по «совету» с патриархом) о необходимости единодушно, «без нетчиков» и «без мест» выступать «против турецкого султана с войсками и крымского хана с ордами» в составе нескольких армий под общим командованием князя Михаила Алегуковича Черкасского и князя Михаила Юрьевича Долгорукова. Распоряжения государя, помимо обычной предусмотрительности и склонности опираться на точные «доклады» об обстоятельствах прошлых лет, отличаются особенной резкостью и даже суровостью, обещая виновным по различным случаям «быть в жестоком наказании, и в разорении, и в ссылке без всякого милосердия и пощады»{194}.

Летом 1679 года против ожидаемого похода турок и татар на рубежах было сосредоточено: в Большом полку дворянской и регулярной конницы 7214 человек, стрельцов и солдат 5229 человек (итого 12 443); в Новгородском полку конных и пеших 3808 человек; в Казанском разряде конных 7013 человек, пеших 2292 человека (итого 9305); в приданном Казанскому разряду стрелецком корпусе Г. А. Козловского 4484 человека; в Рязанском разряде, Севском полку и приданных им частях 6988 конных и 12 272 пеших (итого 19 260); в Белгородском полку 12488 пеших и конных; в корпусе В. А. Змеева 10 239 конных, 7947 пеших (итого 18 186), в корпусе генерал-поручика Г. И. Косагова на Украине 2212 русских и 6930 украинских воинов (итого 9142). Одна полевая сила составляла более 89 тысяч человек, не считая полков, занимавших укрепленные черты и стоявших «в полевых городах за чертою»{195}.

В 1680 году главнокомандующим над армиями, которые должны были своими внушительными маневрами сдерживать воинственность турок и татар, был поставлен князь В. В. Голицын. В царских грамотах о мобилизации не шла речь о мирных переговорах: они еще с января вещали, «что турецкой султан собирает великие свои войска и непременно хочет по весне приходить под Киев», а крымский хан уже выступил в поход{196}. Действительно, на укрепленных рубежах шли, как и в предыдущие годы, военные действия{197}, но это были довольно обыкновенные бои со степными разбойниками. Армии турок так и не дождались, хотя даже после заключения мира с Высокой Портой и Крымским ханством, в марте и апреле 1681 года, царские грамоты, например, на Белоозеро требовали обязательной высылки на службу московских и городовых дворян, копейщиков и рейтар, также и солдат в полки Тамбовского и Казанского разрядов{198}.

По прошествии столетий очевидно, что правительство Федора Алексеевича изрядно преувеличивало опасность нового турецкого нашествия. Поражения отборной янычарской пехоты и сильной турецкой конницы — сипахиев в битвах с русскими регулярными частями в 1677–1678 годах произвели в Османской империи столь удручающее впечатление, что Кара-Мустафа-паша и сам султан почли за лучшее не посылать их вновь «на погибель», тем паче что престижный вопрос о Чигирине был снят. В 1687 году, когда В. В. Голицын в чине канцлера и дворового воеводы двинул полки на юг, янычары завопили, что «русские идут на Стамбул!» и по обыкновению учинили бунт, а фанатики стали бросаться с минаретов, чтобы не попасть в руки «гяуров»{199}.

Переоценка армии

Важно заметить, что мобилизации 1679–1681 годов сильно отличались от старинного сбора всех военнообязанных и «даточных» и перемещения к границе значительных числом, но мало организованных полчищ. В условиях продолжающейся войны царь Федор Алексеевич энергично осуществлял военные реформы, изменившие саму структуру российской армии. Реформы эти, хотя и упоминаются в литературе, рисуются достаточно туманно.

Характерно идущее еще от В. Н. Татищева мнение, что сформированные царем Алексеем Михайловичем регулярные рейтарские, копейные и солдатские полки при преемниках его «упущены были, и все они вскоре крестьянами сделались». Что же касается стрелецких и выборных солдатских полков, то они «допущением многих ненадлежащих вольностей, а наипаче торгом, приведены в дерзость»{200}. Между тем реформа Федора началась как раз с расформирования окрестьянившихся полков: драгунских на юге и солдатских на севере.

Четыре полка драгун Белгородского разряда были расформированы, «и к началу 80-х годов XVII века драгуны полностью исчезли из состава ратных людей полковой службы»{201}. Часть их обратилась в тяглых крестьян, часть перешла в солдаты и на городовую службу. В Сибири, согласно указу Федора Алексеевича от 22 сентября 1679 года, возвращались из драгун в прежние звания завербованные с 1663 года ямщики, посадские люди и крестьяне. Это было связано вообще с политикой избавления от «белых» (нетяглых) дворов, афористически выраженной в именном указе Федора Алексеевича от 29 октября 1677 года: «Беломестцев, которые живут на тяглых землях, а по договору тяглой с той земли не платят — и тех сводить!» (№ 707). Поэтому в Сибири в тягло возвращались также все записные с 1663 года в пушкари, затинщики (стрелки из крепостных пищалей) и беломестные казаки (служившие с необлагаемой налогами земли), но, поскольку последних оставалось еще много, их велено было перевести в городовую службу и в драгуны. Предусмотрительное правительство даже повелело казакам сделать к мушкетам новые ложи для установки кремневых замков (вместо фитильных жагров), высылавшихся из Москвы{202}. Сибирские драгуны предназначались для защиты мелких поселений.

Сыграли свою роль в защите северных границ и олонецкие солдаты, обученные в 1649 году князем Ф. Ф. Волконским в количестве почти 8 тысяч (еще тысяча была рекрутирована в Старорусском уезде). Однако опыт создания своего рода военных поселений, когда под ружье ставилось чуть не все трудоспособное население, оказался неудачен. Вопреки мнению историка русской армии А. В. Чернова, правительство Алексея Михайловича не «освободило крестьян от солдатской службы»: в 1676 году крестьяне-солдаты били челом Федору Алексеевичу о своем обнищании; 7 февраля 1679 года царь еще приказывал их призывать, но 18 февраля и 7 апреля 1680 года, изучив докладную выписку, постановил отказаться от использования их в военных действиях и вместо службы брать сверх прежних рублевых и полтинных налогов по полтине с олонецкого двора, грозя воеводе за поблажки «жестоким наказанием без всякой пощады»{203}.

Поскольку непривилегированные «служилые по прибору» получали казенное оружие и обмундирование, а во время действительной службы — жалованье, они лучше обеспечивались казной в районах, почти постоянно находившихся на военном положении. Таких районов или разрядов со сложившейся военно-территориальной организацией к царствованию Федора Алексеевича было уже несколько. Самый старый, созданный еще в середине 1640-х годов Белгородский разряд, по росписи 1677/78 года включал 61 город с воеводским управлением, несколько крепостей и слобод «за чертой» и стоявший наподобие острова внутри территории разряда дворовый (царский) город Романов. Существовавшие с XVI века разряды, такие как Береговой и Рязанский, были упразднены в связи с переносом границ, зато на западе возникли Новгородский и Смоленский разряды, с юга к ним примкнул выделенный из Белгородского Севский разряд, с востока Белгородский продолжился Казанским разрядом, а в Сибири были организованы Тобольский, Томский и Енисейский разряды.

Удобство разрядного управления состояло в том, что первый воевода каждого разряда был главой местной администрации в мирное время и командующим армией — в военное. Поскольку разряды по значению и территории значительно выходили за рамки старых уездов, то, например, белгородский воевода превратился в разрядного воеводу, а его приказная изба — в разрядную приказную избу, то есть произошло делегирование на места части функций Разрядного приказа{204}.

Далее, со стабилизацией состава и расположения полков входившие в разряды города превращались в города полковые и корпусные (генеральские). Например, в Белгородском разряде квартировали в соответствующих городах и носили их имена по рейтарскому и солдатскому полку в Курске, Белгороде, Козлове, Мценске и Ельце. Понятно, что местный воевода должен был иметь чин не ниже генерал-майора. Известны также рейтарские полки этого разряда: Обоянский и Ливенский; солдатские: Старооскольский, Яблоновский, Хотмыжский, Ефремовский, Коротоякский, Усманский, Воронежский и Добренский; регулярные казачьи: Ахтырский и Сумский. Это не значило, что полки были укомплектованы жителями одного города и уезда. Так случалось (например, Курский рейтарский полк), однако, не всегда: например, в Яблоновском солдатском полку из 1011 солдат 443 были местными, остальные — из Усерда, Ольшанска и Острогожска.

Трудности комплектования регулярных полков правительство с середины XVII века преодолевало массовыми «разборами» и мобилизацией людских ресурсов из центральных уездов; переводом на рубежи дворян и принудительным набором даточных крестьян, записывавшихся в пожизненную солдатчину. Земли вокруг укрепленных рубежей испокон веков были причиной постоянной головной боли правительства. Они требовали людей и ресурсов, из-за нехватки людей частенько приходилось приостанавливать там сыск беглых, норовивших записаться в городовую службу (пушкари, затинщики, воротники и т. п.). В свою очередь, оттуда бежали даточные, а сконцентрированное в полках дворянство нищало до полной потери социального лица.

Так, в результате смотров 1677–1679 годов Федор Алексеевич обнаружил, что на одного дворянина и сына боярского в южных городах приходилось в среднем меньше одного тяглого двора; атемарские дворяне имели во владении от от одного до трех крестьянских и бобыльских дворов. В центральных уездах положение было лучше, но в целом земельный голод вполне объяснял и оправдывал ощутимое стремление дворянства к военным захватам{205}. Стоять на краю черноземов и быть нищими в виду бескрайнего Дикого поля из-за какой-то там турецкой и татарской опасности?.. Так что призыв к истребительной войне с полумесяцем падал на благодатную почву.

Чрезвычайно любопытно наблюдать, с какой последовательностью царь Федор Алексеевич, уклоняясь от экстремизма во внешней политике, принялся кардинально решать весь этот комплекс взаимосвязанных проблем. Среди его деяний справедливо выделяют военно-окружную реформу 1679 года, представляющую собой всероссийский «разбор» военнослужащих, завершившийся составлением «Росписи перечневой ратным людем, которые в 1680 году расписаны в полки по разрядам».

Военно-окружная реформа

Отныне система военных округов охватывала и Центральную Россию: для комплектования и содержания приграничных округов, к которым вместо упраздненного Тульского прибавился Тамбовский разряд, были созданы разряды Московский и Владимирский и восстановлен Рязанский. Таким образом, вся территория государства была организационно приспособлена к регулярной военной службе. Следует лишь уточнить, что разрядов было не 9, как считается с легкой руки А. В. Чернова, а 12 (три сибирских разряда не попали в «Роспись» 1680 года). Впрочем, в начале 1682 года их число сократилось до 11: Тамбовский разряд был влит в Белгородский.

Разрядный приказ оставался главным военным ведомством — своего рода министерством обороны (поэтому Федор Алексеевич заблаговременно поставил его над другими приказами, № 677). Управление вооруженными силами дальних окраин осталось в территориальных приказах: Сибирском, Казанском и Малороссийском. 7 ноября 1680 года царь Федор Алексеевич объединил управление Разрядным, Рейтарским, Пушкарским и Иноземным приказами (последний ведал солдатами) в руках одного человека — боярина князя М. Ю. Долгорукова, отец которого возглавлял Стрелецкий приказ. 12 ноября государь издал развернутый именной указ о распределении военного управления (№ 844), которым снимались последние противоречия в связи с осуществленной военно-окружной реформой: отныне Новгородский, Смоленский, Большого дворца и иные приказы (кроме только что названных) полностью теряли военные функции и не должны были мешать деятельности разрядных командиров{206}.

Социальное значение военно-окружной реформы было заложено в инструкции «разборщикам» ратных людей. Федор Алексеевич считал, что числиться в «полковой» (действительной) службе могут лишь ратные люди регулярных полков (стоявших в пограничных разрядах), причем дворяне — в коннице, «служилые по прибору» — в пехоте. Возможно, драгуны пострадали именно потому, что не вписывались в эту четкую систему. Городовая служба — как дворянские сотни, так и городовые стрельцы, казаки, пушкари, воротники, затинщики — старательно искоренялась: всех годных к строевой службе велено было писать в полки. Недворян брали в солдаты, но, поскольку тем надо было платить жалованье, а многие люди городовой службы служили без него, с земель, в качестве переходной меры государь позволил части их служить через год: год в городовой службе без жалованья, год в полковой на солдатском содержании.

Московские стрельцы, давно превратившиеся в гвардию, посылавшиеся как ударные войска чуть не во все походы и поддержавшие свою честь в кампаниях 1677–1678 годов, были сохранены. Однако и их организация подверглась изменениям. Старинные стрелецкие приказы были слиты в тысячные полки, головы переименованы в полковников, полуголовы — в подполковников, сотники — в капитанов (№ 819). Выборные солдаты к концу царствования Федора Алексеевича из двух полков превратились в две полносоставные дивизии во главе с генералами и, как гвардия, квартировали под Москвой в Бутырках.

Производя генеральную запись в солдаты, правительство не упустило возможности разобраться с беглыми. Прежде всего, Федор Алексеевич отменил указ своего отца о запрещении выдачи беглых крестьян и холопов, записанных в ратную службу и «надобных к походу»: по мнению нового государя, военная опасность не должна была препятствовать возвращению крепостных владельцам (1676). С набором даточных (1678) начались их побеги и, соответственно, сыск, массово проведенный (по переписям) в 1678 и 1680–1681 годах{207}.

Разбор конницы состоял в выписке из нее всех недворян в солдаты; с частью обедневших дворян и детей боярских, неспособных к службе в рейтарах и копейщиках, поступали так же — это был необходимый элемент очистки дворянского сословия от деклассированных лиц. Взамен в регулярные полки вливалась масса призываемого на обязательную службу дворянства из центральных уездов.

В целом по девяти разрядам (не считая Сибири) полученная царем Федором итоговая роспись показала 61 288 солдат в 41 полку (37 процентов численности армии), 20 048 стрельцов в 21 полку (12 процентов), 30472 рейтара и копейщика в 26 полках (18,5 процента), 14865 казаков в 4 полках (9 процентов). В старинной дворянской сотенной службе оставалось 16 097 человек (10 процентов) — из них к Государеву двору относилось 6385 человек, остальные, видимо, служили от городов по выбору или еще не были разверстаны в полки. Дворян сопровождало 11 830 военных холопов (7,5 процента), еще 10 тысяч конников было набрано из даточных (6 процентов) в явном противоречии с идеей сословного разделения конницы и пехоты.

Видимо, составителям росписи тоже показались странными эти результаты, дающие превосходство коннице над главной ударной силой кампаний 1677–1678 годов пехотой (51 процент конных и 49 процентов пеших). Пересчитав ратных людей без Московского разряда, получили иную картину: 43 908 конных рейтар и драгун, 76 158 стрельцов и солдат и 14 865 казаков в полках. Иными словами, в основном составе армии пехоты было в полтора (а без казаков — почти в два) раза больше, чем конницы. В то же время роспись 1680 года настоятельно требовала от Федора Алексеевича заняться Московским разрядом — последним бастионом старого дворянского ополчения.

Учитывая, что, согласно «Росписи перечневой» 1680 года, гетман Самойлович должен был выставить в поле ровно 50 тысяч казаков, Российское государство имело одну из самых больших армий в христианской Европе. Памятуя, что парад всегда дешевле войны, Федор Алексеевич старался максимально продемонстрировать это супостатам. Уже в походе 1679 года участвовало 400 (!) орудий, а в 1680 году В. В. Голицын вывел на рубежи 129 300 русских ратников, то есть всего перед султаном и ханом маячило чуть не 180 тысяч российских воинов, самым современным образом вооруженных{208}. В численности, вооружении и выучке регулярные части России уже тогда получили превосходство над ударными силами Османской империи (корпусом янычар и конным ополчением сипахиев).

Наступление на Дикое поле

Демонстрируя новую российскую армию на южных рубежах, боярин князь В. В. Голицын имел цель убедить «агарян» отказаться от мысли о большой войне. Но чтобы удержать от стремления к ней собственное воинство, царь должен был хоть частично удовлетворить дворянство из наличных земельных запасов. И таковые имелись: дворянство заглядывалось на дворцовые владения, составлявшие по переписи 1678 года 88 тысяч крестьянских дворов, тогда как все вместе бояре, окольничие и думные дворяне владели 45 тысячами дворов. Еще более лакомыми выглядели церковные владения, в которых числился 116461 двор! За одним патриархом было более 7 тысяч дворов, тогда как самый богатый боярин имел около 4600 дворов, а бояре в среднем — всего 830 (окольничии — 230, думные дворяне — 150 и т. д.){209}. Так что горячий призыв патриарха защитить от «агарян» плодородные южные земли имел солидное основание: дворяне слишком ревностно следили за размерами церковных земель…

Федор Алексеевич, как и полагается мудрому монарху, нашел компромиссный выход в освоении уже занятого войсками участка Дикого поля. Он не сделал здесь открытия, но проводил свою политику настойчиво и последовательно. Уже 3 марта 1676 года молодой царь слушал с боярами докладную выписку о реализации указов Алексея Михайловича от 21 июня 1672 года и 2 мая 1673 года о раздаче церкви и «всяких чинов служилым людям для хлебного пополнения» земель на ближних южных рубежах. Федор Алексеевич указал удовлетворять нужды служилых свободными землями дальних, наиболее важных в военном отношении городов юго-запада (№ 632).

18 августа 1676 года за боевые подвиги под командой князя Г. Г. Ромодановского все дворянство Севского полка (вплоть до служивших в солдатах и казаках) было пожаловано поместными окладами и деньгами (№ 658). 11 марта 1677 года этот именной указ был расширен боярским приговором об отдаче дворянам пограничных городов в поместья тех земель, на которых они поселились (№ 682).

В сочетании с указами о сыске беглых (№ 768 и др.) крепостническое землевладение в царствование Федора Алексеевича сделало решительный шаг на юг{210}. Правительство неоднократно с удовлетворением отмечало рост «хлебного пополнения»; поток товарного зерна с юга оживлял торговлю. Уже в 1678 году крестьянское население южной границы достигало 470 тысяч человек (в 1646 году было около 230 тысяч) прежде всего благодаря государственной политике освоения и защиты земель{211}.

Крупнейшим мероприятием царя Федора было возведение Изюмской черты, отодвинувшей укрепленную границу в западной половине старой Белгородской черты на 150–200 километров к югу и защитившей от татарских вторжений территорию в 30 тысяч квадратных километров{212}. Разумеется, государь не прочертил ее на карте указательным перстом: замысел капитального сооружения рождался постепенно, и история Изюмской черты хорошо иллюстрирует роль Федора Алексеевича в работе государственного механизма.

Все началось с пролома в Белгородской черте восточнее Нового Оскола, сотворенного ханом Селим-Гиреем в 1673 году, когда тот по приказу султана бросил «весь Крым» на русскую границу. Татарам особо поразбойничать не дали, но потом «проломное место» так и не заделали, отвлекшись боями на Правобережье и под Азовом. Разрядный приказ обратил внимание на пролом только в 1677 году, когда во время Чигиринской кампании Мурза Ахмет-ага проскочил через «обожженный вал» и взял в «полон» 525 человек в Новооскольском и Верхососенском уездах. Вторую попытку татар прорваться в том же году сурово пресекли ратники П. И. Хованского, но Разряд поручил ему разобраться: надо ли исправлять старый вал или строить новые укрепления южнее?

Местные знатоки советовали построить дерево-земляные укрепления впереди Новооскольского вала по большой дуге: Усерд — Валуйский лес — Новый Оскол. Сие и велено было исполнить царским указом, хотя неизвестно, насколько Федор Алексеевич вслушивался в это одно из текущих дел. В 1678 году временный воевода Белгородского разряда (остававшийся в отсутствие Г. Г. Ромодановского на рубеже) должен был стоять именно в Новом Осколе и строить передовые укрепления силами служилых людей. Военная обстановка, однако, позволила начать строительство только в 1679 году.

К этому времени царь проникся значением укрепленных линий. 25 июня 1678 года Федор Алексеевич и бояре выслушали докладную выписку о состоянии старых засечных черт, которыми ведал Пушкарский стол Рейтарского приказа{213}. Славные некогда засеки — Тульская, Веневская, Каширская, Рязанская, Ряжская, Шацкая, Козельская, Перемышльская и Лихвинская (532 версты с 32 воротами) были с 1640-х годов перекрыты выдвинутыми далеко на юг Белгородской и Сызранской укрепленными линиями, тянувшимися от Ахтырки до Симбирска.

Понятно, что старые засеки обезлюдели сторожами, зато покрылись мирными поселениями, нанесшими заповедным местам столь значительный урон, что, согласно докладу, «со 171 (1662/63) по нынешний по 186 (1678) год за засечные порухи доведется взять пени 57 520 рублей, кроме того, что в некоторых местах посеченных деревьев и сметить нельзя». Приказные, констатировав непоправимую «поруху» засек, вопрошали: следует ли вообще ими заниматься и не снять ли дозорщиков? Федор Алексеевич и бояре были в этот момент особо озабочены событиями у Чигирина и указали сурово: все «дозреть и описать полностью», вторгшиеся в засеки села и деревни отписать на государя и всех жителей бросить на восстановление укреплений, «чтобы в том засечном деле никого в избылых не было»; где леса сведены совсем — «сделать земляной вал и рвы, и надолбы, и иные крепости, какие пристойно».

Суровость указа была чрезмерной: повелевалось «помещиковым и вотчинниковым людям и крестьянам за те засечные порухи чинить жестокое наказанье — бить кнутом в городах в торговые дни при многих людях, чтоб, на то смотря, иным также неповадно было в засеки ходить;…а коли те люди… вновь начнут в засеках какие порухи творить — и им за то быть казненным смертью!»

Выразив таким образом готовность биться с «агарянами» и на старых засеках, царь Федор в итоге все же снизил пеню за поруху засеки (сравнительно с указом 1663 года), сторожей же положил оставить по росписи 1638 года (!) и повелел «до его государева указа сошных людей к засекам с оружьем… никого не брать и убытки и налоги им не чинить». Это был уже нормальный голос государя, понимавшего, что благодаря строительству более далеких рубежей засеки-ветераны превратились в совершенно мирное место.

Многочисленные частные распоряжения Федора Алексеевича свидетельствуют, что он внимательно следил за развитием событий на юге в 1679 году, когда армия М. А. Черкасского должна была лишь удерживать турок от войны. Стремление не усугублять конфликт было настолько явным, что порывистого генерала Г. И. Косагова с его лихим корпусом (рейтары полковников М. Гопта и Ф. Ульфа, Сумский и Ахтырский казачьи и Яблоновский солдатский полки) оставили в тылу, на Белгородской черте. Вообще на черте осталось более 16 тысяч из подвижных войск Белгородского разряда, так что многочисленные орды татар даже не пытались к ней подойти (правда, ратники Косагова нашли и побили их в степи).

Указ использовать на строительстве новых укреплений с 1 сентября 1679 года не только мобилизованное местное население, но и регулярные полки явно был санкционирован свыше: вряд ли подписавший эту разрядную грамоту дьяк Ф. Л. Шакловитый (будущий фаворит царевны Софьи) при своем хитроумии пошел бы на резкий конфликт с воеводами Я. С. Борятинским и Г. И. Косаговым, заставляя их буквально рыть землю. Первый свернул работу в октябре, когда люди разбежались из-за дождей и морозов. Косагов увел свой корпус еще раньше и сказался больным, однако события следующего года изменили его отношение к строительству.

В январе 1680 года хан Мурат-Гирей провел орду Муравским шляхом, погромил Харьковщину и пограбил земли в степях «за чертой». Крымчаки, видя воевод спокойно стоящими на черте, обнаглели до того, что подходили к полевым городкам Ахтырского и Сумского полков и даже к Белгороду. С другой стороны, украинцы с той стороны Днепра, в большом числе бежавшие на Левобережье «от войны турецкого султана и крымского хана», просились жить на русской, а не гетманской территории. 5 марта 1680 года Федор Алексеевич указал и бояре приговорили поселить их перед чертой и пока не обременять ничем, а вскоре указано было строить новую черту дальше на юге.

Строительство началось силами русских войск, причем его предписывалось держать в строгой тайне, чтобы татары думали, что Москва готовит поход на Крым. На строительстве особо отличился Г. И. Косагов, получивший (сравнительно с главным воеводой П. В. Меньшим-Шереметевым и воеводой А. С. Опухтиным) самый длинный передовой участок. Мало того что генерал закончил работу раньше других, да еще соорудил остроконечные выступы вала в Дикое поле (для фланкирования огня): уже к 20 июня он составил «Книги описные и мерные новой черте» и предложил свой, более радикальный план ее завершения.

Косагов считал необходимым продвинуть черту дальше на юг, чтобы не оставлять в поле «за крепостями» уже существующие города. На острие черты, по его мнению, следовало возвести город Великой Изюм и выдвинуть в Дикое поле огромный клин укреплений, не только пересекающий татарские шляхи, но подтягивающийся почти к городу Тору и его соляным промыслам. В направленных воеводе П. В. Шереметеву 20 и 22 июня документах Косагов доказывал, что ему нужно лишь 10 тысяч пополнения, чтобы «все дело» закончить за лето.

Шереметев, по воеводскому обыкновению, ответил, что все будет, как царь «учинит»! К сожалению, царского указа по этому поводу обнаружить не удалось. Но судя по тому, что Косагов продолжил строительство по своему плану, распоряжение Федора Алексеевича было получено. Впрочем, в октябре царь еще недостаточно представлял себе конфигурацию и мощь новой черты, поскольку «строельные книги и чертеж новой черты» были получены в Москве 21 ноября 1680 года.

В 1681 году были построены стены и башни замка и двух колец укреплений Изюма, причем руководитель строительства Косагов возвел одну из башен на свои деньги. 26 февраля 1682 года генералу было поручено поставить на черте новые крепости, но вскоре после смерти Федора Алексеевича он был отозван и работы приостановлены, хотя укрепления доказали свою полезность.

Правительство В. В. Голицына, двигавшее крепости еще дальше в Дикое поле с намерением блокировать и со временем привести в подданство Крым, поддерживало Изюмскую черту, но все же оно уделяло большее внимание завершению Новой черты: от Верхнего Ломова через Пензу на Сызрань. Там тоже по завершении строительства (1676–1684 годы) стремительно росло население и также быстрыми темпами развивалось крепостничество. Вольные поселенцы предпочитали уходить за царские укрепления, в места опасные, но «привольные». Г. И. Косагов писал на этот счет кратко: «В прежних городках по новой черте люди не пребывают от воеводского крохобочества: без милости бедных людей дерут»{214}.

Сам государь не был крохобором и широко жертвовал своими владениями. Если при его отце за тридцать лет было роздано 13 960 дворов дворцовых крестьян, то при Федоре за шесть лет — 6274 двора. Эти земли шли в основном в награду отличившимся высшим думным чинам. Например, признавая заслуги В. В. Голицына, царь пожаловал ему 2186 дворов, что выдвинуло князя в группу богатейших людей страны (в 1678 году весь род его имел 3541 двор). Однако раздачи дворцовых владений при Федоре выглядят ничтожными по сравнению с вакханалией правлений Софьи и Нарышкиных, когда за семнадцать лет (1682–1699) было пожаловано более 24 тысяч дворов, причем одни Нарышкины получили более 6500 дворов, «заслужив» их исключительно благодаря системе фаворитизма{215}.

Глава 5

ДВОР ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ

Если при Федоре Алексеевиче в богатстве выдвинулись люди типа В. В. Голицына и Ромодановских, то после него богатели преимущественно царские родственники и фавориты: Милославские, Лопухины, Апраксины, Салтыковы, Хованские, Стрешневы, Б. А. Голицын и др. Не столь резко сказывался при нем фаворитизм и в распределении административной власти между знатнейшими родами.

Хотя эксцессы, разумеется, были. Царский родственник Иван Михайлович Милославский в безумной погоне за властью к началу 1679 года взял в свои руки руководство десятью центральными ведомствами: Большим приходом, Большой казной, Новой, Владимирской, Галицкой и Новгородской четвертями, Иноземным, Рейтарским, Пушкарским и Казенным приказами. Но продержался недолго. Уже к концу года он потерял большинство постепенно приобретавшихся должностей, в конце следующего — Иноземный и Рейтарский приказы, но не был устранен от участия в делах, как обычно бывало при падении временщика. Милославский сохранил важный приказ Большой казны, был вхож во дворец, заседал в Думе, и царь время от времени поддерживал его престиж, поручая объявлять свои указы.

Царское окружение и женитьба

По дворцовым разрядам, в которых перечислены участники 39 загородных царских походов, хорошо видно, как менялись личные симпатии Федора Алексеевича. Неизменным и наивысшим его расположением пользовались трое: сравнительно молодые, лично им пожалованные в бояре князья В. В. Голицын и М. Г. Ромодановский, бывавшие в ближней свите всякий раз, когда возвращались из дальних походов (по пятнадцать раз), и известный нам И. Б. Хитрово. Своего старого дядьку князя Ф. Ф. Куракина царь звал с собой часто (тринадцать раз), но год от года все реже.

Это была большая честь, поэтому все знатные роды хоть по разу «отметились» в свите, но редко кто бывал в ней более двух-трех раз. По шесть раз приглашались не замеченные в политических интригах князья И. А. Воротынский и В. Д. Долгоруков, по семь — молодые князья Ю. П. Трубецкой, H. С. и Ф. С. Урусовы, восемь раз — столь же далекий от придворной борьбы князь С. А. Хованский. Но если последний равномерно приглашался каждый год, то Урусовы попали в царскую компанию только в 1680 году и стали явными фаворитами: Федор Алексеевич звал их в тот год гораздо чаще других.

Глава клана Урусовых князь Петр Семенович шесть раз появлялся в ближней свите в 1679 году и столько же — в 1680 году (итого двенадцать раз). Это было очень много — даже «кравчий с путем» (то есть с приписанной к должности кравчего доходной статьей) Василий Федорович Одоевский, к которому был неизменно расположен государь, приглашался в походы всего девять раз за все годы. На тот же 1680 год приходится охлаждение Федора Алексеевича к ряду деятелей: ни разу не появляются терявший власть боярин И. М. Милославский (до того отмеченный десять раз), покинувший Сибирский приказ боярин P. М. Стрешнев (ранее — девять раз) и весьма возвысившийся перед этим боярин князь М. Ю. Долгоруков (ранее — одиннадцать раз).

Не вдаваясь в детали, отмечу, что изучение состава всей царской свиты (до думных дворян) показывает, что с годами сокращается и стабилизируется круг близких Федору Алексеевичу лиц, почти прекращается родственный протекционизм, и политические симпатии уступают личной дружбе. Царь сумел отстоять от высшей знати свое время отдыха (хотя и брал в походы дьяков — дела есть дела). Более того, вопреки устоявшейся традиции даже его женитьба не стала результатом политических интриг!

Федор Алексеевич поступил экстравагантно для российских самодержцев; о его женитьбе ходило столько слухов, что удивительно, как никто не сказал, что он взял за себя сироту, чтобы не обогащать новых родственников (как на Руси было в обычае и чего царь действительно избегал). В любом случае история, лучше всех рассказанная В. Н. Татищевым, заслуживает упоминания. Все началось с участия государя в крестном ходе, что он проделывал постоянно и старательно (впрочем, это была его царская обязанность){216}.

Дело было, видимо, весной или в начале лета 1679 года — это не важно. Существеннее, что Федор Алексеевич был не вполне сосредоточен на возвышенном (мы уже видели его в монастыре стреляющим из лука и решающим государственные дела). Иначе он не проявил бы жгучего интереса к одной из девиц в толпе зрителей. Как человек решительный, царь не дал чудному видению пропасть — немедля велел одному из постельничих (по Татищеву, это был Иван Максимович Языков) «о ней, кто она такова, обстоятельно осведомиться».

Постельничий навел справки и доложил государю, что это Агафья Симеоновна, дочь смоленского шляхтича Грушевского, живет сиротой в доме родной тетки, жены думного дьяка Заборовского. Здесь Татищев заблуждается: Семен Иванович Заборовский был пожалован в думные дьяки еще в 1649 году, в думные дворяне — в 1664 году, а в 1677 году стал уже окольничим — разница немалая. Также историк ошибся, уверяя, что вся интрига была подкопом под Милославского (который пострадал дважды, но за несколько месяцев до и несколько месяцев после событий), и потому, возможно, преувеличивает роль Языкова, выдвинувшегося на первые роли позже: у Федора Алексеевича хватало и других доверенных приближенных.

Оставшаяся неизвестной Татищеву история девицы была проста. Грушевские, как и Заборовские, издавна служили частью в Речи Посполитой, частью в России. Отец Агафьи одно время управлял имениями литовского магната Михаила Папа (известного Федору Алексеевичу политика), затем служил пану Андрею Заборовскому, с помощью его московского родственника переехал в Россию, по обычаю отдав дочь на воспитание более знатному свойственнику, за коего выдал сестру. Ничего подозрительного в сей истории не обнаружив, Федор Алексеевич вскоре велел Заборовскому объявить, «чтоб он ту свою племянницу хранил и без указа замуж не выдавал».

Некоторое время это явное свидетельство о намерениях царя оставалось в тайне: государь размышлял, как подготовить родственников. Царевны-тетки и царевны-сестры, видимо, были в восторге: брату давно пора было жениться, так лучше, если новая царица будет не из какой-либо придворной партии. А вот Милославский действительно мог упереться, поскольку имел в виду другую кандидатуру, из которой хотел извлечь личную пользу. Татищев упоминает, что временщик одобрил идею брака, но предложил «иных персон».

Узнав об Агафье, Милославский якобы сказал царю: «Мать ее и она в некоторых непристойностях известны!» Федор Алексеевич впал в великую печаль и даже кушать перестал. Наконец Языков и Лихачев поехали с царского изволения к Заборовским и предложили лучше сразу сказать правду «о состоянии» невесты, чем рисковать жизнью. Все пригорюнились, «каков стыд о таком деле девице говорить», однако Агафья, «узнав, что напрасная на нее некая клевета причину подает, сказала дяде, что она не стыдится сама оным великим господам истину сказать. И по требованию их выйдя, сказала, чтоб они о ее чести никоего сомнения не имели, и она их в том под потерянием живота своего утверждает!»

Посланцы поверили и, просияв, бросились к государю. Тот возрадовался, но решил еще раз проверить свои чувства. Выехав на прогулку в Воробьево, царь прогарцевал мимо двора Заборовских, якобы случайно увидев Агафью в чердачном окошке. Дело было решено. Вскоре, точнее 18 июля 1680 года, он довольно скромно сыграл свадьбу, уведомив страну о своей радости лаконичной окружной грамотой{217}.

При дворе обычных для таких случаев перестановок не произошло. Правда, Татищев рассказывает, что Федор Алексеевич запретил Милославскому ездить ко двору и великодушная царица еле упросила супруга простить боярина, «рассуди слабость человеческую». Но однажды Милославский, доставляя по должности царице соболей и материи, был застигнут государем. Царь принял его ношу за личные подарки и разъярился: «Ты прежде непотребной ее поносил, а ныне хочешь дарами свои плутни закрыть!» Милославский был выгнан из дворца в шею и чуть не попал в ссылку, однако дело прояснилось Языковым и Лихачевым, которые почему-то выступили его заступниками. В документах ничего даже косвенно подтверждающего это не отмечено, и скорее всего Татищев передает еще одну легенду{218}.

Производства в чины и раздачи наград в честь свадьбы не было. 11 июля 1680 года Федор Алексеевич объявил стране о рождении царицей Агафьей Симеоновной царевича Илии Федоровича (первым, как и о браке, известив В. В. Голицына), а уже 14-го числа разослал необычно подробную грамоту о смерти и погребении своей супруги, на котором не присутствовал в горести (№ 878). Напрасно Сильвестр Медведев спешно переделывал радостную поэму, чтобы почтить одного царевича Илию — утром в четверг 21 июля младенец скончался вслед за матерью; государь был в походе, поэтому погребение состоялось только в субботу{219}. Для Федора Алексеевича характерно, Двор великого государя 125 что именно теперь он проявил свою благодарность С. И. Заборовскому: 20 июля тот был произведен в бояре (незадолго до кончины), 15 августа его родич Сергей Матвеевич был пожалован в думные дворяне, а на следующий день И. М. Языков — в окольничие (боярином он стал лишь 8 мая 1681 года).

Второй брак и новые приближенные

Еще более скромен был второй брак государя. Отец невесты — свойственник И. М. Языкова Матвей Васильевич Апраксин — не получил даже младшего думного чина, братья стали по обычаю комнатными стольниками, не более. О выборе супруги Федор Алексеевич объявил 12 февраля 1682 года, а через три дня была скромно сыграна свадьба, без обычного чина и при запертом Кремле. Царь был уже очень болен, и лишь 21 февраля сумел принять придворных, гостей и посадских с подношениями, 23-го царь и царица дали свадебные «столы»{220}. Сильвестр Медведев тепло поздравил новобрачных, уподобляя царя Геркулесу, Александру Великому, Титу, Августу, Соломону, Константину Великому:

Радуйся царю, от Бога избранный,

От него же нам, россиянам, данный! —

восклицал поэт, уверяя:

Ничто в мире лучше, яко глава

Крепкого тела, егда умна, здрава{221}.

Глава была умна, но не здрава. До сей поры Федор Алексеевич, и болея, не выпускал из рук государственных дел, хотя временами был на грани смерти. Согласно донесениям нидерландского резидента Иоганна фан Келлера, сильнейшая болезнь свалила царя в январе 1678 года, среди военных приготовлений. Вообще ослабленный зимой, Федор Алексеевич так простудился на Крещенском водосвятии, что доктора отчаялись, Дума, забросив дела, размышляла о престолонаследии. Однако государь пересилил болезнь и 10 мая ослепил великих послов Речи Посполитой роскошью и величием, которое «к удивлению присутствующих, превосходило его возраст». Демонстрируя выздоровление, Федор Алексеевич всенародно отпраздновал именины, а 7 августа самолично произнес перед послами речь по случаю ратификации мирного договора в хоромах, где свод был расписан «небесными созвездиями с зодиаком и течением планет», а стены увешаны французскими шпалерами «с изящными изображениями римских сражений»{222}.

Зимой 1682 года царь также надеялся на выздоровление, но оказался прикован к постели и не мог контролировать исполнение своих распоряжений.

В феврале, марте и апреле 1682 года правительство продолжало функционировать, но роль вхожих в комнаты больного ближних людей необычно повысилась — об этом с гневом или одобрением пишут все современники. Их влияние не касалось крупных государственных распоряжений, но стало ощутимо. Сторонник Матвеевых (если не сам граф А. А. Матвеев) уверяет, что благодаря ближним людям было изменено отношение царя к ссыльному временщику. За прозябавшее в Мезени и заваливавшее первых лиц Москвы жалобами семейство Матвеевых вступилась новая царица и ее братья-стольники, боярин и оружничий Иван Максимович Языков, постельничий Алексей Тимофеевич Лихачев и его брат стряпчий с ключом Михаил. По словам сторонника Матвеевых, они стали «сильным орудием к оправданию совершенной невинности оклеветанных»{223}.

Братья Лихачевы и Языков выдвинулись по дворцовому ведомству. Языков с 1671 года служил в Судном дворцовом приказе, при восшествии Федора на престол был пожалован в думные постельничие (хотя в Думе не заседал) и возглавил Царскую мастерскую палату с товарищем своим стряпчим М. Т. Лихачевым. С 16 августа 1680 года, получив чин окольничего, Языков стал руководить Оружейной, Золотой и Серебряной палатами, оставив Царскую мастерскую палату братьям Лихачевым. Федор Алексеевич, и без того любивший «художества», в это время особенно активно интересовался работой своих мастеров, чем и объясняется его сближение с распорядительными администраторами, на лету ловившими его мысли. Языков был пожалован в бояре — честь, достойная царского оружничего, но Лихачевы при Федоре так и не получили думных чинов{224}.

Поскольку Языков занял должности, принадлежавшие раньше умершему Б. М. Хитрово (но не непосредственно, а после В. Ф. Одоевского), сторонник Матвеевых заключил, что Языков, Лихачевы и Апраксины «положили жестокую бразду» клану Хитрово и И. М. Милославскому. Это преувеличение, как преувеличено и значение «реабилитации» Матвеевых: царь просто освободил их из-под надзора и позволил поселиться в городе Лух — в Москву они были вызваны лишь после его смерти. Напомню, что в то же время Федор Алексеевич освободил из заточения в Кирилло-Белозерском монастыре патриарха Никона, разрешив тому жить в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре.

Против этого царского желания долго и упорно возражал патриарх Иоаким, положение Никона при Федоре в первые годы даже ухудшилось, но смертельно больной царь проявил особую твердость — и это милосердное деяние не приписывается придворным интриганам. В то же время был сожжен протопоп Аввакум, ужаснувший Федора Алексеевича кровожадным фанатизмом — вплоть до выражения надежды на уничтожение «никонианской» Москвы турками, — и это распоряжение тоже не приписано Языкову и Лихачевым.

Серьезное обвинение против И. М. Языкова выдвинул близкий к государю Сильвестр Медведев, писавший о начавшихся зимой 1682 года распрях в верхах и недовольстве народа правлением, не контролируемым больным Федором Алексеевичем. От сетований на то, что великие и малые начальники «мздоимательством очи себе ослепили», волнение народа переходило в гнев «от налогов начальнических и неправедных судов». В частности, когда стрельцы одного московского полка пожаловались государю на полковника, вычитавшего у них половину жалованья, и царь приказал провести расследование, именно Языков, «по наговору полковников стрелецких, велел о том розыск учинить неправедный и учинить челобитчикам, лучшим людем, жестокое наказание».

Языков, конечно, мог исказить смысл устного царского распоряжения или даже высказаться по этому мелкому вопросу от имени царя, но Медведев преувеличивает, называя его «первым государским советником» (это позволяет ему отвести обвинения от В. В. Голицына и других первых лиц Думы), а позднейшие историки усугубляют эту ошибку, говоря о «правительстве во главе с Языковым». Думаю, напрасно одному Языкову приписывается более трезвая реакция на вторую, общую челобитную стрельцов 23 апреля, когда правительство вынуждено было начать следствие о злоупотреблениях полковников.

Обвинение против Языкова поддерживает датский резидент Бутенант фон Розенбуш: тот будто бы неправильно информировал о просьбе стрельцов главу Стрелецкого приказа Долгорукова, а при наказании стрелецкого ходатая заявил, что это делается по царскому указу. Механизм поступка Языкова в общем понятен, тем более что все повести о начале Московского восстания 1682 года упоминают о неправедном следствии, проведенном вопреки справедливому царскому указу (только обвиняют не Языкова, а вообще начальство или дьяков Стрелецкого приказа){225}.

Народ, поднявшийся после смерти Федора Алексеевича на открытое восстание, тоже преувеличивал роль «временщиков», отводя даже тень обвинений от государя: высшего защитника всенародной правды. В. И. Буганов и ряд других историков доказали, что восстание посадских людей в Москве во главе со стрельцами и солдатами, распространившееся в 1682 году и на другие города России и Украины, было обусловлено общим ухудшением их положения, а не только новейшими несправедливостями, ставшими искрой для взрыва недовольства.

Принципиально важно другое: восставшие, в первую очередь стрельцы и солдаты гвардии, отстаивали те же идеи, что декларировал царь Федор Алексеевич: общей правды, государственной функции всех сословий в организме страны, равного правосудия и т. п. Смерть царя и полное недоверие к верхам дворянства и церкви, неспособных отстаивать общие интересы, стали спусковым крючком «стрелецкого бунта». Современные источники практически единодушно свидетельствуют, что, как только патриарх и бояре посадили на престол 10-летнего Петра вместо 16-летнего (по тем временам взрослого) царевича Ивана, единокровного брата Федора, восстание стало неизбежным.

Если даже при царе Федоре бояре и приказные люди, вопреки его воле, попустительствовали неправде и всякому насилию, «что же ныне при сем государе царе Петре Алексеевиче, который еще млад и на управление Российского царства не способен, те бояре и правители станут в этом царстве творить? — вопрошали восставшие. — Ведаем, что не лучше нам бедным восхотят сотворить, но еще больше постараются во всем на нас величайшее ярмо неволи возложить, ибо не имея над собой довольного ради царских юных лет правителя и от их неправды воздержателя, как волки будут нас, бедных овец, по своей воле в свое утешение и насыщение пожирать».

Не случайно, перебив особо ненавистных лиц во дворце, в приказах и армии, стрельцы и солдаты объявили их государственными изменниками, которые и самого царя Федора извели. Не напрасно, получив возмещение всех своих материальных требований, они воздвигли на Красной площади памятник победе над неправдой, взяли у правительства жалованные грамоты для всех служилых по прибору, посадили на престол неправедно обойденного Ивана Алексеевича, назвались «надворной пехотой» (в противовес дворянской коннице) и хотели остаться при троне гарантами общей правды. «Чаяли… государством управлять», «хотели… правительство стяжать», — с испугом повторял годами позже представитель верхов{226}.

Самого Сильвестра Медведева ужасала мысль, что «невегласы мужики» посмели присвоить себе право на идеи «премудрых мужей», а «верхи» перетрусили и разбежались, предоставив спасать себя девице! Но все-таки заметим, что В. В. Голицын, Одоевские и другие представители высшей знати, Ф. Л. Шакловитый, Е. И. Украинцев и их товарищи-приказные не бежали из Москвы вслед за большинством дворян и администраторов. Даже нелюбимый Сильвестром патриарх Иоаким, несмотря на «страхование», помогал царевне Софье шаг за шагом, неделя за неделей «утишать» народное волнение.

Мирное подавление самого опасного городского восстания XVII века в России не было импровизацией одной царевны Софьи, как, публицистически заостряя, старается показать Медведев. Но «мужеумная» царевна оказалась действительно необходима для «премудрого» обращения с народом. И без нее в России скорее всего не произошло бы революции типа английской (как пугал Медведев) и государство бы не пало, но самые опытные и храбрые представители господствующего сословия не смогли бы победить, не пролив реки крови. Именно это хотел сделать невозможным Федор Алексеевич, когда упорно старался изменить облик дворянства, бюрократии и особенно их высшего слоя.

Дипломаты и дипломатия

Народ, поднявшийся на «временщиков», почти никогда не называл по именам тех из них, кто возвысился при Федоре. Действительно, я могу назвать лишь один явный случай непонятного возвышения в его царствование, когда «врун, болтун и хохотун» Василий Семенович Волынский был пожалован в июне 1676 года в бояре, а 21 декабря 1680 года возглавил сугубо ответственный Посольский приказ! Ядовитый автор «Истории о невинном заточении» Матвеевых, высказавшись о посредственном уме, легкомыслии и малограмотности сего деятеля — одного из участников интриги против Матвеевых, намекает, кажется, что появление Волынского в Посольском приказе было наградой за его клевету на бывшего канцлера, ведь он «управление таких государственных и политических дел столь остро знал, насколько медведь способен на органах играть»{227}.

Но всемосковская слава златошвейной мастерской супруги Волынского (которую тот «нашел себе не по разуму своему») и умение его веселиться за столом хотя и может как-то объяснить его хорошие личные отношения с царем Федором и боярами, не помогает понять, почему с 21 декабря 1680 года по 8 мая 1681 года кроме дьяков в Посольском приказе сидел этот деятель?!

Разумеется, Волынский не был тупицей. В 1650–1660-х годах он успешно управлял Разбойным и Челобитным приказами, при Федоре Алексеевиче был товарищем судьи в приказе Сыскного денежного дела (недолго) и с октября 1676 года до назначения в Посольский приказ исправно управлял Разбойным приказом (да и после вернулся в Сыскной и появлялся в Большой казне). Но, во-первых, назначение в Посольский приказ было ему не по рангу и не по влиятельности: обычно это было место «первого министра». Во-вторых, на Руси всегда придавали особое значение внешней политике, а положение в ней тогда было сложное, даже критическое.

Внешняя политика России в царствование Федора Алексеевича сводится обычно к посольствам и переговорам с империей Габсбургов, Польшей и Турцией, затрагиваются отношения со Швецией и Данией. Действительно, Нимвегенский мир 1679 года, прервавший европейское междоусобие, возродил в Москве надежды на организацию антитурецкой коалиции христианских стран, но круг дипломатических забот царя Федора этим далеко не исчерпывается{228}. Результаты посольства в Польшу и Империю И. В. Бутурлина с товарищами были как раз плачевными. В ответ на призыв к христианской совести король Ян Собеский и магнаты нагло потребовали «возвращения» Смоленщины и Украины, а имперский канцлер попросту отказался от прежней договоренности, по которой Россия уже провела военную демонстрацию против Швеции{229}.

Однако правительству Федора Алексеевича терпеливыми переговорами с посольствами К. П. Бростовского (1678–1679), К. Томицкого и Ю. Доминика (1680), С. Невестинского (1681), а главное, умелыми речами и действиями наших послов в Польше (И. А. Прончищева, И. А. Желябужского; 1680) удалось удержать реваншистски настроенную шляхту от враждебных действий и даже (вопреки мнению историка Е. Б. Французовой) добиться некоторого прогресса на пограничных съездах 1679–1682 годов, обеспечив России безопасный западный фланг{230}.

Царю обидно было узнать об измене имперцев, однако враждебность к Швеции он демонстрировал также по просьбам посла Нидерландов Кунраада фан Кленка и датского посланника фон Габеля. Тесные отношения с Нидерландами поддерживались через московского резидента Келлера, к датскому королю Христиану V Федор Алексеевич отправил двух гонцов перед тем, как туда выехал посланник С. Е. Алмазов (посетивший также Бранденбург). Переговоры об антитурецкой коалиции велись с этими странами в доброжелательном тоне и сопровождались не только взаимными обещаниями, но и реальными торговыми соглашениями. Следует отметить, что вопрос о свободе русской торговли занимал Федора Алексеевича в отношениях со всеми странами (даже вошел в договор о перемирии с Польшей), как и вечная проблема соответствия посольского церемониала рангу государства.

С 1679 года в Москве утвердился и постоянный датский комиссар Бутенант фон Розенбуш (1679–1685). В 1680 году Копенгаген посетил гонец М. Алексеев, а вскоре в Россию приехал посланник Гильдебрандт фон Горн, с которым завязались секретные переговоры, увенчавшиеся после кончины Федора Алексеевича не только выгодными соглашениями, но и важными шагами по умиротворению Швеции. Государь плодотворно для его преемников провел также два тура переговоров с бранденбургским посланником Г. Гессе и принял гонца курфюрста{231}.

Отказываясь совместно выступить против Турции, все государства охотно противодействовали Швеции. Отношения правительства Федора с королевством Шведским начались летом 1676 года на пограничном съезде с взаимных угроз, хотя как раз шведы предлагали союз против турок и татар. Русский посланник Ю. П. Лутохин и королевский коммерции-фактор Христофор фон Кох были плохо приняты в чужих столицах (1679–1680). Перед новым шведским посланником Федор Алексеевич в июле 1680 года демонстративно не снял шляпу. Казалось, что вскоре загремят пушки, однако Карл XI и московский государь, изъявляя друг другу неприязнь, не только не нарушали перемирия, но без шума взаимовыгодно развивали пограничную торговлю{232}.

Посольство П. И. Потемкина, запечатленного на великолепном портрете, который ныне находится в музее Прадо, произвело большое впечатление на общество Франции, Англии и Испании (1680–1682) и достигло главной цели: хотя бы на время удержало Людовика XVI от нарушения нейтралитета на Рейне. Правда, позиция Франции, давно, как было известно Федору Алексеевичу, интриговавшей против России через вторые руки, была ненадежна. В ответ царские дипломаты, также через вторые руки, обратились к римскому папе с просьбой удержать короля от нанесения вреда планируемой антитурецкой коалиции. Более тесные отношения установились с Англией, посланник которой Иоанн Гебден превратился почти в постоянного резидента в Москве (1676–1678){233}.

Сложнее обстояло дело с восточными соседями. Калмыки, рассматривавшиеся Федором Алексеевичем как партнеры для переговоров, пошли на заключение мира с посланником князем К. О. Щербатовым (1677). Но калмыцкий хан имел мало влияния, а авторитетный тайша Аюка пошел на нарушение своей шертной грамоты (письменной присяги) и в 1680 году заключил мир с крымским ханом, послав ему в подкрепление всадников и напав на русские пределы (что он, впрочем, проделывал и ранее){234}.

Аюка поступил несвоевременно: Бахчисарай сам готовился к миру с Москвой. В то же время русский резидент в Персии К. Христофоров (1676–1684), получив новые инструкции через гонца Н. Алексеева (1676–1681), также побывавшего у шаха Сулеймана, не обнадеживал государя относительно возможного вступления Ирана в большую войну с его давним врагом — Турцией{235}.

К осени 1680 года, когда русские послы В. И. Тяпкин и H. М. Зотов отправились на мирные переговоры с Турцией и Крымом, было ясно, что момент для продолжения войны самый неподходящий. Федор Алексеевич оказался прав, приказав оставить Чигирин и не надеясь на многочисленные обещания союза против турок: пока Россия связывала султану руки, западные христианские государства могли искать себе прибыли в другом месте, не беспокоясь за тылы, да еще и шантажировать страну, которая одна страдала за всех.

Еще в мае 1679 года валашский представитель Билевич рассказывал в Посольском приказе об огромных (до 30 тысяч) османских потерях в последней кампании и желании турок, при уступке им спорной части Украины, пойти на мировую. Царь отписал тогда валашскому господарю о своем согласии на мир с султаном. К этому времени в Посольском приказе были систематизированы разведывательные материалы и дипломатические справки относительно Турции за 1677–1678 годы и подведены итоги миссии в Стамбул стольника А. Поросукова (1677–1679). Почву для заключения мира готовило в Константинополе посольство В. Даудова (1678–1681){236}.

В ходе переговоров В. И. Тяпкину и H. М. Зотову пришлось отказаться от Запорожья, однако, согласно пожеланиям Федора Алексеевича и гетмана И. Самойловича (с которым осенью 1679 года провел переговоры Е. И. Украинцев), перемирие на двадцать лет было заключено. На стороне России оставалась Левобережная Украина и Киев, а Правобережье Днепра до моря и Буга не должно было заселяться. Оно предоставлялось для кочевого скотоводства, рыбной ловли и промыслов казакам и татарам, турки же не имели права строить на Днепре крепости.

Такой мир, по мысли Самойловича, был выгоднее союза с Речью Посполитой и позволял в будущем потребовать от поляков за помощь в их войне с турками вечный мир (по существующей границе): «без вечного мира верить ему (королю. — Авт,) нельзя, потому что он великому государю не доброхот»{237}. Так и произошло, когда Венеция, империя Габсбургов (с 1683 года), а затем и Польша вынуждены были отбиваться от турецко-татарского наступления. Как ни противились поляки заключению вечного мира с Россией, оттягивая переговоры и ввергая свою страну в ужасное турецкое разорение, им пришлось подписать его в 1686 году. Только тогда Россия смогла разорвать договор с османами и стать важнейшим членом Священной лиги христианских стран{238}.

Но до этого было еще далеко. Пока Федору Алексеевичу следовало добиться ратификации мирного договора султаном, чему тот изрядно противился, не желая ограничивать себя в строительстве крепостей. Посольства в Константинополь И. И. Чирикова, а затем Т. Протопопова склонили султана в марте 1682 года подписать договор, однако хитрые турки изменили его редакцию{239}. Полностью завершить переговоры Федор Алексеевич не успел, но он вывел страну из войны и был за это восторженно приветствован современниками.

Государев двор

Вопрос о том, зачем в самый ответственный момент переговоров о мире с Турцией и Крымом понадобился во главе Посольского приказа В. С. Волынский, остается загадочным. Была это дворцовая интрига или попытка царя прикрыться от возможного негодования двора в связи с уступками «агарянам»? Как бы то ни было, государев двор, первым человеком которого считал себя государь, всегда доставлял ему превеликое беспокойство. Федор Алексеевич пытался и подчеркнуть его значение, выделить среди дворянства, и заставить этот высший слои служилых по отечеству стать истинно служилым, функциональным в меняющемся государстве.

Весь XVII век московский список знатнейшего дворянства увеличивался и в 1681 году насчитывал уже 6385 человек, имевших поместья и вотчины практически по всей территории России (исключая Сибирь){240}. Этот привилегированный слой должен был поставлять высших военных и гражданских чиновников, но, несмотря на свою многочисленность, не исполнял полностью эту обязанность, а в военном отношении сотенная служба московского дворянства была явным архаизмом. Сложность состояла в том, что продвижение по служебной лестнице, например, военных нового строя, приходилось увязывать с чинами московского дворянства.

Служба представителей московского списка под началом человека, в него не входившего (пусть даже генерала), считалась для дворян унизительной, а получение выходцем из «низов» звания московского дворянина, стольника, думного дворянина, окольничего и наконец боярина нарушало систему «мест» московских фамилий. Даже представители знатнейших родов должны были постоянно следить, чтобы не оказаться на службе ниже того, под которым его родственники никогда не ходили, и тем самым не «утянуть» высоту своих традиционных прав. Поэтому московским дворянам приходилось частенько отказываться от выгодных и престижных поручений и назначений, скандалить на светских и духовных церемониях: вызвать царский гнев и даже быть выгнанным в шею было не так страшно, как унизить род.

Федор Алексеевич и его Дума свято исповедовали родовой принцип (особенно активно реализуя его в поместно-вотчинном законодательстве). Так, уже 23 февраля 1676 года государь указал и бояре приговорили, что за службу отцов, погибших на русско-польской войне (с 1654 года), землями в вотчину безусловно должны жаловаться дети (№ 631). В то же время само дворянство, из различных соображений нередко посылавшее на службу сына вместо отца, племянника вместо дяди или брата за брата, просило изменить указ Алексея Михайловича и жаловать за службу действительно служивших, а не их родственников. 20 марта 1677 года государь и бояре удовлетворили эти прошения частично: при желании родственников, записанных в службу, но не бывших на ней, жалованье получали они, а не действительно служившие (№ 684).

В том же месяце марте, 12-го числа, Федор Алексеевич именным указом повелел московским дворянам и жильцам, записанным в эти чины из городовых дворян с 1670–1671 годов, нести военную службу с теми городами, откуда они попали в московский список: надо полагать, имелись в виду воеводские разрядные (регулярные) полки. Это охватывало регулярной военной службой изрядное число лиц государева двора (что стало особенно ясно после военно-окружной реформы). Но прямо покуситься на привилегии московского дворянства государь не отважился: было объявлено, что в городовых (более низких по чину) списках эти лица значиться не будут, то есть свой статус не уронят (№ 683).

Не только служить в регулярстве, но вообще служить московское дворянство приходилось заставлять. 15 января 1679 года Федор Алексеевич велел объявить с Постельного крыльца стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам: ему «ведомо», что у них по домам живет немало способных к службе детей и братьев, племянников и свойственников. Всех их государь повелевал представить в чины и записать в полковую службу, угрожая уклоняющимся, что они совсем не получат чинов, а то и будут написаны «с городами» (№ 747). К 17 марта бояре нашли способ привлечь таких дворян на службу: приговорили, что поместья будут закреплены за отставными дворянами только в том случае, если их дети состоят в службе или они сами вновь начнут служить (№ 754). Речь в первую очередь шла о военной службе, но для московского дворянства она обычно оказывалась парадной и смыкалась с придворным церемониалом, который требовал демонстрировать роскошь и величие государева двора.

Федор Алексеевич не одобрял театр, но уделял театрализованным придворным действам большое внимание и неукоснительно следил за выполнением придворными актерских функций. Церемонии действительно производили большое впечатление на народ, заблаговременно предупрежденный глашатаями и собиравшийся посмотреть на них огромными толпами, а также на иностранных гостей. Вот, например, как описывал встречу польского посольства под Москвой его участник Бернгард Таннер. Взору приезжих представилось «блестящее войско… в разноцветном одеянии, со множеством труб и литавр». Младшие придворные — жильцы — составляли «новый, невиданный дотоле отряд воинов. Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках — длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся на ветру. Отряд казался ангельским легионом. Кто не подивился бы на такое чудное зрелище, того по справедливости я счел бы слепым и среди цветущего сада!»

О появившихся следом царских стольниках Таннер рассказывает: «Сознаюсь, что мне не под силу описать как следует убранство их, разнообразие одеяний и прочее великолепие этой вереницы — необычайную их пышность, красу и блеск можно разве вообразить!.. На них ловко сидели красные полукафтанья, а другие, вроде плаща, были накинуты на шею, мастерски вышитые, подбитые соболем; они называют их ферязями. На каждой ферязи на груди по обе стороны виднелись розы из крупных жемчужин, серебра и золота. Они носили эти ферязи, отвернув их у правого локтя и забросив за спину. Блиставшие на солнце каменьями, золотом и серебром шапки придавали еще больше красы этой веренице».

Кони были украшены толстыми золотыми и серебряными цепями, бряцавшими, когда всадники их горячили; особый звон издавали также конские наколенники и подковы с цепочками. Пересев на свежих коней «в еще более пышной сбруе», всадники эти «начали — удивительно сказать! — не касаясь земли, перескакивать с одного седла на другое, выказывая такую ловкость, что все в изумлении залюбовались на их искусство».

Последовавший далее торжественный прием, как и все такого рода протокольные мероприятия, был тщательно продуман, вплоть до деталей царского облачения{241}. Еще готовясь к венчанию на царство 18 июня 1676 года, Федор Алексеевич проявил большое участие в уточнении деталей этой традиционной церемонии. Помимо серьезных изменений в чине венчания царь позаботился приставить более пышную свиту у скипетра, державы и прочих инсигний (дьяков и дворян в золотой одежде), снять слова «в холопстве» из объявления о сборе на Ивановской площади «иноземцев, которые ему, великому государю, служат в холопстве», и дать строгие распоряжения охране.

Стрельцам было указано «людей боярских и иных мелких чинов отнюдь никого не пускать» на Красное крыльцо и в дворцовые переходы, чтоб никто не толпился и не заступал путь главным участникам действа. Так же следовало заблаговременно «выслать из церкви (Успенского собора. — Авт.) народ, незнатных людей, и очистить» место, «чтобы золотчикам было где стать и от множества народа тесноты великой не было». Стряпчим, дьякам и гостям государь еще 16 июня повелел явиться на венчание в золотых одеяниях — нарушителей следовало гнать с Постельного крыльца, от Садовых дверей и проходных сеней перед Золотой палатой в темный закуток между Столовой и Сборной палатами{242}.

Распоряжения, как должны выглядеть и вести себя «золотчики»{243}, делались в царствование Федора Алексеевича беспрерывно, а 19 декабря 1680 года государь издал сводный указ о торжественной одежде придворных чинов от бояр до дьяков. Ныне и «в предбудущие годы» им повелевалось на великих церковных праздниках являться к выходам либо всем в золотых ферязях, либо в бархатных, либо в объяринных, согласно приложенной росписи трех групп праздников (№ 850). Однако заставить всех выполнять подобный указ было непросто. 6 января следующего 1681 года Федор Алексеевич милостиво похвалил явившихся к крестному ходу на Иордань в золотых ферязях и объявил, что допускает к ходу пришедших в бархате, а надевших объярь или сукно не велит пускать и приказывает им стать подальше, «от тех золотчиков особо» (№ 855).

В октябре 1681 года вместо старинной длинной одежды (ферязей, охабней, однорядок) Федор Алексеевич приказал всем служилым людям московского списка носить особое платье — короткие кафтаны{244}. Этот указ волей-неволей выполнялся, поскольку в старинной одежде стрельцы не пропускали в Кремль, и вызвал изрядное число откликов. Даже в надгробной эпитафии было упомянуто, что царь «преубыточные для народа одежды переменил». Иеромонах Боголеп Адамов увидел в реформе идейный смысл: «платье народу российскому повелел носить от татар отменное»; а петровские летописцы отмечали, что «сей царь Федор Алексеевич переменил древнее российское платье», «древнюю неудобную одежду» (причем мужчинам и женщинам){245}.

Подобными регламентирующими указами изобильно петровское время, но Федор и в этом отношении предвосхитил деяния брата. 26 октября 1676 года появился именной царский указ с боярским приговором, категорически запрещающий лицам всех чинов являться в Кремль на извозчиках (№ 664). В конце царствования Федор Алексеевич разразился указом, кому сколько по чину и времени года впрягать лошадей в кареты и сани: боярам, в зависимости от случая, от двух до шести, а спальникам, стольникам, стряпчим и московским дворянам — не более одной лошади в сани, а летом ездить только верхом (№ 902). Зато несколькими месяцами ранее этим младшим категориям придворных было велено не сходить с лошадей и не кланяться в землю при виде боярина — эта честь только для самодержца (№ 875).

Федор Алексеевич серчал на придворных, толкавшихся в Столовых сенях во время визитов патриарха (№ 790), и издал именной указ о порядке пропуска во дворец стольников и стряпчих, дворян и жильцов, генералов и стольников с посланниками, городовых дворян и т. п., вплоть до денщиков полковников (№ 901). И он практически разрешил дуэли (чуть не в Кремле), ибо освободил от казни вынужденного обороняться при свидетелях (№ 843).

Проект чиновной реформы

Стремясь решить проблему сочетания новых военных и старых придворных званий, Федор Алексеевич все равно вынужден был давать военным еще и придворные чины: только тогда генерала начинала «признавать» существующая система знатности. Проблема касалась также царских комнатных людей. Обычно они принадлежали к высшей знати, но все равно оставалась неясность, как сопоставлять, скажем, кравчего или постельничего с общей иерархией придворных чинов?

Казалось, две старых иерархии могли ужиться, однако 18 августа 1677 года Федор Алексеевич вынужден был издать именной указ, согласно которому его доверенный приближенный и знатнейший князь В. Ф. Одоевский как кравчий с путем должен писаться в документах, садиться за стол и получать жалованье выше окольничих (№ 701). Кравчий без пути князь П. С. Урусов, писавшийся ниже окольничих, вышел из сложного положения, только став боярином. К 8 января 1681 года обострился вопрос, как трактовать при государеве дворе должности думного постельничего И. М. Языкова, постельничего А. Т. Лихачева и стряпчего с ключом М. Т. Лихачева. Государю пришлось рассмотреть подробную докладную выписку о всяческих случаях, чтобы решить просто: всем названным почитаться на уровне думных дворян (№ 856).

Однако уже к 3 мая 1681 года изменения личного состава высших дворцовых служителей заставили пересматривать систему их окладов и вновь искать им место в чиновной иерархии. Например, кравчий без пути князь И. Г. Куракин царским соизволением заседает в Думе и пишется выше окольничих, а какой ему дать оклад — непонятно; у стряпчего с ключом А. Т. Лихачева есть оклад, но писать его под думными дворянами выше печатника или нет? Федор Алексеевич расписал всем новые статьи окладов, но принципиально вопроса решить не мог (№ 865).

Проблема упиралась в местнический обычай и в более широкое представление о родовой знатности; она оказалась слишком тесно связанной со служебными назначениями и жалованьем (иметь более низкий оклад означало и «утягивание» в чине). Вопреки общему мнению, Федор Алексеевич раньше столкнулся с этой проблемой не в военных, а в посольских делах (до военно-окружной реформы), решив унифицировать оклады первому, второму и третьему великому и полномочному послу, думному и рядовому дьяку, посланнику и его дьяку, гонцу, дворянам свиты. Каждому посольскому званию без различия придворных чинов был установлен оклад по 1000, 700, 600, 500, 400, 600, 400, 100 и 30 рублей.

Получалось, что главы великих посольств могли быть боярами, окольничими или думным дворянами, но уровень службы имели одинаковый! Конечно, посол в Польшу или империю был бы назначен из более знатной фамилии и чина, чем, скажем, в Курляндию, но оклад уравнивал их. Хотя Федор Алексеевич твердо указал и бояре приговорили «кроме сего великого государя указа никаких примеров послам и посланникам и гонцам о жаловании не выписывать» (№ 715), пришлось подумать о кодификации различий в знатностях посольских посылок.

15 августа 1679 года Федор Алексеевич попытался приспособить к новым условиям старую систему почетных наместнических титулов, которыми послы издавна величались перед западной титулованной знатью. При равных посольских окладах перечисленные им представители знатнейших фамилий (Одоевские, Долгоруковы, Черкасские, Куракины, Шереметевы) должны были получать титулы наместников царственных и степенных городов (например, наместник Московский, Киевский, Владимирский и т. п.). Было подтверждено существование таких же формальных, но менее престижных нестепенных наместничеств (от Тверского до Обдорского и Кандийского) и в «наместническую книгу» записано еще множество городов от Суздаля до Елатьмы (№ 715).

Этот указ известен нам по докладной выписке, представленной государю в марте 1680 года{246}, когда он вновь занимался наместническими титулами, введя их для командующих отдельными армиями при их переписке с украинским гетманом (например, окольничий A. С. Хитрово — наместник Ржевский, думный дворянин и генерал B. А. Змеев — Серпуховской; № 755). О размышлениях правительства в этом направлении, возможно, свидетельствует посланная в Разряд из Посольского приказа и Устюжской четверти справка от 17 декабря 1680 года о действующих послах, посланниках и воеводах{247}.

Во второй половине 1681 и начале 1682 года Федор Алексеевич и его единомышленники, осуществив финансовые, военные и административные реформы, всерьез приступили к реформированию чиновной системы. С. М. Соловьев пишет, что речь шла «об отделении высших гражданских чинов от военных — знак, что Россия начала уже выдвигаться из числа государств с первоначальной, простой формацией». А. И. Маркевич отмечает, что в наиболее полном (хотя, возможно, незавершенном виде){248} проект чиновной реформы подразумевал сосуществование на иерархической лестнице воевод, управляющих на местах, и наместников, сидящих в Думе по старшинству титулов. П. Н. Милюков указывает на постепенность формирования такого порядка старшинства и считает проект наместнической реформы попыткой систематизации подсказанного практикой.

С другой стороны, В. О. Ключевский узрел в проекте план «аристократической децентрализации государства», «попытку ввести в Московской Руси феодализм польского пошиба». В. К. Никольский, изучивший события наиболее подробно, заметил, что даже в той редакции, на которую предпочел опереться Ключевский, «вечна лишь лестница наместничеств, но не вечны лица, ими управляющие». Однако Никольский не рискнул развернуто возразить мэтру, а советские историки ограничились маловразумительными рассуждениями о классовой направленности, прогрессивности или реакционности проекта чиновной реформы{249}.

Между тем подготовленная во второй половине 1681 года своеобразная «табель о рангах» из 35 степеней довольно остроумно утрясала иерархию чинов государева двора, военных округов, выделившихся приказных палат (и вообще высшего гражданского аппарата), дворцовых должностей и т. п., применив к ним наместнические титулы. Кстати, в определенной последовательности располагались и возглавляемые наместниками государственные учреждения, что соответствовало представлению Федора Алексеевича о строгой иерархичности государственной машины.

Например, боярин, председатель Расправной Золотой палаты, со своими двенадцатью заседателями из бояр и думных людей, возвышенный над всеми судьями Москвы и обязанный следить за правильностью и координацией работы центральных гражданских ведомств (и военных по гражданским делам) бесспорно получал первую степень и титул наместника Московского. Вторую степень получал боярин и дворовый воевода — титул новый, но звучащий традиционно и совершенно необходимый для общего заведования «всякими воинскими околичностями» (личным составом и устроением ратей, приготовлением оружия, запасов и т. п., аналогично позднейшей должности военного министра). Боярин № 3 отмечался степенью наместника Владимирского и председательствовал над лицами с наместническими титулами, заседавшими в Думе. Четвертую степень получал боярин и воевода Севского разряда (особого наместнического титула для него не требовалось — обозначением чина служила реальная должность).

Высота наместнической степени определялась по заведенным уже наместническим книгам, а главенство разрядных округов сложилось в процессе их создания. Наместники царственных градов и разрядные воеводы имели боярские чины и четко координировались между собой. Например, воевода Новгородского разряда шел за Владимирским и имел общую 12-ю степень, Казанского — 14-ю, Астраханского — 16-ю, а украинский гетман — 25-ю. 35 статей позволяли охватить 83 сановника, так как статья 29 перечисляла девять бояр, статья 32–20 окольничих-наместников, статья 34–20 думных дворян-наместников. Свои места нашлись для кравчего, главного чашника, постельничего.

Отмена местничества

Сильвестр Медведев в своем «Созерцании» писал: государь должен был отменить местничество, потому что им умножается зло и вражда среди начальников и приносятся бедствия подчиненным. «Если вручат кому-то правление в стране и в полках, хотя и не великого рода, а честью их государской пожалован и в таком деле искусен» — ни такому начальнику, ни с ним не следует «считаться местами» — это гордыня, Господь велит «не возноситься и над малым человеком».

В конце концов, все люди, по учению апостола Павла, составляют единое тело, не являясь одинаковыми его органами. Голова — орган, безусловно, более важный, чем нога, рука или палец, — не может отрицать полезности других частей тела, коли они не голова. «Людям, как единому телу, органам же разным, в вере единой, в государстве едином подобает всем звание свое хранить, в нем же кто пребывает. Если боярин — да о государстве во всяких вещах… к мирному и прибыльному государства всего добротворению беспокоиться должен. Воевода в воинстве, как достойно, да промышляет и управляет, воин также службы своей надлежащей не оставляет. Подданный, в земледельстве труждаяся, должный оброк господину своему да воздает. Все же есть люди Божьи…». Так, по мнению Сильвестра Медведева, думал царь Федор Алексеевич.

Вся аристократия с удовольствием подписалась бы под этими словами, если бы не следующий сомнительный тезис: «Чести же и правление более всего даваемы бывают по разуму, и по заслугам во всяких государственных делах бывшим, и людям знающим и потребным». Федор Алексеевич, согласно «Созерцанию», произнес 12 января 1682 года перед собранием духовенства и Думы смелую речь: «чтобы тому местничеству впредь между великородных людей не быть, и кому по их государеву указу велят где, хоть из меньшего чина, за его службу или за разум пожалованным быть честью равной боярству — и с ним о том никому не считаться… ибо в жизни сей кого Господь Бог почтит, благословит и одарит разумом — того и люди должны почитать и Богу в том не прекословить».

Далее царь по обыкновению обратился к иностранному опыту, утверждая, что «на всей вселенной у всяких народов, особенно же… у мудрых людей, всякое правительство и чести даваемы бывают от самодержцев достойным людям. Если же кто и благороден, но за скудость ума, или какой неправдой, и неблагочестивым житием и своевольным… губит благородство свое и почитается от всех во злородстве, таким… никакого правительства вручать не подобает». Однако это не искореняло понятия благородства — напротив, повелевая уничтожить местнические книги, Федор Алексеевич объявлял, что отменяет обычай «низить» по благородству тех, кто служил в подчинении малородного, и относить прегрешение одного члена фамилии к «бесчестью» всего рода. Отмена родового принципа в службе не касалась традиционных привилегий: они не упоминались, но на практике закреплялись{250}.

В Соборном деянии об отмене местничества{251} ситуация излагается значительно прозаичнее. Князю В. В. Голицыну с товарищами 24 ноября 1681 года было поручено «ведать ратные дела» для приведения русской армии в соответствие с современными требованиями. Речь сразу же зашла о государеве дворе, лишь частично затронутом военно-окружной реформой (за счет службы части новых московских дворян в полках), но так и не вписавшемся в систему «регулярства». Да и как вписаться, если приглашенным на обсуждение генералам и полковникам — лучшим специалистам в военном деле на Руси — государь должен был дать придворное звание стольников, чтобы государев двор их признал? Даже при удостоверении соборного акта об отмене местничества знаменитый думный генерал В. А. Змеев поставил подпись среди думных дворян (без генеральского звания), а командиры гвардейских дивизий генералы А. А. Шепелев и М. О. Кровков, рейтарские и пехотные полковники подписывались в самом конце списка стольников — перед стряпчими!

Замысел усовершенствования системы чинов был гениально прост: заставить представителей всех родов государева двора служить «полковую службу по-прежнему», но с общеармейскими званиями. Известно, что знатнейшая молодежь начинала службу в московских дворянских сотнях с чина не выше стольника. Посему В. В. Голицын, «выборным людям сказав его великого государя указ», сразу потребовал, «чтобы они, выборные люди, объявили, в каком ратном устроении пристойнее быть стольникам, и стряпчим, и дворянам, и жильцам».

Выборные, в число которых недаром включены были регулярные командиры и представители городового дворянства, приговорили младшим чинам государева двора служить не в сотнях, а в ротах. «Для лучшего устроения и крепкого против неприятелей стояния быть у них ротмистрам и поручикам… изо всех родов и чинов с головы беспременно, и между собой без мест и без подбора». Хотя дворяне должны были служить по-прежнему со своими рекрутами (с 25 дворов по человеку; обычно это были профессиональные военные холопы), они объединялись в роты (по 60 человек) и полки (по 6 рот) во главе со старшим ротмистром.

Дело было не в том, чтобы сделать из аристократической молодежи реальную военную силу (после конотопской катастрофы при Алексее Михайловиче, когда в одном сражении полегли юноши почти из всех знатных родов, никто не решился бы рисковать цветом московского дворянства), а чтобы ликвидировать последний пережиток старой военной системы, мешавшей развитию не только новой армии, но и всего государственного аппарата.

Бояре доложили решение выборных царю, тот высказал свое одобрение и предложил им всем вместе составить примерный список поручиков и ротмистров. Выборные озаботились, чтобы им был предоставлен полный список младших чинов двора, чтоб «написать на пример с головы к ротам ротмистров и поручиков». По поводу готовых списков очень беспокоились, били челом государю и боярам, что-де Трубецких, Одоевских, Куракиных, Репниных, Шеиных, Троекуровых, Лобановых-Ростовских «и иных родов в те чины никого ныне не написано из-за того, что за малолетством в чины они не приказаны, и опасно им (остальному дворянству) того, чтобы впредь от тех вышеписанных и от иных родов, которые ныне в ротмистрах и в поручиках не написаны, не было им и родам их в том укоризны и попрека».

В связи с тем, что представители самых захудалых московских родов не желали попасть в командные чины, в которых не служат аристократы, выборные просили: во-первых, чтобы государь указал впредь записывать в ротмистры и поручики юношей всех родов двора, ныне в списках не оказавшихся, «как они в службу поспеют и в чины приказаны будут»; во-вторых, указал бы великий государь представителям московского дворянства во всех службах быть «между собой без мест, где кому великий государь укажет, и никому ни с кем впредь разрядом и местами не считаться, и разрядные случаи и места отставить и искоренить».

Получив это противоречивое челобитье выборных, Федор Алексеевич выразил желание «в благочестивом своем царстве сугубого добра, лучшего и пристойного в ратях устроения и мирного всему христианскому множеству пребывания и жительства». Для реализации сего достойного стремления он собрал 12 января 1682 года патриарха с духовенством и наличный состав Думы, объявил им челобитье выборных и поддержал его весьма красноречивой речью. Федор Алексеевич выразился в том смысле, что местничество есть покушение на христианские ценности, оно разрушает любовь, плодит злобу и вражду и вообще «всеяно» в победоносное христианство дьяволом, видевшим неизменное одоление нашего «славного ратоборства», «а неприятелям христианским озлобление и искоренение».

Бог вкладывал желание искоренить местничество в государева деда Михаила Федоровича и отца Алексея Михайловича, многократно объявлявших службу «без мест». В этих случаях россияне неизменно имели успехи в войнах, дипломатии и внутреннем управлении, но, поскольку «совершенно то не успокоено по причине бывших тогда многих ратных дел», из-за местнических споров случались тяжелые поражения. Поэтому Федор Алексеевич, «последуя предков наших государских благому намерению, всегда… попечение о том имел, как бы то… пагубное дело совершенно искоренить».

Действительно, все дворцовые мероприятия его правления, начиная с венчания на царство, военные назначения и даже объявления о крестных ходах сопровождались указанием на их проведение «без мест», а то и угрозами желающим поместничать{252}. Участников крестных ходов он даже указал не записывать в разрядных книгах, чтобы «чинам от того между собой ссор и нелюбия не было». Нынешнее же мероприятие было направлено против самой психологии местничества, сидевшей крепко и проявлявшейся в самых непредвиденных случаях.

Патриарх Иоаким, безусловно, был заранее подготовлен к такому повороту событий, поскольку произнес стройную речь от имени духовенства (а говорил всегда по бумажке; речи ведущему «мудро-борцу» обычно писал знаменитый поэт и просветитель Карион Истомин). За задуманное государем замечательное «умножение любви» патриарх не находил «достойной похвалы», — духовенство могло лишь «едиными устами и единым сердцем» молить Бога о приведении столь благого намерения к исполнению. У бояр на слова царя тоже был подготовлен красивый литературный ответ (придворные литераторы явно входили в моду){253}.

При общем согласии Федор Алексеевич приказал боярину князю М. Ю. Долгорукову с думным дьяком В. Г. Семеновым принести все имеющиеся разрядные местнические книги и предложил духовенству тут же их уничтожить, объявив, что отныне все будут служить без мест, старыми службами считаться не должны под страхом наказания, «а которых родов ныне за малолетством в ротмистрах и в поручиках не написано — и из тех родов впредь писать так же в ротмистры и в поручики». Духовенство торжественно сожгло разрядные книги в сенях Передней палаты, патриарх произнес увещевание нарушителям нового постановления с угрозой «тяжкого церковного запрещения и государева гнева». В свою очередь, Федор Алексеевич изволил Думу «милостиво похвалить» и перешел от декоративной части к существенному: объявил о кодификации всех дворянских родов в родословных книгах по степеням знатности.

События и мнения

Согласно царской речи, древняя родословная книга должна была быть пополнена именами всех не вошедших в нее родственников записанных там фамилий. Не попавшие в старое родословие княжеские и иные честные роды, служившие до сей поры в боярах, окольничих и думных людях, вместе со «старыми родами», не достигшими этих чинов, но бывшими «в посольствах, и в полках, и в городах в воеводах, и в иных знатных посылках, и у его великаго государя в близости», велено было «с явными свидетельствами написать в особую книгу». В третью книгу вносились выдвинувшиеся при Романовых роды, служившие в полковых воеводах, посланниках «и иных честных чинах» и занесенные в «десятни» (списки дворян по городам) по первой статье. В четвертую книгу — городовые дворянские роды средней и меньшей статей десятен. В пятую — попавшие в московские чины из нижних (недворянских) чинов за службы отцов и свои личные; по чину они получались выше, а по знатности — ниже городового дворянства. Таким образом Федор Алексеевич надеялся преодолеть междворянскую «нелюбовь» и созданием Палаты родословных дел внес действительно крупный вклад в сплочение дворянского сословия.

В то же время, хотя «соборное деяние» об отмене местничества было торжественно подписано «самодержавною государевою рукою», архиереями и придворными, а решение объявлено указом от 12 января 1682 года{254}, современники, заносившие в свои записки самые любопытные случаи, не сочли интересным это шумное мероприятие. Не только городские, но и дворянские летописцы проигнорировали отмену местничества, вспомнив о сем случае только в XVIII веке. Даже в официальной эпитафии Федору Алексеевичу на стене Архангельского собора это мероприятие упомянуто между строительством богаделен и обновлением зданий Кремля и Китай-города. Последнее, как и отмена местничества, было в первой трети XVIII века воспринято преувеличенно. В. Н. Татищев, например, уделив тому и другому одинаковое внимание, отнесся к массовому каменному строительству при Федоре даже с большим почтением, чем к отмене местничества, которое, по его мнению, реально искоренил только Петр I.

«В Москве, — писал дедушка русской ученой историографии о царе Федоре, — хотелось ему прилежно каменное строение умножить. И для того приказал объявить, чтобы припасы брали из казны, а деньги за них платили в десять лет, по которому (указу) многие брали и строились. При нем над кирпичными мастерами был для особливого надзора Каменный приказ учрежден и положена была мера и образцы, как (кирпич) выжигать. Не меньше надзирали и за мятьем глины, но дабы кто от своей работы не отперся — велено на десятом кирпиче каждому мастеру или обжигальщику свой знак класть. Камень белый также положен был только трех размеров, мельче которых продавать и возить было запрещено, только если бы кто специально по потребности мельче привезти заказал. Для чего учрежден был особый Каменный приказ, и для производства того камня дано было довольное число денег, на которые бы, изготовя довольно припасов, по вышеписанному для строительства в долг раздавать. Но как в прочем, так и сем добром порядке за недостатком верности и лакомством временщиков припасы в долг разобрали, а денег ни с кого не собрали, ибо многим по заступничеству их государь деньги пожаловал и взыскивать не велел. И так то (строительство) вскоре разорилось»{255}.

Историк XVIII века допускает в рассказе две существенные ошибки. Размах каменного строительства в столице при царе Федоре поразил его настолько, что заставил приписать этому государю создание давно существовавшего приказа Каменных дел, который лишь расширил свои полномочия на все капитальное строительство (так же, как Посольский приказ — на все посольские дела, Разбойный — на все разбойные). Приказ не разорился, а прекрасно существовал и далее{256}, а потери казны на массовой каменной застройке Москвы окупались: Федор Алексеевич видел доход от этого дела не рублях, а в появлении защищенных от пожаров новых улиц и красивых зданий столицы (№ 892).

Со временем стали появляться все более многочисленные и многословные рассуждения об отмене местничества{257}. Но почему же современники едва заметили мероприятие, из-за коего потомки пролили столько чернил? Дело в том, что соборный акт отменял устаревший обычай. Поэтому о местничестве, хотя его рецидивы еще случались{258}, никто и не вздохнул.

Между 5 и 15 февраля 1682 года вышло царское повеление приступить к созданию шести родословных книг: «1) родословным людям; 2) выежжим; 3) московским знатным родам; 4) дворянским; 5) гостиным и дьячим; 6) всяким низким чинам». «Гербальной» было поручено ведать боярину князю В. Д. Долгорукову (тогда как работать над расширением Уложения должен был стольник князь И. А. Большой-Голицын, а далее следовала комиссия стольника князя А. И. Хованского с его «двойниками»){259}. В кровавых волнах Московского восстания 1682 года и годах последующей грызни за власть «в верхах» потонули многие благие начинания Федора Алексеевича, но Палата родословных дел, энергично занимавшаяся кодификацией дворянского родословия при царевне Софье и В. В. Голицыне, не сгинула (она и историкам дала огромные запасы источников){260}.

Резкое суждение В. О. Ключевского о «боярской попытке» в 1681 году разделить страну на «вечно» отписанные аристократам наместничества, в духе Речи Посполитой{261}, было основано на недоразумении: на одну доску с опубликованным М. А. Оболенским проектом «степеней» военных, гражданских и придворных чинов историк поставил маленькую публицистическую заметку из составленного в 1700 году церковно-полемического сборника «Икона»{262}.

Было совершенно очевидно, что русское правительство, старательно поддерживавшее шляхетскую республику и еще в 1675 году договорившееся с империей о сохранении в Речи Посполитой «аристократической децентрализации государства» (как надежной гарантии против усиления Польши), никогда не пошло бы на заведение у себя «феодализма польского пошиба». Но Ключевского не останавливали такие соображения, и заметку из «Иконы» он принял, во-первых, за исходный и основной вариант проекта чиновной реформы, а во-вторых, поверил сообщению той же заметки, что именно патриарх Иоаким остановил грядущее разделение Российского государства на уделы, а значит — предотвратил «несказанные беды, войны, и нестроения, и погубление людем».

Довольно скоро В. К. Никольский выяснил, что проект реформы светских чинов планировался в сочетании с епархиальной реформой не «великородными» боярами, а сторонниками преобразований из близкого окружения царя Федора (В. В. Голицын, И. М. Языков, Лихачевы) и вкупе с ней был отклонен усилиями патриарха. Советский историк М. Я. Волков, однако, заявил, что оценки Никольского «не всегда обоснованы, а иногда противоречивы». С помощью многочисленных передержек и домыслов Волкову удалось сделать вывод, что «при составлении проекта авторы субъективно руководствовались двумя целями. Они хотели подчеркнуть «христианскую непреоборимую силу» Российского царства и царской власти, уподобив царя Богу. Если Иисус Христос имел 12 апостолов, то царю полагалось иметь 12 наместников…».

В «Иконе», если даже признать ее ценным источником, упомянуты задуманные наместничества в Новгороде, Казани, Астрахани, Сибири и иных неназванных городах. Цифра 12 взята М. Я. Волковым «с потолка» и использована благодаря незнанию реалий царствования Федора Алексеевича. Например, 8 июня 1680 года государь очень рассердился, узнав, что придворные в челобитных уподобляют его Богу. Он объявил особый указ не писать, «чтоб он, великий государь, пожаловал, умилосердился, как Бог; и то слово в челобитных писать непристойно… а если кто впредь дерзнет так писать — и тем за то от него… быть в великой опале!» В том же указе царь сердито заметил, что являться к нему из домов, где есть заразные болезни — «бесстрашная дерзость… и неостерегательство его государева здоровья». Лучше бы, заметил государь, поздравляли с праздником и здоровья желали, а не Богу уподобляли!{263}

Но выдуманная цифра 12 неумолимо влекла М. Я. Волкова, и он продолжал: «Вторая, более прозаическая их (составителей. — Авт.) цель состояла в том, чтобы удалить из Москвы на постоянную службу еще 12 бояр»: их оставалось бы мало, причем «большая часть оставшихся в столице бояр… состояла бы… из сановников, не заинтересованных в функционировании Боярской думы». Предполагаемое удушение Думы было бы «прогрессивным», из 12 наместничеств могло бы выйти что-то вроде «губерний начала XVIII века», но сопротивление «боярской знати, патриарха и церковных властей» не позволило сбыться сим мечтам. «Сопротивление» описано М. Я. Волковым по тексту «Созерцания» Сильвестра Медведева, где обсуждаются общие причины «смут» и «мятежей» в государствах (а реформы Федора Алексеевича, которым сопротивлялся Иоаким, одобряются), но такая подмена ничего уже не добавляет к общему стилю «исследования».

Нет смысла повторять, что Федор Алексеевич настойчиво и последовательно расширял Боярскую думу, придавая ей статус постоянно действующего высшего государственного учреждения; но не замечать очевидное советские историки привыкли. Гораздо интереснее разобраться в представлении Федора Алексеевича о месте царской власти и ее отношении к церкви, тем более что эти вопросы были взаимосвязаны с самого венчания государя на царство до церковной реформы, в ходе которой он скончался.

Глава 6

ПРАВОСЛАВНЫЙ САМОДЕРЖЕЦ

Изучая взгляды россиян, историки долго опирались на неизвестно кем читавшуюся публицистику, упуская из виду главные, общепринятые народом понятия, выраженные в основополагающих государственных документах. Венчания государей на царство были наиболее торжественными официальными церемониями в России XVI–XVII веков, отражавшими наивысший уровень публичных взаимоотношений самодержца и православного люда. Тесное взаимодействие царства и священства выражалось и в действиях, и в торжественных речах главных действующих лиц. Сравнительное изучение тщательно разработанных и идеально сопоставимых чинов царского венчания заставляет обратить особое внимание на действо, подготовленное и проведенное в Кремле в 1676 году при деятельном участии Федора Алексеевича{264}.

Еще в позапрошлом веке Е. В. Барсов, выборочно сопоставив русские чины с византийскими, особо выделил чин коронации 1676 года. Он подчеркивал, что «наибольшую полноту греческого чиноположения представляет венчание царя Федора Алексеевича. После речи, в которой государь изъявлял желание короноваться, патриарх спрашивал его: Како веруешь и исповедуешь Отца, Сына и Святаго Духа? И государь торжественно читал Никео-Цареградский Символ веры. Кроме указанных знаков царского достоинства (венец, бармы, скипетр, крест, златая цепь. — Авт.), по примеру греческих царей, на него возложена была царская одежда. Миропомазание началось по приобщении патриарха, всех епископов, но до приобщения дьяконов. Кроме того, всем прежним царям по их миропомазании Святые Дары были преподаваемы не внутри алтаря, а перед Царскими вратами, где совершалось самое помазание, теперь же царь, по примеру греческих царей, введен во святилище, прямо Царскими вратами, где он приобщался тела и крови Христовой, подобно священникам»{265}.

Основы царской власти

Изменения в главном государственном акте при царе Федоре были тем важнее, что по замыслу устроителей церемонии он издревле имел в высшей степени публичный характер. Это подчеркивалось уже в пространной редакции чина венчания Ивана Грозного, которая легла в основу традиции царских чинов. В отличие от камерного характера церемонии венчания Дмитрия Внука (1498) в чине Ивана дважды подчеркивалось присутствие при действе бесчисленного множества христиан. Для их «устроения» в чине Федора Ивановича было введено «многое множество» чиновников, а в чине Марины Мнишек добавлено шесть полковников и 20 сотников со стрелецким войском.

При венчании Михаила Федоровича «многое множество» дворян и народа отмечено внутри храма и подчеркнута радость свидетелей события. При нем была также введена торжественная служба по всем храмам и монастырям государства накануне венчания. По чину Алексея Михайловича благовест во все столичные колокола начинался не перед венчанием, а с самого рассвета; всем чинам двора была предписана золотая одежда; на Ивановской площади появились иноземцы — служащие царю и представители других стран «без числа»; неисчислимое множество православных было, согласно чину, «мужского пола и женского». Все эти признаки публичности были аккумулированы в чине Федора Алексеевича, который вдобавок за два дня до торжества весьма энергично отдавал личные распоряжения по деталям его проведения.

Международная публичность венчания, фиксированная в чинах XVII века начиная с Алексея Михайловича, была подчеркнута тем, что руководили церемонией посольские думные дьяки — чиностроители (Г. В. Львов при Алексее, Г. К. Богданов при Федоре и Е. И. Украинцев при Иване и Петре). Дипломаты разрабатывали чин и, стоя «против государя» «на чертожном месте», по ходу церемонии «царскому поставлению и венчанию чин строили».

Среди главных исполнителей действа инициатива первоначально принадлежала великому князю-отцу. Иван III благословил внука на великое княжение, а митрополит, вторя ему, только подтвердил благословение. В редакциях чинов Ивана Грозного инициатива постепенно переходит к самому царю. Иван предлагает митрополиту венчать его на царство, ссылаясь на волю отца. Церемония начинается по изволению Ивана Грозного. Так же происходило венчание тишайшего богомольца Федора Ивановича. В чине Бориса Годунова не сохранилось начала, но и здесь именно царь заявляет, что его благословила и повелела быть царем царица Ирина. Поэтому Борис предлагает патриарху благословить его «по Божьей воле и по вашему избранию». Несмотря на выборы, Михаил Федорович также сам «изволил венчаться» и «велел» митрополиту начать церемонию. С большим основанием так же вел себя Алексей Михайлович, заявив, что его отец уже «благословил царством» и приказал патриарху сына на царство благословить.

Картина резко изменилась начиная с чина венчания Федора Алексеевича. К нему, а позже к Ивану и Петру, от имени всех людей обращался патриарх Иоаким, предложив венчаться и помазаться на радость подданным и для славы государства. В ответ Федор бегло упомянул, что его благословил и приказал венчаться отец. Именно патриарх Иоаким демонстративно распоряжался на коронации Федора Алексеевича и позже его младших братьев, приказывая сделать каждый шаг как духовным, так и светским лицам. Столь крупное изменение взаимодействия светского и духовного владык заманчиво без всякого исследования закономерностей эволюции чинов венчания отнести к конкретной политической ситуации: сильный и властолюбивый патриарх при юных и неспособных к правлению царских отпрысках… Однако речь идет о более важном шаге, сделанном при Федоре Алексеевиче в соответствии с развитием представлений о правовых основаниях самодержавной власти и ее функциях.

В чине Дмитрия Внука господствовало родовое начало: «Божьим изволением, — говорил великий князь, — от наших прародителей, великих князей, старина наша оттоле и до сих мест: отцы наши, великие князья, сыновьям своим старшим давали великое княжение». Очень важным было указание и на законность власти отца государя, благословляемого на великое княжение. Наследие Византийской империи как первоисточник великокняжеской власти указывалось лишь в одной редакции чина, однако именно эта мысль получила развитие впоследствии. В пространной редакции чина Ивана Грозного введение в церемонию — дополнительно к бармам и шапке Мономаха — креста, скипетра и цепи, а также миропомазания прямо связано с представлением о наследии Константинополя. Эти инсигнии зримо символизировали имперское наследие, но ни царь, ни митрополит об этом не объявляли. Только в описательной части чина пояснено значение креста, «что прислал тот греческий царь Константин Мономах на поставление великим князьям русским с бармами и с царским венцом».

Непосредственно в диалог царя и патриарха наследие Второго Рима вошло при венчании Михаила Федоровича. Удрученный целой серией избраний — Бориса Годунова, Василия Шуйского и себя самого, — юный государь ссылался на то, что царь Федор Иванович приходится ему «дядей». Михаил подчеркивал, что венчается «по прежнему нашему царскому чину и достоянию», идущему от Рюрика и Владимира Мономаха, «который превысочайшую честь и царский венец и диадему от греческого царя Константина Мономаха воспринял, почему и Мономахом наречен, от него же великие Российские государи царствия венцом венчались…».

По обыкновению, идущему с венчания Федора Ивановича, митрополит в своей речи на венчании первого Романова усилил обоснование прав коронуемого на власть. Подтвердив сказанное Михаилом, он подробно разобрал неприятные казусы с избранными царями — Василием Шуйским и Владиславом Сигизмундовичем, а также изложил печальную историю пленения отца Михаила Федоровича — Федора Никитича Романова (Филарета). Очевидный разрыв династии заставил митрополита подчеркнуть преемственность «царского чина и достояния» через Мономахов венец. «Царствия венец на главу восприми, — воскликнул митрополит Ефрем, обращаясь к Михаилу Федоровичу, — его же взыскал от древних лет великий государь Владимир Мономах, чтоб нам от вас, великого государя, от вашего царского прекрасноцветущего корня пресветлая и прекрасная ветвь процвела, в надежду и в наследие всем великим государствам Российского царства!»

Разрыв в династии решительно ликвидировал Филарет Никитич в своей речи при поставлении на патриаршество 22 июня 1619 года{266}. Он заявил сыну, что тот сидит «на престоле прародителей твоих: прадеда вашего… царя… Иоанна Васильевича… и деда вашего… царя… Феодора Иоанновича… и прочих прежде бывших царей Российских». Эта версия прямого родства вошла во все последующие царские чины вместе с высказанной Филаретом надеждой, «яко да тобою, пресветлым государем, благочестивое ваше царство паки воспрославит и распространит Бог от моря и от рек до конца вселенной, и расточенное во благочестивое твое царство возвратит и соберет воедино, и на первообразное и радостное возведет, чтобы быть над вселенной государю царю и самодержцу христианскому, и воссиять, как солнцу среди звезд».

Включение в царские чины молитвы Филарета о «собирании» земель в едином вселенском государстве (она восходит к особой молитве Бориса Годунова) было связано с резким усилением поиска корней царства — ведь границы подлежащего возвращению «расточенного» зависели от размеров наследства. Алексей Михайлович (чин венчания которого переполнен отсылками на наследие Мономаха) впервые назвал царями Рюрика и Владимира Святого, а патриарх Иосиф разъяснил, что в наследство царей входит не только Второй, но и Первый Рим: «Происходит великих государей царей российских корень и самодержавствовал в великой России от превысочайшего первого великого князя Рюрика, который от Августа кесаря, обладающего всей вселенной».

Второй составляющей корня российских государей было крещение Руси Владимиром Святым, третьей — венчание Владимира Мономаха венцом константинопольского императора. Непосредственно в связи с этим Алексей и патриарх Иосиф в два голоса характеризовали достижения Михаила Романова, который: 1) сохранил крепкое благочестие и веру; 2) устроил всем православным покой, тишину и благоденствие, благодаря чему страна при нем процвела свыше «всех великих государств»; 3) прославил свое имя среди всех великих христианских и мусульманских государей, так что друзья и недруги пожелали с ним мира, а многие народы вошли ему в подданство.

Повторяемая в чинах венчания Алексея и его детей молитва Филарета сделалась еще воинственней — слава и распространение царства во вселенной связано в ней с победой над врагами и покорением народов, хотящих войны. В чине Федора Алексеевича в этом контексте восхваляется его отец Алексей — хранитель веры, защитник церкви, хозяин государства и крепкий победитель врагов, имя которого было страшно и славно во всем мире. Так же потом в чине Ивана и Петра славился царь Федор.

Именно такими должны были быть самодержцы, претендующие на обладание вселенной, наследники Первого и Второго Рима. Но этого оказалось недостаточно! Третий Рим — Москва — считался нерушимым потому, что это было земное царство Христа. В поучении царям со времен Ивана Грозного неизменно утверждалось, что самодержец избран Богом замещать его земной престол. Царь своей душой отвечает перед Богом за спасение душ подданных. В свою очередь, патриарх всегда уподобляется пророку Самуилу, через которого Бог избирает Давида «в цари над людьми».

Ко времени венчания Федора Алексеевича в Посольском приказе была проработана и соотнесена с российскими реалиями литература о мировых монархиях{267}. Родовое начало царской власти не отвергалось, но уступило первое место ее божественному происхождению. Необходимые элементы сакрализации, как справедливо заметил Е. В. Барсов, были найдены при обращении к чинам венчания византийских императоров. Кроме того, патриарху, роль которого подчеркивалась и его громогласными распоряжениями, и похвалами ему со стороны Федора Алексеевича, было вменено в обязанность в пристойных случаю речах (сочиненных в Посольском приказе) явственно подчеркнуть божественную основу власти российских государей.

Наконец, изменилась сама формула царского венчания: Федор Алексеевич короновался прежде всего «по преданию святой восточной Церкви» и лишь затем — «по обычаю древних царей и великих князей российских». Во избежание недопонимания новая формула повторялась в чине Федора Алексеевича трижды (а в чине Ивана и Петра — пять раз). Не только слова — сама церемония зримо объясняла и оттеняла смысл формулы, что самодержец венчается «по преданию святыя восточный Церкви». Это было продемонстрировано максимально наглядно. Люди не могли не заметить, что на царском венчании распоряжается исключительно патриарх. Наконец, церемония сия проходила не на специальном месте перед царскими вратами, а в самом алтаре — царь уподоблялся священнослужителю!

Российское самодержавное царство стало на самом высоком официальном уровне Российским православным самодержавным царством. Идеологическое обоснование власти московских государей было приведено в соответствие с имперским статусом новой России, который отстаивался ее правительством на международной арене.

Царство и священство

Личные отношения Федора Алексеевича с патриархом Иоакимом чем-то напоминают роли, сыгранные ими на церемонии царского венчания. Патриарху демонстрировалось максимальное почтение, и в вопросах, относящихся к его компетенции, государь шел на уступки, которые, может быть, были для него болезненны. Так, почти сразу по вступлении на престол молодой царь выдал на расправу патриарху духовника своего отца Андрея Савинова (которого Алексей Михайлович упорно не выдавал). Вскоре Федору Алексеевичу пришлось распорядиться об ужесточении содержания в ссылке бывшего патриарха Никона, которого он лично глубоко уважал, но так требовали патриарх Иоаким и весь освященный собор Русской православной церкви, боявшиеся властолюбивого старца даже в заточении{268}.

Светские власти, по настоянию духовных, преследовали по всей стране раскольников. От них исходили распоряжения о конфискации в церквах и монастырях древних пергаменных церковнослужебных книг, о заведении против раскольников дел{269}. Федор Алексеевич не помешал Иоакиму издать патриарший указ, запрещающий чиновникам требовать от священнослужителей нарушения тайны исповеди, но Иоаким должен был своим указом запретить всему духовенству изготовлять вино и обязать духовных лиц покупать его в казенных учреждениях. Характерна формула последнего распоряжения: «патриарх… слушав великого государя указа… указал» (№ 862).

В таком остром вопросе, как церковные имущества, Федор Алексеевич, не без некоторых колебаний, придерживался буквы закона. Хотя по традиции государь утверждал жалованные грамоты, данные до Уложения 1649 года{270}, в том числе некоторые тарханные (закрепляющие иммунитет церковных владений){271}, он подтвердил вместе с боярами указ от 1 марта 1672 года об отмене тарханных грамот (№ 699, 9 августа 1677 года). 9 сентября 1677 года боярским приговором был подкреплен запрет большинству монастырей приобретать земли в Диком поле, несмотря на нужду в его освоении (№ 705).

Федор Алексеевич специально дважды запрещал сибирским архиереям и монастырям покупать, брать на оброк, принимать по вкладам или в залог деревни, земли и угодья{272}. Защита интересов казны простиралась в данном случае до мелочей. Например, 30 августа 1678 года, и так рассердившись на невыполнение сибирским духовенством запрета на приобретение земель, царь велел не давать духовным лицам ямских подвод на Сибирской дороге — а то-де их чиновникам не хватает{273}.

В делах, относящихся к его ведению, Федор Алексеевич бывал непреклонен и в большом, и в малом. Так, при экстренных денежных сборах все церковное имущество неизменно облагалось без изъятия в большем размере, чем государственное, дворцовое и частновладельческое. Патриарх Иоаким был известен симпатией к Нарышкиным и царевичу их крови Петру. Федор Алексеевич тоже любил своих братьев, имена которых уже довольно давно писались в грамотах вместе с царским именем. Однако после воцарения он запретил даже тосты за царевичей у стола самодержца и издал специальный указ о неписании их имен в грамотах и челобитных{274}. Такое воспоминание родового начала не соответствовало его представлению о самодержавии.

Вопреки грекофилии Иоакима, Федор Алексеевич разнообразными способами проявлял свое неблаговоление к грекам. И наоборот — вопреки яростному сопротивлению патриарха простер свою поддержку просвещению до открытия бесцензурной Верхней типографии, училища Медведева и утверждения «Привилегии» Академии. Впрочем, не благоволя к современному греческому духовенству, являющемуся на Русь за милостыней, Федор Алексеевич не забывал о византийской традиции, к которой обращался еще в чине своего венчания. В росписи новых государственных чинов (против которой выступил Иоаким) первый боярин как глава Расправной золотой палаты был уподоблен византийскому «доместику фем», дворовый воевода — «севастократору» и т. п.

Византийская традиция, при разделении функций светской и духовной власти, подразумевала безусловное первенство самодержца, защитника, гаранта и расширителя благочестия. Эти свои функции Федор Алексеевич принимал безусловно. На тяжелых переговорах о мире с Речью Посполитой, когда поляки грозили войной, а под Чигирином шли решающие сражения, он отказался даже говорить с ними, если не будет снята с обсуждения статья о допущении в России католического богослужения. Федор Алексеевич соглашался обсуждать судьбу Клева, Смоленска и других земель, но о вере «царь сказал, чтоб и помину не было!»{275}.

В деле просвещения святым крещением российских подданных все цари были более или менее изобретательны, однако Федор Алексеевич отличился особо. 21 мая 1680 года государь именным указом излил милости на мурз и татар, познавших истинную веру греческого закона: 1) похвалил; 2) «велел их писать княжьим именем»; 3) пожаловал в стольники (как детей аристократов!); 4) дал поместные и денежные оклады; 5) простил провинности, вплоть до дезертирства; 6) освободил от военной службы на три года (№ 823).

Результат превзошел все ожидания. 15 февраля 1681 года ядринский воевода доносил, что татары, мордва «и иных вер иноверцы многие» столь дружно познают истинную веру, что не хватает казны на традиционное денежное пожалование новокрещеным. Федор Алексеевич повелел в сем случае давать служилым людям льготу в службах, а ясачным — в податях на шесть лет. Эту меру пришлось применять и специальному порученцу, крестившему в 1681–1682 годах селенгинских, баргузинских, иркутских, нерчинских, илимских и братских иноверцев{276}.

Начало массовой христианизации господствующего слоя объединенных под крылами двуглавого орла народов побудило государя принять особые меры к упорствующим в иноверии. 16 мая 1681 года царь указал и бояре приговорили запретить басурманам владеть христианскими душами. «Ведомо ему великому государю учинилось, — гласил указ, — (что) мурзы и татары в поместьях своих и в вотчинах крестьянам чинят многие налоги и обиды, и принуждают их к своей басурманской вере, и чинят осквернение». Крепостным христианам повелевалось отныне не повиноваться иноверным хозяевам, а подати платить на государя.

Указ убивал двух зайцев сразу. Например, служилых мурз и татар, закоренелых в басурманстве, обещано было испомещать на мордовских землях. Но мордве объявлялось, что, крестившись, они освободятся от такой опасности и будут иметь налоговые льготы на шесть лет. Наконец, крестившимся мурзам и татарам всякого пола и возраста помимо поместий обещалось определенное денежное жалованье (№ 867). 24 мая того же года Федор Алексеевич усугубил искушение, повелев поместья и вотчины некрещеных отдавать их крещеным родственникам, причем некрещеных держать на постоялых дворах в Угличе, а кормить за счет крещеных. Тем, кто, не выдержав семейного нажима, «захотят сами в святую православную христианскую веру», велено было возвращать все владения (№ 870).

Эта своеобразная миссионерская деятельность оказалась столь эффективной, что к некрещеному меньшинству можно было принять действительно жесткие меры. Зимой 1682 года упорствующим в иноверии курмышским помещикам-татарам велено было объявить, что не успевшие принять крещение до 25 февраля никогда не получат назад своих поместий, отданных принявшим православие. Неизвестно, остался ли кто из феодалов-инородцев в басурманстве{277}, но российское дворянство пополнилось изряднейшим количеством родов восточного происхождения.

Церковь для великой державы

Еще В. Н. Татищев справедливо заметил, что недостаток священников, особенно владеющих местными языками, и некоторые другие обстоятельства делали массовое крещение само по себе малополезным. Но наряду с описанными мерами Федор Алексеевич задумал осуществить обширную церковную реформу, призванную закрепить и углубить первоначальные успехи. Солью ее было более чем четырехкратное увеличение числа архиерейских кафедр и придание новой системе епархий иерархического строения в духе готовившейся одновременно реформы государственных чинов. Огромная Российская держава, протянувшаяся от Балтийского моря до Тихого океана и от моря Белого до Каспийского, имела почти такую же церковную иерархию, как старое Московское царство. Страна настоятельно требовала нового церковного управления, соответствующего ее новым масштабам. Архиереи отказывались верить, а царь настаивал, что сохранение и умножение православия прямо зависят от обновления высшей духовной власти.

В самом деле, так называемые никонианские реформы проводились сверху, силами высшего духовенства (об руку со светскими властями), тогда как священники, особенно сельские, в значительном числе не понимали и не принимали их, возмущая паству против властей или присоединяясь к протесту прихожан. В Поморье страшный разгром царскими стрельцами Соловецкого монастыря не угасил дух сопротивления. Дон, Нижнее Поволжье, Урал, Сибирь, да и более близкая юго-западная граница были неведомо чьими: раскольничьими, никонианскими или (по незнанию) не присоединившимися ни к кому. Староверы гнездились даже в столице, разве что не выходя на демонстрации; впрочем, на Богоявление 1681 года некий старовер Герасим Шапочкин влез на Ивановскую колокольню в Кремле и разбросал оттуда «воровские письма на смущение народа»{278}.

На все необъятное пространство страны приходилось, вместе с патриархом, 17 архиереев (девять митрополитов, шесть архиепископов и только один епископ). Федор Алексеевич, вслед за Симеоном Полоцким (готовившим решение Большого церковного собора 1666–1667 годов против Никона и староверов), был убежден, что истинный корень раскола — в невежестве народа, а также в буйстве низшего духовенства. Следовательно, необходимо было кардинально усилить духовное просвещение и укрепить духовный меч. Вместо непонятно как расположенных, различных по площади и населенности епархий, подведомственных, несмотря на отдаленность, непосредственно московскому архипастырю, Федор и его единомышленники разработали стройный проект подчинения патриарху 12 митрополитов и, в значительной степени через последних, 70 архиепископов и епископов. Впрочем, этот проект вскоре начал претерпевать изменения.

Указ 1681 года о епархиальной реформе (№ 898) был разработан самым тщательным образом, при использовании карты новейшего подворного описания и административного деления страны, значения городских центров (в соответствии со списком наместнических чинов), с учетом политико-этнографических соображений и данных о движениях староверов. Обязательно предусматривалось не только подчинение каждой епископии, но и источники ее содержания. Например: «На Костроме. А во удовольствование дать ему (епископу) Воздвиженский монастырь, а за ним 114 дворов; Шеренский монастырь, а за ним 52 двора; Ширтольский монастырь, а за ним 37 дворов; всего 229 дворов».

Указ гласил, что Федор Алексеевич по совету с патриархом «изволил для украшения святой Церкви и для спасения и просвещения христиан быть и именоваться архиереям по степени, и каждому архиерею иметь в своей епархии епископов, подвластных ему, а святейшему патриарху, отцу отцам, иметь многих епископов, как главе и пастырю». По указу, конкретно патриарху подчинялось 10 епископов: в Костроме, Галиче, Звенигороде (без епархии, для управления делами), Севске, Туле, Белеве, Темникове, Бело-озере, Арзамасе и Ливнах. Митрополиту Великоновгородскому были подведомственны епископы в Великих Луках, Городце, Колмогорах, Олонце, Ваге. Митрополиту Казанскому — в Симбирске и Уфе. Митрополиту Сибирскому — в Томске, Енисейске, на Лене (содержание за счет государя). Митрополиту Ростовскому — в Угличе, Устюге Великом. Митрополиту Псковскому — в Торопце. Митрополиту Смоленскому — в Брянске, Вязьме. Митрополиту Тверскому — в Кашине. Митрополиту Вятскому — в Соли-Камской и Кунгуре. Митрополиту Нижегородскому — на Алатыре. Митрополиту Рязанскому — в Тамбове, Воронеже и Муроме. Митрополиту Белгородскому — в Курске.

В этот список вошли остатки первоначально предложенной царем генеральной росписи епархий (отличавшейся еще и тем, что вместо одной из отмеченных митрополий сохранялась старая Астраханская с епископами на Тереке и в Самаре). Из первоначального плана были вычеркнуты епископии во Владимире, Переяславле-Залесском, Путивле, Туле, Белеве, Кашире, Калуге, Серпухове, Можайске, Лухе, Юрьеве-Польском, Каргополе, Кевроле и Мезени, Кольском остроге, Чаронде, Свияжске, Чебоксарах, Уржуме, Тереке, Самаре, Верхотурье, Тюмени, Даурах, Ярославле, Тотьме, Пошехонье, Соли-Вычегодской, Гдове, Дорогобуже, Вязьме, Старице, Яренске, Кайгородке, Балахне, Шацке и Ряжске. В конце концов осталось 7 архиепископов и 20 епископов при 12 митрополитах. Но и это встретило упорное сопротивление патриарха и архиереев.

Царь не учел, что высшие интересы церкви и государства — это одно, а оказаться вместо одного из 17 архиереев одним из многих десятков (с минимальным шансом повыситься в сане, ибо митрополитов было всего девять), разделить управление (и доходы) огромных епархий даже с подчиненными епископами — это совсем, совсем другое. Главой сопротивления стал патриарх, долго рассматривавший проект без комментариев: ведь подчинение епископов митрополитам (если мыслить в старинных феодальных категориях) умаляло его власть. Только 15 октября, в ответ на письменное требование государя, Иоаким обещал, «моля всех владык», утвердить проект на соборе{279}.

Церковное собрание работало в ноябре 1681 года. Государев указ, так и не вступивший в силу, несмотря на переделки, датирован 24 ноября. Соборное постановление по предложениям государя, составленное от имени Иоакима, — ноябрем{280}. Федор Алексеевич именуется в нем, по праву государя, «истинным благочинного делания попечителем», но сколь отличается этот документ даже от усеченных предложений царя! Ключевая проблема была потоплена среди комплекса вопросов, «которые требуют исправления».

Вместо постановления об общей епархиальной реформе Иоакимом со товарищи было сказано, что «архиерейское вновь прибавление потребно и нужно для того, что Сибирская страна пространна и в ней множество народа», а среди него полно нехристей и раскольников. В качестве возможных епархий бегло названы еще Путивль, Севск, Галич и Кострома, страдающие от распространения раскола без архиерейского надзора. В первом пункте постановления говорится о желании царя иметь под митрополитами епископов, «а святейшему патриарху, отцов отцу, иметь многих епископов, как главе и пастырю; а в которых градах быть епископам, и от чего им иметь довольство, и то предложено именно». Но что «именно» — не сказано. Зато царю четко дан отрицательный ответ: иерархии среди епархиальных архиереев быть не должно «для того, чтобы в архиерейском чине не было какого церковного разногласия, и между собой распри, и высости». Новые епархии устраивать допускалось, но в прямом подчинении патриарху и весьма ограниченном числе.

После долгих уговоров участники собрания высшего духовенства (в нем не участвовали архимандриты крупнейших монастырей) согласились «учинить» архиепископии в Севске, Холмогорах, Енисейске и Устюге, епископии в Галиче, Арзамасе, Уфе, Тамбове, Воронеже, Волхове, Курске, а Вятскую епископию сделать архиепископией. Это вынужденное согласие означало лишь, что архиереи слишком осторожны, чтобы наотрез отказать даже столь негневливому государю; но засим они умыли руки, отнюдь не собираясь выполнять принятое решение.

Владыки просят караул

Сорвав епархиальную реформу, архиереи лишили смысла второй важнейший вопрос царя, письменно заданный собору: о «неразумных человеках», отколовшихся от церкви. Вместо просвещения и разумного попечения о пастве архиереи посчитали необходимым, чтобы Федор Алексеевич указал ужесточить борьбу с расколом всей силой светской власти. Духовные владыки потребовали «отсылать к градскому (светскому) суду» и казнить староверов, вменить преследование раскольников в обязанность всем воеводам, приказным людям, помещикам и вотчинникам, указать местной администрации «по посылкам архиерейским» направлять против раскольников воинские команды.

В архиерейском постановлении пересказан третий вопрос-предложение Федора Алексеевича относительно богатых монастырей, в которых, вопреки воле вкладчиков, нет богаделен и больниц. Несмотря на искажения, вполне прочитывается царское недоумение: не от того ли «монашеское крепкое житие упразднилось?» В ответ архиереи предложили свирепые меры наведения порядка среди иноков, вплоть до устроения специального монастыря-тюрьмы для «бесчинников», просили выделить дворян-приказчиков для управления вотчинами женских монастырей и обещали устроить новые гонения на вдовых попов, живущих у добрых людей…

В просьбе царя озаботиться поставлением священников в православные районы за шведской и польской границами архиереи не отказали — при условии, что делегаты от соответствующих общин доберутся до них с удостоверяющими их потребность документами. Не отказал патриарх со товарищи и в просьбе снять из «Чиновника», по которому принимали присягу служилые люди, самые «страшные и непрощаемые клятвы, которые к тем делам и неприличны». Вместе с тем царю было заявлено, чтобы он сам «указал отставить церковные казни… и вечною смертью их не убивать», а «изволил тем людям наложить свой государев указ, прещение и страх по градским законам».

В шестом и седьмом предложениях Федор Алексеевич заботился о сохранности и наилучшем использовании святых реликвий Успенского собора и своей дворцовой Благовещенской церкви. Архиереи ответили индифферентно: «то должно чиниться по воле великого государя». Восьмое предложение — заделать двери в монастыри из мирских домов — прошло без обсуждения. Известная уже нам идея устроения богаделен и госпиталей «от его государевой казны» также прошла без обсуждения. Архиереи потратили на этот вопрос едва ли больше времени, чем на следующий, десятый по счету: о запрещении нищим побираться в церкви во время службы. Предложение за номером одиннадцать — чтобы церковнослужители не застраивали для личных нужд земли, отведенные под кладбища (интересно, что именно государь заботился об этом), — архиереи сами рассматривать не стали и отослали в Земский приказ. Зато они согласились, что в праздники нельзя пускать прихожан в храмы с едой и питьем. Они также согласились ограничить строительство пустыней, но опять-таки потребовали для этого государева указа.

Вообще тон Федора Алексеевича и духовных владык сильно различается. Царь считал, что «простолюдины, не ведая истинного писания», принимают множество всяких тетрадок, столбцов и прочей неформальной литературы, свободно ходившей по Москве и продававшейся на Спасском мосту, за истину, и предлагал за пунктом четырнадцать их «остерегать», а рукописи «свидетельствовать с Печатного двора». Собор же предложил отрядить светского и духовного чиновников с «караулом стрельцов», чтобы таких людей хватать и в Патриаршем приказе им «чинить смирение, смотря по вине, и имать пени по рассмотрению».

С пятнадцатым предложением — бесплатно заменять на казенном Печатном дворе все книги старой печати, продаваемые в Москве, на новые — архиереи согласились. Наконец, на шестнадцатый пункт, в котором царь указал на множество «палаток и деревянных амбарцев», самочинно превращенных в Москве в часовни и собирающих по праздникам множество народа, архиереи отвечатили: «Чтобы в (тех) часовнях святым иконам быть, которые близко (от) караулов».

Да, во второй половине XVII века верхи Русской православной церкви, к великому ее несчастью и вопреки воле многих верующих, упорно стремились спрятаться за «караул» и вполне закономерно превратились в начале следующего столетия в духовный департамент военно-полицейской империи. Как ни печально, даже столь истово благочестивый монарх, как Федор Алексеевич, пришелся им не ко двору. Именно патриарх Иоаким возглавил оппозицию ему, провалил и извратил реформу гражданских и церковных чинов. Опасаясь, что царевич Иван Алексеевич может способствовать продолжению курса единокровного и близкого с ним по образованию брата, архипастырь стал видным членом заговора, приведшего «в тот же час» после смерти Федора на неостывший престол Петра. Воистину, высшие иерархи сами напрашивались на дубину своего ставленника и избранника!

Кончина преобразователя

Автор эпитафии царю Федору в Архангельском соборе не преувеличивает, что смерть великого государя в разгар реформ была трагедией для России. Мы видели, сколь много полезного для страны царь задумал и энергично реализовал в области просвещения и налогообложения, военного, гражданского и церковного строительства. Древняя мудрость гласит: не суди о человеке только по тому, как он жил, — сначала узнай, как он умер. Дела, которыми был занят государь в месяцы, недели и дни перед смертью, лучше всяких рассуждений позволяют нам понять глубину убеждений и силу характера самодержца-реформатора.

Даже смертельно больной, Федор Алексеевич не сдавался. У него были и другие советники среди духовенства, кроме постоянно пребывавших при дворе архиереев. Государь, например, часто приглашал к себе знаменитого строителя Флорищевой пустыни Илариона, останавливавшегося в Москве в доме своего родича, художника Симона Ушакова. Этого подвижника царь поставил во главе архиепископии Суздальской и Юрьевской, преобразованной по его плану в митрополию{281}. Известный независимостью взглядов архиепископ Суздальский и Юрьевский Маркелл был поставлен в «новоучиненную митрополию» Псковскую и Изборскую. Архиепископ Симеон на своей смоленской кафедре стал первым митрополитом. Последняя, «без мест» разрядная книга царствования Федора, оставшаяся в черновике, сообщает, что 5 февраля 1682 года архимандрит Сергий из далекого Новоторжского монастыря стал архиепископом Тверским и Кашинским (кафедра пустовала). Сразу по поставлении по царскому указу боярин князь Ю. С. Урусов со свитой проводили нового владыку к Федору Алексеевичу{282}.

На следующий день Федор Алексеевич вновь напомнил духовенству «о делах, которые требуют исправления, вначале к ограждению святыя Церкви, а потом христианам на распространение, противникам же церковным на искоренение». Царь писал, что начало его делу положено: патриарх с освященным собором «соизволили» (то есть дали согласие) поставить митрополитов и архиепископов по степеням, «так, как в том его царском возвещении написано». Раз епархии утверждены, следует «на умножение хвалы Божией именоваться им, архиереям, теми городами, которые в его царской державе имениты суть», соответственно первым чинам наместников, а «того не исполнено»{283}.

С точки зрения того, как исполнялись желания Федора Алексеевича русскими иерархами, показательна история с Никоном. Несмотря на то, что «многие соборы у архиереев были, чтобы его, Никона, оттуда из (Ферапонтова. — Авт.) монастыря не брать», государь настоял на своем и разрешил Никону вернуться в Новоиерусалимский монастырь. Никон скончался по дороге и по указанию патриарха должен был быть погребен как простой монах. Трудно поверить, что Федор Алексеевич лично участвовал в похоронах (хотя об этом пишет современник), но царь решительно потребовал, чтобы Никона поминали как патриарха. Архиереи отказались наотрез, тем более что Никона осуждал Большой собор с присутствием восточных патриархов. Тогда государь обратился к последним: Никон был реабилитирован грамотами патриархов Иакова Константинопольского, Парфения Александрийского, Неофита Антиохийского и Досифея Иерусалимского. Мнения русских иерархов больше не требовалось, при этом задолго до получения грамот государь приказал погребать и поминать Никона как патриарха{284}.

Федора Алексеевича особенно интересовали епископы для Даурского, Нерчинского и Албазинского острогов: им грозила беда. Еще 27 января он двинул Казанский полк (армию) в Симбирск под командой боярина П. В. Большого-Шереметева. 29 января «сказано по указу великого государя строить города в Дауры, и в Селегинский, и в Болбожинский, и Сибирским полком на китайцев думному дворянину Кириллу Осиповичу Хлопову, а с ним велено быть всем Сибирской земли городов всяким служивым людям конным и пехоте». Царь не собирался позорно отдавать Амур, как сделали его преемники; он желал иметь там твердое государственное присутствие, невозможное, когда «в тех дальних местах христианская вера не расширяется». Кстати, он вспомнил и о других землях, остающихся в церковном забросе. «Прибавить архиереев» требовалось в Путивле, Севске, Галиче, Костроме «и в иных многих местах», доселе как будто отданных в распоряжение староверов.

Любопытно, что Федор Алексеевич общался с патриархом письменно, хотя лично встречался с Иоакимом и членами освященного собора 19 января (на пиру после приема крымских послов), при наречении своей невесты 12 февраля, на «действе Страшного суда» 19 февраля, на приеме 21-го, «у стола» 23-го и на именинах царевны Евдокии 26 февраля. При этом царь упорно добивался назначения одного архиерея за другим. 12 марта первым архиепископом Вятским и Великопермским стал Иона, а Великоустюжским и Тотемским — Геласий (монах из-под Новгорода). За поставлением по указу государя следили боярин князь Ю. С. Урусов, думный дворянин И. П. Кондырев (известный воин) и посольский думный дьяк Е. И. Украинцев. 19 марта первым архиепископом Холмогорским и Важским стал Афанасий (знаменитый книжник). При поставлении присутствовал боярин князь И. Б. Троекуров с товарищами. 24 марта игумен Галичского Городецкого монастыря Леонтий стал первым епископом Тамбовским — под наблюдением Ю. С. Урусова с компанией царских представителей. 2 апреля первого епископа получил Воронеж — Митрофана, прежде игумена Унженского монастыря. За исполнением царского указа проследил боярин князь И. Б. Троекуров.

Сам царь к этому времени уже почти не вставал. Но он еще возвел в боярский чин будущего полководца А. С. Шеина и «пожаловал в комнату» кончившего жизнь на плахе во время Московского восстания того же 1682 года боярина князя И. А. Хованского. 15 апреля Федор Алексеевич, как и обещал архиереям, переложил в уже изготовленный новый ковчег Ризу Господню (подарок иранского шаха). 16-го числа он в последний раз вышел из комнаты — к заутрене в Успенский собор на праздник Светлого воскресения. Двор сопровождал его в новых золотых кафтанах европейского образца.

23 апреля в палатах патриарха пировали: среди гостей были князья В. В. Голицын и В. Д. Долгоруков. А на окраинах Москвы, собираясь «в круги» по казацкому обычаю, подхваченному в походах, кричали о невозможности терпеть «тяжелоносия» от своих полковников лучшие пехотные полки русской регулярной армии. В тот же день, хотя и сомневаясь, что можно сыскать правду, они договорились всем вместе бить челом на одного — самого закоренелого в злодействе — полковника Семена Грибоедова.

Разрядная книга беспристрастно записала, что Федор Алексеевич все же получил стрелецкую челобитную 24 апреля и указал: «Семена послать в Тотьму, и вотчины отнять, и ис полковников отставить». Это было последнее распоряжение умирающего царя. Следующая запись гласит, что «апреля в 27 день, грехов ради всего Московского государства» (так!) Федор Алексеевич умер{285}.

Полковник был посажен в тюрьму и… через сутки выпущен. «Во всех полках тайно начали мыслить» о подготовке общего восстания. Известие о смерти Федора и воцарении «того ж часа» Петра означало, что многие из тех, кто в эти дни беспечно плетет интриги во дворце, вскоре полетят «с Верху» на копья и будут «в мелочь» изрублены, патриарх едва избежит смерти во время бунта староверов и чудом спасется благодаря царевне Софье. Но это уже другая история.

Глава 7

ДВОРЦОВЫЙ ПЕРЕВОРОТ

Юного Петра посадили на трон, разумеется, не для того, чтобы он самостоятельно правил (этого и не произошло). Но кто конкретно и почему это сделал? Письменные источники об этом молчат или отвечают крайне уклончиво. Однако мы можем разобраться в деталях происшедшего в Кремле 27 апреля 1682 года, восстановив события по всему комплексу косвенных улик.

Эти слившиеся воедино (с разрывом, по разным данным, от 15 до 45 минут) события: смерть царя и неправедное воцарение отрока, — буквально взорвали уже изобиженную царедворцами во время болезни Федора и забурлившую Москву. Судорожные попытки победителей в придворной борьбе удержать захваченную власть лишь приближали третье неизбежное событие: 15 мая 1682 года, после тщательной подготовки, все стрелецкие и солдатские полки московского гарнизона с развернутыми знаменами и барабанным боем вошли в Кремль, ведя за собой несметные толпы москвичей. «Изменники-бояре и думные люди», которые, в противность воле государя, угнетали народ и извели доброго царя, полетели из дворцовых окон на копья.

Свидетельства и документы, раскрывающие суть трех взаимосвязанных событий, составляют многие тома и по содержанию часто несопоставимы друг с другом. Изложить дело, завершившее царствование Федора Алексеевича, кратко и внятно мы можем, воспользовавшись приемом исторической реконструкции, восстановив живые картины и ход мыслей героев по всем имеющимся материалам. Эта работа значительно более трудоемка и выглядит не вполне убедительно, поскольку логика всех мыслительных операций скрыта от читателя и даже коллеги, погрузившиеся в источники той эпохи не столь глубоко, затруднились бы пройти тем же путем (тем более что многие источники впервые найдены в архивах).

Зато результат реконструкции, за честность которой автор отвечает своим добрым именем, предельно краток и нагляден. К тому же желающие всегда могут обратиться к указанным в примечаниях исследованиям и источникам, попытавшись подтвердить или опровергнуть свое впечатление от прочитанного в этой книге.

Трапеза у патриарха

Итак, 23 апреля 1682 года в Крестовой палате у патриарха Московского пировали. Неподалеку, в Теремном дворце, тихо умирал царь Федор Алексеевич. За столом, не забивая себе голову призором над ближними и дальними епархиями великого Российского государства, были все до единого, старые и новопоставленные митрополиты, архиепископы и епископы. Не слишком богатые — поелику патриарх Иоаким не терпел в подчиненных роскоши — мантии архиереев служили хорошим фоном для золотых, серебряных и цветных усыпанных драгоценностями кафтанов избранных государственных деятелей.

Влиятельнейший политический советник государя, мастер международной интриги боярин князь Василий Васильевич Голицын{286}, памятуя о нелюбви патриарха к коротко стриженным волосам и бороде, держался скромно и тихо беседовал с владыками на чистом русском наречии, старательно избегая модных латинских, немецких и французских выражений. Не считая того, что на украшавшие его кафтан драгоценные камни можно было купить кавалерийский полк, старания опытного дипломата выглядеть заурядным боярином были почти успешны; одно выдавало его с головой — князь не пил водки!

Предосудительное поведение коллеги по Думе не слишком огорчало добродушного князя Владимира Дмитриевича Долгорукова. Он понимал опасность распространения столь тлетворного обычая, поелику возглавлял в свое время Кабацкий приказ — золотое дно государевой казны. Причуда Голицына даже забавляла князя, как и склонность того блистать богатством напоказ. Сам Долгоруков держал состояние в конных заводах — и эта страсть к лошадям делала его лучшим другом царя Федора Алексеевича. Единомышленники уже добились многого: породистые кони не только разволились по всей стране — они вошли в моду, стали при дворе едва ли не главным предметом праздных разговоров, заносчивой гордости и скрытой зависти.

Третий приглашенный патриархом царедворец, окольничий Петр Тимофеевич Кондырев, получил свой чин и весьма почетную должность судьи Царицыной мастерской палаты во многом благодаря брату Ивану, величайшему специалисту по коневодству и выездке. Петр Тимофеевич на пиру выглядел скорее как сопровождающий Долгорукова. Четвертый гость, думный дьяк Посольского приказа Емельян Игнатьевич Украинцев, как бы для равновесия держался ближе к Голицыну, который и без определенной должности был душою наиболее тайных и смелых дипломатических планов царствования.

С молитвой гости благочестиво выпивали и закусывали, наслаждаясь свежим весенним воздухом из раскрытых окон и не ощущая разносимого им беспокойства. Тем временем на окраинах Москвы, в опоясывавших столицу стрелецких слободах и чуть более дальних солдатских казармах на Бутырках, зрел бунт. Вся надежда служилых была на государя. Но царь умирал, и, пользуясь его болезнью, приближенные, быстро забывшие политику Федора Алексеевича, более стараясь народ удержать в повиновении страхом, нежели праведной любовью. Во дворце и всем государстве многое пошло наперекосяк. Даже войска, посланные отучить китайцев соваться к нашим рубежам, топтались на месте…

Князь Голицын, поднимая за здоровье патриарха Иоакима кубок мозельского, размышлял о том, что реформы великого государя зашли слишком далеко и будут, несомненно, остановлены. Лучшая часть знати явно готова была выступить за младшего царевича Петра и, посадив на трон мальчонку, устроить дележ власти. Умного и когда надо решительного царя Федора было жаль. В каком-то смысле это был идеальный монарх, философ на троне. Но эта страница почти закрыта. Готовясь броситься в новое море интриг, в котором гостеприимный хозяин-патриарх станет важным ориентиром, князь испытывал приподнятое чувство.

Не блиставшему, подобно Голицыну, тонкостью ума боярину Долгорукову было грустно и тревожно. Умирающий царь был его другом, да и почти взрослый царевич Иван вызывал симпатию. Но воцарение Петра уже было решено на семейном совете влиятельнейшего рода Долгоруковых, контролирующих военные ведомства. Об этом же сговорились между собою многие первые фамилии государства. Сегодня, вот, патриарх со всеми архиереями явственно дает понять, что крестоцелование юному Петру вместо совершеннолетнего Ивана пройдет гладко, что духовенство все как надо устроит, вроде это и не переворот, а законное завещание Федора Алексеевича.

С гневом думал боярин Владимир Дмитриевич о всесилии палатных предстателей, постепенно окруживших больного царя плотным, непроницаемым кольцом. Конечно, то были не настоящие временщики, захватившие правление, а лишь влиятельные и доверенные ближние люди государя, выдвинувшиеся по дворцовому ведомству — отличившись расторопной помощью царю в управлении его личным хозяйством. Кто из них первый, кто последний — сказать сложно.

На вид главнейшим был боярин и оружничий Иван Максимович Языков. Сей «глубокий прежде площадных, потом и дворцовых обхождений проникатель» в августе 1680 года получил в распоряжение Оружейную, Золотую и Серебряную палаты. С февраля 1681 года еще один Языков — Павел Петрович — возглавил дворцовый Казенный приказ, в начале 1682 года перешедший в ведение М. Т. Лихачева. А еще один Лихачев — Иван Афанасьевич — заступил судьей в Большой Дворец. В начале 1682 года Языков был уже боярином, Лихачевы же, хоть и не имели думных чинов, реально оказались ближайшими друзьями и комнатными советниками государя.

Со стороны выглядело так, что именно Языковы с Лихачевыми сокрушили власть Милославских (родичей царя Федора по матери) и Хитрово (господствовавших в дворцовом ведомстве). И как было не сомневаться в силе временщиков, когда именно с их помощью государь, без всякого смотра невест и вопреки яростному противодействию своего дяди И. М. Милославского, женился в 1680 году на полюбившейся ему девице Агафье Симеоновне Грушецкой?! Как было не увериться, что именно Языковы и Лихачевы «положили жестокую бразду» кланам Милославских и Хитрово, едва ли не изгнав их из дворца, когда 15 февраля 1682 года Федор Алексеевич чуть ли не тайком, без обычного чина и при запертом Кремле, женился вторично — на Марфе Матвеевне Апраксиной, дочери дворянина незнатного, зато свойственника И. М. Языкова?!

На деле все, конечно, было сложнее. Простодушный Владимир Дмитриевич Долгоруков, в отличие от более активных сородичей избегавший бремени государственной власти и лишь недолго в 1681 году руководивший Разбойным приказом, не был зациклен на политических расчетах, но даже он подозревал, что Языковы, Лихачевы и Апраксины были лишь «сильным орудием» более могущественных лиц светского и духовного звания. Голицын же был в этом совершенно уверен. Симпатию между коалицией вокруг Долгоруковых и патриархом Иоакимом, задолго до смертельной болезни Федора собравшем и державшем в Москве всех, включая вновь назначенных в горячие точки, епархиальных архиереев, острозрительный князь Василий Васильевич Голицын проницал насквозь.

Отступление историческое

О причинах разорения и погибели царств

В России многих тогда волновал вопрос о сохранении внутреннего мира: повторения Смуты не хотело подавляющее большинство, а власти к тому же были весьма (едва ли не более всех в Европе) удручены уроком Английской революции. Большинство летописцев и историков размышляло, отчего это одни государства приходят к падению, а другие обращаются великими державами. Не растекаясь мыслию по древу, ознакомимся с общим взглядом на проблему просвещенного историка Сильвестра Медведева, изложенным в его «Созерцании» гражданской смуты в столице в 1682 году.

Отнюдь не желая проводить аналогий, ограничусь простым, по авторскому порядку, перечислением тезисов мыслителя, считавшего, что история есть коллективная память человечества. Как лицо без памяти недееспособно, так и общество без опыта истории безумно и аморально. Правда, историческое знание опасно и далеко не всегда оптимистично. Однако человеку разумному, созданному Богом для познания мира, интересоваться историей столь же свойственно, как смотреться в зеркало:

От него можешь бело-черно знати

И яко тебе будет умирати.

Итак, прежде всего людей охватило отчаяние от «неправд и нестерпимых обид» в «неполучении правых дел», рождался гнев «на временщиков, и великих судей, и на начальных людей, что мздоимством очи себе послепили». Увы, «мзда ослепляет очи и премудрых». Узкий круг царских ближних предстателей, презрев идею совета со многими, особенно искусными и мудрыми людьми, принялся вымышлять «всякие новые дела в государстве, и чины в даянии чести, и суды иночиновные в гражданстве покусился вводить, иноземным обычаям подражая».

Забыв истину, что «во многом совете спасение», новые правители, сами «мелкие люди», запустили ужасный процесс: напрасные смерти видных людей, вызывающие «великую молву и смущения»; ненавистные гражданские законоположения; «добрых обычаев смущение, а мерзких прозябание». Как итог — «великие будут сеймы многонародные и частые» на пагубу вельможам, боярам и начальникам. «Подданные восстанут против правителей своих за то, что сердца их опечалены и тоскою наполнены».

Попытки мудрых вельмож успокоить страну провалятся; «казна истощится». Государство разоряется, когда «начальники больше печалятся о корысти своей и о достоинстве над иными честью, нежели о добром деле всего государства». За междоусобием в верхах крадется смута, «а за смутою погибель государству последует: ибо из малой искры огня великий пламень происходит!»{287}.

Мудрые говорят о пагубности заведения в стране иноземных обычаев: будь то государственное право, организация и управление — или просто одежда, обувь, пища и питье. Ликург, запретивший спартанцам любые заимствования, «то не для того делал, чтобы у иноземцев чести унимать или чтобы их ненавидеть — но чтобы… в обычаях и делах оного государства не была бы перемена». В особенности речь о заимствованиях убыточных: за потерей богатства следует «хотение приступиться до чужого имущества… И за таким делом смущение и мятеж происходит в государстве, а после — разорения царств».

«Удобно слава государства того погибает, где владеют злоба, неправда и хитрость в лукавстве. Того ради всякие властители всяких государств зело должны беречь то крепко, чем бы целость государства своего содержать могли и себе бессмертную славу на веки оставили». В России же сбывается пророчество Исайи от Господа: «поставлю юношей князьями их и ругатели обладают ими»!

В самом деле, задает вопрос историк вместе с гласом народа: «Как можно содержать в мире многое множество людей, не возъимев в судах правосудства?! Если того не будет — от таких правды устраняющихся дел как в иных прежде государствах велия изменения были, так и здесь конечно некое изменение в государстве произойдет!» Альтернатива правосудию — неправедный страх. Удержит ли он народ в покорности? Забыли, пишет в гневе Медведев, мудрых совет: «Бойся того, кто тебя боится. Ибо кого боятся — того обще ненавидят, а кого ненавидят» — тому готовят погибель.

* * *

Шум за окнами Крестовой палаты тем временем усиливался. Караул, на который возлагал превеликие надежды патриарх Иоаким — лучшие пехотные полки русской армии, весь регулярный состав московского гарнизона — «не возмогая» более терпеть грабеж, порабощение и лютое мучение от своих полковников, прислал в Кремль единую делегацию с требованием примерно расследовать преступления одного полковника. Сомнительно, чтобы участники пира у патриарха уяснили детали случившейся смуты, тем паче, что и современники передают события 23–24 апреля несходно{288}.

Опустив красочные описания деяний героев и жутких преступлений полковника Грибоедова, можно заключить, что избранные всеми полками делегаты рвались со своей челобитной во дворец к государю. Начальство Стрелецкого приказа во главе с суровым старцем Ю. А. Долгоруковым и действовавший от царева имени Языков пытались заковать их в железа и примерно казнить кнутом. Власти не учли, однако, существенной детали: охрану Кремля тоже несли стрельцы, и кроме поддержанных горожанами участников волнений иной реальной военной силы в столице не было.

В результате челобитчики прошли-таки во дворец и говорили с государем, вышедшим «к переграде» (отделявшей на лестнице от Боярской площадки личные покои царской семьи — «Верх» — от общих палат и переходов). По всем версиям, Федор Алексеевич немедля велел провести над Грибоедовым строгое расследование. Оно состоялось, несмотря на яростное сопротивление Языкова — коего не случайно обвиняют резче, чем руководство Стрелецкого приказа.

24 апреля 1682 года, как мы уже знаем, в разрядных книгах было записано последнее распоряжение умирающего государя, которое в корне меняло ситуацию: «Семена послать в Тотьму, и вотчины отнять, и ис полковников отставить». Царь четко указал, на чьей стороне правда и столь тяжко преступление неправедного начальника. Но указ этот не был объявлен. Грибоедова подчеркнуто скоро выпустили из тюрьмы.

А 27 апреля патриарх Иоаким благословил беззаконие такого размаха, такой степени цинизма, что государство содрогнулось, зашатался трон и только «зазорное лицо», теремной цветок, слабая девица царевна Софья противопоставила разразившейся гражданской буре острый государственный разум и несгибаемую волю{289}.

Всенародно и единогласно

От этой знакомой до боли формулы бывшим гражданам Страны Советов делается не по себе. Одно упоминание, что по общепринятой версии именно так, «всенародно и единогласно», был в обход старшего брата и законного наследника 16-летнего Ивана Алексеевича избран на престол 10-летний царевич Петр Алексеевич (в будущем предпочитавший именоваться Петром Первым, Великим или попросту Отцом Отечества), должно, по здравому рассуждению, сказать нам достаточно о захвате власти в России 27 апреля 1682 года{290}.

Истинный ход событий был прост. Днем 27 апреля 1682 года, между 12-м и 13-м часом после рассвета, в Кремле произошел дворцовый переворот. Трапеза 23-го числа у патриарха стала зримым признаком объединения вокруг Иоакима подавляющего большинства аристократов и придворных чинов. При первом известии о кончине государя — с указанием времени коей даже официальные источники путаются — духовенство окружило маленького Петра, коему тут же без рассуждений присягнули «бояре, окольничие, и думные, и ближние люди».

Одновременно заранее определенные лица привели к кресту представителей нижних дворцовых чинов и служащих центральных приказов, опечатали Большую казну, Казенный двор и мастерские палаты. Особое внимание было обращено на то, чтобы «уговорить» к присяге московский гарнизон, начиная, естественно, с дежурившего в Кремле стрелецкого полка А. Карандеева. С помощью духовенства, крестоцелование гвардейских полков началось успешно, и только некоторое время спустя, в удалении от энергичного патриарха, процесс принятия присяги младшему царевичу вместо старшего начал пробуксовывать.

С объяснением, почему собственно следует целовать крест «меньшему брату мимо большего», первоначально не мудрствовали. Светские чиновники и посланцы Иоакима по всем концам столицы объявляли, что почивший государь самолично «вручил» скипетр младшему брату. О сем начали было извещать и «иноземных потентатов». Однако уже в первых числах мая правители, нагло поправшие права 16-летнего царевича Ивана Алексеевича в условиях острого народного негодования на «неправды и нестерпимые обиды», оказались в сложной ситуации. Москвичи, которых смена власти коснулась в первую очередь, не отказались присягнуть мальчику царской крови, но не пожелали подчиняться людям, презревшим правду даже в наследовании трона.

«Что же ныне, при сем государе Петре Алексеевиче, который млад и на управление не способен, те бояре и правители станут в этом царстве творить?» — риторически вопрошали стрельцы, солдаты, зажиточные горожане, наемные работные люди и холопы. Ответ напрашивался: «Как волки станут нас, бедных овец, по своей воле во свое насыщение и утешение пожирать!» Тут-то патриарх, выступавший важной, если не главной фигурой дворцового переворота, и проявил политическую волю. Иоаким объявил, что Петр посажен на трон отнюдь не «изменниками-боярами и думными людьми», — он избран на царство представителями всех сословий, Земским собором, под архиерейским руководством, «всенародно и единогласно».

Считается, что у лжи короткие ножки, тем более что обман патриарха и его сторонников был немедленно опровергнут народным восстанием против узурпаторов. Но в России официальный документ часто сильнее действительности. В «избрание» Петра верили авторы исторических трудов и специальных исследований, расходясь лишь в определении юридической состоятельности избирательного органа. Спорили, был то полноценный Земский собор, проходивший в сложных условиях, или «фиктивный собор, пародия на древнерусское представительное учреждение», «разыгранная сторонниками царевича Петра»{291}.

Отступление источниковедческое

При столь авторитетном подкреплении правительственной версии не могу просить читателя верить на слово. Прошу, господа, пройти со мною в Российский государственный архив древних актов на Большой Пироговке и взглянуть на древние державные манускрипты. В фондах Посольского приказа сохранились черновые и беловые «отпуски» (списки) объявительных грамот о кончине Федора и воцарении Петра Алексеевича. Грамоты начали составляться сразу после того, как служащие приказа вместе с остальными чинами Государева двора и центральных ведомств приняли присягу новому государю{292}. По традиции, первое уведомление адресовалось польскому королю{293}.

Яна III Собеского, судя по черновому отпуску, собирались уведомить, что царь Федор Алексеевич перед смертью самолично «вручил» скипетр, державу и другие царские инсигнии брату своему Петру, который и взошел 27-го числа на прародительский престол. Вскоре в текст было внесено существенное исправление: вместо зачеркнутого «вручил» стало — «оставил» (Л. 10). Эта менее определенная форма версии завещания царских инсигний вместе с другими исправлениями отразилась в беловике отпуска, который, однако, подвергся новой правке.

Фраза, будто Федор Алексеевич «оставил» инсигнии брату, была вовсе вычеркнута; осталась простая констатация, что Петр «учинился» на прародительском престоле. Понятие «учинился» входило в традиционную формулу воцарения и подразумевало предварительную мотивацию (наследие «предков наших великих государей», а затем еще и богопоставленность по закону церкви). В данном случае мотивация наследием было отброшена, хотя при наличии старшего брата Ивана она требовалась сугубо. Поскольку слово «учинился» из констатирующей части текста было перенесено в мотивационную, в первой пришлось исправить фразу на «восприяли» (мы, Петр Алексеевич, государство). По мере сокращения светской аргументации служащие Посольского приказа все более апеллировали к Богу. В первый раз, сняв слово «вручил», они добавили, что Петр сел на престол «при помощи всемогущего Бога» (Л. 10). Исключительно на Господа приходилось уповать после полного отказа от версии завещания царства (Л. 4).

Впрочем, грамота, датированная в черновом и беловом отпусках апрелем, не была отправлена адресату. В начале мая, когда в Москве вовсю бушевало народное восстание, «верхам» пришла в голову мысль представить воцарение Петра «всенародным и единогласным избранием» на Земском соборе. Этот мотив, подходящий для внутреннего пользования (особенно в провинции, где не ведали о воцарении Петра «того ж часу» по смерти Федора{294}), дисгармонировал с образом наследного и богохранимого российского самодержавия, который Посольский приказ культивировал в международных отношениях.

Так что от версии избрания, возникшей в связи с внутренними трудностями, в грамотах «иноземным потентатам» воздержались. Послания к «Галанским статам» и лично штатгальтеру Вильгельму Оранскому составили по последнему варианту грамоты к Яну Собескому (Петр «учинился» на престоле), в связи с новыми соображениями добавив тезис о всенародном признании государя:

«И наши царского величества подданные, сибирские, и касимовские, и московские царевичи, и ближние наши бояре, и окольничие, и думные люди, и всего нашего Российского царствия всяких чинов люди во святей Церкви пред святым Евангелием обещание учинили, что им нам, великому государю нашему царскому величеству, верно служить и всякого добра хотеть»{295}.

Непротокольное сообщение о всеобщей присяге косвенно отражало наличие версии избрания и способствовало если не объяснению законности воцарения Петра, то, по крайней мере, убеждению иностранных адресатов в стабильности его положения (в действительности весьма шаткого). Видимо, оно было в сокращении скопировано посольскими подьячими с «соборного акта» об избрании Петра, сочиненного к этому времени в Разрядном приказе с соизволения патриарха, которому в документе отводится ведущая роль{296}.

Наречение в конце мая по требованию восставших на престол старшего царевича Ивана (при сохранении за Петром статуса царя-соправителя) сняло вопрос о правах на престол — и при переработке нидерландских грамот текст о присяге был вычеркнут (Л. 3–4, 7). Теперь грамоты констатировали, что «обще мы, великие государи», взошли на московский престол — как будто и не было почти месяца народных волнений и кровопролития в российской столице в связи с нарушением наследного права.

Черновые отпуски сообщений в Нидерланды не имели дат — только после их переработки для двух царей было помечено, что грамоты посланы «месяца июня… дня» (Л. 5). Аналогичная грамота в Пруссию отправилась с гонцом Дмитрием Симоновским 9 июня — а именно он должен был, продолжив путь, завезти послания в Нидерланды и Англию{297}. Помимо белового, сохранился черновой отпуск этой грамоты, писавшийся первоначально для одного Петра. К сожалению, он подвергся воздействию ножниц и клея, но судя по местам редактирования и его результату — аналогичному грамотам в Нидерланды — курфюрсту Фридриху Вильгельму предполагалось сообщить буквально то же, что Вильгельму Оранскому и «высокомочным статам». Чудом сохранившаяся первоначальная дата — 9 мая — показывает, к какому времени версия завещания была вытеснена легендой о «всенародном избрании» Петра{298}.

Как видим, мотивация воцарения младшего брата в обход старшего завещанием Федора Алексеевича просуществовала недолго, особенно если учесть, что Пруссия, Голландия и Англия были последними в ряду христианских государств, к которым в июне 1682 года все-таки выехали гонцы. Более важными считались — и, соответственно, раньше оформлялись — грамоты к австрийскому императору и польскому королю (гонец Н. Венюков), в Швецию и Данию (Н. Алексеев); из мусульманских держав — в Персию (И. Силин) и Османскую империю (М. Тарасов){299}. Известно, что отъезд гонца Н. Венюкова в Польшу и империю с грамотой о воцарении Петра был назначен на 9 мая{300}. Очевидно, ясность в формулу объявления о воцарении была внесена за несколько дней до этого, и версия завещания существовала только в последние дни апреля, максимум — первую неделю мая.

Скорее всего, она исчезла раньше, иначе гонцы, уже с 28 апреля выезжавшие по городам и весям России с крестоцеловальными грамотами новому государю, разнесли бы ее по всей стране. Хотя, конечно, нужно учитывать, что пишущие современники, фиксировавшие подобные сообщения из столицы, под давлением новых официальных объявлений принимали новые версии, не успев записать старые, а то и правили свои труды, да так, что прежний текст исчезал совершенно.

С помощью ножниц и клея несколько раз редактировал в 1682 году повременные записи составитель Спасо-Прилуцкого летописца. К счастью, клочок бумаги с заметкой о воцарении Петра остался в рукописи — то ли по ошибке, то ли благодаря сознательной небрежности автора он был приклеен к странице вместо вырезанного фрагмента. Это единственное современное свидетельство бытования на Руси правительственной версии завещания Федора{301}, поскольку грамоты, с которыми отправлялись в путь первые гонцы, не сохранились. Их пытались быстро заменить, и вослед им летели новые объявительные грамоты, сообщавшие об «избрании» Петра на царство.

Прибытие такого гонца (с грамотой взамен первой) в Стародуб 6 мая зафиксировал в «Летописи самовидца» подскарбий Роман Ракушка-Романовский{302}. Разумеется, гетманская ставка была одним из первых адресов для грамот с новой версией, но и путь туда был не ближний, так что предположение о вытеснении «завещательной» версии в первых числах мая находит подтверждение. На смену ей шла версия «избрания» Петра Земским собором, якобы состоявшимся 27 апреля. Она живописно изложена в «соборном акте», помещенном в Разрядной записной книге Безгласного стола за 27 апреля — 25 октября 1682 года, составлявшейся в Троицком походе государева двора в октябре.

Спрашивается, почему царевна Софья, имевшая к этому времени реальную власть, и ее вернейший сподвижник думный дьяк Разрядного приказа Ф. Л. Шакловитый, ведавший царской походной канцелярией, вздумали сохранить версию уничтоженного восставшими еще 15 мая пропетровского правительства? Тем более что эта версия не получила широкого признания и в пропаганде уже не использовалась! Тайна сия велика есть. Логично, однако, предположить, что дальновидные умы вступающего в свои права правительства регентства предвидели, что несколько лет спустя им в том же духе придется обосновывать идеей «избрания» право на власть самой царевны Софьи.

Такой «акт», действительно составленный в 1687 году Шакловитым и помещенный в «Созерцании» Сильвестра Медведева после «соборного акта» об «избрании» Петра, по понятным соображениям не мог быть опровергнут противниками царевны, скрывавшимися за спиной Петра. А после падения Софьи документ об «избрании» ее правительницей 29 мая 1682 года послужил (и до сих пор служит историкам) важнейшим доказательством, что «стрелецкий бунт» против друзей юного и всенародно избранного Петра был направлен в пользу царевны, следовательно — ею же и устроен{303}!

Погибельные ошибки

Но вернемся к патриарху, благословившему в первой половине мая 1682 года создание и распространение версии о «всенародном и единогласном избрании» младшего царевича. «Воззвание патриарха Иоакима ко всем государственным чинам и народу» со списками богомольной грамоты об «избрании» Петра, изготовленными в патриаршей канцелярии{304}, еще более, чем «соборный акт», подчеркивало «единомыслие» участников двухпалатного избирательного Собора и призывало к тому же всех россиян, подкрепляя эффект государевых объявительных и крестоцеловальных грамот{305}.

На основании иоакимовского воззвания сотрудник патриаршего летописного скриптория Исидор Сназин написал в Мазуринском летописце, что после смерти Федора «того ж часу избрали на Московское государство царем брата ево, государева, Меньшова царевича и великого князя Петра Алексеевича… мимо большова ево брата царевича Иоанна Алексеевича… И крест ему, государю, целоваша бояре, и окольничие, и думные, и стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и жильцы, и дворяне городовые, и дети боярские, которые в то время были на Москве, и стрельцы, и дворовые, и всяких чинов люди». Среди современников «избирательную» версию изложили еще автор «Поденных записей очевидца» и датский резидент Бутенант фон Розенбуш, но уже составитель патриаршего летописца 1619–1691 годов, ведя рассказ в основном соответственно объяви-тельной грамоте, уточнил, что наречение Петра было осуществлено патриархом Иоакимом с освященным собором и царским синклитом (а отнюдь не Земским собором){306}.

Популярность «избирательная» версия приобрела только в памятниках петровского времени (включая «Гисторию» кн. Б. И. Куракина и «Записки» И. А. Желябужского), в коих утверждалось, что Иван Алексеевич был обойден из-за его слабого здравия{307}. Однако в знаменитой «Подробной летописи» начала XVIII века отмечено, что, поскольку «царевич Иван Алексеевич бе скорбен главою и слаб в здравии», патриарх Иоаким, без собора и даже без синклита, «нарек» царем Петра столь быстро, что сторонники царевича Ивана даже не успели заявить свои претензии.

За созыв Земского собора, по словам летописца, первой выступила старшая сестра царевичей Софья Алексеевна. Именно царевна, призвав «патриарха с ликом святительским, и служащих царевичей, и князей, и бояр, и окольничих, и стольников, и стряпчих, и жильцов, дворян, гостей — предлагала, чтоб возведен был на престол больший царевич». Конечно, как ярый сторонник Петра, автор «Подробной летописи» считает, что Софья, Милославский и Хованские заранее сговорились со стрельцами. Именно поэтому царевна и бояре твердили, «что все стрелецкие полки желают быть на престоле царем Иоанну Алексеевичу, который и летами уже совершен». Противники Петра, дескать, заявляли, что стрельцы боятся боярского правления при малолетнем государе и присяга ему грозит кровопролитием.

Хотя в этом рассказе явно звучат впечатления последующих событий и особо популярной в начале XVIII столетия версии «заговора» против Петра, летописец признает важнейшие обстоятельства, опровергающие господствующую точку зрения. Сторонники младшего царевича имели при дворе 27 апреля 1682 года решающий перевес и воспользовались эффектом внезапности. Созыв собора мог помочь уповавшим на законное воцарение Ивана оттянуть время, найти новых сторонников и реализовать более сильное право на престол старшего и совершеннолетнего наследника.

Согласно «Подробной летописи», именно патриарх вступил в бурный спор с царевной и ее немногочисленными сторонниками, заявив, что Петр уже венчан (видимо, имелось в виду: наречен) на царство. Можно допустить, что сверхстремительность наречения Петра не позволила даже приказным дельцам уловить точное время сего важнейшего события. Но как могла Софья, по признанию ее врагов последние недели неотлучно дежурившая при постели больного брата{308}, пропустить наречение Петра, происходившее (по признанию даже «соборного акта») над телом почившего Федора?!

Здесь возможны две версии. Первая: Иоаким солгал царевне, зная, что она все равно не успеет переломить события. Второй придерживалась значительная часть современников: она гласила, что Федор Алексеевич был отравлен заговорщиками. В этом случае последние могли начать церемонию крестоцелования и до завершения агонии в уверенности, что царь не проживет еще некоторое время и все они не окажутся вдруг государственными преступниками. На наречение нового царя до смерти старого намекает, как кажется, летопись придворного знатока А. Я. Дашкова{309}. В отравлении Федора были абсолютно убеждены восставшие стрельцы, солдаты и горожане, проводившие сыски и казни «отравителей», как рассказывают современные русские, польские, датские и немецкие источники.

Однако, при всей увлекательности возможного расследования дворцовых тайн, ограничим обвинение против Иоакима тем, что он взял на себя личную ответственность за наречение Петра (позже по неблагодарности покончившего с патриаршим престолом) и не допустил созыва избирательного Собора. То, что кричала Софья о народных волнениях, об опасности восстания, Иоаким отбросил как несущественное. «И о том бы вопросили стрельцов и чернь, и что народу годно, то б исполнить, и будет царствие мирно и безмятежно!» — царевна убеждала его напрасно{310}. Патриарх уверенно вел своих сторонников к страшной смерти от рук презираемого ими народа.

Две погибельные ошибки Иоакима особенно поучительны. Первая: он со клевретами надеялся, неправо захватив власть, расплатиться с возмущенным народом крупными уступками и купить мир жестами справедливости и милосердия. Ведь патриарх знал, что столица бунтует. Не мог архипастырь не знать того, о чем давно писал своему королю датский резидент Иоганн фан Келлер и о чем был прекрасно осведомлен московский ученый Сильвестр Медведев! 30 апреля и 1 мая указами нового правительства (под председательством патриарха) были арестованы и приговорены к казни восемнадцать особо ненавистных стрельцам и солдатам полковников и один генерал. 1 мая от двора были демонстративно грубым указом удалены ненавистные народу «временщики»: Языковы и Лихачевы. Тогда же, по рассказу Медведева, для предотвращения разрастания «народного смущения» Иоаким направил к солдатам и стрельцам с уговорами «митрополитов, архиепископов и епископов, архимандритов и игуменов»{311}.

Но все это не утихомирило народный гнев, а, по словам современных наблюдателей, лишь укрепило уверенность восставших, что бесчестная власть желает их обмануть и при первой возможности подвергнуть жестокой расправе. Агитаторы, выбранные на полковых собраниях стрельцов и солдат, при сочувствии народа «сказывали на бояр измену». Они разъясняли, что «бояре всем творят обиды и истеснение великое, суд и расправу чинят неправедно всему христианству ради мзды своей, сирых и бедных не щадя… нападают всякими неправдами, себя обогащают и домам своим прибытки чинят, а народ губят».

«И сего ради, — пишет свидетель, — служилые люди, стрельцы и солдаты, между собой совет сотворили, всеми полками во единомыслии стали, говоря: Как бояре завладели всем государством! И возмутились все и восколебались: на бояр встанем, потому что бояре что хотят — то и творят… им от бояр терпеть невозможно!» Петр Алексеевич «вельми юн, только 9 лет и 11 месяцев, как ему государством владеть, если не боярам богатеть? И народ весь погубят!.. И будут царством владеть паче прежнего, и людьми мять, и обидеть бедных, и продавать».

Переданная многими современниками народная молва гласила, что Иван Алексеевич «в возрасте, можно ему, государю, царствовать». Потому-то и отстранили его коварством от престола, «дабы царствовать меньшему брату… а государством владеть и людьми мять им, боярам». «Стрельцы беспрестанно толковали, что избрание нового царя произошло незаконно, что не может быть, чтобы старший царевич Иван отказался по болезни, что это сделано партией изменников… Лучше сломать им шеи».

Не вдаваясь в детали ярких рассказов о народном возмущении, скоро выразившемся в вооруженном восстании (их легко представит себе каждый россиянин), отмечу главное решение стрелецких и солдатских советов. Зачинщики восстания «лучше избрали смерть, нежели бедственный живот». Они «себе положили крепкую заповедь… чтоб в том своем… умышлении стоять крепко и друг за друга головы положить неизменно». Не догадаться о будущих событиях, получая донесения, как народ повсеместно затаскивает на сигнальные башни-каланчи «ушников» (доносчиков) и, раскачав за руки за ноги, под крики «любо! любо!» — швыряет вниз, — высшим чинам Московского двора было весьма трудно.

Вторая гибельная ошибка патриарха и возглавленных им придворных заговорщиков состояла в том, что, пытаясь выбить идейное оружие из рук восставших, они усугубили впечатление от цинизма верховной власти, выступив с вестью о «всенародном и единогласном избрании» Петра. «Петровцы» не поняли, что подобные идеи воспринимаются «с глубоким удовлетворением», только когда весь народ находится под караулом, когда никто ровным счетом ничего не может сделать. На сей раз караул был возмущен больше всех, а людям, по крайней мере москвичам, было что предпринять. Например — явиться в Кремль и врезать обнаглевшей, зажравшейся и веками презирающей «черный люд» сволочи по сахарным устам, от лица народа российского привычно и лживо вещающим.

Крупнейшее в истории Москвы народное восстание вспыхнуло из-за контраста между надеждами, которые дало правление Федора Алексеевича, и притеснениями со стороны тех, кто воспользовался его болезнью и, желая продолжить бесконтрольный грабеж страны, совершил дворцовый переворот, посадив на престол Петра. Восстание, в ходе которого народ послал своих выборных представителей для контроля в Думу и центральные ведомства, продолжалось до осени 1682 года. «Утишить» его смогла только «премудрая и милосердная» сестра Федора — царевна Софья Алексеевна. Но и ей придворные не простили «заигрывания» с народом. Как только, благодаря гибкой политике царевны, опасность нового восстания в стране была предотвращена, Софья была свергнута в результате нового заговора, а впоследствии обвинена в том, что это она «разожгла бунт» в 1682 году!

Заключение

Федор Алексеевич завершил дело отца, приведя государственное управление, армию и финансы в соответствие с требованиями времени и, главное, масштабами государства, раскинувшегося на севере Евразии от Балтики до Тихого океана. При старшем брате Петра I Россия окрепла и реально утвердилась в мире как империя: могучая монархическая держава, объединяющая в себе многие языки, народы и конфессии.

Уже в первые месяцы правления, усиленно «леча» больную «голову» государства — реформируя его высшее и центральное управление, — юный царь утвердил при своем венчании на престол новую державную идеологию. Священные основы царской власти (а значит — духовные устои державы) выдвинулись на первый план, решительно затмив древний родовой, наследственный принцип.

Все изменения, внесенные в 1676 году в чин царского венчания волей Федора Алексеевича по благословению патриарха Иоакима (и развитые в 1682 году в чине царского венчания Ивана и Петра), служили одной цели. Старательное уподобление византийскому императору, причащение царя в алтаре со священниками, подчеркнутая передача инициативы патриарху, коему предписано было максимально ярко выделить божественную основу царской власти («От Бога поставлен еси, Богом венчанный царь» и т. д.), обретало смысл благодаря изменению одной, краткой, но главной формулы чина венчания. Федор стал государем не просто Российского самодержавного царства, но Российского православного самодержавного царства. По убеждению нового царя, вполне разделявшемуся россиянами, этому священному, избранному Богом и хранимому Богородицей царству не было равных во вселенной.

Иные сильные автократические империи и королевства в мире тогда существовали, но они не были православными. Рассеянное по земле православие имело лишь одно царство. Некогда то была держава ромеев Византия, но россияне от мала до велика верили, что лишь царство Российское вводило народы в хранимый свыше удел Пресвятой Богородицы, издревле возлюбившей и избравшей Русь.

Юный царь получил слишком хорошее образование, чтобы надеяться потрясти христианский мир старой теорией «Нового Рима» (он сам рассматривал древний мир сквозь призму концепции «четырех монархий»). Неувядаемая идея Святой Руси выглядела сильнее, тем более что церковное понятие «Нового Израиля», вообще-то распространяющееся на все христианство, сужалось в XVII веке до рамок одной из основных конфессий, что само по себе отделяло православное Российское царство от Священной Римской империи германской нации, например.

Однако православие выходило за рамки объединенной Великой, Малой и Белой России не только на Западе (где православное духовенство подчинялось в 1676 году патриарху Константинопольскому), но главным образом — на Ближнем Востоке. Святорусская идея годилась только для домашнего употребления, тогда как восточными православными понятие избранности неукоснительно переносилась на всю Церковь. «Святая Христова Церковь, язык свят и царское священство, Новый Израиль, — публично восклицал по поводу этого набора понятий греческий учитель и московский придворный оратор Софроний Лихуд, — святейший, глаголю, Вселенский собор Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и богохранимаго сего царствующаго града Москвы святейший престол»{312}.

Общепризнанного сакрального центра, вроде Мекки и Медины, установив контроль над коими, турецкий султан смог объявить себя «повелителем правоверных», в православии не было. Иерархически в православии первенствовал Константинополь: его патриарх оставался старшим на Востоке с византийских времен. Однако Царьград теперь, увы, давно именовался Стамбулом… А московский патриарх, вследствие просчетов политиков конца XVI века, усугубленных отцом царя Федора, числился на Востоке едва не последним в ряду вселенских православных патриархов. В свою очередь, и патриарху Иоакиму вовсе не хотелось тесно связывать харизму «святого царствия» с вселенским православием и тем более с невероятными размерами «расточенного» с римских времен внешнего наследия.

Обоих по разному мыслящих, но, безусловно, умных властодержцев — царя Федора и патриарха Иоакима — волновало, что понятие богопоставленности царя, при господстве родовой идеи наследия всех древних кесарей и великих князей, сводится к банальному признанию, что «всякая власть от Бога». Староверы, среди которых актуальным становился образ царя-Ирода и уже витала мысль об Антихристе (есть ведь и от него власть!), были своего рода барометром устаревания официальной идеологии. Не случайно концепция Нового или Третьего Рима, едва получив при Романовых признание на высшем государственном уровне, обернулась в устах староверов против самих властей{313}.

Но православного самодержавного царства (ведь царство могло быть, в глазах Федора, только самодержавным) нигде в окружающем мире не было. Российская держава была единственной, способной утвердить свою основу и миссию в качестве прообраза и предтечи земного царства Христа в мире православия и стать центром православной вселенной, надеющейся на освобождение от «агарянскаго мучительства».

Единственное во вселенной Российское православное царство получило, по воле царя Федора, прочную и в принципе независимую от какого-либо наследования державного права идеологическую основу. Абсолютное суверенное право существования прообраза и предтечи земного царства Христа позволяло претендовать на миссию центра православной вселенной, ждущей освобождения от «агарянского мучительства». При желании — учитывая потребность избавления народов от христианской схизмы вкупе с просвещением святым крещением мусульман, буддистов, иудаистов и язычников — Российское православное царство могло нести свет истинной веры по всей Ойкумене, до концов земли. Но в то же время законным становился тезис, что как уделу Пресвятой Богородицы России нечего больше желать и нет смысла расширять свои рубежи.

Россия в лице населявших ее народов{314}, процветающих в лоне священного православного самодержавия, представлялась царю Федору и его современникам не просто одной из империй (бывших и существующих) и даже не лучшей из них, но — несравненной в истории державой. Так полагал и царь Петр, вполне довольный идейным основанием своей власти, сформулированным в чине венчания на царство летом 1682 года, написанным на основе чина венчания его старшего брата. Лишь стремление к новым и новым почестям побудило Петра после окончания Северной войны именоваться также императором (в ознаменование полководческих достижений) и Отцом Отечества.

К статусу России на мировой арене (утверждавшемуся многолетними усилиями в дипломатическом церемониале) и тем паче к самосознанию россиян титул императора ничего не прибавил. Употребляя его, благонамеренные россияне продолжали неофициально именовать государя царем, а Россию — царством. Куда более радикальный шаг сделал как раз Федор Алексеевич — и именно его державная идея стала фундаментальной основой российской государственной теории. И когда граф Сергей Семенович Уваров (1746–1855) употребил в 1830-х годах ставшую крылатой формулу «православие, самодержавие, народность», он всего лишь повторил мысль, расхожую со времен старшего брата Петра.

Между состоявшимся и «несостоявшимся» императорами, между старшим и младшим братьями, один из которых царствовал чуть более шести, а другой — более сорока лет, много схожего и в образе мысли, и в направленности реформ. В частности, оба любили объяснять мотивы и смысл своих преобразований. Но если в указах Федора Алексеевича главным побудительным мотивом выступали «общее благо» и «всенародная польза» всех россиян, то Петр апеллировал к «государственной пользе» конструируемой им дворянско-крепостнической, военно-полицейской державы.

Различными были для подданных и итоги царствований двух энергичных братьев. Итог второму подвел Верховный тайный совет во главе с А. Д. Меньшиковым. Собравшись после смерти Петра, он констатировал, что подданные из-за налогов, повинностей и свирепства военно-полицейского аппарата пришли «в непоправляемое бедствие»: еще немного усилий этих «волков» (по выражению светлейшего князя) — и брать налоги будет не с кого{315}. Итог первому красноречиво изложен в надписи на стене Архангельского собора, над гробницей царя Федора:

«Тот, чей образ и гроб зрите, — благочестивейший великий государь царь и великий князь Федор Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец, по отце своем… Алексее Михайловиче… восприял скипетродержавство царства Российского от рождения своего в 15-е лето.

Был от… Бога… одарен постоянством царским, незыблемым благоговением христианским истинным, бодростью в службе Божьей, долготерпением и милосердием дивным. И вправду сказать можно, что он был престолом мудрости, совета сокровищем, царских и гражданских устоев охранением и укреплением, прениям решением, царству Российскому утверждением.

Кратко сказать — то ему любезно было, что мать нашу Православную церковь увеселяло, мир, тишину и всякое народа благополучие умножало. И во всем его царском житии не находилось такого времени, когда бы ему всему православию памяти достойного и церкви любезного дела не сотворить. К тому же неприятелям Российского царства был страшен, в победах счастлив, народу любезен. Он от многолетних войн царству Российскому мир достохвальный сотворил. Из тьмы магометанства и идолопоклонства множество людей не принуждением, но христианским благочестивым промыслом в свет православной веры привел.

Православных христиан, которые были магометанам подданные, многие села и деревни от их подданства освободил. И из басурманского плена много лет там страдавших многое число православных христиан выкупил. Многие церкви Божьи пречудно всяким благолепием украсил. О научении свободным мудростям российского народа постоянно помышлял и монастырь Спасский, что в Китай-городе, на это учение определил, и чудную и весьма похвалы достойную свою царскую утвердительную грамоту со всяким опасным веры охранением на то учение написал.

Дома каменные для пребывания убогих и нищих с довольным пропитанием сотворил и таковых упокоил многие тысячи. Царские многолетние долги народу простил и впредь налоги облегчил. Братоненавистные, враждотворные и междоусобные местнические споры прекратил. Царский свой дом, и град Кремль, и Китай-город преизрядно обновил, и убыточные народу одежды переменил, иное многое достохвальное и памяти достойное сотворил — и на все полезное и народу потребное все предуготовлял.

Пречудно со всяким христианским душеспасительным к исходу души своей предуготовлением жизнь сию скончал. Царствовал же этот благочестивейший и милостивый царь 6 лет, и месяца два, и дней 28. Преставился же… всего народа с жалостным рыданием и со многоизлиянием слезным в лето 7190 (1682) месяца апреля в 27 день в 13 часу дня в первой четверти»{316}.

Можно предполагать, что на появлении столь содержательной эпитафии Федору настояла его родная сестра царевна Софья, правившая в 1682–1689 годах. Но ее неизвестный автор был далеко не одинок в оценке выдающегося самодержца. Показательно, что текст надписи воспроизвели летописцы патриарха Иоакима — стойкого политического противника царя Федора и царевны Софьи{317}. Надпись использовал в «Хронографце» (1688) и близкий к патриарху иеромонах Боголеп Адамов, вскоре занявший место казначея патриаршей резиденции{318}.

Уже после падения Софьи, в 1690-х годах, автор Беляевского летописца утверждал, что строитель и реформатор Федор Алексеевич «был… государь кроткий, в делах рассудительный, премудростью и разумом подобный Соломону»{319}. Тогда же высокая оценка царствования Федора была внесена в Латухинскую Степенную книгу — обширный исторический труд патриаршего казначея Тихона Макарьевского. Эти похвалы, основанные на панегирике Федору Алексеевичу в первой печатной книге по русской истории — «Синопсисе» (1680) — присутствуют во множестве списков Латухинской Степенной{320}, не исчезая из ее многочисленных переработок в XVIII веке{321}.

В начале самостоятельного правления Петра, с 1695 года, появляется и новый взгляд на царствование его старшего брата, в котором упоминание реальных достижений сменяется жалостливым описанием слабого здоровья Федора. Уже в 1699 году английский историк России Крюлль приводит сообщение одного из участников Великого посольства Петра за границу, что, несмотря на многообещающие качества, Федор из-за болезни и ранней смерти ничего, по существу, не успел{322}.

В чеканном виде позиция, на века завоевавшая господство в сознании общества, была сформулирована в летописи 1730-х годов: Федор Алексеевич, «хотя весьма слабой комплекции и худого здравия был, однако же славы родителя своего и попечения о пользе государства не утратил, но, насколько сила его здравия и краткость времени допустили, во введении лучших обычаев, в учреждении некоторых изрядных зданий и в перемене древней неудобной одежды, особенно же жестокого и вредного обычая местничества, который как закон почитали, заботу свою о государственной пользе показал. И если бы болезни и прекращение жизни не были ему препоной, то бы со временем и большую пользу государству своему сочинил»{323}.

Нет ничего удивительного, что в новых по форме (и служебных по существу) исторических сочинениях XVIII века культивировалось представление, что слабый и больной Федор явился лишь добрым родственником юного Петра. Впоследствии историки, не обращая внимания на отдельные попытки разобраться в личности и царствовании Федора, фактически вычеркнули старшего брата Петра из истории государства как «несостоявшегося» императора{324}. Надеюсь, что эта книга отчасти устранит историческую несправедливость.

INFO

Богданов А.

Б73 Царь Федор Алексеевич, старший брат Петра Великого / Андрей Богданов. — М.: Ломоносовъ. — 2023. — 216 с. — (История. География. Этнография).

ISBN 978-5-91678-765-8

УДК 94(47).048

ББК 63.3(2)46

Книга изготовлена в соответствии с Федеральным законом

от 29 декабря 2010 г. № 436–ФЗ, ст. 1, п. 2, пп. 3.

Возрастных ограничений нет

История. География. Этнография

Андрей Богданов

Царь Федор Алексеевич,

старший брат Петра Великого

Редактор Я. Левин

Верстка А. Петровой

Корректор Н. Хромова

Подписано в печать 04.10.2022.

Формат 60×90/16. Усл. печ. л. 13,5

ООО «Издательство «Ломоносовъ»

119034 Москва, Малый Левшинский пер., д. 3

Тел. (495) 637–49–20, 637–43–19

info@lomonosov-books. ru

www.lomonosov-books.ru

Отпечатано:

Публичное акционерное общество

«Т8 Издательские Технологии»

109316 Москва, Волгоградский проспект, дом 42, корпус 5

Тел.: 8 495 221–89–80

…………………..

Сканирование и обработка: anatoli & waleriy

FB2 — mefysto, 2025

Комментарии

1

О личности и царствовании Алексея Михайловича см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1990–1991. Кн. V–VII. Т. 10–12 (или др. изд.); Забелин И. Е. Царь Алексей Михайлович // Опыты изучения русских древностей и истории. М., 1872. 4.1. С. 203–283 (то же: Отечественные записки, т. НО); Хмыров М. Царь Алексей Михайлович и его время //Древняя и Новая Россия, 1875. T. III; Письма русских государей и других особ царского семейства. М., 1876. Т. 5; Кизеветтер А. А. День царя Алексея Михайловича. М., 1897 (переизд.: М., 1998); Катаев И. М. Царь Алексей Михайлович и его время. М., 1901; Иловайский Д. И. История России. М., 1905. Т. 5. Алексей Михайлович и его ближайшие преемники; Дневальные записки приказа Тайных дел 7165–7183 гг./С. А. Белокуров // Чтения в Обществе истории и древностей российских (далее — ЧОИДР). 1908. Кн. 1–2; Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909–1912. Т. 1–2 (репринт: — М., 1996); Платонов С. Ф. Царь Алексей Михайлович //Собр. соч. СПб., 1994. Т. 2. С. 5–240; Медовиков П. Историческое значение царствования Алексея Михайловича. М., 1854; Führmann J. T. Tsar Alexis, His Reign and His Russia. Gulf Breeze, 1981; Longworth P. Alexis, Tsar of all the Russians. London, 1984; Сорокин Ю. А. Алексей Михайлович // Вопросы истории (далее — ВИ), 1992. № 4–5. С. 72–90; Талина Г. В. Царь Алексей Михайлович: личность, мыслитель, государственный деятель. М., 1996; Преображенский А. А. Алексей Михайлович // Романовы. Исторические портреты. М., 1997. Кн. 1. С. 71—155; и др.

2

5 июня 1656 г. игумен Полоцкого Богоявленского монастыря Игнатий Иевлевич с ученой братией воспели в поэтической декламации миссию царя, грядущего «от Востока» для спасения угнетенных Западом православных людей в Речи Посполитой: «Тма бысть, царю Восточный, в странах сих… ныне же сияющу тебе зде Солнцу праведному». Прежде чем они произнесли свои полоцкие «Метры», младший член авторского коллектива, месяц как постриженный в монахи Симеон Полоцкий с «отроками» успел лично приветствовать Алексея Михайловича в Витебске, объявив, что явившийся с Востока царь как «Солнце» воссиял над Белой Русью, разгоняя западную «тьму неверия» (цит. речь Иевлевича: Древняя российская вивлиофика, далее — ДРВ. Изд. 2. М., 1788. Ч. III, С. 317; полоцкие «Метры» см.: Прашкович Н. И. Из ранних декламаций Симеона Полоцкого // Труды Отдела древнерусской литературы, далее — ТОДРЛ. М. — Л., 1965. T. XXI. С. 29–38; витебские «Метры» см.: Коршунау А. Ф. Хрэстаматыя па старожитнай беларускай літаратуры. Мінск, 1959. С. 346–352). Прибыв в 1660 году Москву (и с 1664 года в ней поселившись), Симеон сделал образ царя-Солнца центральным символом аллегорической системы созданной им придворной поэзии: царь — Солнце, царица — луна, их дети — звезды, а Россия, разумеется, небо. Хотя «Солнце едино весь мир озаряет», ясно, что свет миру несет именно «Солнце российское»: свет, испускаемый царем, освещает мир в семь раз ярче лучей Феба. (См.: Робинсон А. Н. Борьба идей в русской литературе XVII века. М., 1974. С. 32–33, 36, 142; ср.: Пушкарев Л. Н. Общественно-политическая мысль в России. Вторая половина XVII века. М., 1982. С. 194; и др.). Аллегория была развита преемниками Полоцкого, придворными поэтами Сильвестром Медведевым и Карионом Истоминым. Король Людовик выбрал своей эмблемой солнце в 1662 году (Борисов Ю. В. Дипломатия Людовика XIV. М., 1991. С. 52), так что англичанин свиты графа Чарльза Говарта Карлейля, прибывшего в Россию летом 1663 года, сравнил царя с «блестящим солнцем» по обычаю московского двора и в пику французам (Посольство в Россию графа Карлейля // Отечественные записки. СПб., 1855. Кн. 11. Отд. II. С. 60; ср.: Описание Московии при реляциях гр. Карлейля/Я. Ф. Павловский // Историческая библиотека. 1879. № 5. Паг. 3. С. 1–46). Оценка особенно любопытна потому, что дипломатическая миссия графа провалилась. См.: Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 35. Сношения с Англией. Oп. 1. Кн. 11.

3

События отражены в посольской книге — сводном документе о переговорах, составленном в Посольском приказе: РГАДА. Ф. 50. Сношения с Голландией. On. 1. Кн. 9. Опубл.: Ловягин А. М. Посольство Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу. СПб., 1900. Здесь же опубл, текст и перевод сочинения участника посольства, дворянина Балтазара Койэта: «Исторический рассказ или описание путешествия господина Кунраада фан Кленка, чрезвычайного посла великомощных Штатов и его величества господина принца Оранского, к великому государю царю и великому князю Московскому (вторая пагинация, с. 1–592). Отрывки из этого сочинения, ярко воссоздающего обстановку в Москве в последние дни правления Алексея и в начале царствования Федора, изданы тем же А. М. Ловягиным: Москва при смерти тишайшего государя// Русская старина. 1893. Т. 80. № 12. С. 528–538; Голландец Кленк в Московии // Исторический вестник. 1894. Т. 57. № 9. С. 760–791.

4

Материалы Аптекарского приказа, вплоть до выписанных врачами рецептов, хранятся в 143-м фонде РГАДА (с небольшим включением в ф. 396). Значительная их часть (но далеко не все) опубл.: Материалы для истории медицины в России. СПб., 1881–1885. Вып. I–IV; Новомбергский И. Я. Материалы по истории медицины в России. СПб., 1905–1906. Т. I–II.

5

См.: Богданов А. П., Симонов Р. А. Прогностические письма доктора Андреаса Энгельгардта царю Алексею Михайловичу// Естественнонаучные представления Древней Руси. М., 1988. С. 151–204; Богданов А. П. О рассуждении Самуила Коллинса // Там же. С. 204–208.

6

Записал связанный с врачами Аптеки Балтазар Койэт. См.: Ловягин А. М. Голландец Кленк в Московии. С. 781–782; и др.

7

О событиях в Кремле с момента смерти Алексея Михайловича см. официальные записи: Дворцовые разряды (далее — ДР). T. III. СПб., 1852. Стлб. 1636 и сл.

8

«А за телом несли сына его государева, великого государя царя и великого князя Феодора Алексеевича… в креслах стольники комнатные. А платье на нем, великом государе, было смирное, и кресло обито сукном черным». ДР. T. III. Стлб. 1642–1643.

9

Все эти детали см.: Ловягин А. М. Голландец Кленк в Московии. С. 781 и сл.

10

См., например, Грамоту о воцарении Федора Алексеевича и приведении всяких чинов людей к присяге новому государю и его семье от 30 января 1676 года, посланную стольнику князю Хованскому, проводившему в момент смерти Алексея и воцарения Федора смотр и верстание (запись в чины) служилых людей Владимирского разряда: городовых дворян и детей боярских Центральной России: ПСЗ-I. Т. 2. № 619. С. 1–3.

11

Так сообщает В. Н. Берх (Берх В. Н. Царствование Федора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. СПб., 1834. Ч. I–II), опираясь на пометы в экземпляре грамоты Тимофея Афанасьевича Козловского. Согласно Сибирскому летописному своду, князь действительно прибыл в Тобольск 28 (по сокращенным редакциям свода — 29) февраля 1676 года с крестоцеловальной грамотой, написанной в Москве после 3 февраля.

12

ПСЗ–1.Т. 2. № 620.

13

Широта сословного представительства на этом мероприятии под вопросом (Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. М., 1948. Т. 2. С. 10–11). Но стремление Алексея Михайловича утвердить свою власть соборным избранием сомнений не вызывает (Беляев И. Д. Земские соборы на Руси. М., 1902. С. 54; Латкин В. Н. Земские соборы древней Руси, их история и организация сравнительно с западноевропейскими представительными учреждениями. СПб., 1885. С. 208; Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 272–274; и др.).

14

См. Чин объявления царем Алексеем Михайловичем своего наследника царевича Федора Алексеевича 1 сентября 1674 г. и Образец окружной грамоты об объявлении царевича Федора Алексеевича и пожалованиях по сему случаю 5 сентября 1674 г.: Собрание государственных грамот и договоров Российской империи (далее — СГГиД). М., 1826. Т. 4. № 97, 98. С. 316–322.

15

Документальный рассказ о драматической истории невест Михаила и Алексея Романовых см.: Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц вXVI и XVII столетиях. М., 1869 (и др. изд.). С. 225–266.

16

ДР. T. I. СПб., 1852. Стлб. 634, 1221.

17

См.: Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Соч. Самуила Коллинса, который девять лет провел при дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича // ЧОИДР. 1846. № 1. Отд. 3. С. 1–47.

18

Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). М., 1987. Т. 36. Ч. 1. С. 156.

19

СГГиД. М., 1822. Т. 3. № 155.

20

ДР. T. III. Стлб. 56.

21

Запись о богатом пожаловании Б. М. Морозову за традиционный приезд к государю «на завтрея своей свадьбы» опубл, среди подобных: Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц. Приложения. № 2. С. 8–9.

22

О боярине Б. И. Морозове, его богатстве и роли в политической истории см.: Забелин И. Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве // «Вестник Европы», 1871. T. 1; Новосельский А. А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке. М. — Л., 1929; Смирнов П. Правительство Б. И. Морозова и восстание в Москве 1648 г. Ташкент, 1929; Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. Л., 1933. Ч. 1–2; Акты хозяйства боярина Б. И. Морозова. М., 1940–1945. Т. 1–2; Петрикеев Д. И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967; Crummey R. О. Aristocrats and Servitors: The boyar elite in Russia, 1613–1689. Princeton, 1983. P. 39, 78–79, 85–88, 124–134 etc.; Белоброва О. А. Морозов Борис (Илья) Иванович // Словарь книжности и книжников Древней Руси (далее — СККДР). СПб., 1993. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 2. С. 362–363; и др.

23

Подробно: Пчелов Е. В. Монархи России. М., 2003. С. 402–411.

24

Царь Федор Алексеевич чтил старшего брата, наряду с отцом, до конца жизни. Ежегодно он служил панихиды по Алексею Алексеевичу 16 января и Алексею Михайловичу 28 января «у себя, великого государя, в Верху». Бояре и народ приходили на панихиды в Архангельский собор. ДР. T. IV. СПб., 1855. Стлб. 138 и др.

25

См.: Корсаков В. Лихачев Алексей Тимофеевич // Русский биографический словарь. СПб., 1914. Латзика — Ляшенко. С. 482–483; Понырко Н. В. Лихачев Алексей Тимофеевич // СККДР. Вып. 3. Ч. 2. С. 298–299.

26

См.: Богданов А. П. Учеба царских детей XVII в. и издания государевых типографий // Федоровские чтения. 2003. М., 2003. С. 224–256. Подробнее о развитии образования в царском дворце см.: его же. Стих и образ изменяющейся России: Последняя четверть XVII века. М., 2004. Ч. 2. Гл. 1. Материнская школа для царских детей. Гл. 2. Новая педагогика при московском Дворе. Ч. 3. Гл. 2. Поэтический триптих для Материнской школы.

27

Первоначально в 1663–1664 годах лицевые книги заказывались живописцам для двухлетнего царевича Федора и «меньших царевен»: Феодосии двух лет, Марии четырех, Екатерины шести и Софьи семи лет. Однако опыт так понравился государю и государыне, что 8 декабря 1664 года художникам велено было создать «потешную книгу, чтоб перед прежнею была болши вдвое, и писать на ней иным образцом, иныя прибылыя статьи». Сохранившиеся наброски рисунков говорят о том, что большая потешная книга была настоящей живописной энциклопедией. В книге раскрывалось современное военное дело, второй большой темой служил быт города с работой и развлечениями, в том числе охотой, от нее совершался переход к птицам и зверям средней полосы России, юга и севера. Затем ребенок видел корабли и труды человека на море, морскую войну, серию картинок, изображающих жизнь и внешний вид людей разных народов (от немцев до арапов). Наконец — сцены из русского быта, вплоть до разных видов мельниц, изготовления хлеба и раздачи его нищим. Завершающей темой были дети: на картинках они учатся грамоте и мастерству, едят, гуляют в саду, путешествуют на корабле, в рыдване и телеге, на конях и т. п. В дальнейшем этот опыт был продолжен. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII столетиях. Ч. II. М., 1915. С. 89, 101, 136, 167, 171–172, 174–179, 228–229, 617–618; Богданов А. П. Стих и образ. С. 326–329.

28

Материалы о воспитании и образовании царевича Алексея Алексеевича см.: Забелин И. Е. Домашний быт русского народа. Ч. IL С. 80, 185–187, 508, 515, 552, 556, 563, 577, 586–590, 593, 596–599,617,682,683,727; 4.1. М., 1895. С. 219–223, 641, 643–644, 671–672, 696.

29

Там же. Ч. II. С. 186–187.

30

Их прием в Москве документирован: РГАДА. Ф. 72. Сношения с Польшей. On. 1. Кн. 115–116.

31

Цит. по: Лубиенец С. де. Исторический рассказ о торжественном въезде… посланных… польским королем… к светлейшему Алексею Михайловичу московскому… чрезвычайных послов…/Бумаги Флорентийского центрального архива, касающиеся до России. М., 1871. Ч. 2. С. 388–431.

32

ДР. T. III. Стлб. 849.

33

Пекарский П. Список девиц, из которых в 1670 и 1671 гг. выбирал себе жену царь Алексей Михайлович // Известия императорского Археологического общества. СПб., 1865. Вып. 6. Стлб. 467–472.

34

О нем см.: Малиновский А. Ф. Боярин, дворецкий и наместник Серпуховской Артемон Сергеевич Матвеев // Труды и летописи Общества истории и древностей российских. М., 1837. Ч. 7. С. 57–67; Щепотьев Л. Ближний боярин А. С. Матвеев как культурный политический деятель XVII в. Опыт исторической монографии. СПб., 1906; Опись имущества боярина Артемона Сергеевича Матвеева/Г. Писаревский. ЧОИДР, 1900. Кн. 2. Отд. 5. С. 7–21; и др.

35

О нем см.: Соловьев С. М. А. Л. Ордин-Нащокин // Санкт-Петербургские ведомости. 1870. № 70; Иконников В. С. Ближний боярин А. Л. Ордин-Нащокин // Русская старина. 1883. Т. 40. Октябрь. С. 18–66; Ноябрь. С. 273–308; Ключевский В. О. А. Л. Ордин-Нащокин — московский государственный человек XVII в. // Научное слово. 1904. Вып. 3; Фейгина С. А. Первый русский канцлер А. Л. Ордин-Нащокин// Исторический журнал. 1941. № 5. С. 35–46; Чистякова Е. В. Социально-экономические взгляды А. Л. Ордина-Нащокина // Труды Воронежского гос. Университета. 1950. Т. 20. С. 3–57; Галактионов И. В., Чистякова Е. В. А. Л. Ордин-Нащокин, русский дипломат XVII в. М., 1961.

36

Слух о том, как А. С. Матвеев представил Наталию Кирилловну Нарышкину царю, передает польский резидент в Москве Павел Свидерский: Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексея Михайловича, посланное из Москвы к архиепископу коринфскому Франциску Мартелли… // Журнал министерства народного просвещения (далее — ЖМНП). 1835. Ч. 5. № 1. С. 70–71. О его миссии в Москве в 1673–1677 гг. см.: РГАДА, ф. 72, кн. 158.

37

О явно неформальном «смотре» невест в доме Матвеева, где как рядовая и уже «смотреная» (по И. Е. Забелину) невеста девятый месяц после скандала жила Наталия Кирилловна, и последовавшем через «несколько недель» внезапном браке ее с государем весьма романтично рассказал живший в Москве в 1670–1673 годах курляндец: Рейтенфельс Яков. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии. Падуя. 1680. М., 1905.

38

Рассчитано по: РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Боярские книги. БК 6–7.

39

См. жалобу Нащокина: Копреева Т. Н. «Ведомство желательным людем»: (Из автобиографических материалов А. Л. Ордина-Нащокина) // Археографический ежегодник за 1964 год. М., 1965. С. 343–349. Ср.: Эйнгорн В. О. Отставка А. Л. Ордина-Нащокина и его отношение к малороссийскому вопросу//ЖМНП. 1897. Ч. 314. № 6. С. 92–176.

40

Подробно: Костомаров Н. И. Руина. Гетманства Брюховецкого, Многогрешного, Самойловича. СПб., 1905.

41

О военно-политических событиях 1672–1681 годов, источниках, историографии и спорных вопросах войны см. мои работы: Неизвестная война царя Федора Алексеевича // Военно-исторический журнал. 1997. № 6. С. 61–71; Почему царь Федор Алексеевич приказал сдать Чигирин // Там же. 1998. № 1. С. 38–45; «Чигирин был оставлен, но не покорен»: наши солдаты и политики в Турецкой войне XVII в // Историческое обозрение. Вып. 4. М., 2003. С. 20–44.

42

Богданов А. П. Пираты и рейдеры. Проложные страницы Российского флота // Россия морей. М., 1997. С. 513–521; Максимов П. Н. Проект русского наступления на Крым в годы польско-турецкой войны (1677–1676)//Славянский сборник. Вып. 5. Саратов, 1993. С. 77–89. Ср.: Файзов С. Ф. Участие России и Крымского ханства в польско-турецкой войне 1672–1676 гг. (обзор боевых действий) //Там же. С. 98–115.

43

Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа (К истории русской рукописной книги во второй половине XVII в.) // Книга. Исследования и материалы. М., 1963. Т. 8. С. 179–244.

44

Изменения в руководстве приказов отражены: Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М. — Л., 1946.

45

О рождении Петра 30 мая 1672 года, грандиозном празднике в царском дворце и пожалованиях по этому поводу см.: Дополнения к III тому Дворцовых разрядов. СПб., 1854. Стлб. 463–484.

46

См.: Кудрявцев И. М. Артаксерксово действо: Первая пьеса русского театра XVII в. М. — Л., 1957; и др. В литературе бытует предположение, что поставленная в театре история Эсфири, вышедшей за могущественного царя Артаксеркса, ассоциировалась с замужеством Наталии Кирилловны Нарышкиной. По крайней мере, царь Федор Алексеевич театр не любил, новых постановок не желал, а 15 декабря 1676 года повелел очистить палаты под Аптекарским приказом, занятые комедией, и вывезти все на двор боярина Никиты Ивановича Романова (Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. Ч. 1. Введение. Обзор источников. СПб., 1871. Приложения).

47

О нем см.: Матвеев А. Я., Горчаков Д. А. Строитель Симбирска боярин Богдан Матвеевич Хитрово. Симбирск, 1898; Трутовский В. К. Боярин и оружничий Богдан Матвеевич Хитрово и Оружейная палата. СПб., 1909; Безсонов С. В. Портрет оружейничего Богдана Матвеевича Хитрово// Калужский музей. Сборник. Вып. 1. Калуга, 1930. С. 67–74; Селезнева И. А. Российский государственный деятель XVII в. Б. М. Хитрово // ВИ, 1987. № 1. С. 78–87.

48

Ср.: Львов П. Ю. Боярин Матвеев. СПб., 1815; Суворин А. С. Рассказ из русской истории — боярин Матвеев. М., 1864; Волкова Е. Ф. Боярин Артамон Сергеевич Матвеев и его время. Исторический очерк. (1625–1682 гг.). М., 1894; и мн. подобных.

49

«А отходя от сего света, блаженные памяти он, великий государь, скифетродержавство свое… пожаловал, приказал и на свой… престол благословил сына своего… Феодора Алексеевича… быти великим государем царем и… самодержцем. И по благословению и по приказу отца его государева… Иоаким патриарх Московский и всея Руси со всем освященным собором его… Феодора Алексеевича… на его царский престол благословил. И за Божиею помощию… Феодор Алексеевич учинился… самодержцем», — гласит официальная запись: ДР. T. III. Стлб. 1635. О крестоцеловании новому государю, присяге ему, его мачехе, братьям, теткам и сестрам: стлб. 1636–1640.

50

Повествование о московских происшествиях. С. 72. Чешский путешественник Бернгард Таннер отчасти подтверждает эту версию, говоря, что Долгоруков, желавший возвести на престол Федора, долго спорил с Матвеевым, выступившим за Петра, но народ поддержал Долгорукова и на престол был возведен Федор. Такие слухи, видимо, ходили среди иностранцев в Москве в 1678 году, когда Таннер побывал там с посольством Чарторыйского и Сапеги. См.: Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 году// ЧОИДР. 1891. Кн. 3 (158). Отд. 3. С. 127. О посольстве см.: РГАДА. Ф. 79. Кн. 186–188.

51

Все три источника цит.: Замысловскии Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. С. 212–216.

52

Дневник зверского избиения московских бояр в столице в 1682 году и избрания двух царей Петра и Иоанна/А Василенко. СПб., 1901 (польский оригинал и перевод). С. 4–5, 15–16.

53

Ловягин А. М. Голландец Кленк в Московии. С. 381.

54

См.: Старостина Т. В. Об опале А. С. Матвеева в связи с сыскным делом 1676–1677 гг. о хранении заговорных писем // Ученые записки Карело-Финского университета. Петрозаводск, 1948. Т. 2. Вып. 1. С. 44–89.

55

См.: Объявление о возвращении из заточения ближнего боярина Артемона Сергеевича Матвеева и о кончине его // История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергеевича Матвеева/Н. И. Новиков. М., 1785. С. 367–427 (то же: Боярин Матвеев // Сахаров И. П. Записки русских людей. СПб., 1841).

56

Грамоты опубл.: Берх В. Н. Царствование Федора/Алексеевича. Приложения X–XI. С. 76–79.

57

30 июня 1661 года; последующие пожалования датируются 18 августа и 15 сентября. См.: Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 193–194.

58

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 516.

59

Там же. С. 508–510, 520–525, 10, 516; Акты Московского государства. T. III. СПб., 1901. № 458. С. 401.

60

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 539 — роспись 20 марта 1671 г.

61

Сахаров И. П. Записки русских людей. С. 81.

62

Книга дядькам и мамам и боярыням верховым и стольникам царевичевым // Временник Московского общества истории и древностей российских. М., 1851. Кн. 9. Смесь. С. 46.

63

Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 105, 99, 101–102, 160.

64

Богоявленский С. К. Приказные судьи. С. 306–307.

65

Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 195.

66

Книга дядькам… С. 46; ДР. T. III. Стлб. 1066, 1428 и сл.

67

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 171.

68

Там же. С. 727. T. I. М., 1918. С. 669.

69

Книга дядькам… С. 50–51; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 98, 112.

70

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 586–590 (опись оружейной казны царевичей). С. 96–98, 121.

71

Там же. С. 82–83, 92.

72

О Желябужском и его записках см.: Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. М., 1990. С. 24–26, 201–327 (с публикацией текста записок).

73

Койэт Б. Исторический рассказ. С. 510–511, 461–462.

74

Повествование о московских происшествиях. С. 72.

75

Койэт Б. Исторический рассказ. С. 471, 510; Дополнения к Актам историческим (далее — ДАИ). Т. 9. СПб., 1875. № 56. С. 133–134.

76

Богоявленский С. К. Приказные судьи. С. 79–80, ср. с. 250, 263; Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 198–200; ср.: Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. С. 360, 375.

77

Татищев В. Н. История Российская. В 7 т. М. — Л., 1966. Т. 7. С. 177.

78

Койэт Б. Исторический рассказ. С. 482–483. Ср. с. 475–476, 513.

79

Акты исторические (далее — АИ). Т. 5. СПб., 1842. № 24, 57; ДАИ. Т. 8. СПб., 1862. № 38.

80

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. IL С. 92, 117, 119, 121. T.I. С. 258.

81

Там же. T. II. С. 90, 116 и сл., 462.

82

Протопопов В. В. Нотная библиотека царя Федора Алексеевича // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник (далее — ПКНО). 1976. Л., 1977. С. 119–133; История русской музыки в Ют. T. I. Древняя Русь: XIXVII века. М., 1983. С. 172–173, 175–179, 239, 243–244, 273–274, 376; Татищев В. Н. История Российская. С. 175; и мн. др.

83

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. I. С. 408; ср. Верх В. Н. Царствование Федора Алексеевича. С. 101 и Приложение XIV.

84

Смоленский С. В. Мусикийская грамматика Николая Дилецкого // Памятники древней письменности и искусства. Вып.128. СПб., 1910; Рогов А. Я. Музыкальная эстетика России XI–XVIII вв. М., 1973. С. 142.

85

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. I. С. 477–478; ДАИ. Т. 9. № 79.

86

Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // ЧОИДР. 1894. Кн. 4. Отд. 2. С. 17; Берх В. И. Царствование Федора Алексеевича. Приложение XVI. С. 85.

87

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. I. С. 615–631, цит. с. 616.

88

ДАИ. Т. 7. СПб., 1859. № 15. С. 100–103.

89

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 65–69.

90

Там же. Т.1. С. 97–103.

91

Там же. Т.1. С. 213.

92

Там же. Т. II. С. 118–119.

93

Там же. T. I. С. 79, 225, 68, 140, 190, 193, 199, 226; ср.: Брюсова Н. Г. Русская живопись XVII века. М., 1984.

94

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. I. С. 227, 232–233; ср.: Овчинникова Е. С. Портрет в русском искусстве XVII века. М., 1955.

95

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 172, 117, 120.

96

Подробнее см.: Пентковский А. М., Богданов А. П. Сведения о бытовании книги Царственной («Лицевого свода») в XVII в. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода (далее — ИИ И СССР). М., 1983. С. 61–95; их же. Житие Николы в Лицевом летописном своде//Там же. М., 1985. С. 92–108.

97

Опись книг см.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 599–607.

98

См. текст: Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. Приложение IV. С. XXXV–XLII.

99

Лanno-Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры. XVII–XVIII вв. М., 1990.

100

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей. T. II. С. 156, 613, 616; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 204, 50.

101

Правда, этот текст был написан аккуратнее, чем записки Федора после его восшествия на престол. См.: Пересветов Р. Неожиданная разгадка // Наука и жизнь. 1966. № 7. С. 156–158.

102

Татарский И. Симеон Полоцкий. (Его жизнь и деятельность). М., 1886. С. 328–329.

103

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1962. Кн. VII. Т. 13. С. 182.

104

Лаппо-Данилевкий А. С. История русской общественной мысли. С. 86. Оригинал см.: Библиотека Российской академии наук. Отдел рукописей (далее — БРАН). П. I. 3. Сопроводительное письмо Лазаря Барановича см.: ДАИ. Т. 9. № 1.1.

105

Текст см.: Институт русской литературы РАН (Пушкинский дом, далее — ИРЛИ). Древлехранилище. Ф. 265. Оп. 3. № 60.

106

Каменева T. Н. Черниговская типография, ее деятельность и издания // Труды Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. М., 1959. Т. 3. С. 256; ее же. Орнаментика и иллюстрации черниговских изданий XVII–XVIII вв. // Книга. Исследования и материалы. Т. 29. М., 1974. С. 176; Богданов А. П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории. М., 1982. С. 229–231. Экземпляры см.: БРАН. 7. 2.48; 7. 2. 50; 7. 2. 51; Российская национальная библиотека (далее — РНБ). ОРК. № 1717 (Каратаева V. 6. 14).

107

Андрей Лызлов. Скифская история/Богданов А. П., Чистякова Е. В. М., 1990; Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа/Богданов А. П. М., 1994; Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено…»: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988; Богданов А. П. Летописец и историк конца XVII века: Очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994; его же. От летописания к исследованию: русские историки последней четверти XVII века. М., 1995.

108

Подробнее см.: Богданов А. П. Сильвестр Медведев // ВИ. 1988. № 2. С. 84–98.

109

Берх В. Н. Царствование Федора Алексеевича. Приложение XVII. С. 86–100.

110

АИ.Т. 5. № 55.

111

Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…». С. 40, 38.

112

СГГиД. М., Т. 4. 1826. № 97. С. 316–321.

113

Crummy R. О. Aristocrats and Servitors. P. 175–177.

114

ПСЗ–1. T. 2. № 62–628, 630, 632, 638–640, 641, 643, 645–646, 650–651, 653–655,657–658,668, 673–675, 682,686–687, 690,692, 694, 696–697, 702, 708, 717–719, 721, 724–727, 740, 742, 749, 751–754, 757–758, 761, 763–768, 773–774, 781, 784, 786–789, 796, 803, 821, 848, 852, 909.

115

Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. СПб., 1909. С. 198.

116

ДР. T. IV. Стлб. 1–194.

117

Гурлянд И. Я. Приказ великого государя Тайных дел. Ярославль, 1902.

118

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987. С. 23–24, 40, 42–44.

119

АИ. Т. 5. № 10. Цит. с. 18.

120

Подробно см.: Лаппо-Данилевский А. С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890; Милюков П. Н. Спорные вопросы финансовой истории Московского государства. СПб., 1892; его же. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905; Веселовский С. Б. Сошное письмо. T. II. СПб., 1916; Устюгов Н. В. К вопросу о раскладке повинностей по дворовому числу в конце XVII в.//Академику Б. Д. Грекову ко дню 70-летия. М., 1952; и др.

121

Ср. указы Федора Алексеевича о сборе стрелецких денег и хлеба от 17 сентября 1678 года и 2 сентября 1679 года: ДАИ. Т. 8. № 36. III.

122

Одна и та же грамота опубл.: АИ. Т. 5. № 48; ДАИ. Т. 8. № 36. III (цит. с. 107–109).

123

АИ. Т. 5. № 49. Цит. с. 75.

124

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. Горький, 1988. С. 15.

125

См. указы: ПСЗ-I. Т. 2. № 659–660, 662, 666, 678, 693, 771; ДАИ. Т. 9. № 15 (акты об устройстве медных заводов в России 1676–1677 гг.); Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955. С. 91 (сдача Звенигородских заводов в аренду гостю В. Воронину в 1681 г.).

126

ДАИ. Т. 7. № 10; Т. 8. № 85; и др.

127

Там же. Т. 9. № 65; СГГиД. Т. 4. № 105.

128

См., например: Полоцкий Симеон. Вечеря душевная. М., 1680. Л. 94 и сл.; Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века. Литературные панегирики/Богданов А. П. М., 1983. № 15–19, 32; Богданов А. П. «Слово воинству» Игнатия Римского-Корсакова — памятник политической публицистики конца XVII в. // ИИИ СССР. М., 1984.

129

ПСЗ–1. Т. 2. № 795. Ср. № 801.

130

АИ. Т. 5. № 23; эту же грамоту от 11 июня 1678 года см.: ДАИ. Т. 8. № 28.1.

131

ПСЗ-I. Т. 2. № 750 (цит. с. 198); ДАИ. Т. 8. № 28. III–V.

132

АИ. Т. 5. № 42.

133

ДАИ. Т. 8. № 28. XI, XIII.

134

Опубл.: ДАИ. Т. 8. № 40 (дело за 1678–1681 гг.); см. также указы: ПСЗ–1.Т. 2. № 735, 756, 806.

135

АИ. Т. 5. № 29 (ср. № 33, 37), 39; ДАИ. Т. 8. № 28. IV–VIII, XI.

136

Любопытно, что, несмотря на все сложности, правительству царя Федора удалось удержать расход на уровне 1 125 323 рубля, то есть на 5044 рубля меньше прихода! (Милюков П. Н. Государственное хозяйство. С. 551–568).

137

Видимо, указ 1677 года о закрытии всех кабаков в малых селах вокруг Москвы, запрещавший кабацкие откупа и в «больших государевых селах», в 1678–1680 годах не соблюдался (ПСЗ-I. Т. 2. № 714).

138

СГГиД. Т. 4. № 125–126; ДАИ. Т. 7. № 66.

139

СГГиД. Т. 4. № 124; ПСЗ-I. Т. 2. № 864; Богоявленский С. К. Приказные судьи. С. 45.

140

АИ. Т. 5. № 77.

141

Очерки истории СССР. С. 423.

142

Там же. С. 116, 132 и др.

143

АИ. Т. 5. № 83.

144

Никольский В. К. Земский собор о вечном мире с Польшей 1682–1684 гг. // Научные труды Индустриально-педагогического ин-та им. К. Либкнехта. 1928. Вып. 2. С. 51; Черепнин Л. В. Земские соборы. С. 348.

145

Новосельский А. А. Коллективные дворянские челобитья по вопросам межевания и описания земель в 80-х годах XVII в. // Ученые записки Института истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (далее — РАНИОН). М., 1929. T. IV. С. 103–108; Веселовский С. Б. Материалы по истории общего описания всех земель Русского государства в конце XVII в. // Исторический архив (далее — ИА). T. VIL М., 1951. С. 300–396.

146

Веселовский С. Б. Сошное письмо. С. 54–56; его же. Материалы по истории общего описания. С. 300–367; Черепнин Л. В. Земские соборы. С. 348–350.

147

Шамин С. М. Письма, грамотки, куранты. Первые регулярные почты в России // Родина. № 12. 2001. С. 10–15; его же. Чудеса в курантах времени правления Федора Алексеевича (1676–1682 г.) //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 4. 2001. С. 99–110; его же. Экономические сведения о Западной Европе, поступавшие в Посольский приказ через куранты (1676–1681 гг.) // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв. Сборник материалов международной научной конференции. СПб., 2001. С. 119–122; его же. Иностранная пресса и интеграция России в европейскую политическую систему // Европейские сравнительно-исторические исследования. Вып. 1. Европейское измерение политической истории. М., 2002. С. 40–64; его же. В ожидании конца света в России (конец XVII — начало XVIII в.) // ВИ. 2002. № 6. С. 134–138; его же. Иностранная пресса о борьбе России и Турции за Украину в 1676–1681 гг. (По материалам курантов) // Россия и мир глазами друг друга: из истории взаимовосприятия. Вып. 2. М., 2002. С. 138–152; и др. Газетами интересовались в то время на Руси и частные лица: Шамин С. М. К вопросу о частном интересе русских людей к иностранной прессе в России XVII столетия //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2007. № 2 (28). С. 50–52.

148

Бантыш-Каменский H. Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). 4.1. М., 1894. С. 24–25, 120–121, 163, 188, 231; Ч. 2. М., 1896. С. 18, 208, 237; Ч. 3. М., 1897. С. 9–10, 145; Ч. 4. М., 1902. С. 12–14, 82, 191, 258; Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографической комиссиею. СПб., 1879. T. XL С. 104.

149

См.: Загоровский В. П. Белгородская черта. Воронеж, 1969; его же. Изюмская черта. Воронеж, 1980.

150

Файзов С. Ф. Взаимоотношения России и Крымского ханства в 1667–1677 гг. (от Андрусовского перемирия до начала первой русско-турецкой войны). Автореф. канд. дисс. Саратов, 1986. С. 5 и др.

151

Костомаров Н. И. Руина. С. 490–495 и др.; Соловьев С. М. История России. М., 1961. Кн. VI. С. 449–498 и др.

152

См.: Богданов А. П. Неизвестная война царя Федора Алексеевича. С. 61–71.

153

Источники Малороссийской истории, собранные Д. Н. Бантыш-Каменским и изданные О. Бодянским. Ч. I. 1649–1687 // ЧОИДР. 1858. Кн. I. Отд. II. С. 262–263; Костомаров Н. И. Руина. С. 268–270; и др.

154

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, я опираюсь на материалы, приведенные в обстоятельной работе по архивным документам: Попов А. Турецкая война в царствование Федора Алексеевича // Русский вестник. 1857. № 6 (т. VIII). С. 143–180; № 7 (т. VIII). С. 285–328. Об укреплении Киева см. также: ДАИ. Т. 7. № 27 (отчет А. А. Голицына).

155

Источники Малороссийской истории. С. 263. О формировании и подвигах солдатских выборных полков см.: Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории 1656–1671 гг. М., 2006; и др. его работы.

156

ДАИ. Т. 9. № 23.

157

АИ. Т. 5. № 9. Указ датирован 31 августа 1676 года, поэтому срок высылки полка к 9 мая 1679 года указан в издании ошибочно: следует читать «1677 г.».

158

ПСЗ–1. Т. 2. № 633, 706; ДАИ. Т. 7. № 50. Ср.* № 51; Источники Малороссийской истории. С. 270–274.

159

Помимо названных см.: Багалей Д. И. Очерки по истории колонизации и быта степной окраины Московского государства. М., 1887; Смирнов Н. А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Т. 2 // Ученые записки МГУ. Вып. 94. 1946; Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М. — Л., 1948; Апанович О. М. Запорожская Сечь в борьбе против турецко-татарской агрессии 50–70-х годов XVII в. Киев, 1961; Wojcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Studium z dziejôw polskiej polityki zagranicsnej. Wroclaw, 1976. Следует выделить очерк Я. Е. Водарского: Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676–1681 гг. // Очерки истории СССР. С. 518–531, — тем более интересный, что, основываясь исключительно на архивных документах, автор не использовал работу А. Попова. См. также: Военная история Отечества. Т. 1. М., 1995.

160

См.: Богданов А. П. «Чигирин был оставлен, но не покорен». С. 20–44.

161

Дневник генерала Патрика Гордона. М., 1892. О Чигиринских походах см. с. 101–194. Новое, улучшенное издание: Патрик Гордон. Дневник 1677–1678. М., 2005. См. также: Gordon Р. Sexteen Further letters of General Ratrick Gordon. Ed. S. Konovalov // Oxford Slavonic Papers. 13 (1967). P. 72–95.

162

Подробнее см.: Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954. С. 45, 47.

163

ДАИ. Т. 9. № 28, 44. I–II, 45, 47. I–III.

164

Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 196.

165

Описание опубл.: ДАИ. Т. 9. № 37. Сохранились два экземпляра плана Чигиринских укреплений работы Патрика Гордона: РГАДА. Ф. 192. On. 1. Киевская губ. №. 13; БРАН. Собр. ил. рукописей. Ф. 266. Т. 4. Л. 38; гравированная копия плана РГАДА опубл: Tagebuch des Generals Patrick Gordon. St. Petersburg, 1851. Bd. II (отдельный лист). См. также Росписной список полковника Матвея Кравкова, составленный при передаче г. Чигирина генералу Афанасию Трауэрнихту в июне 1677 г. (РГАДА. Ф. 229. Оп. 5. Д. 140); Росписной список Чигирина, приема воеводы Б. Корсакова у воеводы А. Трауэрнихта 1678 г. (РГАДА. Ф. 137. Оп. 2. Д. 166); Роспись крепостного строения нового Верхнего Чигирина при воеводе И. И. Ржевском и дьяке В. Никитине от 14 мая 1678 г., (РГАДА. Ф. 137. Оп. 2. Д. 102); Роспись Верхнему и Нижнему городу Чигирину, а сколько которого города, и башен, и выводов кругом, и каковых в котором месте крепости и урочища, и как которою стороною, на восток и на запад стоит, и то написано по азбуке ниже сего 1678 г. (РГАДА. Ф. 124. Оп. 4.Д. 152).

166

ДАИ. Т. 8. № 39; и др. См. также: Малов А. В. Знамена войск нового строя // Цейхгауз. 2001. № 3; его же. Знамена войск нового строя: Символика креста // Там же. 2001. № 4.

167

Дневник генерала Патрика Гордона. С. 185.

168

ДАИ. Т. 8. № 33. Цит. с. 101.

169

Смирнов Н. А. Россия и Турция. С. 159–162.

170

Цит. по: Попов А. Турецкая война. С. 321–322, 325–326.

171

Загоровский В. П. Изюмская черта. С. 101; ПСЗ–1. Т. 2. № 706.

172

Загоровский В. П. Изюмская черта. С. 86.

173

Ср.: Белов М. И. Письма Иоганна фан Келлера в собрании нидерландских дипломатических документов // Исследования по отечественному источниковедению. Сб. статей, поев. 75-летию проф. С. Н. Валка. М. — Л., 1964. С. 374–382; Богданов А. П. «Истинное и верное сказание» о Крымском походе 1687 г. — памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982. С. 57–84.

174

РГАДА. Ф. 124. Малороссийские дела. Оп. 124/1. 1678 г. № 11.

175

ДАИ. Т. 9. № 30. 27 марта 1678 г.

176

РГАДА. Ф. 79. Сношения с Польшей. On. 1. № 185.

177

РГАДА. Ф. 124. Малороссийские дела. Оп. 124/1. 1677 г. № 31, 37.

178

РГАДА. Ф. 89. Сношения с Турцией. On. 1. Кн. 15–17; ср. кн. 14 (в ней ч. 3 — доклад государю и Думе об истории дипломатической переписки России и Турции с 1613 г.).

179

ПСЗ–1. Т. 2. № 723 (цит. с. 157, 159); СГГиД. Т. 4. № 111. Ср. с наказом 1677 г.: Забелин И. Е. Приговор бояр относительно Чигиринского похода 185 г. М.,б/г. С. 5–6.

180

Дневник генерала Патрика Гордона. С. 168.

181

К этому времени отношение к казакам в Москве было уже достаточно хладнокровным: правительство еще при Алексее Михайловиче убедилось в глубокой ошибочности политики «братской любви» к Украине, ради которой Россия пошла на огромные жертвы. Но только в царствование Федора Алексеевича возобладал относительно рациональный подход к проблемам этого региона. См.: Богданов А. П. Украина и мотивация войн России (1653–1700) // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках (К 350-летию Переяславской Рады). Бюллетень Научного совета РАН «История международных отношений и внешней политики России». Вып. 2 (2004–2005 гг.). М., 2006. С. 51–70; его же. Украина в политике России XVII века // Проблемы российской истории. Вып. 6. Магнитогорск, 2006. С. 235–269; его же. Освобождение Украины: мотивы и цена «братства» // Рейтар. Военно-исторический журнал. № 27 (3/2006). С. 6–29; № 28 (3/2006). С. 6–12; его же. Общественное мнение и внешняя политика России при царе Федоре и канцлере Голицыне // Проблемы российской истории. Вып. 8. Магнитогорск, 2007. С. 221–248.

182

Попов А. Турецкая война. С. 321; Соловьев С. М. История России. Кн. VII. С. 215–216; и др.

183

См. дела осени 1677– начала 1678 года: ДАИ. Т. 7. № 47–49, 58.

184

Там же. Т. 8. № 15 (собрание документов).

185

Там же. Т. 8. № 2, 7, 14.

186

Там же. Т. 7. № 61; Т. 8. № 44. XV (ср. части XVI–XVIII).

187

Там же. Т. 9. № 31.

188

Там же. Т. 8. № 15. С. 40.

189

Там же. Т. 8. № 44.1–XXV; АИ. Т. 5. № 40, 44.

190

ДАИ. Т. 8. № 15 (ср. № 80), 44. XII; АИ. Т. 5. № 53.

191

ДАИ. Т. 8. № 104; т. 9. № 100, 104.

192

РГАДА. Ф. 79. Сношения с Польшей. On. 1. Кн. 186–188; Таннер Б. Описание путешествия. С. I–XI, 1–203; Замысловский Е. Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // ЖМНП. 1888. № 1.

193

Соловьев С. М. История России. Кн. VII. С. 219; Таннер Б. Описание путешествия. С. 82; и др.

194

Русская историческая библиотека. Т. 11. СПб., 1889. Ч. 2. С. 329–525.

195

Подробнее см.: ДАИ. Т. 9. № 46. С. 114–118; ДР. T. III. С. 990–992; Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 146, 172.

196

АИ. Т. 5. № 54. Цит. с. 83; и др.

197

См.: ДАИ. Т. 7. № 40, сводка документов 1677–1680 годов.

198

ДАИ. Т. 7. № 13. XXXIV.

199

Бабушкина Г. К. Международное значение Крымских походов 1687 и 1689 гг. // Исторические записки (далее — ИЗ). М., 1950. Т. 33; Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными (далее — ПДС). СПб., 1882. T. VI. Стлб. 1321, 1376–1397.

200

Татищев В. Н. История Российская. С. 176.

201

Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 140–142; Очерки истории СССР. С. 444–446; и др.

202

АИ. Т. 5. № 47; см. также указы 1678–1680 годов об освобождении мордвы от казачьей службы с переводом в тягло: ДАИ. Т. 8. № 47.

203

Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 143; АИ. Т. 5. № 13, 34; ДАИ. Т. 8. № 28. X, XII.

204

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия. С. 31, 45. К 1690-м годам разрядной избой или приказной палатой писались бывшие приказные избы Курска, Севска, Новгорода, Пскова, Ярославля, Смоленска и Киева.

205

Загоровский В. П. Изюмская черта. С. 36–40; Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 156–158; ПСЗ-I. Т. 2. № 744–745, 685, 855.

206

ДАИ. Т. 8. № 82. I; Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 187–193; Очерки истории СССР. С. 449–450; и др.

207

Новосельский А. А. Побеги крестьян и холопов и их сыск в Московском государстве второй половины XVII в. // Труды института истории РА-НИОН. М., 1926. Вып. I. С. 342–343; его же. Отдаточные книги беглых как источник для изучения народной колонизации на Руси в XVII в. // Труды Московского государственного историко-архивного института. М., 1946. T. II. С. 127–152; Черепнин Л. В. Классовая борьба в 1682 г. на юге Московского государства // ИЗ. Т. 4. С. 42–52; Очерки истории СССР. С. 180, 447; ДАИ. Т. 8. № 40. С. 139–145 (сводка распоряжений о сыске даточных); и др.

208

Чернов А. В. Вооруженные силы. С. 168–169, 189; Очерки истории СССР. С. 451; и др.

209

Новосельский А. А. Роспись крестьянских дворов, находившихся во владении высшего духовенства, монастырей и думных людей по переписным книгам 1678 г. // ИА. М. — Л., 1949. T. IV. С. 88–149.

210

Новосельский А. А. Распространение крепостнического землевладения в южных уездах Московского государства в XVII в. // ИЗ. Т. 4. С. 21–40.

211

Александров В. А. Организация обороны южной границы Русского государства во второй половине XVI–XVII в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. С. 170.

212

Подробнее см.: Загоровский В. П. Изюмская черта. Далее используется эта монография с необходимыми дополнениями.

213

ПСЗ–1. Т. 2. № 728; ДАИ. Т. 8. № 30. С. 89–94.

214

Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века. М., 1977. С. 178–181.

215

Очерки истории СССР. С. 149; ср. сводные таблицы первых богачей и первых по богатству боярских родов с 1613 по 1696 г.: Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 114–115.

216

Ср.: Выходы государей царей и великих князей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Федора Алексеевича. С 1632 по 1682 год. М., 1844; ДР. T. IV. СПб., 1855; Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. Приложение II; и др.

217

ПСЗ–1. Т. 2. № 829; СГГиД. Т. 4. № 121.

218

Татищев В. Н. История Российская. С. 174–175.

219

ПСЗ–1. Т. 2. № 881; ср. богомольные грамоты по случаю брака царя с Агафьей Симеоновной, кончины ее и царевича Илии: ДАИ. Т. 8. № 78, 102.

220

ПСЗ–1. Т. 2. № 709; ДАИ. Т. 9. № 93.

221

Дурново Н. Сильвестр Медведев. Приветство брачное, поднесенное царю Феодору Алексеевичу 18 февраля 1682 года. Харьков, 1912.

222

Попов А. Турецкая война. С. 298; Таннер Б. Описание путешествия. С. 52, 74, 95; Выходы государей. С. 657.

223

Сахаров И. П. Записки русских людей. С. 74–94.

224

Crummey R. О. Aristocrats and Servitors. P. 202, 206; Берх В. Н. Царствование Федора Алексеевича. Приложение XX. С. 100–114.

225

Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…». С. 37–42; Буганов В. И. Московские восстания XVII века. М., 1969. С. 87–100, цит. с. 89.

226

Подробнее см.: Богданов А. П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича//Летописи и хроники. М., 1981. С. 197–206; его же. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях//Там же. М., 1984. С. 131–146.

227

Сахаров И. П. Записки русских людей. С. 81–82.

228

Отдельные интересные наблюдения см.: Капустин М. Дипломатические сношения России с Западною Европою во второй половине XVII века. М., 1858; Крылова Г. К Россия и Венеция на рубеже XVII и XVIII вв. // Ученые записки Ленинградского пед. ин-та. Л., 1939. Т. 19; Копреева Т. Н. Русско-польские отношения во второй половине XVII века (1667–1686 гг.). Рукопись канд. дисс. Л., 1952; Белов М. И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. // Международные связи России в XVI–XVIII вв. (Экономика, политика, культура). М., 1966.

229

ПДС. T. V. СПб., 1858; РГАДА. Ф. 32. Сношения с Австрией. On. 1. № 2628.

230

РГАДА. Ф. 79. Сношения с Польшей. On. 1. № 192–204; ср.: Французова Е. Б. К истории русско-польских отношений в последней трети XVII в. // ИЗ. Т. 105. М., 1980. С. 280–293.

231

РГАДА. Ф. 53. Сношения с Данией. On. 1. № 16–23; ф. 74. Сношения с Пруссией. On. 1. № 5; Замысловскии Е. Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Федора Алексеевича. СПб., 1889; Ловягин А. М. Посольство Кунраада фан Кленка; его же. Голландец Кленк в Московии; Богданов А. П., Возгрин В. Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла //ВИ. 1986. № 3.

232

РГАДА. Ф. 96. Сношения со Швецией. On. 1. № 102–109; незначительный материал приведен в работе: Форстен Г. В. Сношения Швеции и России во второй половине XVII века. 1668–1700 // ЖМНП, 1899. № 6 (ч.323). С. 312–338.

233

РГАДА. Ф. 93. Сношения с Францией. On. 1. № 6–9; ф. 35. Сношения с Англией. On. 1. № 19.

234

РГАДА. Ф. 119. Сношения с Калмыцким ханством. On. 1. № 6; СГГиД. Т. 4. № 107; Соловьев С. М. История России. Кн. VII. С. 233–234.

235

РГАДА. Ф. 77. Сношения с Персией. On. 1. № 20–21; ф. 109. Сношения с Бухарским ханством. On. 1. № 6. Сношения с Грузией. On. 1. № 9; Переписка, на иностранных языках, грузинских царей с российскими государями, с 1639 по 1770 г. СПб., 1861. С. 89–112.

236

РГАДА. Ф. 89. Сношения с Турцией. On. 1. № 14–22; ф. 123. Сношения с Крымом. On. 1. № 60–61.

237

Статейный список стольников В. Тяпкина и дьяка Н. Зотова в 1681 г. в Крым // Записки Одесского общества истории и древностей. 1850. T. 1; Соловьев С. М. История России. Кн. VII. С. 224–225.

238

Греков И. Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР, 1951. № 2. С. 85–98; и др.

239

РГАДА. Ф. 89. Сношения с Турцией. On. 1. № 20–22; ПСЗ-I. Т. 2. № 916.

240

Очерки истории СССР. С. 151.

241

Таннер Б. Описание путешествия. С. 44–52. Прим. 45.

242

Бычков Ф. А. Разрядные записки о венчании на царство царя Феодора Алексеевича. М., 1883 (оттиск из ЧОИДР, 1882. Кн. 1);ПСЗ–1. Т. 2. № 648 (ср. № 647, 649).

243

Имелись в виду все уставные парадные костюмы, не только золотные.

244

Иловайский Д. И. История России. С. 496; и др.

245

Богданов А. П. «Хронографец» Боголепа Адамова//ТОДРЛ. Т. 41. Л., 1988. С. 399; РГАДА. Ф. 181. № 358. Л. 1154–1170; Государственный исторический музей. Отдел рукописей (далее — ГИМ). Собр. Уварова № 543. Л. 184об. — 192; ГИМ. Собр. Черткова. № 156; и др.

246

Доклад опубл.: ПСЗ-I. Т. 2. № 715; СГГиД. Т. 4. № 116.

247

ДАИ. Т. 9. № 77.

248

Опубл.: Оболенский М. А. Проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по тридцати четырем степеням, составленный при царе Федоре Алексеевиче // Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н. В. Калачовым. М., 1850. Кн. 1. Отд. II. № 2. С. 19–40.

249

Соловьев С. М. История России. Кн. VII. С. 252–253; Маркевич А. И. О местничестве. Киев, 1879. Ч. 1. Гл. XLI. С. 708; его же. История о местничестве в Московском государстве в XV–XVII веке. Одесса, 1888. С. 519–594; Милюков П. Н. Государственное хозяйство. С. 247 и сл.; Ключевский В. О. Боярская дума в Древней Руси. Пг., 1919. С. 488–492; его же. Курс русской истории И Сочинения. Т. 3. М., 1957. С. 83–84; Никольский В. К. «Боярская попытка» 1681 года // Исторические известия, издаваемые Историческим обществом при Московском ун-те, 1917. Кн. 2. С. 57–87 (цит. с. 84); Очерки истории СССР. С. 156–157; Волков М. Я. Об отмене местничества в России // История СССР. 1977. № 2. С. 53–67; и др.

250

Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…». С. 18–20.

251

Подлинник опубл.: СГГиД. Т. 4. № 130. С. 396–410 (с подписями участников собора); ПСЗ-I. Т. 2. № 905. С. 368–379 (без подписей).

252

ПСЗ-I. Т. 2. № 247, 738, 775; СГГиД. Т. 4. № 115 (цит. с. 372).

253

Подробнее см.: Памятники общественно-политической мысли (текст и комм.); Богданов А. П. Известия Кариона Истомина о книжном питании // ПКНО за 1986. Л., 1987. С. 105–111; его же. Литература и общество накануне Петровских преобразований // Русская речь. 1988. № 2. С. 96–102.

254

ДАИ. Т. 9. № 88. 19 января в Передней палате состоялось торжественное подписание царем, патриархом и придворными «по листам» «родословной книги» и указа об отмене местничества, для переплетения и вечного хранения вместе: Соловьев С. М. История России. Кн. VII. Приложение IV. С. 312.

255

Татищев В. Н. История Российская. С. 175–176.

256

Сперанский А. Н. Очерки по истории Приказа каменных дел Московского государства. М., 1930.

257

Обзоры историографии см.: Шмидт С. О. Становление российского самодержавства. М., Буганов В. И. «Враждотворное местничество» // ВИ. 1974. № 11.

258

См.: Эскин Ю. М. Местничество в России XVI–XVII вв. Хронологический реестр. М., 1994. С. 208–210, местнические «случаи» № 1698–1717 (с 1683 по 1694 г.).

259

Соловьев С. М. История России. Кн. VII. Приложение IV. С. 314.

260

Подробно: Богданов А. П. От летописания к исследованию. С. 317–337; его же. Историческое самосознание дворянства в период реформ // Проблемы российской истории. Магнитогорск. Вып. 2. 2003. С. 28–53.

261

Его доселе повторяют петербургские историки, см., напр.: Седов П. В. О боярской попытке учреждения наместничеств в России в 1681–1682 гг.//Вестник ЛГУ. 1985. № 9. Вып. 2. С. 25–29; его же. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб., 2008. С. 457.

262

Заметка опубликована: Замысловский Е. Е. Царствование Федора Алексеевича. Приложение III. С. XXXIV–XXXV.

263

ПСЗ–1. Т. 2. № 826 (цит. с. 869); СГГиД. Т. 4. № 120.

264

Подробнее о проблеме см.: Богданов А. П. Московская публицистика последней четверти XVII в. М., 2001. См. также публикации чинов венчания: Идея Рима в Москве XV–XVI века. Источники по истории русской общественной мысли. Москва, 1989. Ч. II. № 17 (чин Дмитрия Ивановича, 1498 г.), № 17 (чин Ивана Грозного, после 1547 г.; ср.: ДАИ. Т. 1.СП6., 1846. № 39), № 20 (чин Федора Ивановича, 1584 г.); ДАИ. T. 1. № 144. С. 239–249 (чин Бориса Годунова); СГГиД. М., 1819. Т. 2. № 138 (чин Марины Мнишек, 1606); Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею императорской Академии Наук (далее — ААЭ). СПб., 1836. Т. 2. № 47. С. 104–106 (чин Василия Шуйского, 1606); СГГиД. М., 1822. Т. 3. № 16. С. 70–87 (чин Михаила Федоровича, 1613), № 45. С. 187–201 (чин патриаршего поставления Филарета, 1619); ДРВ. М., 1788. Ч. VII. С. 234–303 (чин Алексея Михайловича, 1645; здесь же опубл, чины Федора Алексеевича, с. 304–372, Ивана и Петра, с. 403–484); ПСЗ-I. Т. 2. № 648. С. 42–68 (чин Федора Алексеевича, 1676), № 391. С. 412–439 (чин Ивана и Петра Алексеевичей, 1682). Об этом ценнейшем комплексе источников см.: Богданов А. П. Чины венчания российских царей // Культура средневековой Москвы XIV–XVII вв. М., 1995. С. 211–224.

265

Барсов Е. В. Древнерусские памятники священного венчания царей на царство в связи с греческими их оригиналами. С историческим очерком чинов царского венчания в связи с развитием идеи царя на Руси // ЧОИДР. 1883. Кн. 1. С. I–XXXV, 1–160. Цит. с. XXVIII–XXIX. См. там же публ. текстов греческих чинов (II–IV), чины Дмитрия Внука (V), великих князей (VI), Ивана Грозного (VII–VIII), «перечней» о венчании Алексея Михайловича с «отменами» при венчании Федора Алексеевича (X), Ивана и Петра (IX).

266

СГГиД. Т. 3. № 45. С. 187–201.

267

Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа. С. 179–244.

268

Соловьев С. М. История России. Кн. VIL С. 192–196; ААЭ. T. IV. № 213, 217. Об отношениях царя Федора с Никоном и Иоакимом см.: Богданов А. П. Русские патриархи. М., 1999. Т. 2.

269

Румянцева В. С. Народное антицерковное движение в России в XVII в. М., 1986; ДАИ. Т. 7. № 63; т. 8. № 50; и др.

270

ПСЗ–1. Т. 2. № 698, 703, 716, 807–811.

271

Там же. № 681, 698, 769.

272

АИ. Т. 5. № 32; ПСЗ–1. Т. 2. № 731. Ср. также общий указ об отмене тарханов в грамоте на Вятку: АИ. Т. 5. № 18.

273

Там же. № 25.

274

Койэт Б. Исторический рассказ. С. 508. Прим. 9; СГГиД. Т. 4. № 109; ПСЗ–1. Т. 2. № 709.

275

Таннер Б. Описание путешествия. С. 72.

276

ДАИ. Т. 8. № 89. 1, III.

277

Там же. II; Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском ун-те. Казань, 1893. T. XI. Вып. 3. С. 283; и др.

278

Иловайский Д. И. История России. С. 501–503; и др.

279

Никольский В. К. «Боярская попытка». С. 69–70.

280

См.: Жизнь Илариона, митрополита Суздальского и основателя Флорищевой пустыни. М., 1859; Георгиевский В. Т. Флорищева пустынь. Вязники, 1896; и др.

281

АИ. Т. 5. № 75. С. 108–118.

282

Соловьев С. М. История России. Кн. VII. Приложение IV. С. 313–314.

283

СГГиД. Т. 4. № 131. С. 410–411.

284

Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…». С. 33–34; ПСЗ–1. Т. 2. № 918.

285

Соловьев С. М. История России. Кн. VII. Приложение IV. С. 312, 317–319.

286

О его характере и деятельности см. также: Богданов А. П. Первые российские дипломаты. (Исторические портреты). М., 1991. С. 33–60.

287

См.: Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…». С. 68–74; Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено». Гл. 8; Богданов А. П. Летописец и историк. С. 63–144; и др.

288

См.: Буганов В. И. Московские восстания. С. 90–95.

289

О ней см.: Hughes L. Sophia, Regent of Russia. 1657–1704. New Haven and London, 1990: русский перевод: Хьюз Л. Царевна Софья. 1557–1704. СПб., 2001; Богданов А. П. Софья Алексеевна // Романовы. С. 198–227; его же. Правление царевны Софьи // Труды ГИМ. М., 1998. Вып. 9. С. 25–48; его же. Царевна Софья в современных поэтических образах // Культура средневековой Москвы: XVII век. М., 1999. С. 305–325; его же. Царевна Софья и Петр. Драма Софии. М., 2008.

290

Детально: Богданов А. П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича. С. 197–206; его же. Начало Московского восстания 1682 г. С. 131–146; его же. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла. С. 78–91; его же. Хронографец конца XVII века о Московском восстании 1682 г. // НИИ СССР. М., 1988. С. 101–108; его же. Нарративные источники о Московском восстании 1682 г. Ч. 1–2 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993–1995. С. 39–62; и др.

291

См. труды Н. Г. Устрялова, С. М. Соловьева, М. М. Богословского, И. Д. Беляева, Н. Я. Аристова, Е. Ф. Шмурло, В. Н. Латкина, Л. В. Черепнина, В. И. Буганова и др.

292

Восстание 1682 г. в Москве. Сб. документов. М., 1976 (далее — Восстание). С. 9.

293

РГАДА. Ф. 79. Сношения с Польшей. On. 1. Ч. 5. Свиток 1682 г. № 4. Черновик отпуска на л. 8–17, беловик — л. 1–7. Составлявшихся примерно в то же время шведских столбцов в ф. 96 (Сношения со Швецией) не сохранилось.

294

О наречении Петра на царство в один час по смерти брата сообщают только официальные записи Разряда, Поденные записки патриаршего приказного — очевидца Московского восстания, а также чудовский монах-летописец Исидор Сназин. По их данным на все ушло от 30 до 45 минут. Понятно, что правительство не стало афишировать время воцарения Петра, хотя о часе смерти Федора писали как московские, так и провинциальные авторы: Боголеп Адамов, составители патриарших летописцев 1686 года, 1619–1691 годов и Уваровского (Чудовский монастырь), Сильвестр Медведев, думный дворянин А. Я. Дашков и московский площадной подьячий И. Шантуров, редакторы Краткого Московского летописца, Летописца выбором (в Спасо-Прилуцком монастыре), Двинского летописца (на Холмогорах), Сокращенного временника (Спасо-Ярославский монастырь), Сибирского летописного свода (Тобольск) и др.

295

РГАДА. Ф. 50 (Сношения с Нидерландами). On. 1. Свиток 24. № 1/1682 г. Л. 1–5 (к Голландским Штатам) и 6–9 (к Вильгельму Оранскому).

296

РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Безгласный стол. Стлб. 65. Ч. II. Л. 1–8; копия: БРАН. 32.4. 3. Ср. грамоту с актом по изд.: Восстание. № 204. Л. 254–257 (по соборному избранию Петр «учинился» царем «и ему, великому государю… подданные ево… хитрости». С. 256–257).

297

РГАДА. Ф. 74. On. 1. Свиток 1682 г. № 1. Ср.: Ф. 50. On. 1. Свиток 24 № 1.

298

Там же. Оп. 2. № 34. Л. 1–6.

299

Статейную книгу об отправлении гонцов, с переводами ответных грамот, см.: РГАДА. Ф. 32. On. 1. Кн. 29; опубл.: ПДС. T. VI. Стлб. 1–214. См. также отдельные книги: ф. 79. On. 1. Кн. 205 (Польша); ф. 89. On. 1. Кн. 24.1 (Турция); ф. 96. On. 1. Кн. 110 (Швеция и Дания).

300

РГАДА. Ф. 79. On. 1. Ч. 5. Свиток 1682 г. № 5.

301

ГИМ. Собр. Уварова. № 591. Л. 185. Позже, в 1743 году, версия завещания царства отразилась в Троице-Сергиевской повести: Российская государственная библиотека. Отдел рукописей (далее — РГБ). Ф. 310. № 792. Л. 16).

302

Летопись Самовидца по новооткрытым спискам. Киев, 1878. С. 153.

303

См.: Богданов А. П. Летописец и историк. С. 134–135 и др.

304

СГГиД. T. IV. № 132. С. 412–413. Ср. № 133–134.

305

АИ. T. V. № 82; Санкт-Петербургский Институт российской истории РАН. Собрание грамот. № 2869. Л. 1–22; и др.

306

ПСРЛ. Т. 31. М., 1968. С. 173, 187; Богданов А. П. Поденные записи очевидца Московского восстания 1682 г. // Советские архивы. 1979. № 2. С. 35; Погодин М. П. Семнадцать первых лет в жизни имп. Петра Великого. М., 1875. Приложения. С. 40–41.

307

ГИМ. Собр. Уварова. № 543. Л. 192– 192об.; БРАН. 17. 18. 25. Л. 422; РГБ. Ф. 37. № 415. Л. 350; РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 25об.; ГИМ. Собр. Черткова. № 156. Л. 90об.; Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. C. 204–205; Архив кн. Ф. А. Куракина. СПб., 1890. T. 1. С. 43.

308

История о невинном заточении… С. 408; Записки де ла Невилля о Московии 1689 г. / Браудо А. // Русская старина. 1891. Т. 71. № 9. С. 259.

309

РНБ. Эрмитажное собр. № 567. Л. 156; ср. РГАДА. Ф. 357. № 274. Л. 243об.

310

РГАДА. Ф. 181. № 358. Л. 1177–1178об. Ср. с изданием: Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии/ Львов Н. Л. СПб., 1799. 4.IV. С. 81–83.

311

Подробно см.: Буганов В. И. Московские восстания. С. 102–122.

312

Памятники общественно-политической мысли. № 27. С. 215.

313

Основной тезис концепции — «два Рима падоша, а третий стоит и четвертому не быти» (идущий от Послания Филофея: Идея Рима… № 24) — трактовался староверами как сбывшееся пророчество о «падении» Москвы (в никонианство), за коим следует приход Антихриста и конец времен. См.: Три челобитные справщика Савватия, Саввы Романова и монахов Соловецкого монастыря. СПб., 1862; Субботин Н. Материалы для истории раскола за первое время его существования. М., 1878, 1885. Т. 3–4, 6–7; Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII в. (Исследования из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным). СПб., 1898; Гурьянова H. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новосибирск, 1988; Бубнов Н. Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. Источники, типы и эволюция. СПб., 1995; и др.

314

Слово «Россия» было официально введено в название государства весной 1612 года с целью выразить идею права выборных представителей всех уездов (административных единиц) страны решать ее судьбу и избирать государя. 7 (17) апреля 1612 года страна, прежде именовавшаяся «Московским государством», была названа «Великой Российской державой». См.: Богданов А. П. Уроки Смутного времени // Благо. 2005. № 3. С. 50–61.

315

См.: Богданов А. П. Крепостная Россия // Автократов М. И., Буганов В. И. Сокровища документов прошлого. М., 1986. С. 155–170.

316

ДРВ. Ч. XI. С. 229–231; Тромонин К. Царь Федор Алексеевич. М., 1836; Снегирев И. М. Архангельский собор в Московском Кремле. М., 1865. С. 28–31; и др.

317

ИРЛИ. Древлехранилище. Оп. 23. № 257. Л. 972об. — 975; ср.: РГАДА. Ф. 181. Кн. 20/25. Л. 826; и др. списки.

318

Богданов А. П. «Хронографец» Боголепа Адамова. С. 381–399.

319

Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. С. 39–40.

320

ГИМ. Синодальное собр. № 293; РНБ. F. IV 221; ИРЛ И. Древлехранилище. Оп. 23. № 171; РНБ. Собр. Погодина. № 1559; РНБ. Собр. Толстого. F. 221; РГАДА. Ф. 181. № 3/3; и др.

321

Ср.: Васенко П. Г. Трегубовская «Степенная» // Известия Отделения русского языка и словесности императорской Академии Наук. СПб., 1907. T. XII. Кн. 2. С. 360–367; РГБ. Ф. 218 (собр. ОР). Пост. 1967 г. № 46. Л. 123–130об.; РНБ. Собр. Вострякова. № 852. Л. 366об. — 367об.; и др.

322

Crull J. The present conditions of Moscovite Empire, till the year 1699, in two letters. London, 1699. P. 5–6.

323

ГИМ. Собр. Черткова. № 156.

324

В «Курсе русской истории» В. О. Ключевского, например, деяниям Петра посвящено десять лекций, характеристике его «предшественников» — три лекции, а личности и трудам царя Федора — ни единого абзаца.

Content

Андрей Богданов
ЦАРЬ
ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ,
старший брат
Петра Великого

От автора

Глава 1 КАТАСТРОФА ВО ДВОРЦЕ

Отец

Мать

Старший брат

Семья

Как гвардии полковник выиграл царскую невесту

Мачеха и новый канцлер

Завещание

Крушение интриг

Глава 2 ПРЕМУДРЫЙ ЦАРЕВИЧ

Первые годы

Царственные игры и развлечения

Хозяин, меценат и строитель

Музы и книги

Свободные мудрости

Глава 3 ЦАРЬ-ФИЛОСОФ

Церковное училище или университет?

Милость и правосудие

Собрание законодателей

Рождение правительства

Система ведомств

Реформа местного управления

Для «общего блага»

Деньги — «кровь войны»

«На всенародную пользу»

Глава 4 ВОЙНА И РЕФОРМА АРМИИ

Тайны Турецкой войны

Первый Чигиринский поход

Второй Чигиринский поход

«Чигирин оставлен, но не покорен»

Секретный указ государя

Цена мира

Переоценка армии

Военно-окружная реформа

Наступление на Дикое поле

Глава 5 ДВОР ВЕЛИКОГО ГОСУДАРЯ

Царское окружение и женитьба

Второй брак и новые приближенные

Дипломаты и дипломатия

Государев двор

Проект чиновной реформы

Отмена местничества

События и мнения

Глава 6 ПРАВОСЛАВНЫЙ САМОДЕРЖЕЦ

Основы царской власти

Царство и священство

Церковь для великой державы

Владыки просят караул

Кончина преобразователя

Глава 7 ДВОРЦОВЫЙ ПЕРЕВОРОТ

Трапеза у патриарха

Отступление историческое О причинах разорения и погибели царств

Всенародно и единогласно

Отступление источниковедческое

Погибельные ошибки

Заключение

INFO

Комментарии