Ассирийский мушаркишу

1

АССИРИЙСКИЙ МУШАРКИШУ

Двадцать восьмой роман (тридцать пятая книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. АССИРИЙСКИЙ МУШАРКИШУ.

© 2025

1

Берег был совсем рядом. Несколько гребков веслами — и под килем зашуршала мелкая галька. Я спрыгнул на сушу с носа лодки, затащив ее за швартовый конец вслед за собой, чтобы не унесло приливом. В восточной части Средиземного моря, которое у амореев называлось Солнечного Заката, они невысокие, около полуметра, не сравнить с побережьем Туниса, где до двух с половиной. Одежда на мне болтается, потому что похудел. Перелома ноги, послеоперационного шрама и татуировки нет. Значит, опять молод и здоров — самое приятное во всех моих перемещениях. Исчезли и усы с бородой. Без них будут принимать за скопца-евнуха. Ладно, волосы на лице — дело наживное, через неделю-две вырастут, хотя в этом возрасте они у меня невыразительные. Я поднялся выше по склону, сильно топая, чтобы распугать рептилий. Не хотелось наступить случайно на змею. Да и на ящерицу тоже, потому что по аккадской примете это к беде, причем не только для ящерицы. Прилег на площадке, покрытой сухой травой, положив под голову баул. Сильно пахло какой-то травой. Аромат казался знакомым, название вертелось в голове, но никак не мог вспомнить. Так и заснул, провалив экзамен по биологии.

Разбудило меня пение птицы, если так можно назвать скрипучие, скрежещущие звуки с короткими свистами. Как я помнил из лекций по зоологии, это самец славки, который размером с воробья, обозначает свою территорию. Скорее всего, где-то неподалеку в колючем густом кусте расположено его гнездо. Солнце уже встало, но я лежу в тени, не вижу его. На берегу стоит лодка-тузик с двумя веслами. Дальше до самого горизонта голубое море. Ни шторма, ни шхуны, ни катера с моим экипажем. Во все стороны ни одного судна или человека. Низенькие волны накатывались через равные промежутки времени на мелкую гальку на берегу и с тихим шуршанием утаскивали ее за собой. Так бы всю жизнь и пролежал здесь. В двадцать первом веке знал много людей, которые продали бы душу, лишь бы заиметь возможность жить в своей вилле в подобном месте. Само собой, в безопасном, а сейчас такое найти очень трудно вдали от крепостей с большим гарнизоном.

Я умылся морской водой, очень солёной, пощипывавшей кожу. Адад положил мне в баул комок фиников и две лепешки, испеченные вчера утром судовым коком. Они затвердели. Постучал по серебряной фляге — как галькой. Отламывал рукой небольшой кусочек, закидывал в рот, после чего отпивал финиковой бражки и ждал, когда лепешка размокнет. Разжевывая ее вместе с финиками, думы думал. Решил, что больше не буду рваться к власти, поживу скромно. Пусть другие руководят, а я займусь своими делами, пока не знаю, какими. Хотелось верить, что именно так и будет. При моих знаниях и умениях это примерно, как казаться одного роста с аборигенами.

Давненько я не сидел на веслах. Раньше эти группы мышц не напрягал так сильно, поэтому заболели быстро. Не останавливался, продолжал грести, пока тело не обвыклось. Пока не наступила жара, надо догрести до ближайшего города. Несмотря на то, что лодка перед отправлением в Средиземное море была заново покрыта битумом, на дне быстро скопилась морская вода. Я снял кожаные сандалии с задниками по эламской моде, чтобы не промокли, положил вверх потертыми кожаными подошвами на доспех, пристроенный на широкой кормовой банке. Баул и оружие лежали на носовой.

Не знаю точно, как долго греб. Показалось, что целую вечность. В очередной раз оглянувшись, увидел небольшой город с высокими крепостными стенами на мысе, сильно вдававшемся в море. Это порт Химулли, бывший северный форпост Угарита, разрушенного народами моря до того, как я стал их командиром. Северо-восточнее, километрах в десяти от меня, находится известковая гора со светлой вершиной, которую финикийцы называют Сапон. Она самая высокая на восточном берегу моря, не перепутаешь.

Порт — это, конечно, громко сказано. На самом деле с северной стороны мыса был пляжик, на который вытаскивали носы галер и разгружали. Сейчас там стояли три, похожие на те, на которые я напал в предыдущую эпоху. У одной, самой большой, была сломана мачта. Было бы забавно, если бы перемещение не состоялось, и это именно та самая, которую мы выпотрошили перед тем, как налетели на камни. Впрочем, из нее выгружали медные слитки в форме распластанной шкуры, значит, другая. Да и я сейчас не похож на пожилого командира необычного пиратского судна. Поэтому без опаски приткнулся рядом с галерой, вытащив лодку подальше от воды, чтобы можно было осмотреть борта, днище. Сейчас буду ее продавать.

— Хауо! — поприветствовал я стоявшего у борта галеры длиннобородого мужика в новой бордовой тунике с прямоугольным вырезом, рукавами до середины плеча и длиной до ступней, подпоясанной кушаком из желтой материи, и матросов в дешевых набедренных повязках, которые вдвоем швыряли по одному слитку на берег.

С финикийского языка это приветствие можно перевести, как «Да будешь ты жить долго!».

— Хауо! — ответили они дружно.

— Откуда приплыл? — спросил меня на этом же языке богато одетый бородач, видимо, хозяин галеры.

— Мое судно ночью во время шторма налетело на камни и затонуло. Я один спасся, — проинформировал его и матросов, которые сразу воспользовались случаем, чтобы передохнуть.

— Ты гимирру? — поинтересовался он.

Так сейчас называют здесь киммерийцев.

— Нет, рус, — ответил я и показал жестами, что это далеко-далеко на севере.

— Руса? Урарту? — задал он уточняющий вопрос.

Как я узнал в двадцать первом веке нашей эры, Руса — это правитель царства Урарту, как окрестили ассирийцы, а самоназвание Биайни, расположенного на Армянском нагорье. Самодержец самоубился несколько лет назад, когда узнал, что враги разграбили его сокровищницу с тоннами золота, серебра и других металлов и килограммами драгоценных камней. Поступок достойный предка армян.

— Нет, я из страны, которая находится за горами дальше на север, — сообщил я и перешел к делу: — Купишь у меня лодку? Весла с бронзовыми креплениями, удобно грести и хорошо пропитана битумом, не протекает.

Перед портом я руками выплескал почти всё, что было на дне ее.

— Сходи посмотри, — приказал он пожилому члену экипажа, одетому лучше матросов, но хуже судовладельца, который подошел с кормы галеры, и спросил меня: — Собираешься домой вернуться?

— Да. По суше доберусь до второго моря, которое на севере, а там наймусь охранником на какое-нибудь судно — соврал я.

— Устраивайся ко мне. Я скоро поплыву в Камир. Там пересядешь на другую галеру, — предложил он.

Там хитрозадый финикиец продаст меня в рабство, предварительно ограбив. Говорить ему это не стал, пока не продам лодку.

— Посмотрим. Поспрашиваю, может, кто-нибудь в ту сторону поплывет, — произнес я.

— Если надумаешь, подходи. Я еще два дня буду стоять здесь, — сказал финикиец.

В это время его помощник осмотрел лодку, поработал веслами, будто гребет, касаясь гальки, и проинформировал своего господина:

— Хорошая лодка, и весла закреплены интересно.

— Сколько хочешь за нее? — спросил владелец галеры.

— Десять финикийских шекелей (сто четырнадцать грамм серебра), — начал я торг.

Сошлись на семи. Предполагаю, что так много только потому, что финикиец уверен, что деньги все равно вернутся к нему с наваром.

— Где здесь постоялый двор для чужеземцев? — задал я вопрос, когда мне отвесили серебро.

— Можешь остановиться в городе. Хороший постоялый двор справа от ворот, — подсказал хозяин галеры. — Скажи стражникам, что ты будешь моим пассажиром, я подтвержу, помашу им рукой.

Они, шесть человек, услышали наш разговор и помахали нам: заходи, мы тебя не боимся!

Одеты стражники в простые туники с короткими рукавами цвета ржавого, если не сказать более грубо. Единственная защита, кроме деревянного круглого щита диаметром сантиметров шестьдесят и без умбона, оббитого спереди воловьей кожей — бронзовый тонкий кругляш диаметром сантиметров десять, который скреплял над грудиной перекрестие узких ремней портупеи, поддерживавшей широкий кожаный пояс. Вооружены копьями длиной метр восемьдесят или чуть длиннее с короткими листовидными бронзовыми наконечниками и кинжалами длиной сантиметров тридцать с деревянными или костяными рукоятками, а вот из какого металла лезвие, не разглядел, потому что были в деревянных ножнах, обтянутых кожей. Стражники поленились досмотреть меня или сочли неопасным бедолагу, выжившего после кораблекрушения, показали на широкие двустворчатые деревянные ворота нужного мне заведения, расположенные наискось, на противоположной стороне улицы, идущей вдоль крепостной стены. Пока я преодолевал метров пятьдесят до них, со всего Химулли, наверное, сбежалась детвора и подошли взрослые, чтобы посмотреть на диковинного чужеземца. Я делал вид, что не замечаю повышенного интереса ко мне.

Вышел полюбоваться мной и хозяин постоялого двора, дородный мужчина с длинной черной ухоженной бородой, на которой волосы шли волнами сверху вниз или наоборот. Поняв, что иду к нему, заулыбался, будто выиграл приз.

— Хочешь переночевать у меня, чужеземец? — спросил он на арамейском диалекте аккадского языка, который я разобрал не сразу, скорее, угадал смысл.

— Да, поживу у тебя пару дней, если сойдемся в цене, — ответил я на аморейском диалекте, к которому привык за предыдущие годы.

— Треть шекеля в день с питанием, — проинформировал он. — Подойдет?

— Пока да, — согласился я.

— Пойдем, покажу твое помещение, — предложил он.

Заведение было типичное, разве что в левом крыле были маленькие однокомнатные помещения с единственным ложем из необожженных кирпичей, застеленным соломой, а в правом — по две комнаты анфиладой, причем дальняя была больше, видимо, для товаров. Двери у всех деревянные с задвигающимися запорами с внутренней стороны, сейчас открытые для проветривания и уборки. В одной двухкомнатной шустрила пожилая рабыня, судя по старой, дешевой тунике, с метелкой из сухих стеблей сорго.

— На рынке еще торгуют? — поинтересовался я, кинув на ложе баул, доспехи и оружие, оставив на ремне только кинжал из булатной стали с рукояткой из слоновой кости в покрытых черным лаком и скрепленных латунными кольцами и бутеролью, деревянных ножнах.

Хозяин постоялого двора посмотрел, высоко ли солнце, и сказал с сомнением:

— Да вроде не должны еще разойтись, — и посоветовал: — Подопри дверь палкой, а я буду посматривать.

Значит, криминал присутствует. Да и как ему не появиться, если в порт заходят финикийцы⁈

2

Рынок был у других ворот, ведущих в сторону материка, в тени надвратной башни и одной из куртин. Это были четыре ряда торговцев, предлагавших свои товары не очень назойливо, я бы даже сказал, неприлично тихо для Ближнего Востока. Торговали в основном крестьяне, которые из расположенных неподалеку деревень принесли или привезли на ослах и арбах, запряженных волами, продукцию своих полей и садов. Здесь больше фруктов, чем на юге Месопотамии. Я не удержался и купил яблоки, желтые с красным, сладкие. Что за сорт, не знаю, но мне очень понравились. Торговец отдал их вместе с маленькой корзинкой, сказав, что во второй половине дня зайдет на постоялый двор и заберет ее. Сидя на рынке, он уже знал, как я оказался в Химулли, за сколько продал лодку и где остановился.

Иду себе дальше и вижу в самом конце, поодаль от других торговцев, крупного и очень красивого вороного жеребца с белой полосой на лбу, высокой холкой, большим обхватом груди, сильными плечами и крепкими ногами, которого держал правой рукой за узду невысокий, одетый бедненько мужчина с криво сросшимися большеберцовой и малоберцовой костями правой ноги, из-за чего она стала короче, и казалось, что собрался прислониться плечом к лошадиному телу, но никак не доведет дело до конца. От коня шел ядреный сухой аромат, от которого я отвык. В свою очередь жеребца заинтересовал запах яблок, зашевелил крупными черными ноздрями. Я положил одно на ладонь, которую поднес к морде. Жеребец аккуратно и обдав теплым дыханием, взял его влажными губами, показав крупные желтоватые зубы (больше пяти лет) с заметными темными «чашами» на резцах (меньше девяти лет), и захрустел громко. Темно-карие глаза излучали удовольствие и благодарность. Продавец потянул было уздечку, чтобы конь не дай бог не укусил меня, а потом расслабился и улыбнулся.

— Местные побаиваются лошадей, — объяснил он свое поведение.

— А ты откуда? — поинтересовался я.

— Хаттой, — ответил он.

Так сейчас ассирийцы называют хеттов, которые не ушли на Апеннинский полуостров вместе со своими правителями, а образовали несколько небольших независимых царств, позже покоренных соседями и пришлыми народами.

— Как здесь оказался? — поинтересовался я на его родном языке.

Хетт аж дернулся от удивления и опять расплылся в улыбке.

— Откуда знаешь наш язык? — спросил он и, не дожидаясь ответа, пожаловался: — Нас переселили сюда по приказу рабаума (хеттское: правитель) Шаррукина после того, как мы попытались освободиться от его власти. Старших людей перебили: с кого кожу содрали, кого на кол посадили, кому руки-ноги отрубили и оставили истекать кровью. Часть младших пригнали сюда, остальных в провинции на востоке империи.

Нынешний ассирийский шарр (правитель, царь), борясь с взбунтовавшимися народами, городами, использует метод, позаимствованный у хеттов Тиглатпаласаром, узурпатором, правившим до него: переселяет простой люд на другие территории, размещая небольшими группами, чтобы быстрее ассимилировались, а знатных, как клятвопреступников, потому что изменили своему сюзерену, которому клялись перед богами в верности, уничтожает жестоко, чтобы другим неповадно было. Типа исполняет волю высших сил за преступление перед ними. При захвате новых территорий переселяли только знать, а на ее место присылали из других народов, разрывая племенную, кровную связь между управленцами и исполнителями и уменьшая склонность к мятежу.

— Почему продаешь коня? Что-то с ним не так? — задал я вопрос, наблюдая за реакцией продавца.

Если товар с подвохом, мало кто сумеет соврать убедительно.

— Все в порядке с ним, здоровый, обученный, как надо. Принадлежал моему младшему сыну, которого тяжело ранили во время сражения. Полгода промучился, бедолага, и два месяца назад умер. Других сыновей у меня нет, а внуки еще маленькие, им нескоро потребуется. Так что в тягость стал жеребец, одни расходы, а нам надо обустроиться на новом месте, земли прикупить, волов, инвентарь. Только вот покупателя на него найти здесь трудно. Местные воюют пращниками или на колесницах, в которые запрягают по два-три усмиренных, недрачливых мерина. Не хочется кастрировать такого красавца. Он на племя хорош, но здесь лошадей не разводят, — подробно рассказал хетт.

— Пожалуй, я куплю жеребца. Это как раз то, что мне надо, чтобы добраться домой, — сказал я и достал приготовленную заранее черную жемчужину в форме неправильного эллипса.

В солнечном свете она казалась серой. Заслонил ее другой ладонью от прямых лучей, которые жемчуг не любит, дал полюбоваться продавцу.

— Стоит раза в два дороже твоего коня, но, если сомневаешься, продам ее местному богачу или ювелиру и заплачу твою цену, скажи, какую, — продолжил я.

Хетт, видимо, раньше имел дело с жемчугом, судя по тому, как от жадности загорелись его глаза.

Облизнув темные, коричневатые губы, он произнес глухо:

— Не надо, я сам продам, — и цапнул черную жемчужину загорелыми короткими толстыми пальцами, покрытыми черными волосинами.

Взамен он сунул мне уздечку и тут же умотал с рынка, точно боялся, что я передумаю, а другого такого дурака здесь не найдешь, или не хотел платить налоги. Бронзовое удило было трензельного вида — из тонкого грызла из двух частей, соединенных кольцами, и двух колец для крепления щечных ремней. Мне такого хватит для управления лошадью, потому что выпендриваться на манеже не собираюсь, их пока нет. Зато требовались недоуздок для перевода с места на место, мартингал, чтобы не закидывала голову, седло со стременами, переметные сумы, попона, вальтрап (дополнительная защита спины животного), шпоры. Я спросил, где находятся кузница и мастерские портных, шорников, и повел туда коня, чтобы понятнее объяснить, что мне надо. Уже есть киммерийские седла, но примитивные. Судя по тому, что сказал хетт, здесь даже таких не видели.

Быстрее всего я уладил дела со столяром, которому заказал две по́лки из бука и передний гребень с рогом для седла и небольшой пятиугольный щит из трех слоев планок, размещенных по-разному в каждом, и кузнецом, просто нарисовав на земле палочкой с соблюдением размеров, что мне надо: верхнюю полосу для щита, пластины для ленчика, стремена, шпоры, кольца для крепления ремней, застежки для сумок и четыре подковы. Последние оказались самым сложным заданием, потому что не мог понять, для чего нужны. Неужели к копытам лошади можно прибить железяки? И зачем это делать? Я пообещал научить его подковывать лошадей. В итоге кузнец взял залог и сразу приступил к работе, пообещав изготовить к завтрашнему утру. С портным было чуть сложнее, потому что не хотел верить, что материя будет использована для, как он выразился, одевания лошади. После чего снял размеры с животного, взял предоплату и тоже принялся за работу. Дольше всего я бился с шорниками. Впрочем, они не знали, что, изготавливая амуницию для лошадей, называются именно так, а были обычными мастерами по коже. Работали под навесами возле своих домов, обмениваясь новостями или байками с коллегами. Меньше всего я потратил времени на первого, которому заказал переметные сумы. Примерно такие используют при перевозке малогабаритных тяжелых грузов на ослах, мулах, разве что соединительные ремни длиннее. Он быстро снял размеры и пообещал сделать завтра к вечеру. Со вторым, которому заказал недоуздок, мартингал, ремни для стремян, поводья, пришлось все нарисовать в натуральную величину и показать, как будут располагаться на лошади. Наибольшие проблемы были с третьим, самым опытным на вид, получившим самый сложный и выгодный заказ — изготовление седла. Остановился я на простом азиатском. Оно с рогом впереди и без задней луки. С такого легче сбить, но я не собираюсь наносить или получать таранные удары копьем, сейчас так не сражаются, зато позволяет, привстав на коротких стременах, рубить саблей на обе стороны, стрелять из лука вперед, влево и немного назад и демонстрировать приемы джигитовки, которые иногда могут спасти жизнь. Шорник долго не понимал, что я хочу от него, зачем нужны дощечки, рог, крепления для стремян? К тому же, заказ осложнялся тем, что нужна сырая воловья кожа. Если тебя не понимают, это не значит, что глуп именно тот, кому говоришь. Я от слов перешел к визуальному ряду, нарисовав на земле выкройки и показав, как они будут соединяться, где находиться на лошади и для чего служить. Так меня поняли быстрее, но не до конца. Договорились, что я буду приходить по несколько раз в день и консультировать. Четвертому, самому молодому, достался самый легкий заказ — кожаные краги, накладные голенища со шнуровкой на внешней стороне ноги. Ездить в сапогах в жару — еще то удовольствие, хотя и заменитель ненамного лучше. Ботинки с каблуками, изготовленные по образу и подобию английских времен Второй мировой войны, я притащил из предыдущей эпохи. Здесь могли возникнуть проблемы. Местные обувщики, как и гуабские, ничего сложнее сандалий и шлепанцев не изготавливали, но там было время на примерки и несколько попыток, пока не делали то, что я хотел. Хорошая обувь помогает идти по жизни.

3

Финикийский купец одним из первых узнал, что я купил лошадь и заказал амуницию для нее. Расстроился сильно, даже изобразил негодование, увидев меня, будто я обворовал его втихаря. Наверное, так оно и есть. Сейчас молодой крепкий раб, каковым сочли бы меня, стоит от тридцати до пятидесяти шекелей, а есть еще и багаж, как оказалось, тоже не дешевый. На следующее утро я пришел к нему, чтобы продать три жемчужины. Надо ведь расплатиться с мастерами, которым заказал кучу предметов из железа, дерева, тканей и кожи. Они были белые, почти круглые, среднего ценового достоинства.

— Заходи на галеру, — пригласил владелец ее.

— На финикийское судно легко зайти и трудно уйти! — улыбаясь и как бы в шутку, произнес я.

Матросы заулыбались, поняв, что я имел в виду, а их хозяин изобразил удивление:

— Неужели мы кажемся такими страшными⁈

— Нет, но неужели я выгляжу таким глупым, чтобы проверять это⁈ — поинтересовался я в ответ.

На этот раз вместе с матросами улыбнулся и он.

Я передал жемчужины через грузчика и, после того, как их проверили и оценили, запросил за каждую по тридцать шекелей, уступив после короткого торга все за восемьдесят. Этих денег мне хватит надолго, даже с учетом расходов на лошадь и проживание на постоялом дворе, пока выполнят мой заказ.

Затем я отправился к столяру и кузнецу, забрал у них готовые заказы и расплатился. Следующим был портной, тоже справившийся с заданием. Дальше часа три провел с шорниками, отдав им полки, гребень с рогом, кольца, застежки, пластины, стремена. Только тот, которому заказал краги, выполнил работу, поэтому получил вознаграждение.

По пути на постоялый двор прошел мимо харчевни, из открытой двери которой доносился аромат запекавшегося мяса. Рядом с ней у стены была выложена из необожженного камня лавка, перед которой стоял деревянный столик. На постоялом дворе кормили только утром и вечером и довольно скромно: на завтрак каша из нута, на ужин опять она, но с запеченной морской рыбой — зубариком или куском триглы, которая в разы больше.

— Хозяин! — позвал я.

Вышла пожилая женщина с черными усиками, покрытой старым желтовато-белым платком головой и одетая в вылинявшую, когда-то красную тунику, под которой просматривались обвисшие, плоские, длинные сиськи. Она поздоровалась со мной и уставилась настороженно, будто ждала, что сейчас ударю.

— Что готовишь? — поинтересовался я.

— Киббе, — ответила она, поняла, что я не знаю, что это такое, и расшифровала: — Мелко нарубленная говядина смешивается с булгуром, скатывается в шарики, — она показала размер с небольшое яблоко, — и запекается, как я сейчас делаю, или варится.

— Продашь мне? — спросил я.

— Сколько тебе штук? — спросила она.

— Давай пяток, — попросил я.

Это было что-то типа тефтелей с оригинальным вкусом, довольно интересным. Я умолол все пять, запивая кислым прошлогодним виноградным вином, которое было скорее дезинфицирующим средством, и заказал еще три. Расплатился с ней кусочком бронзы в виде приплюснутого параллелепипеда весом в три шиклу (двадцать пять грамм), привезенным из предыдущей эпохи. Судя по тому, с какой радостью взяла его женщина, сильно переплатил.

Вернувшись на постоялый двор, завалился спать на улице в тени на кровати из лозы, застеленной новенькой попоной, к которой мой конь, получивший традиционное имя Буцефал, отнесся без интереса. Сон во время полуденной жары уже вошел в обиход состоятельных людей. Беднота могла не придерживаться этой традиции, продолжать работать.

После сиесты, прихватив лук и колчан с тростниковыми, легкими и дешевыми стрелами, повел коня к шорникам, так сказать, на примерку ленчика седла. Мастер, который исполнял этот заказ, начал потихоньку врубаться, что от него требуется, но мимо Буцефала ходил очень осторожно, причем больше боялся, что его укусят, чем что лягнут. Как человек, имеющий богатый опыт общения с лошадьми, могу сказать, что он неправильно расставил приоритеты. Переметные сумы были готовы. Мы отрегулировали ремни, убедились, что все в порядке. Я расплатился и сказал, что заберу на обратном пути.

Поехал охляпкой за город. Во-первых, коня выгулять, чтобы не застоялся. Во-вторых, пусть пощиплет зеленую травку, если найдет на этой выжженной солнцем земле. В-третьих, может, подстрелю что-нибудь. Мясо мне больше по душе, чем рыба.

Отпустив Буцефала пастись со спутанными передними ногами на опушке леса, покрывавшего большой холм, я отправился на поиски добычи. Сперва продрался через маквис. Дальше стало легче идти. Валежника и сухостоя почти не было. Наверное, местные жители постоянно собирают. В русском лесу сразу чувствуешь запах прелости, грибов, а здесь сухо, совершенно другие ароматы, и рептилий и насекомых намного больше. В одном месте вспугнул зайца или он меня. Выскочил почти из-под ног и рванул между деревьями вниз по склону. Размером меньше русака и шерсть желтоватая, под цвет почвы. На вершине холма я забрел на скалистый выступ, с которого был виден город и море. Ни одного судна. Даже рыбачьих лодок не видать. Но море смотрится красиво. Наверное, это награда аборигенам за то, что живут в проклятом месте, где всегда войны и раздоры.

Я решил спуститься по противоположному склону холма и обойти его по краю к тому месту, где пасся конь. Уверенность в том, что удастся кого-нибудь подстрелить, уменьшалась с каждым шагом. Рычание леопарда и фырканье еще кого-то, доносившееся с опушки, к которой я приближался, подзадорили меня. Убивать хищника я не собирался. Хотел посмотреть, с кем он выясняет отношения. Может быть, его добыча подойдет и мне.

Оказалось, что представитель семейства кошачьих схлестнулся с представителем семейства куньих, причем не абы с кем, а с медоедом, который уступает своему сородичу росомахе только по размеру, но не по свирепости и бесстрашию. Название получил потому, что работает в паре с птицей медоуказчиком. Она наводит на борть. Животное забирается к дуплу, выпускает вонючую струю, как скунс, которая распугивает пчел, после чего съедает мед, не реагируя на укусы, потому что шкура толстая, даже крупные хищники прокусить не могут, а птице достаются личинки. С боков и на животе и боках шерсть у медоеда темная, а на спине светлая, как бы мелированная. Это впечатление усиливает и то, что граница цветов проходит по ровной линии: досюда черная, а выше под седину. Всеяден, от кореньев до падали. Устойчив к ядам. После укуса кобры может пролежать час-два в отключке, после чего отправиться на поиски ее, чтобы догнать и сожрать. Выясняли отношения, судя по размерам, молодой леопард и старый медоед возле частично обглоданной туши детеныша газели. Предполагаю, что поймал ее и начал трапезу первый, а второй решил упасть на хвост, причем действовал по-хамски. Само собой, леопарду это не понравилось. Он вцепился в шею грабителя, который, схватив тушку газели за заднюю левую ногу, попытался уволочь в кусты. Медоед каким-то непостижимым образом извернулся внутри своей шкуры, укусил нападавшего за морду и добавил лапой с длинными, сантиметров пять, когтями, содрав часть пятнистого скальпа и, как мне показалось, сильно повредив правый глаз. Леопард отпрыгнул, издав жалобный звук, как маленький котенок, после чего, тихо скуля, стремительно удрал зализывать раны. Впрочем, вряд ли дотянется языком до глаза и выше. Медоед, как ни в чем не бывало, продолжил утаскивать недоеденную тушку в кусты, двигаясь задом наперед. Я решил наказать его. Так сказать, око за око. Первая стрела попала в правый и вошла глубоко, почти до оперения. Теперь уже медоед подпрыгнул, а приземлившись на бок, завертелся от боли, сломав древко стрелы. Я поймал момент, когда он был черным брюхом кверху, где кожа намного тоньше, и вогнал вторую так, чтобы вышла через голову. Пробить череп у нее не получилось, но, видать, поразила какой-то важный орган. Животное дернулось несколько раз и вытянулось, потому что мышцы расслабились. Зная о поразительной живучести медоеда, я, приблизившись к нему, со всей силы всадил кинжал в левый глаз, как бы пригвоздив к земле, покрытой желтыми, сухими травинками, которые начали быстро пропитываться кровью. Я подождал немного. Судя по черным вшам, появившимся на седой шерсти спины, тело остывало, поэтому отправились на поиски другого. Я выдернул кинжал, быстро освежевал труп. Нес шкуру на палке, чтобы не обзавестись квартирантами.

Буцефалу ее запах не понравился, но не испугал. Мы вернулись в Химмули, где я отдал шкуру скорняку на выделку. Решил, что покрою шерстью наружу свой щит. И красиво, и надежно. Редкая стрела пробьет шкуру медоеда.

4

Светло-коричневая дорога петляет между холмов, поросших маквисом и невысоким лесом, и по равнинам, разделенным на поля и сады. По большей части здесь выращивают виноград и оливки, но много и других фруктовых деревьев, в первую очередь вишневых. Нынешний правитель Ассирийской империи Шаррукин, которого историки назовут Саргоном Вторым, любит аромат их цветения и сироп из плодов, который разводят водой и утоляют жажду. По дороге устало бредет караван из арб, запряженных парами волов и нагруженных медными слитками в форме шкуры тех, кто их тащит. Я один из конных охранников с зарплатой полшекеля в день. Передвигаемся на расслабоне. На караваны со слитками нападают редко. Слишком много возни с добычей, трудно найти покупателя на весь товар. Обычно встречают на обратном пути, когда везут более дорогие и легкие предметы роскоши из Вавилона и других городов империи. От скуки болтаю с коллегами и хозяином каравана, расспрашиваю о житье-бытье в первой мировой империи, хотя мои собеседники и не догадываются, что являются гражданами именно такого государственного образования. Они просто живут.

Из-за жары впереди часто появляется марево, напоминающее портал. Кажется, что скоро въеду в него — и окажусь в другом месте и времени. Пока добираемся до того места, портал сдвигается к горизонту. В голове кружатся прилипшие строки из моей первой молодости: «Дорога без конца, дорога без начала и конца…». Она когда-то выбрала меня или я ее — кто знает⁈

К концу четвертого дня прибываем в пункт назначения — город Халеб (Белый), будущий Алеппо. Получил нынешнее название из-за светлых выходов мрамора и других известняков в восьми холмах, образующих кривую окружность диаметром километров десять. В центре на левом берегу реки Бел девятый холм, на котором и возвели город задолго до того, как я был шумерским лугалем, и он назывался Арми, и был столицей царства Эбла. В мою предыдущую эпоху Халеб являлся столицей царства Ямхад. Здесь медные слитки перегрузят на речные суда и повезут вниз по реке Бел, которая сейчас впадает справа в Евфрат, и дальше, скорее всего, в Сиппар или Вавилон. Мы останавливаемся на ночь на большом постоялом дворе за пределами городских стен рядом с пристанью. Ночевку оплачивает хозяин каравана, но утром я получу расчет, начну содержать себя сам, потому что не пойду в обратную сторону.

Я собирался наняться охранником на какое-нибудь судно и отправиться вниз по реке Евфрат, перебраться на реку Тигр, по которой спуститься к Гуабе, узнать, что там сейчас творится. По пути мне рассказали, что Южную Месопотамию давным-давно захватили халдеи и назвали основанное ими царство в честь себя. Это одна из групп семитских кочевых племен, вторгшихся на верблюдах-дромадерах из пустыни на более плодородные земли и ставших оседлыми. Говорят на арамейском языке, то есть родственники титульной нации Ассирийской империи, просто пошли в атаку южнее и обособились там. До недавнего времени владели даже Вавилоном. В прошлом году были разбиты Шаррукином (Царем истинным) и стали его поданными. Теперь Вавилон — временная столица, пока не достроит новую, названную в честь него — Дур-Шаррукин (Крепость царя истинного). О государстве Приморье никто ничего не слышал. Все-таки прошло более тысячи лет.

Когда я служил у Юлия Гая Цезаря, халдеями называли всех астрологов и прочих шарлатанов. Как-то у меня сразу пропало желание жить среди них. Подумал я, подумал и решил не ворошить потухший костер. Пока тормознусь в Халебе, посмотрю, что здесь и как. Расположение у города удачное, на караванном пути. Вокруг много садов, а я люблю фрукты. Южнее находится полупустыня, переходящая в пустыню. Может, средняя температура выше, чем на побережье Средиземного моря, но жара переносится намного легче, благодаря сухому климату. Говорят, зимой бывают заморозки и выпадает снег. Значит, одну половину года буду жить при нормальной для меня температуре воздуха, а вторую — при терпимой. К тому же, в городе много пустующего жилья. Девять лет назад Шаррукин захватил Халеб и переселил горожан во внутренние районы империи, а сюда ссылал небольшие партии из других захваченных территорий. Как мне рассказал купец, у которого я служил, пока что численность населения не восстановилась и наполовину.

Хозяином постоялого двора был хетт по имени Хантиль — мужчина сорока трех лет с наполовину седой бородой и бровями настолько густыми и длинными, что нависали над глазами, отчего казалось, что все время хмурится. Не знаю, почему, но я сразу понял, что он именно хетт, хотя ни лицом, ни одеждой не отличался от тех, с кем я прибыл в город. Может быть, его восхищенный взгляд на Буцефала сыграл роль. Ассирийцы и другие народы, населявшие теперь эти места, глядели на крупное животное с испугом.

— Красивый у тебя конь, — похвалил он на арамейском языке, когда я отводил Буцефала в конюшню.

— Ты не поверишь, но я тоже так считаю, — шутливо произнес я на хеттском.

— Откуда ты знаешь наш язык? — удивленно спросил он.

— Когда-то воевал в одном отряде с твоими соплеменниками, но, хоть убей, не помню, где и против кого, — ответил я.

Пусть думает, что сражались мы против ассирийцев, поэтому я и не хочу говорить на эту тему. Он ведь не поверит, что это я лет пятьсот назад переселил большую часть хеттов на Апеннинский полуостров. Хантиль правильно понял посыл и больше не касался этой темы.

— Если что надо будет, обращайся, — предложил он.

— Разве что ответы на некоторые вопросы, — поймал я на слове и спросил: — Не подскажешь, как здесь получить жилье? Можно занять любой дом или надо разрешение?

— Дома на окраине, маленькие, старые, можешь занимать без спроса, а за те, что ближе к центру и получше, надо будет доплатить старшему по тому району города или даже самому шакну (губернатору). Спросишь у жителей, они подскажут, где его найти, — проинформировал он и поинтересовался в свою очередь: — Хочешь обосноваться в Халебе?

— Надоело шляться. Хочу завести место, куда буду возвращаться, где меня будут ждать. Мои все погибли, — выдал я, не вдаваясь в подробности.

— Город хороший. Я собирался пожить здесь год-два, а потом вернуться в Мелиду, откуда меня переселили. Четыре года уже в Халебе и больше не думаю уезжать, если беда какая-нибудь не случится, — поведал он и предложил: — Если останешься, я сведу тебя с людьми, которые разводят лошадей. Твой жеребец хорош в производители, заплатят за это.

Как мне рассказали, хетты во всех царствах занимаются разведением, объездкой и тренировкой лошадей. Так сказать, заполнили выгодную нишу, потому что кавалерия в последние десятилетия стала самым востребованным родом войск, сильно потеснив колесницы. Впрочем, без хвостов не обошлось. Всадники разбиты на пары: один стреляет из лука, а второй, как раньше возница, прикрывает его, вооруженный копьем.

5

Основу Ассирийской империи заложил Тиглатпаласар. Он не был царского рода. Обычный градоначальник по имени Кулху подхватил власть, когда она выпала из слабых рук. В свою очередь Шаррукин убьет его сына и наследника и вернет царскую власть в свой род. Говорят, Тиглатпаласар был образованнейшим человеком, имел библиотеку из нескольких десятков тысяч глиняных табличек. Раньше завоевывали царство, меняли неугодного правителя на лояльного, который в какой-то момент решал стать самостоятельным, образовать собственную династию, после чего разбивали его армию и меняли, и еще раз, и еще… Тиглатпаласар отказался от этой практики. Во-первых, он раздробил царства на маленькие провинции. Во-вторых, назначил управлять ими своих чиновников, обычно евнухов, которым незачем заботиться о потомках. В-третьих, занялся переселением мятежных народов вместе с имуществом и богами, размещая малыми группами между другими племенами. В чужеродной среде не побунтуешь, выжить бы. Следующей подверглась реорганизации армия. Военные поселенцы, получавшие за службу землю и воевавшие в промежутках между посевной и сбором урожая, были заменены на регулярную армию, экипированную однообразно по последнему слову военной промышленности, одной из первых перешедшей на железное оружие, содержавшуюся за государственный счет, хорошо обученную и дисциплинированную. Она в любое время года выступала туда, куда прикажут, и воевала столько времени, сколько требовалось, Осады некоторых крепостей длились месяцами и даже годами. Он ввел два новых рода войск — конницу и саперов. Первые, кроме участия в сражениях, совершали быстрые рейды по тылам противника, а вторые занимались прокладкой путей, наведением переправ, осадой крепостей… Заодно хорошо организовал разведку и связь. В итоге важные сведения поступали в столицу из самых дальних уголков империи, самое большее, через несколько дней, а не недель или месяцев, как раньше.

Поскольку главным человеком в любой империи является чиновник, расцвела буйным цветом коррупция. Каждый из бюрократов искреннее верил, что надо служить так, чтобы не было мучительно больно за без взяток прожитые годы. Шакну провинции Бит-Агуши, столица которой сейчас Халеб, был евнух Базум, толстый, с круглым чистым лицом и очень красивыми и ухоженными черными волнистыми длинными волосами, которые сзади ниспадали волнами на спину, а с боков на плечи и грудь. Во время разговора он любил наматывать прядь на указательный палец и, если что-то не нравилось, дергать, чтобы, наверное, разозлить себя еще больше. Одет во что-то типа длинного распашного халата из яркой красно-желто-зеленой ткани, перехваченного примерно посередине пуза алым кушаком с золотой булавкой длиной сантиметров пятнадцать и арбузным (зелено-красным) турмалином в головке. Выливал на себя не меньше ведра ядреных сладких духов. Имел высокий голос и склонность к истерикам и плаксивости. Видать, мечтал родиться женщиной, но его просьбу удовлетворили с запозданием. По приказу правителя он обязан был раздавать пустующие дома и земли бесплатно: большие и дорогие — знатным, остальные — бедноте. Только у сумасшедшего чиновника появится желание дарить то, на чем можно поиметь. Евнух Базум был в здравом уме и светлой памяти, поэтому меня и отправили к нему, чтобы решил, достоин ли я дорогой недвижимости или нет?

— Мне сказали, что ты хочешь приобрести дом в центре города, — начал шакну разговор.

— Это мне польстили. Я остановил выбор на доме, который далеко от центра, — возразил я.

— Ты мне перечишь⁈ — обиженно произнес он, дернув намотанную на палец прядь.

— Ни в коем случае! Просто помощники не заботятся о тебе, постоянно обманывают, из-за них ты попадаешь в неприятные ситуации, — сказал я именно то, что желал услышать Базум, судя по его сразу смягчившемуся лицу.

В свое время я потерся в богемной тусовке и понял, как надо разводить педиков и прочих оборотней. Пожалей, скажи, как его недооценивают, но не переусердствуй, иначе решит, что ты его судьба со всеми вытекающими из него последствиями.

— Если бы ты знал, как мне с ними трудно! Думают только о себе!… — начал евнух и закончил минут через пять.

Я терпеливо кивал и кривился, изображая сочувствие, а когда он выговорился, показал жемчужину со словами:

— Человеку с такой тонкой душой должен понравиться этот прекрасный дар моря. Он стоит намного дороже никчемного дома, который выбрал я.

— Дай сюда! — потребовал чиновник, осмотрел подарок и согласился: — Да, красивая! Хочу набрать на бусы. Говорят, жемчужины приносят душевное спокойствие.

— У меня есть еще одна. Я бы подарил ее тому, кто выделит мне поле площадью в пару буру, чтобы мне было, чем кормить своего коня, — сообщил я.

— Один буру — одна жемчужина, два буру — две, — быстро смекнул он.

— Договорились, — согласился я, доставая вторую жемчужину

— Три буру — три, — подсказал он.

— К сожалению, у меня больше нет, — печально соврал я.

Надо было оставить парочку на другие неминуемые расходы.

Взятка — прекрасный катализатор деловых процессов. Через полчаса у меня были две глиняные таблички в «конверте»: на одной указывалось, что являюсь хозяином дома, расположенного между двором (имярек) слева и бесхозным справа, на второй — что мне принадлежат два участка общей площадью немногим более двух буру (двенадцать и три четверти гектаров). Наверное, раньше принадлежали двум тяжелым пехотинцам, получившим наделы на кормление от местного правителя. В Ассирийской империи другая система оплаты наемников. Кстати, брали на службу и из покоренных народов, в том числе военнопленных. Если припрет, смогу запросто наняться кавалеристом. На них сейчас большой спрос.

6

В Халебе есть двух- и даже трехэтажки, но я выбрал одноэтажный дом не самого большого размера. Зашел в него и понял, что раньше принадлежал очень рукастому и заботливому хозяину. Это видно было, даже несмотря на то, что несколько лет дом пустовал. Есть такие, я к ним не отношусь, кто самостоятельно и постоянно улучшает все, что у них есть, доводя до совершенства в их понимании этого слова. Внутрь вела низковатая для меня, толстая, дубовая дверь с резным узором на внешней и внутренней сторонах, расположенная в арочном проходе. За ней были две комнаты анфиладой, причем из второй влево уходила еще одна, в которых раньше жили рабы, направо находился туалет, сток откуда был в канализационную канаву, проходящую по центру улицы и закрытую каменными плитами, а прямо — выход в прямоугольный двор. В правом крыле размещалась кухня с очагом в виде двух наклоненных внутрь неправильных трапеций. Внизу между ними была топка, сужающаяся кверху до неширокого просвета, над которым ставили котлы, сковороды… Дым выходил через отверстие в стене. Дальше находились птичник и конюшня для ослов, в которой имелась выгородка для свиней. В крыле напротив входа располагались сеновал и большая кладовая, рядом с которой выступало из выложенной каменными плитами земли широкое глиняное горло пустой ямы для зерна, закрытое каменным кругом с рукояткой сверху. В левом крыле дверь по центру вела в большую гостиную, из которой влево и вправо уходили анфиладой по две спальни. К ним примыкала граничащая с улицей комната для мытья и стирки с отдельным входом со двора, сток из которой также шел в уличную канализационную канаву. В углу находился колодец, выложенный камнем-известняком и довольно глубокий. Из него приятно веяло прохладой и запахом свежей воды. Ворот был деревянный с шестью спицами с одной стороны. Крышка, трос и ведро отсутствовали. Стены строений толщиной под два метра, чтобы удерживать прохладу летом и тепло зимой, сложены из известняковых блоков и со стороны двора облицованы плитами из мрамора, сероватого со светло-коричневыми кривыми линиями, пятнами. Ими же выложены полы в помещениях, кроме туалета и помывочной, где, как и во дворе, плиты были из шершавого серого твердого камня. Во всех помещениях было пусто, если не считать пауков и гекконов, серо-коричневых с темными поперечными полосками, которые замерли маленькими распятиями на стенах и потолках. В общем, работы был непочатый край, а я уже отвык от вульгарного физического труда.

Невольничий рынок находился у Северных городских ворот. Ассирийская империя воюет каждый год, так что с товаром проблем нет. Рабов на продажу больше, чем имеющих возможность купить их. Правда, выбор был не ахти. Я хотел купить молодую девку для работы и утех, так сказать, два в одном. Продавали несколько, но все страшненькие, без слез не взглянешь. Поскольку ждать было некогда, я решил, что потерплю еще, и купил крепкого молодого носатого парня лет пятнадцати по национальности хуррита, как сейчас называют субареев из царства Митанни. У него было приятное для русского уха имя Какия. У другого торговца приобрел ему дуальную пару — крепкую иудейку с туповатым лицом, длинными руками и низкой широкой задницей. Эту звали Шева (Седьмая). Семьи сейчас многодетные. Заплатил после короткого торга за обоих сорок шиклу, которые были почти на треть меньше финикийских шекелей. Цены на рабов сейчас в Халебе заметно ниже, чем в Химулли. Учту на будущее. Впрочем, через какое-то время порядок цен может резко поменяться. Это будет зависеть от того, куда в ближайшее время направится ассирийская армия для, так сказать, наведения конституционного порядка.

После чего зашли на продуктовый рынок, где я купил ячменную муку, чечевицу, оливковое масло, копченый свиной окорок, яблоки, три корзины, чтобы это всё сложить, и веник из стеблей сорго и охапку дров, которые тоже продавались здесь. По пути домой приобрел у портного две новые туники из грубого холста, которые здесь называют канди, потому что мои рабы были в грязных лохмотьях, у гончара кувшины, горшки, тарелки и чаши, у столяра ведро и заказал ему крышку для колодца, у веревочника длинный, пропитанный битумом конец из трех прядей в мой мизинец толщиной каждая. Дальше закончились свободные руки, и нам пришлось отложить остальные покупки на второй заход.

Я привел свое новое движимое имущество в дом. Пока Какия занимался колодцем, показал Шеве фронт работ. Начать предложил с кухни, где потом испечь пресные лепешки. На тряпки приказал пустить старые туники.

Затем мы пошли с Какией по второму кругу закупать нужное для дома барахло. Начали с широкой и длинной деревянной кровати для меня. Те, что имелись в продаже, были короче на полметра. Столяр пообещал удлинить и до вечера доставить ко мне домой. Находясь в мастерской на другой улице, метрах в трехстах от моего дома, он уже знал, где я живу. Для рабов в предназначенных для них комнатах были лежанки из кирпичей. Оставалось купить овчины, чтобы застелить, и подушки-валики, набитые овечьей шерстью. Для себя приобрел четырехугольную перьевую и отрезы грубой ткани на простыни и полотенца. Деньги улетали, словно обзавелись крыльями.

7

Приобретенные мною два поля находились минутах в пятнадцати неспешной езды на лошади. Земледелие здесь богарное (неполивное). В этой части империи оно не зависит от весенних разливов. Евфрат во время половодья поднимает уровень воды в реке Бел всего на метр, редко на полтора. Зато осадков выпадает раза в два больше, чем в Гуабе, и почва незасоленная. Участки ограждены не валами, как на берегах Тигра и Евфрата, а каменными стенками высотой около метра, чтобы скот не заходил. С одного края деревянные ворота, сейчас подпертые кольями. Много садов с яблонями, грушами, вишнями, оливками, фисташками, грецкими орехами и виноградников с незнакомым мне двудомным черным сортом, то есть существуют мужские и женские растения, и вторые без первых ягод не дают.

С моих полей собрали урожай озимого ячменя и забросили до осени. Высокая стерня была объедена и вытоптана скотом. Почва — темный серозем, хорошая. Надо всего лишь подготовить ее к посевной — вспахать глубоко и хорошенько удобрить. Неподалеку от города в двух холмах, между которыми проезжал наш караван, я видел выходы фосфоритов. Переработать их в быстрые удобрения у меня нет технических возможностей. Придется прожарить, чтобы удалить органику, углекислый газ и кристаллизационную воду и повысить хрупкость руды, чтобы легче перемалывалась в муку. Чем тоньше получится, тем легче будет усваиваться растениями. Вдобавок смешаем фосфоритную муку с кислым навозом — и пойдет на «ура!». В таком виде будет действовать слабее, но вдолгую, лет десять. Времени посадить сидерат не осталось. Да и почва слишком сухая. Видел здесь поля белого люпина. Аборигены замачивают бобы в рассоле, чтобы удалить горький вкус, а на самом деле ядовитые алкалоиды, и употребляют в сыром виде, как очень питательную закуску. В люпине до пятидесяти процентов белка. Еще он вырабатывает много азота, на который бедны сероземы. В следующем году посажу его или чечевицу.

Пока что я нанял рабочего, чтобы вместе с Какией занимался добычей, обжигом и перемалыванием фосфоритной руды на ближнем от моих полей холме, где я нашел толстый пласт ее. Там было много сухостоя, поэтому перерабатывали на месте. Один выковыривал киркой и лопатой, другой поддерживал огонь в примитивных очагах из камней, на которых стояли железные жаровни, или вдвоем перемалывали каменными молотами в пыль обожженную. Выработанную ими фосфоритную муку я отвозил на поля в мешках, делая пять-шесть ходок в день. За каждую получалось отвезти около центнера. Надо, как минимум, по тонне на гектар. Пахали втроем от рассвета до заката, делая в полдень перерыв с передремом в тени деревьев. Гора фосфоритной муки росла медленно, но верно.

Горожане выдели, чем я занимаюсь, и, наверное, крутили палец у виска. Хотя по большому счету ко мне относились хорошо. Я не беден и, что важнее, не ассириец. Преобладающая часть жителей Халеба оказалась в нем не по своей воле. Их переселили сюда из разных регионов империи, о чем никогда не забудут и не простят. Обычно каждое племя размещалось компактно. В этом квартале говорили на одном языке, в том — на другом. С иноплеменниками общались на арамейском языке, который стал лингва франка. Оказалось, что я поселился на границе между районом бывших подданных царства Камману, среди которых много хеттов, и финикийцами из городов на берегу Средиземного моря. Поскольку говорил на обоих языках, меня принимали почти за своего и часто обращались за помощью, когда нужен был переводчик для какого-нибудь третьего. Из тех, на которых говорили в городе, я не знал только урартский, но уже выучил несколько слов, чтобы, если окажусь в далеком будущем, узнать, от него ли произошел армянский язык?

У ассирийцев лунный месяц состоит из четырех недель и один день ее не видно. Каждый носит название в честь известных им семи планет: Шамаш (Солнце) — воскресенье, Син (Луна) — понедельник, Залбатану (Марс) — вторник, Набу (Меркурий) — среда, Мулубаббар (Юпитер) — четверг, Дилбат (Венера) — пятница, Кайману (Сатурн) — суббота. Последний день считается несчастливым для любых начинаний, поэтому лучше ничего не делать. Так он стал выходным. Иудеи назовут его шабатом и вовсе ничего не будут делать до захода солнца, потому что сутки у ассирийцев заканчивались вечером.

Я тоже решил устроить выходной в день Кайману. Не потому, что обиудеился, а потому, что чертовски устал. Утром отвел Буцефала на случку на постоялый двор. Там уже поджидала гнедая кобыла из тех, что используют, как вьючную. Хуже потомство не будет, дальше некуда, а вот лучше — вполне возможно, если производитель хороший. Хозяин держал ее за повод. Буцефал уже почуял, что кобыла готова к случке, задергался, вывалил черное полуметровое хозяйство. Хантиль взял у меня повод, подвел Буцефала к кобыле, и, когда тот вскочил на нее и промазал, помог рукой, направив черный член, куда надо. Интересно наблюдать этот процесс у лошадей. Кобыла стоит с таким видом, будто ее жестоко обманули, пообещав накормить зеленой сочной травой, а взамен вот это с непомерным вот этим, а у жеребца, судя по выпученным глазам, башню напрочь снесло. Смотрю на него и думаю: наверное, со стороны и я выгляжу во время подобного процесса не лучшим образом. Как бы там ни было, отлил он столько, что часть выплеснулась наружу, удовольствие получил и один шиклу серебра хозяину заработал.

Понаблюдав за ними, подумал, что и мне надо бы наладить личную жизнь. Пошел на невольничий рынок, ведя расслабленного, смиренного жеребца на поводу. Там новых поступлений не было. Молодых красивых девушек мало и раскупают их быстро. Не один я сексуально озабоченный в Халебе.

Именно благодаря этому изменению маршрута, я и встретил тринадцатилетнюю девушку с черными волнистыми густыми волосами и изумрудными глазами, одетую в розово-синюю длинную тунику, перехваченную под небольшими сиськами широкой желтой лентой, завязанной бантом. Только встретился взглядом с ней — и понял, что это та, что мне нужна, и удивился, что все еще могу влюбляться. Ассирийцы уверены, что у каждого человека два духа (ангела). Первый — Шеду, который от рождения до смерти отвечает за физическое здоровье подопечного и находится рядом или сзади. Второй — Ломассу. Этот всегда впереди и, так сказать, рекламирует, отвечая за внешнюю и сексуальную привлекательность. У девчушки великолепный Ломассу. С таким она не пропадет.

Приставать к женщинам на улице сейчас не принято, можно лишиться какой-нибудь выдающейся части своего тела, но я рискнул, нарушив общепринятые правила на самую малость: поздоровался с ними, представился и нагло заявил, что заблудился, спросил, как пройти на свою улицу?

Мать девушки, которую звали Дадухепа, прекрасно поняла мой маневр, но, видимо, сочла владельца такого красивого жеребца достойным претендентом на руку ее дочери, поэтому подробно объяснила, как мне добраться до своего дома.

— Вы из храма идете? А из какого? — задал я следующие вопросы. — Пока не знаю толком, где здесь какой.

— Мы принесли жертву богине Шаушке, чтобы помогла моей дочери Ашму найти хорошего мужа, — ответила Дадухепа с подтекстом.

Шуашка — это хеттское имя богини Иштар. Не забыла она меня, помогает.

— Уверен, что богиня услышала вашу просьбу, — также многозначительно сказал я, глядя на девушку, стоявшую с глазами долу и порозовевшими щечками, и спросил: — Как зовут главу вашего семейства?

— Имя моего мужа Макузи. Он владелец большого сада, поэтому его знают, как Мукузи-садовника. Сейчас он отправился по делам, — сообщила женщина.

— Навещу его в ближайшее время, — пообещал я, после чего распрощался, чтобы не показаться слишком уж некультурным.

Я отвел жеребца в конюшню, где было прохладнее, чем во дворе. Пусть отдохнет после трудовой недели и развлечения с кобылой. В кормушке ячменная солома, а не зеленая трава, зато оводы не кусают.

После чего я вернулся на постоялый двор, чтобы пообщаться с Хантилем. Там было пусто. Караван ушел утром, до моего первого прихода, других постояльцев не было. Хантиль в тени возле очага изготавливал новую дверь для одной из комнат, скрепляя доски и брусья дубовыми нагелями.

— Вроде бы, твой жеребец отработал, как надо. Хозяин кобылы остался доволен, — рассказал он.

Это Хантиль подгонял мне клиентов и, наверное, что-то имел с них.

— Посмотрим, что в итоге получится. Может, такое же недоразумение, как мамаша, — сказал я и спросил: — Ты знаешь Макузи-садовника?

— Я всех хеттов в Халебе и окрестностях знаю, — самоуверенно заявил он. — Что тебе надо от него?

— Хочу посватать его дочку Ашму, — сообщил я.

— Красивая девушка, — похвалил мой выбор Хантиль. — Отец подбирает ей богатого мужа.

— Я по его меркам богатый муж или не очень? — задал я вопрос.

По меркам Халеба, владелец сада или поля — это средний класс. У меня два поля, то есть я или верхний слой среднего класса, или нижний высшего.

— Я слышал, что за нее просили мину (примерно полкилограмма) серебра. Если сможешь столько заплатить, то богатый, — ответил он.

Большую сумму заламывают, когда жених не подходит. Так что торг возможен, потому что я выше по имущественному положению, чем семья невесты. Для нее это будет шаг вверх.

— Многовато. Мне надо еще поле удобрить, вспахать, засеять и дождаться урожая, — сообщил я.

— А что ты возишь на него? — поинтересовался хозяин постоялого двора.

Видимо, ответ на этот вопрос нужен всем жителям Халеба.

— Вещества, которых не хватает здешней почве, чтобы давать высокие урожаи. Весной посмотришь, какой будет у меня и какой у моих соседей, — рассказал я и сделал встречное предложение: — Сейчас готов заплатить сорок шиклу (триста тридцать шесть граммов). Больше только весной, но так долго ждать не могу; хозяйка в дом нужна; кого-нибудь дешевле найду.

— Хорошо, я поговорю сегодня с Макузи. Мне все равно надо с ним встретиться. У него тоже есть кобыла, которую надо покрыть, заодно и о дочке разузнаю, — согласился он и добавил, оскалив в ухмылке желтоватые крупные, как у лошади, зубы: — Если срастется, покроете обеих!

8

Макузи-садовник оказался хмурым чернобородым зеленоглазым мужчиной тридцати двух лет. Видимо, имея трех сыновей и трех дочерей, причин для радости маловато. Волосы прямые, не завивает по ассирийской моде и одевается просто, не по достатку, не сравнить с женой и дочкой. Калым его устроил. Хотел узнать у меня, когда получит его и какое потребую приданое. Принято за невестой давать не меньше половины того, что заплатит жених, но товарами домашнего обихода: постельные принадлежности, одежда, обувь, ткани, посуда… — то, что изготовят в семье, пока девушка войдет в пору.

— Заплачу жемчужиной. Могу отдать прямо сейчас, могу завтра продать ее, получишь серебром, — предложил я.

— Лучше серебром. Хочу соседний сад купить. За него просят пятьдесят шиклу, — поделился он.

— Я могу договориться с шакну Базумом. Он отдаст сад за жемчужину. Очень любит их, — предложил я. — За две такие же купил у него два поля, которые намного больше и дороже, чем сады.

Пришлось мне и на следующий день устроить выходной. Рано утром отправился в административный квартал в центре города, где проживал шакну Базум. Как только сказал, что пришел по поводу приобретения сада, меня тут же отвели к евнуху, который все еще завтракал, облаченный в тунику из прозрачной ткани, через которое просматривалось жирное, складчатое тело. Ел из бронзовой посуды руками, как здесь заведено. Судя по аромату и хрустящей корочке, в данный момент расправлялся с курятиной, запеченной с медом. Пока я путешествовал по времени, кулинария сделала мощный рывок и в эти края добрались петухи в прямом и переносном смысле слова.

— Ты меня обманул в прошлый раз, заявив, что больше нет жемчужин! — обиженно произнес он и начал облизывать пухлые пальцы, чтобы не испачкать украшение.

— Я сказал, что нет лишних. Потребовалось много чего купить и многие работы оплатить, чтобы обустроиться в подвластном тебе городе, — сказал я, отдавая жемчужину.

— Договорился бы со мной и получил бы всё, — произнес он и расплылся в по-детски счастливой улыбке, разглядывая перламутровый шарик не совсем правильной круглой формы.

— Я бы с радостью, но дело в том, что обеспечить меня женой ты не сможешь. Именно за нее отдам сад, который получу от тебя, — сообщил я.

— Меня боги избавили от этой напасти, — на полном серьезе признался он.

— Не всем так повезло, — с наигранным сожалением произнес я.

Евнух посмотрел на меня подозрительно: не насмехаюсь ли? Мое лицо было каменным, серьезнее не придумаешь.

— Ладно, иди к писцу, пусть оформит сад на тебя, — разрешил шакну Базум.

Писец, получив один шиклу серебра за напряженное выцарапывание символов тростинкой на мягкой глиняной табличке, а потом на «конверте», записал имущество на моего тестя Макузи, который стоял рядом и все еще не верил, что вопрос будет решен так легко и быстро.

Видимо, сэкономленные девять шиклу не давали ему покоя, поэтому предложил:

— Заберешь Ашму сразу или барашка зарежем? — и сам же ответил: — Лучше отпразднуем, а то подумают, что не рад, что выдал дочку за тебя.

Барана купил он, а я подогнал большой кувшин ячменного эля, потому что прошлогоднее вино стало совсем паршивым, а молодого еще нет. Животное зарезали и большую часть сварили в бронзовом котле, а меньшую по-быстрому запекли на углях на железной решетке. С этой местной разновидности шашлыка и начали трапезу. Во дворе за столом в тени сели на две лавки жених, тесть, братья невесты и три соседа. Женщины подавали на стол. Мясо, запеченное и отваренное, ели с пресными лепешками. Оно было горячим, обжигало пальцы. Как догадываюсь, мои сотрапезники редко едят мясо, только по праздникам. Я-то во время работ за городом постоянно подстреливал какую-нибудь съедобную птаху, чаще утку. Готовили ее вместе с перьями под костром, предварительно, обмазав глиной. К вечеру была вытомлена очень хорошо, мясо прямо таки таяло во рту. Да и вкус лучше, чем у баранины, которую надо готовить со специями.

К тому времени солнце поднялось в зенит. Гости разошлись по домам, а родственники невесты помогли перенести ее приданое в дом мужа. Мы с Ашму шли впереди налегке. Ее лицо сияло от счастья. На подружек и других девушек, которые вывалили из всех дворов на нашем пути, смотрела свысока. Завидуйте: отхватила такого парня! Высокий, богатый и без родственников. То есть будет хозяйкой в доме, а не выполнять приказы свекрови. Только ради этого триумфального шествия стоило выходить замуж.

Зайдя в мой двор, сразу подрастеряла уверенность, а когда отец и братья ушли, свалив ее приданое в гостиной, и вовсе сникла, хотя продолжала по инерции улыбаться. Я привел ее в спальню, где стояла широкая деревянная кровать с перьевым матрацем и подушками.

— Теперь это наше с тобой ложе, — сказал я, стоя сзади жены и положив руки на ее теплые плечи, маленькие, с тонкими костями.

Она и сама об этом догадалась. Ждала, что будет дальше. Молодежь сейчас не такая продвинутая, как в эпоху интернета, не советует родителям, что надо делать в постели, но хорошо знает, откуда дети берутся.

Я повернул Ашму лицом к себе, снял с нее через голову праздничную тунику, ту самую, в какой была в первую нашу встречу. Больше никакой одежды на девушке не было. Смугловатое тело было стройным и худеньким, с маленькими сиськами с темными сосками. Внизу черный треугольник спутанных курчавых волос. Я отнес жену на кровать, застеленную свежей серовато-белой простыней, скинул с нее сандалии, которые сейчас с задниками, идущими вперед, укорачиваясь, дальше половины ступни, и зашнуровывающимися. После чего разделся сам и быстро завел ее.

Вспомнив вчерашнюю случку лошадей, взял ее теплую сухую правую руку, заставив обхватить тонкими пальцами мой затвердевший член, и сказал:

— Введи сама, как тебе лучше.

Ашму послушно подтянула полусогнутые ноги выше. Раздвинув головкой члена мягкие губки, ввела его в устье влагалища и замерла: дальше сам. Я надавил, преодолевая упругость девственной плевы — и вошел на всю глубину, оказавшуюся неожиданной для такого маленького тела. Ашму дернулась легонько и замерла, привыкая к новым ощущениям. Я постарался, чтобы были приятными. Постепенно подстроилась, расслабилась и даже начала шевелить узкой попкой, когда было сладко. Не знаю, чего она ждала, но уверен, что реальность, как обычно, оказалась иной. Надеюсь, хоть в чем-то лучше.

9

За три недели мы заготовили и перевезли на поле достаточное количество фосфоритной муки. Дальше я через Хантиля вышел на тех, у кого есть свежий или недопревший навоз, и скупил весь. Сейчас был не сезон, поэтому продали с радостью и по дешевке. Органическое удобрение привозили арбами на мои поля, где раб Какия и три брата Ашму, нанятые мной по ее (тестя) просьбе, перемешивали навоз с фосфоритной мукой и разбрасывали по полям настолько равномерно, насколько могут люди, не заинтересованные в конечном результате. В садах закончился сбор вишен и яблок, а груши и оливки еще не дозрели, поэтому я здорово выручил родственников, дав им заработать. Через неделю оба поля были засыпаны странной, по мнению жителей Халеба, смесью, и я рассчитался с рабочими. Надо было еще кое-что сделать, но закончились деньги. Можно было тряхнуть неприкосновенный запас. Решил не делать этого. Придется распарывать сагайдак и потом зашивать, а мне не хотелось привлекать к нему внимание. Пусть кажется старым, дешевым, ненужным никому, кроме хозяина, привыкшего к этой вещи.

Постараюсь заработать на войне. Намечались боевые действия в расположенной неподалеку от нас провинции Куммухи. Раньше это было одно из хеттских царств, которое платило дань то Ассирии, то Урарту в зависимости от того, кто в данный момент был опаснее. Четыре года назад Шаррукин разгромил мятеж в соседнем царстве Мелида и присоединил ее столицу к Куммухи, правителя которой Муватталли считал своим надежным союзником, но, как было принято, приставил к нему кипу, как называлась должность смотрящего. Вассальный правитель не имел права принимать важные решения без одобрения ассирийского надсмотрщика и даже письма от правителя должен был читать только в его присутствии. Надежный союзник Муватталли вдруг начал мутить с Урарту. Кипу донес об этом в Вавилон, где сейчас находилась резиденция Шаррукина, за что был убит. Видимо, Муватталли решил, что терять больше нечего, и отказался платить дань Ассирии.

В итоге в Халеб пришел приказ прислать расквартированный в городе гарнизон из сотни всадников и четырех сотен пехоты к южной границе Куммуха, куда сейчас выдвигалась из глубины империи армия под командованием старшего сына и наследника Синаххериба. Обычно Шуррукин сам командовал во время походов, но, видимо, начал сдавать в силу преклонного возраста. Ему уже пятьдесят восемь. По нынешним меркам долгожитель. О его сыне Синаххерибе отзываются, как о прекрасном администраторе, который управлял империей, когда отец пропадал в военных походах, но, как полководца, считали сильно уступающим отцу. Может быть, льстили последнему.

Я и еще десятка два жителей Халеба присоединились к отряду в роли добровольцев, надеясь разжиться. Я ехал на Буцефале, остальные топали на своих двоих. В день делали километров сорок, чтобы через неделю быть на месте. Последние три дня двигались вдоль правого берега реки Евфрат, которая в этих местах, зажатая между холмами, неширокая и быстрая, была совершенно не похожа на ту, к какой я привык в предыдущую эпоху. Возле города Каркемиш, столицы соседней провинции Бит-Адини, через которую шли, к нам присоединился отряд из двух сотен всадников и трех сотен пехоты.

Основные силы подошли через два дня. Это были не римские легионы, но очень близко. Тяжелые пехотинцы оснащены прекрасно по нынешним временам. На всех металлические шлемы, остроконечные старые, похожие на колпак клоуна, или полусферические новые. У тех и других наушники на кольцах. Доспехи чешуйчатые из нашитых на матерчатую или кожаную основу узких и коротких, вертикальных, железных пластин надеты поверх чего-то типа стеганного запашного халата длиной до колена. Обуты в открытые и зашнурованные спереди, кожаные сапоги (берцы). Щиты большие кожаные конические с металлической защитой по краю и умбоном и одного цвета у каждого подразделения. Вооружены копьем длиной около метра восьмидесяти и кинжалом сантиметров тридцать-сорок. У командиров спереди на шлеме надраенные, бронзовые эмблемы, разные, видимо, символ отряда. Легкая пехота облачена кто во что горазд. Пращники не изменились, а у лучников, не у всех, появились составные луки. Работают в паре с щитоносцем, который таскает сплетенное из тростника укрытие высотой под два метра с узкой амбразурой и сверху загнутое внутрь, чтобы защищало и от навесной стрельбы. В бою щиты ставят стеной, прячась за которой, обстреливают врага. Кавалеристы ездят без седел. Кое у кого на спине лошади закреплена кожаная подушка, набитая овечьей шерстью или конским волосом. Само собой, никаких стремян, даже кожаных. Работают тоже парой, но лучник и копейщик. Доспехи такие же, как у тяжелых пехотинцев. Саперы имели только шлемы и двигались вместе с обозом, довольно длинным, причем не только арбы, запряженные волами, но и вьючные лошади, мулы, ослы.

Наследника престола, который ехал, сидя в низком кресле, на тяжелой четырехколесной повозке, запряженной четырьмя лошадьми, две в ярме и две пристяжные, охраняли со всех сторон две сотни отборных тяжелых пехотинцев выше среднего роста. Перед ними вышагивал целый отряд, не меньше семи десятков, жрецов, магов, предсказателей и прочих шарлатанов, а сзади скакали три сотни всадников на очень приличных лошадях. Синаххерибу тридцать семь лет. Он третий сын от наложницы Раимы, но старшие два от жены умерли младенцами. Отсюда и имя, которое можно перевести, как Син (бог Луны) заместил братьев. Во время очередных родов жена умерла, и Шаррукин, чтобы дополнительно подтвердить свое право на трон, женился на Аталии, последней дочери Тиглатпаласара, родившейся незадолго до смерти отца. Эта родила двух девочек и двух мальчиков. Сыновья еще слишком малы. Ходят слухи, что старшего из них, когда повзрослеет, Шаррукин объявит своим наследником. У Синаххериба все шансы так и остаться управленцем, и это в лучшем случае. Наверное, поэтому нет зазнайства на его лице.

10

Сарита — пограничная крепость на востоке Куммухи. Расположена на холме, обнесенном рвом шириной метров восемь, заполненным водой, текущей из почти высохшей речушки. Каменные стены высотой метров пять с прямоугольными башнями через каждые метров тридцать. Крепость обложили со всех сторон и начали готовиться к штурму. Крестьяне из окрестных деревень, захваченные в плен, под руководством саперов засыпали ров в нескольких местах и принялись за рампу к крепостной стене. От расположенного неподалеку карьера людей построили цепочкой, чтобы передавали камни, защитив Г-образными щитами. В этом месте склон был крут и короток, поэтому рампа росла сравнительно быстро. Одновременно возле нее начали собирать из привезенных деталей деревянную осадную башню на колесах. Еще одну со специальным острым тараном, который не столько разбивал, сколько выковыривал камни из крепостной стены, намеривались применить с противоположной стороны города, где склон холма был пологим. Напротив двух других сколачивали лестницы из срубленных и распиленных на брусья деревьев. Все делалось быстро, толково. Заметен был богатейший опыт.

Кавалерия обчистила окрестные деревни и осталась без дела, если не считать выезды небольшими отрядами на разведку. Я присоединился к сотне из Халеба и запасся ячменем, который нашли в ямах на крестьянских дворах, и недозрелыми грушами, которые быстро доходили, становясь сочными, аж брызги летели, когда кусаешь, и тающими во рту. Мясо добывал охотой и иногда рыбачил на закидушку в Евфрате, обменивая часть добытого на другие продукты. Только вот я не для этого сюда приехал.

Однажды утром я перехватил командира кавалерийской сотни Пашруму, квадратного крепыша с раздвоенной черной бородой, напоминающей хвост рыбы:

— Чего мы здесь торчим без дела⁈ Потолкуй с туртаном. Пусть пошлет нас в рейд по вражеской территории. И урон нанесем, и трофеев наберем.

Туртан — это командующий флангом. Их двое. Поскольку с нами наследник Синаххериб, он автоматически стал левым, старшим, но делами занимался правый Бальмунамха — пожилой мужик с наполовину седыми волосами, заплетенными в косички, из-за чего напоминал мне молодящегося рэпера.

— Думаешь, ты один так считаешь⁈ — возразил командир сотни. — Туртан не хочет и слышать о том, чтобы распылить армию. Ждет с дня на день прибытия урартцев на помощь мятежникам.

— Если бы они шли сюда, мы бы уже знали, — предположил я.

— Это ему тоже говорили, — сообщил Пашрума.

— Тогда поговори с Синаххерибом, — подсказал я.

— Пойдем со мной, и сам дашь советы наследнику, — насмешливо произнес он, уверенный, что я испугаюсь и откажусь.

— Пойдем, — согласился я.

Теперь уже испугался командир сотни. Лезть через голову Бальмунамха чревато, но и отступать поздно, потому что разговор был при воинах.

— Сходи с ним, командир. Глядишь, получится, — посоветовал кто-то из его подчиненных.

Пашруме пришлось согласиться, чтобы не потерять лицо. Уверен, что в следующий раз он сделает все, чтобы я не присоединился к городскому отряду. Да и я предпочту прибиться к какому-нибудь более энергичному командиру.

Шатер Синаххериба стоял напротив восточной стены города. Он был из красной кожи, хотя о китайцах здесь не знают даже понаслышке. Вход с северной стороны, которая весь день в тени. Более того, от него уходил тент длиной и шириной метров пять, под которым в данный момент и расположился в низком кресле наследник престола. Перед ним стоял, согнувшись, какой-то тип, похожий на попрошайку. Таких по два-три десятка кормятся возле каждого храма. Возможно, секретный агент. Синаххериб руководит имперскими службами разведки и связи. Нас с Пашрумой тормознули возле третьего, самого многочисленного и дальнего кольца охраны. Когда наследник престола освободился, командир третьего кольца доложил о нас, показав головой. Скорее всего, нас бы послали. Не царское это дело болтать с каждым командиром сотни. Синаххериба, как и всех аборигенов, удивил мой высокий рост, нетипичный внешний вид и дорогая одежда — выкрашенная ультрамарином льняная туника с короткими рукавами, поэтому решил поближе рассмотреть.

Мы поклонились, поздоровавшись, после чего я выложил свое предложение.

Наследник престола, казалось, с большим интересом разглядывал меня, чем слушал, а потом спросил:

— Ты гиммиру?

Видимо, среди киммерийцев много блондинов.

— Нет, мой народ оседлый и живет намного севернее, в лесах, — ответил я.

— Как ты здесь оказался? — задал он следующий вопрос.

Я без запинки выдал версию о самом младшем сыне правителя, который решил попутешествовать с купцами и в результате кораблекрушения оказался здесь. Видимо, рассказанное мной показалось Синаххерибу соответствующим моему поведению, потому что несколько раз кивнул.

— Туртан Бальмунамха утверждает, что нельзя делать так, как говоришь ты. Что на нас могут напасть внезапно, когда вся конница будет неизвестно где, — дослушав, поделился он.

— Мне кажется, он хочет, чтобы ты простоял здесь как можно дольше и так и не добился впечатляющего результата, — поделился я своими догадками. — При таком количестве конных разъездов, которые мы высылаем каждый день, большая армия не сможет подойти незаметно. О ее приближении мы узнаем за несколько дней. Надо будет всего лишь развести три сигнальных костра — и все отряды на следующее утро будут в лагере. Если опасаешься, можно посылать не всю конницу, а половину, чтобы менялись. Тогда у Муватталли по всему царству земля будет гореть под ногами, и он быстро придет к тебе со склоненной головой.

Я заметил, как Синаххериба напрягся, услышав мое предположение. Значит, не все спокойно в Ассирийском королевстве. Видимо, какая-то придворная клика не хочет его воцарения. Скорее всего, та, что кормится с рук царицы Аталии и видит на престоле ее сына, и туртан Бальмунамха состоит в ней.

11

Мне кажется, крестьянин и жертва войны — это синонимы. Во время конфликтов им достается первым, больше всех, а порой и единственным. Даже если удается отсидеться за городскими стенами, они возвращаются к руинам на месте строений, из которых вынесено все ценное, на вытоптанные поля, вырубленные сады и виноградники. Поэтому сидят дома до последнего. Привыкшие к неторопливому приближению вражеской армии, они были неприятно удивлены стремительными рейдами конных отрядов, которые неожиданно врывались в деревни, захватывая крестьян в плен и забирая имущество, которое не успели спрятать.

Наша сотня тоже зачистила пару деревень. У нас приказ применять тактику выжженной земли. Все, что может гореть, должно пылать. Мы четко выполняли его, как и другие отряды. В какую сторону ни посмотри, везде поднимаются дымы от пожаров. Кашу замутил Муватталли, а пострадали ни в чем не повинные крестьяне, которым, по большому счету, плевать, кто ими правит, лишь бы налоги не повышал.

Мне показалось малопродуктивным грабить деревни, подсказал сотнику Пашруме податься на северо-запад царства Куммухи, перехватить какой-нибудь караван. Наверняка из столицы Куммухи уходят на запад, в соседнее царство Табал, те, кто не хочет сидеть в осаде, а это люди небедные, способные оплатить путешествие в обе стороны. На это раз он прислушался ко мне сразу. Богатая добыча — это именно то, из-за чего идут служить в армию. Мы оставили в покое деревни. Пусть их грабят другие отряды. Быстрым маршем прошли к западной границе, где на дороге, связывающей Куммухи с царством Табал, устроили засаду. Я сам подобрал место между двумя крутыми холмами, расставил спешившихся лучников в маквисе, а копейщики, которыми командовал сотник Пашрума, ждали сигнал для атаки, спрятавшись в долине за холмами.

В первый день мимо нас проехали несколько крестьянских арб. Направлялись в город, чтобы отсидеться за крепостными стенами. Мы их не тронули, чтобы не спугнуть богатую добычу. На второй утром позавтракали и улеглись на позициях в маквисе. Предполагали, что первый караван из Куммухи доберется сюда не раньше полудня. День был солнечный, но не жаркий. Началась осень, хотя тут нет такого времени года, только жаркий сезон и холодный. Сентябрь, точнее, конец августа и первые две трети сентября, на ассирийском языке называется иллул.

Я лежал на сухой, пожелтевшей траве и смотрел в голубое небо. Оно здесь редко обзаводится облаками в теплое время года. Такое впечатление, что им западло прилетать сюда. Где-то рядом шустрила ящерица, тихо пощелкивая и скрипя, как несмазанные петли. Тоже, видимо, охотится. Все существа в мире делятся на охотников и добычу, меняя роли. Кстати, ящерицы сейчас — одно из основных лекарств. Чаще их прописывают в сушеном виде, но некоторые шарлатаны заставляют пациентов жевать сырое мясо.

— Едут! — послышался тихий радостный голос.

Я привстал, раздвинул ветки куста. По дороге в нашу сторону двигался длинный караван из арб, запряженных волами, колесниц, запряженных лошадьми, мулами или ослами, и вьючных животных. На одном муле была кипа чего-то, завернутого в желтовато-белую грубую ткань, по объему едва ли не больше него. У другого по бокам были корзины, в которых сидело по маленькому ребенку. Дети играли, шлепая друг друга и приседая, чтобы не получить в ответ. Охранников, а точнее, вооруженных мужчин в доспехах и без, было всего человек двадцать. Предполагаю, что часть из них плохо владеет оружием. Зато кажутся грозными вояками себе и близким. Впереди ехал облаченный в конический шлем с бронзовой бляхой спереди. Видимо, это командир сотни или прикупил броню по случаю. Доспех, как и у ассирийцев, чешуйчатый. За спиной круглый конический щит, видны края. Поперек холки лежит копье с длинным листовидным наконечником.

— Я беру переднего, а вы остальных по порядку, — тихо передал я лучникам, прятавшимся правее от меня, ближе к каравану, и напомнил: — Без приказа не стрелять.

Время сразу стало резиновым. Такое впечатление, что люди и животные почувствовали, что их ждет впереди, и замедлили шаг. Через просветы между мелкими жесткими листочками я наблюдал, как к нам приближается всадник в шлеме с бляхой. Казалось, что он только делает вид, что движется вперед, а на самом деле топчется на месте. Я закрывал глаза или наклонял голову и пялился на примятые желтые травинки, чтобы не нервничать. Когда вновь смотрел на цель, она оказывалась немного ближе, как бы прыгнув вперед. Я дал всаднику прожить еще метров двадцать, но в этот момент раздался женский вскрик. Кто это был, я не увидел, и почему закричала, не понял. Может быть, заметила кого-то из лучников в засаде, а может, причина была другой, никак не связанной с нами. Теперь уже поздно выяснять, потому что у моих соратников не выдержали нервы, встали во весь рост и начали стрелять. Я тоже поднялся и выпустил каленую стрелу с шиловидным стальным наконечником по всаднику, который правой рукой поднял копье острием вверх, а левой пытался переместить вперед щит. Попал ему в район сердца. Стрела влезла почти наполовину древка. Всадник выронил копье и наклонился вперед. Щит сполз, шлепнул коня по левому боку. Жеребец шарахнулся, скинув безжизненное тело. В этот момент моя вторая стрела нашла бездоспешного лучника, который стрелял по нам из-за арбы. Высунется, выпустит стрелу, спрячется, достанет следующую. Мне он был виден на всех этапах маневров, поэтому поразил, когда он чувствовал себя в безопасности и не контролировал ситуацию. Попал ему немного ниже шеи. Лучник пошатнулся, схватился за брус кузова арбы, пытаясь устоять на ногах, которые подогнулись, и упал сперва на колени, а потом завалился ниц, сломав, наверное, древко. Не люблю, когда портят мои отборные стрелы.

В этот момент к каравану прискакали наши копейщики. Делать им было уже нечего, разве что раненых добить и не дать разбежаться тем, кто шел с караваном. Несколько человек таки нырнули в кусты, растущие на противоположном холме. Кому-то ведь должно повезти.

Первым делом я посмотрел, что вез перегруженный мул. Оказалось, что очищенный хлопок, длинные волокна. Здесь он пока не растет. Могли привезти из Индии или Египта. Почему именно в таком виде, а не готовой тканью — вопрос на засыпку. Может быть, на гигиенические тампоны для богатых дам или для чего-нибудь более экзотического. Аборигены иногда додумываются до такого, что даже мой извращенный ум вгоняют в непонятное.

Добычи взяли много и разной, в том числе украшения из золота, серебра, драгоценных камней. Сейчас каждый богатый человек, будь то мужчина или женщина, носит не меньше пары браслетов, а порой и все три: на запястьях, выше локтей и на голенях. Плюс сережки, перстни, бусы, ожерелья, броши, заколки плащей, пряжки ремней и на обуви… Всё, что можно украсить, должно быть приведено в надлежащий вид, и всё, что нельзя, тоже. Половину провианта надо будет отдать снабженцам и треть добычи — Синаххерибу. Я предложил всучить ему все самое объемное и дешевое, включая хлопок. Меня не поняли и предали молчаливому осуждению. После чего отобрали для наследника престола самые ценные украшения, явно превышающие треть стоимости добычи. В общем, несерьезные грабители, лучше с такими не связываться.

12

Как я и предполагал, Синаххериб даже не глянул на преподнесенные ему драгоценности, несмотря на то, что на нем было шесть золотых браслетов и столько же перстней с лазуритами. У него таких побрякушек, как грязи. Наверное, носит их, как символы статуса. После чего он лениво махнул сотнику Пашруме, чтобы проваливал. Тот, низко кланяясь, отошел задом на три шага, после чего развернулся и быстренько потопал к своим подчиненным. Предстояла самая важная часть похода — раздел добычи.

Мне наследник престола сказал совпадающее по смыслу, но не по форме:

— А вы, Штирлиц, останьтесь, — после чего показал на деревянную табуретку по другую сторону стола и сделал жест чернокожему рабу-юноше, облаченному в полосатую, зелено-красно-синюю, набедренную повязку.

Тот сразу ушел в шатер.

— Ты оказался прав, — продолжил Синаххериб. — Ко мне перед самым вашим приходом прискакал гонец из Куммухи. Муватталли сбежал в Урарту вместе со своей семьей, бросив подданных на мою милость. Жители столицы просят пощады. Их посольство уже на пути сюда.

Из шатра вышел юный негр с двумя серебряными кубками, наполненными финиковой бражкой. Один был поставлен передо мной. Напиток был хорош. Под стать новости, услышанной мной только что.

— Я решил зачислить тебя в свою личную охрану, — закончил наследник престола.

Избавьте меня от даров, а с бедами я как-нибудь сам справлюсь.

— Это будет не самое лучшее использование моих способностей, — начал я. — Уверен, что пригожусь тебе в другой роли. У тебя всегда будут противники, недоброжелатели, смерть которых сильно облегчила бы твою жизнь. Я смогу сделать так, что она будет казаться естественной или не очень, но никто не заподозрит, что ты причастен к ней.

— Любого человека? — задал он уточняющий вопрос.

— Любого мужчину, независимо от того, кто он, — ответил я. — В моей стране воину запрещено убивать женщин и детей. Для этого есть палачи.

— Хороший обычай, — похвалил Синаххериб и задал следующий вопрос: — Ты сможешь убить любого человека в любом месте, даже если окружен очень сильной охраной?

— Не в любом месте. Чрезвычайно трудно будет проникнуть в хорошо охраняемый дворец, особенно в центре города, но во время похода или путешествия — вполне возможно. В последнем случае меня надо будет предупредить заранее, чтобы успел прибыть на место и подготовиться, — сказал я.

Он уставился в мои глаза своими миндалевидными с темно-карими радужками, словно задавал вопрос: «И его тоже?». Я выдержал взгляд и еле заметно кивнул.

— Пришлешь ко мне, как к своему секретному агенту, гонца с невинной весточкой, что такой-то человек тогда-то отправится туда-то. И жди результат, — проинструктировал я.

— Сколько ты возьмешь за это… за свою работу? — поинтересовался он.

— Если случится то, что ты ждешь, неважно, как оно будет выглядеть, может быть, самым естественным образом, наградишь меня так, как сочтешь нужным, — ответил я.

Синаххериб раздвинул в улыбке пухлые синевато-черные губы и произнес:

— Пожалуй, в личную охрану я найду кого-нибудь… попроще.

Я рассказал, где живу, после чего мы оба добили залпом бокалы с финиковой бражкой, и мне было дозволено уйти.

Мои соратники как раз заканчивали дележку добычи. Ее разделили на сто четыре пая (командиру три). Два воина стали спина к спине. Тот, что был лицом к паям, показывал на один из них и спрашивал: «Кому?». Второй называл имя, и счастливчик забирал свою долю. По невероятному стечению обстоятельств первым три раза был командир и забрал лоты, в которых среди прочего было по молодой девушке. Последним оказался я. Когда остался всего один пай, я молча пошел к нему.

— Этот? — по инерции задал вопрос указывающий, а потом догнал радостно: — И так понятно!

Мне достались шиклу золота, простенький серебряный браслет весом в семь шиклу, чаша из красноватого стекла, красивая резная деревянная шкатулка, покрытая лаком, но, к сожалению, пустая, бронзовый шлем, кожаный нагрудник с пятном подсохшей крови и мул, скорее всего, тот самый, на котором везли хлопок. Весь его груз эти придурки продали купцам, сопровождавшим армию, всего за пять шиклу серебра, потому что понятия не имели, сколько он стоит. Я предполагал наварить на этом походе намного больше, но и за это спасибо. Главное, что договорился с наследником престола. Если меня не закроют в темнице (убить точно не смогут) после выполнения первого задания, то только ради одного этого стоило отправиться в поход.

На следующее утро я распрощался с соратниками. Война закончилась. Скоро прибудут послы из Мериды. С приближенными Муватталли расправятся жестоко, а остальных, вероятно, ограбят и переселят. Кое-кто может оказаться в Халебе. Дожидаться, когда распустят армию, и двигаться вместе с пешей колонной у меня не было желания. Доехал, ведя мула на поводу, с группой конных добровольцев до Каркемиша, а оттуда рванул один. Днем пристраивался к купеческим караванам, а ночью, благо было полнолуние, быстро скакал один, успевая одолеть один караванный переход. В это время суток разбойники не шляются по большим дорогам, боятся злых духов. Когда начинали слипаться глаза, я останавливался в лесу, спал два-три часа до рассвета и скакал дальше, пока не догоню другой караван. Привязывал поводья коня и мула сзади к замыкающей арбе и ехал, клюя носом, добирая, что не доспал ночью. Утром пятых суток я был у ворот Халеба.

2

13

Жила-была себе девочка Ашму. Папа и мама холили и лелеяли ее, а потом продали тому, кто предложил хорошую цену. Ее мнение не спрашивали. Слишком молода и глупа. В итоге стала женой, хозяйкой своего дома. Поскольку она не знала, что можно как-то по-другому, а иных вариантов сейчас просто нет, восприняла происходящее, как удачу. Ее выбрал не самый последний в Халебе, дал ей возможность произвести и вырастить потомство — выполнить свое природное предназначение. Если мужчина меняет окружающую среду под себя, то женщина — себя под нее. Природа создала их очень пластичными: подстраиваются под мужа не только морально, духовно, но и биологически. Когда в женщину попадает сперма, включается процесс «переналадки» на клеточном уровне под партнера. Через какое-то время она слепит идеал из того, что есть, и даже влюбится, правда, ненадолго, потому что ангелы по земле не ходят, а витают в облаках из мечтаний. Дальше будет рутинный процесс воспроизводства и выращивания себе подобных с его радостями и бедами, чтобы не скучали. Проблемы начнутся, когда девушкам разрешат делать выбор. Тогда некоторые убедят себя и подружек, что достойны еще чего-то, кроме рождения детей — большего, по их мнению. В результате ни детей, ни впечатляющих результатов в других сферах деятельности. Так сказать, мировые рекорды среди женщин, несопоставимые с мужскими. На это накладывается вторая проблема — завышенные самооценка и запросы, которая выливается в частую смену партнеров. Ладно бы находили лучшую пару, а то ведь количество разводов будет пропорционально количеству свобод, потому что получают того, кого достойны, а не того, кого намечтали. Я не беру случаи полной несовместимости. Таких очень мало. Гораздо больше нежелания работать над собой. Предполагаю, что у девушки после того, как походит по рукам, сменит несколько партнеров, способность подстраиваться, с которой случилось несколько осечек, начинает работать слабо, а то и вовсе атрофируется. Но в паре это надо делать, и, если один не способен в силу своей природы, а вторая не желает по своей дури, семья распадается. За редчайшим исключением каждый следующий ее партнер будет хуже предыдущего. Природа бескомпромиссна: или выполняешь то, для чего предназначена, или получишь, что заслужила. Одно утешает: девочка, выросшая в неполной семье, прикладывает максимум усилий, чтобы сохранить свою. Сейчас тоже случаются варианты полной несовместимости. Тогда можно вернуться к родителям, если они не профинькали калым, и превратиться в служанку родственников, пока еще кто-нибудь не заинтересуется ею. Может быть, во второй раз повезет или к тому времени ума поднакопится, а может, и нет. Счастья на всех не хватает. Иначе называлось бы по-другому. Поэтому женщины, трезво оценивающие себя, предпочитают подстраиваться, находить границы допустимого и оперировать внутри них, утешаясь детьми. Они примут любую, даже уродливую форму, лишь бы была. Хуже, когда сосуд оказывается дырявым, но тогда проблемы в первую очередь возникают у мужчины.

Ашму вжилась в роль жены, хозяйки дома. Уже без стеснения и робости командует рабами, которых у ее родителей не было. Непродолжительная разлука обострила наши чувства, и первые дни после моего возвращения превратились в праздник любви. Жена ходила с затуманенными глазами, опущенными долу, и всячески, до назойливости старалась угодить мне. Потом пообвыклась и даже начала иногда перечить мужу во второстепенных вопросах, касающихся быта.

Я занимался полями. Мула продал, хотя пригодился бы в хозяйстве. Деньги потратил на изготовление железного плуга с лемехом. Как убедился, мое прогрессорство в предыдущую эпоху сгинуло без следа. Наверное, халдеи, захватившие власть в Приморье, перековали орала на мечи, благодаря которым добываешь больше зерна, чем уродуясь на поле. Я нанял пару волов и показал рабу Какии, как надо пахать плугом с лемехом. Постепенно парень освоил процесс, научился работать быстро и хорошо. Углы и прочие неудобные места он добил лопатой. Земля была сухая, большими комьями. Во второй половине октября, когда прошли дожди и размягчили вспаханное, поля хорошенько обработали бороной, а потом засеяли пшеницей точно таким же ралом с трубкой из тростника для кидания зерен, как в Южной Месопотамии. Это была обычная яровая, хотя ошибочно называют озимой по сроку посадки и произрастания. Зимы здесь теплые, под снегом всходы бывают очень редко и недолго. В холодное время года температура ночью может опуститься ниже нуля, но днем опять положительная. Хозяева соседних полей поглядывали на мои действия кто с интересом, кто с насмешкой. Когда появились крепкие всходы, последних стало меньше.

Заодно помог тестю подготовить к холодам оба сада. Прислушавшись к моим советам, он удобрил фосфоритной мукой и побелил стволы раствором гашеной извести. В защиту от солнечных лучей и обледенения не поверил, а вот от зайцев — это сработало. Они часто наведываются в сады, обгрызают деревья. Выпросил у него по одной молодой яблоне и груше для эксперимента и сделал на них зачистку и обрезку, сформировав открытые кроны. Это когда ветки растут почти горизонтально. Так на них попадает больше солнечного света и удобно срывать плоды. Макузи, наблюдая за моим «творчеством», сопел недовольно, однако молчал. Как-никак десятая часть сада досталась ему на халяву, благодаря мне.

14

Деньги опять закончились. Кобылы в холодное время года не гуляют, поэтому и жеребец перестал помогать хозяину. Пришлось часто отправляться на охоту. У меня на шее три человека, и все не прочь пожрать. Два из них, к тому же, беременны. Конь позволял уезжать за переделы холмов, где дичи было намного больше. Чаще охотился на горных газелей, которых пока много. Они держаться стадами, делясь на мужские и женские. В первых обычно молодые самцы. Зрелые живут поодиночке, охраняя свою территорию от пришельцев. Такие весят килограмм до тридцати, но их труднее найти и подстрелить. Я предпочитал добывать молодых. У них и мясо вкуснее. Летом горные газели днем и ночью держатся на вершинах холмов, продуваемых ветрами, где не так жарко, а утром и вечером спускаются, чтобы пощипать травы. В холодное время года прячутся в лесах на южных склонах и больше времени проводят на пастбищах в долинах.

Я оставил коня со спутанными ногами пастись на лужайке в лесу на южном склоне холма и дальше пошел пешком. Здесь был отрог, возле противоположного, северного склона которого часто паслись газели. Там почва зимой лучше насыщалась влагой и летом не так сильно выгорала трава, как на южном. Стараясь двигаться бесшумно, я вышел к опушке. В долине метрах в ста пятидесяти от меня паслось стадо из двух десятков молодых самцов горной газели. Я опять углубился в лес и прошел дальше, чтобы выйти к цели на меньшую дистанцию. Со второй точки она была метров сто. Ветер был юго-западный, в мою сторону. Животные не услышали меня и не учуяли, продолжая щипать траву, держась носом против ветра. То одна газель, то другая вскидывала голову, прислушивалась, после чего возобновляла трапезу. Мне показалось, что делают это по очереди, причем не сговариваясь. Я выбрал ближнего самца, который был полубоком ко мне. Вот и он вскинул голову, оценил ситуацию, не заметил ничего настораживающего и опустил голову к траве. В этот момент я и выстрелил. Самец услышал шлепок тетивы по краге, насторожился, но понял, что произошло, только после того, как стрела вонзилась в цель — правый бок позади передней лопатки. Он подпрыгнул, приземлившись на подогнувшиеся передние ноги, выпрямился и рванул вперед, получив вторую стрелу в бедро правой задней ноги под углом. Газель сделала несколько прыжков, подволакивая эту ногу, после чего завалилась на левый бок.

Когда я подошел, молодой самец еще дышал сипло. Схватив за один из выгнутых рогов, как бы свитых, я запрокинул голову и перерезал шею, покрытую спереди белой шерстью, а по бокам светло-коричневой. Животное дернулось и сразу затихло. После чего я выдернул обе стрелы, не пострадавшие, только испачканные кровью, вытер их пучками сухой травы, спрятал в колчан. Дома промою и положу сушиться между распорками, чтобы не согнулись. Разрезая шкуру в задней части живота, заметил, как блохи перебираются к верхушкам волосин, готовясь к переезду на другое животное. Я вытащил кишки, выкинул их. Незачем везти в город лишний груз. Кабанчика уже нет. Зарезали с началом холодов. Кур тоже не имеем. Ашму порывалась завести, чтобы было, как у родителей, но я запретил. Курочка по зернышку клюет, а к вечеру весь двор в говне. Взяв убитое и не полностью выпотрошенное животное за задние ноги у раздвоенных копыт, поволок по земле к лесу на склоне холма. Там перекинул веревку через высокую ветку, один конец привязал сразу ко всем четырем ногам и поднял всю тушу вверх, чтобы шакалы или гиены не смогли допрыгнуть. К кишкам, громко каркая, уже слеталось воронье. Значит, скоро подтянутся и четвероногие падальщики.

Когда я приехал на коне, возле дерева, на котором висела подстреленная газель, вертелась полосатая гиена. В отличие от пятнистых, эти ведут одиночный образ жизни. Допрыгнуть не смогла, поэтому слизывала накапавшую кровь. Услышав топот подкованных копыт по камням, гиена отбежала метров на двадцать и остановилась, наблюдая за мной. Даже на таком расстоянии я и конь улавливали паскудную вонь ее. Буцефал нервничал. Я привязал его под деревом так, чтобы опустить тушу на спину позади седла, где я и закрепил, связав пару передних ног и пару задних под брюхом жеребца. Гиена все это время пялилась на меня, издавая тихие звуки, похожие на скуление от обиды и огорчения. Такое впечатление, что это она добыла газель, а я отобрал.

Домой скакали не спеша. Солнце уже высоко, пригревает хорошо. Во впадине, где находится Халеб, ветер был слабее и сильно пахло весной, хотя до нее еще далеко. Впрочем, в этих краях январь прошел — зима закончилась. Заехав в город, я сделал остановки возле мастерских кожевника и резчика по кости. Первому продал шкуру газели, второму — ее рога, договорившись, что Какия принесет и то, и другое и заберет деньги.

Газель повесили во дворе за задние ноги на специальном крюке. Какия снял с нее шкуру, выколотил рога из черепа. Тушу порезали на части. Два задних окорока и ребра отправились в коптильню, достроенную в углу возле кухни. Использую дубовые опилки и стружку, закупая их у плотников и столяров. Делаю мясо горячего копчения. Здесь это пока в диковинку, но тесть уже построил такую же коптильню. Ему очень понравилось мясо с запахом дыма. Ливер и вырезку и еще несколько лучших кусков оставили для себя.

Остальное Ашму складывает в большую корзину и уходит вместе с Какией, который несет еще и рога и шкуру. Сперва они пойдут в «хеттский» квартал, где обменяют мясо на нужные нам продукты, а потом раб один пойдет к кожевнику и резчику по кости. Обратно жена возвращается с корзиной, наполненной оливковым маслом в кувшинчике, мешочками с мукой, горохом, связкой вяленой рыбы, на которую подсела, забеременев, большим пучком овечьей шерсти, которую обработает вместе с рабыней, и свежими яблоками. Последние от ее родителей. Их укладывают в кладовых на полки, покрытые соломой, и в холодное время года едят потихоньку. Какия вернулся с четырьмя шиклу. Ближайшую неделю или даже две можно не напрягаться, но я отправлюсь на охоту раньше, потому что дома скучно сидеть.

15

В феврале начало быстро теплеть. Зерновые сразу пошли в рост. Вскоре зацвел горький миндаль на холмах, а потом и плодовые деревья в садах. Здесь никто не ждал паводка, не готовился к нему. После Гуабы это казалось мне непривычным, будто из жизни выпало что-то очень важное.

В начале апреля я собрал урожай пшеницы. Получилось почти по одиннадцать центнеров с гектара, а на соседних полях вышло по семь-восемь ячменя. Вот тут-то и закончились язвительные шуточки по поводу моих сельскохозяйственных экспериментов. Я договорился со сборщиком налогов, чтобы посчитал мне хороший урожай зерновых в этих краях — семнадцать курру с каждого буру. Это немногим более восьми центнеров с гектара. Остальное прошло мимо казны. Я заполнил до отказа зерновую яму во дворе своего дома, сеновал забил пшеничной соломой, а все остальное продал. Цены сильно подросли за тысячу лет. Теперь курру ячменя стоил четыре шиклу, а пшеницы — от пяти.

Доход с лихвой покрыл все мои затраты, включая взятки за поля, и остались приличные деньги, на которые можно прожить год. Использовал часть их на то, чтобы облегчить труд Шевы — построил ветряную мельницу, как в Гуабе. По-научному называется горизонтальной, но для меня вертикальная, потому что паруса расположены на вертикально закрепленном валу. Коэффициент полезного действия у нее меньше, чем у той, что по-научному вертикальная, зато изготовить намного проще. Здесь, правда, проблемы с ветром. Город расположен в низине, окруженной высокими холмами, поэтому или совсем тихо, или в теплое время года штормовой хамсин с Аравийской пустыни, приносящий пыль и песок, а в холодное — шамаль с северных гор. Шева ловит ветер средней силы и намалывает зерна с запасом.

Я не остановился на достигнутом. Поле перепахали и посеяли люпин белый. Это растение, как и все бобовые, накапливает в клубеньках на корнях азотфиксирующие бактерии, поглощая большую часть азота из воздуха, а не из почвы. В результате удобряет ее примерно, как двести килограмм навоза на гектар. К тому же, у него стержневой корень длиной до двух метров, усваивающий труднорастворимые фосфаты, в том числе из фосфоритной муки, и другие минералы, «подтягивая» их к поверхности, где будут использоваться той же пшеницей, у которой корневая система мочковатая — широкая и неглубокая. Несмотря на небольшую увлажненность почвы, люпин взошел хорошо. Почти через два месяца, когда только началось цветение, его скосили серпами и высушили на сено. Мне пришлось продать большую часть пшеничной соломы, чтобы освободить для него место. Люпиновое сено более калорийное. Остатки продал коневодам. Еще через два месяца был второй укос, намного жиже, но шесть шиклу все равно заработал. После этого я подождал, когда люпин еще раз подрастет до цветения, и приказал запахать глубоко плугом с лемехом к огромному удивлению моих соседей. Они понятия не имеют, что такое сидерат.

Незадолго до этого в садах начали собирать яблоки. Узнав, какой урожай пшеницы я собрал, тесть Макузи все лето вертелся возле деревьев, обрезанных мной. Они отцвели лучше, чем соседние, и плодов дали больше. Немаловажным было и то, что собирать урожай намного удобнее, не надо лазить по лестницам. Каждое лето при сборе фруктов не обходилось без того, чтобы кто-нибудь не грохнулся с высоты. Обычно отделывались ушибами, но особо одаренные неудачники ломали пальцы, руки, ноги.

— Осенью обрежу так и остальные деревья, — сделал вывод тесть.

В конце августа Ашму родила мальчика, белобрысого и голубоглазого. Роды проходили очень тяжело, потому что ребенок был большим. Жена орала так, что я уехал на охоту и вернулся только через два дня, когда случайно встреченный горожанин сообщил приятную новость. Ашму лежала в кровати. Лицо в полумраке казалось непривычно бледным. Наверное, порвалась сильно. Под глазами черные круги, но на губах счастливая улыбка. Рядом на кровати стояла корзина, в которой, завернутый в льняную белую пеленку, спал новорожденный.

— Посмотри на него, — предложила Ашму и добавила радостно: — Весь в тебя!

Я сделал вид, что мне интересно.

— У меня молока мало, помогает Шева, — пожаловалась жена.

Рабыня тоже вот-вот должна родить. Сиськи у нее, как два арбуза.

— У Шевы на двоих хватит, — произнес я.

— Как назовем сына? — спросила Ашму и сама ответила: — Давай Табарна, как мой дедушка по папе?

— Как хочешь, — разрешил я, чем немного огорчил ее.

Видимо, хотелось пообсуждать, обменяться эмоциями, а я, кайфолом, взял и сразу согласился.

— Главное — выздоравливай, а с именем потом разберемся, — сказал я.

— Уже лучше себя чувствую, — сообщила она, хотя заметно было, что это не так.

С кровати она начала вставать через три дня. Сперва ходила, придерживаясь за стены и переставляя ноги, будто это протезы. Когда первый раз вышла во двор, на солнечный свет, расплылась в улыбке и заплакала от счастья. Как догадываюсь, были моменты, когда уже прощалась с жизнью. Сейчас часто умирают во время или сразу после родов.

Через две недели и сравнительно легко Шева родила девочку. У нее и задница пошире, и ребенок поменьше. Теперь она кормила двух младенцев. Я не ошибся, хватало обоим. Ашму тем временем оклемалась окончательно. Опять стала веселой, смешливой, но в постели была напряженной.

Я понял, в чем дело, и сказал ей:

— Не бойся, в ближайшее время ты не забеременеешь.

— Я не боюсь, — как-то не очень искренне произнесла она. — Просто не хочу, чтобы сразу. Лучше, когда выздоровею окончательно.

— Сама решишь, — предложил я. — Если больше никого не родишь, тоже не беда. Для меня это не важно.

— Ты не хочешь иметь много детей⁈ — искренне удивилась она.

— Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — объяснил я.

Жена аж всхлипнула от счастья.

Мне, действительно, без разницы, сколько будет детей. Уже столько наплодил их, что имена забываю, особенно нерусские.

Ашму со временем успокоилась, перестала бояться. К тому же, после родов у нее обострилась чувственность. Теперь я был для нее, а не она для меня. Впрочем, я всегда подозревал, что на самом деле мужчины обслуживают женщин, а не наоборот.

16

На двадцать второй день месяца таршиту (сентябрь-октябрь) шарр Шаррукин перебазировался в наконец-то достроенную новую резиденцию, расположенную километрах в двадцати пяти северо-восточнее Ниневии и названную Дур-Шаррукин. Это крепость со стенами высотой около двадцати метров и такой ширины, что по сторожевому ходу могут ехать семь колесниц в ряд, не мешая друг другу. Через каждые двадцать семь метров башня высотой двадцать четыре, а всего их сто пятьдесят семь. Семь ворот с двух сторон охраняют шеду — каменные крылатые быки весом, если я правильно посчитал, в сорок тонн каждый. Внутри зиккурат высотой сорок семь метров и храмы богов пониже. Рядом с крепостью сад и охотничий парк.

Я знал, что строительство подходит к концу, и ждал весточку от Синаххериба. Так и не получил. Может быть, он не знал точную дату переезда, что вряд ли, может, сообщили ее слишком поздно, и я не успел бы добраться, что теплее, может, сопровождал отца в этом путешествии и боялся, что заподозрят его, что вероятнее всего. Хотя причина могла быть самой неожиданной и непонятной мне.

Как бы там ни было, заказ не поступил, и я продолжил заниматься обычными делами. На носу была посевная. Удобрять поля навозом не стал, положился на запаханный люпин, чем в очередной раз удивил соседей. Они теперь внимательно присматриваются к тому, что и как делаю. Некоторые заплатили за то, чтобы их поля вспахали моим плугом, решив, что дело именно в нем. Всем хочется собрать большой урожай. Как и в прошлом году, я посадил пшеницу. Она дружно взошла, хорошо окрепнув к холодам. Поспособствовали дожди, довольно обильные для этих мест.

Затем помог тестю сделать обрезку фруктовых деревьев, изготовив для этого секатор. До перемещения в Халеб Макузи занимался коневодством, но имел во дворе несколько фруктовых деревьев. На что-то надо было жить в Халебе, вот он и приобрел по дешевке первый сад. Тогда, по его словам, взятки были намного меньше, а кто-то и вовсе получал бесплатно. Я объяснил и показал тестю и трем шуринам, что такое санитарная зачистка и обрезка с удалением лишайников, поврежденных и больных веток, прореживание, когда убирают слабые, растущие внутрь или пересекающиеся, укорачивание на треть или даже наполовину вымахавших побегов, омолаживающая на старых деревьях и формирующая крону на новых. Заодно научил делать садовый вар из живицы, воска и оливкового масла с соотношением ингредиентов четыре-два-один и обрабатывать им срезы. Опавшие листья и удаленные ветки заставил сжечь, а пепел рассыпать под деревьями и вскопать землю. Стволы тщательно и высоко побелили раствором извести. Макузи опять сопел, но теперь от напряжения. Три его сына слушали очень внимательно. Сад для них будет основным источником средств к существованию. Старшие два, женатые, после смерти отца точно получат по собственному, и у младшего есть шанс, потому что подрастают две сестры, с калыма за которых прикупят ему жену и то, что даст возможность ее содержать.

Еще летом я собрал лепестки дикого шиповника и получил из них эфирное масло. Для этого подвялил их в сарае часа четыре, рассыпав по ткани. Когда пришел забирать, чуть не одурел от аромата. После чего сложил в глиняный кувшин, сильно примяв, залил оливковым маслом с верхом примерно в один сантиметр и накрыл крышкой, которую придавил камнем. Время от времени заходил в сарай, встряхивал кувшин. Через месяц Шева выжала содержимое сосуда через тонкую ткань в другой, поменьше. Это было эфирное масло с приятным ароматом шиповника, дикого родственника розы, которые пока не вывели.

Использовал его для приготовления туалетного мыла, добавляя на конечной стадии перед распределением по формочкам. Точнее, работали Какия и Шева под моим чутким руководством. Ашму мыло настолько понравилось, что раздарила большую часть родственникам и подругам, чтобы похвастаться. Отзывы были очень благоприятными. Заработало «сарафанное радио», и ко мне пришел купец-халдей Нубаратуму. Это был сухощавый мужчина лет сорока с неухоженной бородой, которого я принял за налогового инспектора. Возможно, у себя на родине он и занимал такую должность, а после депортации занялся торговлей.

— Мне сказали, что ты продаешь пахучее мыло, — заявил он.

— Я не продаю его. Сделал для семьи, — объяснил я.

На самом деле Ашму, несмотря на мои предупреждения, не удержалась и обменяла два бруска на отрез красивой бордовой материи, но один раз — не дура.

— Так сделай на продажу. Я заберу у тебя все по треть шиклу за штуку, — предложил халдей.

— Я не хочу заниматься этим, — честно признался ему.

— По полшиклу за брусок, — поднял он цену.

Это уже было интересно, потому что громадьё моих планов требовало не меньше денег.

— В этом году с таким же ароматом не получится изготовить, потому что шиповник уже отцвел, — привел я последний довод. — Могу из других цветов: тимьяна, душицы, розмарина, шалфея…

— Да с каким угодно, лишь бы был сильным и приятным! — согласился купец Нубаратуму.

В конце лета я собрал цветы этих растений, изготовил эфирные масла и после того, как закончил со своими полями и садами родственников, занялся производством средств для ухода за телом. Начал с душицы, у которой, по моему мнению, самый агрессивный аромат. Первую партию сделал небольшой. Не понравится купцу, оставлю для себя. Мне мыться с мылом больше нравится, чем обмазываться оливковым маслом и соскабливать его серпообразным скребком из бронзы, железа, кости или дерева, как делают аборигены и вслед за ними будут греки. Купцу Нубаратуму душица вставила, забрал всю партию, за исключением пары брусков, на которые наложила маленькую, но цепкую руку моя жена. Не знаю, кому и за сколько он продал товар — это его доход. Главное, что пришел и потребовал еще. В итоге я почти до весеннего равноденствия занимался мыловарением, заработав изрядное количество денег. Не говоря уже о том, что Ашму мылась каждый день другим сортом мыла, одним из четырех.

Приближался сбор урожая, очень хорошего, больше, чем в предыдущем году, поэтому я решил вложить заработанные деньги в другой бизнес. Хозяин постоялого двора свел меня со своими земляками, которые занимались коневодством и использовали моего жеребца, как производителя. Я купил у них на все деньги четырех молодых кобыл хорошей стати. Их покрыл Буцефал, после чего были отправлены на свободный выпас в табунах под присмотром пастухов на пастбищах за северными холмами. За это расплачусь пшеничной соломой. В холодное время года, когда здесь идут дожди, на пастбищах много зеленой травы, отрастающей быстро. В жару она выгорает, сохнет. Лошадей желательно подкармливать. Хотели люпиновое сено, готовы были даже доплатить, но я сказал, что в этом году сажать бобовые не буду, севооборот не позволяет.

Пшеница уродилась на славу, дав примерно по четырнадцать центнеров с гектара. Здесь о таких урожаях даже не мечтали. У меня теперь непоколебимая репутация специалиста в сельском хозяйстве, постоянно спрашивают совета. Делюсь знаниями из будущего. Мне не жалко.

Я распродал прошлогоднее зерно, оставшееся в яме во дворе, заполнив ее доверху новым, забил до отказа сеновал пшеничной соломой, расплатился с коневодами с учетом будущего пополнения моего поголовья, а все остальное продал. Денег, оставшихся после уплаты всех налогов, хватило бы на безбедную жизнь в течение пары лет. Решил не расслабляться и купил еще трех молодых кобылиц, которые были покрыты Буцефалом и отправлены на дальние пастбища. Еще штук десять-пятнадцать — и можно будет завести свой табун.

Поля перепахали и засеяли одно арбузами, а второе дынями. Бахчевые теперь одни из основных летних культур. Их употребляют и люди, и скот, и домашняя птица. Дыни подвешивают на плетях в сараях и едят все холодное время года. И для севооборота бахчевые после и перед пшеницей очень хороши, потому что имеют стержневой корень с метр, не самый важный, и боковые придаточные, уходящие на небольшой глубине в разные стороны на несколько метров.

17

Весной и летом я занимался сбором лепестков цветов, заготовкой эфирных масел и изготовлением мыла. Кто-то настучал сборщику налогов, что я занимаюсь на дому производством товаров народного потребления. У нас с ним уже был налажен контакт, поэтому договорились быстро и к обоюдному удовольствию. Теперь делюсь с ним, но издержки включил в конечную стоимость продукта. Купец Нубаратуму скривился, а деваться ему некуда. Больше никто здесь не занимается изготовлением такого хорошего мыла. Делают мягкое, липкое и без приятного запаха. Пытались разузнать у Какии и Шевы секрет производства твердого ароматного, но они и сами не знают. Да и вряд ли бы проболтались. Рабам наличные не нужны, потому что потратить не смогут. При этом прекрасно понимают, что их благосостояние напрямую зависит от моего. Как мне сказали, купец Нубаратуму перепродает мыло в Вавилоне. Там оно идет нарасхват по полтора-два шиклу за брусок.

В июле родственники жены собрали прекрасный урожай яблок. Подогнали нам несколько корзин. Я заложил, сколько смог, в сарае на полках устланных соломой. Остальные поедали всей семьей вместе с рабами и конем Буцефалом. Последний был единственным, кому они не надоедали, пока не пошли арбузы.

Я не делал ставку на бахчевые. Отобьют расходы и принесут немного прибыли — уже хорошо. Для меня важнее севооборот. Результат оказался интереснее. Почти весь урожай у меня скупили с самосбором. То есть каждый желающий приходил или приезжал на бахчу, набирал, что и сколько ему нравится, взвешивали, рассчитывались и расходились. Арбузы и дыни трескал весь Халеб. Моя семья не отставала. Буцефал и два подсвинка уминали сладковатые сочные корки с утра до вечера. Мы отложили семена на посев, хотя в следующем году посажу что-нибудь другое. Самые крупные дыни я повесил в сарае, чтобы съесть в холодное время. Из нераспроданных по одной повозке отправил в четыре главных храма города — Ашшура, Набу, Мардука и Иштар. Несколько крупных послал в подарок шакну Базуму. Может, евнух припомнит, когда мне что-нибудь потребуется от него.

Поля были удобрены навозом, вспаханы и засеяны ячменем. Захотелось посмотреть, какой результат даст этот злак на темно-серой почве. Не прогадал, потому что два месяца дожди лили, как и раньше, а потом сделали продолжительный перерыв почти до весеннего равноденствия. Ячмень, привыкший к засушливому климату, перенес это легко и выдал почти по двенадцать центнеров с гектара. Наверное, были какие-то потери, но сравнивать мне не с чем, пшеница не в счет, поэтому не узнал о них. А вот многие мои соседи влетели. Посмотрев, какие урожаи пшеницы я собирал в предыдущие годы, посеяли ее. В итоге из-за засухи сильно недобрали зерна. Само собой, виноват был я.

Распродав излишки зерна и добавив заработанное на мыле, я купил сразу десять кобылиц, которых обрюхатил Буцефал, и крепкого молодого жеребца, чтобы водил их за собой на пастбище. Предыдущие семь скоро ожеребятся, так что табун получится приличный. Беременность у лошади длится от трехсот дней и более. Через неделю-две готовы к новой случке. К тому времени их с жеребятами закроют в специальном загоне. Мне сообщат, чтобы приехал на пастбище на Буцефале, который покроет этих кобыл снова. Второй жеребец в это время будет водить табун беременных кобыл и жеребят, не имея от этого никаких удовольствий.

По рекомендации хеттов-компаньонов нанял для табуна двух пастухов — смурных типов с узкими бородатыми лицами. Живут они в деревне неподалеку от пастбищ. Земли там неплодородные, каменистые, так что выживают, как умеют. С ними были три собаки: два кобеля и сука, которая, судя по объемному животу, должна скоро ощениться. Не знаю, какой они породы. Похожи на смесь мастиффа с немецкой овчаркой. Окрас палевый с рыжим, черным, серым и белым. Голова крупная с короткими брылями и широкой нижней челюстью. Уши висячие. Хвост сильно загнут в последней трети. Рост сантиметров восемьдесят-девяносто, вес семьдесят-восемьдесят килограмм; у суки эти показатели меньше процентов на десять. Говорят, отличные волкодавы, смелые и выносливые. Сами добывают пищу, но могут увлечься охотой и надолго оставить хозяина и табун. Я заказал у пастухов щенка-кобеля для себя. Будет дом охранять и охотиться вместе со мной.

В год пастухи и собаки будут обходиться мне в тридцать шиклу серебра, шесть курру ячменя и два отреза ткани. Плюс обязан доставить на пастбище пять арб соломы, чтобы лошади не голодали в конце жаркого периода. Одного обученного жеребца-трехлетка мушаркишу — императорский чиновник, отвечающий в провинции за закупку пригодных для армии лошадей — платит по сто шиклу за предназначенных для колесниц и сто двадцать за верхового. В моей провинции Бит Агуши пока такого чиновника нет. Придется гнать в Каркемиш. Все равно овчинка стоила выделки.

Зерно и фураж я отправил пастухам сразу же. Первую половину денег получат в осеннее равноденствие, если сберегут всех лошадей и приплод, вторую — в весеннее. Если будут потери, вычту штраф из зарплаты.

18

Я был на своих полях, следил за прополкой кунжута, посеянного в начале теплого сезона. Влаги в почве мало, всходы были слабые, так что помогали им, как могли, чтобы неприхотливые сорняки не задавили и кислород легче попадал в почву. Там меня и нашел гонец от Синаххериба, прискакавший на коне.

— Велено тебе передать: «Шарру Шаррукин отправился в поход на гимирру, вторгшихся в Бит-Буруш. Присоединяйся», — важно огласил он.

— Передай моему повелителю, что я услышал его приказ и начал исполнять, — так же важно произнес я.

Бит-Буруш — это ассирийская провинция в Малой Азии между Таврскими и Антитаврскими горами, частично совпадающая с будущей Каппадокией. Она граничит на западе с набирающим могущество царством Фригия, которым управляет Мидас, видимо, тот самый, о богатстве которого сложат легенды. Раньше там было несколько мелких царств, и регион называли Табал в честь самого крупного из них. Шаррукин покорил их, жителей переселил во внутренние провинции империи, а взамен пригнал туда, сильно перемешав, мятежников из других регионов. В итоге в Бит-Буруше было тихо и спокойно, пока не вторглись кочевники-киммерийцы.

От Халеба до Бит-Буруша было в разы ближе, чем от Дур-Шаррукина, поэтому я не спешил. Успел съездить на пастбища, где Буцефал отвел душу с кобылами, полюбовался приплодом — тремя жеребятами и четырьмя кобылицами. В обратную сторону повез самого крупного щенка из помета, родившегося с куцым хвостом и пятым и шестым пальцами на кости. Как меня заверили пастухи, это признаки отважной собаки.

К ассирийской армии я присоединился, когда она проходила провинцию Куммухи, причем скакал то с отрядом из Халеба, то из Каркемиша, то прилеплялся к какому-нибудь другому. Мне надо было, чтобы никто из них не обратил внимания на мое исчезновение. При каждой возможности приближался к большой повозке с кожаным тентом, на которой везли Шаррукина. Запряжена она четверкой отменных жеребцов гнедой масти, каждый из которых круче Буцефала. Подумал, что неплохо было бы приобрести такого же, как производителя для своего табуна. Мои маневры ни у кого не вызывали подозрения, потому что многие молодые ассирийцы тоже крутились рядом с правителем Ассирийской империи, старались попасть ему на глаза, как-то отличиться, заслужить милость и награду. К тому же, охрана, что днем, что ночью, была раза в три многочисленнее, чем у Синаххериба, не протиснешься. Убить из лука, конечно, были шансы, а вот уцелеть — вряд ли. Я продолжал наблюдение, придумывал разные планы и отметал их. Нужен был такой, чтобы меня не искали. Уж слишком приметный. Найдут и под землей.

План родился, когда ассирийская армия, зайдя на территорию провинции Бит-Буруш, двинулась генеральным курсом на север вдоль берега реки, которую хетты, а вслед за ними и переселенцы, называли Марашшантия. Киммерийцы не спешили с генеральным сражением, отходили на север, используя традиционную тактику конных кочевников — нападая на небольшие отряды, изматывая врага. Налетят, обстреляют на скаку из луков, убив или ранив несколько десятков человек, и умчатся без потерь. По ночам мы разбивали лагерь на берегу реки. Сперва я подумал, что делаем так, чтобы с одной стороны обезопасить себя от нападений. Возможно, и это имело значение во время выбора места, но, скорее, повышенная чистоплотность Шаррукина. Его шатер всегда устанавливали неподалеку от такого места, где берег был пологий и без тростника или в зарослях имелся просвет, позволявший подойти к воде и искупаться. Перед заходом солнца шарр Ассирии совершал омовение в реке. Заходил по грудь, плескался, радуясь по-детски, несколько раз приседал, погружаясь с головой. Охрана ждала на берегу, причем не только копейщики, но и лучники, готовые тут же поразить любого, кто появится на противоположном. Если на той стороне рос тростник, то переправлялся конный отряд, осматривал берег и находился там до окончания водных процедур Шаррукина. У меня появился шанс подобраться к нему на достаточно близкое расстояние.

Во второй половине дня я скакал впереди, немного отставая от отряда, который занимался выбором места для лагеря. Это была сотня кавалеристов во главе с долговязым типом, у которого были длинные волосы, разделенные сзади на две половины и свисающие спереди по обе стороны от бороды, поэтому казалось, что она необычно широкая. Он подъехал к реке в одном месте. Что-то не понравилось, наверное, заросли тростника на противоположном берегу. Это его отряду придется переплывать туда и торчать там до окончания водных процедур. Второе место оказалось лучше. Подход к воде был нешироким и на противоположном берегу, более высоком, ни тростника, ни высоких кустов. Никто не сможет подкрасться незаметно. Долговязый, пригладив черную бороду, как будто, именно благодаря ней нашел такое хорошее место, отъехал от воды метров на сто и показал, где будет стоять шатер. Пять всадников поскакали к дороге, чтобы сообщить растянувшейся на несколько километров колонне, что переход закончен, располагаемся на ночевку, и показать арбам с шатром и прочим хозяйством, куда поворачивать. Я подождал, когда первая из них направилась к реке, после чего отъехал ниже по течению реки метров триста или больше и тоже начал обустраиваться на ночь. Сняв с Буцефала переметные сумы, седло и попону, отвел его к реке, чтобы напился воды, после чего попросил одного из воинов сотни, начавшей размещаться рядом, чтобы отвел и моего коня на пастбище.

— А я пока рыбы наловлю, угощу и тебя, — пообещал ему.

Делал это не раз, поэтому никто не отказывал. Я делился с ними рыбой, они со мной пайком, который выдавали на каждую сотню вечером на ужин и завтрак. Обычно это была мука, бобы, немного оливкового или кунжутного масла и солонина из больших кувшинов или вяленая речная рыба. Остальное добывали сами по пути. На своей территории брали только то, что плохо прибито, а на вражеской — всё подряд.

Я разделся, взял с собой кожаную сумку через плечо и пошел шурудить по тростнику. На мелководье в иле попадаются лини и раки, иногда красноперка и плотва. Главное, уметь ловить ее руками, не боясь совать их, куда попало. Углубляешь немного пальцы в ил и водишь ими вперед, вправо, влево, пока не обнаружишь добычу. Тут надо ее почувствовать, потому что, если дотронешься, сразу спрыснет. Если рака еще сможешь догнать, то рыбу вряд ли. Схватив ее, сжимаешь крепко, чтобы не выскользнула, и быстро закидываешь в сумку, горло которой затянуто так, чтобы свободно раздвинулось, когда просовываешь руку с добычей. Поймав три небольших, грамм на двести, линя и восемь раков, я перебрался ближе к тому месту, где заканчивали установку шатра, и занялся изготовлением маскировки. Это было что-то типа гнезда из трав, листьев, кореньев, сплетенных и закрепленных вместе веревкой. Надел его на голову выпуклой частью вверх. Оно закрывало и лицо, но были щели для глаз и рта. После чего снарядил оружие. Это трубка с полметра из прочищенной тростинки. Внутрь осторожно вставил деревянную иглу с тампоном из шерсти на конце. Острие перед этим окунул и подержал в стеклянном сосудике, наполненном желтоватой жидкостью.

Это сок из корней борца, растения из семейства лютиковых. Второе название — королева ядов. По легенде выросло из слюны Цербера. Растение похоже на люпин. Всеядные козы поедают листья и стебли, а вот лошади и коровы могут отравиться. Особенно ядовиты шишконосные корни. Иногда их путают в первый и, часто, последний раз в жизни с корнями любистока, которые добавляют в ликеры и другие настойки. Содержащийся в них яд называется аконитин. Это сильный нейротоксин, вызывающий спазмы, паралич и, в зависимости от дозы, смерть. Человеку хватит семь десятых миллиграмма. На игле, уверен, в разы больше. Заготовил ее перед отправлением в путь. Собирался добавить в еду, напитки или пропитать одежду. Не получилось. Придется пойти по пути ниндзя, которые использовали этот яд при стрельбе из духовых трубок.

Последние несколько десятков метров до открытого участка берега я проделал, погрузившись до подбородка и держа снаряженную трубку над водой. Добравшись до нужного места, пристроился возле крайних стеблей тростника, надломил пару и положив на них оружие. Ждать придется долго и время от времени погружаться глубже.

Первыми вышли на берег реки кучер и раб, привели на водопой каждый по паре лошадей, которые тащили повозку правителя Ассирийской империи. Конюх, сволочь, поссал в воду. Пена проплыла рядом со мной. Я даже немного отодвинулся, и зашуршали стебли. Ссыкун посмотрел в мою сторону. Вот на таких мелочах частенько и палятся сидящие в засадах. К счастью, меня не заметили.

Прошло еще минут двадцать. Я уже замерз. Вода теплая, но если сидишь долго, тело быстро охлаждается. Послышались голоса. Подошла охрана, осмотрела берег. Лазить по тростнику никто не захотел. И так видно, что в нем никого нет.

— Доложи, что все проверено, — приказал скрипучий мужской голос.

Прошло еще черт знает сколько минут, которые показались мне от холода и напряжения вечностью. Охранники вдруг замолчали. Я услышал, что кто-то зашел в воду, а потом и увидел голого обрюзгшего старика со смугловатой кожей и густым седым волосяным покровом. Зато усы, борода и волосы на голове были черными, ни сединки. Наверное, подкрашивает их. Шаррукин по-бабьи взвизгнул, когда обвисшие яйца погрузились в воду, присел, а потом решительнее прошел дальше, остановившись, когда вода стала по грудь. Несколько минут он плескался, радостно похохатывая. Зажав нос левой рукой и зажмурив глаза, присел, погрузившись с головой. В это время я взял трубку из тростинки, приготовился. Правитель Ассирии выпрямился, громко фыркая и весело хохотнув, опять зажал нос и начал погружаться. В этот момент в его шею воткнулась деревянная игла, вошла глубоко. Наверное, Шаррукин почувствовал боль, но по инерции продолжил погружение. Наверх выпрыгнул пузырь воздуха, а вот голова и верхняя часть тела так и не появились. Я отправил тростниковую трубку в плавание и последовал за ней, быстро обогнав. На поверхности было только притопленное «гнездо». Руками я отталкивался от илистого дна и переплетенных корней. Преодолев так метров двести, завернул во впадину в стене тростника. Там избавился от «гнезда», разорвав его на части и пошел вдоль берега, не скрываясь, будто ловлю рыбу. И таки поймал еще одного линя и рака.

На берегу была суета. Воины смотрели в ту сторону, где стоял шатер главнокомандующего и тихо переговаривались.

— Что случилось? — спросил я у того, который отвел моего коня.

— Шаррукин утонул, — тихо, точно боялся, что нас подслушают и обоих накажут, ответил он.

— Как утонул⁈ — искренне удивился я, потому что знал, что смерть наступила по другой причине.

— Пошел купаться, как обычно, нырнул и не вынырнул, — поделился воин.

— Тело нашли? — задал я следующий вопрос, важный для меня.

— Нет, ищут, — сообщил он и добавил: — Если не найдут, быть беде. Его дух будет по ночам скитаться по земле и мучить всех.

— Это верно, — согласился я. — Надо убираться отсюда побыстрее.

Я выкинул из сумки рыбу и раков, сказал:

— Приготовь, а я пойду за своим жеребцом. Переберусь на ночь подальше от реки, чтобы дух утопленника не напал на меня.

— Я тоже пойду с тобой, — решил он, потом посмотрел на командира сотни и передумал: — Попозже. Может, найдут тело.

Я оделся, взял седло, переметные сумы, попону и пошел на пастбище. Пока добрался, солнце уже зашло, но было еще светло. Мой конь выделялся мастью и ростом, быстро нашел его. Как и место, где паслась четверка, которая тянула повозку шарра Ассирии. Оседлав своего коня, сказал сторожам, которые уже знали о чрезвычайном происшествии, что срочно убираюсь подальше от проклятого места.

— Тебе хорошо, ты вольный человек, а нам придется ждать приказа, — пожаловался один из них.

Я доехал до ближайшего лесочка, где привязал коня и подождал, когда стемнеет. Зашел к пасущимся лошадям со стороны, противоположной той, где у большого костра сидели все сторожа. Об охране лошадей они забыли, не до того. Смерть правителя — это перемены. Если у тебя все хорошо, то, скорее всего, будут к худшему.

Я выбрал самого лучшего жеребца. Передние ноги были спутаны веревкой диаметром сантиметра полтора. Сперва обводят вокруг одной, потом скручивают в канатик и завязывают вокруг второй так, чтобы была длинной сантиметров двадцать пять. Я сперва надел на коня недоуздок с поводом, после чего развязал путы, оставив валяться на земле. Пусть думают, что сами как-то развязались. День ведь такой суматошный, ужасный. После чего отвел его к тому месту, где ждал Буцефал. Зачуяв другого жеребца, он задергался. Я приторочил повод к седлу, запрыгнул в седло и неспешно поехал по дороге на юг. Позади меня горели костры, возле которых сидели воины и, наверное, думы думали, как им жить дальше, а кое-кто, наверное, как и я, пользовался моментом. Уверен, что обслуга покойника разбогатеет намного больше меня.

19

Украденного коня я оставил своим пастухам на пастбище. Тут его мало кто увидит. Пусть будет вожаком табуна. Надеюсь, потомство от него будет лучше, чем от Буцефала. К тому же, свежая кровь. Скорее всего, вырастили его далеко от провинции Бит-Агуши, в которой до переселения сюда хеттов не занимались коневодством. Предыдущего вожака табуна, которому так ничего и не обломилось от кобыл, увел в Халеб. Решил именно на нем поехать к Синаххерибу. Не знаю, как меня там встретят. Вполне возможно, что отберут все и закроют в темнице. Если это случится, то мне как-то удастся выбраться из нее. Доберусь домой, а потом на Буцефале погоню табун туда, куда не дотянутся руки нового правителя Ассирийской империи. Может быть, во Фригию к Мидасу. Это, конечно, при условии, что не расправятся с семьей и не отберут все.

Я пробыл дома неделю, отдохнул после перехода по ночам, чтобы никто не видел украденного коня. До Халеба дошли новости, что тело Шаррукина так и не нашли. Объявили, что погиб в бою с гимирру. Правитель обязан умереть красиво. Синаххериб настолько тяжело пережил гибель отца, что запретил упоминать его имя и перенес столицу государства из Дур-Шаррукина в Ниневию. При этом отказался короноваться в Вавилоне. По каким-то причинам ему не люб этот город. Может быть, потому, что жена Ташмету, с которой у него, мягко выражаясь, сложные отношения, вавилонянка. По странному стечению обстоятельств умерли от какой-то болезни его младшие братья, рожденные Аталией. По слухам, Шаррукин собирался через год объявить старшего из них наследником престола. Не срослось, потому что ненадолго пережил своего отца. Зато теперь нет других претендентов с такими же твердыми правами, как у Синаххериба, если не считать его сыновей.

В новую столицу я ехал днем вместе с большими купеческими караванами, потому что доспехи и лук оставил дома по той же причине, что и Буцефала. Вместо этого снарядил свою одежду и обувь небольшими предметами, с помощью которых можно открыть запоры, преодолеть решетку или избавиться от кандалов. Путь занял почти три недели, потому что караванщики никуда не спешили. Двадцать пять-тридцать километров в день, до следующего караван-сарая.

В Ниневии полным ходом шли строительные работы. Город значительно расширили. Стену будут высотой и толщиной, как в Дур-Шаррукине. Улицы строго прямые, пересекающиеся под прямым углом. Кто нарушит гармонию, будет посажен на кол на крыше своего дома. Новому шарру Ассирии не откажешь в чувстве юмора. Главная улица шириной метров двадцать пять. Так сказать, проспект имени Синаххериба. В центре возводили платформу из камней и кирпичей высотой метров тридцать и площадью, если я правильно подсчитал, около десяти гектаров. На ней построят дворец и храмы главных богов.

Пока шли строительные работы, Синаххериб ютился в резиденции шакну провинции. Не знаю, почему покинул Дур-Шаррукин. Предполагаю, из-за страха, что дух отца навестит и задаст непристойные вопросы. Меня новый шарр принял в небольшой комнате в присутствии двух охранников, стоявших по обе стороны кресла из белого алебастра. Это были чернокожие нубийцы в набедренных повязках, вооруженные египетскими мечами-хопешами в деревянных ножнах, висевших на кожаном ремне через плечо. Во время моего общения с новым правителем Ассирийской империи оба никак не реагировали на слова, поэтому предполагаю, что не понимали аккадский язык, только разговорный арамейский.

Ответив кивком на мое приветствие, Синаххериб, глядя на меня, как на мошенника, произнес:

— Мне доложили, что отец утонул в реке.

— Да, — подтвердил я. — Он зажал нос пальцами левой руки, погрузился в воду и не вынырнул.

По тому, как еле уловимо напряглось лицо Синаххериба, я сообщил то, что могла видеть только ближняя прислуга его отца и о чем доложила ему.

— Отчего он умер? — задал он вопрос уже другим тоном.

— Кто его знает. Может быть, сердце остановилось или захлебнулся водой. При купании всякое бывает, — ответил я. — Главное, что в этом никто не виноват.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Синаххериб и продолжил, улыбнувшись: — Но если никто не виноват, то и награждать никого не надо.

— Тоже верно, — улыбнувшись в ответ, поддержал я. — Но в следующий раз некому будет помочь тебе, а отец говорил мне: «Чем выше сидишь, тем больше у тебя врагов».

— Твой отец — мудрый человек, — похвалил он и спросил: — Что ты хочешь в награду?

— В провинции Бит-Агуши пока нет мушаркишу. Я бы с удовольствием занял эту должность, потому что занимаюсь разведением лошадей. Еще я не люблю платить налоги. Если избавишь меня от них, буду очень признателен. И то, и другое ничего не будет стоить тебе, поэтому можешь добавить немного золота, чтобы мне было, на что прикупить кобылиц, — перечислил я.

— Ты умен и не жаден, — сделал он вывод. — Что ж, дам тебе все, что попросил, и продолжу пользоваться твоими услугами.

— Я не сомневался в этом, — польстил ему.

— Ответь, что мне надо делать, чтобы не повторить судьбу своего отца? — задал вопрос новый правитель Ассирии.

— Пореже покидай дворец, постоянно будь окружен охранниками, даже когда купаешься в реке, и ничего не ешь и не пей, пока не проверят надежные слуги, — перечислил я с умным видом.

На самом деле, если за дело возьмется профессионал высокого уровня, ничто из перечисленного не спасет. Есть случайности, человеческий фактор и даже примитивное невезение.

— Я так и делаю, — произнес он и приказал: — Иди и жди. Я прикажу писцу Ахикару сделать для тебя таблички с моими распоряжениями.

Писцы, шесть человек разных возрастов, ждали в дальнем конце соседнего помещения, большего по размеру, сидя на лавке за длинным столом. Рядом стоял богато одетый толстяк с улыбчивым лицом, вертел правой рукой золотой браслет на левом запястье. Наверное, прокозлился, ждет заслуженного наказания. Один из секретарей, Ахикару, средний по возрасту, сразу зашел к шарру, а остальные пять и толстяк делали вид, что я, полнейшее ничтожество, одетое убого, совершенно неинтересен им. Наверное, приняли за секретного агента. Это в Ассирийской империи самая востребованная профессия.

Ахикару, вернувшись из кабинета правителя, показал жестом толстяку, что может заходить, и посмотрел на меня с почтением, что не ускользнуло от внимания его коллег.

— Принеси десять манну золота, — приказал он сидевшему ближе к выходу, а второму, кивнув на меня: — Напиши повеления об освобождении его от всех налогов на всю жизнь.

После чего сел рядом и нацарапал вторую табличку, согласно которой я становился мушаркишу провинции Бит-Агуши с жалованьем сто сорок шиклу в год. В это время из кабинета правителя доносилась ругань. Я был прав, предположив, что толстяк где-то прокозлился: его несколько раз обозвали тупым козлом, которому нельзя доверить ни одно важное дело.

Домой я скакал днем и ночью, сократив время в пути почти наполовину. Отправился сразу после того, как живой и свободный покинул временную резиденцию Синаххериба. Коня кормил зерном, купленным в караван-сараях. Деньги на это были: в переметных сумах лежало более пяти килограмм золота в тонких, приплюснутых с боков цилиндриках и параллелепипедах весом один, два, три и пять шиклу.

20

Полученную награду я не показывал Ашму, чтобы у нее не снесло башню. Отобрав несколько маленьких слитков, закрыл остальное золото в деревянном сундуке с бронзовыми углами и ручками и железным врезным замком, который вместе с ключом кузнец изготовил по моим чертежам. Он так и не понял, что это такое, для чего предназначено. Замков пока нет, даже навесных, только запоры разных типов. Зато о новой должности и освобождении от налогов оповестил ее сразу. Ашму возгордилась. Теперь она не дочка переселенцев, а жена крупного ассирийского чиновника.

На следующий день я нанес визит в резиденцию Базума, шакну провинции Бит-Агуши. Евнух полулежал на чем-то типа кушетки перед овальным деревянным столиком на тонких кривых ножках в стиле ампир, до которого еще не докатились. На покрытой лаком поверхности стояло большое бронзовое блюдо с черно-фиолетовым виноградом, который поглощался в промежутках между фразами, восклицаниями, стонами, ахами. Чем больше звуков произносил, тем больше ягод попадало в рот. Косточки и частички кожуры выплевывались на пол. Между кушеткой и столом накопилась небольшая кучка.

— Ты принес мне еще одну жемчужину? — радостно встретил меня шакну Базум.

— К сожалению, у меня больше их нет, — огорченно произнес я и протянул глиняную табличку в «конверте»: — Пришел известить тебя, что по приказу шарра Синаххериба буду помогать тебе, служа мушаркишу.

Евнух удивленно ахнул, потом издал что-то похожее на всхлип и жалобно позвал своего секретаря, судя по имени, перемещенного иудея, который сидел за маленьким столиком в углу у стены, в которой в нише стояла лампа, заправленная оливковым маслом и издающая неприятный запах:

— Рафаил, прочитай, что там написано!

Раньше этот секретарь сидел в приемной. Наверное, пошел на повышение. Судя по влюбленному взгляду евнуха, заслужил новый пост не за письменным столом.

На табличке, кроме сообщения о моем назначении был еще и приказ выделать участок земли площадью три буру (около девятнадцати гектаров), обеспечить строительство конюшен и домов для персонала и добавить расходы из бюджета на зарплату им и мне.

Шакну провинции Бит-Агуши тяжело вздохнул, проглотил пару ягод винограда, заявил мне:

— Ты огорчил меня! — и сорвал с кисти сразу штук пять и съел.

— Я был уверен, что ты обрадуешься. Теперь ты нужнее нашему правителю, потому что сумел организовать поставку в армию так необходимых ей лошадей, — сказал я и приврал малость: — Синаххериб предлагал мне занять твое место, но я сказал, что не справлюсь, что ты более достоин этой должности. У меня нервов не хватит выслушивать каждый день десятки врунов, которые так и норовят получить то, чего не заслужили.

Видимо, услышанное понравилось ему, потому что евнух вздохнул еще раз, но уже не так трагично, съел пару ягод, пожаловался:

— Если бы ты знал, как мне тяжело с ними! — и закинул в рот целую горсть.

Да, без винограда шакну Базум вряд ли не справился бы со своими обязанностями.

— Ты сильный, ты преодолеешь любые трудности! — стараясь быть серьезным, заверил я.

— Ты как всегда успокоил меня! — со счастливой улыбкой на пухлом лице признался он. — Может, даже и лучше, что эта должность досталась тебе. А то прислали бы какого-нибудь чужака, который ничего не понимает в наших делах.

И подсидел бы его, потому что в работе любого чиновника понимать-то особо и нечего. Надо только владеть двумя арифметическими действиями: отнимать и делить. Говорить это евнуху не стал.

— Теперь тебе нужен новый дом в самом центре города, — вспомнил вдруг он.

— Не надо, — отказался я. — К своему привык, обустроил в нем все, не хочу переезжать. Лучше выдели мне какой-нибудь пустырь рядом с городом, на котором я посажу сад. Буду выращивать фрукты для лошадей и тебя угощать, когда деревья начнут плодоносить.

— Это запросто! — тут же согласился он. — Я не забыл арбузы и дыни, которые ты прислал мне в прошлом году! Жаль, что в этом году ты не посадил их!

Надо же, а я был уверен, что евнух понятия не имеет, что растет на моих полях.

Через несколько минут у меня была глиняная табличка на участок площадью три буру для конного тренировочного центра и вторая на шесть икю (две целых и одна десятая гектара) для сада. На самом деле я заботился не столько о лошадях — им, конечно, тоже достанется — сколько о себе. Решил завести собственный сад и проверить несколько появившихся идей. Лавры Мичурина спать не дают. С краю посажу по два дерева разных фруктов, которые здесь растут, а все остальное пространство займут оливковые деревья, которые все больше входят в жизнь местного населения. Пока что мало кто выращивает их, потому что между посадкой косточки и первыми хорошими урожаями проходит лет десять. Не у всех есть время и средства ждать так долго. У меня имелось и то, и другое, и еще требовалось собственное сырье для производства мыла, хотя теперь уже не было острой необходимости заниматься им.

21

Перед походом к шакну я отправил раба Какию к хозяину постоялого двора Хантилю, чтобы созвал туда трех конезаводчиков, моих деловых партнеров. Мол, скоро подойду и сообщу им кое-что очень важное. Когда прибыл туда, все были в сборе, сидели в тени под навесом за столом, пили молодое красное вино из деревянных чаш, покрытых лаком. Угостили и меня. Вообще-то, я не любитель молодых вин. Не нравится ходить с легким отравлением и бурчащим животом. Выпил немного за компанию.

— Куда ты ездил? — как бы между прочим поинтересовался Хантиль, которому я оставлял Буцефала, чтобы конь заработал для нас обоих и не попал под конфискации, если бы что-то пошло не так.

— В Ниневию к новому шарру, — ответил я. — Синаххериб назначил меня мушаркишу нашей провинции. Так что отныне принимать лошадей для армии буду я прямо здесь и сам перегонять их в Каркемиш.

В соседней провинции Бит-Адини находился ближний экаль машарти — что-то типа армейского арсенала, где хранились оружие, доспехи, снабжение, арбы, верховые, вьючные и тягловые животные…

Мои деловые партнеры переглянулись. С одной стороны я облегчал им жизнь. При перегоне лошадей всякое могло случиться. С другой стороны в Каркемише у них все схвачено.

— Здесь для вас и не только условия будут намного лучше, выгоднее. Мне уже выделили участок для постройки тренировочного центра. Туда заберу ваших специалистов на зарплату от государства. Любой сможет отдавать им бесплатно жеребца-трехлетку подходящей стати и здоровья и, если пройдет обучение и будет отобран для армии, получать за упряжного сто шиклу и верхового сто двадцать. Если не пройдет, оплатите обучение и продадите кому угодно другому. Отныне тратиться будете только на пастухов, пока жеребенок не достигнет нужного возраста, — проинформировал я.

Курс обучения, позаимствованный у хеттов и дополненный для верховых лошадей, длится сто восемьдесят четыре дня. Первые четыре — проверка коня по всем параметрам. Если не имеет изъянов, начинается шестимесячный курс. На каждый день расписаны особые задания, которые подобраны так, чтобы нагрузка повышалась постепенно. Цель — получить знающего команды, выносливого жеребца, способного за сутки преодолеть около ста пятидесяти километров в двуконной колесничной запряжке или около ста с всадником.

Раньше мои деловые партнеры сами содержали инструкторов и продавали в Каркемише уже подготовленных жеребцов. Тамошний мушаркишу был рад им, потому что оформлял, как взятых на обучение, и клал в карман сэкономленные средства.

— Надо же, а мы ему отдавали по десять шиклу за то, что купил у нас лошадь! — огорченно признался сидевший напротив меня пожилой хетт по имени Никриуп.

— Больше такого не будет. Мне чужие деньги ни к чему, — сообщил я, постеснявшись добавить, что мне награбленного хватает.

— А как ты добился такого назначения? — полюбопытствовал хозяин постоялого двора.

— Два года назад я подсказал Синаххерибу, который командовал армией во время войны в провинции Куммухи, как лучше победить. Он не забыл и отблагодарил, — выдал я легенду, придуманную по пути из Ниневии.

— Да, повезло тебе! — произнес Хантиль.

Остальные покивали, соглашаясь с ним. У правителей редко бывает хорошая память. В общем-то, они правы. Синаххериб наверняка забыл бы за два года какого-то там добровольца, благодаря которому быстро одержал победу.

— До нас дошли слухи, что у тебя на пастбище новый жеребец, очень хороший, — сказал Никриуп.

— Приобрел по случаю. Догадался, что его украли у кого-то очень важного, потому что бедняку такой не по карману, вот и не привлекал к нему внимания, — соврал я. — Теперь сам важный чиновник, можно никого не опасаться.

— Пусть покроет наших кобылиц, свежую кровь вольет, мы заплатим, — предложил он.

— Я не против. На днях съезжу на пастбище, предупрежу пастухов, чтобы жеребец обслуживал ваших кобыл, — согласился я и добавил с улыбкой: — Подозреваю, что они это делают и без моего ведома.

Мне не жалко. Пусть эти деньги будут для них премиальными. Главное, чтобы мой табун был в сохранности.

22

Сразу по возвращении из Ниневии я продал жеребца, на котором ездил туда. Буцефал его не переваривал. Стоило мне проглядеть, как чуть не забил соперника — загнал в угол и начал лягать задними копытами по ребрам. Я вовремя оттащил его. Продал за те же деньги, что и купил. В хозяйстве нужно было какое-нибудь вьючное животное, поэтому приобрел молодую ослиху. Буцефал отнесся к ней благосклонно. Более того, по весне покрыл, так сказать, не глядя. Она была намного ниже кобыл, поэтому жеребец долго не мог попасть, пока не подсобил Какия. Влагалище тоже было меньшего размера, поэтому при каждом поступательном движении ослиха протяжно пердела. От удовольствия, наверное.

Выполненное задание навело меня на мысль, что надо изготовить арбалет. Он удобнее для стрельбы из укрытия, не виден стрелок и можно долго ждать с натянутой тетивой, чтобы выстрелить в нужный, порой короткий момент. В Малой Азии еще попадается железо со сравнительно высоким содержанием хрома и никеля, из которого получается упругая рессорная сталь. Я подогнал местному кузнецу такое, подсказал ему, как надо обработать. В итоге заимел тугой, пружинистый лук для арбалета и рычаг типа «козья нога», но теперь зацеплял не за петлю впереди, а за выступающие стальные штыри по бокам ложа позади пускового механизма, который мне отлили из бронзы. Затем заказал для него по десять болтов с железными бронебойными наконечниками, чтобы не соскальзывали с металлической чешуи нынешних доспехов, шиловидными против кольчуг, до которых еще не додумались, и листовидными. Последние наносят более тяжелые раны, если жертва без брони. Пока не знаю, по кому придется стрелять, поэтому пусть будут болты трех видов.

В этом году хорошенько удобрил поля навозом после сбора кунжута, урожай которого был слабеньким в сравнении с теми, что выращивал в Гуабе. Зато длинные корни хорошо взрыхлили почву. Посеял пшеницу. Соседи на этот раз не последовали моему примеру, выбрали ячмень. И опять не угадали, потому что в холодное время года часто шли дожди и выпадал снег, причем один раз лег толстым слоем, который дотаял только на третий день. Почва хорошо пропиталась влагой и, когда потеплело, всходы резво пошли в рост. Как результат, я собрал по четырнадцать с половиной центнеров с гектара. Впрочем, и у соседей ячмень получился неплохой, в среднем около девяти, что для этих мест сейчас считается отличным результатом.

Налоги я теперь не платил, поэтому отложил часть зерна на еду и семена, а остальное продал. С соломой поступил так же, но покупателем стал сам, как мушаркишу. Ее отвезли в новый конный тренировочный центр, забив до отказа огромный сеновал и сложив рядом высокий стог. Сделать его не так просто, как кажется. Сперва сложили подстилку из бревнышек, досок, толстых веток. В центре установили кол, чтобы ориентироваться, центруя солому. Укладывали ее слоями, тщательно утрамбовывая. Каждый нечетный, начиная с третьего, был короче — стог сужался, повышаясь. Верхушку укрыли ветками, чтобы ветром не раздуло. Соломы уходит много. Она нужна не только на корм, но и служит постилкой, чтобы удобнее было сгребать навоз, который потом отвезут на мои поля и в сад. В конюшне уже стояли восемь жеребцов-трехлеток, прошедших отбор. С ними работают три конюха, которые раньше служили у моих деловых партнеров. У меня получают больше и условия труда и жизни лучше. Для них на территории построены три небольших дома. Живут там с семьями.

Поля были перепаханы глубоко и засеяны чечевицей, так любимой мной в предыдущую эпоху. Пусть, как положено бобовым, наполнит почву азотом и поможет усваивать фосфор из фосфоритной муки. Чечевице здорово повезло, потому что на девятый день после посева прошел дождик. Не ахти, конечно, но и такой за счастье в это время года. Если увижу, что урожай будет плохим, запашу чечевицу перед цветением, как сидерат.

В саду появились в шахматном порядке хиленькие зеленые ростки, проклюнувшиеся из косточек в горшочках и пересаженные в грунт, когда он прогрелся. Их постоянно поливают, возя воду с реки на ослихе. Занимаются этим раб Какия и финикиец-переселенец с соседней улицы. На родине у него был свой сад. Здесь подрабатывает иногда у моего тестя, копит деньги на свой.

Мои родственники прислушались к совету и побелили стволы деревьев еще и весной, хотя в теплое время года зайцы редко шастают по садам. Им хватает еды вдали от людей. Раз я сказал, значит, так и надо сделать. Тем более, что у меня с ними теперь общий бизнес. Я захватил без спроса два небольших дома на окраине, объединил их общим двором и организовал таммыловаренную мастерскую. Обеспечил родственников инвентарем, сырьем, дровами. Когда пошли цветы, показал, как собирать лепестки из только распустившихся бутонов, у которых аромат ядренее, как настаивать их в оливковом масле, как изготавливать мыло, смешивать с эфирными маслами, формовать и сушить. Делать им летом особо нечего, так что пусть зарабатывают и мне, и себе. Договорились, что прибыль будем делить поровну. Если хочешь разругаться с родственниками, заведи с ними денежное дело. Жду, когда начнется дележ прибыли и узнаю о себе много интересного.

23

Синаххериб отказался объявить себя шакканакку Вавилона, а святое место пустым не бывает. Горожане избрали своим главой некоего ростовщика Гагизу, который взял тронное имя Мардукзакиршуми (Мардук назвал (выбрал) имя). Видимо, бога неправильно поняли, потому что правил Гагизу всего тридцать дней. Он был убит Мардукаплаидином (Мардук дал наследника), предшественником, изгнанным в свое время Шаррукином. Узурпатора без проблем впустили в город и дворец. Стража странным образом не заметила его отряд, вооруженный до зубов. Скорее всего, Гагизу, даже несмотря на смену имени, разочаровал горожан. Говорят, жадность сгубила: решил обобрать по беспределу своих бывших конкурентов. Лишь несколько человек, посаженных ассирийским правителем, покинули Вавилон, а остальные отнеслись к смене власти спокойно. Новый шакканакку, прекрасно понимая, что вторгся в вотчину более сильного противника, сразу начал переговоры с Эламом. Как предполагаю, напрасно это сделал. Синаххерибу, по большому счету, было плевать на Вавилон. Выбрали другого правителя, хотите жить отдельно? Так вам и надо! Мне кажется, он не стал бы вмешиваться, если бы не переговоры с враждебным соседом. Только эламитов не хватало в Месопотамии! Они, кстати, несколько раз захватывали Ашшур, первую столицу Ассирийской империи, и другие города и учиняли там погромы. Как я узнал, делали это вместе с моими наследниками, правившими в Приморье почти двести лет. Такое здесь помнят веками.

К нам прискакал гонец из Каркемиша с требованием срочно привести подготовленных лошадей, если такие имеются. Я ответил, что первые будут через два месяца с небольшим. Значит, ассирийская армия в следующем году отправится в поход, и я решил, что знаю, против кого. Ждал, что Синаххериб пожелает расправиться с узурпатором моими руками, но весточку так и не получил. Оказалось, что я ошибся. Лошади потребовались для армии, которая базировалась в Талабе, чтобы отразить вторжение гимирру. Кочевники не спешили это делать, ограничивались грабительскими рейдами. Небольшие отряды врывались на территории Ассирийской империи, захватывали рабов и другую добычу и быстро уходили. Изредка удавалось догнать их и даже разгромить, но чаще гимирру с дальней дистанции убивали лошадей преследователей и уходили безнаказанными. Поэтому и потребовались срочно обученные жеребцы.

Когда взошла чечевица, пусть и не густо, но все-таки порадовавшая меня, Шева родила сына. У бедных никаких проблем с производством наследников. Это богачам плодиться не рекомендуется, иначе обеднеют. Ашму поглядывала на новорожденного, горько вздыхала, но беременеть еще раз боялась. Я не напрягал ее. Пусть сама решает. Чтобы не сильно горевала, подарил ей золотые сережки и бусы из красно-коричневого сердолика, священного камня. Следующие две недели жена с утра до вечера расхаживала по всему городу, демонстрируя, как муж любит ее. Видимо, других поводов для этого у нее не было.

Год прошел спокойно. Я вместе с родственниками богател потихоньку. Мыловарня заработала на полную мощность, не сравнить с тем, сколько производилось ранее в моем дворе. Цены немного упали, но ассортимент и прибыль значительно выросли. Наше мыло продавали по всей Ассирийской империи. Макузи через меня прикупил у шакну Базума еще один сад для младшего сына и женил его, не дожидаясь, когда подрастут младшие дочки и получит за них калым. Вторым следствием было то, что теща перестала спрашивать Ашму, не обижает ли ее муж? Это притом, что по нынешним меркам меня можно считать идеальным мужем: еще ни разу не побил жену розгой, как здесь принято делать в профилактических целях.

Не отправилась ассирийская армия в поход и на следующий год. Предполагаю, что Синаххериб был слишком занят обустройством новой столицы государства. К тому же, переговоры Мардукаплаидина с Эламом сперва не привели ни к каким конкретным результатам, поэтому на него и его бесполезные действия просто забили. Вавилон был вычеркнут из сферы пристального внимания шарра Ассирии.

Вспомнили о нем только на третий год, когда кое-кто счел такое поведение Синаххериба слабостью, когда зашевелились восточные вассалы, подстрекаемые Хуллутушииншинак, суккаль-махом Элама, который тоже начал собирать армию на своей северо-западной границе. В Талабе оставили несколько конных отрядов, чтобы гонялись за залетными кочевниками-гимирру, а остальные войска двинулись к Ашшуру. Ко мне опять прискакал гонец из Каркемиша с приказом срочно доставить в арсенал всех подготовленных лошадей. Можно подумать, что раньше мы задерживали, а не пригоняли сразу же, потому что оплата за них производилась только на основании глиняной таблички, подтверждающей, что кони приняты арсеналом и в какой роли, упряжными или верховыми. Ассирия — такое же забюрократизированное государство, как раньше Шумер и Аккад.

24

Я не стал ждать вызова Синаххериба, отправился на восток страны вместе с городским отрядом, которым все еще командовал Пашрума. Только теперь роли поменялись. Я не был его прямым начальником, но на бюрократической лестнице находился на две-три ступеньки выше. Так что со мной надо поддерживать хорошие отношения. Мало ли, вдруг стану следующим шакну Бит-Агуши? В то, что меня эта должность не интересует, не верил никто. Они сами ни за что бы ни отказались от нее, а я чем лучше⁈

До Ашшура мы топали три недели. Армии там уже не было. Отправились догонять ее к городу Кута, расположенному километрах в сорока северо-восточнее Вавилона. Он был обложен ассирийской армией, но сдаваться не спешил, ждал, чем закончится противостояние. С востока подходили эламиты, с юга — вавилоняне, с запада — племя кедаритов, очередных семитов-кочевников под командованием Баскана, брата их правительницы Яхие. Мне кажется, аравийские пустыни постоянно плодят все новых и новых кочевников, которые, устав шляться по выжженной земле, перебираются в более пригодные для жизни места, захватывают их, становятся правителями на короткий по историческим меркам период и уступают место следующей волне. Странным было то, что правит ими баба. Скорее всего, это мать несовершеннолетнего наследника.

По этому поводу подумал, что шумерский стиль управления в Двуречье с некоторыми незначительными корректировками остается прежним с третьего тысячелетия до нашей эры или даже раньше. Очередная волна диких и не очень (англосаксы) кочевников будет брать его, так сказать, не глядя и в почти неизменном виде передавать следующим. Это будет продолжаться до двадцать первого века, как минимум. Таких административно-географических систем, которые назовут цивилизациями, на планете несколько, в том числе Российская. Существуют они тысячелетиями, наполняясь разными племенами, меняя названия, подстраиваясь под технический прогресс, но ядро остается прежним. В данных природных условиях наиболее целесообразна именно такая система отношений между людьми, поэтому все, кто в нее попадают, или принимают правила игры, внося иногда небольшие правки, или покидают ее. На какое-то время на одну цивилизацию может наложиться другая, более сильная, или вдруг найдут нефть и кинутся во все тяжкие, но при первой возможности восстановится прежняя. Исчезнуть она может только в случае, если изменятся исходные природные данные или станут неактуальными.

За день до нашего прихода случилась стычка передовых подразделений, закончившаяся боевой ничьей. Каждая сторона объявила победительницей себя и начала готовиться к следующему раунду с проигравшей. Мы подошли как раз вовремя, чтобы поучаствовать в нем. Расположились в отведенном нам месте, поставили шатры строго по линии. Новый шарр Ассирии любит, чтобы все было параллельно и перпендикулярно. Ему бы служить старшиной в советской армии.

Я сходил к его шатру, новому, большому, из темно-зеленой плотной материи. Охраняли его четыре кольца стражников, причем внутреннее было из нубийцев. Движуха туда-сюда была отменная. Мне даже неудобно стало отвлекать правителя по всяким пустякам, поэтому попросил командира внешней линии, чтобы вызвал ко мне кого-нибудь из писцов. Мол, мне надо передать Синаххерибу несрочное сообщение, не нуждающееся в ответе. Мою просьбу выполнили. Вышел мужчина средних лет с рыжей бородой, благодаря которой я и запомнил его, когда был на приеме в Ниневии. Он тоже меня не забыл, что нетрудно при моей-то нетипичной для этих мест внешности.

— Передай шарру Синаххерибу, когда будет не слишком занят, что я нахожусь в лагере правого крыла в отряде из Халеба. Может быть, потребуюсь ему, — попросил я.

— Хорошо, — согласился писец и сразу вернулся в шатер.

Второй раунд состоялся через два дня южнее Куты. Армии сошлись на равнине, покрытой сухой травой. Судя по большому количеству овечьего «гороха», здесь до недавнего времени было пастбище. Я примкнул к конному отряду из Халеба, расположенному на правом фланге во второй линии. На Буцефале полный бард: пейтраль (защита груди) из железа, обтянутого белой тканью, чтобы не натирала и не нагревалась на солнце, и кожаные шанфрон (морда), критнет (шея), круппер (круп) и фланшард (бока). У многих, но не у всех лошадей моих соратников, тоже есть кожаные доспехи, но только закрывающие грудь, причем носят название конный щит. Многие внимательно осмотрели, что я навешал на Буцефала. Надеюсь, переймут опыт. На вооружении у меня не только лук и сабля, но и легкая двухметровая пика с коротким железным трехгранным наконечником, который по задумке должен пробивать чешуйчатый доспех. В деле пока не проверял. В ожидании боя она воткнута железным подтоком в сухую землю. За спиной лук с натянутой тетивой. Может быть, пригодится. К седлу прикреплены два колчана с дешевыми легкими стрелами из тростника и с костяными наконечниками. Они нестандартные, длиннее тех, что выдают в ассирийской армии. Тратить свои дорогие во время сражения меня жаба давит.

Справа от нас стоит фаланга в двенадцать шеренг из тяжелых пехотинцев в металлических шлемах и чешуей, нашитой на кожаные нагрудники. Железные шлемы почти все в форме полусферы с подвижными наушниками на кольцах, введенные в конце правления Шаррукина, и немного бронзовых, старых, остроконечных, вылитых вместе с наушниками. Обычно вторые на опытных воинах, хотя первые легче и, как по мне, удобнее. Впрочем, мне так кажется потому, что у меня похожий по форме, но не материалу, намного надежнее. Уверен, что моя сабля при ударе сверху вниз разрубит полусферический, а с остроконечного соскользнет, надо будет бить сбоку под углом. Перед тяжелой пехотой стоит легкая, вооруженная луками, пращами, дротиками и… собаками. Держат на коротких поводках по паре кобелей той же породы, что и мой Гарик, облаченных в кожано-металлические доспехи. Как мне сказали, псов выпускают метров за пятьдесят до врага, чтобы расстроили ряды. Есть люди, которые панически боятся собак. К тому же, ниже пояса даже тяжелые пехотинцы защищены плохо, только чем-то типа кожаных берцев до колена, зашнурованных спереди. Собака прокусит такие запросто. Гарик разламывает зубами кости овец и свиней. У человека не намного крепче.

Позади фаланги, ближе к флангам, стоят колесницы. Среди них есть легкие быстрые с двумя воинами, возницей и лучником, и большие тяжелые с тремя — еще и копейщиком. И те, и другие используют против тех армий, которые никогда не противостояли колесницам, не знают, как с ними бороться. Легкие колесницы обстреливают с дистанции и преследуют удирающих врагов, тяжелые разгоняются и врубаются в строй, ломая его, помогая своей пехоте, которая бежит следом. Экипаж последних погибает почти сразу, поэтому на них служат простолюдины, а на первых, где шансы выжить намного выше — знатные. Сейчас все в тылу, потому что враг собрался сражаться от обороны и наверняка нарыл канав перед строем и на флангах. Вступят в бой, если где-то прорвут наш строй или когда побегут враги.

В центре, метрах в трехстах от крайнего ряда фаланги, стоит тяжелая колесница, на которой сидит под зонтом на высоком кресле Синаххериб, окруженный каре из отборных тяжелых пехотинцев. Если бы у меня было задание грохнуть его, запросто бы завалил выстрелом из арбалета сзади. Тяжелый болт пробил бы спинку кресла и доспех с расстояния метров сто, и у меня были бы неплохие шансы удрать, потому что колесницы не везде смогут проехать, а кавалерии рядом нет. Подумал, что надо бы предупредить правителя Ассирийской империи, чтобы прикрывался конницей с тыла и флангов. Подумал еще и решил не делать этого, потому что заказчики часто сами становятся целью.

Завыли трубы, забили барабаны. Фаланга как бы колыхнулась от передней шеренги к задней и двинулась вперед. За ней последовала и конница на флангах. Я выдернул пику, пришпорил коня, чтобы не сломать строй. Он все равно распадется, когда поскачем в атаку, но сейчас ведем себя дисциплинированно. Пока что наша армия — это единое целое. Я чувствовал, как оно накаляется, наполняясь смесью страха и ярости. Последнего больше. Оно покатилось, ускоряясь и крича все громче, на врага, налетело, ударившись и малость расплескавшись. Добавились звон оружия, стоны, испуганное ржание лошадей…

Я был на непривычном месте, в задних шеренгах. Впереди шел бой, яростный, шумный, а мы, стиснутые со всех боков, почти не двигались, дожидаясь своего часа. Стоял ядреный конский аромат — одеколон из-под седла, суховатый, царапающий ноздри. Жеребцы, чувствующие атмосферу страха и ужаса, нервничали, кусая друг друга и пытаясь лягнуть. Я похлопывал Буцефала по шее, успокаивая. Скорее всего, мы тут ради массовки.

Только подумал, что зря взял пику, не пригодится, как наш строй колыхнулся влево, началось движение в ту сторону. Не знаю, само так получилось или кто-то из командиров правильно оценил обстановку и повел задние шеренги на обхват вражеского фланга. Конницы у врага меньше, чем у нас, и она завязла в схватке. Мы вырвались на простор. Те, что были ближе к врагу, начали поворачивать вправо, на легких пехотинцев, которые отсиживались позади своей сражающейся фаланги, за исключением лучников, постреливающих по наклонной траектории куда-то туда, за сражающиеся фаланги. Есть там цели или нет — неважно. Вторая часть прорвавшейся конницы, бо́льшая, понеслась к вражескому обозу. Так понимаю, именно ради этого и была проявлена инициатива кем-то из командиров. Я знал случаи, когда такие действия губили почти выигранное сражение, но знал и обратные, когда выигрывающая армия, узнав, что грабят ее обоз, устремлялась спасать свое барахло. Увидев, что в спины этой части всадников полетели стрелы и камни, я решил присоединиться к ней позже.

Этот лучник в длинной желтовато-белой тунике с короткими рукавами и красным орнаментом по подолу настолько азартно стрелял по моим соратникам, что заметил опасность слишком поздно, когда острие пики было уже в нескольких сантиметрах от его головы, защищенной всего лишь обычной островерхой кожаной шапкой. Целил ему в левое ухо, крупное, с длинной и приросшей, как у свиньи, мочкой, но жертва в последний момент попыталась уклониться. Трехгранное острие легко пробило тунику и кожу возле шеи, вошло под углом глубже, в грудную клетку. Желтовато-белая материя мигом пропиталась красной кровью. Лучник резко отклонил голову, словно не хотел, чтобы она коснулась древка, и как бы стряхнулся с наконечника, выронив лук и упав на землю боком. Следующим был босой короткобородый пращник в чем-то типа запашного халата без рукавов из тонкой серовато-белой шерстяной материи, перехваченной на талии кожаным поясом средней ширины, и с кожаной сумкой с камнями, висевшей через плечо слева. У него одна тяга была надета широкой петлей на запястье правой руки, а вторая прижата большим пальцем к указательному. Камень уже был в кожаном ложе. Судя по стойке левым боком вполоборота к скакавшим к обозу всадникам, собирался поразить кого-то из них. Качнув ложе с камнем назад, начал раскручивать вперед снизу вверх против часовой стрелки — и увидел меня. Резко повернувшись, выпустил камень, защищаясь, и промазал в спешке. Пращник при метании подался немного вперед и как бы сам налетел на наконечник пики нижней частью треугольника, образованного вверху запахнутыми полами халатообразной одежки. Трехгранное острие прошло густую поросль черных курчавых волос, напоминающих волосы на голове у негров, пробило грудину. Я повернул древко пики, высвобождая ее из пораженного тела, и ударил в спину следующего пращника, который с выпученными от страха глазами попытался проскочить мимо меня. Он споткнулся и спикировал носом в светло-коричневую землю рядом с чахлым пучком высохшей серо-желтой травы. Из кожаной сумки высыпались темно-серые камни яйцевидной формы и одного размера. На некоторых были светлые следы обработки.

Остальные легкие пехотинцы уже неслись в сторону обоза. Я догонял их и всаживал пику между шевелящимися лопатками и ниже серого, пропитанного потом пятна. Короткий удар, жертва падает, утягивая пику за собой, и потом соскальзывает с нее, оставшись лежать позади. Поднимаю оружие, прицеливаюсь и вгоняю в следующее тело. Чем больше перебьем их сейчас, тем меньше будет защищать Вавилон во время штурма.

Замечаю впереди вражеский лагерь, в котором уже шуруют мои соратники, скачу к кожаным шатрам, где по определению больше добычи. Не один я такой умный, поэтому ближние, судя по валявшимся рядом с ними малоценным предметам, уже выпотрошены. Добираюсь до одного из дальних. У соседнего стоит саврасый конь, черный кожаный повод которого прихвачен к веревке-растяжке. Точно так же привязываю Буцефала, чтобы потом не искать его, раздергиваю узел из кожаных шнуров, удерживающих полог, закрывавший вход. Внутри полумрак и сильный запах немытых человеческих тел. Земля выстелена новым ковром эламитским, судя по стилизованному повторяющемуся растительному орнаменту. В дальней части сложены кожаные торбы. Высыпаю их содержимое на ковер. Это сменная одежда, скажем так, среднего ценового диапазона. Только в одной были еще и тонкое серебряное блюдце и две бронзовые мелкие тарелки. Под нижней лежал бронзовый чекан на древке метровой длины, односторонний, с сужающейся к острию, прямой, ударной частью длиной сантиметров пятнадцать. Это оружие часто встречается у кочевников, которые эффективно используют его против чешуйчатых доспехов. Почему-то чекан не взяли в бой. Может быть, трофейный. Я отобрал пару туник поновее, чтобы отдать их Какии, посуду из серебра и бронзы, чекан. Заодно скатал рулоном и вынес наружу ковер. Продам его купцам, которые сопровождают армию.

— Есть там еще что-нибудь ценное? — спросил меня ассирийский легкий пехотинец-лучник, тяжело дыша после пробежки.

— Смотря, что ты считаешь ценным, — сказал я, закидывая свернутый ковер на спину Буцефала.

— Понятно, — махнул рукой соратник и побежал дальше, где стояли палатки попроще и поменьше, но было их больше.

Я проехал за ним, заглянул в пару, сшитых из плотной серой ткани. Там и вовсе обитали нищеброды или все ценное на всякий случай захватили с собой. В одной палатке нашел бронзовый сосуд объемом литра три, заполненный наполовину финиковой бражкой, и в соседней — недосушенный невод длиной метров восемь, воняющий тиной. Наверное, ловили рыбу вчера вечером в канале, который проходил восточнее лагеря. Забрал и то, и другое. С сегодняшнего дня буду обеспечен свежей рыбой и другими продуктами, сдавая в аренду трофейное орудие лова.

25

Остатки вражеской армии, преследуемые нашей конницей и колесницами, были хорошенько потрепаны, но не разбиты полностью. Мы перебили тысяч пять и взяли в плен около двух из двенадцати или больше, участвовавших в сражении. Цифры очень приблизительные, даже по пленным, часть которых втихаря продали работорговцам, следовавшим за армией, чтобы не делиться добычей. Наверняка Синаххериб знает об этом, потому что разведка и слежка у него налажены четко, но делает вид, что не замечает. Количество убитых тоже плюс минус несколько сотен, а то и тысяч. Кто их будет считать⁈ Собрали трофеи, похоронили своих до наступления темноты, чтобы души не шлялись в потемках, умоляя спрятать их тела от падальщиков. Ночью с равнины, устеленной трупами, будут доноситься жуткие звуки, словно там пируют злые духи. Слышно будет за несколько километров.

Сбежал от нас на колеснице и Мардукаплаидин, шакканакку Вавилона. Он благополучно докатил до Киша, где встретил своих союзников-кедаритов под командованием Баскана, опоздавших к предыдущему сражению. Туда же прибыли и дополнительные отряды эламитов, присланные суккаль-махом Хуллутушииншинаком, и халдеи из южных территорий Вавилонии. Если бы Мардукаплаидин дождался их и напал объединенными силами, неизвестно, чем бы закончилось сражение, ведь народ прибыл пассионарный. Вместе с остатками разбитой армии в Кише собралось тысяч двадцать — лишь немногим меньше, чем сейчас у нас. То есть это наши разведчики посчитали, что воинов в ассирийской армии больше тысяч на пять, приплюсовав, наверное, и обозную обслугу, и рабов, а вражеские, что больше в вавилонской ровно на столько же. После сражения обе стороны поменяют цифры местами и увеличат вдвое. Победителям будет приятнее одолеть более сильного противника, а проигравшим не так обидно уступить намного превосходящим силам. Такая вот сейчас примитивная пропаганда. Народ в армии служит простой, ему нужны понятные ориентиры. Нас больше на четверть, значит, победим, а если проиграем, значит, врагов было в два раза больше.

Сражение состоялось через две недели, когда ассирийская армия отдохнула и дотопала до окрестностей Киша. На этот раз вавилоняне расположились в долине на левом берегу Евфрата. На правом их фланге был заболоченный участок, поросший тростником. Ударить во фланги, как в прошлый раз теперь не получится. Более того, впереди вражеской армии стояли сотен пять одногорбых верблюдов-дромадеров, на которых восседали кочевники-кедариты. На каждом по два человека, вооруженные луками, но один правит верблюдом и стреляет только во время остановок. Фишка была в том, что лошади дико боятся верблюдов, отказываются идти в атаку на них. То есть наша конница выпала из сражения, ее сразу отвели за фалангу. В итоге силы стали примерно равны.

Я опять оказался в задних шеренгах, где в силу своей мании величия чувствовал себя ущемленным в правах, поэтому подскакал к сидевшему в кресле под зонтом Синаххерибу. Тяжелые пехотинцы из охраны тут же выставили копья. Я помахал шарру Ассирии рукой, привлекая внимание.

Он узнал меня и приказал:

— Пропустите его!

Приблизившись к повозке, запряженной четверкой отменных жеребцов, трое из которых могли перейти по наследству от отца, я предложил:

— Конница все равно не будет участвовать в сражении. Позволь мне взять с правого крыла, обогнуть заболоченный участок и ударить врага с тыла.

— Разрешаю, — без раздумий произнес Синаххериб, после чего приказал одному из гонцов, молодому парню, вооруженному только кинжалом и без брони: — Передай мой приказ правому туртану, чтобы отдал конницу под командование ему, — и показал рукой на меня.

Туртаном правого фланга был пожилой мужик, занимавший эту должность со времен Шаррукина. На меня он посмотрел, как на подлого халдея из Вавилона. Приказ есть приказ, поэтому командирам конных сотен передали, что поступают в мое распоряжение. Строй кавалеристов повернулся в обратную сторону и задние, которые меня хорошо знали, оказались передними.

— Следовать за мной и не отставать, — привстав на стременах, чтобы был виден всем, объявил я и предупредил: — Кто вместо атаки поскачет грабить вражеский лагерь, будет казнен!

Все равно кто-нибудь нарушит приказ, но теперь таких будет меньше.

Мы неторопливо поскакали к нашему лагерю. Пусть враги думают, что будем охранять его, потому что с верблюдами нам не тягаться. Поскольку сражение еще не началось, паника не случилась. На наш отъезд если и обратили внимание, то всего лишь позавидовали.

Наш лагерь был на холме. Мы спустились по противоположному склону и рысью поскакали вдоль него. Преодолеть надо было километров семь. Когда выехали на открытый участок, увидели, что ассирийская армия пошла в атаку. Заболоченный участок оказался длиннее, чем я предполагал. В одном месте даже хотел срезать по прямой, но не рискнул. Болото, даже в такой засушливой местности, территория непредсказуемая. Обогнув его, поскакали еще быстрее.

Вражеский лагерь тоже был на холме. Там расхаживали слуги и рабы, не обращая на нас внимания. Наверное, приняли за своих союзников, спешащих на подмогу. Я перевел Буцефала на шаг, чтобы отдышался, отдохнул перед атакой. Так мы и проехали не спеша и плотным строем мимо холма.

Сражение шло полным ходом. Две фаланги сошлись, зажав между собой верблюдов с наездниками. Впрочем, дромадеров осталось мало. Несмотря на то, что были защищены кожаными доспехами и толстой шкурой, большую их часть закололи, наверное, копьями. К стонам, воплям, звону оружия добавился рев верблюдов. Он напоминал протяжное рыгание, словно кто-то выблевывает целое ведро жратвы и выпивки. Мне сразу вспомнились римские пиры.

Вражеская конница тоже стояла позади своей фаланги. Ждала, наверное, когда закончатся верблюды, чтобы подключиться к битве. На нас смотрели без страха, приняв за своих. По их мнению, чужие с той стороны не могли приехать. Здесь все еще не прижились маневры. Атакуют прямо и лишь иногда буквой «Г» во фланг.

— В атаку! — командую я и пришпориваю Буцефала.

Мой отряд набирает скорость, растягиваясь в ширину. Вражеские всадники и пехотинцы из последних шеренг, не самые отважные люди, скорее, самые предусмотрительные, начинают нервничать, не понимая, что происходит. Самые умные сваливают с нашего пути, подгоняя лошадей. Их примеру следуют остальные.

Я вгоняю пику в правое плечо всадника-лучника, который пытается развернуться мне навстречу. Он роняет лук, отшатывается. Проскакиваю чуть дальше и колю его лошадь сверху в незащищенную шею. Конь от боли встает на дыбы и скидывает всадника, после чего пытается рвануть вперед, но застревает, мешая развернуться другим. Я бью пикой в шею другому лучнику, промазываю и от неожиданности роняю оружие. Прям, как новичок в первом бою. Тут же выхватываю саблю и начинаю рубить направо и, привстав на стременах, налево, закрываясь щитом, усиленным шкурой медоеда. Проблема протиснуться между лошадьми, оставшимися без наездников, и дотянуться до следующего врага. Шлепаю ближних животных саблей плашмя по крупу, заставляя убираться с дороги. В азарте боя не сразу замечаю, что всадники закончились, что мимо пробегают пехотинцы. Парочку успеваю рубануть сверху по шлему, расколов вместе с бестолковкой. Остальных догоняю и секу передней третью сабли коротко и резко, поворотом кисти, по шее слева направо вниз, рассекая сонную артерию. Останавливаюсь перед холмом, на котором прибарахляются почти все всадники моего отряда. Они мечутся от одного шатра к другому, разгоняя испуганных слуг и рабов. Я делаю вид, что добыча меня не интересует, иначе не буду иметь права обвинить кого-либо из них в нарушении приказа. Заявят в ответ, что я тоже недолго атаковал, присоединившись к ним.

Вместо этого, сняв шлем, чтобы охладить вспотевшую голову, я еду в сторону повозки с правителем Ассирийской империи, которая стоит на прежнем месте. Наши воины узнают меня — попробуй не узнай! — и радостно приветствуют. Может быть, видели, благодаря кому побежала вражеская армия, может быть, просто радуются победе, в общем-то, не самой трудной. Полоса трупов в том месте, где столкнулись фаланги, не очень широка и высока. Где-то около пары тысяч с обеих сторон или меньше, потому что большие туши мертвых верблюдов искажают картину. Остальных врагов перебили, преследуя, без потерь со своей стороны.

Охранники Синаххериба узнают меня и пропускают к нему, не дожидаясь приказа, или его уже отдали, когда увидели, кто приближается.

— Ты победил в очередной раз! — говорю я правителю Ассирийской империи то, что он хочет услышать.

— Ты будешь награжден! — улыбаясь, произносит Синаххериб то, что хочу услышать я.

26

Во время сражения погибли пасынок Мардукаплаидин и Баскан, брат царицы кедаритов. Проигравшие сочли это очень плохим знаком. Города Киш и Кута сразу сдались без боя. Знать в них уничтожили, причем жестоко. С кого-то живого содрали кожу и повесили сушиться на солнце, кого-то посадили на кол опять-таки на жаре, кого-то пожалели и отрубили голову без лишних мучений. Остальных жителей депортировали. Разрешалось взять только то, что смогут унести. Правда, богатые умудрялись договориться с охраной и уезжали на нанятых и нагруженных с горой арбах, запряженных волами, или на мулах, ослах.

Синаххериб не спешил нападать на Вавилон. Как я узнал, ему предсказали, что все беды придут к нему из этого города. Наверное, имели в виду жену-вавилонянку, но он понял предупреждение как-то по-другому, не знаю, как. Шарр Ассирии верит всем этим шарлатанам-предсказателям. Они толпой ходят к нему, ссут в уши и получают дорогие подарки.

Когда ко мне пришел слуга Синаххериба и сообщил, что тот желает видеть меня, подумал, что он вспомнил, что надо наградить за сражение. Я был слишком хорошего мнения о правителе Ассирийской империи.

Приняли меня в административном квартале Киша, доме бывшего шакканакку, довольно убогом. От тех, что были тысячу лет назад, здание отличалось лишь большей толщиной стен, сложенных из сырцового кирпича. Здесь, как и в Гуабе, проблемы с камнем и деревом. Синаххериб сидел на том же кресле, что стояло на повозке во время сражения, но зонт отсутствовал. Его заменяли два опахала из страусовых перьев, которыми лениво махали два толстых раба-евнуха с чистыми лицами и подведенными тушью глазами, как у египтян. Может быть, оба с Нила. Сейчас Египет — соседняя страна, с которой время от времени воюют и пленников кастрируют.

— Я хочу, чтобы Мардукаплаидин умер, — произнес Синаххериб.

Узурпатор оказался удивительно сметливым, удрал вовремя, бросив свою армию и союзников на расправу ассирийцам. Он напомнил мне трусливого проходимца Римсина Второго, только более зрелую и беспринципную версию.

— Хорошо, — согласился я и подсказал: — Объяви так, чтобы услышали вавилоняне, что ты ждешь подсказку богов, как поступить с их городом. Если Мардукаплаидин умрет, они решат, что это сигнал тебе, и сдадутся без боя.

— Я так и сделаю прямо сегодня, — согласился он.

Мы договорились, что я оставлю свои вещи под охраной его личной стражи, что мне выдадут мула и немного товаров на продажу. Типа я купец, который приобрел у ассирийских воинов дешевые товары, желая подзаработать. Был один стремный момент, что кто-нибудь из вавилонян видел меня в составе армии, но в этих местах блондины встречаются изредка, не знаю, кто по национальности, а для жгучих курчавых брюнетов мы все на одно лицо.

В путь отправился поутру. Первую часть следовал за ассирийским конным разъездом, а последние километров десять преодолел в одиночку. К Вавилону подошел с юга, подождав и примкнув к каравану из арб, нагруженных блоками ракушечника, добытого в карьере в паре сотнях километров отсюда. Значит, выгодный товар, иначе бы не возили. Скорее всего, какой-то богач или храм обустраивается.

Остановился я на постоялом дворе в южном пригороде на восточном берегу реки Арахту возле Восточного района, который сейчас называют Старым, где находилась резиденция шакканакку, основные храмы и жили богачи. В Западном, Новом, на западном берегу, обитали средний класс и беднота и тоже имелись храмы, но скромнее. Обе части соединял каменно-деревянный мост. К моему удивлению, несмотря на два поражения и то, что вражеская армия километрах в пятнадцати отсюда, вавилоняне продолжают жить в привычном, расслабленном ритме. Они уверены, что Синаххериб не нападет на их город, а если нападет, то не сможет захватить, а если захватит… нет, не сможет. На мой вопрос «Почему?» ответы были самые разные, но самый частый, что так предсказал провидец. Точность у местных предсказателей, как у синоптиков в будущем. Разница только в том, что синоптики будут ошибаться каждый день, а нынешние шарлатаны реже.

Сразу по прибытию хозяин каравана отправился в центр города, чтобы принести жертву богам в благодарность за то, что благополучно доставил груз заказчику. Я присоединился к нему. За тысячу лет город, конечно, изменился. Вавилон стал больше, улицы шире, дома и храмы выше. Богом-покровителем Вавилона все еще считается Мардук. Его храм украшен богаче всего. Внутрь простых смертных не пускают, но я был в нем раньше вместе с шакканакку Хаммурапи. С тех пор план строения не изменился, только стены были обложены новыми кирпичами снаружи и, как можно было заметить через входной проем, не имеющий двери, внутри стало богаче. Вход охраняли шеду — существа с телом льва, крыльями и головой непонятно какого шакканакку. Необразованные простолюдины сейчас называют эти существа керубу (птица), что позже трансформируется в херувима. Главный зал площадью метров десять на шесть. Внутри у дальней стены стояла высокая деревянная статуя Мардука, облаченная в богатые одежды из дорогих тканей, рядом немного меньшего размера его жена Царпаниту, тоже наряженная на зависть живым, и еще меньше — слуги и собаки. Я прошелся за купцом, якобы принадлежа к его свите, понаблюдал, как жрец обезглавил принесенную нами курицу и накапал крови в одну из чаш, расположенных по бокам лестницы, ведущей к храму, после чего вернулся на постоялый двор.

Там уже закончилась суета, готовились к ужину и отбою. Я купил на ужин запеченную, костистую щуку, пресные, хрустящие лепешки и финиковую бражку, которая здесь намного дешевле, чем в Халебе. После захода солнца сделал вид, что ложусь спать, опустил полог, закрывавший вход в снятую мной келью, а потом улучшил момент и незаметно выскользнул со двора, пошел по улице к берегу реки, якобы помыться, что часто делают некоторые жители пригорода. Там провозился до темноты и остался лежать, любуясь звездным небом и яркой луной начала второй четверти. Бродяга, ночующий на берегу реки, где прохладней — не частое, но обычное дело.

Под головой у меня небольшой кожаный вещмешок с черной одеждой с капюшоном и дополнительной маской из нескольких слоев материи, «кошка» с веревкой с мусингами и пузырек из толстого темно-зеленого стекла, заполненный бесцветной жидкостью с приятным запахом зеленых яблок и свежескошенной травы и плотно запечатанный. Это боевое отравляющее вещество зоман, сложный эфир метилфторфосфоновой кислоты, полученный путем длинной цепочки превращений из фосфоритов и флюорита (плавикового шпата). Я изготовил его, предположив, что получу задание убить Мардукаплаидина или кого-нибудь другого, к кому будет очень трудно подобраться. У зомана больший срок жизни и в два с половиной раза токсичнее, чем зарин, который можно сделать из тех же ингредиентов. Завтра праздник бога Мардука. Шакканакку Вавилона обязательно придет в храм, чтобы принести положенные в таких случаях обильные жертвы. Процедура будет долгой. Внутрь впустят только Мардукаплаидина и небольшую свиту. Может, «повезет» и кому-нибудь из обслуги храма.

Пару раз я вырубался. Снилось, что веду теплоход по узкому каналу, раздвигая берега. Будили меня тихие голоса, скрип весел и плёскот воды. Не все спят по ночам в Вавилоне. Может быть, это были рыбаки или запоздавшие путешественники, может быть, контрабандисты, может быть, воры.

Луна зашла после полуночи. В это время у аборигенов, которые по большей части «жаворонки», самый сон. Я переплыл на спине канал, дно которого выложено камнями, обмазанными битумом, прошел по берегу вдоль крепостной стены, которая с этой стороны высотой всего метров восемь. Отсюда нападения не ждут. Соответственно, и службу здесь несут так-сяк. По крайней мере, я не обнаружил ни одного стражника, даже спящим на широком сторожевом ходу, когда взобрался на стену с помощью «кошки» напротив храма Мардука. Зацепив якорек с наружной стороны, спустился в город между двумя подсобными храмовыми строениями.

Человек замечает любое движение в поле его зрения, но одно считает опасным и реагирует, а на безопасное не обращает внимания. Поэтому я двигаюсь бесшумно, медленно и плавно, делая остановки, чтобы прислушаться, оценить обстановку, спланировать свои дальнейшие действия. Я не иду к лестнице, а забираюсь на платформу, на которой стоит храм Мардука, с ближней стороны. Она сложена из обожженного кирпича, скрепленного раствором, как по мне, паршивого качества. Между кирпичами, еще не растерявшими дневное тепло, большие щели, благодаря которым я легко поднимаюсь на платформу, отползаю от ее края и замираю, потому что слышу шаги. Идут четверо, причем один с факелом. Из-за угла храма выходят три стражника и служитель храма с выбритой головой.

— Вон там видел, — показывает он в ту сторону, откуда пришел я.

Считаешь себя опытнейшим синоби, а оказалось, что не заметил наблюдателя и чуть не спалился. Внимательно наблюдая за этой четверкой. Если они обнаружат веревку, наверняка поднимут тревогу. Придется уходить другим путем и, скорее всего, по трупам.

— Нет там никого, привиделось тебе! — насмешливо произносит один из стражников, наверное, командир группы, убедившись, что между двумя подсобными строениями никого нет.

— Я точно видел! — возражает жрец. — Черный и высокий такой! И шел странно, как пьяный!

— А ты сам вечером много выпил? — насмешливо интересуется другой стражник.

— Не верите и не надо! — обиженно заявляет служитель храма.

— Пойдем отсюда, — приказывает командир, после чего вся четверка уходит за угол храма.

Я облегченно выдыхаю и на четвереньках перемещаюсь к другому углу. Там лежу прислушиваясь. Тихо. Даже птиц ночных не слышно. Двигаюсь до следующего угла. Там опять залегаю и внимательно осматриваю улицу, проходящую мимо храма. На ней ни души. Нет, вру. Надо мной черным треугольником бесшумно проносится летучая мышь. Делает разворот и второй раз планирует надо мной. После чего решает, видать, что для добычи я слишком велик. Медленно ползу к лестнице, по которой поднимаюсь на четвереньках, останавливаясь и прислушиваясь.

Из храма бога Мардука тянет пряно-сладким мирром. Внутри тихо и пусто. Несмотря на то, что я ступаю почти бесшумно, по помещению разносится легкое эхо, похожее на вздохи. Кажется, что переживают деревянные идолы на пьедестале. Я достаю из вещмешка свернутую в несколько слоев, намоченную водой, черную материю, обвязываю ею нижнюю часть лица, закрывая нос и рот. Дышать становится тяжело. Следом быстро достаю стеклянный пузырек. Сделав глубокий вдох, осторожно расплескиваю бесцветную жидкость неподалеку от идолов, после чего, заткнув пузырек на бегу пробкой, выскакиваю наружу. Там приседаю у керубу, который справа от входа, сдергиваю влажную плотную повязку с лица, заматываю в нее пузырек и делаю долгожданный выдох. Дышу часто, успокаиваясь, а затем прислушиваюсь. Вавилон сладко спит, не подозревая, что завтра у него будет очень тяжелый день.

27

Утром меня разбудили горожане, пришедшие к реке помыться или набрать воды для скота. Я иду на постоялый двор. Ворота открыты, по двору снуют люди. Проскальзываю в свою келью. Мое имущество на месте. Надеюсь, никто не заметил, что ночью меня здесь не было. Я выхожу из кельи, зацепляю угол старого кожаного полога, потертого и потрескавшегося, за колышек, вбитый в стену. Отправляюсь в сортир — образованную стенками из сплетенного тростника выгородку буквой Г в углу двора, где вырыта узкая глубокая яма. Там стоит ядреная вонь свежей мочи и кала. Долго там не пробудешь, глаза режет.

— На завтрак лепешки, каша из чечевицы и вареные утиные яйца. Что закажешь? — спрашивает хозяин постоялого двора.

— Всё, — отвечаю я, — и большую чашу финиковой бражки.

Иду в конюшню, запрягаю мула, после чего подвожу к своей келье, гружу на него привезенные товары — кожаные доспехи. Заканчиваю как раз к тому моменту, когда меня зовут к столу. Рядом занимают места купец и его помощники. Им сейчас ехать к заказчику, разгружать арбы. Едят руками и громко чавкая. Такая сейчас манера даже среди богатых и знатных.

Рынок находится еще на один квартал дальше от реки. Это широкая площадь, по центру которой тростниковые навесы на опорах из сырцового кирпича, а под ними широкие прилавки из того же материала. По бокам места для залетных продавцов. Когда я занимаю свободное место в ряду, подходит пожилой тамкар в тунике бордового цвета, довольно дорогой, и с табличкой из сырой глины, на которой записывает мое имя и название и количество товара. Я раскладываю несколько доспехов прямо на утрамбованной земле. На некоторых пятна засохшей крови. Никого это не смущает. Все знают, что недавно были два сражения, много воинов погибло. Каким способом я смог приобрести эти товары, никого не интересует. Каждый зарабатывает, как умеет. Я сделал скидку всего процентов на десять-пятнадцать. Покупатели осматривают доспехи, торгуются недолго, но покупать так дорого никто не хочет. Все знают, что скоро такого добра навезут много, ждут. Я тоже не спешу. Надо узнать результат моего ночного рейда.

Торговля на рынке идет, с учетом восточного темперамента, сравнительно тихо до тех пор, пока сюда не приходит свежая важная новость: во время жертвоприношения в храме Мардука умерли два жреца, два их помощника, один человек из свиты шакканакку, а сам Мардукаплаидин еле спасся, успев выбежать наружу, где долго кашлял, задыхаясь, после чего был доставлен на повозке в свою резиденцию. Вот же гад везучий!

— Слышал, что Синаххериб спросил богов, как ему поступить с Вавилоном. Наверное, это ответ ему, — подсказал я мужику, который сообщил эту новость торговцу слева от меня.

— И я слушал! — радостно воскликнул он и побежал делиться теперь уже собственной догадкой со всем базаром.

Уверен, что через пару часов весь город будет знать это объяснение произошедшего, причем не от меня. Вавилоняне сами додумались.

Я тут же сбрасываю наполовину цену на свой товар. Тем, кто торгуется с серьезными намерениями, делаю скидку. Торговля сразу оживает, доспехи начинают уходить.

За пару часов до полудня остается всего один, самый плохой, который не хотят брать даже за треть цены. В это время по рынку разлетается вторая важная новость: Мардукаплаидин со своей семьей и свитой покинул Вавилон, покатил на юг к своим сородичам халдеям. Больше мне делать здесь нечего. Иду к тамкару, чтобы заплатить налог — двадцатую часть от проданных девяти доспехов.

— Один не продал? — спрашивает он.

— Да, — подтверждаю я и показываю этот доспех.

— Могу взять его в счет оплаты, — предлагает тамкар.

Я соглашаюсь. Мне они все десять достались бесплатно.

От Вавилона до Киша по прямой пятнадцать километров. Я преодолеваю это расстояние за три с половиной часа. Вторую половину пути под охраной ассирийского конного патруля. Сказал им, что у меня срочное донесение Синаххерибу. Они проинструктированы, что к шарру постоянно прибывают разведчики из разных мест, которым надо помогать. К тому же, меня узнали, приметный. Правитель Ассирийской империи был в приподнятом настроении. До него уже долетела, наверное, с помощью голубей, новость об отравлении нескольких человек в храме бога Мардука и бегстве из города Мардукаплаидина. Толкователи сигналов богов, которые возле Синаххериба вертится целая шайка, уже растолковали ему смысл этого события.

— Мне немного не повезло. Погибли не те, кто должен был, — признался я.

— Это неважно! — радостно улыбаясь, махнул рукой шарр Ассирии. — Вавилоняне сейчас решают, кого послать ко мне, чтобы сдаться и выпросить легкое наказание. Ты заслужил награду!

Я подумал, что со второй будет так же, как и с первой, но через несколько минут слуги принесли мне десять кожаных мешочков, в каждом из которых было по мине золота, а писец вручил приказ шакну Базуму, чтобы тот выделил мне три поля. Вторая награда, видимо, за проявленную инициативу во время сражения.

— Занять его место не хочешь? — спросил Синаххериб.

— Нет, — отказался я. — Уверен, что потребуюсь тебе не раз. Значит, буду уезжать надолго, и провинция будет без присмотра.

— Тоже верно, — согласился он.

— С твоего разрешения отправлюсь домой, — попросил я. — В Вавилоне мне нельзя появляться вместе с армией. Мало ли, вдруг надо будет выполнить еще какое-нибудь тайное задание?

— Можешь ехать. В ближайшее время ты мне не понадобишься, — разрешил шарр Ассирии.

28

В Халеб я вернулся вместе с одиннадцатилетним рабом по имени Абая, который ехал на муле, выделенном мне для выполнения задания в Вавилоне, и присматривал за моими десятью кобылицами во главе с довольно рослым и крепким жеребцом-пятилеткой караковой масти. И того, и другого, и третьих я прихватил потому, что никто не возражал. Трофеев в Кише и Куте взяли много и еще не успели пересчитать и записать результат на глиняных табличках. Двигались мы вместе с депортированными в нашу провинцию жителями захваченных городов и их окрестностей. По моей просьбе за ними присматривала конная сотня из Халеба. Пашрума теперь не сомневается, кто главный в нашем городе.

Дома все было по-прежнему, если не считать очередную беременность Шевы. Впрочем, это уже традиция. Шакну Базум нисколько не удивился приказу о выделении мне трех полей. Не знаю, что ему рассказал Пашрума, но евнух теперь тоже знает, кто старший в Халебе. Как предполагаю, его больше удивляет, почему до сих пор занимает должность шакну. Я сообщил Базуму, что отказался от нее в очередной раз, что может спать спокойно, пока я живу в этом городе. Это ничтожество меня полностью устраивает, потому что не сует нос в чужие дела.

Я нанял рабочих, которые заготовили фосфоритную муку, смешали ее с бесплатным навозом, привезенным в большом количестве с тренировочного конного центра, удобрили мои новые поля, которые Какия перепахал железным плугом с лемехом. Перед холодами засеяли их пшеницей вместе со старыми двумя.

К тому времени до нас добрались известия с юга империи. Синаххериб наказал в Вавилоне только ревностных холуев Мардукаплаидина, список которых у него был заготовлен заранее. В плане разведки нынешний правитель Ассирийской империи был большой мастер. Это, наверное, была компенсация за то, что, как военачальник, не представлял ничего интересного. Он напомнил мне этим одного российского президента. С остальных был взят небольшой штраф. Деньги были направлены на строительство Ниневии. Новым шакканакку Вавилона стал Белибни, мужчина двадцати трех лет из знатного вавилонского рода, который в последние годы ошивался при ассирийском дворе, выполнял несложные поручения. Синаххериб отзывался о нем, как о последнем псе в своем дворце. Если бы я был рядом, посоветовал бы не ставить на ничтожество, у которого обязательно сорвет башню от такого счастья.

После чего ассирийская армия отправилась на юг Месопотамии усмирять халдеев. Сопротивления там некому было оказывать. Лидер мятежников Мардукаплаидин, узнав о приближении вражеской армии, сбежал в Элам. Намутил и кинул на расправу. В нашу сторону пошли большие колонны переселенцев. Кто-то оседал в Бит-Агуши, но большая часть отправлялась дальше, в Куммухи, Камману, Табал… Говорят, что было перемещено более двухсот тысяч халдеев. Теперь я знаю, у кого учился Сталин.

Дальше была расправа с касситами и племенем ясубигаллиев, скорее всего, индоевропейцами. Первые несколько веков правили Вавилоном, а сейчас отсиживались в Загросских горах, изредка совершая налеты на ассирийские поселения и присоединяясь к коалициям против них. Уцелевших переселили в южную Месопотамию на место халдеев. Пусть теперь отбиваются от налетов горцев, которые поселятся в их поселениях. Территория была присоединена к провинции Аррапха и населена вавилонянами.

Следующим попало под каток ассирийской армии небольшое царство Эллипи. В свое время Шаррукин сделал его своим вассалом. После смерти утвержденного им правителя сыновья последнего начали войну за трон. Нибэ обратился за помощью к эламитам, Ишпараба — к ассирийцам. Шаррукин послал туда большую армию, которая быстро навела порядок и посадила на трон своего ставленника. В благодарность за это Ишпараба присоединился к Мардукаплаидину. За что и поплатился. Все города были захвачены. Население тех, что сдались без боя, переселили в южную Месопотамию, в опустевшие халдейские города, а тех, кто сопротивлялся, перебили или продали в рабство. На их место пригнали халдеев, не привыкших к горной местности. С правителя Ишпараба содрали шкуру за предательство. Новой он так и не обзавелся. Часть территории Эллипи была присоединена к ассирийской провинции Хархар, а остальное стало еще одной провинцией с прежним названием. Столицу из Марубишу перенесли в город Элензаш, который получил название Кир-Синаххериб (Вал Синаххериба), и разместили там большой ассирийский гарнизон, чтобы больше никому не пришло в голову бунтовать.

29

Пока Синаххериб наводил конституционный порядок на юге и востоке Ассирийской империи, на западе тоже решили не платить дань новому правителю. Иудея, Тир, Сидон, Библ, Самримурун, Арвад, Аммон, Цурум, Ашдод, Ашкелон, Моав и Эдома черед год после его воцарения заявили, что они теперь сами по себе. Предполагаю, что это была идея местных верхушек, которым захотелось неограниченной власти и денег. Простым гражданам намного выгоднее жить в составе империи, где спокойнее, меньше поборов и самодуров и больше шансов продвинуться, сделать карьеру. Правители Ассирии далеко, в их дела не вмешиваются. Казалось бы, плодись и размножайся. Нет, обязательно найдутся те, кто захочет сам порулить, и те, кто поддержит их, считая, что совершают благое дело. Я много раз видел, как накачивают обывателей до состояния «полезный идиот» и бросают в бой ради того, чтобы кучка беспринципных подонков стала богаче. Для этого достаточно повторить несколько раз, что они не такие, выше остальных и поэтому достойны лучшей судьбы. Дальше заработает система самовозбуждения. В итоге полезные идиоты или погибают, или добиваются поставленной подонками задачи. Не знаю, что хуже. Получив независимость, они вдруг понимают, что перебрались с комфортабельного лайнера на рыбацкую лодку. Теперь им надо самим грести, ловить рыбу, вычерпывать воду. Да, на лайнере они тоже работали на нижних палубах, но там было теплее, сытнее, ленивее и имелся шанс подняться выше. На лодке максимум, чего добьешься — пересядешь на кормовую банку к рулю или, если очень повезет, выкинешь за борт беспринципного подонка, который втянул тебя в эту авантюру, и займешь носовую, где будешь вместо него отдавать команды гребцам. В большинстве случаев понимание этого приходит, когда лайнер уже скрылся за горизонтом, не догонишь, не докричишься…

Я присоединился к ассирийской армии, когда она проходила по южному краю провинции Бит-Агуши. К тому времени Синаххериб уже несколько недель находился в пути и, как догадываюсь, был не рад, что поперся в такую даль. Это притом, что большую часть пути он проделал на галере, которая довезла по Тигру до того места на границе моей провинции, где река меняет резко направление с южного на юго-восточное. Там его пересадили на тяжелую большую колесницу, запряженную четверкой великолепных жеребцов, каждому из которых я бы доверил водить свои табуны.

Шарр Ассирии принял меня вечером в новом шатре из двухслойной плотной белой материи, чтобы меньше нагревалась на солнце. Трон новый, из черного дерева. Представляю, какой тяжеленный. На подлокотниках и сиденье темно-красные подушки. По обе стороны по темнокожему мальчику с опахалом из белых страусовых перьев. Слева и справа по столу, за каждым из которых по два писца, готовых тут же накарябать тростинками на глиняных табличках любой приказ правителя или запечатлеть для подданных и потомков его мудрую мысль. Перед моим приходом Синаххериб выслушал донесения разведчиков и пообщался с предсказателями. Судя по хмурому лицу, то ли первые, то ли вторые сообщили что-то не очень приятное.

— Начинаю понимать, почему ты отказываешься от должностей, — произнес он печально.

— У меня есть выбор, а тебя нет, — сказал я в утешение.

— Да, придется потратить жизнь на войну с предателями и проходимцами, а мне хотелось строить города и храмы, — продолжил он делиться грустными мыслями.

— Будет и это, — пообещал я, не зная, что ждет Синаххериба впереди, не читал о нем, только о Шаррукине.

— Но во время похода ты не откажешься от должности командира конницы правого крыла? — задал вопрос правитель Ассирийской империи. — Туртан Ашшурдан стоек в обороне, но атакует слабо.

— Нет, конечно, — ответил я. — На войне предпочитают командовать, а не подчиняться.

— Сейчас издам указ о твоем назначении, — решил Синаххериб и махнул рукой писцам справа, чтобы претворили его слова в жизнь.

— Для захвата финикийских городов тебе потребуется флот, чтобы блокировать их с моря, помешать подвозу еды и людей. Прикажи приморским городам, которые остались верны тебе, прислать галеры. У них с финикийцами старые счеты, с удовольствием откликнутся на твой призыв. Пообещай, что все захваченное полностью достанется им. Тогда они из шкуры вылезут, чтобы помочь тебе. А если потом взбунтуются, то усмиренные тобой финикийцы с радостью отомстят им, — подсказал я.

— Хороший совет и вовремя! Сейчас пошлю гонцов с приказом приплыть на кораблях и помочь мне, — похвалил шарр Ассирии и признался: — Я никогда не воевал с приморскими городами. Даже не подумал, что их придется блокировать не только со стороны суши.

После аудиенции я пошел знакомиться к туртану Ашшурдану с неприятной для него новостью. Обитал он в кожаном шатре неподалеку. Когда я зашел, туртан лежал на раскладной деревянной кровати. Ему немного за пятьдесят, что по нынешним меркам старость. Пожилой раб как раз поднес ему чашу с каким-то напитком. Ашшурдан выпил ее залпом, после чего вытер с морщинистого лба выступившие там капли пота.

— Чего пришел? — спросил он, не вставая.

— Меня назначили начальником конницы в твоем крыле, — сообщил я, протянув глиняную табличку.

— Отдай ему, — показал туртан на раба.

— Я не просил эту должность, — проинформировал его.

— Знаю. Это я посоветовал шарру назначить тебя, — признался Ашшурдан.

Надо же, а я был уверен, что он ненавидит меня, как конкурента. Бывает так: ждешь от человека подляну и получаешь подарок и потом чувствуешь себя виноватым.

30

Мой отряд в количестве три тысячи всадников движется по дороге, которая извивается вдоль берега Средиземного моря генеральным курсом на юг. Впереди город Сидон, столица царства, в которое входят Тир и несколько небольших поселений. Правит им Элулай, ставший ассирийским вассалом еще при Салманасаре, предшественнике Шаррукина, и много лет вел себя прилично. Видимо, как женщина в возрасте за сорок пять, решил, что слишком долго хранил верность, пора пожить в свое удовольствие.

Солнце припекает от души. Не спасает даже свежий ветер с моря, который словно бы уплотняет жару, вместо того, чтобы сдувать ее. Я снял шлем, повесил на рог седла. На голове соломенная шляпа, сильно помятая. Из-под нее стекает пот по вискам, шее. Я уже заморился вытирать его. Пытаюсь не обращать внимание. За мной едет на муле Абая. Несмотря на усталость, он гордо держит мою пику наконечником вверх. Судя по суровому выражению лица, это не раб, а отважный полководец, не знавший поражений. Каждый мечтает, о чем хочет, а ест, что заслужил.

Навстречу мне скачет гонец из дозорной сотни. Спешит, значит, что-то важное. В нашем случае таковым может быть только обнаружение противника. Гонец останавливает коня передо мной, начинает разворачиваться, чтобы не перекрыть дорогу.

— Много их? — спокойно спрашиваю я.

— Очень! — возбужденно произносит он. — Стоят в долине, готовятся к бою.

— Поехали посмотрим, кто там решил погибнуть, — произношу я и отдаю приказ едущим за мной: — Задним подтянуться.

Эти слова улетают по колонне к замыкающим, повторенные десятки раз.

Мое спокойствие передается гонцу, который снимает железный сферический шлем и кривыми пальцами с черными каемками под ногтями яростно чешет черные курчавые волосы, мокрые от пота настолько, что слиплись.

Мы поднимаемся на вершину очередной складки, убегающей к морю, и впереди открывается долина, разбитая низенькими стеночками из булыжников на участки, засеянные овощами. Климат здесь влажный. Ночью на остывших камнях образуется много росы, которая подпитывает растения. В дальнем конце военный лагерь: с сотню шатров и палаток разной формы и сотен пять навесов. Там стоят люди, смотрят в нашу сторону. Их если и больше, чем нас, то ненамного. К бою они как раз и не готовились. Видимо, это отряд из одного города, скорее всего, Сидона, который ждет, когда подойдут остальные. Состоит из тяжелых и легких пехотинцев. Последних больше. Ни конницы, ни колесниц. Может быть, еще приедут. Если успеют.

Я продолжаю ехать не спеша, спускаясь по склону в долину. Дозорная сотня, пропустив меня, пристраивается с боков к колонне. Все пока на расслабоне. Думают, что и мы будем ждать основные силы.

— Приготовиться к бою! — командую я перед самым выездом в долину, меняю соломенную шляпу на шлем и зову раба: — Абая!

Юноша протискивается ко мне, отдает пику и забирает шляпу.

— Жди здесь, — строго говорю ему, но уверен, что раб поскачет за нами, пусть и не в первых рядах, чтобы реалистичнее почувствовать себя воином.

— Разворачиваемся влево-вправо во всю ширину долины! — отдаю я следующий приказ.

Слышу, как сзади начинается движуха. До моих подчиненных дошло, что ждать никого не будем, что сейчас начнется бой. Враги тоже это поняли и засуетились, начали надевать доспехи, готовить оружие. Я пришпориваю Буцефала и, набирая скорость, скачу на врага. Сзади, слева и справа слышу мощный перестук копыт, который сливается в боевой марш. Никто не обгоняет меня. Движемся выпуклой кривой, загнутой к флангам.

Вражеские легкие пехотинцы, начавшие было выдвигаться вперед, сообразили, что конная лава сомнет их, ломанулись назад, под защиту копейщиков. Те не успели построиться, войти в боевой режим, поэтому подались вслед за ними. Позади метались несколько командиров, пытались остановить отступающих, а потом и сами подались вслед за ними.

Я настигаю коротконогого мужика в кожаном шлеме и доспехе, который, бросив щит и копье и размахивая руками так, будто разгребает мусор на воде перед собой, несется к палаточному лагерю. Коротко колю его пикой под основание загорелой шеи почти черного цвета. Наконечник входит легко и глубоко. Мужик падает плашмя. Бью следующего, одетого в плотную стеганную тунику. Судя по кожаной сумке слева на ремне через плечо, это пращник. Он пикирует мордой в пепелище от костра. Третий, четвертый, пятый… Останавливаюсь только в конце долины, где начинается холм, поросший маквисом. Убегающие враги, не обращая внимания на колючки, наделали в нем проходов, но мне жалко Буцефала и еще больше себя. Медленно возвращаюсь к палаточному лагерю, где мои подчиненные приступили к главному ритуалу — сбору добычи.

В месте, огражденном арбами, сидят на земле около двухсот пленников. С них уже сняли доспехи и оружие, трудно определить, кто командир. Выбираю молодого парня в самой чистой тунике желтовато-белого цвета.

— Вы из какого города? — спрашиваю я на финикийском языке.

— Из Сидона, — отвечает он, немного расслабившись.

Наверное, думает, что человек, знающий его язык, не убьет.

— Элулай был с вами? — продолжаю я допрос.

— Да. Когда началось, послал меня задержать вас, а сам побежал в другую сторону, — огорченно пожаловался юноша.

Видимо, до него что-то начало доходить. Некоторым полезным идиотам выпадает возможность поумнеть, став рабами.

31

Сидон сдался без боя после того, как правитель Элулай уплыл на галере, как сказали, в открытое море, скорее всего, на остров Кипр. Наши союзники еще не прислали флот на подмогу, так что горе-правителю удалось ускользнуть. Пришли представители городской верхушки, попробовали свалить все на беглеца. Не вышло. Их всех посадили на колья, которые вкопали в землю по периметру города, чтобы каждый горожанин мог выйти через любые ближние ворота или подняться на крепостную стену в любом месте и полюбоваться, что делают с изменниками. Обывателей пожалели, чтобы было с кого собрать дань, которую задолжали за четыре года. Заниматься этим назначили нового правителя из местных Итобаала, выделив Сидон и прилегающие к нему поселения в отдельную административную единицу.

Пока Синаххериб занимался этим, начали прибывать делегации из Тира и мятежных городов-государств Самримуруна, Арвада, Библа, Ашдода, Амона, Моава, Эдома. Эти сразу привезли дань за четыре года и покаялись, свалив вину на уплывшего Элулая. Мол, прельстил поганец, смутил некрепкие умы; больше такое не повторится. Синаххериб сделал вид, что поверил им. Ему нужен спокойный тыл, чтобы расправиться с самым крупным в этих краях и опасным противником Иудеей, к которому, по данным нашей разведки, прибыла помощь из Египта и от кочевников.

Следующей целью нашего похода стал приморский город Ашкелон, который отказался «вернуться в ярмо» — заплатить дань за четыре года. Видимо, надеялись отсидеться в осаде. Населяют его филистимляне — любимый враг составителей Ветхого завета. Это потомки выходцев из Южной Европы, бывшие «народы моря», которыми я командовал когда-то давно. За прошедшие с тех пор века они, метисировавшись с семитами, теперь внешне неотличимы. По крайней мере, для меня. Правит городом некто Цидка, изгнавший Шаррулудари, ставленника ассирийцев, который сейчас ехал с семьей в нашем обозе.

Ашкелон, с тех пор, как я захватывал его в составе египетской армии, стал еще больше, тысяч на двадцать жителей. Находится на обрывистом берегу моря на плато из песчаника высотой метров от тридцати до восьмидесяти. Окружен валом высотой метров пятнадцать и шириной, как донесли разведчики, тридцать шагов (двадцать один метр). Внешний склон под углом градусов сорок. Наверху пятиметровая стена из сырцового кирпича с башнями метров от шести до восьми. По сторожевому ходу может проехать колесница. Значит, наверху не менее двух с половиной метров в ширину. В город ведут четверо ворот на четыре стороны света. Западные — к гавани, к которой теперь проложена дорога-серпантин. Для каждых в верхней части вала и стенах сооружены тоннели с арочными сводами и по обе стороны две башни высотой метров десять. Важной особенностью города являются водоносные слои на глубине всего метров пять. Каждый может иметь колодец во дворе и поливать свой сад и огород, когда заблагорассудится, поэтому Ашкелон — самый зеленый город в этих и не только краях. Уморить гарнизон жаждой не получится.

Ассирийская армия захватывала и не такие и много раз. Без суеты и обычного в таких случаях крика и бардака пехота окружила город со всех сторон, чтобы никто не сбежал. На рейде и берегу моря расположились наши союзники на галерах, недавно присоединившиеся. Инженерные войска приступили к осаде по всем правилам, которые сформулируют в Европе через пару с лишним тысячелетий. Было определено оптимальное место для пандуса, где и начали насыпать его. Делали это пленники, выстроенные цепочкой от карьера, где добывали камни, и до защитных сооружений возле вала. Еще в трех местах делали подкопы. К валу подвели деревянные галереи, благо с материалами проблем нет, и начали копать пещеры, отправляя вырытую землю на пандус. Когда ашкелонцы пытались помешать этому, то убивали своих соотечественников. Охрана, в основном лучники, держалась в стороне, чтобы не попасть под раздачу, расстреливая с безопасного расстояния участвовавших в вылазке горожан и пленников, решивших сбежать под шумок.

Конница занималась патрулированием и разорением окрестностей: захватом пленников для осадных работ и добыванием пропитания для всей армии. Местность тут не шибко плодородная, населенных пунктов мало и на большом расстоянии друг от друга. Часто дуют горячие сухие ветры с пустыни, поэтому влажность низкая, роса по утрам бывает очень редко. Обычно люди живут там, где близко к поверхности располагаются грунтовые воды. Большое поле из колодца заморишься поливать, поэтому заводят небольшие огороды и сады. В основном живут за счет обслуживания торговых путей из Египта в царства Малой Азии, Ассирию, Элам и из Южной Аравии через эти места везут на верблюдах благовония во все вышеперечисленные территории.

32

Поездил я по окрестностям Ашкелона, посмотрел, как мои подчиненные грабят и делают рабами тех, кто не спрятался за городскими стенами и не уехал от беды подальше. Вскоре мне это надоело, поэтому проводил время на берегу моря у южной части города. Моя палатка стояла на краю склона, откуда был прекрасный вид на море. Хорошее место для дачи, но аборигены пока не догадываются о таком виде беззаботного времяпровождения. Впрочем, и в двадцать первом веке сюда будут постоянно прилетать пламенные приветы от арабов из Газы, расположенной южнее, так что курортная жизнь будет вяленькая. В этом месте у берега напротив южной части города и западных ворот две отмели, которые ограждают с севера и юга небольшой рейд. Галеры стояли на нем на якорях или их вытаскивали на берег и производили погрузо-разгрузочные работы. Сейчас там расположились суда наших союзников, между которыми натянуты тенты. В тенечке отлеживаются экипажи. Матрос спит — служба идет.

Я приходил туда по утрам и вечерам, когда не очень жарко, чтобы порыбачить на отмелях. Ловил поплавочной удочкой сарагуса, которого называют морским карасем из-за приплюснутого по бокам тела овальной формы. В отличие от пресноводного «тёзки» этот является хищником. Хорошо берет на моллюсков, ракообразных, кусочки мяса или рыбы. Мне попадались длиной сантиметров пятнадцать-двадцать. Часто срывались, один-два из трех. Это делало рыбалку эмоциональнее. После замены крючка на больший дела пошли лучше. Улов Абая запекал на углях и почти весь съедал в одно рыло, потому что я много рыбы не употребляю, больше по мясу специалист.

Пока рыбачил, обратил внимание, что на крепостных стенах с этой стороны как и в прошлую осаду, в которой я участвовал, слишком мало воинов, не сравнить с другими, где всячески мешают нам подкапываться под стены и насыпать пандус. Стоят караулы на всякий случай, следят за теми, кто на берегу моря, реагируют, если подойдешь близко. Обычно выпустят пару стрел и успокоятся. Решил я наведаться к ним ночью, посмотреть, как обстоят дела по ту сторону крепостных стен.

Выдвинулся в новолуние, облачившись в черный костюм и маску, чтобы спрятать лицо, которое, даже загорев, слишком светлое. С собой у меня «кошка» и кинжал. Лишний груз — лишний вес и шум, а я должен быть легким и неслышным. Теперь мне не надо альпинистское снаряжение, чтобы добраться до крепостной стены. Поднялся незаметно по дороге, наверху перебравшись к куртине на искривлении склона, поэтому на ней две башни, расположенные ближе, чем на других сторонах. Я обратил внимание, что караул несут на одной. Предполагалось, наверное, что с нее хорошо просматривается две куртины, короткая и обычная. Я поднялся по склону к пустующей башне, выступающей вперед сантиметров на восемьдесят, спрятался за ней от наблюдателей с ближней соседней. Сырцовые кирпичи были теплыми. В каком-то возилась, тихо шурша, козявка.

Я закинул «кошку», подергал, проверяя, хорошо ли зацепилась. Якорек сорвался, обрушив пару кусочков кирпича, которые упали на склон холма, покатились к морю. На соседней башне насторожились, перекинулись несколькими фразами. О чем говорили, не понял, потому что общались на непонятном мне языке, не похожем ни на тот, какой был в ходу у народов моря, ни на семитские. Я долго ждал, прислушивался, не перейдет ли кто-нибудь на эту башню. Нет, остались на соседней, заговорив о чем-то спокойно.

Я второй раз закинул «кошку». Вцепилась, вроде бы, надёжно. Я быстро поднялся наверх. В стене было много выемок, выступающих кирпичей, что здорово помогало. На сторожевом ходе лег, прислушался. На соседней башне продолжали разговоры разговаривать. Сразу вспомнились ночные вахты на судах в открытом море, когда не было автопилотов. Обычно все четыре часа болтаешь с матросом-рулевым за жизнь. Через пару месяцев знаешь о нем почти всё, как и он о тебе.

Я переполз на противоположный край сторожевого хода, закрепил там якорёк надежно, заведя веревку за зубец, спустился на внутренний склон вала, который был более пологим, градусов двадцать пять, поэтому намного шире. Наверное, его поливали, потому что был покрыт травой. В одном месте я вляпался левой ногой во что-то не слишком сухое. По специфичному аромату определил, что это коровья лепёшка. Наверное, согнали в город скот со всей округи, и теперь это сказывалось. Долго тер подошву кожаного башмака без каблука о сухую землю, избавляясь от навоза. По народной примете это к деньгам. Судя по тому количеству, сколько налипло на мою обувь, к деньжищам.

У подножия холма стояли галеры. Наверняка их затащили сюда, узнав о приближении ассирийской армии. Держат на всякий случай. Смять находившихся на берегу наших союзников будет нетрудно. Я не видел среди них отважных вояк. Скорее, таких же героев, как те, что собирались отстоять Сидон. Двигаясь от одной галеры к другой плавно и в рваном ритме, как привидение, я направился к воротам. Так труднее и медленнее перемещаться, зато безопаснее. Народ нынче избыточно суеверный, а по ночам и вовсе зашуганный. Если меня кто-то увидит, примет за нечистую силу, с которой лучше не связываться. По пути отметил, что в обеих башнях, мимо которых проскользнул, двери открыты. Наверное, чтобы был сквозняк. Воздух в каменных помещениях за день нагреваются сильно. К ночи в них жуткая духота.

Внутренние ворота шириной метра три с половиной были приперты кольями, но не закрыты на засов — длинное сосновое бревно, стоявшее прислоненным к стене правой башни, с которой доносился тихий говор. Кто-то что-то рассказывал монотонно или молился. Я убрал гладкий, захватанный руками кол, который удерживал левую створку, шершавую, сухую. Она малость подалась наружу, приоткрывшись с тихим скрипом. Я присел, прислушался. Бубнёж наверху не умолкал. Медленно потянул створку еще немного на себя. Опять скрипнула, но тише. Подпер ее колом, чтобы не открылась больше, и протиснулся в щель. Внутри было темно, сухо и воняло навозом. Может быть, это запах принес я на подошве башмака. Двигаясь осторожно, переставляя ноги только после того, как убеждался, что впереди нет препятствий, прошел вдоль левой стены до внешних ворот. По пути не попалось ничего. Только возле ворот стояло несколько корзин с камнями того размера, которые обычно кидают со стен в штурмующих. Створки открывались наружу и были заперты на два толстых бруса. У правой стены стояли еще пять корзин с камнями. Не знаю, зачем они здесь. Может быть, чтобы не загораживали сторожевой ход или улицу. Так понимаю, эти ворота не завалили камнями и землей потому, что не боялись нападения с этой стороны и на тот случай, если мы ворвемся в город. Тогда Цидка и его окружение, кому хватит места на галерах, оставят на расправу полезных идиотов, поверивших им, и отправятся искать других таких же.

Я вышел из тоннеля, медленно прикрыл левую створку внутренних ворот, которая недовольно скрипнула, и подпер ее колом. На этот раз наверху насторожились. Я услышал, что, если смотреть со стороны моря, в левой башне по каменной лестнице спускаются люди, метнулся к ближней галере, лег на мягкую теплую землю возле ее пахнущего битумом борта, который обращен к валу. Вышли двое. У одного в руке был небольшой горящий факел. Держа копья наготове, подошли к воротам. Факелоносец ударил ногой правую створку, его спутник толкнул ее рукой. В тоннеле гулко отозвалось эхо. Воины обменялись, судя по веселым голосам, остроумными мнениями об эхе или своих страхах и вернулись в башню, потушив перед входом факел, повертев его в пыли.

Я медленно и плавно вернулся к неохраняемой башне. Когда поднимался по склону, ступал осторожно, чтобы не нарваться на ту же примету во второй раз. Зачем мне много денег⁈ Те, что есть, не успеваю тратить.

33

Синаххериб не сразу поверил в возможность того, что я предложил. Он привык, что города берутся после продолжительной осады, гигантских объемов земляных работ и с большими потерями среди воинов, не говоря уже о пленниках. Обычно невозмутимый шарр Ассирийской империи приказал рабу наполнить вином, захваченным в Сидоне, серебряную чашу и медленно осушил, глядя на меня поверх нее.

— Ты уверен, что сможешь сделать это? — с сомнением задал он вопрос.

— Никогда нельзя сбрасывать со счетов, что какая-нибудь случайность помешает, но, если не произойдет такое, должно получиться, — сказал я. — В худшем случае ты потеряешь пару сотен воинов, а враг намного больше.

— Ладно, я выделю тебе людей и отдам приказы туртанам, чтобы были готовы к ночному штурму, — решился Синаххериб, глядя на меня так, будто пытаюсь втюхать ему настойку для повышения потенции.

Сразу после захода солнца на стоянку галер наших союзников прибыли две сотни человек, которые несли свои доспехи и оружие, спрятанными в корзинах и свертках. Якобы доставили припасы морякам и задержались там. Вслед за ними пришел и я с десятком специально отобранных воинов, молодых и ловких. Я предупредил экипажи галер, что ночью могут пригодиться при нападении на город. Кто примет участие, у того будет шанс захватить богатейшие трофеи. Меня выслушали внимательно и согласились, потому что я говорил с ними от имени Синаххериба, которому лучше не перечить, однако нетрудно было догадаться, что сильно сомневаются, что будет нападение и уж тем более — трофеи. Как бы там ни было, все приготовились к бою, а некоторые даже спать не ложились, сидели у костров.

Первым ушел я с десятью «апостолами». Оставил их лежать на краю обрывистого склона неподалеку от внешней стороны городского вала и неохраняемой башни. Поднялся на стену с помощью «кошки» и тут же закрепил принесенный, толстый канат с мусингами, чтобы помощникам было легче последовать за мной, когда позову. Затем спустился внутрь города и прошел мимо галеры до ближней башни.

Дверь в нее была нараспашку. Внутри сильный запах сгоревшего оливкового масла, На нижнем ярусе стояли, как я понял, ощупав, высокие стопки пустых корзин, сплетенных из прутьев. На следующий вели каменные ступеньки. Это хорошо, потому что не скрипят, хотя иногда тихо шуршит пыль, ссыпающаяся непонятно откуда и почему. На втором ярусе лежали пучки стрел, очень много, свободным остался только проход к пролету на третий. Там чадила масляная лампа, освещая семерых спящих караульных. Храпел всего один и тот командир, судя по зрелым годам и висевшему рядом с нарами на колышке, вбитом в стену, чешуйчатому доспеху. Остальным было лет пятнадцать-шестнадцать. Предполагаю, что отправили их сюда потому, что опытные воины были нужнее на опасных участках. Я начал с ближнего и пошел против часовой стрелки к командиру. Умирали быстро, легко, не успев ни пожить, ни повоевать. Командир издал булькающий звук, словно собирался блевануть, но передумал, и затих.

Выше был сторожевой ход. Ни души. Голоса доносились с наблюдательной площадки. Говорили двое, причем слишком громко для находящихся на посту. Их не смущало, что могут не услышать приближение опасности. И не услышали. Они стояли внешней стенки парапета высотой по грудь. Один положил на него обе руки, на которые примостил подбородок, а второй стоял боком к нему, облокотившись на правую и подперев кулаком голову. Черные густые волосы были собраны в пучок над теменем. Видимо, рассказывал о своих подвигах, потому что тон был восхищенным. Я подождал, когда он закончит фразу, и всадил нож в большое затылочное отверстие. Смерть наступила мгновенно, однако тело еще пару секунд держалось вертикально. Этого мне хватило, чтобы сделать шаг ко второму, который уловил мое движение, не успев понять, что происходит. Нож вошел во впадинку ниже уха с большой оттопыренной раковиной. Часовой ойкнул звонко, попробовав отшатнуться и повернувшись ко мне передом. Я закрыл ему рот левой ладонью и нанес второй удар в район сердца. Еще один вскрик, на этот раз глухой, и тело, придерживаемое мной, бесшумно опустилось на деревянные доски настила. Я подождал, послушал. Вроде бы никто не обратил внимания на шум с этой башни. Как догадываюсь, болтали здесь постоянно и громко, поэтому соседи привыкли, не реагируют.

Я вернулся на пустую башню, тихим свистом позвал десятерых воинов. Они подошли тихо, забрались по канату на сторожевой ход, после чего проследовали за мной на зачищенную. Оставил их там, приказав прийти мне на помощь, если возле ворот начнется шум, а сам опять спустился в город, но на этот раз уже по каменной лестнице вдоль стены. Когда проходил мимо улицы, выходящей от центра к стене, в каком-то из дворов коротко гавкнула собака, как бы спрашивая: «Кто такой?». Я не ответил, хотя иногда дразню собак, лая в ответ точно так же и вгоняя их в непонятное.

Правая башня возле ворот была пуста. Темно, сухо и тихо, даже мыши не пищат. Я собирался зайти в левую, а потом передумал, поднялся до сторожевого хода и чуть не нарвался на часового, который спускался с верхней площадки. Он подошел к внутреннему парапету сторожевого хода, который был высотой до середины бедер, и начал довольно мощно отливать на вал. Дал часовому насладиться этим процессом. Зайдя сзади, убил одним ударом ножа, когда он колотил своим достоинством по кирпичам, стряхивая последние капли. Я подхватил мертвое тело и тихо опустил на теплые камни. После чего бесшумно поднялся на верхнюю площадку. Там спали двое и оба храпели. Начал с менее шумного. У него мягкая, шелковистая борода. В темноте не разглядишь, но предположил, что была еще и ухоженной.

В левой башне на третьем ярусе при тусклом свете масляной лампы, заправленной оливковым маслом, спали тринадцать человек: четыре тройки на широких нарах и пятый на узких. Посередине стоял прямоугольный стол, на котором два пустых глиняных кувшина и всего три чашки. Может быть, кто-то доставал свою. Командир был длинноват, почти с меня ростом, мускулист и живуч. Он долго дергался, не желая умирать, хватал меня за руку, закрывавшую рот, тихо хрипел, выпуская из перерезанного горла пузыри. В общем, намучился я с ним. Даже сделал перерыв, отдышался. В таких делах главное — спокойствие.

Закончив зачистку башен у ворот, вернулся на неохраняемую. Там меня уже заждались. Мне показалось, что, если бы задержался еще минут на десять, сдрыстнули бы. В отместку приказал им добираться по сторожевому ходу до ворот на четвереньках, якобы чтобы их не заметили, а сам пошел в полный рост, после того, как облачился в свои доспехи и вооружился саблей и луком, доставленными ими.

Обе створки внутренних ворот оказались скрипучими, но теперь это уже было неважно. Я принес из левой башни масляную лампу, в свете которой добрались до конца тоннеля, к внешним воротам. Оба бруса-запора были дубовыми, тяжелыми и расположенными высоко для мелких аборигенов. Видимо, корзины с камнями притащили сюда, чтобы вставить верхний. Его мы сняли в первую очередь, положив у стены тоннеля. Когда вытолкали из железных петель второй брус, обе створки приоткрылись немного наружу, заскрипев. Я успел схватить правую и еле удержал, такой тяжелой оказалась. Вторую придержал один из подчиненных.

— Принесите колья от наружных, подопрем, — тихо приказал я и отправил другого к берегу моря, чтобы шли на помощь две сотни, приведенные туда вечером, и экипажи галер, а также подали сигнал воинам, которые должны ждать напротив южной стены города.

Третьего оставил с масляной лампой у приоткрытых внешних ворот, чтобы служил маяком. С семью воинами вернулся к внутренним, заставив их перегородить пространство между башнями корзинами с камнями. Какое-никакое, а препятствие. Всё легче будет отбиваться.

— Здесь будем стоять, пока не прибудет подмога, — объяснил им нашу задачу.

Каждому обещано по десять шиклу золота, если дело выгорит. Такие деньги за ерунду не платят.

Время тянулось жутко долго. Вышла луна, высветила улицу, уходящую от ворот вглубь города и ту, что проходила мимо вала. По моим прикидкам, я бы трижды успел добежать до берега моря и вернуться, а потом еще и смотаться к юго-западному углу города и позвать оттуда дополнительные отряды. Их все не было. Правда, и враги не появлялись. Ашкелон тихо спал, не подозревая, что для кого-то эта ночь станет последней, а все остальные будут помнить ее до конца жизни.

Сперва послышались крики на башне справа от ворот. Там заметили приближающийся к воротам отряд, подняли тревогу. Часовой оттуда прибежал к нам, начал окликать сослуживцев. Он вышел из правой башни, увидел нас, принял за своих и что-то радостно крикнул. В этот момент его насквозь прошила стрела, выпущенная мной. Бедолага успел произнести еще одно слово, но уже с удивлением и болью, после чего рухнул навзничь.

Первыми прибыли две сотни, пришедшие со мной вечером к галерам. Тяжелых пехотинцев я построил перед воротами, став в центре первой шеренги, а лучников отправил на башни, чтобы поддерживали нас. За ними шумной толпой ввалились экипажи галер. Они все никак не могли поверить, что находятся внутри города. Разделил их на четыре отряда. Два меленьких послал зачищать башни, двумя побольше перегородил улицу, идущую вдоль вала по обе стороны от ворот, а сам вместе с сотней тяжелых пехотинцев выдвинулся вперед, перекрыв ту, что шла к центру города. В нашу сторону уже двигался большой отряд, освещая себе путь несколькими факелами.

— В первую очередь стрелять по тем, кто несет факела! — крикнул я лучникам на башнях.

Они тут же приступили к выполнению, за пару минут как бы выключив свет на улице. Идущие в нашу сторону враги остановились, принялись что-то орать. Наверное, сообщали, что свои, что идут на помощь. Им и в голову не приходило, что внутрь ворвались враги. Пока поняли это, лучники завалили несколько десятков человек. Остальные отступили, закрываясь щитами. Вернулись минут через десять, причем шагали решительно. Видать, дошло, что именно случилось. В это время позади нас уже был слышен топот сотен ног, приближавшийся к открытым воротам. Это подходили основные силы. Припозднились, конечно, но не критично.

Первую удар приняла моя сотня. Я определил, кто возглавляет вражеский отряд, и, чтобы сразиться с ним, поменялся местами с подчиненным. Это был громоздкий тип, наверное, очень сильный, но медленный. Он пытался угодить копьем в моего подчиненного справа, тыкая, как он думал, очень быстро. Во время очередной попытки я рубанул по древку, и оно сломалось, когда наконечник угодил в щит. Командир по инерции шагнул вперед и получил косой рассекающий удар саблей по правому плечевому суставу, выронив обломок копья. После чего мой сосед добил раненого, уколов кинжалом в район носа. Я в это время располовинил кожаный щит врага, напиравшего на меня, и следом рассек тело от левой ключицы влево вниз до позвоночника. Еще два взмаха — и два вражеских воина упали. Напор сразу ослаб, отважные филистимляне начали пятиться. Они в подметки не годились своим предкам из народов моря.

Позади меня послышался громкий шум: по тоннелю в город вваливалось большое подразделение. С радостными криками воины растекались влево-вправо, устремлялись по улицам за добычей.

— Вперед! — приказал я сотне, в которой сражался.

Мы пошли вслед за отступающими горожанами, давая им время удрать, что они и сделали. Пусть добегут до своих домов, выкинут оружие, спрячутся под подолы жен, а потом понаблюдают, как будут насиловать их дочерей. Зато останутся живы.

34

Синаххериб не стал казнить Цидку. Правитель Ашкелона не давал вассальную клятву, так что тяжкой вины за ним нет. Нежелание подчиниться шарру Ассирии без боя порицаемо, но не жестоко. Цидку и его приближенных вместе с семьями отправили в Южную Месопотамию, где будут руководить халдеями. Это тоже наказание, причем изощренное. Новым старым правителем города стал Шаррулудари, которого привезли в обозе. Он повторно поклялся служить верой и правдой, не щадя живота своего, и пообещал в течение года собрать задолженность по дани за четыре предыдущие и доставить в Ниневию.

Армия двинулась дальше на юг, принимая делегации с повинной из населенных пунктов мятежных территорий. Сравнительно быстрое падение Ашкелона, считавшегося неприступным, произвело сильное впечатление на колеблющихся. Желающих повторить его судьбу было мало, но все-таки имелись. Мятежники надеялись на помощь египетской армии, которая уже добралась до царства Иудея. В Египте правит сейчас кушитская династия. Куш — это одно из царств бывшей вассальной Нубии. Как это часто бывает, пассионарность растеклась по суперэтносу и сохранилась на окраинах, одна из которых взяла верховную власть в свои руки. Ближний Восток испокон веков зона влияния Египта. Видимо, и нынешний мятеж — дело рук агентов фараона. Не знаю, почему их власть нравится аборигенам больше, чем близких по крови ассирийских шарру. Может быть, чисто биологическая непереносимость одних семитов другими, как будет и между арабами и евреями. Внутривидовой отбор самый эмоциональный: сопли и вопли, логика отдыхает.

Узнав о приближении египетской армии, мы повернули к царству Иудея. Встретились в долине возле городка Альтакку. Точнее, по моему совету Синаххериб дождался там подхода противника, заодно подготовив поле боя. В египетской армии все еще главная ударная сила — колесницы. Никак не поверят, что время этого рода войск ушло. Впрочем, они очень успешны в войнах с пешими кочевниками, соседями Египта в Африке. Не учли, что здесь им будет противостоять самая сильная армия в нынешнее время. Таковой она стала, благодаря тому, что вобрала все самое прогрессивное в военном деле из существующего в нынешнее время. Плюс советы из будущего, полученные через меня. Правда, ассирийцы не догадываются, что у них есть такая опция, считают, что и сами с усами.

Сражение началось рано утром, пока не жарко. Обе армии выстроились каждая на своем краю долины. Между ними было около километра почти ровной местности, поросшей жиденькими кустиками и светло-коричневыми пятнами засохшей травы. Сейчас принято, что атакует тот, кто сильнее, а более слабый действует от обороны. Это уже стало морально-психологическим фактором, поэтому обе армии устремляются вперед почти одновременно. Мне пришлось долго объяснять Синаххерибу и его старшим командирам, что надо отдать это мнимое преимущество врагу. Поскольку я еще ни разу не подводил шарра Ассирии, со мной согласились.

Стоим мы, ждем нападения. Иудейско-египетская армия, подсознательно считавшая себя аутсайдером, чтобы избавиться от этой неприятной мысли, сразу попёрла в атаку. Впереди ехали, разгоняясь колесницы, легкие, запряженные двумя лошадьми и с двумя воинами, лучником и возничим. У нас перед фалангой из тяжелой пехоты в чешуйчатых доспехах, вооруженных копьями и кинжалами, стоят россыпью метатели камней и дротиков, а за ними лучники за стеной из высоченных легких щитов, сплетенных из тростника. Кавалерия на флангах. Позади в резерве два отряда тяжелых пехотинцев из гвардии правителя Ассирийской империи, который наблюдает, сидя на высоком кресле, установленном на тяжелую колесницу, запряженную четверкой отменных лошадей. Каждый раз, когда вижу их, возникает мысль, что место им — в моих табунах.

Я верхом на Буцефале нахожусь в первой шеренге конницы правого фланга. По мере того, как к нам со свистом, криками, ржанием, скрипом и грохотом колес приближаются вражеские колесницы, чувствую, как нарастает напряжение у тех, кто рядом со мной, а это далеко не новички. Самое трудное — это дождаться начала схватки. В голову лезут исключительно дурацкие мысли. Потом будешь занят, они испарятся, а по окончанию сражения и вовсе покажутся полной чушью. Я пытаюсь сплюнуть пыль, каким-то образом оказавшуюся на зубах и заскрипевшую. Не получается, потому что во рту пересохло. По моим прикидкам передние колесницы уже добрались до наших ловушек, но все еще катят вперед. Вдруг замечаю, как падает лошадь, утягивая за собой колесницу, из которой выпадает экипаж под колеса соседней, потом сразу несколько, и еще, и еще…

В нашем лагере надрывно воют трубы и гулко бьют барабаны. Фаланга, как бы пошатнувшись, начинает двигаться вперед. Она кажется монолитной, неразделимой на отдельных воинов, хотя легко различаю шлемы, по большей части полусферические, но хватает и островерхих. Лучники, прихватит щиты, убегают на фланги, а пращники и метатели дротиков мчатся к свалке из поломанных колесниц, чтобы расправиться с экипажами, пока не пришли в себя и к ним не доспела помощь.

— Вперед! — командую я в первую очередь себе и бью Буцефала шпорами в упругие бока.

Мое движение передается влево, вправо, назад. Всадники догоняют меня, скачут рядом, образуя кривоватую шеренгу. Краем глаза замечаю, что и левый фланг пошел в атаку. Мы огибаем поломанные колесницы и атакуем вражеских пехотинцев, которые бегут им на помощь, не держа строй. Буцефал сбивает одного бронированной грудью, а я колю пикой второго, попав под обрез шлема. Третий успевает в последнее мгновение поднять щит. Наконечник пики пробивает кожу и застревает в дереве. Я отбрасываю пику, выхватываю саблю. Не хочешь погибать от колотой раны, будешь рассечен — и делаю это, снеся пехотинцу голову в кожаном шлеме. Тут же четвертому укорачиваю по локоть руку, в которой он держит хопеш, намериваясь изувечить Буцефала. Я бью коня шпорами, заставляя прыгнуть вперед, сбить грудью еще одного вражеского воина, и сам работаю саблей вперед, направо и иногда, привстав на стременах, налево. Этим оружием у меня лучше получается.

Вроде бы пару минут назад возле меня была толчея, и вдруг она начала стремительно рассасываться. Во время боя я редко замечаю, когда вражеская армия ломается психологически, не до того. Действуешь на автомате, мозги отключаются. Чувствуешь только усталость в руке, которая становится все тяжелее, и болезненные или слишком звонкие удары. Несколько раз мне заехали по прозрачному забралу, удивившись, наверное, почему стекло не разлетелось вдребезги. По броне на теле и ногах попадало еще чаще. Обычно потом раздеваюсь, разглядываю синяки и пытаюсь вспомнить, когда и от кого заработал? Как бы много мне ни досталось, враги огребли больше, поняли, что не выиграют, и побежали. Проскакал за ними немного, чтобы не передумали, после чего развернулся, поехал искать свою пику. Не то, чтобы она мне была очень дорога, просто привык к ней.

Навстречу мне бежали наши воины, легкие и тяжелые пехотинцы, желающие, наверное, пограбить вражеский лагерь. Мне это уже неинтересно. Мои подчиненные соберут трофеи и выделят мне пять долей. Я попросил драгоценными камнями, золотом, серебром и, если вдруг попадутся, приличными жеребцами. Как-никак я мушаркишу. Моя главная обязанность — поставлять лошадей в ассирийскую армию.

35

Раньше иудеи делились на двенадцать колен по числу сыновей Иакова от двух жен и двух наложниц. Ученые утверждают, что в среднем после десяти поколений мужская линия исчезает, но это, видимо, у нормальных людей. Десять колен жили в царстве Исраэль на севере и два в царстве Иудея на юге. Шаррукин захватил первое и, поскольку оказали сопротивление, переселил в Месопотамию и приграничные регионы на севере своей империи. В итоге они ассимилируются, превратятся в ассирийцев. Второе стало его вассалом без боя и сохранилось до поры до времени. После разгрома возле Альтакку остатки иудейской армии разбежались по своим городам и заперлись там, надеясь отсидеться за стенами. Понимали, что им, как мятежникам, пощады не будет. Что с ними сделают, можно было увидеть на примере филистимлянских городов Альтакку и Тамну, решивших посопротивляться, или Екрона, сдавшегося без боя. В первых двух перебили и продали в рабство всех, а в последнем вкопали вокруг города колы и рассадили на них всю знать. Хитрозадые екронцы ответили своими задами за то, что захватили и выдали царю Иудеи своего правителя, ставленника ассирийцев по имени Пади. Сейчас он сидит в темнице города, который ассирийцы называли Уршалимму в честь бога вечерней зари и благополучия Шалимму, а иудеи — Ирдавид (Город Давида). Поскольку я бывал в этом населенном пункте в далеком будущем, догадался, что это Иерусалим.

Первой серьезной крепостью на нашем пути был город Лахиш, второй по величине в царстве Иудея. Он находился на холме и был защищен двумя стенами: внешней высотой метра четыре и внутренней около семи. Башни были только на второй, причем раза в полтора выше куртин, а возле каждых ворот по две по бокам и одна впереди у первой стены. Сложены из ноздреватого камня песчаника и не оштукатурены. Даже не шибко тренированный человек запросто заберется на низкую стену. Да и на высокую, если не испугается.

Ассирийцы окружили город и приступили к обычным осадным работам, благо помощников-рабов было вдосталь. Одни насыпали пандус к северной стене, где склон был пологий, другие выдалбливали пещеры под южной и западной стенами, чтобы потом разжечь костры и обрушить их. Песчаник хорошо выгорает и осыпается. Если с первой попытки не получится, можно расчистить пещеру во второй раз, забить дровами и соломой, полить оливковым маслом и еще раз поджечь.

Синаххериб тонко намекнул, что мне можно и в этом городе открыть ночью ворота. Объяснил ему, что не получится. Здесь условия другие. Лахишцы ждут нападения со всех сторон и часовые не забивают на свои обязанности, потому что еще не устали от осады. Может быть, позже.

Сперва я со своими подчиненными обследовал территорию в радиусе километров пятнадцати от города. Холмы здесь низкие. Горы начинаются восточнее и севернее. Почвы красные, характерные для карстовых ландшафтов из известняков. Содержат много железа, отсюда и название. Они легко впитывают и сохраняют воду, поэтому, несмотря на тонкий слой гумуса, сравнительно плодородны. Хороши для виноградников и садов, которые мы и увидели здесь в большом количестве. Многие фрукты уже созрели, а виноград вот-вот дойдет. Мы с Буцефалом обжирались ими. Конь даже морду начал воротить, когда угощал его чем-нибудь недостаточно сладким.

Возле города протекала речушка с таким же названием. Она сильно обмелела из-за жары, но в русле было несколько впадин. Возле некоторых росли небольшие деревья, по большей части фисташки, дававшие какую-никакую тень. Я ложился в такую впадину в тенечке и подолгу кайфовал, придерживаясь руками за камни, чтобы не сносило течение. Солнце палит вовсю, а тебе пофиг.

Через две недели и два дня был насыпан пандус до внутренней стены поверх нижней, и мы пошли на штурм. Рано утром были подожжены дрова в выдолбленных пещерах. Стена обрушилась только над одной у южной стены, что позволило ассирийцам атаковать с двух противоположных сторон.

Я помогал тем, что шли по пандусу. Расположившись на относительно безопасном расстоянии, обстреливал защитников города из лука дешевыми тростниковыми стрелами и костяными наконечниками. Выпущенные моим луком, они запросто пробивали кожаные доспехи, которые, в лучшем случае, были на вражеских воинах. Выбирал того, кто увлеченно, с азартом бьет из лука по осаждавшим и не следит за обстановкой, и поражал обычно с первой стрелы. При этом сам не расслаблялся, хотя на меня не обращали внимания. Рядом было много других целей.

Ассирийцы, закрывшись щитами, шли по пандусу толпой, перешагивая через убитых и раненых соратников, которыми займутся после победы. Сейчас нельзя останавливаться, терять время. Надо выбраться сперва на сторожевой ход, потом очистить башни, спуститься в город. Там ждет добыча, богатая, потому что в Лахиш сбежались иудеи со всей округи.

Когда на стенах не осталось защитников, прошелся по пандусу и я. Он был насыпан из камней, причем размер не имел значения. Что под руку попадало, то и кидали на кучу. Мне сразу вспомнилось, как в детстве лазил по новому террикону, не перегоревшему, не утрамбовавшемуся. Сторожевой ход был завален трупами горожан. Нынешние иудеи не так трусливы, какими станут их потомки, поэтому и не так богаты. Выдернул несколько своих стрел, испачканных кровью. Они немного длиннее тех, что используют ассирийские и местные лучники. Мне их делают на заказ, а не получаю от снабженцев.

Улицы в Лахишеу́же, чем в городах на севере империи. Планировка ближе к финикийской, чтобы было больше тени. В жарких странах быстро привыкаешь передвигаться так, чтобы меньше находиться под испепеляющими солнечными лучами. Закончилась тень на этой стороне улицы, переходишь на автомате на противоположную, даже если так увеличивается расстояние до цели. С развитием прогресса появится привычка заглядывать в большие торговые центры, где работают мощные кондиционеры. Потусуешься между прилавками, охладишься, заодно купишь что-нибудь абсолютно ненужное.

Я прошел к центру города, где была резиденция местного царька, который отгородился от своих подданных стеной пятиметровой высоты, и четыре храма: верховному богу Элю (шумерский Энлиль), его жене Ашер (Иштар) и их сыновьям Баалу и Яхве. Последний станет у иудеев единственным и безликим. Имя его будет разрешено произносить только первосвященнику всего раз в году в День искупления, когда Яхве подводит бухгалтерский учет содеянного каждым человеком за год. Какой народ, такой и бог. Пока что он один из многих, причем на второстепенных ролях и имеет идола. Как заведено у ассирийцев, все боги из храмов будут отправлены в Ниневию, где на них поставят печати или напишут имена своих, выполняющих такие же функции, и заставят служить победителю.

36

Я бывал в Иерусалиме на экскурсии. Меня в то время интересовали чисто исторические моменты. Это было не во время первого визита в Израиль, поэтому не удивили постоянные обыски и дурочки с винтовками, которые длиннее их самих. Новинкой был вертолет, который долго кружился над городом. Я приехал с английской группой, поэтому с удивлением узнал, что Стена плача называется так только по-русски, а на остальных языках Западная. Поразило количество арабов, назойливо торгующих всякой всячиной. Такое впечатление, что я в Хургаде или Шарм-эль-Шейхе. Как обычно, товар разложен с выдумкой, и порой конструкции удивительные. Евреи выманивали деньги неназойливо, но везде, где только можно.

Ирдавид конца восьмого века до нашей эры показался мне даже меньше того, что будут выдавать за него в двадцать первом нашей эры. Весь город можно обойти по периметру самое большее за полчаса. Правда, я не стал это делать потому, что могло прилететь с крепостных стен и башен, где стояли вооруженные горожане и от испуга орали что-то. Наверное, пытались убедить всех и в первую очередь самих себя, что крутые пацаны. Кстати, нынешним шестиметровым стенам и девятиметровым башням далеко до тех, которые я видел здесь в будущем. Впрочем, те будут построены османами в шестнадцатом веке. Город расположен на горе, не сильно выделяющейся на местности. Как по мне, соседняя была бы лучше в плане обороны, но на ней нет такого же источника, который доживет до двадцать первого века. Мне даже предложат пройтись по тоннелю, соединяющему его с бассейном, в котором скапливалась вода. Как утверждал гид, пробили ход как раз перед приходом ассирийской армии и именно из-за этого. Еще он сказал, что защитники города с божьей помощью выдержали осаду, победили врага, заплатив ему всего-то тридцать каккару (талантов) золота (более девятисот килограмм), восемьсот каккару серебра (более двадцати четырех тонн) и еще на сто каккару другими ценными товарами.

Когда мы осаждали Лахиш, Синаххериб отправил посла в Уршалимму к царю Изкияху. В город его не пустили. Наверное, боялись, что увидит слишком много. Тогда посол объявил волю правителя Ассирийской империи, стоя перед главными воротами. Говорил он на финикийском языке, понятном иудеям. Царь Изкияху потребовал, чтобы посол перешел на армейский, который бедные горожане не знают, но тот не послушал и поведал всем, кто стоял на башне и стенах, что будет с непокорными. Тогда жители города сделали вид, что не испугались, и прогнали посла. Скорее всего, были уверены, что ассирийцы не смогут захватить Лахиш.

Теперь вокруг города стояла вся ассирийская армия. С северной стороны насыпали пандус, а с трех других рыли подкопы под крепостные стены. Это была последняя сильная крепость мятежников. Если она падет, то остальные сдадутся без боя. Наши саперы знали это и работали, не покладая рук. Всем хотелось вернуться домой до холодов, которые уже на носу.

Синаххериб тоже устал воевать, поэтому позвал меня. Его шатер стоял на соседней горе, более высокой, с которой Уршалимму был, как на ладони. Четыре кольца тяжелых пехотинцев и конные патрули по десять человек в каждом обеспечивали покой и сон правителя. Это в придачу к тому, что шатер стоял почти в центре одного из лагерей нашей армии.

Меня встретил и проводил один из секретарей, по пути шепнувший, что Синаххериб не в духе. Он только что прогнал предсказателей, которые в Лахише пообещали, что Уршалимму сдастся, едва ассирийская армия встанет у городских стен. Идет вторая неделя осады…

Шарр Ассирии полулежал на деревянной кровати, обложенный подушками со всех сторон. Ему уже за сорок. По нынешним меркам старик. Два раба-нубийца машут опахалами из белых страусовых перьев и еще два стоят чуть дальше от кровати, готовые выполнить любой приказ господина. Рядом с ней столик с тремя серебряными чашами с яблоками, грушами и смоквами (инжиром) и кувшином с финиковой бражкой. Ее готовят из отборных плодов, которые везут в обозе на отдельной арбе.

Синаххериб показал жестом, чтобы рабы наполнили две чаши и одну дали мне, и спросил:

— Уршалимму можно захватить внезапно, как Ашкелон?

Я отпил бражки и задал встречный вопрос:

— Тебе обязательно его захватить или достаточно того, что вернется в ярмо и заплатит большой выкуп, допустим, тридцать каккару золота и восемьсот каккару серебра?

— Если бы это было начало похода, то лучше захватить Уршалимму и перебить предателей, но сейчас я, пожалуй, соглашусь и на большой выкуп, — ответил он и усомнился: — Только откуда у них столько драгоценных металлов⁈

— В городе находится главный храм их народа. Туда приносили дары из всех иудейских городов, — проинформировал я.

— Мой отец рассказывал, как захватил такой же храм в царстве Урарту! — радостно вспомнил правитель Ассирийской империи.

— А тебе даже захватывать не придется, сами принесут, — пообещал я.

— И как ты заставишь их это сделать? — с сомнением спросил он.

— Мы сделаем это вместе, — сказал я. — Утром ты объявишь, что во сне к тебе явился иудейский бог Яхве и предложил снять осаду в обмен на тридцать каккару золота, восемьсот каккару серебра и сто каккару пряностями и благовониями. Затем отправишь посла в Уршалимму, чтобы сообщил горожанам о твоем сне на финикийском языке. Чем больше их услышит эту новость, тем лучше.

— И что будет дальше? — с нездоровым любопытством поинтересовался Синаххериб и задержал чашу с финиковой бражкой у рта, ожидая мой ответ.

— То, что сказал бог Яхве, — ухмыльнувшись, произнес я и отпил из своей сладковатый напиток, к которому уже начал привыкать. — Тебе останется только подождать, когда иудеи выполнят его волю.

37

С южной стороны склон горы, на которой расположен Урдавид, он же Уршалимму, он же Иерусалим, самый крутой, поэтому там самые малочисленные караулы, но они есть и службу пока несут более-менее исправно. Из нарушений устава разве что разговоры от скуки или чтобы не заснуть. Это помогает мне ориентироваться в темноте. Одетый во все черное и в маске, я с помощью «кошки» забрался на стену. На сторожевом ходе пусто. Эта куртина длиной метров тридцать пять, и днем на середине нес службу часовой. Сейчас нет никого. Видимо, торчать в темноте одному страшновато, поэтому переместился в башню, где болтает с тремя сослуживцами. Ползком я пересекаю сторожевой ход шириной метра три с половиной, спускаюсь в город без помощи спецсредств. Внутренняя сторона крепостной стены выложена небрежнее, чем внешняя. Между камнями выемки, некоторые выступают или сильно углублены. Внизу тихо и пусто. Нет, блымнула зеленоватыми глазами кошка и отправилась дальше по своим делам. Ей осада фиолетова и параллельна. Мышей мы точно не отнимем у нее.

Обратил внимание, что у нынешних семитов много кошек и очень мало собак, а в будущем и вовсе станут грязными животными, к которым западло прикасаться. Не знаю, почему. Собак в основном держат люди других национальностей, чаще хетты. У кочевников-семитов встречаются, особенно у тех, что пасут баранов. Таких мало в южных регионах, примыкающих к пустыням. Тут чаще держат верблюдов, за которыми не надо гоняться и которые сами за себя могут постоять против тех, с кем справится собака. Может быть, не любят этих животных, потому что прокормить нелегко, а проку, вроде бы, мало, что для жадных иудеев важная причина; может быть, таким способом отрекаются от предков-кочевников; может быть, у них просто психологическая несовместимость с верными, преданными. Другое дело кошка, которая сама по себе, действует строго из личных корыстных побуждений, и тратиться на нее не надо, разве что порой кинешь объедки со стола.

Я перемещаюсь в рваном ритме, плавно и бесшумно. Я не человек, я бестелесный злой дух, привидение, я нечистая сила, от которой надо держаться подальше. Стараюсь не отходить далеко от стены, возле которой стоят арбы, пустые и нагруженные досками, корзинами с камнями или пучками стрел и просто кучи булыжников или штабеля бревен. За ними можно спрятаться, переждать. Впрочем, пока никто не повстречался мне. Только слышу голоса на верхних площадках башен и храп внутри них.

Напротив третьей башни на моем пути поворачиваю вглубь города. Улицы узкие и кривые. Воняет навозом и бедностью. Я постоянно останавливаюсь и прислушиваюсь. Если кто-то будет идти навстречу, придется отступать до перекрестка или карабкаться на крышу дома, что может разбудить жильцов. Внизу лучше слышат, что происходит этажом выше, чем наверху, что делают в помещениях. Ближе к центру улица становится раза в два шире и вонь сменяется на приятные ароматы мирры и ладана. Сейчас эти смолы используют не только во время религиозных обрядов, а и в быту, кому такое удовольствие по карману.

Как я узнал от пленников, храм бога Яхве стоит на углу улицы, по которой я вышел на центральную площадь города. Он не самый большой, но при царе Изкияху стал главным. Вход смотрит на восток. Двери нет, потому что внутри ничего ценного, только идол из красного дерева высотой метра три у дальней стены. Все остальное хранится в других помещениях, где живут жрецы и их слуги и рабы. В ассирийских храмах масляные лампы горят круглосуточно. Если какая-нибудь потухнет, это считается дурным предзнаменованием. В иудейских не горят никогда, разве что придут ночью со своей. Ночью в храмах никого не бывает, а днем и так видно. Нечего масло зря тратить.

Я прикидываю, где будут лучи восходящего солнца, когда поднимется выше городских строений. Особая точность не нужна, лишь бы ультрафиолетовые лучи попали на то место, которое я выбрал, не слишком поздно, пока не затопчут мою инсталляцию. Шляясь от скуки в окрестностях Лахиша, я поиграл в геолога и случайно нашел минерал виллемит (ортосиликат цинка) желтовато-белого цвета. Ювелирная ценность низкая, потому что хрупкий. Мог бы использоваться для промышленного получения цинка, но встречается слишком редко. Мне много не надо. Прихватил с собой, чтобы дома получить латунь, а пригодился минерал для другого дела. При попадании на него коротковолновых ультрафиолетовых лучей начинает светиться или, выражаясь по-научному, люминесцирует светло-зеленым светом. Я растер его днем в порошок, половину которого и насыпал на полу храма бога Яхве в виде трех букв финикийского алфавита, которым пользуются иудеи. В нем двадцать две буквы. Все согласные. Гласные подразумеваются по смыслу. Мои три согласные обозначали слово «заплати».

После чего я двинулся в обратную сторону. В это время появилась луна, стало светлее. В узкой части улицы дорогу мне перебежала кошка. Ночью они все серые, но эта, видимо, была черной.

Я наткнулся на патруль на перекрестке. Впереди шел долговязый воин с факелом, а за ним две пары, вооруженные копьями и кинжалами, но без щитов. Услышал их заранее, поэтому встал в проем в дувале, где была дверь в дом. Понадеялся, что пройдут дальше, а они остановились на перекрестке и начали решать, куда идти дальше: факельщик предлагал прямо, кто-то со скрипучим голосом — направо, в мою сторону, кто-то с занудным — вернуться. Во втором случае мне придется пробежаться, потому что заметят сразу. Я поддерживал факельщика предлагавшего оптимальный вариант для меня, и готовился к рывку по кривой улице. Победил третий. Я сразу вспомнил слова одной своей знакомой из двадцатого века, женщины битой во всех смыслах слова, что проще дать зануде, чем отказать ему.

Подождав, когда они удаляться от перекрестка, я вышел на него. Мне желательно было в ту же сторону, куда шагали они, но это стрёмный вариант. Я решил рвануть через стену прямо здесь. На той стороне ее можно передвигаться спокойно. На башне не спали, переговаривались с издевкой о патруле, прошедшем внизу. Как я понял, в нем служили обеспеченные горожане, которые за ночь делали всего пару коротких ходок, после чего спали в караульном помещении. Видимо, зануда решил, что на эту ночь они выполнили свои обязанности, и остальные четверо патрульных согласились с ним. Их лень избавила меня от многих проблем.

По внутренней стороне стены я поднялся без специальных средств. Перевалив через парапет, ползком одолел сторожевой ход поперек, залег у зубцов, доставая веревку без мусингов.

— Там кто-то есть, — послышалось на башне.

— Где? — спросил другой голос.

— Вон там, — ответил первый. — Видишь, что-то темное лежит?

— Наверное, кошка, — предположил другой.

— Такая большая⁈ — удивился первый и предложил: — Пойдем посмотрим?

— Иди сам, — ответили ему.

Я не стал ждать, придет или нет, привязал один конец веревки к ремню на поясе, второй завел вокруг зубца, протиснулся между ним и соседним и быстро спустился, потравливая ее, зажатую в руках, и отталкиваясь от стены ногами. Из-за спешки немного обжег ладони. Внизу залег в выемке на склоне, отвязал и смотал веревку и взял пеленги на приметные ориентиры, определив свое место. Если первая попытка окажется неудачной, завтра придется повторить. Порошка хватит еще на один раз. Дальше придется придумывать что-то другое вплоть до захвата ворот.

38

Утром Абая с трудом растолкал меня. Лицо у юноши было перепуганное. За его спиной стояли в доспехах и с щитами и оружием три воина из личной охраны правителя Ассирийской империи. Обычно так приходят за тем, кто прокозлился.

— Синаххериб приказал срочно доставить тебя к нему, — властно произнес средний, видимо, старший, слишком упитанный для такой службы.

Вины за мной, вроде бы, никакой нет, но у тиранов свои критерии ее, причем подвижные. Что вчера было хорошо, сегодня становится плохо, а завтра еще хуже или наоборот. Я сделал вид, что ничего необычного не произошло, приказал Абае слить мне воду из кувшина, чтобы умылся, а затем переоделся в чистую тунику, незаметно зарядив в нее тонкую острую стальную спицу, которую можно использовать в разных целях, по ситуации.

— Поторопись! — прикрикнул старший караула.

Я закончил переодевания, шепотом дал указания рабу, что делать, если вдруг не вернусь, отправился к шатру Синаххериба. Мои подчиненные из кавалерии правого крыла с удивлением смотрели, как меня конвоируют три воина. Тоже, наверное, решают ребус, чем я провинился и кто меня заменит?

Улыбка пожилого секретаря, который вышел из шатра шарра Ассирии, чтобы проводить меня к нему, немного успокоила, поэтому спросил шепотом:

— Что случилось?

— Приходили послы из города с предложением выкупа, — радостно прошептал он.

Правитель Ассирийской империи сидел на троне в благодушном настроении. Два чернокожих раба-нубийца в коротких набедренных повязках гоняли теплый воздух над его головой. Еще два ждали приказов. Четыре писца сидели каждый за своим столиком, на которых лежали недавно слепленные, глиняные таблички и тростниковые палочки для письма.

Жестом позволив мне присесть на что-то типа кушетки, Синаххериб нетерпеливо спросил:

— Рассказывай, как ты заставил Изкияху заплатить выкуп?

Значит, холуи приняли его чрезмерное любопытство за недовольство и приказали доставить меня под охраной. Услужливый дурак опаснее врага.

— Очень просто: на полу в храме Яхве написал, чтобы он сделал это, — ответил я.

— И всё⁈ — не поверил шарр Ассирии.

— Да, — подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

Мало ли, вдруг мне придется подсказать и Синаххерибу умный, по моему мнению, поступок?

— Трудно было незаметно добраться до храма и еще труднее вернуться назад живым и невредимым, — добавил я.

— Это понятно, — разочарованно произнес он.

Видимо, надеялся услышать невероятную историю. После того, что ему заливают шарлатаны разных мастей, все эти предсказатели будущего и заодно прошлого, толкователи снов и примет, астрологи и просто профессиональные вруны, любой мой рассказ будет выглядеть блёклым. К тому же, образования и ума у правителя Ассирийской империи не хватит на то, чтобы понять, что такое люминесценция, не говоря уже об ультрафиолетовых лучах.

— Первый каккару золота получишь ты! — торжественно пообещал Синаххериб.

Наверное, я получил бы больше, если бы поведал что-нибудь невероятное, но мне и этого хватит с лихвой, чтобы всю оставшуюся жизнь ничего не делать.

Иудеям дали две недели срока на сбор откупа и дани за четыре предыдущие года. Выпущен был из тюрьмы Пади, царь Екрона, которому за верность вернули трон и добавили городов, отнятых у царства Иудея. Заодно по несколько населенных пунктов досталось Метинги, царю Ашдода, и Циллибелу, царю Газы. Еще один мятеж — и от Иудеи ничего не останется.

Пока мы ждали выкуп, прибыли послы из Напата, нынешней столицы Египта, от фараона Шабака. После разгрома объединенной армии мятежников возле Альтакку, Синаххериб послал небольшую армию в сторону Египта. Конница должна была преследовать удирающих врагов, а пехота захватывать и уничтожать населенные пункты, нанося экономический ущерб. Эта армия добралась до первой египетской крепости Пер Амун, расположенной на восточном краю дельты Нила, и осадила ее, начала насыпать пандус для штурма. Вражеская армия была разгромлена, местное ополчение ждало окончания паводка и начала посевной. Воевать было некому. Наверное, поэтому фараон Шабака прислал послов, предлагая мир и дружбу. Единственным его условием было снятие осады с Пер Амуна. Взамен клялся больше никогда не помогать мятежным городам. Не думаю, что Синаххериб поверил фараону, но Египет не интересовал его. Удержать бы, что есть. Разведка донесла, что в Вавилоне опять мутят, ведут переговоры с Эламом. Был подписан предварительный мирный договор с фараоном Шабакой. В Пер Амун поскакал гонец с приказом действующей там армии следовать ускоренным маршем к Уршалимму. Мы дождемся ее и вместе отправимся по домам.

39

С таким количеством золота, сколько у меня, жить не в центре города, вдали от резиденции шакну и казарм, становится опасно. Евнух Базум с радостью уступил мне полуразрушенные строения, расположенные на большом участке неподалеку от центральной площади. Там раньше обитали родственники предыдущего шакну, поднявшего мятеж против ассирийцев. Он жил, так сказать, в служебных помещениях, которые трогать нельзя, а вот дома его родственников и холуев разграбили и разрушили. Ранее никто не хотел их брать, потому что надо было основательно вложиться в ремонт.

Мне это было по плечу, точнее, по кожаным мешкам, в каждом из которых по десять манну золота. Синаххериб сдержал слово и после получения первой части выкупа один каккару отстегнул мне. Воины получили в награду серебряные шиклу. Не хватало арб, чтобы вывезти все награбленное во время похода, поэтому шарр Ассирии щедро наградил всех. Пусть несут, как хотят, то, что он и так выкинул бы, и хвалят своего правителя.

Новый дом сделал двухэтажным. Такие уже встречаются в Ассирии, а в больших городах даже трех-, и четырехэтажки, хоть и редко. Особенностью моего был обогрев с помощью дымовых труб, проходящих через почти все помещения, и лестница на крышу с высоким парапетом, чтобы летом спать там, а не в духоте. Вдобавок двор был разделен на две части. В первой жили рабы и находились служебные помещения: кухня, склады и кладовые, отдельные туалеты для господ и прислуги, помывочная-прачечная, колодец, конюшня на четыре стойла и четыре места для трех лошаков и их матери-ослихи, сеновал, винный погреб, «вертикальная» ветряная мельница более высокая и с лопастями шире, чем в старом доме. Во второй жила в двухэтажном доме моя семья и находился небольшой сад: инжир, яблоня, груша и часть пространства, на которое не падала тень от зданий, закрывал навес из жердей для винограда, посаженного весной. Через два-три года он разрастется и защитит от солнца большую часть двора, а через пять лет я буду между делами срывать свисающие сверху гроздья и кушать синевато-черные кисловато-сладкие сочные ягоды.

Перед началом холодного сезона я засеял пшеницей свои, изрядно удобренные поля. Мне теперь надо много соломы, потому что табунов становится больше. Я самый крупный конезаводчик в провинции. Жеребцов подросших дрессирую и продаю армии или, если не вышли статью и умом, на сторону, а кобылиц перевожу в другие табуны, чтобы кровосмешения не было.

К холодам Шева родила очередного ребенка, девочку. С одной стороны радоваться надо, потому что у меня на одну рабыню стало больше, а с другой в голову лезет мысль, что главная моя задача — помочь ей расплодиться. Времена сейчас бурные. Ветра перемен дуют, не уставая и со всех сторон. Сегодня рабыня, а завтра госпожа, и наоборот.

Ашму посмотрела на нее и решилась завести второго ребенка. Отговаривать не стал. Она вправе рисковать своей жизнью. Сын Табарна уже подрос немного, начал проявлять интерес к оружию. Может быть, именно в этом и была причина ее желания заиметь еще одного ребенка, потому что первенцу еще нужна, конечно, но уже не очень, как он считает.

Весной собрал очень хороший урожай зерновых. На одном поле получил около семнадцати центнеров с гектара, а в среднем около пятнадцати. Для этих мест небывалые цифры. Нескромно подумал, что моей пшеницы хватит на прокорм всего Халеба. Так этот или нет, но цены на зерно в городе обрушил основательно. Многие владельцы полей поглядывали на меня со злостью. Не будь я чиновником, грохнули бы по-тихому. Когда началось половодье и уровень воды в нашей несчастной речушке поднялся метра на полтора, из причала отошли несколько барж, нагруженных пшеницей. Повезли ее в города в среднем течении Евфрата, в том числе в Вавилон. Там, говорят, цены на любые продукты очень высокие. Горожане боялись, что Синаххериб на обратном пути из Иудеи заглянет к ним, чтобы призвать к порядку, и многие не стали засевать поля. Все равно армия вытопчет или кони съедят. Оказалось, что зря перестраховывались. Армия и кони прибудут только в теплое время года.

40

Последний пес при дворе, как о Белибни, шакканакку Вавилона, отзывался Синаххериб, решил доказать, что он более значимая фигура. Сам ли додумался или кто-то нашептал сделать так, не знаю. Предполагаю второй вариант. Ничтожество нуждается в насосе, который бы постоянно накачивал его самомнение. Лучше всего это получается у жен. Говорят, у него вавилонянка, а это диагноз сродни мании величия. Каждая считает себя самой-самой. Если ставить диагноз по количеству косметики на лице и теле и расходу духов и прочих ароматизаторов, так оно и есть. По крайней мере, именно по этим признакам я догадываюсь, что дама выросла в Вавилоне.

Как рассказал прискакавший к нам гонец, разведка правителя Ассирийской империи перехватила послание от эламского суккаль-маха Халлутушиншушинака или, как коротко называли ассирийцы, Халушу, который обещал сразу после половодья направить войска в Вавилон, помочь Белибни утвердиться на троне. Синаххериб решил опередить врагов и объявил сбор армии. Пригласил отдельно и меня. Шакну Базуму приказывалось обеспечить баржами и лодками отряд из Халеба, чтобы воины вместе с лошадьми и обозом смогли сплавиться по Евфрату до Сиппара и там присоединиться к основным силам. Евнух чуть не зарыдал, услышав, что ему надо сделать. С организаторскими способностями у него не очень. Это не взятки брать. Надо уметь еще и прибавлять и умножать.

Наверное, шакну Базум не справился бы, если бы я не помог. На те баржи и лодки, которые имелись у жителей Халеба, погрузили снабжение и инвентарь с небольшой охраной и отправили первыми. Конница и пехота собственным ходом добралась до впадения реки Бел в Евфрат, где нас уже поджидали хозяева других плавсредств любых размеров, которые приплыли туда, благодаря разосланным мной гонцам, пообещавшим хорошую оплату. Деньги выделил город Халеб, то есть в этом году шакну Базум украдет намного меньше. В баржи погрузили лошадей и мулов, на которых перевозили снабжение, и часть всадников. Остальные и пехота отправились на лодках. Было тесно, зато делать ничего не надо. Можно даже не грести, потому что скорость течения более семи километров в час, и плыть день и ночь. Впрочем, в темное время суток мы приставали к берегу и отдыхали от ничегонеделанья.

Через полторы недели мы были на месте — севернее города Сиппар. Там уже находились отряды из других провинций, расположенных ниже по течению Евфрата. Поскольку город входил в царство Вавилония, вели себя, как на вражеской территории, разбив лагеря прямо на полях и в садах. Земля уже подсохла после разлива реки, появилось много зеленой травы на радость нашим лошадям и мулам. Я был старшим из командиров, поэтому принял меры, чтобы вавилоняне не напали на нас внезапно. Конные дозоры следили за городом с утра до вечера. В Сиппаре жители сидели за крепостными стенами и, как передали мне, ждали прибытия Синаххериба, чтобы сразу сдаться. Традиция у них такая испокон веку. В Вавилоне жизнь текла, как обычно, ни паники, ни суеты, будто не знали, что на них идет ассирийская армия. Тоже, наверное, традиция. Я приказал конным дозорам пока не нападать на горожан, не создавать повод для войны. Мне неведомы планы Синаххериба. Предполагаю, что и ему самому тоже. Будет действовать по ситуации.

Основные силы ассирийской армии прибыли к Сиппару через шесть дней. Они сплавились до реке Тигр до Акшака, откуда пехота продолжила путь в баржах, которые тянули волы, по каналу, ведущему к реке Евфрат, а конница своим ходом вдоль него. Шарра Ассирии везли на большой галере со всеми удобствами. Судя по бодрому виду, он втянулся в ежегодные военные походы.

В нашем лагере его встречали послы из Сиппара, которые заявили, что ни сном, ни духом не в теме, чем прогневили своего правителя, что Билибни подчиняются чисто номинально, ограничиваясь ежегодной отправкой налогов. В ответ им зачитали список из почти двух десятков богатых жителей города, замешанных в сговоре с шакканакку Вавилона. Синаххериб потребовал их выдачи вместе с семьями и всем движимым имуществом. Им сохранят жизнь, отобрав ценности и отправив на новое место жительства в Ашкелон. Иначе начнется осада, и в результате ее на берегу Средиземного моря окажутся все, кто уцелеет. Пока что мало кто рвется жить на курорте и даже понятия такого нет (дикие люди!), поэтому послы сразу согласились. На следующее утро все указанные в списке нарушители «конституционного порядка» были доставлены в лагерь ассирийской армии. Там их общипали, погрузили на одну из освободившихся барж и под конвоем отправили вверх по реке Евфрат до пересечения ее с караванным путем, ведущим в том числе и в Ашкелон. Сиппар стал отдельной административной единицей, которой отныне будет управлять шакну из евнухов, назначенный Синаххерибом.

После этого армия отправилась к Вавилону. Снабжение, пехота и саперы плыли на баржах и лодках, кавалерия скакала по берегу, обирая попавшиеся по пути населенные пункты. Всадники выгребали зерно нового урожая и оставляли лошадей пастись ночью на засеянных полях, где уже появились всходы. В холодное время года здесь будет голодно и кто-то умрет только потому, что какому-то придурку взбрело в голову, что он может быть независимым правителем.

Спокойствие вавилонян объяснялось очень просто. В одном переходе от города нас встретила делегация из знатных горожан, передавшая из рук в руки своего шакканакку Билибни вместе с его женой и двумя малолетними детьми. Старшим, видимо, позволили сбежать. У меня есть подозрение, что притащили их сюда именно те, кто громче всех убеждал отложиться от Ассирии. Это один из способов расправиться с неугодным правителем. Все члены семьи теперь уже бывшего шакканакку Вавилона одеты в простенькие и не подпоясанные туники. Ни косметики, ни духов. Более того, волосы непричесанные, как мне показалось, специально взлохмаченные. Семейство дружно бухнулось на колени, припало губами к стопам Синаххериба, обутым в коричневые кожаные сандалии с золотыми шариками на концах завязок, умоляя простить их, неразумных. Убедившись в том, что Билибни так и остался последним псом на дворе хозяина, по глупости облаявшим своего благодетеля, шарр Ассирии помиловал его, отправив вместе с поддержавшими мятеж семьями вавилонян в Ашкелон. Теперь я понял, почему в двадцать первом веке в этом средиземноморском городе будет жить так много гаденьких людишек, что даже израильтяне будут называть его тухлыми задворками страны. Кстати, именно там осядет больше всего эмигрантов из СССР. Подобное к подобному…

3

41

Новым шакканакку Вавилона стал Ашшурнадиншуми, старший сын Синаххериба, имевший титул мару решту (превосходный (первородный) сын), то есть наследник престола. Он сын от первой жены-вавилонянки и связан родством с местными элитами. Ашшурнадиншуми тридцать лет. Полный, малоподвижный, сонный, прожорливый. Если бы лень смогла материализоваться, то приняла бы именно такую форму. При этом умеет нравиться отцу, но только ему. О наследнике не принято говорить плохо, зато никто не мешает говорить хорошо, а вот с этим как раз проблемы. Я ни от кого не слышал лестный отзыв о Ашшурнадиншуми, произнесенный за его спиной. В глаза — да, льют елей, не стесняясь, как это и заведено в тираниях, что восточных, что западных.

Оставив старшего сына рулить Вавилоном, Синаххериб повел армию в южную Месопотамию, чтобы усмирить халдейских вождей, которые не подчинялись никому. Этот полукочевой народ состоял из шести племен: бит-якин, бит-дакури, бит-адини, бит-амукани, бит-шаалли и бит-шилини. Первое сейчас считает себя «царским», а второе является самым многолюдным. В свое время они были разгромлены ассирийцами и обложены данью. Ведут полукочевой образ жизни на обоих берегах рек Тигр и Евфрат, но большая часть проживает между ними, то есть на территории когда-то созданного мной Приморья. Городов в принятом сейчас смысле слова у них нет, но есть места, где они пережидают половодье. Это поселения на возвышенности, обнесенные высоким валом. Верхушка бит-якини умудрилась захватить власть в нескольких городах Двуречья, включая Вавилон, но большая часть их соплеменников продолжает пасти баранов. Именно это племя и было нашей главной целью. Правит им Мардукаплаидин, сбежавший после моей газовой атаки к своим родичам. Второй, ставшей в силу географии первой — бит-дакури во главе с царьком Мушезибмардуком, которого ассирийцы презрительно называли Шузубу-халдей, что можно перевести, как Грязный (Вшивый) халдей.

У него хватило наглости дать бой ассирийской армии. Вполне возможно, что сделал это от безысходности. Его племя оказалось прижатым к болотистой местности. После окончания половодья прошло мало времени, не все затопленные участки высохли, а наша конница передвигалась быстрее, чем отары баранов. Каждый день мы, убив немногочисленных пастухов, захватывали сотни голов, которые тут же распределялись между воинами и запекались вечером.

Сражение состоялось рано утром на почти ровном участке полупустыни, покрытой после половодья островками зеленой травы. Буцефал имел возможность щипать ее, поскольку мы были в первой шеренге. Выбрав ту, до которой дотягивался, делал как бы незаметно полшага, смещаясь вперед, потом еще и еще. В итоге мои подчиненные подтягивались, подравнявшись, или это их лошади следовали примеру моей, и мы оказались немного впереди фаланги из тяжелых пехотинцев. Между нами и ими был просвет шириной метров тридцать. Именно по нему и проехали, сильно тарахтя колесами, наши колесницы, выдвинувшись в первую линию. Они большие, тяжелые, запряженные шестерками лошадей: две в ярме и две по бокам пристяжные. Все в кожаной броне спереди. Экипаж три человека: возница с щитом, прикрывающий заодно и лучника, и копейщик.

Халдеев было тысяч семь — почти в два раза меньше, чем ассирийцев. Строй держали плохо. Большую часть их армии составляла легкая пехота: пращники и немного лучников. Кавалеристов всего пара сотен. Скорее всего, это их знать. Не понимаю, как они умудрились оккупировать Приморье. Ведь я оставил такую сильную армию. Тех, что стояли напротив нас, я бы смял в два раза меньшими силами. Наверное, добились своего не мытьем, так катаньем. Сперва потихоньку выдавили предыдущих кочевников, а потом захватили, пользуясь временным ослаблением то одного, то другого города в результате войн с внешними врагами и особенно внутренними. Наверняка их нанимали во время смут, а измотав друг друга, сами оказались в услужении у кочевников.

Заревели наши трубы, загудели барабаны. Вся ассирийская армия пошла в атаку. Первыми, набирая скорость, покатили колесницы. Во время предыдущих сражений они оставались в резерве, подключаясь для преследования убегающих врагов. Наверное, против кочевников колесницы были самое то. Согласно приказу, мы отпустили их вперед метров на триста, после чего поскакали сами, быстро набирая скорость, догоняя их.

Видать, халдеи сильно пугались вида несущихся на них лошадей. В боях приобрели этот страх или врожденный, не буду гадать. Он есть — и ассирийцы об этом знают и используют. Вражеская легкая пехота, метнув всего по паре камней с дальней дистанции, убежала за спины копейщиков, которые тоже дрогнули, подались назад. Колесницы с разгона врезались в их строй, раскидывая в стороны людей. «Окучили» вражескую армию почти во всю ее ширину. Экипажи вступили в бой.

Тут подоспела кавалерия левого и правого крыла и каждая ударила в ближний вражеский фланг. Я заколол пикой удирающего пращника, который замешкался. После чего Буцефал сбил с ног двух копейщиков, не успевших повернуться к нам и закрыться щитами. Еще одному я попал трехгранным наконечником слева в загорелую, темно-коричневую шею, поросшую черными курчавыми волосами. Следующему — в левый глаз, когда он опустил немного щит, чтобы посмотреть, где я. Затем колол, не шибко выцеливая и часто попадая в шлемы. Они у халдеев, за редчайшим исключением, кожаные на металлическом каркасе. Даже когда попадал в пластину, наконечник соскальзывал с нее, пробивал кожу и добирался до бестолковки. Удар в таком случае получался не смертельный, но очень болезненный и резко снижающий боевой дух.

Рядом заорали, врубаясь во вражеские ряды, наши тяжелые пехотинцы, наконец-то добежавшие. Напор их был так силен, что плотная сбитая толпа халдеев передо мной, качнулась назад. Импульс оказался заразительным — последние шеренги развернулись и побежали, а за ними и остальные, кто смог оторваться от врага. Я заколол пикой несколько беглецов, стараясь попасть между седьмым шейным позвонком и первым грудным. Иногда получалось, и у халдея тут же заплетались ноги, или последнее случалось при промахе. Как бы то ни было, развлечение быстро надоело мне, придержал коня. Пусть молодые и азартные гоняются за трусливыми вояками. В моем возрасте это уже скучно.

42

Шузубу-халдей сбежал вместе со своей свитой. Как только исход сражения стал ясен, все вражеские всадники дали дёру. Догнать мы не смогли. Перебив большую часть воинов племени бит-дакури и пленив несколько сотен, ассирийская армия пошла вслед за сбежавшими. Они рванули к поселениям бит-якин, куда и нам надо было. Там наш главный враг — Мардукаплаидин, ловкий и трусливый интриган. У меня даже появилось предположение, что халдеи захватывали города Приморья не силой, а коварством, подлыми многоходовками. Подтверждение этому то, что Мардукаплаидин дважды без боя становился шакканакку Вавилона. Для захвата такого большого города у него просто не было армии. Значит, сумел насвистеть горожанам так сладко, что поверили и сдались. Недаром халдеи станут астрологами и предсказателями, умеющими вешать лапшу на уши лохам. Видимо, психотип у этноса мошеннический — интуитивно-этические экстраверты.

От четырех других халдейских племен прибыли делегации к Синаххерибу. Они заверили, нимало не смутившись, что в мятеже участия не принимали. Шарр Ассирии сделал вид, что поверил, но потребовал заплатить дань баранами. Все равно опустевшую территорию займут кочевники, так пусть лучше это будут приведенные к покорности. После чего по его приказу конные отряды разъехались веером по территории племени бит-якин, догоняя и убивая или захватывая в плен представителей этого племени и отбирая скот. Шел тотальный подрыв их экономической базы. Кто-то из людей наверняка проскользнет или отсидится в зарослях тростника, которых здесь много, но, если нечего будет кушать, не смогут жить, плодиться и бунтовать. Пусть прибиваются в лояльным племенам или перебираются в города, устраиваются наемными работниками. Там, где наш отряд не справлялся в одиночку, звали на подмогу соседние и разбивали общими усилиями. Следом шла пехота, дочищая за нами. Мятежных халдеев постепенно прижимали к берегу Персидского залива, чтобы сразу всех уничтожить или сделать рабами. Их переселением уж точно не собирались заниматься.

Главное поселение племени бит-якин оказалось пустым. Более того, на кладбище увидели разрытые могилы. Как рассказали пленные, пойманные неподалеку, Мардукаплаидин вырыл кости своих предков и увез с собой в Элам. Заботливый. Брата и двух сыновей бросил, а кости забрал. Мы захватили его родственников на берегу Персидского залива, где они ждали, когда за ними вернутся суда, увезшие Мардукаплаидина. Всех убили прямо там вместе с рядовыми членами племени, хотя сопротивления они не оказывали. Хороший халдей — мертвый халдей.

Вечером того дня Синаххериб вызвал меня и предупредил:

— Когда мои разведчики узнают, где осел Мардукаплаидин, его надо будет убить. Я пришлю к тебе гонца.

— В эламских городах это трудно будет сделать. Слишком я приметный, а этот халдей, говорят, редко выходит из дома и надежно охраняется. Лучше подождать, когда он вернется сюда, — попробовал я отбиться от слишком опасного задания.

Правитель Ассирийской империи правильно понял меня и сказал:

— Ладно, посмотрим, как он будет себя вести. Если угомонится, тогда пусть поживет еще.

Наша армия развернулась и пошла в обратную сторону, гоня огромную отару захваченных баранов, которых с каждым днем становилось меньше, потому что распределялись между отрядами на ужин. Заодно по пути выгребали все, что находили в покинутых халдеями населенных пунктах. Оказывается, они даже земледелием занимались, в начале холодного времени года сеяли ячмень. Собранный урожай хранили в зерновых ямах, а солома уходила скоту, когда отсиживались в поселениях на холмах во время разлива Тигра и Евфрата. В теплое время года перемещались от одного пастбища к другому, наведываясь за зерном. Мы выгребли из ям всё, что в них было. Что-то съели сами, что-то скормили лошадям.

В районе Сиппара отряды из городов на западе Ассирийской империи пошли дальше вдоль берега Евфрата, а остальные — вдоль Тигра. Двигались быстро. Всем хотелось вернуться домой к сбору урожая летних культур. Не на все успели, что-то собрали до нас.

Дома меня ждала приятная новость — рождение дочери, которой дали хеттское имя Шапшушу. Роды прошли очень легко, потому что девочка родилась маленькой, около трех килограмм. Ашму это раззадорило, заговорила, что можно будет завести еще несколько детей. Немного угомонил ее, сообщив, что мне предсказали смерть, если будут иметь от одной женщины более трех. Жена вздохнула тяжело и согласилась еще на одного и хватит. С предсказателями сейчас не спорят, поэтому можно вешать на них любое нужное тебе ограничение.

43

Следующие три года для меня прошли мирно. До многих дошло, что Синаххериб, может, и уступает отцу в боевитости, но военачальники у него толковые. Не поняли это горцы, обитавшие северо-восточнее Ниневии, но небольшая ассирийская армия под командованием туртана Ашшурдана погоняла их, а потом захватила город Укки в Мидии, царь которой решил, что ему по силам тягаться с Ассирией. На что надеялись первые и второй, для меня загадка. Ладно бы дела в империи шли плохо, враги давили с разных сторон и/или внутри была смута, претенденты сражались за престол. К их несчастью, в Ассирии было тихо и спокойно. Живи себе, радуйся. Так нет, какой-то придурок подцепил звездную болезнь и объявил себя самодержцем. Через несколько месяцев ни его, ни города, в котором правил, ни горожан. Те, что уцелели во время штурма, были переселены в Южную Месопотамию, чтобы разбавить там халдеев.

На четвертый год после похода ассирийской армии в Иудею звездняк поймал Кируа, шакну провинции Хилакку. Этому нашептали сладких обещаний посланники Мидаса, царя Фригии, расположенной рядом. Наводить конституционный порядок отправили Ашшурдана, который, как предполагаю, предпочел бы остаться дома, но не мог отказать правителю. Видимо, Синаххериб учел это и прислал гонца ко мне, предложив присоединиться к походу, возглавить конницу. Я передал через него шарру Ассирии, что примкну к армии на подходе к Хилакку. От Халеба до этой провинции раза в три ближе, чем от Ниневии. Это самая западная, горная часть будущего государства Киликия, от которой и произойдет название всей территории. Я побываю в нем в составе разных армий.

На самом деле я собрался опередить ассирийскую армию и решить некоторые личные вопросы: продать четырех жеребцов, не подходящих по стати, и купить взамен одного-двух на племя, чтобы влить свежую кровь. Хилакку — бывшая территория хеттского царства и одна из немногих провинций, где серьезно занимаются коневодством. Местность у них гористая, плодородных почв мало, вот и выживают за счет лошадей и другого скота. Заодно разведаю местность и постараюсь узнать, кто и почему мутит воду? Отправился я в путь вместе с Абаей, который скакал на одном из жеребцов и очень гордился собой, присматривая за остальными тремя, которые были привязаны сзади к замыкающей караван, купеческой арбе, нагруженной товарами. Мне кажется, если бы во время нашей первой встречи паренек знал, что его ждет впереди, то сам напросился бы ко мне в рабы. А может быть, знал, а я не догадываюсь об этом? Кто его знает, сколько таких, как я, скитальцев по эпохам⁈

По тому же перевалу, по которому я добрался от побережья до Халеба, теперь двинулся в обратную сторону. В том месте, где он сужается метров до двухсот, мятежники возвели каменную стену высотой метра два, сложенную абы как, местами без раствора. Возле нее несли службу сотен пять тяжелых и легких пехотинцев. Для того, чтобы удержать перевал, их слишком мало, для того, чтобы оповестить о приближении ассирийской армии, слишком много. В итоге занимались поборами с купцов. Я тоже отстегнул им бронзовый шиклу за проход с лошадьми, запомнив лица. Надеюсь, встретимся еще раз.

Будущая Киликия началась с провинции Хиява, расположенной в аллювиальной равнине, образованной многовековыми наносами нескольких горных рек. Почва очень плодородная, поэтому люди живут издавна и с тех самых пор постоянно воюют за право оставаться на ней, удобряя ее своей и чужой кровью. Столица провинции Адана. Сейчас это довольно большой город тысяч на двенадцать жителей с крепкими каменными стенами высотой метров восемь. К мятежу не присоединилась. Может быть, потому, что большую часть горожан составляли репатрианты из Месопотамии, усвоившие с первого раза, чем заканчиваются подобные мероприятия. Мятежники сидели в Тарсе и Ингиру, расположенных ближе к морю и заселенных, в том числе, греками, перебравшимися в опустевшие дома, когда Шаррукин навел ассирийский порядок в провинции Хиява и назвал ее Куэ.

Адана была конечной точкой купеческого каравана из Халеба, поэтому, переправившись на противоположный берег реки, на берегу которой располагалась столица, я переночевал на постоялом дворе и утром примкнул к другому каравану, который шел в Иллубру, столицу провинции Хилакку. Переход занял неполных четыре дня. Дорога петляла между холмами, а потом пошла потихоньку вверх. С каждым днем жара доставала все меньше, а в последнюю ночевку на старом и плохо ухоженном постоялом дворе я даже замерз малехо. Это было единственное место в небольшой деревушке для ночевки купеческого каравана, вот хозяин, чахлый мужичонка, и не суетился особо. На его узком лбу под выстриженными аркой черными волосами прямо таки проплывала бегущая строка: «Не нравится — ночуйте на природе!».

Иллубру — горная крепость на отроге. По форме треугольник с выпуклыми, кривыми боками. Нормальный подход только с одной стороны, перед которой от края до края вырублен ров глубиной метров семь. Крепость напомнила мне Сугдею, она же Судак. Только моря рядом не было.

Мы остановились в пригороде на постоялом дворе. Здесь хозяин был рачительный и разговорчивый, Ему лет сорок, но волосы на голове и в бороде почти все седые. Из-за этого кажется, что мужчина в полном расцвете сил загримировался под старика.

— Какие великолепные кони! — первым делом польстил он.

— Скорее, просто хорошие, — усмехнувшись, поправил я.

— Да, можно и получше найти, но эти очень даже ничего, — сразу согласился хозяин постоялого двора и спросил: — На продажу пригнал?

— Да, — подтвердил я. — Хочу взамен купить племенного жеребца, новую кровь влить, а то что-то в последние годы потомство не очень.

— Я сообщу о тебе своим знакомым, которые занимаются лошадьми. Серьезные люди, ручаюсь за них, — пообещал он.

— Буду признателен, — сказал я.

Покупатели пришли на следующее утро. Были они того же возраста, что и хозяин постоялого двора, только седины намного меньше в волосах. Оба спокойные и немногословные, какими обычно бывают горцы. Жеребцов моих осмотрели внимательно, проехались по очереди на каждом, обменялись между собой мнениями, после чего купили всех четырех, почти не торгуясь. Правда, я цену не заламывал, предложил, так сказать, среднюю по западной Ассирийской империи. При этом, задавая вопросы, отслеживали мою реакцию. Мне показалось, что проверяют, насколько хорошо я разбираюсь в лошадях, чтобы понять, что мне предложить или подсунуть. Не знаю, какие они сделали выводы, но пообещали пригнать через день трех жеребцов на выбор, после чего и рассчитаемся.

Якобы убивая время, я прогулялся по городу, стараясь незаметно поглядывать на укрепления. Стены были высотой метров шесть и шириной около двух с половиной с доступной стороны, а с двух других всего полтора. Четыре башни на первой выше метра на два и одна на вторых. Сложены из плохо обработанных и подогнанных камней. Мне пришло в голову, что жители Иллубру уверены, что никакой здравомыслящий человек нападать на них не будет, поэтому и не вкладывались чересчур в укрепления. Улицы внутри узкие и дома стоят тесно друг к другу, дворы маленькие. Канализация открытая и идет по дворам. Стекает все, сильно воняя, на склон ближней неприступной стороны. Лошадей в городе не видел, только ослов и мулов. Скорее всего, выращивают в горах исключительно на продажу.

Кируа в городе не было. Хозяин постоялого двора проболтался, что их шакну уехал в долину. Сказано это было таким тоном, будто умотал за много сотен километров. Для горцев спуститься на равнину, как съездить за границу. Внизу живут иные, которых и людьми-то назвать трудно.

Через день привели жеребцов. Видимо, поняли, что в лошадях я разбираюсь не хуже, хотя совершенно не похож на хетта. Все три были отменные, что ростом, что статью, что здоровьем, и разной масти: вороной, гнедой и бурый. Я выбрал последнего, как самого рослого. Продавцы переглянулись и зауважали меня. Наверное, другим покупателям этот конь был неинтересен, не врубались в его преимущества. Мне доплатили разницу финикийскими серебряными шекелями и предложили приезжать еще. Я пообещал наведаться, не уточнив, что случится это очень скоро.

44

К ассирийской армии я примкнул, когда расположилась лагерем у стен Аданы. Ждал их больше недели на постоялом дворе в предместье. Туртан Ашшурдан не рискнул ночевать в городе, предпочел свой шатер из тонкой кожи, местами потрескавшейся. Ни рабов с опахалами, ни кучи писцов, только один слуга и тот семит. Хозяин жилища был рад видеть меня.

— Думал, догонишь нас в ближайшие дни, собирался подождать, а ты уже здесь, — сказал он после обмена приветствиями.

— Да, выехал немного раньше, чтобы посмотреть, что тут происходит, — сообщил я и спросил: — На перевале был заслон?

— Наш авангард смел его первым же ударом! Перебили почти всех, кто там был! Всего несколько человек убежали! — похвастался Ашшурдан.

Решишь сделать доброе дело, а тебя уже опередили.

— Шарр назначил тебя туртаном правого крыла, — продолжил он.

— Даже не сомневаюсь, что это сделано по твоему совету, — улыбнувшись, произнес я.

— Так оно и было, — подтвердил туртан левого крыла. — Устал я уже от походов. Возраст берет свое. С удовольствием отдам эту обязанность тебе.

— Лучше кому-нибудь другому! — шутливо отмахнулся я. — Иногда дома становится скучно, с удовольствием отправляюсь в поход, но через месяц-два начинаю жалеть, что сделал это. Поэтому постараемся побыстрее разбить мятежников и отправиться восвояси.

Ашшурдан покивал, соглашаясь со мной, и задал вопрос:

— С какого города начнем? С Тарса, как самого большого?

— Давай с Иллубру, — предложил я и объяснил: — Эту крепость считают самой крепкой. Если быстро возьмем ее, у остальных сильно понизится самоуверенность, моральный дух, желание воевать с нами. К тому же, если начнем с других, то уцелевшие будут убегать в горы, и нам труднее будет захватить Иллубру.

— А сумеем взять быстро? — не поверил он.

— Ты думаешь, я просто так приехал сюда немного раньше⁈ — усмехнувшись, ответил я вопросом на вопрос.

В Иллубру нас не ждали так быстро. Наверное, были уверены, что мы начнем с Тарса, потом займемся Ингиру и, если справимся с ними, доберемся до горной крепости. Предполагаю, что часть гарнизона была в долине, чтобы помочь там. Когда поняли свою ошибку, было уже поздно. Наша конница, ведомая мной, скорым маршем за полтора световых дня добралась до Иллубры, перекрыв все дороги к ней. Кто-то наверняка просочился в крепость или сбежал из нее по крутым склонам, но это были единицы. Остальные не успели подготовиться к осаде, не пригнали скот с горных пастбищ, даже камней не навезли. Пусть теперь разбирают свои дома, чтобы защищаться во время штурмов.

Я расположился на том же постоялом дворе, что и во время мирного визита.

— Тебя не тронут, если не будешь вредить, — предупредил общительного хозяина.

— Я так и подумал, что ты не простой конезаводчик. Слишком ты командовать привык, — польстил он то ли мне, то ли себе.

По пути к крепости наша армия выпотрошила несколько лесопилок, местоположение которых я подсказал. Точнее, это были места, где срубленные деревья раскалывали клиньями на доски. Распиливали в редких случаях, когда работали с ценной древесиной или выполняли особый заказ. Пилы сейчас бронзовые, довольно низкого качества. Видел и железные, но маленькие, для тонкой работы. Теперь эта древесина пошла на строительство защитных сооружений для наших таранов. Применили их не только против самой доступной и надежной стены, но и северной, которая отделялась от горы постепенно. Первые пару десятков метров ото рва расщелина была лишь немного глубже и шире него, а потом резко шла вниз. Мы согнали на склон горы захваченных по пути крестьян, которые выковыривали кайлами и скатывали вниз камни, порой большие валуны. Ими быстро заполнили и ров напротив ворот, и расщелину возле начала отрога. Сверху настелили доски, чтобы было легче подкатить тараны.

Утром девятого дня ассирийская армия пошла на штурм. За это время собрали две башни с таранами. Они трехуровневые. На нижнем толкают ее к стене, потом переходят на средний и работают, сменяясь, тараном с бронзовым острием, раскачивая его на толстых канатах, а на верхнем лучники отгоняют тех, кто пытается мешать процессу. Два тарана действовали в лоб и один сбоку.

Я помогал последнему. Стоя на расстоянии метров восемьдесят от стены, обстреливал из лука защитников Иллубры. Рядом был Абая со щитом, в обязанность которого входило защитить меня, если вдруг не замечу опасность. Именно по мне вряд ли будут стрелять, потому что ближе к стене, метрах в сорока-пятидесяти от нее, работали наши лучники и пращники. Плюс на верхней площадке башни с тараном тоже более цели. Я выбивал защитников, которые метали на нее факелы. Огненные стрелы против башен ни о чем, потому что спереди завещены сырыми шкурами, политыми вдобавок водой. Они хороши только против домов с соломенными или тростниковыми крышами. Для поджога сооружений из досок, не говоря уже о брусьях, бревнах, надо делать со специальным, объемным наконечником из сваренных в виде пирамиды прутьев, в который напихивать много пакли, просмоленной или пропитанной нефтепродуктами. Сомневаюсь, что в этом городишке есть столько лишнего металла. Я завалил двоих. С остальными расправились мои подчиненные. Больше защитники крепости не мешали нам, лишь изредка выглядывая из-за зубцов, чтобы посмотреть, насколько плохи их дела.

Разрушение стен шло медленнее, чем мне хотелось бы. Надо было ударить пару десятков раз, а то и больше, чтобы выколотить один камень. Затем соседние по кругу или овалу. Выковыряв их, переходили к тем, что во внутренних рядах. Шло время, дыры в стенах становились все больше и глубже, а защитников на стенах все меньше. Как предполагаю, они не думали, что будет так технологично, что мы не полезем сразу на сторожевые ходы по деревянным лестницам, подставляясь под удары, а начнем пробивать таранами проходы внизу и отгонять стрелами тех, кто попытается мешать этому.

Во второй половине дня, часа за полтора до захода солнца наш таран вышиб камень внутрь города. В дыру было видно, что горожане пытаются быстро возвести дополнительную стену. Вскоре она стала шире еще на один камень и еще…

Именно в этот момент, когда иллубрцы были озабочены тем, как заделать уже образовавшееся отверстие в стене и намечавшиеся в двух других местах, наша пехота пошла на штурм с лестницами. Сработал эффект внезапности. Защитники города не сразу заметили, что появилась более опасная проблема, не встретили атакующих на подступах, а только, когда застучали верхние края лестниц о стены у зубцов. Теперь надо было выходить из укрытий, и встречать в полный рост, орудуя копьем или стреляя из лука, и самим становиться легкой добычей для лучников. Минут за пять я завалил с десяток врагов, помог нашим парням. Вскоре они уже были на сторожевом ходе, а по лестницам, один за другим, быстро поднималась подмога. Всё, город можно считать захваченным. Да, на улицах еще будут стычки, но в пешем бою средний ассирийский воин превосходит среднего воина любого другого народа.

45

Крепость Иллубра мы превратили в руины руками пленных. Все, что горело, сожгли, а потом развалили остальное. Обломки домов, крепостных стен и башен сбрасывали вниз по крутым склонам. Тем, кто вздумает ее отстроить, придется основательно потрудиться. Не уверен, что кто-нибудь займется этим, раз укрепление оказалось таким слабым. На это ушло больше времени, чем на подготовку и штурм Иллубры.

Следующим стал город Тарс. Он пока что не впечатляет. Стены всего метров шесть и башни на пару метров выше. Когда я посещу его в составе армии Александра Македонского, будет покруче, не говоря уже о том, во что превратится в Средние века, когда станет столицей армянского королевства Киликия. Кстати, у армян сохранится традиция создавать свои королевства только за пределами Армянского нагорья.

Ассирийская армия обложила город по всем правилам осадного искусства нынешнего времени. С западной стороны начали насыпать пандус, с северной и южной — заваливать камнями ров и собирать башни с таранами. По пути к городу мы захватили несколько сотен крестьян, у которых появился шанс отомстить наглым горожанам, что они и делали, работая на нас от рассвета до заката. С восточной была река с холоднючей водой с гор, в которой купался только один придурок, не буду показывать на себя пальцем. В отличие от Александра Македонского, выросшего в более теплых краях, мне не грозит воспаление легких от воды с температурой градусов двенадцать-четырнадцать. На моей родине при такой температуре детвора открывают сезон, несмотря на угрозы родителей.

Жители Тарса наблюдали за нашими приготовлениями с городских стен. Судьба Иллубры и скорость, с какой насыпали пандус, как догадываюсь, наводили их на грустные мысли, судя по тому, что не орали в наш адрес оскорбления, как бывает, когда на сто процентов уверены или не уверены, что выдержат осаду. Скорее всего, надеялись, что фригийский царь Мидас пришлет обещанную помощь, но с каждым днем все меньше.

Через две с половиной недели пандус приблизился к стене и поднялся почти до ее верха. Еще дня три-четыре — и станет вровень со сторожевым ходом. Тогда ассирийская пехота строем в несколько человек в ряд пойдет в атаку и ее уж точно не остановят. Туртан Ашшурдан отдал приказ придвинуть башни к куртинам и начать ковырять их. Стены в Тарсе раза в два толще, чем в Иллубре, так что работы должно хватить как раз дня на четыре, может, немного больше. Наши лучники и пращники прикрывали саперов.

Я тоже подходил иногда типа поохотиться. Удача улыбалась редко. Тарсцы редко и ненадолго выглядывали из-за зубцов. Убедятся, что ассирийцы еще не идут в атаку, и сразу спрячутся. Самоуверенных и неосторожных идиотов выбили в первый день. От скуки я смотрел, как долбят стену. Таран острым бронзовым жалом втыкался в нее, разбивая некрепкие обожженные кирпичи, которые, крошась и образуя облачка коричневой пыли, осыпались вниз. Если попадались природные твердые камни, их обходили по бокам, выковыривая, как изюмины из батона. Там оставалась впадина, которую расширяли, углубляли. Работа неспешная, монотонная: бум-бум-бум… Наверное, каждый удар отдавался в мозгах осажденных и вызывал тошнотворную мысль, что скоро наступит страшный конец.

На четвертый день появилась первая сквозная дыра в стене. Ее пытались заделать изнутри, но таран продолжал бить рядом, расширяя выемку. Пандус тоже подрос хорошо. С него уже можно было забираться на стену без лестниц, правда, используя обе руки, что при штурме чревато тяжкими последствиями. Стало понятно, что еще день-два — и внутрь города хлынут толпы ассирийских воинов. Тут-то нервы у горожан и сдали. Ночью на обоих берегах реки наши патрули подняли тревогу, потому что вниз по течению проплыло несколько лодок. Их обстреляли из луков и пращ, в кого-то попали, но большая часть ускользнула безнаказанно. Утром в ту сторону поскакали конные отряды и никого не нашли. Наверное, беглецы добрались до моря и вдоль берега поплыли на запад к другому убежищу — городу Ингира.

Утром осажденные запросили переговоров. Им разрешили прийти и выслушать условия, на которых будет принята капитуляция. Делегацию из семи жрецов возглавлял тучный старик со злобным лицом, которого поддерживали под руки два крепких раба. Он служил в главном храме города, посвященном хурритскому богу войны и грозы Тешубе. Видимо, выбрали из-за внешности, по образу и подобию бога. Оказалось, что лоханулись. Остался бы покровителем города Мардук, глядишь, и не случилось бы беды. Жрецу тяжело было стоять, но туртан Ашшурдан не предложил ему сесть, правильно предположив, что в таком случае будет меньше пустой болтовни.

Переговоры начались с заверения, что жители города не виноваты, что их принудили и прочей ерунды в том же духе, что этой ночью баламуты сбежали из Тарса, что теперь никто не мешает заключить мир. Туртан Ашшурдан слушал внимательно, кивал, а потом приказал слуге зачитать список горожан, причастных к мятежу. Был он длинный, на нескольких табличках. Судя по стремительно скисшим лицам жрецов, они не ожидали, что мы настолько хорошо осведомлены. Разведка у ассирийцев на высшем уровне по нынешним меркам.

— Они все сбежали ночью, — скривив злобную рожу еще больше, заявил тарский жрец.

— Тогда за каждого, отсутствующего в списке, будет казнен кто-нибудь из вас, — предупредил Ашшурдан.

— Сбежали не все! — тут же дружно выпалили остальные жрецы.

Часа через два ворота города открылись. Башни возле них заняли ассирийцы. После чего началась рассадка на колья бунтовщиков. Их, избитых, в порванной одежде, со связанными сзади руками, группами человек по десять приводили сограждане, злорадно ухмыляясь и со скабрезными шуточками, к внешнему краю рва, возле которого пленные крестьяне на виду у жертв заостряли толстые жерди и вкапывали в землю. По большей части мятежниками были богатые этнические греки. Пассионарные эллины, поддерживая друг друга, быстро сколачивали состояния, из-за чего явно не пользовались любовью аборигенов из других народов. Когда кол был вкопан, палачи выбирали счастливчика, который или тупо, покорно подчинялся, или истерил и брыкался, связывали ноги, чтобы не мешал, и задирали подол туники, оголяя бледный, незагорелый зад, тощий или толстый, а затем поднимали над плохо оструганным острием, прицеливались под будничные команды «левее-правее», после чего опускали резко под истошный вопль жертвы и развязывали ноги, не достающие пока до земли, чтобы дергался и быстрее опускался все ниже и ниже. Так меньше будет мучиться. По жерди стекала кровь, как бы смазывая ее, чтобы процесс шел быстрее. Остальные приговоренные стояли рядом, смотрели и слушали, что будет и с ними очень скоро. Судя по бледным лицам, это ожидание было страшнее самой казни. Перефразируя одного киногероя, тебя посодют, а ты не бунтуй!

46

Думаю, не сильно ошибусь, если скажу, что Ингира — это типичная греческая торговая фактория. По утверждению аборигенов, больше половины населения составляют выходцы с Пелопоннеса и островов рядом с этим полуостровом. Сейчас эллины осваивают соседние регионы, а в следующем веке доберутся до севера Черного моря, в том числе Крыма, откуда я отправился в путешествие по времени. Хотя вполне может быть, что уже обосновались в том же Керченском проливе, только пока малой группой среди киммерийцев, которых обеспечивают красивыми и сложными в изготовлении товарами из своих исторических полисов, получая взамен по дешевке колониальные товары. Затем греков станет больше. Они построят или хитростью захватят крепкие города, подвинут хозяев, станут правителями. Видимо, Ингира как раз на последней стадии колонизации. Греки решили поддержать борьбу с ассирийцами, чтобы потом освободиться и от ослабевших местных правителей, но всё пошло не так, как им мечталось.

Горожанам сделали предложение сдаться на нашу милость. Уверен, что большая часть была рада это сделать, но не они решали. Получив отказ, мы обложили Ингиру основательно, чтобы никто не сбежал, подключив и местных моряков, которым была обещана половина добычи при захвате тех, кто попробует по морю пробиться к осажденным или сбежать. Наверняка, узнав о нашем приближении, в город на всякий случай затащили галеры, на которых прибыли беглецы из Тарса. Тут же начались осадные работы. Сперва был засыпан ров в нескольких местах. В двух, построив к ним галереи, начали делать подкопы в валу, на котором стояли стены. Не то, чтобы на них делали ставку. Скорее, растягивали внимание и силы защитников. Главной фишкой ассирийцев были пандус, который начали насыпать в самом удобном месте, и две башни с таранами, которые привезли на нескольких десятках длинных арб, запряженных двумя парами волов каждая. Пригнали и пленных крестьян, занимавшихся саперными работами во время предыдущей осады. Дело было для них теперь уже знакомое, поэтому работали споро. К тому же, получили обещание, что после захвата города будут отпущены по домам. Неподалеку был холм из ракушечника, который вырубали кайлами и ломами, и с недавно убранных полей поблизости сгребали лопатами верхний слой почвы, отвозя все это к осажденному городу на освободившихся арбах. В итоге пандус рос быстро. Стены у Ингиры высотой всего метров пять, а со стороны моря не больше четырех, не сравнить с Тарсом.

На этот раз я не проявлял инициативу, не шастал по ночам по крепостным стенам. Было понятно, что город обречен. Справятся и без меня. Днем проводил время в речушке с холодной водой, протекающей возле Ингиры, или в море с теплой. Иногда заплывал далеко и лежал на спине, любуясь голубым безоблачным небом. Вода соленая, плотная, хорошо держала меня. В такие моменты казалось, что я вернулся в двадцать первый век, приехал на отдых в турецкий отель с обслуживанием «все включено». В этом плане турки были золотой серединой между дорогими и зажравшимися европейскими и дешевыми египетскими с назойливой, липкой обслугой.

Через полторы недели пандус и два подкопа были готовы, а башни выковыряли большие углубления в стенах. На следующее утро они продолжили работу, выколачивая камни в последнем ряду, громкими криками извещая, когда появлялась дыра и становилась шире. В подкопах подожгли дрова, щедро политые отобранным у местных крестьян, прошлогодним, оливковым маслом, уже прогорклым. Вскоре оттуда повалил темный дым и завоняло горелым маслом. С трех сторон города стояли готовые к бою ассирийские воины и ждали сигнал к атаке. У многих были деревянные лестницы, изготовленные еще в Иллубре.

Облаченный в доспехи, только шлем пока держал Абая, и вооруженный саблей, кинжалом и щитом, я стоял у начала пандуса, чтобы возглавить атаку по нему. Захотелось попробовать, каково оно, хотя понимал, что разницы с обычным боем не будет. Ассирийские тяжелые пехотинцы смотрели на меня с одобрением. Все-таки редкий туртан идет в бой в первой шеренге. В лучшем случае постреливает из лука с безопасного расстояния и под охраной двух воинов с щитами, чтобы в него случайно не попали.

Ждать пришлось долго. Один подкоп выгорел без нужных нам последствий, а над вторым куртина просела, наклонившись наружу и частично разрушившись. За это время тараны проделали в стенах довольно широкие отверстия, воин пройдет сильно согнувшись. Тут и завыли трубы, приказывая атаковать. Звук у них такой гнусный, что я с радостью побежал подальше от трубачей. Может быть, именно в этом и была их главная фишка.

Возле стены пандус был высотой чуть ниже просветов между треугольными зубцами. Почему-то в этих краях прямоугольные не в почете. Предполагаю, что семиты с присущей им жадностью экономят на кирпичах. Зато проходить между такими намного удобнее. Сперва я надрубил копье, которым пытался ширнуть меня молодой парень в кожаном шлеме и нагруднике. Во время второго удара, угодившего в мой щит, древко сломалось в том месте. После чего я шагнул вперед и рассек кожаный шлем и голову в нем. Брызнуло красной мякотью, как из треснувшего, перезрелого арбуза. Тут же отсек руку с копьем его соседа слева и спрыгнул на сторожевой ход. На лету увидел, что ко мне поворачивается стоявший дальше слева ингирец, но его, повернувшегося боком к атакующим, тут же заколол копьем мой соратник, спрыгнувший сразу на сторожевой ход. Мы пошли с ним плечом к плечу к башне. Он умело орудовал копьем, не подпуская врагов близко ко мне, когда это было надо, а я делал шаг-два вперед и рассекал очередного. Ладненько у нас получалось, будто долго тренировались. Два опытных воина быстро находят нужный алгоритм, ведущий к победе.

Мы расчистили сторожевой ход до башни. К тому времени за нашими спинами уже накопилась пара десятков соратников, которым я приказал спуститься вниз и зачистить башню. Сам с напарником прошел через нее и продолжил выкашивать защитников города на сторожевом ходе. Здесь ассирийцы поднимались по лестницам и им сильно мешали. Мы быстро устранили эти помехи, дошли до башни, где я предложил сделать остановку, передохнуть, потому что в следующей куртине была дыра, выбитая тараном, поэтому ее никто не защищал. Следовавшие за нами тяжелые и легкие пехотинцы спустились по деревянной лестнице к двери, ведущей внутрь города, где, судя по громким крикам, вступили в бой. Когда мы оказались там, возле входа в башню наших воинов не было, а на земле валялись семеро убитых врагов и один тяжело раненый в грудь, дышавший плавно, видимо, больно было поднимать и опускать ребра и грудину. Мой напарник добил его ударом копья в шею, заросшую черными курчавыми волосами, между которыми резко дергался сильно выпирающий кадык.

Мы пошли вслед за атакующими по узкой кривоватой улице, которая постепенно становилась шире. Одноэтажные дома и заборы из пористого светло-коричневого известняка, неоштукатуренного. Сильно воняло дымом от сгоревших, овечьих катышек. На подходе к центральной площади дома и дворы стали больше и запахло кисловато сумахом, местной специей, которую добавляют в мясо. Рот у меня сразу наполнился слюной. Сплюнув, пошел быстрее. Сюда вернемся позже, когда закончим с захватом города.

Возле административного комплекса в центре города еще шел бой. Небольшая группа горожан возле открытых ворот отбивалась от наседавших ассирийцев. Мы помогли соратникам, атаковав с левого фланга и быстро потеснив врага. Уцелевшие начали пятиться, отбиваясь копьями.

— Сдавайтесь и сохраните жизнь! — крикнул я на древнегреческом языке.

Они переглянулись, и один, у которого лицо было в крови, вытекающей из раны по лбу, произнес за всех:

— Мы сдаемся, не нападайте!

Я приказал ассирийцам остановиться, а врагам бросить оружие на землю и снять доспехи. Что они и сделали.

— Где Кируа? — задал я самый важный на текущий момент вопрос.

— Не знаю. Побежал куда-то туда, — махнув рукой в сторону большого высокого дома из камня, ответил раненый в лоб и начал стягивать чешуйчатый доспех ассирийской работы.

Может, это совпадение, но все, кто затевает мятеж, очень жидки на расправу. Кируа найдут спрятавшимся в пустом пифосе из-под зерна в амбаре. Его пересадят в большую деревянную клетку и повезут на арбе в столицу Ассирийской империи, по пути показывая зевакам, как диковинное животное. В Ниневии с живого мятежника аккуратно, чтобы не умертвить раньше времени, сдерут шкуру почти со всего тела, кроме лица, ладоней и ступней, и повесят на центральной площади за руки, чтобы, облепленный зелеными, синими, серыми и черными мухами, подсох на солнце.

47

Следующий год был мирным. Я уж подумал, что дураки закончились, занялся скучными делами типа разведения лошадей и выращивания небывалых для этих мест урожаев, но после очередного половодья эту иллюзию развеял гонец от Синаххериба с приказом срочно прибыть в Ниневию. Оказывается, Мардукаплаидину, бывшему шакканакку Вавилона, стало скучно на острове в Персидском заливе, где суккаль-мах Элама дал ему порулить городом Нагитеракки, снова начал призывать халдеев Месопотамии к мятежу, а полезные идиоты неистребимы. Все прекрасно помнили, как он кинул доверившихся шесть лет назад, но все равно нашлись готовые погибнуть за то, чтобы Мардукаплаидин вернулся в Вавилон. Зря говорят, что много раз можно обмануть одного человека, а много людей всего один раз. Я убедился, что в этом выражении убрали концовку: «Зато каждый день». Человек, став членом любого стада, переходит на короткую память. Есть вожак, пусть он и думает вдолгую.

Я оставил жену Ашму беременной в третий раз и с Абаем, который скакал на муле, отправился в столицу империи. Раб не хотел уезжать, потому что в Ингире я взял в своей доле из добычи греческую девушку по имени Делия, которая стала его женой. Побеждать в постели ему понравилось больше, чем на поле боя. Двигались быстро, опережая купеческие караваны. Ночевали на государственных почтовых станциях, где гонцы меняли лошадей, если обязаны были лично доставить сообщение, или передавали почту следующему и возвращались на свою. Мне по статусу полагалась охрана, но я отказывался. На дорогах в империи спокойно. Постоянно ездят конные патрули, быстро и беспощадно расправляющиеся с разбойниками.

Ниневия сильно разрослась и стала краше с момента моего предыдущего посещения ее. Строительные работы велись только на новых окраинах. Дворец на каменном возвышении доминировал вместе с храмами над всем городом. Ты визуально понимал разницу между собой, маленьким и ничтожным, и живущими наверху. Стены разукрашены глазурованными кирпичами синего, зеленого и желтого цветов, образующих сложные растительные узоры и изображения животных, реальных и мифических. Они были удивительно похожи на те, которые найдут в Вавилоне и зададутся вопросом, как там смогли изготовить так много, не имея ни достойного сырья, ни достаточного количества топлива для обжига? Предполагаю, что вавилоняне после захвата Ниневии обдерут с помощью пленных глазурованные кирпичи со зданий и увезут в свой город, где и украсят ворота Иштар и другие сооружения. Грабить — это не производить, сырье и топливо не нужны.

Синаххериб принял меня в рабочем кабинете, если таковым можно считать зал площадью метров семьдесят квадратных. Там было прохладно и сильно пахло горелым оливковым маслом и ладаном, который добавляют в лампы для аромата. Правитель Ассирийской империи восседал на троне из эбонита в дальнем конце под охраной четырех нумидийцев, словно бы изготовленных из того же материала, в разноцветных набедренных повязках и с хопешами. По обе стороны помещения сидели писцы, не меньше полусотни. Не знаю, зачем надо так много, но большая часть их что-то карябала тростниковыми палочками на глиняных табличках.

— Ждал тебя позже, — произнес шарр Ассирии таким тоном, будто я опоздал.

— Спешил, как только мог, — сказал я как бы в оправдание своей расторопности.

— Это хорошо, — сделал вывод он и перешел к делу: — Я готовлюсь к походу в Элам, чтобы разбить там окончательно халдеев. Опасаясь, что Мардукаплаидин опять сбежит от меня. Хочу, чтобы он умер, чтобы я больше не слышал это имя. Он сейчас на острове Нагитеракки. Расправься с ним, как угодно. За это получишь щедрое вознаграждение.

— Постараюсь, — произнес я, не шибко уверенный в успехе мероприятия. — Мне нужны лодка, изготовленная по моим чертежам, и товары: старые доспехи и оружие, которые якобы захватил в бою. Отправлюсь к нему наемником, сбежавшим от прежнего хозяина.

— Ты получишь все, что скажешь, — пообещал Синаххериб.

По его приказу ближний писец нацарапал на глиняной табличке приказ чиновнику Дадишу, отвечавшему, переводя на язык будущего, за материально-техническое снабжение дворца. Это был худощавый сутулый пожилой мужчина с направленными вперед плечевыми суставами, точно свел их, чтобы пройти через узкий вход, и так и не расправил. Для ассирийца был слишком немногословен, почти немой, и слишком скромно одет, не по чину. Обычно так прибедняются отъявленные ворюги. Он выслушал меня, не перебивая, и вместе со слугой отправил на пристань, где был стапель по изготовлению речных судов к корабелу Банипалу, тоже худому, но одетому богаче. Видимо, живет на честно заработанное. Услышав высочайшее распоряжение изготовить срочно лодку, как я скажу, Банипалу побледнел. Синаххериб очень болезненно реагировал, когда его приказы выполняли недостаточно быстро. Нерадивого наказывали недостаточно медленно.

Я успокоил бедолагу, объяснив, что заказ будет легкий, что долго возиться с ним не придется. Да и мне спешить особо некуда. Сейчас в Акшаке на реке Тигр и Тиль-Барсипе на реке Евфрат шло строительство морских судов под руководством финикийцев, которые должны будут переправить ассирийскую армию на противоположный берег Персидского залива, где предполагалась карательная экспедиция. Западная и юго-западная границы Элама были хорошо защищены крепостями с большими гарнизонами, а восточная очень слабо. С той стороны сейчас не было опасных противников. Как я слышал, работы у финикийцев еще месяца на полтора-два или даже больше. К тому времени я должен уложиться или отказаться от задания.

48

Река Тигр в нижнем течении сильно изменилась, и город Гуаба тоже. Он теперь километрах в десяти от Персидского залива, если не больше. Обратил внимание, что поля и сады выглядят неважно. Наверное, почва опять засолилась, а делать гипсование разучились. Скорее всего, постепенно выбрали все сырье рядом с городом. Возить издалека было накладно, поэтому и вовсе забыли. Я хотел остановиться, посмотреть, что там за крепостными стенами, но они были такими ветхими, обсыпавшимися, что желание пропало. Не возвращайся туда, где ты был счастлив, или несчастлив, или просто долго жил. Там все будет не так, и тебе станет грустно. Впрочем, грустно мне стало и без посещения Гуабы.

Острова возле устья Тигра нет. Он стал частью материка. Зато появились другие намного дальше от устья, а некоторые стали больше. В том числе и Нагитеракки, который, как догадываюсь, намыла река Керхе. Если не ошибаюсь, раньше на этом месте был небольшой плоский островок. Теперь на холме город, окруженный стеной высотой всего метра три с половиной, сложенной из сырцового кирпича, вокруг него полоса суши разной ширины, максимум метров восемьсот и плотные заросли бледно-желтого тростника, растущего на мелководье. С юго-востока в них широкая просека к берегу с шестью домами, два с большими дворами с левой и четыре поменьше с правой стороны светло-коричневой дороги, карабкавшейся на холм к единственным воротам с башней, сложенной из камней, скорее всего, привезенных с материка. Теперь я понял желание Мардукаплаидина вернуться в Вавилон. Наверное, в вавилонской тюрьме веселее, чем на этом острове.

Дело было к вечеру, поэтому мы с Абаей вытащили лодку на берег за зону прилива, где вбили в землю кол, к которому привязали ее, чтобы не смыло случайно. Я направился к ближнему большому двору справа. Из ворот уже вышел пожилой мужик, худой и жилистый, с темной от загара кожей и наполовину седой растительностью на лице, в намотанной на голове, желтовато-белой повязке, издали напоминавшей чалму, и такого же цвета тунике, не подпоясанной.

Поздоровавшись на эламском языке, я спросил:

— Где тут можно купить еду и переночевать?

— У меня. Могу покормить лепешками с ячменным элем, больше ничего не осталось, никого больше не ждали сегодня. Утром рыбаки привезут свежий улов, жена испечет, — ответил он с сильным арамейским акцентом и спросил: — Вас двое?

— Да, путешествую со слугой, ищу, к кому наняться на службу, — сообщил я на арамейском языке и помахал рукой Абаю, чтобы шел к нам с нашим барахлом.

— У нас тут некому служить. Кто может, уезжают на материк, там устраиваются, — рассказал он, тоже перейдя на арамейский, который явно был родным языком, и пригласил следовать за ним во двор.

Изначально это были два дома. Стену между ними разрушили, и второй превратили в гостевой. Хозяин постоялого двора привел меня к деревянному столу возле лавки из кирпичей, застеленной тростником, у стены первого дома, тень от которого днем закрывала их, а сейчас отползла вбок.

— А старые доспехи и оружие есть, кому продать? — задал я следующий вопрос, садясь на лавку.

— Если по дешевке, то могут купить те, кто собирается на войну податься, — поведал он.

Из дома вышла женщина примерно таких же лет, как он, поздоровалась на арамейском, после чего поставила передо мной глиняную щербатую тарелку с двумя круглыми пресными лепешками, кувшинчик емкостью с литр и две чашки, тоже как бы обгрызенные сверху, и сразу удалилась. Ей и в доме слышно хорошо. Здесь тихо, будто в радиусе пары километров нет ни души.

— С кем собираетесь воевать? — поинтересовался я, налив себе ячменного напитка и отломив кусок лепешки, треснувшей, как кусок фанеры.

— Да говорят, ассирийцы собираются напасть на Элам. Суккаль-мах собирает всех, кто может носить оружие, обещает заплатить хорошо. Наш шакканакку Мардукаплаидин поплыл к нему в Сузы договариваться. Хочет присоединиться к его армии со всеми, кто может носить оружие, — проинформировал он и пожаловался грустно: — Остров совсем опустеет.

Я размочил кусок лепешки в напитке, откусил. Ничего, есть можно. Под ячменный эль и вовсе хорошо идет.

— Когда ваш шакканакку — как его там, запамятовал? — должен вернуться? — прикинувшись несведущим, поинтересовался я.

— Мардукаплаидин его зовут, — напомнил хозяин постоялого двора, после чего ответил: — Кто его знает⁈ Он сам себе начальник. Может, завтра, может, через неделю или месяц.

Через неделю — это плохо, а через месяц и вовсе беда. Сидеть в этой глухомани так долго у меня не было желания. Появляться в Сузах тоже не хотелось. Оставался вариант спрятаться на берегу реки Керхе и подождать, если только аборигены не заметят и не придут с оружием выяснить, что это за мутная парочка ошивается в их краях?

49

Утром мы с Абаей от пуза наелись запеченной рыбы, которую хозяйка постоялого двора приготовила специально для нас в большом количестве. Это была барабуля (от burbus — борода), получившая такое имя от римлян за свисающие длинные отростки под нижней челюстью, или султанка, как назвали русские, считая, что такие усищи могут быть только у правителя турок. В оплату за постой и кормежку я предложил тунику с дыркой от стрелы и застиранными следами крови, а сдачи у них не было. Договорились, что отдаст приготовленной рыбой и лепешками, часть которых возьмем в дорогу. Собирались захватить половину, но рыба была очень вкусная, насытились, только когда осталась треть, если не меньше.

Придерживаясь легенды, мы с Абаей поплыли на лодке к реке Керхе. Она пока что сама по себе, впадает в Персидский залив. Через сколько-то там веков станет притоком общего русла Тигра и Евфрата, которые наконец-то встретятся и объединят усилия. В устье берега густо поросли тростником. Торчать в нем, кормить комаров у меня не было желания. Мы поднялись выше по течению до того места, где правый берег поднимался метра на три и обзаводился кустами и деревьями, в основном ивами. Местность здесь была холмистая, грунт каменистый, использовать под поля или пастбища трудно. Значит. Поблизости не должно быть населенных пунктов и любознательных и агрессивных крестьян. В придачу здесь дул ветерок, разгонял крылатых насекомых. Лодку вытянули на сушу, спрятали под густой кривой ивой, длинные ветки которой, казалось, пытались дотянуться до воды. Сами перебрались выше по склону, где росли ровные высокие деревья, тени у которых были длиннее и шире, и обзор оттуда лучше. Подождем здесь несколько дней. Если жертва не появится или нас вспугнут аборигены, поплывем дальше.

Я предполагал, что Мардукаплаидин, как и все местные, ночует в населенных пунктах, которых рядом с нами нет, рано утром отправляется в путь, в полдень делает остановку, чтобы переждать жару, и, скорее всего, там и ночует. В преклонном возрасте трудно переносят продолжительные путешествия. Исходя из этого, мы организовывали свой день: с восходом солнца Абая занимал позицию выше на склоне, откуда река просматривалась примерно на километр в обе стороны, а я рыбачил и запекал рыбу на углях, разводя костер между деревьями и используя только сухие дрова, чтобы меньше было дыма. После позднего плотного завтрака, когда по моим прикидкам лодка с Мардукаплаидин должна была доплыть от ближнего городка до нас, на пост заступал я. В полдень отдыхали оба, а потом дежурил на всякий случай раб.

Именно на его вахте и появилась жертва на четвертый день нашего бдения. Я как раз поднялся выше по склону, исследуя местность. Нашел там месторождение талькохлорита и обычно сопутствующего ему амфиболового асбеста. Первый сейчас никому не нужен, присыпками не балуются, а из второго, как мне рассказывали еще амореи, некоторые эламские племена ткут ткань, в которую заворачивают знатных покойников, сжигают тело на костре, а сверток с пеплом и прочими останками закапывают.

— Кто-то плывет! — послышался с берега крик Абаи.

Я и сам увидел, когда посмотрел на реку, и понесся вниз по склону. Как учили синоби, мои глаза «бежали», глядя не под ноги, а вперед, выискивая место, где поставлю их через два-три шага. Когда овладеваешь этим способом перемещения, реже спотыкаешься, падаешь. Я успел добраться до места, выбранного для лежки. Даже осталось время на то, чтобы зарядить арбалет болтом с бронебойным наконечником, разместиться поудобнее, отдышаться, успокоиться.

Это была небольшая восемнадцативесельная галера с кожаным тентом над кормовой частью, где восседал на кресле пожилой мужчина, одетый в пурпурную тунику, поверх которой что-то типа багряного халата, сейчас распахнутого, потому что жарковато. Доспеха под ним, вроде бы, нет. На голове митра — шапка из белого войлока с золотым ободом внизу, украшенным драгоценными камнями. Простолюдины тоже носят шапки из войлока, но темных цветов. Белый только для знати, правителей и их родственников, хотя иногда пользуются любовью и у зазнавшихся шакну. Я никогда не видел Мардукаплаидина. Мне, конечно, рассказали, как он выглядит — пожилой, полный, кареглазый, нос толстый и крючковатый, длиннобородый, волосы уложены волнами, но под это описание подходили многие семиты. Главным аргументом, что это именно бывший правитель Вавилона, было то, что находился именно здесь и сейчас. Вряд ли какой-нибудь знатный пожилой эламитянин поперся бы в эти дикие края без большой охраны или не в составе купеческого каравана. Иначе я знаю об этом народе не всё.

Я подпустил галеру на дистанцию метров пятьдесят. Боковое смещение было маленьким, промахнуться трудно. Болт вошел в районе живота, пронзил насквозь, спрятавшись в теле и пригвоздив его к спинке кресла. Голова склонилась и замерла, собрав под подбородком две толстые складки. Казалось, что продырявленный смотрит, что там в него угодило, а все остальные могли подумать, что старика просто сморило в сон. По крайней мере, гребцы, сидевшие лицом к нему, продолжали, будто ничего не произошло, грести под ритм, отбиваемый смуглокожим подростком в набедренной повязке, который колотил короткой палкой с бульбой по небольшому барабану и смотрел в мою сторону, как я решил, ничего не видящим взглядом отупевшего раба. Галера проплыла мимо засады и вскоре скрылась за поворотом.

50

Правителя Ассирийской империи я нашел в Акшаке, где он ждал, когда финикийцы закончат постройку последних двух галер, чтобы отправиться в поход на Элам. Обосновался он в относительно скромной резиденции шакну, который временно переселился в другое место, не знаю, какое, потому что, как мне шепнули, боялся лишний раз попасть на глаза Синаххерибу. Флот к назначенной дате готов не был, потому что не привезли вовремя древесину. За это кто-то должен быть наказан. Финикийцы отпадали, потому что доставкой материалов не занимались. К тому же, могут пригодиться еще не раз.

— Мой отец говорил, что, когда начинаешь любое строительство, будь то дом или галера, держи в уме, что денег уйдет больше в два раза, а времени — в три, — шутливо поделился я с шарром Ассирии, когда он пожаловался, что из-за лодырей и жуликов, кого именно не сказал, никак не отправится в путь.

— Умеешь ты утешить! — иронично произнес Синаххериб, однако малость успокоился и сообщил: — Мне уже донесли, что старый мерзавец Мардукаплаидин получил то, что заслужил. Сказали, что его убила очень маленькая и толстая стрела. Из смертных никто такими не пользуется. Считают, что это бог реки Керхе покарал его за то, что не принес жертву, отправляясь в плавание.

— Ты не предупредил, что на древке надо было написать твое имя, чтобы все знали, кто именно покарал Мардукаплаидина, — произнес я в оправдание.

Синаххериб мстительно ухмыльнулся и изрек:

— В следующий раз учту это!

— Как мне сказали местные жители, он плыл от эламского суккаль-маха, который собирается в поход в твою страну, — предупредил я.

— Он ждет моего нападения, поэтому и собирает армию на западной границе, а мы ударим в другом месте, как посоветовал мой новый туртан Шамсуилу, — поделился шарр Ассирии.

Значит, моего старого приятеля Ашшурдана наконец-то оставили в покое.

— Ты свое задание выполнил и будешь награжден, — продолжил Синаххериб. — Если хочешь, можешь присоединиться к походу, но конницу мы брать не будем. Для лошадей места нет на галерах.

— Уверен, что справитесь без меня. Пока вы дождетесь достройки галер, пока доберетесь до Элама, уже начнется холодный период — не лучшее время для боевых действий, — мягко отказался я.

— Я тоже предпочитаю в холода сидеть дома у теплого очага, поэтому и злюсь на этих бездельников, которые так затянули постройку судов. Должны были закончить полтора месяца назад, — снова заводясь, выдал он.

— Подчиненные даны нам в наказание за грехи наши, — поделился я жизненным опытом.

— Утром схожу в храм бога Мардука, попрошу, чтобы простил меня и дал других подданных, — иронично произнес он, после чего отдал распоряжение писцам: — Принесите десять манну золота единственному, кто выполняет мои приказы правильно и быстро. Можешь ехать домой. Если будешь нужен, позову.

— Благодарю, мудрейший из людей! — произнес я со скрытой издёвкой, которая осталась незамеченной, потому что Синаххериб, действительно, считал себя таковым, как и положено людям, прочитавшим слишком много всякой чуши.

На следующее утро мы с Абаей присоединились к купеческому каравану, который отправлялся в Сиппар на речных баржах, которые тащили шагающие по берегу волы. Я не рискнул прорываться малой группой с такой большой суммой денег. Слишком многие знали, что я получил от правителя Ассирийской империи более пяти килограмм золота. За такую сумму грохнут, не задумываясь. Навстречу нам везли стволы дубов, ясеней, сосен, ливанских кедров. Пока их распилят или расколют, согнут, высушат, пройдет много времени. Как догадываюсь, строительство галер закончится нескоро, и кто-то будет посажен на кол, изготовленный из обрезков ливанского кедра. Предполагаю, что это голубая мечта педиков.

51

Домой мы добрались незадолго до посевной зерновых. Летний урожай был собран, рассортирован. Что-то отложили на семена, что-то оставили себе на питание, а остальное ждало моего возвращения, чтобы продал по той цене, какую сочту нужной. Какия занимался только сельскохозяйственными работами, изрядно поднаторев в них. По нынешним меркам его можно считать опытным агрономом. По крайней мере, благодаря мне, он знает и умеет больше, чем многие здешние крестьяне.

Ашму, дождавшись моего возвращения, на второй день родила еще одну дочку. Хотела сына, но что родилось, то родилось. Имя дали Танухепа. Девочка была блондинкой со смугловатой кожей и карими глазами. Наверное, будет пользоваться повышенным вниманием горячих южных парней, когда вырастет. Впрочем, с тем приданым, что дам за ней, все равно была бы одной из первых невест в городе, даже если бы родилась уродливой брюнеткой. Нынешняя система заключения браков при всех ее недостатках гарантирует замужество всем девушкам, даже уродкам и калекам. Старые девы сейчас отсутствуют, как класс. Просто красивых берут по любви, а остальных по расчету.

Распродав летний урожай, я занялся лошадьми. К моему возвращению прошли выучку двадцать три жеребца, из которых восемь были моими. С охраной перегнал их в экаль машарти в Бит-Адини, где были приняты без замечаний. Ссориться со мной начальник арсенала не рискнул. Все знают, что я в фаворе у шарра Ассирии, что стоит мне замолвить словечко — и кто-то останется без должности, а может, и без головы. Откуда взялась уверенность по второй части, не знаю, потому что ни на кого пока не стучал. Наверное, судили от обратного. В свое время замолвил словечко за евнуха Базума — и он, несмотря на вороватость и безалаберное управление провинцией, все еще жив и занимает должность шакну Бит-Агуши.

В конце илул (август-сентябрь) до нас дошла новость, что ассирийская армия все-таки отплыла в Элам. В устье Тигра, где часть флота под командованием Синаххериба ждала прибытия второй из Тиль-Барсипы, высадившихся на берег ночью подмочил прилив. Был он невысокий, с полметра всего, но несколько ассирийцев, не привыкшие к таким природным явлениям и не умеющие плавать, умудрились утонуть в ночной суматохе. Это сочли плохим предзнаменованием, посоветовали шарру Ассирии перенести поход на следующий год. Синаххериб настоял на своем. Если уж забрался в такую даль, надо доводить дело до конца.

Ассирийская армия сперва высадилась на острове Нагитеракки, захватила его за несколько часов, после чего потратила несколько дней, чтобы сравнять с землей. Всех пленных отвезли в Гуабу и продали в рабство. Затем отправились дальше на восток, в глубинные провинции Элама. Туртан Шамсуилу оказался прав. Ассирийцев там не ждали, к нападению не подготовились. Несколько небольших населенных пунктов было захвачено слету. В Ассирию поплыли суда, набитые рабами. Ур в очередной раз в своей истории превратился на короткое время в самый большой невольничий рынок страны.

Дальше пошли неприятные новости. Пока Синаххериб разорял сравнительно бедные эламские провинции, суккаль-мах Халлутушиншушинак или, как коротко называли ассирийцы, Халушу, в месяц хишрин (октябрь-ноябрь) вторгся в богатые районы Месопотамии, направившись быстрым маршем в сторону Вавилона, где, как выяснилось позже, его ждали. Тут же пошли разговоры, что боги предупреждали Синаххериба, советовали отложить поход, но он не послушал, и теперь страдает вся страна.

Узнав о нападении эламитов, я начал готовиться к походу, приказав сделать так же и отрядам, базировавшимся в Бит-Агуши и Бит-Адини, а их шакну приготовить суда для переправки нас к Вавилону. Оба подтвердили готовность выполнить мое указание, как только придет приказ от Ашшурнадиншуми, старшего сына и наследника, который находился в Вавилоне и оттуда руководил страной. Ждали мы напрасно. То ли исполняющий обязанности правителя Ассирийской империи оказался слишком самоуверен, то ли его приказы бойкотировали или убивали гонцов, но призыва выдвинуться на помощь мы так и не получили, а без него оба шакну не решились проявить инициативу. За бездействие наказание будет меньшим, чем за неправильное решение. В итоге до нас сперва дошло известие, что эламская армия захватила Сиппар, который все еще верен своей традиции сдаваться без боя, а потом и о поражении вавилонской армии, а точнее, ее предательстве. Когда Ашшурнадиншуми вышел с ней на поле боя, на него напали подданные, перебили охрану и передали своего шакканакку в руки Халушу. Вавилон, подобно Сиппару, без боя открыл городские ворота перед эламитами. Сторонников Синаххериба перебили, их имущество разграбили. Новым шакканакку стал Нергалушезиб, вавилонский чиновник, хотя с вражеской армией прибыл Набушумишкун, старший сын Мардукаплаидина, имевший больше прав на престол. Видимо, эламитам требовался во главе Вавилонии тот, кто имеет сомнительные права на это, чтобы чутче прислушивался к их советам и рекомендациям и не подумывал о независимости.

52

Ассирийская империя замерла на глубоком вдохе. Вассальные окраины напряглись, готовясь в любой момент отсоединиться от нее. Все ждали, что дальше предпримет Халлутушиншушинак, суккаль-мах Элама. Если бы он пошел на Ниневию и сумел захватить ее, империя бы рассыпалась. Вчерашние вассалы с удовольствием бы примкнули к эламитам и добили бы ассирийцев. В лучшем случае Ассирия сократилась бы до коренных земель титульного этноса. Синаххерибу, если бы уцелел в борьбе, пришлось бы защищать то, что осталось, не думая о завоевательных походах.

Мне как-то не очень хотелось жить под властью эламитов, несмотря на то, что нынешний правитель мог быть моим потомком. Покидать Халеб тоже не было желания. Я подумал, что можно будет объединить и возглавить западные провинции, в которых у власти находились евнухи. Военные уж точно пойдут за мной, а не за ними, хотя бы потому, что я один из них и достаточно успешный командир. То, что я беднее, не имеет значения. Деньги, конечно, играют важную роль во всех процессах, но власть и любовь народа не купишь. Они в конечном итоге достаются тому, кто сильнее. Таков закон выживания стаи, хоть большой, хоть маленькой. Решил не высовываться раньше времени, посмотреть, как будут развиваться события, а пока играл роль верного мушаркишу, рассылал курьеров в соседние провинции, призывая под свои знамена отряды, расположенные в них, чтобы отразить агрессию эламитов, если таковая будет. Это совпадало с планами большинства шакну, потому что надеялись стать независимыми правителями. Менять Синаххериба на Халушу не в их интересах. Наверное, думают, что, если я выиграю, объявят себя самодержцами, а если проиграю, свалят все на меня и переметнутся на сторону победителя.

Суккаль-мах Элама не пошел на Ниневию. Более того, ускоренным маршем отправился в Сузы, к которым с юга приближалась ассирийская армия. Синаххериб оценил ситуацию, в которую влип из-за самоуверенности и нежелания прислушаться к предупреждениям богов, и предложил сопернику, выражаясь языком шахматистов, разменяться королевами, то есть столицами. Халлутушиншушинак отказался. Видимо, сильно сомневался, что Сузы падут позже Ниневии. Он таки успел добраться до своей раньше, чем ассирийцы осадили ее, но большая часть его армии, растянувшись длиннейшей колонной и грабя все, что попадалось по пути, была еще далеко, поэтому генеральное сражение давать не спешил.

Поняв это и почувствовав на своей шкуре в прямом смысле слова суровость эламской зимы, Синаххериб отступил к берегу Персидского залива, где было не так холодно, как в горах неподалеку от Суз, занялся разорением приморских провинций. Переждав на вражеской территории холодное время года, после половодья ассирийская армия переправилась на своих судах в Месопотамию и принялась зачищать южную часть от халдеев, участвовавших вместе с эламитами в захвате Вавилона. На этот раз досталось всем племенам без разбора. Никаких переселений. Мужчин убивали, женщин и детей продавали в рабство, скот съедали. Мне одно непонятно: откуда столько халдеев набежит через несколько веков в Рим, Константинополь и позже в Западную Европу⁈ Мне кажется, халдей — это призвание, а не национальность.

Благополучное возвращение Синаххериба вместе с армией на территорию Ассирийской империи сразу снизило сепаратистские порывы на окраинах ее. Никто не хотел умирать. У меня тоже пропали планы на захват власти. Не так уж и хотелось. Занялся посевной. На всех полях посадил бобовые: чечевицу и горох. Эламиты сильно разорили центральные районы страны, вытоптали посевы, из-за чего перед половодьем там был собран слабенький урожай. Скорее всего, зерна на всех не хватит. В придачу ассирийская армия пройдется по полям и садам Южной Месопотамии, что сильно сократит выход продуктов питания с этих территорий, а значит, будет голод, цены полезут вверх.

В конце месяца озир (май-июнь) прискакал гонец от шарра Ассирии с приказом всем отрядам из западных провинций выдвигаться под моим командованием к Ниневии. Сбор я назначил в городе Гузана, столице провинции Бит-Бихаини, куда прибыл первым с отрядами из Бит-Агуши, хотя некоторые находились намного ближе. Сбор растянулся на две недели. Последними прибыли из Куммухи, самой ближней провинции к Гузане, и только после того, как я отправил к ним гонца с предупреждением, что ждать буду еще два дня, а потом их судьбу решит Синаххериб. Подействовало. У командира отряда из Куммухи было эламское имя Аттаури. Наверное, из перемещенных лиц. В этом, скорее всего, и кроется причина медлительности. В любом случае доверия к нему у меня не было. Как только соединимся с ассирийской армией, окажемся подальше от Куммухи, добьюсь замены Аттаури. Я должен быть уверен в каждом своем командире на все сто процентов.

53

Самое сложное в нынешних войнах — длинные переходы из одного конца империи в другой. На преодоление около тысячи километров уходит больше месяца. Приходилось подстраиваться под физические возможности пехотинцев. От Ниневии стало легче, потому что большую часть нашей поклажи перевозили на речных баржах, которые сплавлялись по реке Тигр, доставляя заодно снабжение для ассирийской армии, которая осаждала Ниппур. Во времена шумеров это был священный город с главным для всех храмом верховного бога Энлиля. Теперь это заштатный провинциальный городок Вавилонии, единственным преимуществом которого является расположение на берегу древнейшего, но не самого короткого, канала, соединяющего реки Тигр и Евфрат. Осада длилась уже неделю. Пандус вырос основательно, стены в трех местах расковыряли тоже неплохо. Город держался, потому что на помощь шла соединенная армия Элама под командованием Халлутушиншушинака и Вавилона под предводительством Нергалушезиба.

Они прибыли на пятый день месяца аг (сентябрь-октябрь). Врагов было больше, чем нас. Насколько точно, никто не знал. Если в ассирийской и вавилонской армиях учет поставлен более-менее и ошибаются всего на два-три процента, то в эламской с этим совсем плохо. Каждый вождь приходит со своим отрядом и, честно глядя в глаза, заявляет, что привел раза в два больше, иначе уважать не будут. По-любому только под командованием Халлутушиншушинака находилось примерно столько же, сколько было у Синаххериба — около двенадцати тысяч, плюс вавилоняне и примкнувшие к ним, уцелевшие халдеи, а это еще тысяч четыре-пять. Зато на нашей стороне была дисциплина, большее количество тяжелых пехотинцев в отменных доспехах и всадников, но меньше легкой пехоты и колесниц. Если быть точным, то последних у нас насчитывалось всего десятка три и держались возле правителя Ассирийской империи, явно не собираясь катить в атаку. Левым крылом по традиции командовал Синаххериб, а правым — туртан Шамсуилу. Это мужчина лет тридцати трех, крепкий, плечистый, с непропорционально большой головой с лохматой бородой, благодаря которой казалась еще шире. Вдобавок носил высокие митры из белого войлока с золотым ободом внизу. В итоге складывалось впечатление, что голова составляет половину тела. Глядя на него, вспоминал русскую поговорку «И в шапке дурак, и без шапки дурак». Этому способствовала и написанная на лице туртана, непоколебимая уверенность в своей правоте. Именно она довела страну до сегодняшней ситуации, потому что совершить рейд по южным регионам Элама посоветовал именно Шамсуилу, и это он настоял продолжить поход, несмотря на дурную примету — прилив, затопивший лагерь. Как ни странно, Синаххериб все еще доверяет ему. Подозреваю, из-за того, что, наконец-то встретил более самоуверенного, чем сам. Мне поручили конницу левого крыла. Поскольку командует им сам шарр Ассирии, там собраны лучшие всадники империи. Такое назначение можно считать честью.

У врагов на левом фланге и большей части центра стоят эламиты. Перед ними сотни две колесниц, за которыми россыпью лучники и пращники. Вавилоняне на правом. Типа сражайтесь против своего бывшего правителя. У этих перед фалангой только легкая пехота. Обычно перед началом сражения обе построившиеся армии делают паузу, накапливают решимости. У нас есть отважный Шамсуилу, решительный всегда и везде, поэтому он и начал сражение, двинув вперед конницу и легкую пехоту. Следом тронулась неторопливо вся фаланга. Поскакала и конница левого крыла, но не спеша, немного отставая от тяжелой пехоты. Это первое серьезное сражение туртана Шамсуилу в такой высокой должности, поэтому я давал ему возможность проявить себя во всей красе перед Синаххерибом, который сидит на троне, установленном на колеснице, позади центра фаланги. Раньше он показывал себя героем только в стычках с небольшими вражескими отрядами и во время осад незначительных крепостей, где командиру такого уровня делать нечего, только наблюдаешь, как работают саперы, а потом штурмует пехота.

Навстречу нашему правому флангу покатили колесницы с криками и грохотом, поскакала кавалерия. Примерно посередине они встретились, схлестнулись, перемешавшись. С обеих сторон к ним поспешили легкие пехотинцы, а затем подтянулись, смещаясь к центру, обе фаланги. Наш левый и вражеский правый фланги оказались немного загнутыми внутрь. Началась отчаянная рубка. Каждый бил того, кто лицом к нему, не разбираясь, свой этот или чужой. Вопли, стоны, ржание лошадей, звон оружия…

Я повел конницу левого крыла не на врага, хотя кое-кто, вопреки приказу, рванул туда, а мимо сражавшихся, огибая их, в тыл, где на двух тяжелых колесницах в окружении небольшой охраны, по две сотни отборных всадников и тяжелых пехотинцев, восседали на тронах «зрители» — командующие эламской и вавилонской армиями. Бей в голову — остальное само рассыплется. Зрелище, наверное, было очень ярким, затягивающим, поэтому не сразу обратили на нас внимание и поняли, кто мы и что собираемся сделать. Только когда наши лошади на полном скаку грудью сбили с ног крайних пехотинцев, до вражеских командиров дошло, что из зрителей превратились в активных участников. Видимо, это не входило в их планы, потому что сразу засуетились, начали орать.

Мы смяли первые шеренги тяжелых пехотинцев. Короткими, быстрыми ударами пики я ранил в лицо еще четырех, отделявших меня от ближней колесницы, и вогнал длинный, трехгранный, наточенный, покрытый кровью наконечник в шею ближней пристяжной лошади, которая, истошно заржав, шарахнулась от меня, сместив трех остальных, запряженных вместе с ней, и чуть не перевернув повозку. Сидевший на троне мужик лет сорока с длинной бородой, заплетенной в несколько, не меньше десятка, косичек, завязанных разноцветными ленточками, и стоявший рядом с ним юноша-раб с большим красным зонтом в руках свалились на землю. Только возница удержался, попробовал, сильно натянув вожжи, остановить лошадей, но они понеслись прочь, зацепив соседнюю колесницу, более нарядную, украшенную золотыми пластинами с барельефами в виде вставших на задние лапы львов. Там трезво оценили ситуацию и тоже дали драла. Сидевший на троне встал и, держась за спинку двумя руками, смотрел назад, на то, как мои подчиненные расправляются с его охраной и что-то кричал, наверное, приказывал вознице гнать быстрее. Следом за ним поскакали почти все конные телохранители.

Я всадил пику в лоб, под обрез округлого шлема с золотым узором по нижнему краю еще одному тяжелому пехотинцу, который попытался закрыть щитом выпавшего из повозки. Он рухнул на того, кого пытался защитить. Стоявший рядом раб присел и закрылся от меня зонтом. Я ударил плашмя древком по натянутой красной материи, отгоняя этого придурка. После чего упер наконечник пики в грудь лежавшего на земле, защищенную доспехом из блестящей чешуи, наверное, бронзовой, а может, и позолоченной, пришпилив одну из косичек с коричневой ленточкой.

— Не убивай, я тебе заплачу мину золота! Две! Даже три! — залепетал мужик с косичками.

— Ты кто? — задал я вопрос.

— Нергалушезиб, — представился лежавший на земле.

— Ты мой пленник! — объявил я и предупредил грозно: — Если будешь сопротивляться, убью!

— Да-да, я сдаюсь! — заорал он испуганно.

— Поднимайся и снимай доспехи и оружие, — приказал я.

Мои подчиненные уже расправились с пешей охраной обоих правителей и поскакали на помощь нашей пехоте, ударив вавилонянам в тыл. Те сразу начали разбегаться в разные стороны. Увидев, что правитель Элама удрал, побежали и эламиты из задних шеренг. Действие это заразительное, так что можно считать, что сражение мы выиграли. Дальше мое активное участие уже не требовалось.

Втроем — за мной шел раб с зонтом — мы обогнули левый фланг ассирийской армии, которая, смяв правый вавилонской, гнала ее в сторону вражеского лагеря. На том месте, где совсем недавно было основное рубилово, валялись в два-три слоя убитые и раненые. Там уже орудовали мародеры, занимавшие в начале сражения задние шеренги. Эти ребята идут на войну строго за трофеями, героями себя не мнят, в драку не лезут. Зато, вернувшись домой, будут рассказывать о своих невероятных подвигах. Как-то один бывший римский легионер, уволенный по выслуге лет и получивший за службу большой земельный надел, похвастался мне по пьяне, что участвовал в десятках сражений, стал триарием, так и не убив ни одного врага. Тоже талант, не каждому дано.

Колесница Синаххериба стояла на том же месте. Увидев меня, приказал пропустить вместе с пленником, который по моему приказу опустился на колени.

— Этот человек называет себя шакканакку Вавилона, — насмешливо представил я Нергалушезиба, который без доспехов и оружия, притороченных к моему седлу, выглядел, как купец средней руки.

— Я не хотел, меня назначили! — залепетал пленник.

— Посадите его в клетку. Выставим ее возле главных ворот Ниневии, чтобы любой мой подданный мог плюнуть в морду шакканакку. Когда им еще выпадет такая честь⁈ — приказал правитель Ассирийской империи.

Затем он распорядился отрубить головы знатным пленникам из вавилонян, живым и мертвых, наколоть на копья и показать защитникам Ниппура, чтобы не сомневались, что помощь к ним подоспела, но что-то пошло не так… Наглядная агитация сработала безотказно — город тут же сдался.

54

Правитель Ассирийской империи правильно рассудил, что гнилой, ослабевший Вавилон никуда не денется, разделаются с ним в удобное время. Сейчас надо дожать Элам, пока не восстановилась его разгромленная армия. К тому же, в Сузах убили его старшего сына Ашшурнадимшуми, выданного на расправу вавилонянами. Как мне говорили, дело было не в сильных отцовских чувствах, а в принципе. Синаххериб довольно прохладно относился к своему наследнику, как и к остальным детям от первой жены-вавилонянки, но убивать родственников правителя такого уровня считается святотатством. Они ведь помазанники божьи. Халлутушиншушинак совершил действие, за которое обязан заплатить кровью.

Похоронив убитых в сражении, оказав помощь раненым, собрав и продав трофеи и пленных и отдохнув, ассирийская армия пошла на запад. Двигались по суше с большим обозом, поэтому за день проходили не более двадцати пяти километров по своей территории, а на вражеской и того меньше, задерживаясь время от времени для захвата крепостей. Первыми пали приграничные Бит-Хаири и Раза, отнятые еще при Шаррукине. Их вернули в состав провинции Дер. Может быть, на этом поход и закончился бы, потому что началось холодное время года. Отняли кусок территории с двумя важными крепостями, отомстили — не стыдно домой вернуться. Только вот при осаде Разы до нас добралась новость, что сбежавшего с поля боя Халлутушиншушинака не впустили в Сузы по приказу его старшего сына и наследника Кутирнаххунте. Когда суккаль-мах подъехал к воротам и начал возмущаться слишком громко, его начинили стрелами так, что стал похож на ежика. В итоге в Эламе теперь новый правитель, о котором ассирийцы, благодаря сведениям от своих разведчиков, были невысокого мнения, считали глуповатым и трусливым. Синаххериб решил, что это знак свыше и продолжил завоевание соседней страны.

Ассирийская армия неторопливо двинулась в сторону Мадакту — новой столицы Элама, где находился дворец суккаль-маха Кутирнаххунте. По последним донесениям нашей разведки, именно он приказал зарезать плененного Ашшурнадиншуми, чтобы ассирийцы уж точно убили его отца, которого посчитали бы виновным в этом преступлении. Мы захватывали одну крепость за другой. Они были небольшие, с гарнизоном от одной до трех сотен воинов, но расположенные в труднодоступных местах. Из-за этого приходилось тратить на каждую много времени. Впрочем, некоторые сдавались без боя с условием выхода с семьями и оружием. Их отпускали. На помощь своему новому суккаль-маху все равно не отправятся, потому что там их накажут за сдачу крепости. Часть саперов и пленники задерживались в захваченной на день-два, чтобы разрушить. Держать эти малопригодные для жизни места Синаххериб не собирался, применял тактику выжженной земли. Рядом с его провинциями должны жить или лояльные соседи, или никто.

Под моим командованием была вся конница нашей армии. Утром я рассылал разъезды во все стороны. Главной их задачей был грабеж аборигенов, добыча пропитания для нас. Второстепенной — обнаруживать засады, если таковые будут. Пока не встречались. Как предполагаю, после поражения под Ниппуром и смерти предыдущего правителя эламская армия дезорганизована. Никто не хочет умирать, потому что Кутирнаххунте не продемонстрировал им перспективы, из-за которых стоит рисковать, напрягаться. Его считают узурпатором, потому что трон должен был перейти к младшему брату отца.

Иногда я скучаю по русским зимам, по снегу, морозу. С удовольствием бы вернулся в Нечерноземье на несколько дней в январе. Только вот в Эламе зимы неправильные. В них больше сильного, пронизывающего, холодного ветра, чем снега и морозов. Иногда задувало так, что армия возвращалась в предыдущую захваченную крепость и там отсиживалась до перемены погоды в лучшую сторону. Тут рай для синоптиков: с утра зима, после полудня лето, а на следующий день весна или любая другая невообразимая последовательность. Какую погоду ни предскажи, все равно раз в день не ошибешься.

В середине месяца хануна (декабрь-январь) разведка донесла, что Кутирнаххунте сбежал из Мадакту на юг, в хорошо укрепленную горную крепость Хидалу, которую ассирийцы так и не смогли захватить в начале этого года. Тут еще из-за таяния мокрого снега, перемежающегося дождями, набухла река Керхе, выйдя из берегов. Предсказатели, наверное, те самые, что год назад советовали Синаххерибу не обращать внимания на такую ерунду, на этот раз важно заявили, что боги в очередной раз предупреждают не идти дальше. Правитель Ассирийской империи, которого и так уже достала скверная холодная погода, с радостью согласился с ними. Наша армия развернулась и ускоренным маршем пошла к Ниневии.

Когда мы спустились с гор в равнины Месопотамии и остановились на отдых в Акшаке, где шарра Ассирии ждала галера, он пригласил меня в резиденцию шакну и приказал:

— Когда потеплеет, вернись в Элам и убей Кутирнаххунте.

— Будет сделано, — пообещал я.

Мне ни разу не тарахтело переться к эламитам, где меня могли опознать со всеми вытекающими последствиями, но сам выбрал этот путь, не откажешься.

55

Война войной, а торговля вечна. Купцы из Халеба, как ни в чем не бывало, продолжают возить в Вавилон товары, в основном зерно, собранное весной. Когда начал спадать паводок, отравился с ними в путь и я, пробыв дома всего полтора месяца. Повез пурпур, который выменял у финикийцев на нестроевых лошадей — один стратегический товар на другой. Места занимает мало, а стоит дорого, то есть никому не покажется странным, что я с таким малым грузом отправляюсь в такое дальнее путешествие. Само собой, в Вавилоне продавать пурпур не собирался. Наши купцы представили меня, как своего торгового коллегу с побережья, который хочет продать ценный товар эламитам, где цены на него раза в два выше, что тоже не показалось странным. Меня за умеренную плату и на собственных харчах взяли на двадцатичетырехвесельную галеру, которая через два дня отправилась в Сузы. Вниз по течению Евфрата буквально летели, преодолев за световой день километров сто восемьдесят или больше. На второй день были в устье реки, где переночевали. Рано утром вдоль берега добрались до устья реки Керхе, тоже быстрой и многоводной сейчас и за двое суток добрались до новой столицы царства Элам.

Мадакту показался мне уменьшенной, дешевой копией Дур-Шаррукина. Наверное, архитекторы были те же самые, но средства им выделили скромные. Впрочем, благодаря расположению на высоком холме, вполне себе приличная крепость. Мы разместились в торговой слободе. На следующий день был местный праздник бога Иншушинака, ранее покровителя Суз, а теперь главного во всей стране. У эламитов три старших бога (еще мать-земля Киририши и ее муж Напириша, распоряжавшийся водами, в том числе подземными), тридцать четыре «средних» и больше двух сотен местечковых. В этот день не торговали, поэтому я прогулялся по городу, вместе с толпой пройдясь к центру. Как мне сказали, в Мадакту больше трех тысяч домов. Значит, проживает тысяч пятнадцать-двадцать жителей. Улицы непривычно широкие для эламских городов, как и подземная канализация и водопровод из глиняных труб, ведущих к многочисленным фонтанам. Дворец суккаль-маха — цитадель. Так понимаю, подданных не любит и боится, и эти чувства взаимны. Рядом три храма на высоких каменных платформах, из-за чего напоминают шумерские зиккураты. Явно повлияли более продвинутые соседи.

Я обошел цитадель, прикидывая, можно ли забраться в нее незаметно? Запросто, но стоит ли? Надеюсь, Кутирнаххунте выезжает на охоту. За городом у меня больше шансов расправиться с ним и уйти живым. Я вернулся на центральную площадь, пересек ее, стараясь обходить аборигенов, которые собрались у храма бога Иншушинака. Религиозные фанатики — самая тупая, непредсказуемая и кровожадная часть любого общества. Я направился было в обратную сторону, но увидел, что открываются обитые железными полосами, высокие, толстые, дубовые ворота цитадели. Из нее вышла процессия человек из двадцати, во главе которой был мужчина лет тридцати семи в войлочном головном уборе, напоминающем шляпу-стетсон, только поляу́же и спереди овальная золотая блямба размером выше тульи, а с боков свисают по две низки лазуритов. Борода длинная и волнистая по ассирийской моде. Облачен в бордовую тунику с длинными рукавами, поверх которой через левое плечо красно-желто-зелено-синяя накидка типа греческой хламиды. На ногах сандалии со шнуровкой спереди от пальцев и до середины щиколотки. В правой руке кривой посох, напоминающий растянутый коленвал, с золотым набалдашником в виде головы змеи, направленной вперед.

Я внимательно вглядывался в лицо Кутирнаххунте, запоминал, чтобы не перепутать. Второй попытки, скорее всего, не будет. Когда и кто начал, я не заметил. Толпа, стоявшая по обе стороны прохода, ведущего от цитадели к храму, вдруг колыхнулась, обе половины подались навстречу друг другу, сомкнувшись, сжав процессию. Истерично заорала баба, а за ней взвыли истошно мужики. Кто-то кого-то убивал. Поскольку в подобных мероприятиях любые чужаки сразу становятся следующими жертвами, я торопливо пошел к воротам. Из домов выходили люди, смотрели в сторону центральной площади, осмысляли увиденное, после чего бежали туда на помощь какой-то из сторон.

Я успел покинуть город перед тем, как стражники начали закрывать ворота. В торговой слободке на улицах стояли купцы вперемешку с аборигенами и смотрели на закрываемые ворота, пытаясь понять, что произошло в городе.

— Толпа убила Кутирнаххунте возле храма бога Иншушинака, — проинформировал я.

Иноземные купцы дружно ахнули и заспешили на постоялые дворы, где ночевали. Через несколько минут оттуда на галеры стали бегом переносить грузы, которые всего несколько минут назад неторопливо перемещали в обратную сторону. Любой бунт заканчивается погромом. Сперва бьют провинившихся, а потом всех, кого можно безнаказанно. Богатые иноземные купцы — законная цель. Они, как никто другой, знали это правило. Через полчаса галера, на которой я приплыл вместе с вавилонянами, развернулась, работая веслами враздрай, и понеслась вниз по реке Керхе к Сузам.

В старой столице, как еще называют этот город, было тихо и спокойно. Мне кажется, горожане даже рады, что правители теперь живут в другом месте. Там мы и переночевали на берегу возле галеры, опасаясь удаляться от нее. На следующее утро тоже не спешили выгружаться, торговать, ждали новостей. Они пришли ближе к полудню. Кутирнаххунте и его свиту забили, после чего голый труп правителя долго таскали по городским улицам, привязав за ноги к ослу. Цитадель и дома бывших фаворитов разграбили. Новым суккаль-махом стал Хумбаннимена, младший брат покойного. Получается, что я выполнил задание, не рискуя и не пачкая рук, так что можно ехать за наградой. Синаххериб настолько уверен в моих невероятных способностях, что ни разу не усомнится, что бунт организовал я. Сперва ты работаешь на репутацию, потом она на тебя.

56

Домой я вернулся к сбору летних культур. Распродав излишки урожая, отогнал подготовленных лошадей в Каркемиш. Меня сопровождал сын Табарна. Ему уже четырнадцать. В прошлом году обзавелся женой-хетткой, дочерью одного из моих компаньонов по разведению лошадей, получив в приданое небольшой табун. Табарна обучен верховой езде и обращению с разным оружием. Потихоньку натаскиваю его в бизнесе.

Отбракованных лошадей я продал финикийцам. Раньше они покупали в Урарту. В последнее время их отношения с этим царством разладились. Причину не знаю. Говорят, что финикийские пираты захватили урартские суда, но где это царство и где Средиземное море⁈ Впрочем, хитрые предки хитрых армян могли торговать, так сказать, под чужим флагом.

До начала следующего года по ассирийскому календарю, то есть до весеннего равноденствия, в империи было спокойно. Я собрал урожай зерновых, продал излишки купцам, которые отвезли пшеницу и ячмень в Вавилон. Часть соломы отправил на мои горные пастбища, чтобы летом была подкормка табунам, остальное закупил государственный центр по тренировке лошадей, которым руководил я. Само собой, цены были выше рыночных, но не сильно, не наглел. На вырученные деньги, добавив из наградных, привезенных из Ниневии, купил и довел до ума еще два поля и два сада в приданое дочерям. Я теперь самый крупный землевладелец в провинции. Да и просто самый богатый.

Купцы, вернувшиеся из Вавилона, рассказали, что там готовятся к войне. Новым шакканакку у них стал битый ассирийцами вождь халдейского племени бит-дакури Мушезибмардук или Шузубу-халдей. Вавилонской элите он пришелся не по душе из-за грубости и жадности. Вдобавок, понимая шаткость своего положения, после половодья он отправил в Элам все сокровища храма бога Мардука. Деньги ушли на подкуп союзников, чтобы пришли на помощь в случае нападения Синаххериба. Новый суккаль-мах Элама оказался воинственным или жадным, сразу поддержал это начинание и даже склонил присоединиться к нему своих соседей, вассалов Ассирии, царства Эллипи, Парсуа, Аншан и Пашери. В данном случае сработало от обратного. Правитель Ассирийской империи, узнав о подготовке шакканакку Вавилона и мятеже восточных провинций, начал собирать армию для похода. Прискакал его гонец и в Бит-Агуши.

Сбор отрядов из западных провинций, как и в предыдущий раз, был возле города Гузана. Отряд из Куммухи прибыл одним из первых. Командир был другой, сделавший правильные выводы из судьбы своего предшественника. Остальные тоже не медлили. Уже через неделю небольшая армия отправилась к Ниневии, а потом на юго-запад к городу Аррапха, где к тому времени были основные силы.

По прибытию я пошел к Синаххерибу с докладом, захватив с собой сына Табарну. Это его родина, пусть включается в ее военно-политическую элиту, делает карьеру. В отличие от меня, у сына дерзкие планы стать шакну и даже подняться выше по служебной лестнице. Не отговариваю от этого. Блажен, кто смолоду был дерзок и целеустремлен.

Правитель Ассирийской империи на этот раз не сидел на троне, как обычно, а заложив руки за спину, прохаживался перед тремя писцами, сидевшими в ряд, и диктовал медленно распоряжение шакну каких-то городов (начало мы пропустили) о доставке в армию продовольствия на всех судах, которые только окажутся под рукой, в том числе купеческих. Писцы быстро и старательно выводили заостренными палочками из тростника черточки-клинышки на глиняных табличках. Увидев меня с сыном, Синаххериб махнул рукой: ждите. Послание заканчивалось предупреждением о мерах, которые будут приняты в случае несвоевременного выполнения приказа. Мог бы и не напоминать. Уверен, что у ассирийских чиновников начинают чесаться шеи и зады, когда получают его приказ.

Закончив с диктовкой, шарр Ассирии спросил:

— Это твой сын?

— Да. Будет служить тебе верой и правдой, — подтвердил я и на всякий случай уточнил: — Правда, он умеет не все то, что я.

Незачем моему сыну становиться наемным убийцей. Слишком рискованная профессия, причем угроза с обеих сторон, потому что они от разных медалей.

— Ничего. Главное, чтобы служил преданно, — правильно понял меня Синаххериб и объявил: — Ты опять будешь командиром конницы левого крыла.

Мне уже шепнули, что правым крылом командует туртан Шамсуилу. Он все еще в фаворе. Сумел убедить своего господина, что предыдущее сражение мы выиграли, благодаря его самоотверженной атаке, которая нарушила вражеский строй и дала коннице под моим командованием нанести удар в тыл. Именно так и было задумано. Моя неосведомленность тоже была частью хитрого плана. И ведь не поспоришь.

57

С объединенной вражеской армией мы встретились на левом берегу реки Сирвал возле ее впадения в Тигр и неподалеку от города Халуле. Наши враги сделали вывод из предыдущего поражения и расположились на холме так, что в тылу и на левом фланге у них были реки, на правом — склон средней крутизны, и по фронту — пологий спуск. Я предлагал отступить, вытянуть их с этой крепкой позиции, но туртан Шамсуилу убедил Синаххериба, что отступление сочтут трусостью. Видимо, шарр Ассирии не очень поверил и подстраховался, поручив мне командование всей конницей ассирийской армии. Хотя причиной такой «щедрости» могло быть и то, что на правом нашем фланге она была не нужна, поэтому всю и расположили на левом, причем в стороне от пехотной фаланги, которая была немного шире холма. Зато впереди расположились около трехсот тяжелых колесниц, стоявших многие годы в резерве. Туртан Шамсуилу решил сделать на них ставку. Когда-то он участвовал в сражении с кочевниками-халдеями, где этот род войск показал себя с самой лучшей стороны. В нынешнем сражении против нас будут, в том числе, и племена бит-якини и бит-дакири.

На этот раз туртан Шамсуилу не спешил с атакой, ждал сигнал от предсказателя — крепкого мужика с лицом, просящим кирпича, который, расположившись между задней шеренгой фаланги и сидящим на колеснице старшим командиром, выпотрошил, доставая по очереди из большой клетки и делая продолжительные промежутки, трех петухов. Не знаю, какие знаки можно увидеть в куриных кишках, но с третьей попытки ему удалось что-то разглядеть. Хотя дело могло быть и в том, что петух был последним. За новыми пришлось бы идти в обоз, а это займет много времени.

— Победа! — подняв окровавленный кулак с зажатыми в нем кишками, радостно проорал мужик.

Туртан Шамсуилу заорал вслед за ним, после чего скомандовал стоявшим позади него барабанщикам и трубачам играть атаку. Те выполнили его приказ в меру своих музыкальных способностей. В общем, шума наделали много.

Тяжелые колесницы, медленно набирая ход, понеслись на врага. За ними почти с такой же скоростью отправились легкие пехотинцы, за которыми последовали фаланга тяжелых пехотинцев из двенадцати шеренг. Коннице никаких команд не поступало. Что бы я ни приказал, это в случае победы будет частью хитрого плана туртана Шамсуилу, поэтому молча наблюдал за сражением.

Наши враги сделали еще один вывод из предыдущего проигрыша, спрятав за холмом одногорбых верблюдов. Не знаю, почему наша разведка не донесла о них. Может быть, были переправлены через реку вчера вечером или даже ночью. Когда наши колесницы приблизились к холму, во вражеских порядках образовались проходы, через которые довольно резво проскакали дромадеры с наездниками. Было их около сотни, но и этого хватило, чтобы лошади, запряженные в колесницы, начали разворачиваться, не обращая внимания на вожжи и кнуты, а затем в ужасе понеслись в обратную сторону, сбив много легких пехотинцев и шагавших на флангах тяжелых. Я поблагодарил туртана Шамсуилу за колесницы. Видимо, верблюды предназначались для нашей конницы, если попробуем ударить во фланг или тыл. Козырь был использован на ерунду. Разгоряченные кочевники погнались за колесницами и почти все были перебиты нашей легкой и тяжелой пехотой, которая дромадеров не боится.

Примерно на середине пологого склона холма обе армии сошлись, завязалась сеча с воплями, стонами, звоном оружия… Со стороны, если выключить звук, напоминало базарную толкучку, в которой покупатели бродят, раздвигая продавцов, смотрят товар, торгуются. Время шло, а победы все не было. Туртан Шамсуилу, последовавший за фалангой, оборачивался, требовательно глядя на конницу, которая стояла неподвижно, ждала его приказ. Так и не дождалась. Да и что он мог приказать нам⁈ Наступать по крутому склону холма? Так там по краю расположены арбы, которые стали видны, когда вражеская фаланга продвинулась немного вперед. Как предполагаю, по хитрому секретному плану туртана Шамсуилу я должен придумать что-то невероятное, что поможет победить, но свежие мысли в мою голову не залетали. Видать, скворечник не той системы.

Жестокая сеча продолжалась не менее двух часов. За это время я успел пару раз слезть с лошади и отлить в сторону вражеской армии, прибив пыль на сухой светло-коричневой земле. Мои подчиненные тоже выполнили ритуал, морально поддерживая нашу пехоту.

Я не сразу заметил, что на склоне холма началось поступательное движение, к сожалению, в нашу сторону. Сверху вниз давить легче, чем снизу вверх. Наша фаланга начала медленно пятиться. Постепенно она приблизилась к колеснице, с которой наблюдал за сражением туртан Шамсуилу. Тут отважный и хитрый полководец лоханулся, приказав вознице отъехать назад. Как только колесница покатила в тыл, задние шеренги сочли это сигналом к бегству и последовали за ней. Дальше пошла цепная реакция… Вскоре обе армии спустились с холма. Наша убегала, следуя примеру туртана Шамсуилу, который решил не останавливаться и, уж конечно, не разворачиваться, а вражеская преследовала.

— Пришел наш черед, воины! Покажем этим трусам, как надо сражаться! — громко крикнул я и ударил застоявшегося Буцефала шпорами в толстые бока.

Я повел конницу по дуге, сначала огибая нашу удирающую пехоту, а потом повернув к растянувшемуся флангу вражеской, настолько увлеченно преследующей, что заметили нас, когда было поздно. Мы врезались в нее широким фронтом. Буцефал сам находил просвет между бегущими или остановившимися людьми, а я быстро, коротко колол пикой. Не убью, так нанесу рану или хотя бы испугаю. Я проскакал чуть ли не до противоположного фланга вражеской армии, точнее, толпы, которая рассыпалась, решив, что победила — и вдруг случился такой облом. Вопли убитых и раненых соратников отрезвили многих. Самые сообразительные тут же рванули на вершину холма. Может быть, собирались там опять построиться и дать отпор, но легко начать убегать от опасности и очень трудно остановиться, особенно, если она гонится за тобой, и слышишь стоны и жалобные крики за спиной.

Вылетев на вершину холма, я увидел на противоположном его краю пятившихся к реке задом отборных тяжелых пехотинцев, наверное, личную охрану суккаль-маха Элама и/или шакканакку Вавилона. Там оба правителя и их свиты суматошно грузились в галеры. Я не стал нарываться на плотный строй опытных воинов, занялся мечущимся по вершине холма. Для них мест в галерах не нашлось. Впрочем, и для личной охраны тоже. Их тупо бросили умирать, отойдя от берега, хотя места были.

Я придержал Буцефала перед этим отрядом из двух шеренг, стоявших у края воды и приготовившихся умереть в бою, и сказал спокойно на арамейском языке:

— Сдавайтесь. Синаххериб возьмет вас на службу.

Правитель Ассирийской империи, действительно, с удовольствием присоединял к своей армии пленных профессиональных воинов.

Они молчали.

— Стоит ли умирать за того, кто подло бросил вас погибать⁈ — произнес я на эламском языке. — Я гарантирую вам жизнь.

Воины покосились на стоявшего в центре первой шеренги пожилого мужчину с наполовину седой бородой, облаченного в позолоченный шлем и чешуйчатый доспех, молча предлагая ему принять верное решение. Умирать им явно не хотелось. К тому времени по бокам от меня и позади собралось много всадников. Силы были явно не равны.

— Ты кто такой? — задал он вопрос.

— Начальник конницы, — ответил я.

— Я Хумбанундаш, командир личной охраны Хумбаннимена, — представился он и огласил: — Мы сдаемся тебе.

Их заставили сдать оружие, после чего, окруженных со всех сторон всадниками, повели к Синаххерибу, который восседал на колеснице на том же месте, что и в начале сражения. Может быть, прокатился в сторону нашего лагеря и вернулся, когда понял, что победил. Позади меня скакал мой сын Табарна. В начале сражения он стоял в задней шеренге под присмотром двух опытных воинов. Вечером они расскажут мне, как он вел себя в бою, и я сделаю вывод, стоит ли ему делать военную карьеру или заняться разведением лошадей?

По пути встретили колесницу с туртаном Шамсуилу.

— Это пленные? — задал он вопрос, как будто ответов было больше одного.

— Да, личная охрана Хумбаннимена, — ответил я.

— Убейте их! — злобно приказал он.

— Я обещал им жизнь, — проинформировал его и, не удержавшись, подколол: — Твой хитрый план опять сработал. Стоило тебе трусливо сбежать с поля боя, как мы выиграли.

Туртан Шамсуилу скривил рожу и толкнул кулаком возницу в спину, чтобы ехал дальше.

Мы доехали до Синаххериба, окруженного со всех сторон тяжелыми пехотинцами, где я доложил:

— Ты опять выиграл сражение, мой повелитель. В нем погибло много воинов, поэтому я привел тебе пополнение. Это отборные телохранители суккаль-маха. Они будут верно служить тебе, если сохранишь им жизнь, как я пообещал.

— Сегодня я не могу отказать тебе ни в чем, — как-то кисловато произнес шарр Ассирии, после чего спросил: — Почему ты медлил с атакой?

— Раньше не было возможности. Коннице нужен простор и отсутствие препятствий. Я ждал, когда она появится, был уверен, что у туртана Шамсуилу опять какой-то хитрый план, о котором он забыл уведомить меня. Я дождался, когда он трусливо сбежал с поля боя, выманив врагов с холма, что я предлагал сделать с самого начала, чтобы не потерять так много воинов, — сказал ему.

— Он не нравится тебе, — сделал вывод Синаххериб.

— Туртан не девица, чтобы нравиться. Он обязан побеждать с минимальными потерями, — сказал я и добавил, перефразировав царя Пирра: — Еще одно сражение под командованием этого великого полководца — и ты останешься без армии. Лучше верни Ашшурдана.

— Можешь идти, — произнес правитель Ассирийской империи, услышавший не то, что хотел.

Судя по взглядам холуев, стоявших рядом с колесницей, из списка фаворитов я вычеркнут надолго. Оно и к лучшему. Устал уже от походов, сражений и хвастливых дураков-командиров.

58

Ассирийская армия отправилась приводить к покорности взбрыкнувшие восточные провинции, прельщенные сладкими речами суккаль-маха Хумбаннимена. Отряд из Бит-Агуши под моим командованием был назначен сопроводить в Ниневию Набушумишкуна, старшего сына Мардукаплаиддина, бывшего шакканакку Вавилона, убитого мной на реке Керхе. Его на всякий случай возил в своем обозе новый правитель Элама. Только непонятно, на какой именно. Набушумишкун — дебил в прямом смысле слова. Умственное развитие где-то на уровне трехлетнего ребенка, хотя ему уже за сорок. Речь рваная, несвязная. Хорошо знает два слова: «хочу» и «дай». При этом великолепно рисует, подмечая мельчайшие детали, на которые я не обращал внимания. Как только выпадает возможность, твердым камешком на стене из глинобитного кирпича или палочкой прямо на земле за несколько минут изображает какое-нибудь животное или даже целую стаю, причем некоторых в движении. Больше всего любит кошек, которые в Вавилоне в особой чести. Еще обожает заниматься сексом. Говорят, отец держал для него целый гарем. У нас с этим напряг, поэтому время от времени дебил ходил и гудел, как озабоченный бык. На счастье Набушумишкуна, он не понимал, куда и зачем его везли в тряской колеснице, не догадывался, что впереди ждет тесная деревянная клетка, выставленная у главных городских ворот Ниневии, недавно освободившаяся после смерти очередного вавилонского шакканакку.

После доставки важного пленника мы двинулись домой по суше. Темп держали высокий. Где была возможность, перемещались весь световой день, дважды заночевав в открытом поле. Мы не купеческий караван, хотя и обременены трофеями, в основном доспехами и оружием, собранными после сражения, поэтому нападения разбойников не боимся. Со мной обращаются, как с пострадавшим, предполагая, что тяжело переживаю немилость шарра Ассирии. Переубеждать их даже не пытался, иначе пришьют крамолу. Для них Синаххериб — живой бог, а боги не какают, поэтому с годами в них накапливается много говна, к которому надо относиться с пониманием и терпением.

Дома нас ждало пополнение: невестка родила сына. Я в очередной раз стал дедом. По меркам будущего — очень молодым, по нынешним — не очень старым. Ашму смотрела на внука с печалью. Она теперь бабушка, значит, старая. Наш возраст определяют наши дети, внуки и, кому повезет, правнуки.

На следующий день меня пригласил шакну Базум. Видимо, ему донесли об охлаждении ко мне шарра Ассирии. Моя судьба его уж точно не интересовала. Как догадываюсь, хотел понять, скажется ли на нем изменение отношения ко мне? С манией величия у него все в порядке: ему даже в голову не приходит, что Синаххериб не знает, кто занимает эту должность в Бит-Агуши. Есть какой-то шакну в небольшой далекой западной провинции, с делами, вроде бы, справляется, а кто это такой, как его зовут — какая разница⁈ Вот если взбунтуется, тогда и выясним. Бывший писец, который теперь месит глину по ночам в заднице шакну, стал главным администратором. Беседа проходила при нем, но не вмешивался, только слушал внимательно и наблюдал за мной, пытаясь по мимике, жестам угадать, правду говорю или нет, что меня цепляет, а что не очень. Мне скрывать было нечего, отвечал не задумываясь и почти правду.

— Слышал, ты чем-то расстроил нашего правителя (перечень лестных прилагательных и существительных), — начал разговор шакну Базум.

— Неуважительным отношением к туртану Шамсуилу, из-за которого мы чуть не проиграли сражение. Он сейчас ходит в любимцах. Как по мне, неоправданно, — рассказал я.

— Светлейшему виднее, кто заслуживает награды, а кто наказания, — осторожно высказался он.

— Меня он тоже наградил десятью манну золота за победу в сражении, — малость приврал я, потому что получил в два раза меньше. — Думаю, он воспринимает наши раздоры с туртаном, как обычную вражду между приближенными за его внимание. Если бы ты знал, какие там интриги плетутся!

— Знаю! Сам когда-то в них участвовал! — заулыбавшись радостно, точно старик, вспомнивший, как обсыкал пеленки, признался евнух.

Видимо, из-за этого Базум и оказался в такой глухомани. В будущем это назовут ссылкой с повышением.

— Если он тебя наградил, значит, не все еще потеряно, — сделал вывод шакну.

Как догадываюсь, это он о своих перспективах сказал, потому что думает, что зависит от меня, точнее, от отношения Синаххериба ко мне. Не стал его разубеждать. Заблуждения делают жизнь легче и приятнее.

59

По возвращению я плотно занялся лошадьми, полями и садами. Немного подзапустил их. Какия, конечно, старался, как мог, но я знал и умел больше. За этими хлопотами не шибко следил за тем, что происходит в Ассирийской империи, которая продолжала воевать. Пришел к выводу, что царство обречено воевать с соседями, а империя — еще и со своими национальными окраинами, не считая разборок за трон. В Ассирии они намечались, потому что Синаххериб сменил наследника. После смерти Ашшурнадиншуми в Эламе, титул мару решту перешел ко второму сыну от вавилонянки Ардамулишшу. Я не встречался с ним. В военных походах наследник не участвовал. Скорее всего, потому, что предпочитал вести разгульный образ жизни, как шептались поданные, в том числе и при мне. Видимо, его поведение, в конце концов, достало отца, который передал титул наследника Ашшуразаиддину, старшему сыну от второй жены Накии. Ее род происходил из древнего шумерского города Харрана, вошедшего в состав Ассирии более шести веков назад, так что может считаться коренной ассирийкой. Новому маару решту двадцать три года. Злые языки утверждают, что он умен, инициативен, смел, и отец любит его за то, что единственный говорит ему правду. В отличие от подданных, сыну уж точно Синаххериб не отрубит голову за честные высказывания, поэтому Ашшуразаиддин может позволить себе такую роскошь. Эту перестановку в вассальных царствах приняли со скрытым восторгом. Когда претендентов на трон более одного, гражданская война неизбежна. Пока она будет идти, можно отсоединиться от империи, а к тому времени, когда закончится, победителю много лет будет не до захвата потерянных территорий.

После половодья до нас дошла еще одна важная новость. Где-то в далекой эламской столице Мадакту суккаль-маха Хумбаннимену хватил апоплексический удар или попросту инсульт. У бедолаги перестали работать мышцы лица, не двигалась челюсть, из-за чего не мог говорить. Все сразу сочли это божьей карой. Разными были только версии, за что наказан. Синаххериб счел это сигналом свыше и во второй половине теплого времени года снарядил и двинул армию под командованием туртана Шамсуилу на Вавилон. Город окружили и начали осадные работы. Насчет последних не знаю ничего, может быть, их вели очень даже хорошо, но, судя по тому, как оцепили город, сомневаюсь в этом. Большую часть зимнего и летнего урожаев я, как обычно, продал халебским купцам, а они, тоже как обычно, отвезли на речных судах в Вавилон. По возвращению рассказали мне, что опасались, как бы осаждавшие не конфисковали у них груз, а то и вовсе убили, но на реке не было никаких военных судов ассирийцев. Купцы без проблем добрались до Вавилона и с выгодой продали там свой товар, цены на который сильно подскочили из-за осады. После чего вернулись в Халеб, чтобы купить еще и опять отвезти туда и заработать еще больше, а заодно и на пассажирах, решивших покинуть город. До холодного времени года сделали несколько ходок, потому что Вавилон все еще не был захвачен.

Меня проблемы ассирийского туртана Шамсуилу и вавилонского шакканакку Мушезибмардука не интересовали. Летом я перегнал в каркемишский арсенал целый табун подготовленных жеребцов. Предполагал, что его начальник, недавно занявший эту должность, начнет придираться, потому что я теперь не фаворит Синаххериба. Оказалось, что он сражался, так сказать, под моим знаменем, что для него важнее, чем отношение ко мне правителя Ассирийской империи. Впрочем, кони были справные, хорошо обученные, придраться было трудно.

С наступлением холодов я засеял поля пшеницей, которая давала больше зерна и стоила дороже. Надеялся продать ее через халебских купцов вавилонянам в следующем году. Город все еще был в осаде. Как мне рассказали купцы, дисциплина в ассирийской армии настолько упала, что вавилоняне несколько раз без особых потерь делали вылазки по ночам, сжигая осадные башни, убивая воинов, строителей пандуса, на который приходилось возить камни издалека, и волов, используемых для этого.

Холода в этом году были слабые, снега выпало мало. Из-за этого урожай был не ахти. Зато цены в Вавилоне выросли в разы. Я продал пшеницу халебским купцам в три раза дороже, чем в предыдущие годы. Сколько они поимели с осажденных, не знаю, но думаю, что наварили не меньше двух концов.

С началом половодья ассирийская армия была вынуждена отступить от Вавилона, чтобы не утонуть. Все, что они нагородили за восемь месяцев, смыла вода. Когда паводок закончился и земля подсохла, начался второй сезон осады. Командовал опять туртан Шамсуилу. Судя по тому, что купцы из Халеба и других городов без проблем продавали там продукты, закончиться он должен примерно так же, как предыдущий.

Я относился к новостям из-под Вавилона без особого интереса. Хватало других дел. Сперва обработал деревья в садах, затем посадил летние культуры на полях и между деревьями. Там, где деревья были молодые, урожай фруктов не светил, посадил между ними арбузы и дыни. Последние срывают недозрелыми, дают полежать на солнце пару недель, после чего подвешивают в сараях с толстыми стенами из необожженного кирпича в сетках из плетей и тростника так, чтобы не соприкасались друг с другом. Они могут висеть до полугода, сохраняя вкус и аромат. Особый кайф на местный новый год в день равноденствия разрезать сочный плод, истекающий соком и пахнущий так, что слюной можешь захлебнуться. Это не та недозрелая гадость из холодильника, которую зимой продавали в российских супермаркетах.

На полях посадил чечевицу и горох для вавилонян. Бобовые очень питательны и стоят дорого. Заодно почву удобрю. Они наполнят ее азотом из воздуха и помогут усваивать фосфориты, новой порцией которых, перемешав с навозом, привезенным с тренировочного центра, удобрил прошлой осенью поля и сады. Кстати, конский намного лучше коровьего, свиного и даже куриного. Он выделяет больше тепла и азота, впитывает влагу, распушивает почву и содержит меньше семян сорняков. Хорош как свежий, так и полежавший года три-четыре, когда истлевает соломенная подстилка и насыщает его полезными микроорганизмами.

60

Гонец от Синаххериба прискакал в середине месяца тишин (октябрь-ноябрь). Это был молодой парень с реденькими черными бородкой и усами, какие часто встречаются у выходцев с северных районов Элама. Скакал он целый день и вонял лошадиным потом сильнее, чем его конь.

— Приказ шарра срочно прибыть в Сиппар. У впадения вашей реки в Евфрат тебя будет ждать галера, — скороговоркой, будто должен успеть в отведенный срок, а осталось всего несколько секунд, выпалил он и вручил глиняную табличку с приказом всем чиновникам и военным помогать мне, выполнять любые мои приказы.

Осада Вавилона, продолжавшаяся больше года, все еще не закончена, так что нетрудно было догадаться, зачем я потребовался очень срочно. Поскольку Синаххериб в Сиппаре, то есть сам командует армией, и пригласил меня, можно сделать вывод, что звезда туртана Шамсуилу закатилась. Я оказался ловким интриганом, подсидевшим такого сильного фаворита, не сделав для этого ровным счетом ничего. Просто жил себе в провинции в свое удовольствие, не заморачиваясь придворными склоками.

Конная сотня из Халеба проводила меня до берега Евфрата, где возле впадения в нее реки Бел меня поджидала, вытянутая носом на берег, шестнадцативесельная галера с бычьей мордой золотистого цвета на форштевне и тентом в красно-синюю полосу над кормовой частью. Я передал своего Буцефала, а Абая мула сопровождавшим нас кавалеристам, чтобы доставили животных домой, и расположился под навесом в кресле-троне из черного дерева с красной подушкой, вышитой золотыми нитками. Обычно его занимал правитель Ассирийской империи или кто-нибудь из его сыновей. Передо мной стоял столик из черного дерева со вставками из красного на столешнице, образовавшими узор, который менялся в зависимости от угла зрения: на передний план выступали то черные, то красные квадратики, из-за чего сложная геометрическая фигура как бы поворачивалась к тебе противоположными сторонами. Чернокожий юноша-раб, низко поклонившись, тут же подал мне серебряный кубок с финиковой бражкой, довольно приятной.

Галеру с помощью спешившихся кавалеристов дружно столкнули на воду. Ловко развернувшись, она понеслась вниз по реке под монотонные удары по барабану, задававшему темп. Два рулевых управляли двумя сочлененными веслами каждый на своем борту. Команды отдавал пожилой шкипер с седой бородой. Наверное, управление галерой шарра — пик карьеры для таких, как он. Впрочем, судоводителем он был очень толковым. Шли мы днем и ночью без остановок и при этом ни разу не сели на мель, не впилились в берег.

Когда стемнело, раб постелил мне на палубе тюфяк, набитый перьями, подушку-валик с овечьей, вроде бы, шерстью и тонкое шерстяное одеяло. Ночью на реке было сыровато. Разбудили меня рано утром, когда уже были видны крепостные стены с башнями и верхушки зиккуратов Сиппара. Мне одно было непонятно: зачем этот город, имевший стойкую традицию сдаваться без боя, потратил деньги на оборонные сооружения? Для защиты от разливов Евфрата хватило бы валов.

Ставка правителя Ассирийской империи располагалась в резиденции шакканакку Сиппара. В прохладном большом помещении, освещаемом только масляными лампами, Синаххериб сидел на походном троне из черного дерева, а кресло шакканакку занимал его сын и наследник Ашшурахаиддин — полноватый юноша с мясистыми губами сластолюбца, одетый довольно небрежно, что надо было суметь, облачившись в длинную белую тонкую льняную канди с короткими рукавами и красной бахромой по подолу и сверху тонкий пурпурный конас (накидка-плащ) с золотой бахромой, скрепленный на правом плече золотой фибулой в виде льва, изогнувшегося в прыжке странным образом, будто в брюхо ширнули копьем. Не знаю, что отец рассказал сыну обо мне, но смотрел с нескрываемым интересом и немым вопросом: «Неужели и такое бывает⁈». По бокам от них стояли четыре чернокожих охранника-нубийца с хопешами, а у стен сидели по три писца, готовые запечатлеть на глиняных табличках любой приказ или просто гениальное высказывание владыки цивилизованной части нынешнего мира, как он сам считает.

— Знаешь, зачем позвал тебя? — задал вопрос Синаххериб.

— Вавилон, — коротко ответил я.

— Правильно, — подтвердил он. — Говори, что тебе надо для этого?

— Три большие купеческие галеры и опытные воины-добровольцы, которым пообещают достойное вознаграждение за выполнение смертельно опасного задания: сотня тяжелых пехотинцев и сотня лучников, — перечислил я.

— И всё⁈ — удивился он.

— Потом нужна будет поддержка остальной армии, чтобы ночью по сигналу пришла нам на помощь, — добавил я.

— Ты получишь все это, — пообещал шарр Ассирии и спросил: — Сколько потребуется времени?

— Несколько дней, — ответил я. — Точнее сказать не могу, не от меня будет зависеть.

Отец и сын переглянулись. Ассирийская армия осаждает Вавилон уже пятнадцатый месяц. За это время потратили кучу денег, загубили сотни жизней, израсходовали множество припасов, а вопрос можно было решить за несколько дней с помощью трех галер и двух сотен воинов.

61

Мне кажется, что ночью Евфрат воняет лягушками. Поручиться не готов, потому что никогда не нюхал этих земноводных, но запах у реки сейчас не такой, как днем, скверный. Или это запах страха, моего и воинов моего отряда. Весла опускаются в воду с тихим плеском, скрепит дерево по дереву. Звуки размеренные, убаюкивающие. У меня ушло шесть дней, чтобы добиться такой синхронности. Воины упорно не желали переучиваться на гребцов, несмотря на то, что каждому обещано по манну золота в случае успеха операции.

Впереди уже видны темные высокие силуэты башен и стен Вавилона, на которых стоят часовые. Я наведывался к ним три ночи назад, чтобы прикинуть другие варианты захвата города. Воинов на постах много и службу несут хорошо. Они знают, что пощады не будет, что придется сполна заплатить за многомесячную осаду. Людям помогают собаки на тех башнях и куртинах, на которые наиболее вероятно нападение. На остальных караульных меньше, а сторожевых животных и вовсе нет. Наверняка они слышат плеск воды и скрип весел, но шум не поднимают. Ночью по реке плавают только вавилоняне и их союзники, покидающие город или привозящие снабжение.

Мы сворачиваем в канал Арахту, который делит город на Восточную и Западную части. В первой живут богачи, во второй — неудачники. Их соединяет мост из достатка в нищету и наоборот, который и является нашим пунктом назначения. Точнее, не он сам, а ворота, ведущие в богатую часть города. Именно там по легенде живет покупатель на товар, который мы привезли. По моей тихой команде гребцы всех трех галер убирают весла внутрь, а рулевые поворачивают к берегу, на который мы и выскакиваем носами, остановившись рядышком. Кстати, рулевыми веслами управляют профессионалы. Быстро обучить этому воинов не получилось, поэтому наняли с купеческих судов, пообещав им вдвое меньше. Особо рисковать им не придется, только быстро добраться на лодках, которые тащим на бакштовах, до берега выше города, сообщить отрядам на других судах, что пора выдвигаться. Разве что шальную стрелу поймают, но такие неудачники в рулевых долго не служат.

Экипаж моей галеры оборудует трап с носа на склон берега под крепостной стеной, благодаря чему наклон минимальный. Я спускаюсь по нему в сопровождении двух опытных воинов. Мы в обычных войлочных серых шапках и темных шерстяных конасах, под которыми доспехи. Из оружия только кинжалы. Мы мирные купцы-контрабандисты, способные постоять за себя, но не пираты.

Я подхожу к мосту. У берега он каменный с деревянными перилами, в которых широкий просвет у стены, чтобы можно было пройти к воде с двумя ведрами или спуститься с лошадью, напоить ее. Ворота приоткрыты и снаружи пять воинов, щиты и копья которых стоят прислоненные к стене.

Я здороваюсь с ними, спрашиваю:

— Кто сейчас старший, Ишкунея или Адаятуму?

Перед прибытием в Сиппару я дотошно расспросил купцов, которые возили грузы в Вавилон, как проходил процесс прибытия в город, выгрузки, продажи товаров.

Поздоровавшись хором, один из караульных, наверное, старший, отвечает:

— Ишкунея.

— Передайте ему, чтобы позвал купца Шамашхазира. Мы привезли ему чечевицу из Халеба, — требую я.

Тот, что ответил на мой вопрос, говорит стоявшему справа от него, ближе к воротам:

— Сходи.

— Мы начнем выгружаться? — задаю я вопрос и, не дожидаясь ответа, командую своим людям: — Несите сюда, — а потом спрашиваю у караульных: — Как у вас тут дела? Выстоите до холодов?

— Запросто! — самоуверенно отвечает старший караула. — Нам не впервой воевать с трусливыми ассирийцами!

— Их намного больше, чем вас, — как бы с горечью произношу я.

— Ничего, справимся! — поддерживает другой караульный.

В это время по проходу между стеной и перилами заходят один за другим люди с галер, которые несут по двое большие плетеные корзины, закрытые сверху материей. Внутри оружие и доспехи. Я со своим сопровождающими перемещаюсь в сторону, чтобы не мешать им, и оказываемся рядом с караульными.

— Вы победите! — уверенно заявляю я и заодно даю своим подчиненным команду начинать.

Выхватив кинжал из ножен, втыкаю его через густую черную бороду в шею под подбородком старшему этой группы караульных, который вскрикивает от удивления и боли, а потом издает булькающий звук и, когда я выдергиваю оружие, плавно оседает, придерживаемый моей левой рукой. Рядом хрипят трое его сослуживцев. Никто из них не заорал, не поднял тревогу. Хорошее начало хорошо продуманной операции.

Ко мне подносят одну из корзин. Достаю и сразу надеваю шлем, потом беру саблю без ножен и щит. Рядом вооружаются остальные, вышедшие на мост. После чего на него приходят другие воины в полном снаряжении.

— Плывите, — приказываю я рулевым, перебравшимся в лодки, которые на бакштове у галер.

Мы идем по длинному тоннелю к воротам на противоположной стороне его, открытым нараспашку. Слева от них горит факел, освещает участок у входа. Там появляется караульный, которого посылали к Ишкунее. Зайдя со света в темноту, он не сразу понимает, кто идет навстречу, собирается что-то сказать — и после взмаха сабли на землю падает сперва голова в шлеме, громко звякнув, а потом глухо — тело.

Мы останавливаемся в конце тоннеля возле ворот, чтобы не дать закрыть их, молча ждем, когда в нем накопится больше воинов, тянем время. Чем позже вавилоняне узнают о нас, тем меньше времени нам придется ждать подмоги. Двадцать человек остались на мосту, чтобы отбить нападение со стороны Западной части города. Время превратилось в замерзшую жевательную резинку, тянется медленно. Я сперва считал секунды, пока не добрался до десяти минут. Этого времени хватило бы мне, чтобы доплыть на лодке от моста до того места, где стоят наши суда. Предполагаю, что рулевым потребуется вдвое больше и захожу на второй круг. На третьей минуте слышу шаги на улице, ведущей из центра к воротам. Идут несколько человек с горящим факелом. Это, наверное, купец Шамашхазир спешит заработать на привезенной нами чечевице. Только вот бобы у нас не той системы.

— Вперед! — командую я.

Каждый из моего отряда четко знает свою задачу. Два небольших отряда, одним командую я, зачищают караульные помещения надвратной башни. Часть вместе с лучниками поднимется на башню и куртины возле ворот, чтобы обстреливать и мост, и городские улицы, а остальные станут полукругом возле ворот и входов в башню и будут держаться до подхода помощи. Я врываюсь в правую караульную, из которой вышел убитый мной вавилонянин. Это длинное помещение, освещаемое огнем очага в дальнем левом углу, рядом с которым уходит наверх каменная лестница. От двери до очага стоят у стены двухъярусные широкие нары из трех секций. На ближних нижних спят на грязной, темной соломе трое, а на следующих двое, одетые в кожаные доспехи и обутые в сандалии со шнуровкой. Все немолоды. Скорее всего, ополченцы. Их щиты и копья прислонены к стене напротив. На дальних нарах сидит и потягивает что-то из глиняной чаши наполовину седой мужчина в чешуйчатом доспехе, но без шлема, который висит на колышке, вбитом в стену рядом с нарами. Этот, видимо, профессиональный солдат, вышедший в отставку по возрасту и назначенный командиром на спокойный пост. Пару секунд он тупо смотрит на меня, пытаясь сообразить, живой я или злой дух с саблей, а потом швыряет в меня чашу, из которой выплескивается содержимое, и прыгает к противоположной стене, к копью. Отбив рукой чашу, я рассекаю ему правую ключицу.

— Тревога! — кричит он, пытаясь закрыться правой рукой от второго удара, но сабля рассекает и ее, и седую голову.

Мертвый командир падает на каменный пол, покрытый истрепанными, затоптанными соломинками. Мои люди убивают спящих на нарах, после чего по одному поднимаемся наверх по каменной лестнице. На втором уровне склад, заполненный связками стрел и заостренными кольями, на третьем сложены двумя высокими кучами небольшие камни для метания со стен. На лестнице на третий на меня выскакивает молодой вавилонянин в кожаном доспехе. Зуб даю, что это салабон, которого послали узнать, что случилось? В правой руке у него копье, которое отводит в сторону, чтобы ненароком не уколоть меня, собирается что-то спросить — и с опозданием понимает, что я не его сослуживец. Снизу вверх колю его под подол туники в область паха. Юноша жалобно вскрикивает, роняет копье, закрывает нижнюю часть тела двумя руками и смотрит на меня больше с удивлением и болью, чем со страхом. Война оказалась совсем не такой, как ему мечталось. Вторым ударом я рассекаю ему лицо наискось, проламывая череп. Юноша падает влево, как бы прислоняется к стене и сползает по ней вниз, на меня. Толкаю его локтем, проходя мимо, чтобы падал быстрее.

Дальше сторожевой ход, на который с верхней площадки спускаются двое. Наверное, услышали шум в другой части надвратной башни. Там бьются с криками и лязганьем оружия. Эти поопытнее, сразу сообразили, что я враг, и передний начал сноровисто работать копьем на разных уровнях, сместившись в сторону, давая спуститься и вступить в бой второму. Я тоже отступил вправо, пропуская идущих за мной, и, закрываясь щитом, поймал на очередном уколе и надсек древко, которое сломалось через удар. Дальше был мой выпад острием сабли в район носа. Вошла глубоко. Когда выдернул ее, у защитника города потекли красные сопли. Он закрылся щитом и попятился, но два моих соратника, успевшие к тому времени уложить второго врага, зашли сбоку и в два копья продырявили его кожаный доспех в районе живота и груди.

Третий в это время поднялся на верхнюю смотровую площадку и крикнул оттуда:

— Никого!

— Останьтесь здесь, — приказал я двум воинам, а с остальными пошел на вторую половину надвратной башни, где еще шел бой.

На лестнице, ведущей на сторожевой ход, сражались трое копейщиков. Помогая друг другу, не давали подняться моим воинам. Уколами в затылок я быстро обезвредил их, попадали с лестницы на площадку третьего уровня, где тоже были сложены камни двумя высокими горками.

— Поднимайтесь и занимайте позицию на сторожевом ходу, — скомандовал я тем, что сражались с ними.

Первая задача выполнена — надвратная башня захвачена. Осталось удержать ее до подхода главных сил. Когда я спускался по лестнице, навстречу поднимались двое воинов с охапками факелов. Они будут сигналить нашим судам, которые, по моим прикидкам, уже должны сплавляться вниз по течению Евфрата, подходить к каналу Арахту. Следом шли лучники с пучками стрел в руках. Знали бы, что в башнях большой запас их, не везли бы столько с собой.

На улице стоят тяжелые пехотинцы, построенные буквой П с коротенькими ножками и длинной перекладиной. Они защищают подход к надвратной башне с открытыми воротами. Внутри города слышны крики, беготня. Что там происходит, нам не видно. Молодая луна светит жиденько. Наверное, как обычно бывает в таких случаях, разгоняется паника. Горожанам уже сообщили, что ассирийцы проникли в город, но многие понятия не имеют, где и сколько нас, поэтому количество должно увеличиваться в разы при переходе новости от одних ушей к другим.

С двух сторон, впереди и слева, появляется красноватый свет факелов, по несколько штук с каждой. Это идут на нас, подсвечивая путь себе, вражеские отряды. Метров за сто пятьдесят оба останавливаются, потому что в них полетели стрелы с верхних площадок надвратной башни. Вавилоняне замечают их только в самый последний момент, когда попадают на мгновение в жиденький свет от горящих факелов. Несколько минут замешательства, после чего, закрывшись сверху щитами, продолжают путь.

Я в центре первой шеренги «перекладины» встречаю тех, что идут на нас из центра города. Передние в чешуйчатых доспехах, на которых бегают красноватые отблески от факелов. Скорее всего, это гвардия шакканакку. В ней обычно самые лучшие специалисты из воинов и подхалимов. Гибриды встречаются редко, потому что наличие одних навыков исключает другие. Увидев нас, останавливаются, перестраиваются во всю ширину улицы, после чего по команде с дружным криком бегут в атаку.

Я выставляю левую ногу вперед, переношу на нее вес тела. Надо выдержать первый натиск, самый сильный, потому что с разгона. На меня летит, закрывшись щитом и держа копье над правым плечом, здоровяк по местным меркам, потому что всего лишь на полголовы ниже меня. На бегу пытается поразить меня в лицо. Враг не догадывается, что оно закрыто прозрачным изогнутым пластиком, пробить который ему не по силам. На всякий случай я понимаю щит выше, чувствую по нему удар наконечника копья, который, скрежетнув по металлу верхней обивки, уходит вверх, царапает шлем. Почти сразу щит здоровяка ударяется о мой, заставляет малость качнуться корпусом назад и сразу вперед, отталкивая нападавшего. Саблей, не глядя, колю его на нижнем уровне, попав во что-то сравнительно мягкое, наверное, голень. После чего с коротким замахом бью по правому плечу вавилонянина, нападавшего на моего соседа справа, который сразу роняет копье, все равно не эффективное в толкотне, и приседает, то ли так падая, то ли преднамеренно уклоняясь от боя. Справа становится просторнее, и я начинаю работать саблей с большего замаха, разя врагов по незакрытым доспехами и щитом правой руке, шее, голове под обрез полусферического шлема. Иногда наношу короткий резкий укол в лицо. В ответ колотят и меня, причем такое впечатление, что сразу со всех сторон, в том числе и с тыла. У меня доспехи покрепче, держат все удары, только в голове иногда звенит.

Мы выкосили врагов из передних шеренг, где обычно стоят опытные воины, а еще более опытные подхалимы из задних сбежали. Они не для того пошли на службу в армию, чтобы погибнуть или быть раненными в бою. С несколькими воинами, последовавшими за мной, захожу, переступаю через убитых и раненых, во фланг отряда, который атакует нас слева, несколькими ударами вывожу из боя ближних, после чего остальные тоже убегают,

— Возвращаемся в строй! — приказываю я тем, кто пошел за мной.

Мы опять занимаем места в центре первой шеренги и ждем следующую атаку. На улице справа появляется очередной вражеский отряд, останавливается метров за сто от нас, попав под обстрел лучников, после чего пятится, закрывшись сверху щитами. Ждем дальше. Сзади переговариваются, кто-то стонет, кто-то смеется не совсем весело. У меня болит все тело, словно отпинали ногами от души, и в голове тихое гудение, как будто где-то глубоко в ней проезжает автомобиль. Не сразу обращаю внимание на громкие голоса и шум шагов за спиной. В тоннеле надвратной башни они звучат громче и с легким эхом. Оборачиваюсь и вижу, как внутрь города заходят ассирийские тяжелые пехотинцы.

— Разойдитесь, дайте им пройти! — приказываю я своим подчиненным, а командиру подоспевшего на помощь отряда показываю направление: — Дворец шакканакку там. Вперед!

Тому, кто захватит Шузубу-халдея, обещана награда в одну манну золота. Каждый из моего отряда уже заработал столько, но некоторые присоединяются к приплывшим только что, отправляются с ними к центру города. Шакканакку на всех не хватит, но там много и другой ценной добычи. Я не возражаю. Они заслужили. Сам иду в караульное помещение в надвратной башне, чтобы найти, что пил убитый мной Ишкунея, чтобы и самому прополоскать рот, в котором сушняк, как с тяжкого похмелья. Добыча мне уже не интересна. Того, что есть, и что получу после окончательного захвата Вавилона, хватит мне до конца нынешней эпохи. Моим наследникам тоже останется много, но вряд ли хватит. Полученное легко исчезнет запросто.

62

Западная часть Вавилона сдалась без боя. Как только им продемонстрировали плененного Шузубу-халдея, как тут же прибыла делегация от горожан с просьбой простить неразумных. Их простили, то есть не убили, не изнасиловали, не продали в рабство, как обитателей Восточной части. Им предложили выйти с личными вещами и отправиться под охраной в недавно захваченные города в Загросских горах на границе с Эламом. Там они будут рядом со своими бывшими союзниками. Вариант не сладкий, но лучше смерти или рабства. После чего весь город был отдан войскам на разграбление. Разрешалось забирать все, что найдут, отдав треть правителю Ассирийской империи, и убивать или продавать в рабство любого, кого там найдут, кроме стриженных наголо — священнослужителей и обслуги храмов. Этим разрешен свободный выход и дальнейшее путешествие на любую из четырех сторон света.

Синаххериб хотел дать такую привилегию и прорицателям, на которых он неровно дышит. Я подсказал, что, если бы они были истинными, то знали бы, чем закончится осада, и заблаговременно покинули город, а шарлатанов жалеть незачем. Как ни странно, шарр Ассирии согласился со мной. Его холуи сочли это явным признаком того, что я опять в фаворе, и начали набиваться ко мне в друзья. Послал их всех оптом в местный вариант пешего эротического тура, связанного с мулом.

— Что ты хочешь получить в награду? — спросил Синаххериб, когда я утром прибыл к нему с докладом о захвате Западной части Вавилона. — Я выполню любое твое желание.

Ситуация из разряда «Поймал Аладдин золотую рыбку».

— Вернуться домой, — ответил я. — Когда нужен буду, позовешь.

Он улыбнулся и посмотрел на сына, который сидел рядом и смотрел на меня удивленно. Видимо, отец предсказал, что примерно так я и отвечу. Это явно не вписывалось в алгоритм поведения остальных их подданных, которым всегда что-нибудь надо.

— Ашшурахаиддин хочет стать шаканнакку Вавилона, и я думал назначить тебя его главным советником, — сообщил Синаххериб. — Что скажешь?

— Что принять власть в этом городе — это, как, блуждая в жару по пустыне, найти самородок золота весом в один каккару: и выбросить жалко, и нести тяжело, — перевел я на понятный им язык известную мне поговорку. — В итоге золото убьет того, кто его нашел, и будет ждать следующую жертву.

— Я тоже ненавижу Вавилон. Все мои беды пришли из этого города, проклятого богами, — с горечью признался шарр Ассирии. — Хочу уничтожить его, чтобы следа не осталось.

Я знал, что через какое-то количество десятилетий Вавилон будет столицей империи, после чего начнет постепенно захиревать, превратившись в Средние века, когда здесь надолго установится мир, в деревушку, а потом и вовсе исчезнет, продолжая жить только на страницах Библии. Вспомнят о нем во второй половине девятнадцатого века. Западноевропейские археологи начнут раскопки, разбудят спящих злых духов. После чего в этих краях опять начнутся войны, плавно перетекающие одна в другую. Действительно, проклятое место.

— Зло нельзя уничтожить, иначе добро не узнает себя, — произнес я тоном умудренного жизнью философа, хотя такого вида балаболов от науки пока что нет.

— Я попробую! — улыбаясь злорадно, произнес Синаххериб.

И таки сделает, что пообещал. Все ценное будет вывезено из Вавилона, включая статуи богов из храмов; все, что горит, сожжено; все, что легко сломать, разрушено. Остальное будет размыто Евфратом, для чего специально пророют каналы, перенаправив реку на городские кварталы, Здания самого разного назначения, построенные из необожженного кирпича, будут разрушаться быстро. На следующий год купцы из Халеба, привозившие товар в Сиппар, навестят Вавилон, точнее, то место, где был город, и глазам своим не поверят.

Вернувшись домой, один из них поделился со мной печалькой:

— Провидец говорил мне, что Вавилон будет существовать вечно. Я еще думал перебраться в него, когда накоплю денег. А получилось вон как!

— Провидец не обманул. Просто ты не понял его, — успокоил я. — Этот город будет жить вечно, но в памяти людей.

По крайней мере, до тех пор, пока будет цела хотя бы одна Библия и кто-нибудь, способный прочитать ее.

63

Совпадение этот или нет, но в Ассирийской империи стало намного спокойнее после разрушения Вавилона. Наверное, случившееся с ним произвело впечатление на потенциальных мятежников. Если с таким большим городом справились, то меньшие и подавно раскатают в пыль.

Я был рад этому. Спокойно занимался сельским хозяйством, разведением лошадей, сдавая до сорока строевых жеребцов каждый год, и воспитанием детей и внуков. Сын Табарна с невесткой, которым я купил и отремонтировал отдельный дом в центре города, с регулярностью каждые три года производили мальчиков. Через два года после падения Вавилона к ним подключилась старшая дочь.

Лежим мы как-то с женой в постели, удовлетворенные друг другом, и вдруг она огорошивает меня известием:

— Шапшушу пора выдавать замуж. Надо найти ей хорошего мужа.

Черт побери, а мне казалось, что дочка все еще маленькая девочка! Плюньте в лицо тому, кто утверждает, что быстро растут только чужие дети!

Видимо, подсказка Ашму была заранее обговорена в хеттской общине города, потому что мои деловые партнеры стали появляться на встречах со своими неженатыми сыновьями. Я пригляделся к ним и выбрал дуала для своей дочери. Не урод, не дурак, из семьи богатого конезаводчика. Единственный недостаток — не старший сын.

Дальше было посещение храма Мардука моей дочерью вместе с мамой и рабынями. В одиночку девиц за пределы двора не выпускают. Мало ли, вдруг какой-нибудь отчаянный придурок умыкнет или ушлый проходимец обрюхатит⁈ По странному стечению обстоятельств в этот момент в храме оказался потенциальный жених с родителями. Молодые посмотрели друг на друга. Отрицательных эмоций не возникло.

После этого встретились главы семейств, обсудили приданое невесты и что получит жених от отца. Предполагаю, что Шапшушу взяли бы и без доплаты, только ради установления родственных отношений с влиятельным чиновником, но тогда я бы выглядел жлобом и статус дочери был бы шатким. Всякое может случиться, и от бесприданницы могут избавиться, отослав к родителям. В таком случае надо вернуть все приданое. Если оно богатое, то хорошенько подумают, стоит ли поступать так глупо? Я дал за Шапшушу дом в центре города, поле, молодой сад, только начавший плодоносить, племенного жеребца и манну золота. Жених получил от родителей поле возле города, пастбище в горах и полтора десятка кобылиц. Договор был составлен в присутствии двенадцати свидетелей и скреплен печатями обеих заинтересованных сторон, после чего моя дочь со своим мужем стали жить по соседству с нами.

Поскольку опять числился в фаворитах у Синаххериба, все чиновники провинции Бит-Агуши относились ко мне с максимальным почтением. Шакну Базум и вовсе души не чаял, потому что, несмотря на разгильдяйство, к нему не было никаких нареканий со стороны правителя. По его мнению, это значит, что я замолвил словечко. Не решился оспорить такой логичный вывод. Меня это ничтожество устраивало полностью. Все его прихоти ограничивались административным комплексом, за пределами которого шакну не бывал с тех пор, как приехал служить в Халеб.

Еще через три года до нас начали доходить слухи, что в Синаххериба вселился злой дух Алу. Арамеи позаимствовали его из шумерской мифологии. Это один из мелких пакостников. Он бестелесен, невидим, не имеет ни глаз, ни ушей, ни рта, но при этом обладает невероятной проницательностью и громовым голосом. Приходит к людям по ночам во сне. Видимо, сценарист кошмаров. Считай, мой коллега по одной из предыдущих эпох. Синаххериб по ночам часто просыпается от ужасных видений, а днем ходит сонный, забывает, кто он такой, и жалуется на шум в голове. Так понимаю, начались возрастные изменения. Как-никак ему уже шестьдесят один год, пора на покой.

С окраин начали доходить известия, что там узнали о состоянии правителя Ассирийской империи и зашевелились. Пока что шла идеологическая накачка. Ждали смерти Синаххериба и гражданской войны между его сыновьями.

Ждать им пришлось еще четыре года. За это время я выдал замуж и младшую дочь. В мужья ей достался старший сын богатого купца, которого я подобрал заранее. Ей тоже достались дом в центре города, поле, молодой сад и немного золота на собственные торговые операции ее мужу.

Наверное, Синаххериб мучился бы еще несколько лет, несмотря на поехавшую кукуху, если бы не поменял наследника на престол. Старший сын Ардамулишшу не простил ему это и в один прекрасный день убил в храме бога Сина. Можно сказать, вслед за отцом продолжил семейную традицию. Уверен, что ему нашептали, что народ воспримет это с одобрением, что большая часть поддержит его права на трон и прочую чушь. Зря он поверил льстецам. Ладно бы убил во дворце, но в храме… Наверняка у Синаххериба было много недоброжелателей, но даже они отнеслись к событию, как к святотатству. При этом он еще оказался и клятвопреступником, потому что присягнул на верность назначенному отцом наследнику. В итоге хитрые жрецы, чтобы не оказаться между молотом и наковальней, отказались короновать его, передав решение высшим силам. Мол, пусть сперва искупит грехи, докажет, что боги на его стороне, что станет очевидным, если победит своего младшего брата Ашшурахаиддина, который в это время вместе с армией возвращался из западных провинций, где решили немного побунтовать, но, узнав о приближении ассирийской армии, вовремя образумились.

Жрецы не догадывались, что есть еще и человек, способный повлиять на итог сражения. Ашшурахаиддин его знал. После захвата Вавилона Синаххериб объяснил сыну, кто я такой и для решения каких задач нужен. По мелочам меня дергать не надо, для этого есть другие исполнители, а вот когда не знаешь, как решить проблему, следуй совету далеких потомков — зови русских, хотя бы одного из них. Сын прислушался к совету отца. Гонец прискакал ко мне в тот же день, когда до Халеба добралась новость об убийстве Синаххериба.

64

Царство Шуприя располагается на территории бывшего Субарту, известного мне еще с шумерской эпохи. Недавно оно освободилось от вассальной зависимости от Урарту, благодаря походам Шаррукина, сильно подорвавшего военный потенциал их сюзерена. В наказание за это доброе дело там приютили сбежавшего из Ниневии Ардамулишшу и пообещали помочь в войне с братом. Заодно туда подтянулись урартцы, желавшие рассчитаться с ассирийцами за предыдущие войны. Официально их страна в этой затее не участвовала. Руса Второй, нынешний правитель Урарту, предпочитал договариваться, а не воевать. При нем по всей стране велось строительство крепостей, прокладывались дороги, налаживались торговые связи. Истинный армянин!

Армия Ардамулишшу зашла на территорию Ассирийской империи и остановилась неподалеку от Мелиды в провинции Камману. Жители ее спрятались за крепостными стенами, не желая участвовать в гражданской войне. Не ту сторону выберешь — и тебе хана. Лучше прикинуться нейтральными. К Ардамулишшу присоединились несколько ассирийских воинских частей, конница и пехота. Он наобещал им золотые горы. Людей хлебом не корми, дай послушать сказочника и помечтать. В Шуприи иллюзии начали развеиваться. Там их держали в черном теле, потому что самим ресурсов не хватало, а собственное снабжение, чем славилась ассирийская, налажено не было. Ардамулишшу предпочитал организовывать пиры только для себя и своих холуев. Его воины добывали пропитание, как умели, из-за чего постоянно были стычки с аборигенами. В Камману они продолжили грабить крестьян, выезжая на промысел большими отрядами, чтобы им не оказывали сопротивление.

Я узнал все это при пересечении провинции Куммухи, расположенной южнее. Прибыл вместе с конной сотней из Халеба, откуда было намного ближе, чем из Ниневии, поэтому у меня было время пообщаться с аборигенами. В ожидании подхода основных сил мой отряд остановился в приграничном городке Халпи, населенном халдеями, депортированными из Вавилонии во времена Шаррукина. Не скажу, что горожане были рады нам, но шуприйцев и урартцев боялись больше. Шакну без разговоров снабжал мой отряд продуктами и просил не грабить крестьян. Мы в Куммухи и не занимались этим, ездили в Камману, где нас принимали за армию Ардамулишшу.

В одно не совсем прекрасное утро холодноватого месяца собах (январь-февраль) мы выдвинулись на разведку и заодно набрать провизии, чтобы разнообразить свой стол, а излишки продать. Несмотря на кожаные перчатки, у меня мерзли руки. Одной держал поводья, а вторую согревал под толстым шерстяным конасом. Проехав между холмами, поросшими низкими деревьями и маквисом, оказались между полями и садами, за которыми начиналась деревенька, вытянутая вдоль грунтовой дороги. В ней уже орудовал другой отряд.

— Ждите здесь, — приказал я своим подчиненным и поскакал трусцой к крайним домам.

Вражеские всадники заметили меня, но не обратили внимания, приняв, наверное, за своих, продолжили искать замаскированные зерновые ямы. Не знаю, что они собирались найти, ведь скоро новый урожай. Зерно, если и оставалось, отвезено в Мелиду.

— Позови сотника, — остановившись возле крайнего дома на левой стороне дороги, попросил я воина, который вышел из него с охапкой тряпья.

— Зачем? — спросил он.

— Покажу место, где добычи больше, но в одиночку мы не справимся, — соврал я.

Слово «добыча» сработало, как пароль. Вскоре ко мне подъехал на саврасом коне мужик лет тридцати семи с отсеченным кончиком носа, из-за чего были видны клубки черных волосин в открывшихся ноздрях. Такого не забудешь, поэтому я сразу узнал его. Предыдущий раз встречались возле Ниппура, если не ошибаюсь. Меня тоже трудно с кем-нибудь перепутать. Видимо, сотник точно знал, что я не примкнул к Ардамулишшу, поэтому, подъезжая, сперва смотрел на меня удивленно, а потом, видать, подумал, что я решил примкнуть к ним.

Поздоровавшись, я сразу разочаровал его и подтянувшихся следом двух воинов:

— Я служу Ашшурахаиддину. Приехал потолковать с вами. Не нравится мне убивать тех, с кем раньше сражался плечом к плечу.

В отличие от большинства старших военачальников ассирийской армии, я не отсиживался в тылу, а всегда был в первой шеренге и рубился лучше остальных. Подчиненные уважали меня за это и доверяли.

— Да нам тоже не по душе, но так получилось, — признался он.

— Я понимаю. Поверили россказням отцеубийцы и клятвопреступника, пошли за ним, а теперь не знаете, как выпутаться. Пока за вами никаких серьезных грехов нет, можно и назад вернуться. Договорюсь с Ашшурахаиддином, чтобы простил вас, вернул на службу, — предложил я.

— Это он тебя прислал? — задал вопрос сотник.

— Нет, — ответил я. — Армия прибудет дня через два-три. Так что у нас есть время договориться, чтобы я пришел к Ашшурахаиддину с реальным предложением, что вот парней сбили с толку, но они одумались.

— А он послушает тебя? — произнес с сомнением сотник.

— Его отец слушал мои советы и сыну говорил делать так же, — выдал я приукрашенный вариант.

— Кто его знает, надо подумать… — с сомнением произнес он.

— Подумай, поговори с другими командирами. Если надумаете, приезжайте сюда завтра утром, пообщаемся, — предложил я.

Сотник посмотрел на меня подозрительно.

— Не бойся, я подлости своим соратникам не устраиваю, — успокоил его. — Под моим командованием сейчас всего одна сотня. Я раньше приехал. Из Халеба сюда ближе.

— Хорошо, я поговорю с остальными нашими, — пообещал он.

Значит, вражеская армия разделена на «своих» и «чужих», перемешаться не получилось. Это хорошо для нас.

65

Ассирийская армия под командованием Ашшурахаиддина прибыла через два дня. Она встала лагерем возле Хилпи. Шарр Ассирии ночевал не в городе, а в шатре из темно-красной толстой материи в три слоя, который устанавливали два десятка рабов, и им помогало примерно столько же солдат из охраны. Все ассирийцы. Нубийцы больше не в моде. Как принесла мне сорока на хвосте, новый правитель Ассирийской империи приказал казнить всю стражу отца за то, что не уберегли его. Это притом, что их внутрь храма не пускали, и зашел Синаххериб туда с сыном, который был вне подозрений. Заодно были уничтожены и все родственники и приближенные старшего брата. На Ашшурахаиддине была высокая белая войлочная тиара и чешуйчатый доспех из позолоченных пластин, которые блестели в пасмурный день.

— Я ждал тебя! Почему ты не присоединился раньше⁈ — тоном обиженного ребенка произнес тридцатитрехлетний шарр Ассирии.

— Приехал сюда пораньше, чтобы осмотреть место, придумать, как нам победить, — ответил я.

— У тебя есть план, как разгромить их? — радостно спросил он.

— Лучшая победа — это победа без боя, — подсказал я.

— Разве они отступили⁈ — удивился Ашшурахаиддин. — Разведка донесла мне, что ждут нас возле Мелиды.

— Все верно, однако сражения не будет, — заверил я.

— Почему⁈ — удивился он.

— Я позволил себе дерзость от твоего имени договориться с командирами ассирийских подразделений, что в ночь перед сражением они перейдут на нашу сторону, если ты пообещаешь им прощение и возьмешь обратно на службу. Уверен, что Ардамулишшу не рискнет идти в бой с оставшимися с ним чужеземцами, как и они с ним, — рассказал я.

— Ты уверен, что они не подведут? — усомнился шарр Ассирии.

— Уверен. Они уже разочаровались в Ардамулишшу. Ушли бы от него давно, но просто не знают, как выпутаться из истории, в которую попали по глупости, — объяснил я.

— Тогда ты правильно сделал. Я их прощу, — согласился правитель Ассирийской империи.

— Я был уверен, что ты примешь это мудрое решение, — похвалил его.

— Если сражение все-таки состоится, ты будешь туртаном правого крыла, — приказал Ашшурахаиддин.

— Спасибо за оказанную честь! — почти искренне поблагодарил я.

В конце следующего дня мы добрались до долины возле Мелиды, где старший брат собирался сразиться с младшим и доказать, что боги на его стороне. Она была разбита на поля, на которых дозревали ячмень и полба. Впрочем, большая часть посевов была съедена или вытоптана лошадьми. Мы встали лагерем на одном конце ее, враг был на другом. Увидев нас, там сперва засуетились, но, поняв, что сражаться с ходу не собираемся, успокоились, вернулись к своим кострам, на которых готовили ужин, не знаю, правда, из чего. Со снабжением у них большие проблемы.

Когда стемнело, я с небольшой охраной выдвинулся к ложбине между холмами, расположенной западнее долины, где стояли обе армии. Там меня уже ждали старшие командиры частей, примкнувших к Ардамулишшу.

— Ашшурахаиддин простил вас. Возвращайтесь, располагайтесь лагерем рядом с нашими частями. С утра вас поставят на довольствие, — огласил я им решение правителя Ассирийской империи.

Оказалось, что они и не сомневались в этом, что почти все отряды уже дожидались неподалеку. Мы вместе поехали к нашему лагерю. Интенданты показали, где ставить шатры, палатки, если есть, разводить костры. Предполагаю, именно это и убедило возвращенцев, что они приняли правильное решение. Возьму на себя смелость заявить, что по организации армейских процессов ассирийцы не сильно уступали римлянам. После бардака, который царил в армии Ардамулишшу, включение в систему должно показаться возвращением домой.

Утром им, как и всем остальным подразделениям, выдали дневной паек, что выдуло из них последние сомнения. Места во время сражения у них были в правом крыле. Пехота пристроилась к фаланге, а конница встала на краю правого фланга. Я выехал вперед и объявил всем, что тот, кто доставит Ардамулишшу, живого или мертвого, получит каккару золота. В ответ услышал радостный рёв тысяч глоток.

Он был таким громким, что донесся до противоположного края долины, где начали было строиться к бою. Вперед вышли легкие пехотинцы, которые составляли большую часть вражеской армии. Тяжелая пехота подходила небольшими группами, а конница не появилась, потому что вся переметнулась к нам. Видимо, вышедшие сражаться сообразили, что их жестоко кинули, и передумали воевать. Строй начал редеть. Воины по дуге обходили группу колесниц, выехавшую на вершину небольшого холма позади них, и с разной скоростью устремлялись на север.

Заметив это, я скомандовал:

— Вперед! — и сам поскакал на врага, постепенно набирая скорость.

Следом за нами начала движение конница левого крыла, а за ней и фаланга. Заметив наше движение, колесницы развернулись и понеслись прочь. Следом за ними побежали и самые тупые пехотинцы, которые до последнего надеялись сразиться с нами.

Я доскакал до вражеского лагеря и там остановился, давая понять своим подчиненным, что могут приступать к грабежу, кого устраивает синица в руке, а остальные могут гнаться за журавлем в небе — каккару золота, уехавшем на колеснице.

Ардамулишшу так и не догнали. Ашшурахаиддин немного расстроился из-за этого, но не сильно. Выигранное без потерь сражение утешило его.

— Какую награду ты хочешь за свои заслуги? — спросил правитель Ассирийской империи вечером во время пира в его шатре, где собрались старшие командиры и холуи, причем первых от вторых не отличишь.

— Слышал, ты собираешься поменять шакну во всех провинциях. Назначь в Бит-Агуши моего сына. Он будет служить тебе так же верно, а я помогу ему освоиться в этой должности, — попросил я.

Черт его знает, кого назначат на место евнуха Базума. Может, найдем с ним общий язык, а может, нет. С Табарной уж точно никаких проблем у халебской элиты не будет, потому что он часть ее. К тому же, я заметил, что сына уже не сильно привлекает военная карьера с продолжительными походы, неизбежными бытовыми трудностями и воздержанием, что ему больше нравится сидеть дома и командовать женой, детьми и рабами. Пусть к ним добавятся благодарные и не очень подчиненные.

— Утром получишь табличку с моим приказом о назначении твоего сына, — пообещал шарр Ассирии.

66

Прочно утвердившись на троне, Ашшурахаиддин совершил непоправимую ошибку — приказал восстановить Вавилон. Наверное, накуковала по ночам жена-вавилонянка Эшархамат. С непонятным мне мазохизмом шарры Ассирии женились на уроженках этого города, за что потом расплачивались. Как следствие, в страну пришла война. На следующий год на северо-западные провинции Ассирийской империи напали гиммиру, они же киммерийцы, под командованием вождя по имени Теушпа. Армия выдвинулась навстречу врагу. Ко мне прискакал гонец с приказом присоединиться к ней в городе Адана провинции Куэ, будущей Киликии. Если прибуду раньше и в тех краях будут киммерийцы, обязан обеспечить оборону города до подхода главных сил. Это нетрудно, потому что кочевники еще не научились захватывать города штурмом.

Я со своим отрядом, собранным с западных провинций в городе Зинкирли, столице Бит-Габбари, прибыл на место назначения на две недели раньше ассирийской армии, обремененной большим обозом. Расположился в поле неподалеку от города, хотя шакну с хеттским именем Харапсили — пожилой мужчина со слегка трясущимися руками, надеюсь, от старости, а не от боязни наказания за какие-нибудь темные делишки — предлагал остановиться в его резиденции. Он получил глиняную табличку от своего правителя с приказом обеспечить туртана правого крыла и его отряд всем необходимым, а в случае нападения гиммиру передать командование городом мне. Поскольку наша разведка донесла, что кочевники сейчас резвятся западнее, в царстве Фригия, я решил пожить в шатре. В нем меньше клопов, блох и интриг, чем в городских домах.

Ашшурахаиддину ночевки в шатре, наверное, надоели, поэтому, прибыв в Адану, занял резиденцию шакну. Мы с ним перекинулись парой слов, когда шарр Ассирии подъезжал на колеснице под огромным зонтом, который при порывах ветра со стороны моря сильно клонился вправо, а потом возвращался в вертикальное положение. Я ехал рядом на Буцефале номер два, потому что предыдущий приказал долго жить. Этот по молодости лет и малому опыту испуганно дергался при наклонах зонта. Обменявшись приветствиями, мы поговорили ни о чем: жаре, пыли, проклятых гиммиру, которым почему-то не сидится в своих краях. Я объяснил, что бедолаг потеснили другие кочевники, которым ассирийцы дали имя ишкуза, а греки будут называть скифаи (скифы). Кстати, благодаря ассирийцам получат в Средневековье свое прозвище ашкенази, как проживавшие восточнее — в Хазарии, а потом в Польше и Германии — относительно сефардов, перебравшихся с исторической родины в Юго-Западную Европу. Всё, что на востоке — территория дикарей, всяких там ишкуза.

— Через какое-то время они доберутся и до нас, — предупредил я.

— Справимся и с ними, — самоуверенно заявил Ашшурахаиддин.

Я не стал дырявить его манию величия, доказывая обратное. Такое не прощают даже простолюдины, а уж дорвавшиеся до власти и вовсе считают одним из тягчайших грехов.

Вечером мы встретились второй раз за ужином, на который меня пригласили. Кроме меня и главы государства за столом сидели еще семь человек, старшие командиры и советники. На меня смотрели с интересом и без опасения. Наверное, пытались понять, почему фаворит Синаххериба, а теперь и Ашшурахаиддина, не желает перебираться в Ниневию, пользоваться всеми благами, прилагавшимися к этому статусу. Именно потому, чтобы они и дальше не боялись меня и не гадили. Шакну Харапсили, которого к столу не позвали, подсуетился и накрыл поляну по высшему разряду. Были предложены лепешки пресные, из дрожжевого теста и сладкие с медом из прожаренной, красноватой муки; все овощи и фрукты, успевшие созреть к этому времени; запекли на углях конину, говядину, свинину, баранину, козлятину; из птиц — кур, уток, гусей, перепелок; рыбу морскую и пресноводную; три вида моллюсков: мидии, сердцевидки, которые, действительно, похожи по форме на человеческое сердце и, когда их содержат в емкости с морской водой перед готовкой, поворачиваются в ту сторону, где постучишь по стенке, стеклу, и благородную пинну размером до метра с лишним, которых едят редко и только богатые, потому что выделяет биссус — шелковистые нити длиной до шести сантиметров, из которых люди изготавливают самую дорогую белую или реже золотистую ткань виссон, тонкую (перчатки поместятся в скорлупе грецкого ореха), легкую и при этом очень прочную, для живых правителей и мумий фараонов. Запивали прошлогодним белым вином, немного подкисшим. Ячменный эль и финиковая бражка здесь не котируются.

— Надеюсь, ты опять с пользой провел время, дожидаясь нас, — предположил Ашшурахаиддин, когда все насытились и перешли к красноватым медовым лепешкам с вином. — Что ты узнал о гиммиру?

— Я провел время без всякой пользы, отдыхая после перехода, — честно признался я, — потому что раньше воевал с кочевниками и знаю их слабые стороны. Царство, в котором я вырос, граничит с ними на юге.

— Ты знаешь, как победить их? — задал уточняющий вопрос шарр Ассирии.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда завтра отправляемся навстречу им! — радостно решил он.

— Лучше отдохни день после тяжелой дороги, а я завтра позанимаюсь с воинами, проведу учения, чтобы знали, как будут сражаться с гиммиру, — предложил я.

— Так даже лучше! Если честно, я очень устал от езды с утра до вечера! — еще радостней произнес он и пошутил: — Мне кажется, моя задница стала тверже колесничной скамьи, на которой я сижу!

Все, сидевшие на деревянных скамьях за столом, засмеялись, будто никогда не слышали ничего более смешного. Я тоже улыбнулся, чтобы не сочли невежливым человеком. Правителю не обязательно быть остроумным. Да и просто умным тоже. Главное, чтобы повезло с советниками, особенно с туртаном правого крыла.

67

Киммерийцы уверены, что место для сражения выбрали они. Грабили себе ассирийскую провинцию Табал — и вдруг увидели вражеский конный разъезд, трусливо поскакавший прочь, наткнувшись на них. Кочевники погнались и обнаружили ассирийскую армию, которая стояла в удобной, по их мнению, равнине неподалеку от города Хубишна. В этих краях мало сравнительно ровных безлесных участков, пригодных для маневров больших кавалерийских масс. То, что мы ждем их уже четыре дня, в течение которых основательно подготовили рельеф, им и в голову не пришло. Они ведь не занимаются такой ерундой. Где столкнулись, там и сразились. Через день на противоположном конце долины собрались все их отряды, готовясь дать генеральное сражение, после которого продолжат спокойно и безнаказанно грабить провинцию, как это было во Фригии и Урарту.

Ассирийская армия расположилась на пологом склоне. Впереди от одного поросшего лесом края равнины до другого стояла фаланга в восемь шеренг из тяжелых пехотинцев. За ними и чуть выше — лучники за сплетенными из тростника, высокими щитами с загнутым назад верхом и амбразурой для ведения стрельбы. Еще выше, метров через триста, стояли колесницы Ашшурахаиддина и его приближенных, прикрытые тяжелыми пехотинцами из личной охраны, а правее, возле опушки леса, покрывавшего склон холма — около пяти сотен всадников во главе со мной. Остальные прятались между деревьями, ожидая сигнал к атаке. Пусть враг думает, что у нас мало конницы.

Сражение началось рано утром, по холодку. Киммерийцы плотной толпой поскакали трусцой в атаку, держа наготове небольшие составные луки. Одеты в кожаные куртки с длинными рукавами и штаны. Примерно у каждого седьмого-восьмого чешуйчатый доспех, трофейный. На голове у кого металлический шлем, островерхий или конический, тоже добытый в бою, у кого высокая кожаная шапка-колпак. За спиной круглый щит из кожи, натянутой на каркас из лозы. Седла простенькие, без лук и рога, ни ни стремян, ни шпор, ни доспехов на лошадях, мелковатых, сухих. Из оружия еще кинжал или булава. Несколько вооружены копьями, но это явно не киммерийцы, а примкнувшие к ним представители других этносов.

Перед ними была идеальная цель — ровные неподвижные шеренги пехотинцев. Где-то с середины долины киммерийцы начали набирать скорость, громко орать, свистеть — пытались перекинуть свой страх врагам. Когда приблизились на дистанцию выстрела и полетели первые стрелы, пехотинцы по команде закрылись щитами не только спереди, но и сверху, образовав вариант «черепахи», которому я их научил на лугу возле Аданы. Стрелы, выпущенные по навесной траектории, втыкались в щиты, почти не нанося ущерба. Кочевники приблизились, чтобы выцеливать по прямой — и их лошади начали падать, попадая ногами в ямки, нарытые нами, и сбрасывая наездников. Бедные животные. Они не заслужили эти страдания, но война есть война, на ней достается всем без разбора, и злодеям, и невинным. Тут и ассирийские лучники подключились. У них была команда в первую очередь бить по лошадям. И цель больше, и кочевник без коня — полвоина.

Потеряв изрядное количество их, киммерийцы откатились, изображая паническое бегство, вытягивая за собой. Не тут-то было. Ассирийская армия продолжала стоять на месте. У наших лучников приказ застрелить любого, кто покинет строй без приказа, погонится за отступающими врагами, и тяжелые пехотинцы это знают.

Пополнив запасы стрел, кочевники повторили атаку. Сперва держались на безопасном расстоянии, обстреливая по навесной траектории. Щиты у наших пехотинцев стали похожи на ежиков. Поняв, что сражение так не выиграешь, приблизились, начав терять лошадей и наездников, а потом не удержались и попробовали проломить фалангу, чтобы потом утянуть ее за собой.

В этот момент по моей команде конный отряд двинулся к правому флангу нашего построения. Его догоняли и присоединялись всадники, прятавшиеся в лесу. Пехотинцы на краю правого фланга отступили, дав нам проехать. Мы поскакали не на врага, а дальше по прямому проходу, отмеченному вешками. За ними начинаются ямки. Только когда миновали последнюю, начали поворачивать налево, заходя в тыл киммерийцам, увлеченным атакой на нашу фалангу. Точнее, ближние к нам сразу начали отступать, а вот дальние лоханулись, не успели, попав под раздачу. С одной стороны надавила наша конница, не давая удрать, с другой — пехота, двинувшаяся в атаку. Примерно две трети вражеской армии попали в ловушку.

Я сражался легкой пикой с длинным трехгранным наконечником с ограничителем. Она запросто пробивала кожаный щит, куртку и даже чешуйчатый доспех. Заходя справа, я коротко колол в незащищенное место, обычно в грудь немного ниже ключицы или правый бок, плечо, и скакал к следующему. Очередному всадил посильнее в грудь, пробив чешуйчатый доспех. Пика застряла, и я отбросил ее, выхватил из ножен саблю. Теперь бой шел на короткой дистанции, я даже успевал разглядеть лица. Кожа смугловатая, загорелая, но глаза не узкие и волосы у некоторых темно-русые.

В меня стреляли из луков, пытались проткнуть длинными, сантиметров сорок, кинжалами, но сперва безуспешно. Потом кто-то из них угадал стрелой, пробив кожаный ботинок, в одно из немногих не защищенных броней мест — правую ногу между наружной лодыжкой и пяточной костью. У меня тоже есть ахиллесова пята. Боль была острая, но короткая. В горячке боя сразу забыл о ней. Только когда прорубился до наших пехотинцев, добивавших последних врагов, почувствовал, что правая стопа налилась болью, которая усиливалась, когда шевелил. Из нее торчала сломанная примерно пополам стрела.

Спрыгнув с лошади на левую ногу, я сел за землю рядом с убитым киммерийцем, который лежал с приоткрытым ртом, оскалив почерневшие зубы, словно собрался щипать светло-коричневые сухие травинки. Железный черешковый наконечник стрелы влез неглубоко, но застрял в кости крепко. Стиснув от боли зубы, я пошатал ее, после чего медленно и осторожно выдернул. Крови из раны вытекло мало. Я обработал ее мазью на основе скипидара, которая была в походной аптечке в маленьком стеклянном пузырьке с узким горлышком, заткнутым деревянной пробкой, после чего перевязал бинтом из белой льняной ткани. Боль сразу ослабела, но не прошла. Всё, отвоевался надолго.

68

Разгром киммерийцев получился сокрушительным. Как минимум, перебили половину их армии, потеряв меньше сотни воинов. Вечером был пир, на котором победители обжирались кониной, прирезав лошадей со сломанными ногами. Меня пригласили на праздничное мероприятие в шатер шарра Ассирии, но я отказался, сославшись на рану. Через посыльного посоветовал отпустить одного из пленных, чтобы зазвал в ассирийскую армию своих сородичей. Хорошая легкая конница ей не помешает. На ночь принял анашу, разведенную в вине. Это помогло заснуть. К утру стопа опухла. Пошевелишь — болит сильнее. Ашшурахаиддин прислала ко мне двух своих лекарей, которые осмотрели воспаленную рану, пришли к выводу, что сама заживет, но не быстро, пошептали заклинания и умотали.

Я и сам знал, что заживет не скоро, а когда окажусь в другой эпохе. Мне их визит был нужен, чтобы доложили правителю Ассирийскойимперии, что не блефую, рана серьезная, поэтому он разрешил мне убыть домой и даже выделил одну из своих колесниц, чтобы я мог путешествовать лежа, и пообещал, что, когда за ней приедут, доставят мне три таланта золота в награду за победу над гиммиру. В тот же день я под охраной конницы из провинции Бит-Агуши отправился домой.

Добрались до Халеба за пять дней. Последние три я скакал верхом, потому что в тряской колеснице чувствовал себя хуже. Да и боль в ноге уменьшилась, хотя при резких, неосторожных движениях постреливала мощно.

Ашму порывалась привести ко мне всех самых популярных лекарей провинции, но я отказался, заявив, что знаю в Сиппару проверенного, очень толкового, к которому поплыву. Для этой цели у меня еще перед походом была заготовлена морская, килевая лодка с железными уключинами. В нее погрузили мои доспехи, оружие, запасы еды и питья, немного золота и новое седло. Якобы обратно приеду верхом, а лодку перегонят наши купцы, когда повезут туда летний урожай.

Перед отплытием собрал все свое большое семейство, огласил свое завещание, записанное на глиняной табличке и защищенное «конвертом», если вдруг не вернусь, во что никто из них не верил. Большая часть имущества отходила сыну, включая мой дом, один из садов и доходы от мыловарни, которые будут принадлежать Ашму до конца ее жизни. Дочерям и жене оставил золота, пока немного, но, если Ашшурахаиддин не обманул, подгонит еще три таланта, тогда получат больше.

В день моего отплытия из Халеба солнце спряталось за тучами, словно решило не напрягать меня в пути. До реки Тигр лодку тащили на буксире два лошака, которыми управлял Абая. Там мы попрощались. В Халеб он вернется свободным человеком, имеющим собственного лошака и дом на окраине, куда уже перебрались его жена и двое детей, тоже получившие свободу. Хотел дать вольную и Какие, но ни он, ни Шеба не захотели. В рабстве им сытнее и привычнее. Договорились, что освободятся, если хозяйка умрет раньше них.

Тигр подхватил лодку и быстро понес к Персидскому заливу. Иногда я греб, помогая реке, но она и без меня справлялась. Только подруливал, полулежа в полусне, потому что время от времени отхлебывал настойки марихуаны на вине. В таком положении и при приеме такого аналгетика нога почти не болела.

На том месте, где был Вавилон, теперь только развалины, не до конца размытые рекой. Каналы, помогавшие разрушать постройки, засыпали. В Восточном районе шли строительные работы. Судя по высоте цоколя, который возводили, решили начать с храма богу Мардуку, многовековому защитнику города.

В Персидском заливе я оказался ночью. Проснулся и при ярком свете луны обнаружил, что закончились стены тростника с обеих сторон, что впереди, справа и слева только море. После чего опять заснул, очнувшись из-за качки. Штормом это назвать трудно, но для Персидского залива ситуация была сложная. Утешало то, что рана исчезла вместе с болью, и одежда болталась. Значит, пора поворачивать к берегу, к новой эпохе.

P. S. Друзья, большая просьба, не забывайте порекомендовать книгу. Вам не сложно, а автору плюс в карму (рейтинг на сайте).

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ассирийский мушаркишу

Content

Ассирийский мушаркишу

1

2

3

Nota bene