Сергей Кисин

Ростов-папа. История воровской столицы России. Конец XVIII — начало XX в

Моей прекрасной музе-вдохновительнице Арине Барсуковой с безбрежной любовью

Ростовские понты

Вместо вступления

Понятие «Ростов-папа» уже более века является паттерном для многих поколений россиян. Да и не только. В начале 2017 года аналитики сайта Worldatlas составили рейтинг десяти самых криминальных городов мира. В преддверии планетарного футбольного первенства 2018 года это было весьма актуально. Ростов возглавил данный рейтинг. Насколько выводы аналитиков корректны и репрезентативны на фоне тяжеловесов вроде условных Гонконга, Токио, Мехико, Лос-Анджелеса, Марселя, Мумбая, Бангкока и т. п., это большой и спорный вопрос. Но несомненной аксиомой является тот факт, что почетный титул «папы» Ростов заслужил за все свое долгое существование в статусе одного из важнейших криминальных центров России. Здесь появился на свет и был выпестован яркий, ни на какой другой не похожий архетип классического представителя отечественного преступного мира, получивший наименование «ростовского честного босяка». В жизни которого всегда превалировали три источника и три составные части: никогда не жаловаться на жизнь, никогда не идти на сделку с совестью и никогда не предавать другого честного босяка.

Именно этот набор отличительных черт, особенностей и предрассудков оказался накрепко объединен столь узнаваемым термином «ростовские понты».

Ростовский преступный мир всегда имел собственное лицо и уникальный, отличный от других крупных городов России «криминальный парфюм». С одной стороны, здесь было все, что полагается отечественной босоте и джентльменам удачи всех времен и народов: грубость, жестокость, цинизм, неразборчивость в средствах, ненависть к закону и его носителям, презрение к тем, кто не рискует поставить себя выше этого закона и жить «правильной» жизнью, по понятиям. С другой — донскую преступность всех уровней всегда отличали пресловутые «ростовские понты»: лихость, бесшабашность, склонность к ярким рисовкам, показухе на грани авантюризма, неумеренность в прогуливании награбленного, изящество и профессионализм в работе, будь ты ширмач-карманник или налетчик-вентерюшник [1], строгая иерархия и умение договариваться (с коллегами, конкурентами, полицией, властями, духовенством, фраерами-жертвами и пр.) в различных ситуациях. Там, где в иных городах и весях беседу вел исключительно «товарищ маузер», в Ростове компромисс находился на воровских сходняках-толковищах, в ресторанах, банях.

Дореволюционный ученый-правовед, профессор Московского университета Михаил Гернет писал: «Столицы и большие города — главное русло течения преступности страны. Мы говорим „главное русло“ потому, что они всегда и везде были не только сосредоточением в них значительной части преступности всей страны, но и местом, где некоторые формы преступности находили свою излюбленную „резиденцию“ или куда они прибывали, чтобы „блеснуть“ здесь своим особым блеском, своею изобретательностью, своею нередкою чудовищностью и удивить даже и тех, кто привык ко всяким видам и кого, казалось, более уже ничем не удивишь».

Ростовский криминалитет никогда не вмерзал в айсберг консерватизма, а постоянно старался эволюционировать в зависимости от изменений внешних обстоятельств. Всегда будучи в тренде, дабы не оказаться в могиле. Оттого и степень договороспособности у него была выше, чем у его коллег из иных регионов. По той же причине и «бандитских войн» было гораздо меньше. Совсем как у Евгения Кемеровского: «Братва, не стреляйте друг в друга, вам нечего в жизни делить».

В Ростове не принято было мериться длиной стволов и пик, зато с особым удовольствием всегда мерились понтами. Местным уркам важно было не просто «подломить магазуху», а сделать это оригинально, нестандартно, с выдумкой, дабы поразить обывателей и пустить пыль в глаза коллегам. Мошенники придумывали сотни способов обмана фраеров, карманники изобретали десятки отвлекающих жертву маневров, домушники норовили проникнуть в помещение чуть ли не через замочную скважину и дымоход, чтобы поддержать реноме и «колотнуть понтяры». Распространенными ростовскими понтами были порой целые эпистолы, которые жульманы либо оставляли на месте преступления, поддразнивая жертвы, либо отсылали их в полицию, провоцируя фараонщиков. Мол, знайте, сявки, с кем имеете дело, а нам на вас наплевать с ростовской колокольни.

В местной дореволюционной прессе «понты» отмечали, пожалуй, даже с оттенком похвальбы: «Таких воров, как в Ростове, больше нигде нет… Скажите, где еще ухитрятся, пока вы мирно почиваете в комнате, из гостиной утащить ваши ботинки и платье? Где ухитрятся присвоить кипящий на вашей террасе самовар со всем чайным прибором и даже с банкой только что сваренного варенья? Где „рыцари индустрии“ столь изобретательны, что не боятся даже электрических капканов и решительно ни в грош не ставят никаких запоров?.. Если мне даже скажут завтра, что какой-нибудь вор ухитрился вытащить в оконную форточку концертный рояль Беккера, — я поверю без рассуждений.

Для ростовских воров нет ничего невозможного».

Для истинного ростовского правильного бродяги с цыганским складом натуры все же была характерна тяга к малой родине. К родным местам, хотя и не к конкретным людям. Люди предадут, родные же стены — никогда. Даже язык его заметно отличался от обычного южнорусского говора.

По языку да по одежке ростовцы (именно «ростовцы» — так жители города-папы величались до революции) безошибочно опознавали друг друга. Одежда — такая же неотъемлемая часть ростовских понтов, как и любой дорогой аксессуар. Классические голодранцы-босяки в начале XX века оставались в прошлом. Даже шпана мелкого пошиба следила за правильным прикидом.

Известный ростовский исследователь уголовного мира Александр Сидоров (Фима Жиганец) так описывает местных уркаганов: «Прежде всего, это были чрезвычайно аккуратные люди. Всегда в кипенно-белой или модной клетчатой сорочке, длинном — часто тоже клетчатом — пиджаке, в тщательно отглаженных „шкарах“ (брюках), заправленных в сверкающие „прохоря“ (сапоги) особым образом — с легким напуском. Сами сапоги были обязательно „гармошкой“, или, как тогда выражались, „зашпилены третями“ — то есть сжаты как бы в три слоя. Ансамбль завершала кепка-восьмиклинка (сшитая из восьми кусков материи, с маленьким козырьком) и изящный белый шарф. Галстуков „босяки“ не признавали категорически».

Воры более серьезных мастей и вовсе мало чем отличались от лощивших мостовую утонченных ростовских денди-саврасов. Их специализация требовала следить за последними веяниями моды в одежде и прическе, дабы сходить за равного в самом изысканном обществе. Заподозрить в ком-то из них ловкого афериста или взломщика никому не приходило в голову. Поэтому столь часто в ростовских гостиных и салонах выявлялись в роли гостей отпетые жулики. Конечно, уже после того, как хозяева обнаруживали пропажу ценностей или понимали, что затеяли вроде бы выгодную коммерцию с хорошо воспитанными проходимцами. Оценивать уровень разбросанных понтов на месте преступления приходилось уже полиции или восхищенным «коротким жакетам» (как называли криминальный элемент в Ростове) с воровской Богатяновки.

По меткому выражению местных обывателей, «если бы понты светились, то в Ростове были бы белые ночи». Фраза, рожденная в воровских малинах, со временем перекочевала в обычную небосяцкую жизнь.

Понтами мерились известные купцы Гавриил Мелконов-Езеков и Карапет Чернов, поспорившие, кто построит самый большой и красивый дом в городе (один напротив другого). Понты раскидывал негоциант, картежник и кутила Петр Степаненко, владелец первого автомобиля в Ростове, спустивший в июле 1903 года два вагона сахара на мостовую, чтобы покататься на санях «по снегу» с веселыми девицами. Понты колотили скотопромышленники, коннозаводчики, мукомолы, пароходчики, зерноторговцы, на собственный кошт (ни в коем случае не в партнерстве) строившие в городе театры, больницы, училища, храмы.

«Понты дороже жизни», — говорят в Ростове на протяжении нескольких веков, приобретая на последние средства кровных рысаков, модные турнюры, сверкающие гарнитуры, хромированные авто, а спустя эпоху и навороченные тачки, крутые «котлы», клевый прикид, шикарные гаджеты и иные бесценно-бесполезные безделушки, преследующие цель пустить пыль в глаза и создать имидж держателя пакета акций собственной жизни на паритетных началах с Господом Богом.

Понты настолько срослись с ментальностью ростовцев, что даже в наши дни министр спорта советовал городским властям принимать инспекционную делегацию ФИФА перед чемпионатом мира 2018 года «только без этих ваших ростовских понтов».

Но вот как раз без них никак нельзя. «Белые ночи» обязывают. Ибо Ростов еще с колыбели «город-торгаш», а потому и «город-вор». Одно с другим идеально уживается, и понты присущи обоим. Торгаши и воры, как большая белая акула и ремора-прилипала, плыли по жизни, промышляя хищничеством и паразитизмом. В вечном противостоянии побуждая друг друга к хитроумному ловкачеству и прогрессивной изобретательности.

Еще в 1893 году здешний историк и публицист Григорий Чалхушьян отмечал: «Торговля здесь явилась раньше, чем поселение, и поселение с самого начала уже носило торгово-промышленный характер. Но город разросся благодаря наплыву разного звания людей. Эти люди приписывались в ростовские мещане, и в то время, когда купечество здесь твердо установилось и стало коренным местным населением, прилив людей в мещане по-видимому усиливался. Ростовский купец — старожил, ни история его, ни биография никому не известны; Ростовский же мещанин — новый человек, его история и биография известны каждому, либо он клейменый, либо помещичий человек, либо разжалованный поп, или вор казак. На всем Ростовском мещанстве вдруг легло пятно весьма сомнительного происхождения».

«Ростовский Гиляровский», журналист Алексей Свирский признавался: «Этот город крупных жуликов и мелких мещан сводит меня с ума!»

Может, поэтому к началу XX века местное купечество стало одним из самых зажиточных и оборотистых в империи, а местный криминалитет — одним из самых влиятельных и уважаемых в своих кругах. Конечно же, не благодаря понтам, а в силу необычайной сообразительности, целеустремленности, жесткости и коммуникабельности. Помноженных на южную пронырливость, брутальность, непосредственность и способность к адаптации к быстро меняющимся обстоятельствам. Именно эти качества как раз и свойственны «крупным жуликам» и «мелким мещанам» Свирского. И те и другие выросли из одной колыбели, и порой лишь случайные обстоятельства разводили их по разные стороны скамьи подсудимых.

Мы постараемся рассказать о той стороне жизни Ростова, о которой не принято было распространяться, стыдливо отводя взор и делая вид, что это приличных людей не касается. Однако именно эта сторона неизменно вызывала, пусть и опасливый, интерес обывателей, стремившихся приподнять покров тайны, чураясь и осеняя себя крестным знамением. Именно эта сторона и принесла городу затейливое прозвище «Ростов-папа», утвердившееся за два века криминальной истории множества разбойников, налетчиков, карманников, домушников, мошенников, фальшивомонетчиков, шулеров, взломщиков, воров самого высокого класса и самого романтического склада. Такова жизнь страны, в которой блатную речь можно услышать повсюду — от бабушек на дворовой скамейке до министерских кабинетов.

Часть первая

Папа в фас

Музыкальная шкатулка

Однако, как говаривал философ Рене Декарт, «сначала давайте определимся в понятиях, чем избавим человечество от половины заблуждений». Есть смысл обсудить то, что сразу же бросается в глаза при контактах с представителями уголовного, в каком-то смысле инопланетного, мира. Точнее, то, что льется в уши.

Особый интерес у многочисленных исследователей всегда вызывал специфический язык преступного сообщества, развивающийся одновременно с босяцкой субкультурой России на протяжении столетий. За это время отечественная уголовщина не только разродилась собственной субкультурой, но и выпестовала целую коммуникативную систему, позволявшую безошибочно определять собеседника по принципу свой-чужой. Это характерно не только для россиян. Своим особым арго (по-французски — argot) пользовались и средневековые французские бродяги-кокийяры, из среды которых вышел великий поэт Франсуа Вийон (у него есть даже несколько стихотворений на этом наречии, до сих пор не расшифрованных), и греческие контрабандисты, и итальянские мафиози, и японские якудза. Профессиональный сленг, который не могли бы распознать чужие, имелся у членов средневековых цехов, мастеровых, торговцев, ростовщиков, коннозаводчиков-барышников, моряков, военных и др.

У писателя Рафаэлло Джованьоли в романе «Спартак» готовящие мятеж в Капуе гладиаторы общаются друг с другом на специфическом жаргоне, совершенно непонятном для непосвященных. У Виктора Гюго в романе «Отверженные» парижская банда «Петушиный час» сыпала такими загогулинами, что даже кокийярам не снилось: «Брюжон возразил запальчиво, но все так же тихо:

— Что ты там звонишь? Обойщик не мог плейтовать. Он штукарить не умеет, куда ему! Расстрочить свой балахон, подрать пеленки, скрутить шнурочек, продырявить заслонки, смастерить липу, отмычки, распилить железки, вывести шнурочек наружу, нырнуть, подрумяниться — тут нужно быть жохом! Старикан этого не может, он не деловой парень!»

Сам Гюго уверял, что «арго — это язык тьмы». Той самой, откуда на свет божий выползают обитатели параллельного государства в государстве.

В полиции Пруссии в XIX веке даже было высказано предложение «у всех мошенников разорвать барабанную перепонку в ухе», дабы те не могли общаться между собой на арго. В королевской берлинской тюрьме сидевшие на разных этажах в одиночках два поляка через перестукивание на арго умудрялись даже играть в шахматы.

На Руси собственным языком пользовались новгородские разбойники-ушкуйники, распотешные скоморохи, суровые поволжские жгоны (валяльщики валенок), бродячие офени (коробейники). Последние, по одной из версий, как раз и дали название русской фене.

Знаменитый авантюрист и мошенник Василий Трахтенберг (который в начале XX века продал французскому правительству несуществующие марокканские рудники), составитель толкового словаря «Блатная музыка», утверждал, что нашел в рукописях XVII века шрифт офеней — особый «язык картавых проходимцев». Из него можно было узнать, что «котюры скрыпы отвандают, поханя севрает шлякомова в рым, нидонять дрябку в бухарку, гируха филосы мурляет, клюжает и чупается». И всем офеням сразу понятно, что надо спешить, ибо «ребята ворота отворяют, хозяин зовет знакомого в дом, наливает водку в рюмку, хозяйка блины печет, подает и кланяется». А уж когда пройдет гулевище, надобно напомнить: «Масья, ропа кимат, полумеркоть, рыхло закуренщать ворыханы». И хозяйка, кряхтя, должна подниматься, понимая, что уже полночь, офенской братве пора убираться, пока не запели петухи. Шпион-послух может спокойно отдыхать, ни бельмеса в этом не понимая.

Как раз красочные офенские обороты и были положены в основу русского арго — фени, на которой сегодня «ботают» все — от школьницы до президента.

Впрочем, феней она стала уже в XX веке. А в эпоху Ваньки Каина и благородного разбойника Владимира Дубровского лихой люд не по «фене ботал», а «ходил по музыке». Свой профессиональный жаргон отечественная уголовщина ласково величала «байковым языком» или «музыкой». Они не разговаривали-беседовали-общались, а «ходили по музыке».

У Всеволода Крестовского в романе «Петербургские трущобы» варнаки в притоне между собой договариваются о нападении:

«Не дело, сват, городишь, — заметил на это благоразумный Викулыч. — С шарапом недолго и облопаться да за буграми сгореть. Лучше пообождать да попридержаться — по-тиху, по-сладку выследить зверя, а там — и пользуйся.

— А не лучше ль бы поживее? Приткнуть чем ни попало — и баста!.. У меня фомка востер! — похвалился Гречка».

«Музыка» шлифовалась годами и видоизменялась вместе с «великим, могучим, правдивым и свободным», включая в себя новые слова и обороты, распознаваемые лишь посвященными. Если обычная музыка людей объединяла, то «блатная музыка», напротив, сознательно отгораживала «мазурский мир» не только от полиции и их агентов, но и от остальных обывателей, ставя себя выше закона и вне общества. «Ходившие по музыке» считали себя людьми исключительными. Практически представителями иной религии, адепты которой предпочитали жить за счет того самого общества, от коего они дистанцировались с помощью лингвистического субстрата, замешенного на цинизме, изворотливости, подлости, жадности, лютости.

«Музыка» представляла собой жгучую семантическую смесь из остроумных площадных и острожных терминов, в которых, по выражению дореволюционного исследователя блатной лексики Сергея Максимова, «столь обычная тюремным сидельцам озлобленность обнаруживается уже в полном блеске».

Офенская лексика включала в себя множество заимствований из других языков, умышленно переиначенных на максимально непонятный лад. В то время как «блатная музыка» строилась на привычных словах в непривычном для них смысле.

Профессиональные торговцы-офени XVII века для арифметического счета нередко пользовались греческими словами, популярными в тогдашней, привычной к византийскому влиянию России: 1— екои, 2 — здю, 3 — стрем, 4 — кисера (по-гречески, тэсэра), 5 — пинда (по-гречески, пэндэ), 6 — шонда, 7 — сезюм, 8 — вондера, 9 — девера, 10 — декан (по-гречески, дека).

У блещущих острожным остроумием мазуриков XIX века счет и денежные единицы больше ассоциировались с визуальным рядом: «трека» — трехрублевая ассигнация, «синька» — пятирублевая, «канька» — копейка, «гроник» — грош, «трешка» — 3 копейки, «пискарек» — медный пятак, «жирманщик» — гривенник, «ламышник» — полтинник, «осюшник» — двугривенный, «жирма-беш» — четвертак, «царь» или «колесо» — целковый, «рыжик» — червонец, «сара» — полуимпериал, «капчук» — сторублевка, «косуля» — тысяча.

Офени советовали: «Клева капени по лауде», в то время как «музыканты» переводили: «Клево наверни по чердаку». А мы сказали бы, что один варнак посоветовал другому как следует врезать жертве по голове.

Офени требовали: «Еперь у каврюка чуху», мазурики шептали: «Стырь у грача теплуху». И мы могли бы догадаться, что предстояла кража шубы.

Офени рекомендовали: «Стрема, хлизь в хаз, бо смакшунит кичуха», босяки шипели: «Мокро, ухряй на хазу, а то сгоришь на киче (или на дядиной даче)». И урки пулей бросались прятаться по норам, дабы не угодить в каталажку.

За полтора столетия из офенского в воровской сленг перекочевала масса слов: «кича», «кругляк», «лох», «мудак» (одно из наименований мужика), «хрен», «бусать» (бухать), «шпынь» и другие.

Байковый язык с середины XIX века начал проникать в Центральную Россию «из-за Бугров» (Уральских гор), из арестантских рот, сибирской ссылки да с сахалинской каторги.

Отсидевший в 1850–1854 годах в Омском остроге Федор Достоевский познакомил широкую публику с языком кандальников в своих «Записках из Мертвого дома». Именно от него рафинированные отечественные нигилисты узнали об образе жизни деклассированной прослойки общества.

На презентованном Достоевским языке честных бродяг это называлось «служить у генерала Кукушкина». То есть, подобно лесной кукушке, скитаться по белу свету, не отягощая себя детьми и домом.

Через 10 лет свет увидели «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского, где столичная «шпанская публика» являет миру просто жемчужины босяцкой речи, которых «не взять» без специального переводчика: «Вечор я было влопался, насилу фомкой отбился, да спасибо звонок поздравил каплюжника дождевиком» (вчера вечером я было попался, да оборонился ломом, а мальчишка запустил в полицейского булыжником).

Анархиствующий князь Петр Кропоткин, будучи в 1860-х годах секретарем комиссии по подготовке реформы тюрем, писал в своей книге «Тюрьмы, ссылка и каторга в России»: «…из годового отчета Министерства Юстиции за 1876 год мы узнаем, что из 99 964 лиц, арестованных в течение года, только 37 159, т. е. 37 %, могло быть привлечено к суду, и из них еще 12 612 оправдано. Таким образом, более 75 000 человек было подвергнуто аресту и заключению в тюрьму без какого-либо основательного к тому повода; а из общего числа около 25 тысяч человек осужденных и превращенных в „преступников“, большое количество (около 15 %) мужчин и женщин просто нарушили установление о паспортах или какую-нибудь стеснительную меру нашего правительства».

Иными словами, за год 100 тысяч из 75 миллионов жителей империи надолго, порой на годы, окунулись в острожную атмосферу без всякого решения суда, где переняли не только нравы, но и байковый язык тамошней публики. 75 тысяч из них вернулись, если повезло, в течение года, на волю и пустили «музыку» гулять по ушам своих земляков да соплеменников. Из года в год музыкальные пласты наслаивались на повседневную речь, врастая в нее, пуская корни и прививая иноязычные ветви.

Живший на Сахалине в 90-х годах XIX века и исследовавший язык местных сидельцев Влас Дорошевич (который в начале XX века работал репортером в одной из ростовских газет «Приазовский край», с космическим на тот момент гонораром — 100 рублей за фельетон) писал: «У каторги есть много вещей, которых посторонним лицам знать не следует. Это и заставило ее, для домашнего обихода, создать свой особый язык. Наречие интересное, оригинальное, создавшееся целыми поколениями каторжан, в нем часто отражается и миросозерцание и история каторги. От этого оригинального наречия веет то метким добродушным русским юмором, то цинизмом, отдает то слезами, то кровью».

Систематизировать «блатную музыку» в России пытались неоднократно. Ее первые «ноты» зазвучали со страниц автобиографии самого Ваньки Каина (издана в 70-х годах XVIII века). Знаменитый вор-расстрига объяснял читателям, что «брат нашего сукна отправлялся на черную работу, где мог пошевелить в кармане, а порой и попотчевать сырого гостинцем» (вор ходил на дело, обчищал карманы, но иногда мог жертве и врезать кистенем). Если дело срывалось, случалась «мелкая раструска, и брат рисковал угодить в немшоную в „Стукаловом монастыре“» (в случае опасности вор-«купец пропалых вещей» мог загреметь в застенок Тайной канцелярии).

Его люди передавали в присутствии тюремщиков угодившим в «Стукалов монастырь» ворам-неудачникам: «Трека калач ела, стромык сверлюк страктирила». И узник понимал, что в переданном ему калаче спрятаны запеченные в тесте ключи, чтобы отомкнуть замок кандальной цепи.

Ширмачи-карманники каиновской эпохи имели почти полторы сотни различных жаргонизмов. Ванькина «музыка» включала в себя лишь старославянские, финно-угорские, офенские, скоморошьи жаргонные «ноты». Множество диалектизмов употреблялись в различных регионах тогдашней России в обычной речи: «лярва» (харя на колядование), «на кой ляд» (апелляция к нечистой силе), «стерва» (дохлятина, падаль), «обапол» (вздорный человек), «огудина» (канат), «лататы» (побег), «локш» (неудача, провал), «крутить восьмерики» (жернова на мельнице), «туфта» (поддельный кусок мануфактуры), «фуфло» (мот, гуляка — по Далю), «шуры-муры» (арестантские щи), «майдан», «бабки», «базлать», «ботать», «маякнуть» и многое другое.

По мере расширения империи за счет Прибалтики, Финляндии, Речи Посполитой и появления в ней новых народов, в «музыку» вливались целые «октавы» еврейских жаргонизмов («хавира», «хевра», «ксива», «параша», «хипеш», «хохма»), немецких («фарт», «бан»-вокзал, «райзен»-гастроль, «шоттенфеллер» — магазинный вор, «фраер»), польских («капать», «коцать», «курва»), английских («шопошник» — магазинный вор, от английского shop, «хулиган», «шкет»), венгерских («хаза» — воровской притон, «мент» — плащ, накидка чиновников), французских («шпана», «шантрапа», «шаромыжник», «марьяжить», «шваль», «аржан»-деньги).

Во второй половине XIX века «блатная музыка» уже настолько цепко вошла в «рацион питания» варначьего сословия, что вся босота от мала до велика переняла байковую речь. А массовое знакомство с Сибирью народников, анархистов, эсеров-террористов, участников Первой русской революции и пр. возвратной волной привнесло в русский язык мощнейший пласт кандальной лексики.

Это вынудило полицию и Охранное отделение засесть за изучение затейливых семантических перлов. Дабы господа городовые понимали, кто «срубил шмеля да выначил скуржанную лоханку и рыжие веснухи с путиной» (украл кошелек и вытащил серебряную табакерку да часы с цепочкой).

Знаменитый этнограф и лексикограф Владимир Даль еще в 1842 году составил сборник «Условный язык петербургских мошенников» (сохранился в рукописном варианте), в котором в избытке фигурировали неславянские неологизмы. В 1859 году газета «Северная пчела» опубликовала «Собрание выражений и фраз, употребляемых в разговоре С-Петербургскими мошенниками». В 1869 году этнограф Сергей Максимов выпустил «Тюремный словарь и искусственные байковые, ламанские и кантюжные языки».

Свою лепту в изучение «музыки» внес лучший российский сыщик всех времен, начальник Сыскной полиции при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере Иван Путилин, издавший в конце XIX века мемуары «Сорок лет среди грабителей и убийц» и специальный сборник «Условный язык петербургских мошенников». Со своими «клиентами» он разговаривал, как правило, один на один. На понятном им языке.

В 1908 году талантливый мошенник, ставший наблюдательным лингвистом в Таганской тюрьме, Василий Трахтенберг напечатал книгу «Блатная музыка. Жаргон тюрьмы». А уже через год Василий Лебедев и Яков Балуев издали «Словарь воровского языка» (несколько тысяч слов и выражений), ставший настольной книгой для российской сыскной полиции начала века. К слову сказать, лучшей в мире по раскрываемости преступлений, что было признано в 1913 году на состоявшемся в Швейцарии Международном съезде криминалистов.

Именно в уголовной лексике конца XIX — начала XX веков появились термины и выражения, без которых современный русский язык не обходится ни дня.

К примеру, варнаки-каторжане и босяки в народном сознании постепенно перешли в категорию «блатных».

Один из лучших отечественных знатоков уголовных нравов Фима Жиганец (в миру — Александр Сидоров, естественно, ростовчанин) в своем исследовании пишет: «Собственно, и само словечко «блатной» (означавшее преступника) и «блат» (преступление) пришли в русское арго из еврейской среды — во всяком случае, через ее посредство. Вообще же корни «блата» лежат в немецком арго, где blatte — одно из названий воровского жаргона, platt — свой, заслуживающий доверия. Как раз именно последнее значение было в русском жаргоне первоначальным. Александр Куприн в очерке 1895 года «Вор» («Киевские типы») писал: «Промежуточную ступень между ворами и обыкновенными людьми составляют «блатные», то есть пособники, покровители или просто только глядящие сквозь пальцы люди всяких чинов и званий. Сюда относятся: разного рода пристанодержатели, дворники, прислуга, хозяева ночлежных домов и грязных портерных». «Блатной» — это уже чисто русское производное (в польском произношении — blatny)».

Блатными стали те, кого раньше поголовно называли мазуриками во главе с их вожаками — мазами. Ванька Каин — маз для своей шайки — любил повторять: «Когда маз на хаз, то и дульяс погас» (когда атаман в избе, то и свет надо гасить, дабы не привлекать внимания).

Владимир Даль выводил происхождение понятия «мазурик» от новгородского «мазурник», «мазурин» (или от мозуль — замарашка, оборванец). Так называли обычного карманника, «мазурничающего» по мелочам в людных местах: на ярмарках, торгах, в портах, живущего за счет копеечного «сламу» (добычи) без претензии на особый статус в криминальном мире.

К началу XX века понятие «мазурик» совершенно утратило свой уголовный подтекст, став в обиходе синонимом плута, ловкача, прощелыги. Зато блатные окончательно утвердились в сознании обывателей как особая каста, образующая своеобразное государство в государстве.

Всем до боли знакомо название уголовника — урка, уркан, уркач, уркаган. Его происхождение (как и в случае с другими жаргонизмами) имеет массу версий. Но в XIX веке это была устойчивая аббревиатура, обозначавшая УРочного КАторжанина — урка. Так же как в XX веке аналогичную аббревиатуру дал термин «ЗАключенный КАналоармеец» — ЗК, или в не менее знакомого зэка.

Урки на каторге выполняли рабочие «уроки» — дневную норму выработки на руднике, необходимую, чтобы вернуться в острог. Иначе следовало наказание вплоть до розог (отменены лишь в 1903 году).

В «Записках из Мертвого дома» Достоевского читаем: «Я простился с Акимом Акимычем и, узнав, что мне можно воротиться в острог, взял конвойного и пошел домой. Народ уже сходился. Прежде всех возвращаются с работы работающие на уроки. Единственное средство заставить арестанта работать усердно, это — задать ему урок. Иногда уроки задаются огромные, но все-таки они кончаются вдвое скорее, чем если б заставили работать вплоть до обеденного барабана. Окончив урок, арестант беспрепятственно шел домой, и уже никто его не останавливал».

На каторге этот термин закрепился с ударением на последней гласной: «уркИ», «уркОв».

Народоволец Петр Якубович пишет в своих воспоминаниях «В мире отверженных»: «…Старательские. Работа рудничная за плату так зовется — сверх, значит, казенных урков…Казенного урку десять верхов выдолбить полагается». С каторги в Центральную Россию пришло и другое слово — «шпана».

Шпанкой в Сибири называли овечье стадо, «шпанской публикой» в России стали именовать простых арестантов-кандальников — сброд, оборванцы, низшая каста уголовного мира. Выходцы из крестьян, попавшие в заключение часто случайно, из-за мелких преступлений.

Влас Дорошевич в своей «Каторге» описывает эту публику так: «„Шпанка“ безответна, а потому и несет самые тяжелые работы. „Шпанка“ бедна, а потому и не пользуется никакими льготами от надзирателей. „Шпанка“ забита, безропотна… „Шпанка“ — это те, кто спит, не раздеваясь, боясь, что „свиснут“ одежонку. Остающийся на вечер хлеб они прячут за пазуху, так целый день с ним и ходят, а то стащат. Возвращаясь с работ в тюрьму, представитель «шпанки» никогда не знает, цел ли его сундучок на нарах или разбит и оттуда вытащено последнее арестантское добро… „Шпанка“ дрожит всякого и каждого. Живет всю жизнь дрожа…»

Василий Трахтенберг уточняет: «Живя в одном помещении, дыша одним воздухом, питаясь одинаковою пищею, нося одинаковую одежду, ведя одинаковый образ жизни, думая об одном и том же, — все эти люди, наподобие супругов, постепенно влияя друг на друга, делаются почти во всех отношениях похожими друг на друга; они приобретают одинаковые взгляды на жизнь, один передает другому свои недостатки, каждый „дополняет“ другого, резкие различия между ними сглаживаются, и образуется „шпана“. Зовется также „кобылкою“».

Однако уже в начале XX века из-за наплыва на каторгу далеких от уголовщины политических заключенных и участников вооруженных восстаний уголовная «шпанка» перестала быть Панурговым стадом, открещиваясь от неблатных, и постепенно превращалась в «пехоту» босяцкого мира, самое массовое ее боевое подразделение, потеряв суффикс «к» и став уже «шпаной». Впрочем, среди далекой от криминального мира публики она приобрела массу уничижительных прозвищ: урла, шантрапа, шваль, шушера, шелупонь, босота, гопота и т. п.

В то же время ни в заключении, ни на воле шпана больше не была ни презираема, ни гонима.

Зато обратный путь по блатной лестнице совершили жиганы — синоним обычного уличного хулиганья в современном просторечии.

Происхождение этого термина исследователи выводят от углежогов и дровожогов на солеварнях, винокурнях, металлургических заводах еще петровских времен. Люди отчаянные, забубенные, работавшие на каторжных казенных предприятиях в любую погоду, в тяжелых условиях, когда спереди одежка на них от жара плавилась, а на спине от испарений покрывалась ледяной коркой. Жиганы долго не жили, оттого и пользовались славой сорвиголов, которым терять нечего.

В середине же XIX века жиганами стали называть уже авторитетных каторжан, пользующихся всеобщим уважением среди кандальников.

У Всеволода Крестовского в «Петербургских трущобах» Кузьма Облако и жиган Дрожин ведут такой диалог:

«На то ты и жиган, чтобы всю суть тебе произойти; такая, значит, планида твоя, — заметил ему на это Облако, несколько задетый за живое этим высокомерным отношением к его сказкам.

— Жиган… Не всяк-то еще жиганом и может быть!.. Ты поди да дойди-ка сперва до жигана, а потом и толкуй, — с гордостью ответил в свою очередь задетый Дрожин. — Ты много ли, к примеру, душ христианских затемнил?

— От этого пока господь бог миловал.

— Ну, стало быть, и молчи.

— А ты нешто много?

— Я-то?.. Что хвастать — мне не доводилось, не привел господь, а вот есть у меня на том свете, у бога, приятель, тоже стрелец савотейный был за Буграми, так тот не хвалючись сам покаялся мне в двадцати семи. Вот это уж жиган — так жиган, на всю стать!»

Ростовский журналист XIX века, работавший в 90-е годы в газете «Приазовский край», автор книг «Ростовские трущобы» и «По тюрьмам и вертепам» Алексей Свирский относил тогдашних жиганов к высшему разряду воровского сообщества — к «фартовикам».

Отсидевший 20 лет в ГУЛАГе польско-французский коммунист Жак Росси в своем «Справочнике по ГУЛАГу» так классифицирует эту категорию босоты: «Жиган, или жеган, — молодой, но авторитетный уголовник, вожак».

В песне Вилли Токарева «Люська-Хулиганка» есть такие строки:

Я — жиган ростовский, я — жиган московский,

Я — жиган азовский, я король шпаны.

Урки все на цирлах ходят предо мною,

Девочки вздыхают, лезут мне в штаны…

Однако уже на рубеже веков термин «жиган» начал наполняться другим смыслом: неудачливый, проигравшийся вдрызг картежник. Влас Дорошевич в «Каторге» описывает жиганов как опустившихся, потерявших уважение заключенных, проигравших деньги, одежду, пайку хлеба за несколько месяцев, чье место на полу под нарами. Предмет насмешек для всей каторги.

Постепенно жиганы в России превратились в куклимов четырехугольной губернии — обычных бродяг с мелкоуголовными наклонностями, вызывавших у обывателей не страх, а презрение.

В словаре Василия Лебедева — Якова Балуева (1909 год) уже значится: «Жиганы — низший класс арестантской среды, тюремный пролетариат».

У Аркадия Гайдара в повести «Р. В. С.» один из главных героев носил прозвище Жиган, пугая им местных жителей. В конце повести победившие с его помощью красные «написали ему, что «есть он, Жиган, — не шантрапа и не шарлыган, а элемент, на факте доказавший свою революционность», а потому «оказывать ему, Жигану, содействие в пении советских песен по всем станциям, поездам и эшелонам».

По сути, теперь уже «на цирлах» никто перед жиганами не ходил, и уж тем более королями шпаны они не были. Жиганы скатились в уголовной иерархии до положения обычных «яманных сявок», жмурок-босяков.

Тем не менее жиганы, в отличие от шпаны, сохраняли за собой «братское» уважение в преступном мире, хотя и не имели четко выраженной воровской специализации.

Известный большим разнообразием трактовок современный пренебрежительный термин «лох» в «отверницком» (отвращенном) языке Руси Залесской обозначал обыкновенного мужика. В Толковом словаре Даля лох трактуется как обессиленный лосось, «облоховившийся по выметке икры». Исследователь языка пишет: «Лосось для этого подымается с моря по речкам, а выметав икру, идет еще выше и становится в омуты, чтобы переболеть; мясо белеет, плеск из черни переходит в серебристость, подо ртом вырастает хрящеватый крюк, вся рыба теряет весу иногда наполовину и называется лохом».

Впоследствии лохом карточные шулеры начали называть жертву мошенничества, которую предстояло обжулить за ломберным столиком, а затем и любую простодушную потенциальную жертву преступления.

В настоящее время лохом для уголовного мира является любой человек, к этому миру не принадлежащий.

Лучше изучено сегодня происхождение жаргонизмов, описывающих представителей закона.

Слова «мусор» и «легавый» обязаны своим появлением официальным структурам полиции Белокаменной. Сотрудники самого лучшего в мире московского уголовного сыска носили на лацкане пиджака овальный значок, на котором был изображен карающий меч закона острием вниз, как бы протыкающий восходящее солнце в обрамлении кумачовой ленты, с нанесенной на нее профессиональной аббревиатурой МУС. В советское время почти такие же значки-«меченосцы» были в ходу у Московского и Ленинградского уголовного розыска (МУР и ЛУР).

Секретные же сотрудники, не желающие себя афишировать, уже за лацканом пиджака прикрепляли специальные жетоны с изображением бегущей собаки породы легавых — одних из лучших охотничьих собак. В нужный момент они предъявляли отворот пиджака официантам, дворникам, городовым, прислуге и пр., обязывая их к содействию.

В «Списке слов воровского языка, известных полицейским чинам Ростовского-на-Дону округа», изданном в военном 1914 году, находим такое определение: «Мент — околоточный надзиратель, полицейский урядник, стражник или городовой».

Служители закона в холодное время года пользовались специальными накидками — ментами. У гусар верхняя одежда называлась ментик. Это и побудило «шпанскую публику» дать им презрительное прозвище «менты».

Естественно, что в разных регионах необъятной Российской империи блатная «музыка» использовала свои, местные «ноты».

На юг России ее приносили многочисленные «лишаки» (лишенные прав), «стрельцы саватейские» — урки, бежавшие с каторги.

Здесь в эту симфонию добавлялись украинские, тюркские, греческие, армянские, еврейские, молдавские, цыганские и казачьи «аккорды». Свой сленг был у бурлаков (историк Аполлон Скальковский называл Ростов «бурлацким городом»), контрабандистов, чумаков, коробейников, портовиков, табунщиков и пр. К этому стоит добавить чисто донские, волжские, кубанско-запорожские, калмыцкие веяния.

В конце концов ростовский говор (как и одесский) со своей необыкновенной фрикативной турбулентностью и узнаваемым во всем подлунном мире согласным «гхэ» даже в блатной музыке заиграл собственными обертонами.

Довольно часто то, что у босяков Центральной России означало одно, в Ростове подразумевало нечто другое. «Музыка» со временем претерпевала изменения, и, случалось, одно и то же слово приобретало прямо противоположный смысл.

К примеру, среди ростовских босяков вплоть до начала XX века словом «фараон» называли пьяную уличную шпану, пристававшую к прохожим, главным образом к девицам, промышлявшую мелким гоп-стопом (грабежами) и локальным мордобоем. В то время, как во всей Европе фараонами именовались исключительно полицейские. Лишь после 1901 года, когда отгремела англо-бурская война, вызвавшая в России мощный прилив англофобии, империя познакомилась с уличными подвигами буйного ирландца Патрика Хулигена. Его имя быстро стало нарицательным, и бывших ростовских фараонов перекрестили в блатняков-хулиганов (или чмундов). А собственно фараон в значении «полицейский, городовой» в ростовской «музыке» не прижился. Здесь служителей закона именовали духами, михлютками, бутырями, фигарисами, каплюжниками.

Слово «баланда» в России известно, вероятно, каждому, включая тех, кому не посчастливилось хоть раз ее хлебнуть. Тюремная пища никого не оставляла равнодушным.

В Ростове же баландой называли пустые разговоры, ерунду («не гони баланду»), с хлебом насущным не имеющую ничего общего.

Термин «бог» здесь тоже обозначал отнюдь не высшую силу. Только в Ростове слово «бог» приобрело совсем другой, святотатственный смысл: так называли вожака бандитской шайки-хоровода. Отсюда и распространившееся на Дону в начале XX века и употребляемое поныне понятие «боговать» — важничать, зазнаваться.

Ох ты, бог, ты мой бог,

Что ты ботаешь,

На дикохте сидишь,

Не работаешь.

Дикохтой в Ростове называли чувство голода, хорошо знакомое социальным низам.

В Центральной России и по сей день волыной называют огнестрельное оружие бандитов. В Ростове же это слово имело два значения, причем совсем другие: воровской ломик-фомка и желание «заволынить» — затеять драку.

Случалось, «музыка» искажала влившиеся в нее новые слова под влиянием северных и южных диалектов.

Скупщиков краденого в северных столицах начала XX века величали маклаками (у Даля маклачить — сводить продавца и покупателя, плутуя при этом), мешками, блатаками («Словарь жаргона преступников» С. М. Потапова, 1927 год) либо блатокаями. Последнее особенно показательно, ибо редуцированный «блатокай» или «блатырь-каин» — это искаженный южный термин «блатер-каин», то есть барыга.

Северный жаргонизм «хипес» (вид вымогательства при участии хипесницы-проститутки) на юге превратился сначала в хипиш, а затем в кипиш — тревогу, волнение, опасность.

Петербургские сыщики-зухеры (словарь Лебедева) в Ростове обозначали совсем иное понятие — сутенеров.

Воровской вопль «Стрем!» (опасность) в Ростове исказился до «стремного» — совсем в другом значении: страшный, непривлекательный, постыдный. И из той же серии: столичный «Шухер!» на Дону превратился в нечто противоположное — «шухарной», то есть смешной, забавный, озорной.

Впрочем, со временем и по всей России за счет массового роста варнацкого сословия и промышленного прогресса многие байковые «ноты» в «музыке» заменялись на иные. С середины XIX века до конца первой четверти XX века прежние часы-веснухи превратились в канарейки, бока или бани, цепочки-путины — в арканы, кошельки-шмели — в шишки, франкофонные воры-жоржи стали торговцами (вор пошел на дело — «пошел торговать»), рынок-майдан стал обозначать поезд, вокзал. А майданниками в Ростове теперь называли не базарных жуликов, окрещенных тут халамидниками, а железнодорожных воров.

Фраера из жертв преступников или обычных обывателей со временем превратились в честных фраеров, став по важности чуть ли не вторыми после воров в уголовной иерархии России.

После революции и Гражданской войны русский язык затопил поток всякого рода неологизмов, утянувший в омут и сам термин «музыка». Босяки, беспризорники и уголовники 20-х годов уже не пользовались байковыми напевами, а вовсю ботали (в словаре Даля это значит толочь грязь, болтать воду) по обновленной «фене». На ней же зачастую общались прошедшие тюрьмы и каторгу большевистские лидеры, командовавшие полубандитскими отрядами в Гражданскую войну комиссары, досыта хлебнувшая дружбы народов новая пролетарская интеллигенция. «Музыкальный» ящик Пандоры был открыт, и пошла чесать языком губерния.

Двуглавый орел российского криминалитета

Биндюжник и король

Извечный матримониальный дуэт межэтнической криминальной ментальности — Ростов-папа и Одесса-мама — давно стал объектом исследования специалистов в самых разных сферах — от одержимых теорией Ломброзо криминалистов до вдохновленных «солнцем русской поэзии» лингвистов.

Эти два города в силу своей географической отдаленности, по сути, никогда экономическими конкурентами не являлись. Зато породили столько мифов и легенд, связанных с совсем иным поприщем, что им впору примерять на себя статус настоящих криминальных родителей.

Одесса и Ростов всего за каких-то сто лет умудрились стать чуть ли не символами отечественной преступности, на голову обойдя в этом малопочтенном сегменте обе столицы и древние грады огромной империи, раскинувшейся от Варшавы до Аляски.

Причины этого весьма схожи у обоих городов, рожденных и развивавшихся в одно и то же время и при достаточно схожих обстоятельствах, позволивших Одессе и Ростову приобрести столь своеобразную самоидентификацию, узнаваемую и спустя несколько столетий.

«Близнецовость» этих городов порой даже пугает, наталкивая на крамольную мысль о том, что Одесса и Ростов с пеленок были обречены на такой «семейный союз». Оба города возникли на месте античных поселений, унаследовав пассионарность их жителей в сочетании с воинственными генами скифов и сарматов. И тот и другой судьбу свою связывали в первую очередь с водной стихией: экономическое благополучие городов определяли фемистокловские «деревянные стены». Их карбасы, фелюги, шебеки, кочермы, шаланды, лихтеры, баркасы, барки, трамбаки, мокшаны, беляны и прочая парусная движимость уже с конца XVIII века запестрели в Азово-Черноморском бассейне, оживляя Дикое поле финансовой ирригацией.

И тот и другой испытали на себе сильное влияние генуэзского и тюркского фактора. Лигурийцы основали на северных берегах Понта Эвксинского массу своих факторий, самую дальнюю из которых выдвинув аж в устье Дона-Танаиса — Тану, на месте нынешнего Азова. Их негоцианты не только торговали, но и искали клады на окраинах нынешнего Ростова.

Старая крепость Хаджибей несколько веков оглашала окрестности азаном муэдзина. Слияние же Дона и Темерника много лет считалось границей между турецким Азовом, татарским Задоньем и низовыми казачьими станицами.

Оба города возникли как производные русско-турецких войн. Название «Одесса» появилось в 1795 году, Ростов получил статус города в 1807 году. Оба почтил присутствием окуренный пороховым дымом бесчисленных викторий граф Александр Суворов (в Ростове он даже жил с семьей некоторое время), оба были под особым отеческим присмотром у губернатора Новороссии князя Михаила Воронцова, оба снискали внимание многочисленных служителей муз.

Оба знамениты своими катакомбами. Одесса — самыми длинными в мире (до 3 тысяч километров) каменоломнями, Ростов — крепостными подземными ходами, схемы которых до сих пор непонятны и никому до конца не ведомы. Зато в них во все времена прекрасно ориентировались местные контрабандисты и бандиты.

Разница лишь в том, что у Одессы, как тыловой базы Дунайской армии, стартовый капитал был промышленный, а у Ростова, как торжища у трех границ, — торговый. Это обусловило приток в ориентированные на экспорт регионы оборотистых коммерсантов. А вместе с ними и оборотистых людей, которых, подобно дудочке Гаммельнского крысолова, манил запах денег.

В обоих городах расцвела торговля и судоходство, что сделало их настоящими южнороссийскими вавилонами. Кроме уже упомянутых генов греков, татар, турок, итальянцев и русских, в их урбанистические жилы постепенно вливалась кровь немцев, евреев (оба города входили в «черту оседлости»), поляков, персов, армян, болгар, молдаван и др. В Одессе в 1819 году лишь четверть жителей называли себя русскими. В середине столетия здесь постоянно проживали около 10 тысяч иностранцев, а в конце века из 404 тысяч одесситов 198 233 были русскими, а 124 511 — евреями.

В Ростове в начале XIX века, при наличии действующей крепости св. Димитрия Ростовского, военных и приезжих купцов было больше, чем мещан. Ко времени отмены крепостного права в России (1861 год) из 12,5 тысячи жителей города лишь несколько сотен были иноземцами. К 1885 году из 61 тысячи населения более 50 тысяч были православными, 6 тысяч — иудеями, остальные — армяно-григориане, лютеране, католики, магометане, раскольники и пр. Заметим, что здесь не учитывается соседняя армянская Нахичевань с 30-тысячным (на конец века) населением преимущественно с геномом древнего Урарту.

Из-за этого общеупотребительным языком в Одессе и Ростове стал не традиционный великий, могучий, правдивый и свободный, а некая гремучая смесь из русско-суржико-идише-армяно-тюрко-германо-итало-греко-франко-блатного вербального набора. Столь режущего великоросские уши турбулентностью фрикативных согласных. По этому говору жителей «южного марьяжа» можно было безошибочно узнать по всей территории одной шестой части суши.

Достаточно схожие у близнецов и источники финансовой состоятельности. Золотой дождь пролился над Одессой благодаря введению Высочайшим повелением в 1819 году режима порто-франко (свободного порта на ограниченной территории города), который действовал до 1859 года. Возможность беспошлинной торговли за короткое время увеличила число одесских торговцев в 10 раз, а заодно и дала толчок к появлению здесь промышленных предприятий, перерабатывающих ввозимое по заниженным ценам сырье.

В 1822 году таможенные доходы зоны порто-франко составили 40 миллионов рублей (до 1819 года максимальный доход городского бюджета давал 482 тысячи рублей), что составляло 14,5 % всей суммы доходов казны Российской империи.

За пять лет пребывающая в младенческом возрасте Одесса по товарообороту вышла на третье место в России. Только хлеба из этого порта в год вывозилось столько, сколько всеми портами США, вместе взятыми.

Денежный дождь прекрасно орошал амбиции допущенных в «зону» удачливых коммерсантов, которые могли себе позволить роскошные дома, наряды, экипажи, украшения, театры, вина, драгоценности, — безбрежное поле деятельности для будущих воров и грабителей.

В ценах 1827 года биндюжники (ломовики-извозчики) ежедневно зарабатывали 3–5 рублей серебром (биндюжником, к слову, был Мендель Крик, отец знаменитого Бени Крика, по прозвищу Король). На только что открытом «Привозе» фунт простого хлеба стоил 1 копейку, фунт мяса — 1,5 копейки, гусь — 15 копеек, индейка — 20 копеек, корова — 8 рублей, овца — 4 рубля.

При этом у местного бизнеса сразу начала просматриваться этническая составляющая: судоходство контролировали греки, оптовую торговлю — итальянцы и немцы, банки и маклерские конторы — евреи, виноторговлю — французы, колониальные товары и табак — караимы.

Естественно, быстрые и легкие деньги наводнили город предприимчивыми господами и дамами. Для одних работа нашлась внутри таможенной зоны порто-франко — они ежедневно ходили туда через границу. Для других — не меньше работы было за ее пределами: по обслуживанию «офшорника» и удовлетворению самых разнообразных потребностей тех, кто там трудился.

Первые смогли обеспечить себя хорошим доходом и предпочитали селиться внутри «зоны», в благоустроенных деловых кварталах (что потом аукнулось им во время обстрела Одессы союзным флотом в апреле 1854 года). Вторые выбирали для поселения примыкающие к «зоне» слободки Молдаванка, Бугаевка, Пересыпь, Слободка-Романовка, Дальние и Ближние Мельницы и др. Контингент здесь был победнее, но не менее предприимчивый. Из здешних поселенцев пополнялись ряды контрабандистов, которые начинали свою деятельность полулегально — под покровительством самих таможенников, не справлявшихся с громадными грузопотоками и отправлявших товары за известную мзду мимо конторы. Это было только на руку не вошедшим в порто-франко негоциантам, не нашедшим жилья внутри «зоны» и не желающим платить пошлины, которые лишь стимулировали расцвет приморской контрабанды. Ею в слободках занимались все от мала до велика — в лермонтовской «Тамани» показано участие в контрабанде мужчин, женщин, детей и даже убогих. Они обустроили себе целые склады в одесских катакомбах, караванами вывозя оттуда в центральные губернии заморские товары.

Романтическими контрабандистами тогда восхищались многие, в том числе и служители муз.

Кстати, и Александр Пушкин практически в одно и то же время посетил оба знаменитых в будущем бандитских города. В Ростове он побывал в июне 1820 года, в Одессе начал службу в канцелярии «полумилорда-полукупца» графа Михаила Воронцова в июле 1823 года. И имел возможность вдохнуть южнороссийского колорита обеими ноздрями.

В тогдашней Одессе этого колорита было в изобилии. Княгиня Вера Вяземская вспоминала, как 25-летний секретарь канцелярии Пушкин трое суток (между 15 и 25 июля 1824 года) провел на судах, стоящих в одесском порту, где кутил со шкиперами и контрабандистами.

Я жил тогда в Одессе пыльной…

Там долго ясны небеса,

Там хлопотливый торг обильный

Свои подъемлет паруса;

Там все Европой дышит, веет,

Все блещет югом и пестреет

Разнообразностью живой.

Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,

Где ходит гордый славянин,

Француз, испанец, армянин,

И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли,

Корсар в отставке, Морали.

Заметим, корсар в отставке — не фигура речи. 30-летний капитан брига «Элиз» Гаэтано Морали, мавр из Туниса, щеголявший по Одессе с непременными двумя пистолетами за поясом, действительно имел пиратское прошлое. Чем вызывал неподдельный интерес у местной молодежи и самого поэта, как и всякая байроновская личность, имевшая отношение к криминальным типажам.

Обострение борьбы за квадратные метры жилья и негоции внутри «зоны», выливавшееся во всякого рода коррупционные скандалы и налоговые недоимки, попробовал было урезонить император Николай I, планируя упразднить устаревший режим порто-франко, но его отвлекла Крымская война. Императору удалось лишь увеличить обязательную часть платежей с 20 до 40 % от стандартного таможенного тарифа. И только при Александре II сладкая таможенная конфета для Одессы была ликвидирована, но к тому времени государство уже ежемесячно теряло от контрабанды до 400 тысяч целковых, вынужденное противостоять целой армии контрабандистов.

После отмены «офшорника» такое огромное количество профессиональных «вольных добытчиков» было уже не нужно. Часть их ушла в легальный портовый бизнес, а часть предпочла трансформировать свои устойчивые многолетние навыки и связи в создание криминального сообщества. Свободного от государевой опеки и живущего на иждивении легального бизнеса за счет его открытого грабежа и махинаций. Этому способствовал и пестрый национальный состав, позволявший вербовать в шайки представителей этнических землячеств. В первую очередь, еврейского, учитывая плотность семитского населения приморского города. Именно эти относительно организованные преступные сообщества описаны в «Одесских рассказах» Исаака Бабеля, произведениях Ильи Ильфа и Евгения Петрова (Остап Бендер — высококлассный мошенник), Власа Дорошевича, Владимира Жаботинского, Валентина Катаева, Юрия Олеши, Эдуарда Багрицкого, Юрия Трусова, Льва Славина и др.

Контрабандистами в Одессе в основном были греки, как соплеменники главных судовладельцев на Черном и Азовском морях. Грабители частенько наведывались из соседней Бессарабии. Так, знаменитый налетчик и будущий красный комбриг Григорий Котовский возглавлял сплоченную шайку, а в Одесском оперном театре даже продавал свои кандалы после амнистии в 1917 году. Взломщики высокого класса наезжали из Царства Польского.

Высоким классом отличались воры и в Одессе. Богатый город требовал к себе более «деликатного» отношения — в смысле изъятия ценностей у имущих классов. Здесь обычным гоп-стопом не возьмешь, это не городская окраина. Тут требовались воспитание и образование, умение вращаться в кругах элиты, дабы получить доступ к большим деньгам и ценностям. Поэтому одесские воры, например знаменитая Сонька Золотая Ручка, тратили серьезные средства на «экипировку», портных-сапожников, одежду, изучение иностранных языков и хороших манер. Простая девочка Соня из еврейской семьи Блювштейн не смогла бы запросто выдавать себя за «княгиню Софью Андреевну Сан-Донато». Раскусили бы мгновенно.

В Одессе возникла одна из первых в России «школ» воровского искусства, сформированная из интернациональных кадров, в которой бывалые ширмачи (карманники) обучали начинающую блатной путь молодежь. Здесь же «трудились» одни из лучших в империи карточных шулеров, слава о которых гремела потом и в советское время, да и гремит поныне.

Впрочем, и собственных кадров было в избытке. В мае 1919 года самый знаменитый одесский налетчик Мишка Япончик (Мойше-Яков Винницкий, прообраз бабелевского Короля — Бени Крика) без труда сформировал из местных уркаганов «54-й имени Ленина советский революционный полк» в составе 45-й стрелковой дивизии Ионы Якира в количестве 2202 штыков (часть составляли анархисты и студенты одесского Новороссийского университета). Он даже успел чуток повоевать, пока честные босяки не поняли, что классовая борьба явно не их конек.

Писатель Константин Паустовский вспоминал: «В предместьях — на Молдаванке, Бугаевке, в Слободке-Романовке, на Дальних и Ближних Мельницах — жило, по скромным подсчетам, около двух тысяч бандитов, налетчиков, воров, наводчиков, фальшивомонетчиков, скупщиков краденого и прочего темного люда». К их числу следует добавить оставшихся «в деле» контрабандистов, мошенников, содержателей притонов и игорных домов, проституток, мелких жуликов и т. п., разбросанных по всему полумиллионному (на момент революции 1917 года) городу.

Одесса давала им возможность получать средства к существованию теми способами, которые представлялись наименее затратными и наиболее приспособленными к привычному образу жизни. Город стал для них родным домом и не фигуральной, а настоящей alma mater. Благодаря одесской «криминальной дивизии» еще в конце XIX века по-родительски приютивший ее город стали ласково величать «мамой». Отсюда и закрепилось в народе «Одесса-мама».

Писатель и сценарист Эфраим Севела (Ефим Драбкин) подчеркивал: «В мое время Одесса была мамой и все мы, ее дети, называли этот город Одессой-мамой. Вы спросите, почему? И я вам отвечу. Одесса славилась такими ворами, такими бандитами, каких свет не видывал и больше, я думаю, не увидит. Народ измельчал. Одесса была столицей воровского мира всей Российской империи — по этой причине ее ласково называли мамой».

«Прибыла в Одессу банда из Ростова»

Генезис столь же южного Ростова был во многом схож с одесским, хотя имелись и принципиальные различия в формировании «семейной пары».

Как и Одесса, ставшая опорной базой для дунайского направления восточной политики империи, Ростов стал тыловой базой для ее кубанского направления. Однако если Одесса-Хаджибей начиналась в первую очередь как морской порт и промышленный центр (для нужд Дунайской армии и флота), то Ростов — как пограничная крепость и таможня, контролирующие порубежную торговлю на местных ярмарках.

Следовательно, в отличие от Одессы с изначальным преобладанием промышленного капитала и концентрацией работных людей на предприятиях и в порту, в Ростове доминировал капитал торговый, которому не требовалось большое количество рабочей силы, зато необходимы были изворотливые купеческие мозги.

Для успешного занятия торговлей нужны дипломатическое лицемерие, архитекторская сметка, шахматистская находчивость, дьявольская хитрость, византийское коварство и ловкость истинных карманников. Отсюда и залихватская пронырливость, изобретательность и несгибаемость ростовцев и ростовчан во все времена.

В составленном для князя Григория Потемкина «Описании Азовской губернии от 1782 года» об окрестностях крепости Димитрия Ростовского говорилось: «Церквей деревянных — 3. Домов — 400. Населения цивильного: Купцов — 131, мещан — 154, цеховых — 70, разного звания людей — 419». Таким образом, один купец приходился на 60 душ населения.

Если в 1841 году в Одессе имелось 60 заводов и фабрик, насчитывающих в штате не меньше тысячи рабочих, то в провинциальном на тот момент Ростове функционировало не более десятка мелких мастерских, на которых трудилось полсотни ремесленников. В то же время здесь обосновалось более 1,5 тысячи представителей купеческого сословия на 12,6 тысячи населения (в Одессе к этому времени было свыше 80 тысяч жителей).

Появление промышленности в Ростове на полвека отстало от одесской. Но к этому времени в городе уже сформировался мощный торговый капитал, базирующийся как на донской продукции (лошади, уголь, зерно, кожа, рыба, сало и пр.), так и на транзитной торговле экспортными товарами дальних губерний (лес, металл, пенька, мед и др.). Ведущую роль в формировании городской жизни играли не фабриканты, а купцы. Что наложило мощный отпечаток на ментальность торгашей-ростовцев: по сей день визитная карточка донской столицы — установленная в центре города бронзовая статуя разудалого коробейника.

В отличие от Одессы не было у Ростова и своего «еврейского лобби». И хотя еще в 1850 году помощник новороссийского губернатора Аполлон Скальковский уверял, что Екатеринославская губерния (в нее входил Ростовский округ) — «это обетованная земля евреев», на самом деле ситуация на берегах Дона сильно отличалась от положения на берегах Одесского залива. В Ростове еврейская диаспора составляла незначительный процент населения, достигнув максимума в 1905 году — 10,3 % (13,7 тысячи) — при общей численности горожан почти 120 тысяч.

Поначалу заметной роли в экономической жизни города она не играла — слишком далеко на восток от традиционных мест проживания ее забросила судьба. Основным занятием евреев Ростова было шинкарство (зачастую с собственной винокурней и постоялым двором), ремесленничество и торговля. Порой в одном лице совмещались виноторговец, лавочник и скупщик (последние и создали базу для будущих ростовских блатер-каинов — скупщиков краденого).

Лишь к концу века, после реформ Александра II, позиции еврейской диаспоры в Ростове окрепли, и в ней появилась своя коммерческая элита (в Одессе она играла ведущую роль почти за столетие до этого). Еврейские торговцы были заняты в зерноторговле, мукомольном и строительном бизнесе, биржевом и банковском деле. Многие подались в кантонисты — в крепости св. Димитрия дислоцировался полубатальон кантонистов, для чего в Ростове даже была выстроена Солдатская синагога (единственная сохранившаяся по сей день). Купечество 1-й гильдии и ремесленники освобождались от двойной подати, на них же (как и на лиц с высшим образованием, медицинский персонал, солдат-кантонистов и отставников) не распространялись запреты черты оседлости.

Городской голова Ростова Аполлон Кривошеин в 70-х годах XIX века писал: «Евреи составляют весьма незначительную часть населения. Это преимущественно ремесленники и торговцы, оптовые складчики и заводчики, врачи, аптекари, маклеры, посредники, кабатчики. Еврейская торговля хлебом незначительна (главная — у греков и армян). Евреи не влияют вредно на экономическое положение, а часто приносят пользу, имея непосредственные отношения с заграничными торговыми домами и довольствуясь скромными барышами. Поэтому они являются явными конкурентами крупных фирм».

Будущий первый президент Израиля Хаим Вейцман, посетив весной 1903 года Ростов (его жена Вера была дочерью ростовского купца Исая Хацмана), заметил: «Чем дальше от черты оседлости, тем лучше отношения между евреями и неевреями. В Ростове, например, еврейские и русские врачи и адвокаты общались между собой очень тесно и живо».

«Чем дальше» — это дальше от Одессы, где обостренная конкуренция издавна накаляла страсти. В Одессе при столь значительном скоплении семитского населения многие евреи влачили жалкое существование и даже занимались совершенно несвойственным им трудом: работали мусорщиками, биндюжниками, драгилями-извозчиками, грузчиками в порту.

В более спокойном Ростове подобные случаи были крайне редки. К примеру, отец «короля провокаторов», главы Боевой организации эсеров Евно Азефа благообразный Фишель, кроме семерых детей, имел даже собственную портняжную деревянную будку-флигель на престижной Пушкинской. Старожилы рассказывали, что еще в 50-х годах XX века на улице стояла перекошенная халабуда с поперечной вывеской «Портной АЗЕФЪ». При этом все дети получили образование, а сам Евно, будущий сотрясатель покоя августейшей семьи и Корпуса жандармов империи, после гимназии даже учился в политехникуме в германском Карлсруэ.

Собственно, и еврейские кварталы располагались компактно, в престижном купеческом центре Ростова, что само по себе свидетельствует о вполне устойчивом статусе диаспоры в целом.

Кроме того, в Ростове были достаточно сильны позиции германских (производство продуктов потребления), греческих (судоходство, торговля, табачный бизнес) и армянских (мануфактура, галантерея, сельхозпродукция, недвижимость) коммерсантов.

С изменением экономических условий в Ростове второй половины XIX века, с промышленным подъемом и резкой активизацией коммерческой деятельности портовый Ростов меняет ритм жизни, начиная догонять портовую Одессу.

В Области войска Донского начали работать крупные угольные рудники, что подстегнуло прокладывание сюда железной дороги. И как следствие — запуск ряда мощных металлургических предприятий для изготовления железнодорожных рельсов, котлов, паровозов, сельхозмашин и других товаров, которые вывозились через Ростовский порт.

А это, в свою очередь, поставило вопрос о необходимости привлечения в портовый город финансового капитала, большого числа технического персонала и в еще большей степени — рабочего. И без того хорошо развитое коммерческое начало Ростова просто зафонтанировало.

Посетивший город харьковский репортер писал: «Когда свежий человек попадает в Ростов-на-Дону, энергическая физиономия вечно занятого, всегда куда-то спешащего ростовского жителя сейчас бросается ему в глаза. Тихой с «размерцом», плавной и покачивающейся походки, как у нас, — вы тут не заметите. Даже дамы и те двигаются по ростовским панелям быстро и порывисто, точно им тоже некогда».

В то же время этот неудержимый коммерческий ритм, в отличие от тех же Одессы с Таганрогом, не сумел породить творческий и культурный бум. Ростовчане были слишком заняты наверстыванием финансовой состоятельности по сравнению с конкурентами, поэтому вопросы просвещения и тяги к прекрасному остались в стороне.

Историк XIX века Григорий Чалхушьян свидетельствовал, что «портовый город Ростов имеет особенную черту, прирожденную всякому портовому городу с преобладающим торговым населением, черту, резко бьющую в глаза и делающую ростовца именно не похожим на русского… Вне торговли его трудно себе представить, оттого здесь и нет интеллигенции, нет общества и все граждане разделяются на два класса: богатых и бедных, таким образом, интеллигенцию заменяет денежная аристократия».

Впрочем, посетивший в 1840 году город французский консул, путешественник и ученый Ксавье Оммер де Гель считал иначе: «…общество в Ростове несравненно приятнее, чем в большинстве губернских городов… Здесь полное смешение народностей, вкусов, понятий, и каждый устраивается великолепно».

Каждый устраивался как мог, оттого вкусы и взгляды у «интуристов» оказывались разными.

«Богатый город, кипучий, деятельный, но без общества, — уверял тогдашний ростовский репортер. — Верите, тут погрязнем окончательно в уйме гешефтов и торговых операций. Везде это купить-продать, продать-купить, но человека, способного отвлечься хотя на миг от этого стоном стоящего в воздухе лозунга, вы почти не найдете… О Ростове, не преувеличивая, можно сказать, что он весь торгует. Как порт он привлек к себе и теперь привлекает исключительно коммерческий люд…»

Еще в 1866 году экономист и историк, «Геродот Новороссийского края» Аполлон Скальковский написал: «Ростов, подобно Одессе, как рынок международной деятельности, вырос и возмужал посредством своей богатой внутренней и внешней торговли. Но как город, как живая муниципия (община) он, в противность Одессе, имел почти вековое, весьма трудное младенчество. И если он преодолел все препятствия, природою и людьми ему поставляемые, если, несмотря на полное почти забвение о нем в течение полстолетия (1776–1826 годы) даже его естественным руководством, главными начальниками Новороссии, то он обязан этим своим собственным силам, заимствованным из своего собственного общества. Это общество с первых дней существования города поняло и чрезвычайно выгодное свое географическое положение, и те несметные сокровища, которыми обладает Русская земля от устоев Дона до вершин Волги — царицы Русских рек».

Писательница Мариэтта Шагинян (жительница Нахичевани-на-Дону, вечного конкурента Ростова, считавшего себя интеллигентным в пику торгашам, в своем романе «Перемена» (1923 год) называла соседний Ростов «городом, построенным спекулянтами для спекуляций».

Интересную особенность подметил один столичный визитер позапрошлого века: «Ростов очень оживленный и веселый город с заметно развитою уличною жизнью. Последняя меня положительно поразила, привыкшего к отсутствию ее в других русских городах. Выйдете вечером на ростовские улицы, и вы услышите шум, смех, разговоры, музыку, крики, и вас так и охватит эта волна развитой общественной жизни, вы поймете, что этот город, после дневной кипучей деятельности, теперь отдыхает и живет в то же время полною жизнью, а не дремлет и не храпит во все завитки широкого великороссийского носа… И может быть, этой привычкой к уличной жизни и можно объяснить, отчасти конечно, ту быстроту, с которой здесь вспыхивают и распространяются всякие уличные беспорядки, доходящие по временам до крупных погромов».

Последнее особенно показательно, ибо иллюстрирует спонтанное буйство ростовских нравов XIX века, стремительное социальное расслоение которого всего за несколько десятков лет создало целые пласты различной субкультуры. От деловых негоциантов и продвинутых заводчиков, городских бездельников-саврасов и светских волокит до затемерницкого полунищего мозолистого гегемона, босяков, отхожих промысловиков и лихих обитателей сомнительных трактиров и окраинных слободок.

«Ростов не имеет ни интеллигенции, ни общества, а имеет богатых и бедных, к этим бедным, которых здесь как и везде больше, чем богатых, примыкает пришлый люд весьма сравнительной нравственности, с годами люд этот прибывает все большими и большими массами. Эта громадная армия, ежегодно во время навигации посещающая Ростов, состоит из людей бездомных, бродяг; их тянут сюда привольная жизнь и хорошие заработки», — писал Чалхушьян.

Это очень важное замечание. Именно волонтеры этой армии беглых крепостных и нищих мещан и стали первыми бойцами бандитского Ростова-папы, добивавшимися восстановления социальной справедливости кистенем и заточкой.

Как и в крикливой Одессе, в говорливом Ростове первые криминальные всходы давали неконтролируемые слабой полицией стихийно возникающие окраины. Здесь селились как обычные босяки, так и беглые урки, мазурики.

Как и в приморской Одессе, на начальном этапе своего развития в портовом Ростове основную массу босяцкой публики составляли деклассированные элементы самой низкой «шпанской» квалификации — мелкие базарные жулики-халамидники, карманники-марвихеры, уличные грабители-скокари (бравшие случайную жертву на испуг — «на скок»), нищие «мамахи с поленом», обкрадывавшие прохожих под видом убогих с детьми.

Как и в буйной Одессе, в отвязном Ростове не было недостатка в отчаянных головорезах, выживания ради не изводящих себя моральными терзаниями о ценности чужой человеческой жизни и тем более чужой собственности.

Как и в воровской Одессе, в воровском Ростове также существовала своя «академия воров», где старые опытные домушники и ширмачи обучали профессиональному мастерству юных неофитов-звонков. Готовили щипачей (карманников), затырщиков (помощников карманников) и форточников-чердачников.

В обеих криминальных столицах сливки уголовного сообщества были склонны к демонстративности. К изящной лихости своего ремесла. К показному презрению полиции и властей.

У Исаака Бабеля пленительный Беня Крик не просто «знает за облаву», а в день своей свадьбы и появления в Одессе нового деятельного полицмейстера подпаливает полицейский участок. Чтобы понимал служивый, что дело имеет с «королем».

В Ростове воры ночью сняли и унесли тяжеленные железные шторы с окон магазина-склада земледельческих орудий французской фирмы «Гулье и Бланшард», расположенного на центральной Большой Садовой улице. Его владелец Карл-Ипполит Гулье искренне удивлялся, что в непосредственной близости от магазина располагалась неусыпно охраняемая контора Государственного банка, а фактически у дверей склада была установлена полицейская будка, где с вечера и до утра несли вахту ночные стражники. Мошной своей заинтересованные в том, чтобы на их участке все было чинно-благородно.

Сразу же после упразднения крепости св. Димитрия и ухода ее гарнизона в Анапу воры среди бела дня сняли и унесли огромные крепостные ворота весом в 800 пудов (больше 13 тонн).

В другой раз, в начале XX века, городушники (магазинные воры) взломали салон готового белья Ивана Келле-Шагинова, который раньше в упор не замечали, хотя он существовал с 1858 года. Все дело было в том, что коммерсант накануне установил в магазине одну из первых в Ростове электрических сигнализаций. Воры оставили облапошенному хозяину издевательскую записку с пожеланием не действовать на нервы честным босякам всякими техническими прибамбасами. Себе же дороже будет.

Просто «короткие жакеты», или рыцари индустрии, как их называла ростовская интеллигенция, таким оригинальным образом продемонстрировали полиции, что им плевать на бдительность стражей правопорядка и технический прогресс.

Однако, в отличие от рано разбогатевшей Одессы, в поздно разжиревшем Ростове в XIX веке еще не было серьезных «жульманов» из числа взломщиков сейфов (медвежатников — от жаргонизма «медведь» — сейф). Просто потому, что банковское дело начало развиваться только к концу века. Лишь на рубеже веков Ростов стал частью так называемой южной школы шниферов и медвежатников, в которую входили также их одесские и кишиневские коллеги.

В отличие от Одессы, здесь исторически имелись в избытке разбойные громилы, но поначалу наблюдался заметный дефицит финансовых авантюристов и мошенников. Просто из-за отсутствия биржи и банковских операций.

В отличие от деловой Одессы, в раннем купеческом Ростове не было фальшивомонетчиков (они обитали в соседней армянской Нахичевани) — чистота монеты и подлинность ассигнаций являлись залогом здоровой негоции, поэтому подобных лихачей быстро вычисляли и строго карали. Да и само ремесло требовало квалифицированных кадров, которые еще не появились в городе.

Военный инженер Павел Гольман в 1855 году писал: «Ростов есть золотое дно для предприимчивых людей, в том числе, конечно, и мошенников всех возможных цехов. Городничий в три-четыре года наживается до того, что со смирением удаляется после этого срока добровольно в благоприобретенное имение, оставляя место другим. Ежегодно здесь ловят фальшивых монетчиков, составителей фальшивых паспортов. Убийство же здесь называют «шалостью». В Ростове считается до 10 тысяч человек «беспаспортных»».

Тем не менее в быстро все схватывающем на лету Ростове вольные и настойчивые жиганы умели учиться и за короткий период уже вовсю тягались, а то и конкурировали с «мамой» в воровском профессионализме. Криминалитет города на Дону шел в ногу с развитием прогресса и сам умнел, набирался знаний и необходимых навыков. Благо, средства для этого стремительно развивающийся Ростов щедро поставлял.

Знаменитый ростовский репортер конца ХIХ — начала XX века Алексей Свирский как-то признался ростовчанке Нине Андроповой: «Этот город крупных жуликов и мелких мещан сводит меня с ума! Бессильной ненавистью полно мое сознание к крупным и мелким хищникам, завладевшим полуказацким, полуармянским городом. Мне здесь все знакомо до приторности, до пресыщения. Меня раздражает главная Садовая улица, где широкие каменные тротуары в теплые звездные вечера превращаются в человеческую паутину».

К началу XX века с развитием технической мысли квалификация ростовских воров уже соответствовала высочайшему международному уровню. Имена таких персонажей, как мошенник Иван Хромота, медвежатник Тимофей Кальнин, вор-клюквенник (грабитель церквей) Варфоломей Стоян, домушник Николай Кувардин, налетчик Артем Водолазкин, гремели по всей империи.

Совсем другой была и структура ростовских воровских шаек, основное отличие которых от одесских состояло в полном пренебрежении этническими и религиозными заморочками. Никаких еврейских, славянских, греческих, персидских, армянских или иных шаек в Ростове, в отличие от Одессы, в помине не было. Тем более никто не держался за их долговечность. Здесь все решала профессиональная подготовка «честного жигана». Без всяких предрассудков.

Первые, еще дореволюционные, ростовские шайки отличала крайняя нестабильность состава. Собирались для конкретной акции, совершали ее, дуванили добычу и разбегались. Иногда для серьезного дела объединялись сразу несколько шаек, но никаких обязательств по его завершении по отношению друг к другу они не несли.

Профессионалы высокого полета покидали Ростов, легко расставаясь с прежними подельниками и гастролируя по империи. Но, как правило, возвращались обратно, оседая к старости на привычном месте, где их знали, уважали и всегда ждали. Место обитания было священно, к нему относились бережно и трепетно. Знаменитые бандитские районы старого Ростова Богатяновка, Берберовка, Нахаловка, Олимпиадовка, Горячий Край, Бессовестная слободка, Собачий хутор и прочие были большими криминальными бивуаками, но не местом преступного промысла: на дело ходили в другие районы, оберегая от облав родные хазы и малины. Тот же медвежатник Тимофей Кальнин в Ростове только отдыхал, выезжая на «гастроли» в крупные города империи и за границу. А марвихер-карманник международного масштаба Иван Бедов («Беда») принципиально не «щипал» в родном городе.

В ростовской газете тех лет репортеры с чисто мазохистским наслаждением писали:

«Спать ложишься, и то думаешь, нет ли под кроватью какого-нибудь мазурика. Сядешь за пульку преферанса — под стол заглядываешь, как бы кто ноги тебе не оторвал…»

Впрочем, объяснение ростово-одесскому уголовному разгулу «кровавых царских времен» таилось внутри самой судебной системы Российской империи. Реформа 1864 года и введение судов присяжных стали просто манной небесной для отечественной босоты. Среди присяжных преобладали простые обыватели, бывшие крепостные, зачастую на своей шкуре прочувствовавшие все тяготы беспощадной государственной машины. Оттого они заранее сочувствовали ее «жертвам», то есть самим подсудимым, даже из среды уголовников, судьба которых порой была им самим близка. Этим и пользовались адвокаты подсудимых. Поэтому число оправдательных приговоров превышало все мыслимые нормы, к чему совершенно не готовы оказались следственные органы, не привыкшие добывать неопровержимые улики.

Порой подсудимых, обвиненных в воровстве, бродяжничестве, попрошайничестве, разбое, просто высылали за пределы губернии, что ничуть не мешало тем сразу же возвращаться назад (и так по много раз).

Даже в случае осуждения реальных варнаков в судопроизводстве преобладала практика малых сроков, так что не приходилось надолго отрывать босяка от привычного ему окружения.

Побеги же с каторги, и уж тем более из сибирской ссылки, были явлением повсеместным.

С другой стороны, само общество, расслабленное либеральными реформами Александра II, расцветом нигилизма, народничества и т. п., уже иначе смотрело на полицейские усилия властей.

Как писал знаменитый глава Петербургской сыскной полиции Иван Путилин, «мошенники рассчитывают именно на то, что никто из прохожих или посторонних не подаст помощи, не вмешается в дело, опасаясь разных неприятных последствий: продолжительных допросов, многократного вызова в свидетели… Безнаказанность многих преступлений часто является следствием той боязни, которую обнаруживает обыватель к участию во всех инцидентах, могущих окончиться полицией и судом».

Эти тонко подмеченные выводы газетчиков и профессионалов начала XX века создали вокруг ростовской уголовной босоты такую же кандально-романтическую ауру, которая к этому времени прочно закрепилась за одесскими жульманами.

Понятие «ростовский вор» (не убийца, не мошенник, не шулер, а именно вор) стало отождествляться с высшей лигой отечественного криминалитета, а в быту экстраполировалось на любого ростовца, в пику Одессе-маме величавшего свой город «папой» (что можно наблюдать и по сей день).

На допросе у околоточного настоящий куклим четырехугольной губернии (бродяга, не помнящий родства) на стандартные вопросы вроде: «Кто таков, как зовут, чьих будешь?» — отвечал: «Зовут зовуткою, а величают уткою. Одесса — моя мама, Ростов — папа, гуляй, рванина».

Учитывая давние профессиональные связи преступников обоих портовых городов, семейный мезальянс им был обеспечен. Так они рука об руку и вошли в блатной «загс».

Да и после Октябрьской революции в мире «коротких жакетов» мало что изменилось.

Известный франко-польский коммунист середины прошлого века Жак Росси, отсидевший в самых известных тюрьмах и лагерях СССР почти 15 лет за шпионаж, утверждал в своем «Справочнике по ГУЛАГу» (1991): «В XIX веке и до начала 40-х годов XX века Одесса была главным центром российской уголовщины. Среди одесских блатных было много евреев и ряд блатных слов происходит из идиша… А после Одессы Ростов-на-Дону стал одним из важнейших центров советской уголовщины».

Это нашло отражение и в «шпанском» фольклоре, создав массу прозаических, поэтических и музыкальных произведений, упоминающих обоих «супругов»:

Прибыла в Одессу банда из Ростова,

В банде были урки, шулера.

Банда занималась темными делами,

А за ней следили мусора.

Обе криминальные столицы империи по плотности «мазурского» населения на тысячу жителей оставили далеко позади более крупные города: Санкт-Петербург, Москву, Варшаву, Ригу, Киев, Тифлис, Лодзь, Харьков. Конечно же, и в этих, и в иных городах России своего разномастного жулья всегда хватало. Были и свои звезды, и легендарные профи, и буйные душегубы-отморозки, и известные на всю страну целые бандитские районы, но вот Одесса и Ростов всегда брали и числом, и умением.

Впрочем, прогрессивные умы того времени находили в этом и рациональное объяснение.

«Город Ростов, — писал журнал «Современник» в 1863 году, — очень цивилизованный город… что в городе Ростове мостовые очень дурные, что в городе Ростове спуски к реке такого рода, что едущий легко может сломить себе шею, что почтенные жители Ростова ходят по городу в потемках, стукаясь лбами, что, по словам описателя Екатеринославской губернии, г. В. Павловича, в городе Ростове прекращаются все сообщения, и базары пустеют, когда пойдут дожди и грязь покроет все пространство улиц и площадей, — то это не составляет еще никакого возражения против цивилизованности Ростова. Во всей России цивилизация шла таким путем, что люди цивилизующиеся начинали пить сначала шампанское, волочиться за актрисами, жуировать, заниматься чувствительной и самовосхитительной литературой, и потом уже, по истечении многих десятков лет, и то не всегда, переходили к заботам об общественных удобствах и вообще к делам серьезным. Не может же и Ростов, как сын общей нашей матери земли русской, идти каким-нибудь другим путем цивилизации, а не тем, которым шла и идет она всегда».

Младенчество папы

В ореоле своих мифов и легенд Ростов — вообще город-парадокс, возникший вопреки исторической и экономической логике и вопреки всему превратившийся в легендарный мегаполис. Хотя шансов на это у него практически не было.

Даже учреждение здесь крепости святого Димитрия Ростовского — «прихожей» Ростова-на-Дону — было мерой вынужденной. Первоначально крепость двойного назначения (защищать южные рубежи от набегов степняков и, что еще более важно, присматривать за непредсказуемым казачеством) имени святой Анны была построена гораздо выше по течению Дона, всего в двух верстах от смутного Черкасска. Шуваловской гаубице-единорогу было раз плюнуть накрыть казаков картечью. По-хорошему, там бы городу и возникнуть, да в половодье крепость заливало по самые бойницы. Пришлось ее переносить ниже по течению, к петровскому источнику Богатый Колодезь, вместе с потенциальным поселением для обслуживания нужд уже новой крепости.

Да и вечный двигатель экономики — торговлю — тоже не стоит определять в «родители» Ростову-папе.

Историческими центрами притяжения торговли в этом регионе были античный Танаис, ордынский Азак (Азов), генуэзская Тана, казачий Черкасск, петровский Таганрог — все мимо родимого Левбердона.

Граница с Турцией изменялась после каждой войны, но лишь в первой половине XVIII века она была утверждена у слияния Дона и Темерника, где ежегодно устраивались торжища между турками, татарами, русскими, казаками, персами, ногайцами, черкесами и пр. А дабы не шло царево мыто мимо казны, здесь же в 1749 году возникла Темерницкая таможня.

Но для градостроительного XVIII века она отнюдь не гарантировала оседлого поселения — таких таможен в пограничной степи было множество. Тем более что уже в 1776 году таможню перевели в Таганрог, где, собственно, и кипела торговля, оставив на 60 лет будущий «город-папу» прозябать в провинциальной глуши.

Именно у родины писателя Антона Чехова первоначально было куда больше шансов стать «папой», чем у Ростова. Приморский город Таганрог — клон Одессы на Азовском побережье, несостоявшаяся столица России, разбитая мечта Петра Великого. Та же греко-итало-тюрко-суржико-русская вербальная смесь для славянского уха. Та же нуворишская слабость к искусствам и показной роскоши. Тот же локомотив развития в виде мощной судоходной торговли во главе с греческими негоциантами, в начале XIX века составлявшими реальную конкуренцию Одессе. До такой степени, что разноязыкое хаджибейское купечество в один голос умоляло губернатора Новороссии Людовика-Александра-Андрэ Ланжерона (само собой, одессита) сделать Азовское море внутренним, лишив его порты связи с внешним рынком. Генерал-губернатор Одессы герцог Эммануил Ришелье подал правительству докладную записку с ходатайством закрыть Азовское море для иностранцев, а крайний порт внешней торговли перенести в Феодосию.

Однако южнороссийское купечество показало, что и оно может кой-чего «отслюнявить» Северной Пальмире. Через порты Приазовья шли в Европу товары с Урала, Поволжья и из Великороссии — до украинских портов по вечному бездорожью везти их было слишком накладно.

В обеих просьбах русско-французским одесситам было отказано. Таганрог выстоял, продолжая угрожать хаджибейской монополии.

Надо заметить, что и местные космополитические пройдохи от торговли излишним патриотизмом не страдали, всячески оттирая от заморских товаров соседей-портовиков из новорожденного Ростова.

31 октября 1807 года Ростов, Нахичевань и Мариуполь были присоединены к ведомству Таганрогского градоначальства по части полиции, торговли и навигации, что перевело их в статус уездных городков, лишив даже намека на самостоятельность. К тому же в 1835 году гарнизон и имущество ставшей ненужной крепости св. Димитрия были переведены в Анапу, из-за чего отпала необходимость и в самом поселении у слияния Дона и Темерника.

После перевода всех присутственных мест, включая таможню, в Таганрог город на Дону был обречен на статус зарастающей паутиной уездной слободки, фактории для таганрогских купцов. В нем размещался лишь склад заморских товаров, свозимых сюда приморскими негоциантами. По выражению главы Статистического комитета Одессы, историка Аполлона Скальковского, Ростов являлся «отделением таганрогской биржи». До 1836 года так, собственно, и было. Ростов самостоятельных внешнеторговых операций не проводил, являясь, по существу, лишь перевалочной базой, через которую на каботажных судах по Дону шли к морю хлеб, сало, шерсть, льняное семя, уральские металлы, а уже через таганрогскую таможню переправлялись за границу. В начале века около тысячи кораблей ежегодно бросали якоря на таганрогском рейде.

Помимо субъективных были и объективные причины пренебрежения Ростовом: слишком уж мелким было русло Дона, и суда крупного водоизмещения просто не протискивались сквозь его узкие гирла. С мая по октябрь иностранные корабли приходили к устью Дона и становились на рейд, а тем временем купцы на баркасах и мелких судах сплавляли сюда свои товары. Заниматься расчисткой гирл было некому — слишком дорого для частного бизнеса и слишком много головной боли для государева Главного управления путей сообщения, так как тогда возникала необходимость содержать маяки, буксиры, лоцмейстеров, метеорологов, гидрографов, водную полицию и пр. Из-за этого, не зная состояния воды в канале, купеческие парусные суда нагружались под завязку и садились на мели целыми караванами.

Зато у Ростова был козырь, который только снился Таганрогу и Одессе: крепкий армянский капитал соседней Нахичевани-на-Дону, торговцы которой были переселены еще Екатериной II из Крыма в конце XVIII века и имели налаженные торговые связи по всей Евразии, от Португалии до Индокитая («когда родился армянин, еврей заплакал»). Этому капиталу было крайне тесно в степных границах, он просился в море. В Нахичевани, в отличие от Ростова, действовал собственный магистрат и различного рода еще екатерининские поблажки в виде переселенческих льгот, свободной торговли, земельных наделов и освобождения от службы в армии. Влияние армянского купечества, ради причисления к 1-й гильдии без предрассудков поменявшего традиционное окончание фамилий с «ян» на «ов» и «ев», в коммерческих и политических кругах было весьма значительным.

Ростово-нахичеванское купечество, мечтавшее о собственном «окне в Европу», наводнило жалобами канцелярию новороссийского губернатора, требуя восстановления таможни и права торговать с иноземцами. Подключили и «тяжелую артиллерию» — атаман Матвей Платов «в видах поддержания торговли и промыслов» бил челом императору, прося оказать помощь обнищавшему казачеству.

В конце концов новый губернатор граф Михаил Воронцов послал на Дон своего полпреда — ученого-финансиста Юлия Гагенмейстера, будущего министра финансов России, чтобы тот на месте разобрался с нуждами купцов и казаков.

Юлий Андреевич обстоятельно изучил ситуацию и после обильных возлияний с «барашком в бумажке» подал графу обстоятельный доклад о положении дел в регионе, о «торговом характере» местных жителей.

Историк Григорий Чалхушьян считает, что «Нахичевань и Таганрог стояли тогда неизмеримо выше Ростова, но первый город — чисто армянский, с армянскими судами, с автономным управлением, второй — чисто греческий город с греческим магистратом». Поэтому в Санкт-Петербурге и сделали выбор в пользу «русского» Ростова, который тот же Аполлон Скальковский называл «бурлацким», а газета «Русская мысль» — «мужицким городом в сплошном море казачества и греческого и армянского населения». А стало быть — верноподданническим.

В итоге 12 марта 1836 года таможенная застава вернулась на старое место, а местное купечество, сконструировав затейливый кукиш таганрожцам, образовало в Ростове Донское торговое общество, колокольным звоном встретив первое иностранное судно у слияния Дона с Темерником.

Результат не замедлил сказаться. Уже в 1845 году через Ростовскую таможню было оформлено товаров на общую сумму 3,288 миллиона рублей, тогда как через таганрогскую — всего на 2,271 миллиона рублей. До ростовских пристаней товары везти было просто ближе.

В течение первых 10 лет экспортные операции Ростова увеличились десятикратно, превзойдя Таганрог. А к концу 1859 года город отметил прирост торговли ровно в 30 раз. Вывоз хлеба увеличился в 100 раз, льна — в 60 раз. Если уральское железо ранее везли по реке до Таганрога или Керчи, где перегружали на большие пароходы, то теперь все отправляли из Ростова.

Развитию судоходства способствовало учреждение в 1865 году Гирлового комитета, который собирал по 1 рублю с каждой тысячи пудов груза для углубления судоходного канала и поддержания гирл в работоспособном состоянии. Собирая в год до 180 тысяч рублей, комитет обзавелся двумя 12-сильными землечерпалками, углублявшими гирла Переволоки, Каланча, Егурча и срезавшими перекаты, а также парой буксиров, которые снимали с мелей застрявшие суда, освобождая фарватер.

По данным Екатеринославского губернаторства, в навигацию 1836 года в Ростов пришло 262 судна и отправилось из порта 542, в 1850 году прибыло уже 2076, а отправилось 2462, в навигацию 1890 года через гирла прошли 8493 судна. Большинство из них были каботажными посудинами, что составило 50 % всего каботажа в Азовском море и вывело Ростов на первое место.

В 1900 году грузооборот порта составил 76,07 миллиона пудов, а в 1913 году — 213 миллионов пудов, выведя Ростов на второе место в империи (после Одессы). Из них до 100 миллионов пудов зерна уходило за границу.

К началу Первой мировой войны в Ростовском порту, где работало около 30 пароходств, ежегодно разгружалось более 300 отечественных и столько же иностранных пароходов, барж, парусников, а также бесчисленное количество мелких баркасов, барок, трамбаков, мокшан, белян и др. По своему грузообороту (400 миллионов рублей в год) он уже опережал все морские порты России — Петербург, Одессу, Херсон и Новороссийск, — став основными судоходными воротами страны. На начало 1914 года в Ростове работало 216 предприятий и фирм, делающих миллионные обороты. Многие из них создавались с большой долей иностранного капитала.

К 1850 году в городе открылись консульства Австро-Венгрии, Аргентины, Бразилии, Германии, Греции, Испании, Персии, Португалии, Турции, Франции, Швеции. Что только подтверждало заинтересованность иностранного бизнеса в новом торговом порту России.

А в 1870—1880-х годах, после отмены крепостного права, промышленного бума в регионе, прокладки железных дорог и развития целых новых отраслей экономики (металлургия, машиностроение, судостроение, угольная промышленность) в город на Дону потянулись десятки тысяч селян наниматься в рабочие.

В 1890-х годах на 100 тысяч населения Ростова приходилось до 25 тысяч пришлых сезонных рабочих из Орловской, Костромской, Владимирской губерний, которые в навигацию нанимались грузчиками в порту, где работы всегда хватало. Платили им поденно — в сезон до 75 копеек, а после окончания навигации — не более 20 копеек в день. Были среди них плотники, штукатуры, землекопы, кровельщики, все имущество которых составлял мешок за плечами. Но отсутствие системы среднего профессионального образования в России не позволяло этой массе людей рассчитывать на более-менее квалифицированный труд в городе.

Если численность населения Ростова с 1863 по 1885 год выросла в 3,3 раза (с 24 до 80 тысяч душ), то к началу XX века оно выросло еще наполовину. При этом 63 % населения были грамотными.

К 1916 году количество занятых в промышленном производстве рабочих приблизилось к 160 тысячам (4,9 % от всех работающих на Дону). Среднегодовой темп прироста составлял около 10 %, опережая общероссийский примерно на 1–1,5 %.

В донской столице были представительства десятков ведущих отечественных и мировых банков, при этом большая часть местной промышленности находилась в руках иностранного бизнеса — французского, английского, бельгийского, германского.

Иными словами, уже в начале XX века Ростов из заштатного уездного городишки с домами под камышовыми крышами превратился в процветающий полис, не только купеческий, но и промышленный, где крепки были позиции как торгового, так и финансового капитала. А стало быть, он стал привлекательным местом для появления здесь устойчивых преступных сообществ, готовых найти этому капиталу собственное применение.

До Великой реформы городское население активно пополнялось беглыми крепостными. По данным историков, ежегодно от помещиков сбегало более 200 тысяч крестьян. По многовековой укоренившейся привычке многие бежали на Дон, откуда, как известно, «выдачи не было». Прятаться в казачьих станицах и иногородних слободках было негде — все друг друга знали; в городе же, даже небольшом, затеряться гораздо легче. Здесь они оседали и кое-как обустраивались, а поскольку жить на что-то надо было, мелкие преступления и милостыня порой становились единственным источником существования. Кстати, те редкие фальшивомонетчики и мошенники, которые тогда действовали в Ростове, занимались «выправлением» необходимых для беглых и бродяг документов — «темного глаза» (фальшивого паспорта). Нищенство в империи было запрещено и, по Уложению о наказаниях уголовных и исправительных императора Николая I, наказывалось заключением в работный дом сроком до двух лет. А что касается так называемого ленивого нищенства — здоровых людей, не желающих трудиться, и калек, то их предполагалось помещать в богадельни. Поэтому без «темного глаза» честным бродягам никак было не обойтись.

Если до середины XIX века их число было сравнительно невелико, так как большому количеству свободной рабочей силы в крепостнической стране просто неоткуда было взяться, то после реформы 1861 года и массового обнищания освобожденных безземельных хлеборобов маленький ручеек наемных сельских батраков превратился в бурную реку — основу будущего пролетариата. Оставшиеся без средств к существованию в деревнях крестьяне искали пропитания в более богатых городах, где занимались отхожим промыслом. В зимний сезон нанимались на мелкие подработки, по весне возвращались к привычному сельскому труду в качестве батраков, а затем окончательно перебирались в город, зачастую уже с семьями.

В городах же спасались от слишком часто повторяющихся неурожаев.

По данным исследователя проблем голода в России профессора Василия Лешкова, в Средние века на каждое столетие по причине постоянных войн, засухи, избытка дождей, ранних морозов, «прузи» (саранчи) и т. д. приходилось по 8 неурожаев, которые повторялись через каждые 13 лет, зачастую вызывая голодный мор. В XVIII столетии зафиксировано уже 34 неурожая, а в течение XIX столетия только до 1854 года — 35. Российские власти признавали, что недород повторяется уже через каждые 6–7 лет, продолжаясь по два года кряду. Во второй половине XIX века 8–9 раз голодало Поволжье и Новороссия, недород охватывал до 29 губерний. А Первая русская революция вообще открыла череду голодных лет (1905–1908 и 1911 годы), от которых сильнее всего пострадали восточные, центральные губернии и та же Новороссия.

В 1892 году императору Александру III докладывали, что от голода погибло от 500 тысяч до 1 миллиона душ.

В 1901 году уже Николаю II доносили: «В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 миллиона человек, умерло же из них 2 миллиона 813 тысяч православных душ».

В 1911 году премьеру Петру Столыпину рапортовали: «Голодало 32 миллиона, потери 1 миллион 613 тысяч человек».

Многие выжившие, обнищавшие и зачастую опустившиеся люди подавались в города, на теплый юг, где рассчитывали найти если не твердый заработок, то хотя бы пропитание. В степях было изобилие дичи, в Дону — рыбы, в Ростове в сезон — работы хоть отбавляй.

Для справки: в 1890 году индюки на ростовских базарах стоили 1,8–2,6 рубля за пару, индейки — 1,6–2,2 рубля, гуси — 1,3–1,5 рубля, утки — 60–80 копеек, куры — 60–70 копеек. Одна телячья голова обходилась в 25–30 копеек, четыре воловьи ноги для холодца — в 70–80 копеек.

Белугу в те времена продавали по 13–14 копеек за штуку, севрюгу — по 18–22 копейки, осетрину — по 25–30 копеек. Фунт свежего масла стоил 30–35 копеек, творога — 8—12 копеек, свиного сала — 18–20 копеек, мера картофеля — 40–50 копеек и большой кувшин молока — 10 копеек. Поэтому прокормиться в Ростове вполне могли даже те, кто кантюжил (нищенствовал) и гопал (жил на улице, откуда и возникло название будущих гопников).

К числу переселенцев в город в начале XX века добавлялись евреи — многочисленные беженцы от погромов и межнациональной резни на Кавказе (в 1907 году в Ростове появилась масса беженцев из Баку). Тогда же в братскую Нахичевань прибыли тысячи армянских беженцев из Турции, где они подвергались гонениям. На Дону они составили мощную прослойку нищенствующей братии, зато убереглись от массового геноцида младотурков десятилетие спустя.

Впрочем, не всегда «прирастание» Ростова переселенцами происходило безобидно и по доброй воле. В силу цикличности развития экономики в период очередного кризиса промышленное производство вынуждено было сокращать объемы и избавляться от лишних рабочих рук. И когда привычные к сезонному найму крестьяне из близлежащих губерний приходили в город в поисках зимней работы, они натыкались на закрытые конторы и отказ в трудоустройстве. Поиски заработка затягивались, привезенные с собой деньги проедались или прогуливались в кабаках в компании стерегущих добычу местных мошенников. Тогда разоренные несостоявшиеся пролетарии вынуждены были или христарадничать, или сами выходить с кистенем на большую дорогу, пополняя армию ростовских мазуриков и расселяясь диким образом в ближайших слободках.

Селились в окрестностях Ростова в землянках, шалашах, крытых камышом мазанках, стихийно возникавших слободках и хуторках. Полицейским чинам до них дела не было — слободки располагались вне их участков, а случайные путники обходили их стороной от греха подальше.

Кроме того, на три ежегодных ярмарки приезжали 35–40 тысяч человек. И отнюдь не всегда коммерческого сословия — многие были «мазурского звания» и прибывали пощипать золотого тельца.

В июле 1858 года глава тайной полиции Екатеринославской губернии корпуса жандармов генерал-майор Михаил Рындин 2-й рапортовал: «Вместе с тем, г. Ростов вмещает в себя притон бродяг и разных мошенников, в том числе делателей фальшивых кредитных билетов и звонкой монеты, в остроге же постоянно бывает 400 разных преступников».

Эти выводы генерал делал по годовым тюремным отчетам, согласно которым годом ранее через ростовский острог прошло 1614 преступников, из которых к каторге в Сибирь были осуждены 211 человек. При этом на втором месте по уровню преступности в Екатеринославской губернии был Александровск (ныне Запорожье, места «махновские»), откуда на каторгу за год были высланы лишь 49 человек.

И хотя затемнить христианскую душу (убить) в традиционно разбойном Донском краю особых проблем не составляло, все же подавляющее большинство острожников содержалось за более или менее мелкие кражи, мошенничество, просрочку паспортов, бродяжничество и попрошайничество.

Для сравнения, в 1853 году на полумиллионное население Санкт-Петербурга приходилось всего 5 убийств, 6 грабежей и 1260 краж и мошенничеств.

В 1873 году полицмейстер Ростова Семен Сербинов докладывал городскому голове Петру Максимову: «…обширная торговля, громадный отпуск хлеба за границу привлекают в Ростов множество рабочих, занимающихся исключительно на берегу ссыпкою и просушкою хлеба, через что образовался неизвестный почти нигде в России, за исключением Петербурга и Одессы, класс пролетариата, живущего ежедневными заработками на мойках, сушке и пр. Колебание цен на хлеб, уменьшение отпуска хлеба за границу отражаются на наших рабочих точно так же, как в больших городах Западной Европы, и производят кризис, вследствие чего десятки тысяч рабочих остаются без работы и куска хлеба, как это было, например, в 1872 году, когда с проведением Воронежской железной дороги рабочие, привлеченные слухами о хороших заработках, пришли громадными массами, а отпуск хлеба уменьшился, и множество из них осталось без всяких средств к существованию. Подобные массы голодных, оборванных рабочих не могут не внушить справедливого опасения за благосостояние граждан, а в нынешнее бедственное время еще больше внушают опасения при тех ничтожных средствах, которыми располагает Ростовская полиция для предупреждения, преследования и открытия преступления… Пьянство поголовное, повальное, самые буйные, грязные сцены разврата, ссоры — таковы характеристические черты пришлого населения, не знающего друг друга».

Данные о пьянстве явно не взяты с потолка. В городе работало несколько спиртоочистительных заводов и казенные винные склады, масса частных ренсковых погребов и виноторговен. 236 трактиров и множество более приличных кафе и рестораций (всего около 400 питейных заведений), которые в 1890 году принесли 70,8 тысячи рублей прибыли. Тогда четверть ведра вина местного завода Ивана Трифонова стоила 1 рубль 25 копеек, бутылка — 30 копеек, полбутылки — 15 копеек.

Особенно густо кабацкая сеть опоясывала пролетарское Затемерницкое поселение, где, не без поддержки зеленого змия, частенько начинались бунты, смуты и стачки с баррикадами.

Не случайно путешествующий по югу России столичный писатель и этнограф Евгений Марков, побывавший в Ростове в середине 80-х годов XIX века (отец будущего известного думца-черносотенца Николая Маркова-второго, также часто бывавшего в городе на Дону), в своих «Очерках Кавказа», опубликованных в 1887 году, главу, посвященную Ростову-на-Дону, назвал «Кабак-город».

В 1904 году на страницах газеты «Донская речь» можно было прочитать: «Ростов пьет сногсшибательно и, главным образом, казенное столовое вино. В месяц мы выпиваем до 12 тысяч ведер вина… На сие дело мы тратим 8 тысяч рублей в день, 240 тысяч рублей в месяц и 3 миллиона рублей в год». В 1913 году уже газета «Приазовский край» ужасалась: «Мы выпиваем в день до тысячи (тысячи!) ведер „монополии“… В октябре 1913 года жителями Ростова выпито 31 983 ведра водки…» Это по 8 литров чистого алкоголя на человека, включая грудных и немощных.

Неправильно, конечно, было бы списывать криминализацию молодого Ростова на повышенную восприимчивость к зеленому змию, но даже грошовый пропой требует этого самого гроша. А его можно либо заработать, либо похристарадничать, либо украсть или отобрать. Благо, в жирном торговом Ростове было у кого.

Понизовая вольница

Разбойный ген жителям бескрайнего Донского края не был занесен инопланетянами. Он впитан исторически людьми, не знавшими крепостного состояния, но познавшими реальную цену земли и воли. Сюда испокон веку бежали «из России» и Степи от неправд и притеснений, дабы обрести желанную свободу и вольную жизнь, за которую, однако, обязательно придется драться и бадьями лить кровь. Свою и чужую. «Казаковать» на Дону могли только люди, ни в грош не ценящие ни свою шкуру, ни тем более вражескую. Иначе невозможно выжить в краю, где казачьим обычаем запрещено пахать землю и даже надевать ярмо на коня (иначе сам уподобишься рабу-крепостному и боевого скакуна оскорбишь). А следовательно, и хлеб насущный необходимо добывать только «с боя». Государи московские, заинтересованные в военной поддержке Войска Донского, ежегодно присылали казакам «за цареву службу» главным образом боеприпасы и снаряжение: порох, свинец, селитру, железо, сукна. Хлеба же кот наплакал: от 200 до 500 тонн, чего катастрофически не хватало постоянно растущему казачеству.

Поэтому и приходилось по весне отправляться в «походы за зипунами». В основном «к басурманам», но порой и поближе — на родные украины. Не помирать же с голоду «степным рыцарям», эти самые украины защищающим. Не устаревал древний клич волжских разбойников-ушкуйников «Сарынь на кичку!»: нищая сарынь — бурлаки и гребцы — должна была уйти на нос-кичку, пока ушкуйники не разберутся с владельцем судна. И звучал он теперь как в походах против врагов России, так и во время грабежей ее же жителей и купцов. И не потому, что на Дону жили сплошь прирожденные маньяки-убийцы и разбойники, — просто иных средств к существованию, кроме военной добычи или грабежа, в Диком поле не было. Этим они ничуть не отличались от своих европейских современников — испанских конкистадоров, итальянских кондотьеров, германских ландскнехтов, голландских гезов, английских пиратов. Такова философия тогдашних веков — умри ты сегодня, а я завтра.

Атаманы-головщики ежегодно водили отряды в поход, и в случае удачного ясыря-добычи Дон вполне сносно доживал до следующей весны и даже мог торговать с соседями. В случае неудачи — голодал, питался донской рыбой и подножным кормом. И почти ежегодно сам выдерживал набеги «басурман» на свои укрепленные городки, так же рискуя и жизнью, и теми нехитрыми «зипунами», которые удалось раздобыть в походах.

Выживали здесь только сильнейшие, способные зубами выгрызть право на жизнь и раздобыть средства для ее продолжения. Оттого и ценились в первую очередь не образованность, вера и богатство, которое легче легкого потерять, а выучка, отвага и стойкость в испытаниях. В чести были настоящие «псы войны» — гулевщики, не теряющие сознания при виде крови и ради уменьшения риска не останавливающиеся даже перед тем, чтобы предать сабле всех, кто мешает походу — пленных и заложников-аманатов, невзирая на их пол и возраст. Своя жизнь и жизнь товарищей куда дороже. Иначе до «дувана» (дележа добычи) дело так и не дойдет.

Отсюда и крутость нравов на Дону. Хоть жизнь собачья, да доля казачья. Разбойный ген щедро обвил донскую ДНК в кровавые годы Смуты, мятежей Стеньки Разина, Кондрашки Булавина, Емельки Пугачева. Когда были максимально «отпущены тормоза» загадочной русской души и повальные грабежи и убийства стали повседневным и обыденным делом для жителей Дона. Участие в бесчисленных войнах, набегах и облавах также гуманизма не добавляло.

В известной истории о введении новой печати Войска Донского с голым казаком на бочке ее прототип — безвестный «степной рыцарь», ответил приехавшему в Черкасск царю Петру I на вопрос, почему же тот, пропив всю одежду до исподнего, не пропил еще и свою саблю: «Сабельку я не пропью ни за что, она — кормилица». Сабелька кормила казака и тогда, когда государева казна кормить его не хотела или была не в состоянии.

Иными словами, жители донских степей, как принято считать в традиционной историографии, далеко не всегда занимались только тем, что «охраняли границы Российского государства». При необходимости они сами без всяких предрассудков выходили с оружием на большую дорогу и могли запросто ограбить и «посадить в воду» простых путников, торговцев, а то и иноземных послов. Недаром еще Иван Грозный слал строгие распоряжения атаманам в Черкасский городок, дабы те «накрепко охраняли» турецких послов и проводили их «с честью».

Грозный царь знал, о чем писал. На вольном Дону запросто могли «обесчестить» не только иностранных, но и царевых посланников, коли те окажут недостаточное почтение атаманам-молодцам и братам-казакам. «Царствуй, белый царь, в кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону».

Так что разбойные гены на берегах Дона веками переплетались, мутировали, пребывали в анабиозе, в ожидании благоприятных условий для вочеловечивания в целые сообщества.

Степные дороги и почтовые тракты всегда были зоной повышенной опасности. Не только из-за залетных разбойников, но и из-за своих гультяев. Крымчаки, ногайцы, задонские татары, азовские турки, едисанские, буджакские, белгородские ордынцы, ватаги гулевщиков подстерегали беспечных путников. Без надежного вооружения и в одиночку в Дикое поле никто не выезжал. Купцы по пути к Темерницкой таможне сбивались в караваны и под хорошей охраной из Войска Донского двигались от городка к городку.

Даже с учреждением крепости св. Димитрия дороги не стали намного безопаснее, хотя границы империи постепенно перемещались к югу. Гауптвахта крепости не пустовала. В 1773 году здесь содержался брат «маркиза Пугачева» Дементий, в феврале 1774 года тут же допрашивали жену самозванца Софью Дмитриевну.

Гарнизон крепости отчасти исполнял и полицейские функции при темерницких ярмарках и возникших тут же купеческих и ремесленных слободках-форштадтах.

Полицейской работы добавилось после 1779 года, когда на месте еще одной слободки, Полуденки, армянские переселенцы из Крыма основали город Нор-Нахичевань (Нахичевань-на-Дону).

Увеличение населения, в первую очередь городского, вынудило власти Новороссийской губернии вплотную заняться поддержанием правопорядка как в Нахичевани, так и в новорожденном уездном Ростове, который впервые был так поименован в указе Павла I от 12 декабря 1796 года. Границы и проблемы города постепенно выходили за пределы компетенции крепостного коменданта.

Если раньше властям приходилось сталкиваться с разбоями на дорогах, то теперь, с появлением торжищ и ярмарок, проблемы горожанам начали доставлять мошонники, или мошенники, — воры, незаметно срезающие с пояса мошну с деньгами. Мошенники в ростовских слободах срезали не только мошны, кисы, кошели и кожаные пояса-чересы, но и серебряные пуговицы с мундиров.

Функции полицейских, по «Уставу благочиния, или Полицейскому» 1782 года, были сильно размыты. Им надлежало не столько ловить «воровских людей», сколько следить, чтобы «все и всякий в его квартале остался в законно-предписанном порядке». Имелось в виду почитание младших старшими, повиновение прислуги, порядок в церкви, почтение жены и детей по отношению к мужу и отцу, надзор за дорогами, мерами весов и так далее.

Особенное внимание охранителей порядка обращалось на порядок заселения городских земель. А вот здесь как раз сразу начались проблемы.

Городская шестигласная дума в 1811–1845 годах выделила под застройку всего 206 участков, но на практике их оказывалось кратно больше.

У Богатого источника, от Дона до крепостных стен, на глазах у ростовцев выросла стихийная слободка, будущая бандитская Богатяновка, пресечь разрастание которой власти были не в состоянии. На выделенных 50 участках под застройку одного дома площадью от 120 до 340 квадратных саженей, как грибы из донского чернозема, выпростались сразу 450 домов, принадлежность которых невозможно было отследить. Строили их без всякого плана, продавали без всяких документов. Так что намерение городских властей взимать за одну квадратную сажень по 10 копеек ассигнациями оказалось неосуществимым.

«Несмотря на все протесты и жалобы Городского управления, бродяги и проходимцы, известные, впрочем, более по источникам под названием „разного звания людей“, самовольно, без спроса селились внизу крепости Св. Дмитрия и никому не платили налогов и податей, мало того, представляли сомнительный и ненадежный для города элемент», — писал историк Григорий Чалхушьян.

На Богатяновке оседали главным образом те, кто «плеванто на законо». Отсюда было ближе к центру растущего Ростова, базарам, порту и недалеко от вокзала — а это основные районы боевых действий «босого народа».

С другой стороны Богатяновки, северо-восточнее уже заброшенной крепости св. Димитрия, у самой нахичеванской межи, присоседился хуторок, несколько раз менявший название. Сначала он был наречен Николаевским (в честь императора Николая I), затем Байковским (в честь городского головы-благоустроителя Андрея Байкова, выделившего землю для бедноты). Сами же обитатели местных лачуг величали его попросту Собачьим или более благозвучно — Новостроенкой.

«Жизнь собачья. Больше пятисот домов у нас, а до сих пор не знаем ни фонаря, ни городового, ни стражника, — жаловались они в городскую управу в конце века. — Налоги и повинности платим исправно, а получаем за это дулю. Чем же мы хуже других? Что живем не в каменных палатах, а в деревянных домах и мазанках? Так ведь не газового освещения просим, не мостовой — о ней мы и думать не смеем… Хоть пару-тройку керосиновых фонарей, да охрану какую — больно уж жулики обижают…».

Впрочем, его обитатели, как муравьи, бойко разбирали еще сохранявшиеся строения крепости, растаскивая их к себе на участки (вполне возможно, что пропажа знаменитых 13-тонных восточных ворот крепости — тоже их работа).

По соседству с Собачьим хутором располагалась Татарская слободка, а рядом Сенной рынок и уходящая от него улица с поэтичным названием Навозная (ныне — Лермонтовская), где жили городские ассенизаторы и находились городские скотобойни. Амбре здесь было еще то, нравы тоже. Позднее именно за этот норов поселение стало называться в народе «отмороженным Нью-Йорком».

В пределах Большого (ныне Ворошиловский) и Среднего (Соколова) проспектов и улицы Степной (Красноармейской) разместился так называемый Стеклянный городок. Его полунищие обитатели вместо оконных переплетов вмуровывали на живую куски стекла прямо в стены мазанок. Оконца получались кривые, будто весь белый свет неожиданно окривел сразу на сотни глаз.

За Темерником в 80-х годах XVIII века на свободных от поселения землях были розданы участки офицерам крепости св. Димитрия, чтобы служивые как-то могли прокормиться, помимо скудного казенного кошта. В 1894 году купец Иван Панченко приобрел один такой участок (31 десятина) у офицерской жены Олимпиады Гурьевой, разбил его на мелкие отруба и продал их рабочим его собственной писчебумажной фабрики, расположенной неподалеку, в районе нынешней 6-й Кольцевой улицы и Ботанического сада. Вскоре тут появились хатенки набежавших переселенцев с Дикого поля, бродяжьего люда и просто гультяев непонятного чина-звания. Поселение стало называться Олимпиадовкой, по имени той самой офицерской супруги.

За Темерником бойко расселялись люди разного звания. В считаные годы буквально из ничего они соорудили так называемую Бессовестную слободку, будущее рабочее Затемерницкое поселение.

«…По взгорью здесь было раскинуто село, по народному прозвищу Бессовестная слободка. Домики и хатки слободки, точно куча камешков, кинутых из горсти, как попало торчали тут без всякого порядка, лепясь по обрывам, сползая к реке или взбираясь на маковку взгорья. Эта слободка селилась сама собою под городом, когда еще мало обращали внимания на то, кто сюда приходил и селился. Она селилась без всяких справок и разрешений. Дух смелости и доныне тут царил на всей свободе. Все проделки против полицейских уставов в городе начинались отсюда», — писал в романе «Воля» литератор Григорий Данилевский, изучавший по заданию великого князя Константина Николаевича окраины России.

Чуть позже за Старым кладбищем появилась еще одна беспаспортная девелоперская структура — слободка с характерным названием Нахаловка. Строили ее нелегальным, нахальным способом, без всяких разрешений и уведомлений. Маленькие домишки изготавливались на местной лесной бирже, расположенной на ярмарочной площади в полуверсте от Нахаловки. Ночью в собранном состоянии их погружали на запряженные волами дроги и перевозили в нужное место. Устанавливать помогало все население новой слободки. По свидетельству очевидцев, еженощно на Нахаловке будто из-под земли появлялось 5—10 новых хат.

Здесь, как и в Затемерницком поселении, обосновывался люд мастеровой, пролетарский — рабочие с «чугунки», Главных железнодорожных мастерских, табачных фабрик, портовые грузчики-«амбалы» и рыночные грузчики-«елды», драгили и др. Народ серьезный, пьющий, забубенный, жизнью битый, судьбой тертый. К властям подозрительный и агрессивно настроенный.

На северных склонах Генеральной балки (ныне улица Пушкинская и парк имени Максима Горького), ближе к степи, выросло странное поселение с названием Забалка.

На эти слободки внимание квартальных и нижних чинов не распространялось. Да и сами чины явно не горели желанием проверять, почитают ли там старших и не лупит ли буйный варнак знакомую маруху.

«Это самовольное заселение… служит характеристической особенностью города Ростова, резко отделяющею его от прочих русских городов; указывает отчасти на сомнительную нравственность среднего, простого, серого люда и красною нитью проходит по всей истории Ростова», — сетует Григорий Чалхушьян.

Именно эти впитавшие донской разбойный ген слободки стали «роддомом» будущих бандитских районов Ростова, через которые проходила инфильтрация в город разнообразного мазурского элемента.

Рабочая квалификация тогдашнего пролетариата, выходцев из разорившихся крестьян, была крайне низкой (из деревни уходили явно не те, кто отличался трудолюбием и не умер бы там с голоду), а экономические кризисы на начальном этапе капиталистического производства в России и недород в деревне на фоне постоянных войн XIX века случались слишком часто. Поэтому столь стремительно росла численность люмпенизированных слоев населения, превращавшихся сначала в безобидных босяков-бродяг, а затем и в вороватых мазуриков с большой дороги.

Оставшись без заработка в краю, где процветала торговля и торговцы, они занимались мелкими кражами и мошенничеством на городских рынках или стабунивались в ватаги и выходили с кистенями шалить на проезжие тракты. И если первое можно было делать в одиночку, то для второго требовалась организованная шайка-«хоровод» и особая удаль.

Мелкие городские воришки «озоровать» на трактах не рисковали. Это стало уделом опытных варнаков со знатным каторжным стажем, завсегдатаев арестантских рот.

Разбойный элемент на Дону во многом генерировался за счет беглых каторжников-стрельцов савотейных. В отличие от века ХХ, в XIX веке каторга далеко не всегда являлась надежным барьером для изоляции варнаков от общества. По свидетельству побывавшего летом 1890 года на далеком Сахалине Антона Чехова, в 1877, 1878, 1885, 1887–1889 годах с острова убежал 1501 каторжанин. Только из одной Александровской тюрьмы ссыльнокаторжных разряда испытуемых (северная часть Сахалина у Татарского пролива) в 1889 году из 2–3 тысяч ее среднегодового состава бежало 15,33 %, из Дуйской и Воеводской тюрем — 6,4 %, из тюрем Тымовского округа — 9 %.

«Эти цифры относятся к одному отчетному году, но если взять наличную массу каторжных за все время ее пребывания на острове, то отношение бегавших в разное время к общему составу выразится не менее как в 60 %, то есть из каждых пяти человек, которых вы видите в тюрьме или на улице, наверное, трое уже бегали», — заметил писатель, который был допущен тюремной администрацией до каторжной отчетности.

В 1879 году, перебив караульных солдат, бежали сразу 60 человек. Нетрудно представить, было ли им в дальнейшем сложно докатиться до душегубства, имея на руках кровь находящихся при исполнении солдат и перспективу пеньковой веревки на шее.

С 1898 по 1901 год мрачные тюрьмы Сахалина покинуло порядка 1100 человек, из которых более трети потом обнаружились в Японии. Незадолго до злополучной Русско-японской войны.

И это, заметим, беглые с острова, откуда до материка добраться в то время (да и сейчас тоже) крайне сложно. Что уж говорить о Нерчинской, Акатуйской, Карской каторгах, откуда бежать было не в пример проще и ближе как к жилью, так и к центральным губерниям. Политические же бегали из тюрем, каторги и ссылки вообще регулярно (Петр Кропоткин, Иосиф Сталин, Лев Троцкий, Григорий Котовский, Феликс Дзержинский, Камо и др.).

Бежать в казачий Новочеркасск было страшно — чужие здесь вычислялись быстро, в приморский Таганрог сложно — зажатый между заливом и морем, Таганий Рог был крайне ограничен в местах для заселения. Зато Ростов, уткнувшись головой в Дон, руками в Темерник и Нахичевань, пятками вольно раскидывался в бескрайнюю степь, где земли под строительство примитивного жилья можно было нарезать сколь угодно, никого об этом не ставя в известность.

А поскольку степи эти шли по обеим сторонам Таганрогского тракта, то и «шалить на большой дороге» обитатели слободок выходили именно сюда.

В число беглых входили не только каторжники. Бежали крепостные от помещичьих неправд, бежали крестьяне от рекрутчины и солдаты от тягот многолетней службы. Бежали фабричные, условия труда которых на мануфактурах мало чем отличались от каторжных, бежали ссыльнопоселенцы, отбывшие срок на каторге и определенные на поселение в отдаленные губернии «за Буграми» (кувыркалы, или спиридоны-солнцевороты). Бежали раскольники от притеснений официальной церковью, нищие — от гонений на «беспашпортных», школяры — из озорства и рано проявившейся удали.

Ряды мазурского элемента Ростова также пополняли солдатские дети. Оставшаяся без забритого в рекрутчину кормильца семья крестьянина (автоматически освобождавшаяся от крепостной зависимости) или мещанина, не имея средств к существованию на те 25 лет, пока будет служить рекрут, вынуждена была зачастую нищенствовать и питаться подаяниями. Выросшие в этих условиях дети уже не представляли себе иной жизни, кроме уличного существования. Наиболее сильные, ловкие и выносливые из них переквалифицировались из нищих в уличную шпану или разбойников-душегубов с больших и малых дорог. Благо моральных тормозов у них просто не существовало.

Рекрутские наборы в России процветали два столетия — именно они и дали старт буйному росту уркаганского сословия в империи за счет наиболее пострадавших от этого низших слоев населения. Особенно на юге России, где долгое отсутствие полицейского надзора позволяло укорениться целым преступным сообществам.

В 1820 году из Таганрога в Ростов ехали два приятеля — начинающий пиит Александр Пушкин вместе со знаменитым боевым генералом от кавалерии Николаем Раевским.

«За рекой мы углубились в степи, ровные, одинакие, без всякой перемены и предмета, на котором бы мог взор путешествующего остановиться; земли, способные к плодородию, но безводные и потому мало заселенные, они отличаются от тех, что мы с тобой видали, множеством травы, ковылем называемой, которую и скот пасущийся в пищу не употребляет, как будто бы почитает единственное их украшение. Надобно признаться, что при восходе или захождении солнца, когда смотришь на траву против оного, то представляется тебе чистого серебра волнующееся море», — писал генерал.

Дружеский конвой героя Наполеоновских войн был нелишним, ибо в этих диких степях на Таганрогском тракте под Ростовом издавна гулеванили залетные жиганы.

Шайки разбойников орудовали уже в предместьях Ростова, наводя ужас, сея панику и рождая легенды и мифы. Особенно активничали в районе древних сарматских курганов, расположенных неподалеку от Ростова, где гнездились подозрительного вида постоялые дворы, больше похожие на притоны.

Дурной славой пользовались Братский и Никольский курганы (в районе нынешних переулков Братский и Халтуринский), словно два часовых, стороживших Таганрогский тракт. Здесь, в многочисленных балках и оврагах, легко было прятаться перед нападением и уходить от преследования.

В 30—40-х годах XIX века тут находились две корчмы для путников, если верить легендам, соединенные подземным ходом. Здесь налетчики дуванили добычу и пропивали награбленное.

У тракта, на месте нынешнего парка Строителей, в середине XIX века располагались постоялый двор и сад мещанина Гарбуза, происхождения которого никто не знал. В полиции небезосновательно подозревали, что в корчме устроили воровской притон, где шла игра в зернь на большие деньги. Среди почтенной публики малоросс Гарбуз слыл за колдуна и чуть ли не за упыря. Обыватели уверяли, что когда-то корчмарь привез на Дон из Малороссии прекрасную девушку-полянку. То ли пленницу, то ли наложницу. Якобы при попытке побега она была убита, а над ее могилой Гарбуз и построил постоялый двор, где не переводились разномастные шалуны с большой дороги.

Легенды легендами, но когда в июле 1901 года при строительстве местным Артистическим обществом Народного театра на этом месте решено было разбить второй в городе Новопоселенский сад, рабочие клялись, что с каждым ударом заступа и лопаты на свет божий из гарбузкиного чернозема появлялись груды костей. В ямах находили по несколько скелетов, у некоторых из них сохранились связки ключей, серьги, подковы на сапогах.

Кладбища на этом месте никогда не было, поговаривали, что где-то в этом районе в давние времена хоронили умерших от чумы. Но вряд ли бы их погребали с ключами и серьгами.

Более того, Григорий Чалхушьян пишет о том, что босяки еще и в 1840-х годах, особенно в дни Сентябрьской ярмарки, устраивались в Генеральной балке на Таганрогском тракте (нынешний парк Горького близ Дома офицеров) и грабили проезжих не только по вечерам, но и в дневное время. То есть почти в тогдашней городской черте.

Однако тогда, в 1820 году, встречи с братьями-разбойниками Пушкин избежал, хотя живо интересовался лихим людом, собирая материалы к своей «Истории Пугачева».

Поэт и генерал изволили весело отобедать у провиантмейстера Якова Пеленкина, старого знакомого Раевского еще по службе в крепости Димитрия Ростовского в 1795 году, и его сестры Елены, послушав рассказы об ужасных нравах местного люда.

Можно не сомневаться, что приятелям поведали историю знаменитых в 1820-е годы ростовских разбойников Якова и Андрея Засориных. О них ходило много легенд, еще больше небылиц, но в одном все рассказы сходились: душегубами братья принципиально не были. Выходцы из приличной ростовской семьи (побочные дети помещика Засорина, их мать, из бывших крепостных, торговала ситцем на городском рынке), они подались в разбойники.

Их ватага, состоявшая из беглых крепостных и солдат-дезертиров, держала в страхе все дороги между Таганрогом, Ростовом и Нахичеванью, аж до самого Воронежа и Ельца. Обиталищем шайки считали огромную Валовую балку под Таганрогом. В каждом трактире, корчме и постоялом дворе у них якобы были свои глаза и уши.

Молва утверждала, что грабили они только нечестных, жадных и лживых торговцев и помещиков, защищая и одаряя сирых и обездоленных. У братьев было железное правило: «Грабить — грабим, потому как деньги и все прочее — людское, а жизнь — Божья, в душе человеческой один токмо Бог волен и повинен».

По одной из легенд, Засорин мог остановить проезжавшего в Ростов купца, назваться, дать ему денег и попросить передать их своей матери. Елецкий купец Яков Холин, торговец драгоценностями, клялся-божился, что в степи под Ростовом встретил собственной персоной атамана Засорина. Страшный разбойник назвал себя «хозяином степи», угостил негоцианта в придорожном кабаке водкой, передал деньги для матери и проводил до самого города — «чтобы мои молодцы тебя не ограбили».

И ни разу не было случая, чтобы какой-то купчина посмел надуть сурового варнака. Как раз Яшка Засорин и был завсегдатаем корчмы Гарбуза.

Была организована целая спецоперация по поимке шайки, но взять их смогли лишь «по извету» в Ростове, когда они пришли навестить родственников. После чего братья были отправлены в Екатеринославскую тюрьму.

Пушкина настолько захватила эта история, что в ноябре 1823 года в письме к своему приятелю князю Петру Вяземскому он, как и положено литератору, уже от своего имени разукрасил ее новыми подробностями. Великий пиит поведал, как со своим воспитателем дядькой Никитой Тимофеевичем Козловым стал свидетелем побега из тюрьмы вплавь через Днепр прикованных ручными кандалами-брушлатами друг к другу братьев Засориных.

Он писал Вяземскому: «Вот тебе и разбойники. Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославе, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из них, мною не выдуманы».

При этом поэт каждый раз призывал в свидетели дядьку, когда недоверчивая публика выражала сомнение в том, что эти скованные кандалами беглецы могли доплыть хотя бы до середины Днепра, пусть и чyдного при тихой погоде. Дядька послушно кивал головой. Вскоре из этого эпизода и ростовской истории родились пушкинские «Братья-разбойники», а в 1833 году — неоконченный роман о благородном налетчике «Дубровский». Однако робингудовские наклонности братьев Засориных были явлением скорее экстраординарным. Позднее засоринский стяг поднял на Таганрогском тракте другой известный в Ростове разбойник — Ванька Леонов по кличке Шестерка. В начале XX века он свирепствовал со своей шайкой между Большими курганами и станицей Гниловской. К полиции питал неприкрытую неприязнь. Даже пошел на убийство городового 1-го участка Федора Лагутина — это произошло буквально у городских застав, за Темерницким переездом, на улице Луговой 17 января 1901 года. После чего совсем обнаглел и начал засыпать полицейскую управу письмами с угрозами, подписываясь Иван Шестеркин.

Его ловила вся ростовская полиция, во время облавы в Гниловской его почти поймали — в руках стражника осталась каракулевая шапка изворотливого татя. Однако поймать его удалось лишь весной в компании других шишей — Федора Войченкова и Хачатура Ходжаева. При нем был «темный глаз» на имя крестьянина Ивана Баховитина, револьвер, лом, пилка и… очередное письмо в полицию с бахвальством.

В суровых степных условиях жизнь представала в крайне мрачных тонах — в Диком поле все решало не пылкое перо гвардейского корнета из деревни Кистеневка, а тяжелый кистень-гасило закурганного мазурика. Не ведающего жалости и не отягощенного предрассудками. Степи полнились не романтиками, а беглыми душегубами-варнаками, разбойными шишами.

Так, уже через год после выхода «Дубровского», 24 мая 1834 года, шайка разбойников с вымазанными сажей лицами напала на старейший на Дону армянский монастырь Сурб-Хач, расположенный в 7 верстах от Нахичевани. Вокруг этой обители ходило много легенд о якобы хранящихся тут несметных сокровищах, вывезенных то ли из Крыма армянами, то ли из Сечи запорожцами.

Как писал в 1903 году армянский историк Ерванд Шах-Азиз, уверенные в том, что монастырь прячет злато-серебро от своих достопочтенных прихожан, семеро бандитов ранили из пистолета архимандрита Мкртыча Овакимяна и подвергли зверским пыткам архимандрита Арутюна Аламдаряна, известного поэта и просветителя, первого ректора московского Лазаревского института восточных языков. Нищей монастырской братии порадовать разбойников было нечем, а архимандрит, здоровенный мужик, который долго отбивался от гопоты голыми руками, послал в нокаут главаря налетчиков. Но силы были неравны. Аламдарян с многочисленными ножевыми ранениями промучился еще две недели уже в руках лечивших его местных травознаев и шептух, сиречь колдунов. За неимением ни в Нахичевани, ни в Ростове толковых лекарей знахари потчевали его прижиганием по методу Гиппократа. Так поэт и философ Тер-Аламдарян и испустил дух, не вынеся повторных пыток уже с благими целями.

Монастырь вообще был не самым счастливым местом для армянской апостольской церкви. 3 апреля 1888 года уже другая шайка бандитов пыталась отыскать мифические сокровища обители Святого Креста. На этот раз большим кухонным ножом был запытан до смерти архимандрит Адам Тер-Никохосян. Разбойников вскоре поймали, хотя их главарю удалось скрыться в Екатеринодаре. Выяснилось, что в сообщниках у них был монах этого же монастыря, родом из скита Ктуц Турецкой Армении, успевший уже отсидеть за воровство.

28 апреля 1906 года на очередного архимандрита Вагана Тер-Григоряна (известный публицист, печатался под псевдонимом Каспиаци) было совершено вооруженное нападение с целью грабежа. Профессиональный налетчик-вентерюшник Калинин ворвался в жилище архимандрита с ножом в руках и устроил там импровизированную пыточную камеру, стремясь выведать местонахождение мифических сокровищ (легендарный Сурб-Хач на тот момент находился уже в жутком запустении). К счастью, служители услышали звуки борьбы в домике архимандрита и задержали разбойника. Тяжело раненный в грудь и голову, священнослужитель чудом выжил.

С восточной, степной стороны, между станицами Аксайской, Александровской и Нахичеванью, местные балки полны были лихого люда, не брезгующего пошарить в карманах ни заезжего купчины, ни плетущегося на заработки крестьянина-лапотника.

Здесь же начинался «подземный пояс» Ростова — сеть опоясывавших город с востока на запад карстовых пещер и катакомб, откуда ростовцы добывали строительный известняк-ракушечник (каменоломни Арона Меерсона, Ивана Ахенштейна, Александра Плугатырева, Алексея Бурцева и др. Только в одной станице Гниловской было шесть каменоломен). Следует упомянуть также подземелья древнего Кобякова городища и старые подземные ходы крепости св. Димитрия, спускавшиеся к Дону и выходившие к Нахичевани. Их чертежи не сохранились, но мазурики в них ориентировались прекрасно. Полиции бесполезно было проводить облавы в каменоломнях — всех ходов-выходов не знали даже горные мастера.

Печальную славу снискали себе катакомбы под электрической станцией Смирнова (ныне — территория городского парка), проложенные к Темернику под Николаевским проспектом для стока грунтовых вод. Подземная галерея высотой два аршина и длиной несколько верст вилась под центром города от Генеральной балки до реки и имела несколько неизвестных полиции входов-выходов. С 1915 года мазурики сооружали себе здесь лежки, устилая пол соломой и развесив по стенкам перед керосиновыми фонарями фотографические карточки любимых проституток. Здесь скрывался шнифер Семка Бакшин, оборудовав мастерскую воровских инструментов. Тут обитал вентерюшник Сашка Плутцов со своими налетчиками. Отлеживался в катакомбах в 1920-х годах знаменитый убийца и грабитель Ванька Медик, пользуясь тем, что юная пролетарская милиция понятия не имела о старых воровских «нычках».

С южного въезда в Ростов от села Батайское шла полоса сплошных плавней, заливавшихся во время половодья по весне. Здесь легко и просто было укрыться от чужих глаз и устраивать засады.

Тогдашний ростовский голова Андрей Байков утверждал, что «ни один обыватель не может быть спокоен, если не имеет в своем распоряжении револьвера».

Задонская часть Ростовского округа тоже обывателей спокойствием не баловала. В марте 1905 года при выборе старосты села Кагальник выяснилось, что среди его жителей нет ни одного взрослого мужчины, не сидевшего в тюрьме.

Лихие люди шалили не только на Азовском тракте, но и совершали настоящие набеги на помещичьи усадьбы.

В 1865 году шайка разбойников совершила налет на имение помещиков Андреевых, расположенное в 7 верстах от села Кулешовка, между Батайским и Азовом. Верховодил кодлой ростовский мещанин Иван Грабенко и стрелец савотейный Гаврюшка Власенко-Басенко (он же Гаврило Афанасьев). Они захороводили в ватагу своих приятелей — еще одного ростовца Лаврентия Иванова и бродягу-жмурку Константина Пижанкова (он же Кузьма Киселев, он же Андриан Чумбурский). В качестве соглядатаев и осведомителей-подводчиков на «клевый клей» использовались крестьяне из близлежащего села Койсуг Антон Беляенко, Петр Чирвенко и Феодосий Марченко, знакомые с обитателями поместья. Именно они и сообщили ростовцам, что в имении должно храниться 20 тысяч рублей.

9 ноября 1865 года, выждав момент, когда молодой помещик Яков Андреев уедет в Ростов, шайка нагрянула в имение, избила прислугу и устроила для его старика-отца настоящую инквизицию, пытаясь узнать, где тот прячет деньги. 80-летний ветеран еще Наполеоновских войн долго не мучился, а отдал богу душу, не сказав ни слова под жуткими пытками. Может, потому, что никаких «великих тыщ» в доме не водилось.

Злодеев поймали, осудили, провезли на телеге по Ростову с деревянными табличками «Грабитель» на груди. Верховодников расстреляли, остальных упекли на каторгу. Но путешественники по Азовскому тракту с тех пор, проезжая мимо села Койсуг, истово крестились и пришпоривали лошадей.

По воспоминаниям о середине XIX века священника первого ростовского кафедрального Покровского собора Лазаря Крещановского, «…не столь страшны были для жителей старого Ростова и его окружающих поселений дикие звери, сколько страшны были лихие люди, населявшие камыши и разные притоны… Не так сравнительно давно было то время, когда для проезда из Батайска в Ростов собирались целые караваны, а на проезд вечером никто не рисковал. Избы были наполнены рассказами о разбоях, наводившими панику на жителей».

Отец Лазарь знал, о чем говорил. До своей смерти в сентябре 1914 года батюшка прожил на Богатяновке (дом 37), в самом сердце бандитского Ростова, неподалеку от любимого им собора. Однажды он на себе испытал всю прелесть общения с местной шпанской публикой: в 1890-е годы беглый каторжник Дмитрий Моисеенко обчистил дом ростовского летописца. Интересно, что в этом же доме в тот момент размещалось Козлово-Владикавказское жандармское полицейское управление железной дороги, что ничуть не смутило домушника.

Как 30 сентября 1914 года ничто не смутило и безвестных шниферов, ограбивших 3-й полицейский участок. Из запертого стола, взломанного долотом, было похищено 154 рубля, полученных чиновником-адресатором за больничные билеты.

Подобные антиполицейские показательные акции только лишний раз продемонстрировали лихость местных воров — те самые пресловутые «ростовские понты».

Казаки-разбойники

Ограбление здания, в котором квартировали полицейские, это фирменный знак ростовских воров. Редко где в Российской империи можно было найти город, в котором бы мазурики (да и обычные обыватели) столь презрительно относились к органам правопорядка, а то и вовсе не воспринимали их всерьез. Полиция и стражники были крайне малочисленны, статичны, плохо вооружены и экипированы.

Хуже того, органы даже зачаточного местного земского самоуправления совершенно не уделяли должного внимания их материально-техническому обеспечению. Возможно, здесь сказывалось традиционное российское негативное отношение к людям «дыбы и застенка». Возможно, у городской управы полно было иных хозяйственных проблем. А возможно, виной тому мелочная скаредность заседавшего в земстве купечества, готового за копейку вытрясти душу из ближнего и потратить миллионы на благотворительность, спасая собственную доверху набитую грехами душу. Раскошелиться же ради порядка на улицах им было жалко, оттого и держали родимых городовых в черном теле.

Заметим, что представители торгового сословия составляли основу практически всех южнороссийских городов, но почему-то в торгашеском Ростове пренебрежение к полиции доходило до гротеска.

До 1803 года, пока Ростовский уезд при разделе Новороссии не был передан в Екатеринославскую губернию, порядок поддерживали казачьи патрули. Затем в губернских верхах созрело решение о создании местной полиции. Поскольку «подле Ростовской крепости бывает многолюдное стечение разного народа, то для удержания порядка Сенат нашел необходимым быть тут судопроизводству и земской полиции». То есть появились структуры, содержать которые было положено местным земским властям.

Было создано городское полицейское управление в составе городничего, двух частных приставов («частный» — так как на каждую из двух частей Ростова приходилось по одному служащему), двух квартальных надзирателей и 30 унтер-офицеров и нижних чинов. В штате также значился брандмейстер (буквально: «мастер пожара») и трубочист. Стоит заметить, что во время пожаров половина этих штатных единиц вынуждена была находиться там вместе с пожарными, так как именно тогда из-за паники наблюдался разгул разбоев и грабежей.

В 1807 году было создано штатное расписание, согласно которому каждая полицейская часть получила под опеку свою территорию: в одну входил 41 квартал (два предместья, крепость и слободка Богатый источник), в другую — 69 кварталов.

В соседней Нахичевани для охраны порядка было нанято 30 «бутошных» сторожей. «Бутка» была деревянной, в редких случаях каменной, перегородкой делилась пополам. Отапливалась русской печкой. Порой «бутошник» живал здесь вместе с супругой. А зимой сюда забивались и «хожалые» сторожа со «стукалкой».

«Бутошник», или как позже стали его называть — будочник, вообще по городу не ходил, по сути охраняя территорию возле собственной будки и следя за порядком поблизости. Однако у него при себе была кожаная каска, тесак и алебарда. Так что при определенном навыке будочник вполне мог «надзирать за соблюдением благочиния», что и входило в его функции.

Однако на начало XIX века мастеровой армянский город еще сильно отличался по ментальности от своего торгового русского соседа. Все друг друга знали, и преступность здесь была чем-то из ряда вон выходящим.

Более того, Нахичевань находилась в ведомстве Таганрогского градоначальства, и присланная войсковым наказным атаманом генерал-адъютантом Михаилом Хомутовым в помощь ростовской полиции казачья полусотня с двумя урядниками и двумя офицерами (на байковом языке шустрого казака именовали стрелой) не имела права во время облав действовать на армянской территории. Чем прекрасно пользовались мазурики, раз за разом перемахивая на отсидку из разбойной Нахаловки или Собачьего хутора через безопасную Нахичеванскую межу. Или подкидывая трупы через межу соседям.

В статистическом отчете от 23 июня 1823 года, представленном таганрогскому градоначальнику, местные власти докладывали: «В течение последних 10 лет в округе Нахичевана никем из жителей ни одного убийства не учинено».

Не это ли кажущееся спокойствие убаюкивало ростово-нахичеванское купечество, заставляя его крепче сжимать в мошне кровно наторгованное и не раскошеливаться на полицию? Ничего, совсем скоро все изменится до неузнаваемости.

После отмены крепостного права в Нахичевань хлынул поток переселенцев из Малороссии и Центральной России. К концу XIX века из 28,4 тысячи жителей Нахичевани только 12,5 тысячи были местными уроженцами (из них 8,25 тысячи армян). В соседнем Ростове-на-Дону в это же время из 119,5 тысячи жителей местных уроженцев оставалось не более трети (39,8 тысячи душ).

А пока на дворе 1823 год, градская полиция Ростова во главе с городничим подполковником Чижевским обзавелась собственной кордегардией-кутузкой для временно задержанных и пятью деревянными черно-белыми будками в разных частях города для стражей-«бутошников» (именно их столичные мазурики величали фараонами).

Положенный оклад частным приставам составлял 40 рублей в месяц, унтер-офицерам — чуть больше 20 рублей, десятским и будочникам — порядка червонца.

В качестве резерва состояла инвалидная команда поручика Бенвенцевича из трех десятков убогих да несколько караульных сторожей (шнырей, или стукачей, стукарей — названных так из-за производимого ими стука в деревянное било во время службы), нанятых за 15 рублей в месяц для охраны магистрата, думы и «городовых ярманочных лавок».

Таким образом, блюстителю закона и надзирателю за городским благочинием вместе с семейством предлагалось ни в чем себе не отказывать на 50–70 копеек в сутки.

Учитывая, что полицейский, как правило, был единственным кормильцем семьи из 4–5 едоков и содержателем их дома или наемной квартиры, можно себе представить, сколь сложно было чадам и домочадцам служивого перебиваться на червонец-другой в месяц.

В те же годы квалифицированный рабочий с лошадью зарабатывал 4 рубля в день, расторопный чернорабочий — 1,25 рубля.

При этом фунт ржаного хлеба в Ростове стоил 3 копейки, пуд соли — 1,3 рубля, бочка воды у водовоза — 40 копеек.

Содержание полиции, тюремного замка и брандмейстера в 1823 году обходилось ростовской управе почти в 10 тысяч рублей в год на оклады плюс 300 рублей на отопление. Подполковник Чижевский умолял поднять месячное жалованье десятским с 8 до 10 рублей — управа расщедрилась, рыдая, и надбавила десятским целый рубль и 64 копейки с грошиком.

При таких доходах в полицию шли, как правило, отставные солдаты, оставившие свои лучшие годы в казармах, мещане без средств к существованию, разорившиеся ремесленники, погорельцы, бобыли. Грамотные в полиции устраивались письмоводителями, канцеляристами, курьерами. «На территории» же в холод и зной, при отсутствии освещения и нормального замощения улиц несли службу, увы, лишь простые, неспособные к оперативно-розыскной деятельности люди, для которых каждая копейка была на счету. А соответственно, качество их работы по сыску и поимке даже мало-мальски оборотистых уркаганов было крайне неудовлетворительным.

Недаром еще в июле 1858 года приехавший сюда с инспекционной целью глава тайной полиции Екатеринославской губернии генерал-майор Михаил Рындин 2-й охарактеризовал «полицейские средства» в Ростове, по сравнению с другими губернскими городами, как «самые слабые».

Не лучше обстояло дело и с мировыми судами, которые должны были оперативно разбирать все увеличивающийся вал дел. Судьи просто тонули в этом валу. Если в Одессе один участок мировых судей приходился на 11,615 тысячи душ населения, а в Херсоне — на 11,5 тысячи, то в Ростове — аж на 50 тысяч. Поэтому и «дядина дача» (острог) была забита до отказа, и кордегардия не пустовала, но криминогенная ситуация лишь ухудшалась.

Григорий Чалхушьян констатировал: «Без всякого сомнения, полиция эта слаба и недостаточна для такого города, как Ростов, но увеличение и усиление штата полиции не имеет, а если и имеет, то весьма ничтожное влияние на улучшение нравственности. Преследовать, раскрывать преступления необходимо, но более необходимо предупреждать таковые, такой функции не выполняет полиция».

Положение пытались изменить поочередно ростовские полицмейстеры полковник Станислав Комар-Гацкий (из литовских шляхтичей), Петр Таранов и Семен Сербинов, пробовавшие воздействовать на городскую управу с целью увеличения субсидий — бесполезно. Городская дума на содержание городского полицейского управления в 1867 году выделяла 2099 рублей 69,5 копейки. Самому полицмейстеру платили 1,5 тысячи в год. 175,5 рубля — жалованье полицейским. Плюс 1600 за наем здания с кордегардией.

Подполковник Семен Сербинов писал в донесении городскому голове Петру Максимову: «До 1867 года в Ростове существовала жандармская команда из 15 человек — „лучших людей“, выбранных из полков; эти жандармы вполне исполняли полицейскую службу по части наружной полиции; в 1867 году команда упразднена, и так как многие полицейские исполняли другие служебные обязанности, в распоряжении Полицмейстера оставалось до 1873 года не более 15 человек».

15 человек на такой «сундук мертвеца», как 50-тысячный в 1873 году (а в летний сезон и 75-тысячный) Ростов, — это лишний повод похохотать для местной босоты, численность которой уже тогда приблизительно достигала нескольких тысяч.

В период Вознесенской и Рождественско-Богородичной «ярманок» (соответственно, с 40-го дня после Пасхи и последующие 8 дней, а также с 1 по 15 сентября) наказной атаман усиливал полицейский надзор казачьей полусотней. То есть рассчитывать на нее полицмейстеру можно было только три недели в году.

С 1875 года залетные «стрелы» были заменены постоянно действующей конно-полицейской стражей в составе пристава и 50 сабель. Но и она в неярмарочное время могла по приказу екатеринославского губернатора быть откомандирована в распоряжение уездных исправников. Экономная дума тут же сократила численность стражников до 30 сабель вместе с приставом. Полиция, к этому времени насчитывавшая 48 человек, довольствовалась бюджетом в 20,26 тысячи рублей в год.

В январе 1879 года по распоряжению екатеринославского губернатора Ивана Дурново Ростов был разделен на четыре полицейских части (21 околоток во главе с околоточными надзирателями), Нахичевань — на две (5 околотков) с объединенным полицмейстером во главе. Полицейское уездное управление арендовало дом Жукова на углу Никольской улицы и Среднего проспекта. Штат полиции был расширен до помощника полицмейстера, четырех приставов с двумя помощниками у каждого, 24 околоточных надзирателей и 174 городовых. Итого: 212 штатных единиц с согласованным бюджетом в 37,706 тысячи рубликов (в среднем, по 14 рублей в месяц на брата).

При этом ловкий карманник-ширмач в сутки мог срубить шмеля (вытащить кошелек) на десятки рублей, а говорливые нищий и убогий на бойком месте выклянчивали в сумме по нескольку целковых в день (в праздник и того больше). Стало быть, кроме как с презрением и насмешкой, к такой нищебродной полиции босяки никак относиться не могли.

Апофеозом пренебрежительного отношения ростовцев к своим стражам порядка стал стихийный погром на Новом базаре на Пасху 2 апреля 1879 года, основной жертвой которого оказалась как раз городская полиция.

Интересно, что в советской и партийной литературе это событие нашло отражение как «революционное действо», хотя, кроме как обычным пьяным погромом, эту массовую антиполицейскую истерию назвать нельзя.

Гуру российского марксизма Георгий Плеханов, скрываясь в Ростове от столичных арестов как один из лидеров народнического тайного общества «Черный передел», случайно оказался почти что в гуще событий. По его версии, полицейские на Новом базаре задержали подвыпившего работягу и потащили в околоток. Тот якобы воззвал к публике, прося вмешаться, ибо «изувечат меня в части». За него заступились и потребовали от городовых отпустить хмельного гуляку ради праздника. Полицейские отказались. Тогда разросшаяся толпа принялась бомбить участок камнями, а затем ворвалась в здание.

«Полуживой от страха полицмейстер прятался в Нахичевани, а военные власти Ростова не уверены были даже в том, что им удастся оборонить банк и острог (где сидело несколько политических), — живописал Плеханов. — Разумеется, полетели телеграммы к губернатору, из Новочеркасска двинулись для усмирения казаки, а в Таганроге стала готовиться к выступлению артиллерия. Но пока что город был в руках бунтовщиков… Разбивши одну часть и направляясь к другой, толпа проходила мимо еврейской синагоги. Мальчик кинул камень в ее окно. Его сейчас же остановили. „Не трогай жидов, — сказали ему, — нужно бить не жидов, а полицию…“»

Я приехал в Ростов на другой же день после разнесения частей и видел все его следы. Невозможно представить себе картину более полного опустошения. В зданиях частей выломаны были полы, выбиты стекла с рамами и двери с притолоками, разрушены печи, попорчены дымовые трубы и крыши. И на далекое расстояние мостовая, усеянная обломками мебели, покрыта была, как снегом, мелкими клочками разорванных полицейских бумаг».

Ему вторил уже в советское время один из лучших ростовских краеведов Степан Швецов в своей книге «В старом Ростове»: «В 1879 году городские улицы захлестнул стихийный бунт портовых грузчиков. Услышав об аресте и избиении городовыми своего товарища рабочего, береговые бросились громить полицейские участки. Их разбивали, крушили, ломали. Летели на улицы стекла и оконные рамы, двери и притолоки. Все вокруг, будто белым снегом, было устлано обрывками полицейских бумаг, донесений, протоколов… Попрятались городовые, сбежал в соседнюю Нахичевань и укрылся там полицмейстер. Весь день 2 апреля город был без властей, без полиции. И только присланные донским наказным атаманом из Новочеркасска войска привели все к обычной норме».

Интересно, что уже в новом изложении неизвестно откуда появляются портовые грузчики, которых не заметил Плеханов. И у того и у другого полиция «пряталась».

На самом деле история развивалась несколько иначе — по типу русского бунта, «бессмысленного и беспощадного».

Директор департамента исполнительной полиции МВД Павел Косаговский проводил официальное расследование чрезвычайного для страны происшествия и докладывал министру. В его описании задержавший безымянного скандального гуляку конный урядник Дудусов отволок его в ближайшую 2-ю полицейскую часть, что находилась на соседней к базару улице Дмитриевской, в доме Крахоткина. Толпа в несколько сот человек осадила здание, орала, требовала освободить задержанного. Затем в окна полетели камни. При этом ни бывших на Новобазарной площади пристава Федора Бубликовского, ни его помощника Аксенова никто пальцем не трогал. Прибывший сюда полицмейстер Семен Сербинов и десяток городовых урезонить расходившийся празднующий народ уже не могли. Толпу обуяла разрушительная стихия.

Выломали дверь в полицейский участок, разбили окна, выбросили через них мебель, покрошили все бьющееся, унесли небьющееся, разнесли зерцало — символ административной власти, зачем-то разобрали даже печные трубы. Взломали дверь в кордегардию, выпустив всех находившихся под арестом преступников.

Затея понравилась, и радостная толпа ринулась закреплять начатое на квартиру Сербинова в доме Россолимо на Донской улице и полицейского исправника Таранова. Попутно разгромили квартиры Бубликовского (в доме казачки Болдыревой на Никольской улице), предводителя местного дворянства Аполлона Кривошеина (будущего министра путей сообщения), а также, на всякий случай, 18 публичных домов на Сенной, кабаки и харчевни на Кузнецкой (ныне Пушкинская) и, конечно же, водочный склад купца Когана (дом не тронули — купчина предусмотрительно вынес громилам ведро водки). Интересно, что квартиру пристава 1-й части Нижегородцева тоже обошли стороной, сойдясь во мнении, что он «добренький старичок».

В погромный вихрь включались целые толпы народу, почувствовавшие беспомощность полиции.

Сам полицмейстер Сербинов, который после разгрома квартиры вынужден был ютиться в канцелярии уездного воинского начальника, наскреб всего лишь несколько десятков подчиненных при револьверах и саблях и не рискнул с такими силами даже пытаться наводить порядок в бушующем городе, ожидая прибытия воинской команды из Новочеркасска и Екатеринослава.

Свидетели вспоминали: «Настоящая дикость выступила на сцену только ночью, в лице многочисленных в Ростове босяков. Буйно провела эту ночь и вдоволь потешилась ростовская босая команда!.. Явившиеся на следующее утро войска положили конец этим безобразиям, в которых рабочие совсем не участвовали и которыми они возмущались до такой степени, что и без прихода войск их антиполицейское движение, вероятно, прекратилось бы в силу естественной реакции против „подвигов“ босой команды».

Заметим, преступный мир беспорядки не организовывал (как и мифические социалисты), но с большой выгодой для себя воспользовался ситуацией и активно включился в погромы, грабя квартиру за квартирой, магазин за магазином. Тогда он еще только набирал силу и обретал организованность. Да и бесчинства обычных обывателей были направлены исключительно против презираемой ими полиции с ее грошовыми доходами. Последующие еврейские погромы в Ростове будут значительно масштабнее и последовательнее с точки зрения налаживания логистики грабежа.

Лишь на следующий день (как раз когда приехал Плеханов) в Ростов прибыли войска из Таганрога и Екатеринослава, окончательно подавив очаги безобразий.

Тайный советник Косаговский, детально изучавший материалы дела, полностью отмел политическую составляющую и пришел к выводу о совершенно неудовлетворительных действиях полиции, которая не сумела организовать хотя бы мало-мальски достойного сопротивления. В результате было принято решение уволить сразу дюжину приставов, их помощников и околоточных надзирателей. Сербинову был объявлен строгий выговор, а от увольнения его спасла беспорочная многолетняя служба.

Однако губернатору было рекомендовано незамедлительно принять меры по укреплению рядов полиции и их материального состояния. Ибо по большей части как раз столь плачевное состояние правоохранительных органов и полное отсутствие авторитета полиции у населения привели к стихийному бунту и огромному материальному ущербу.

Впрочем, во многом это не вина, а беда дореволюционной ростовской полиции. Не спасали положение и вывод ростовской полиции сначала из-под ведения Таганрогского градоначальства, а затем и присоединение Ростова с уездом, Азовского посада и Таганрога к Области войска Донского в мае 1887 года, с образованием Ростово-Нахичеванского полицейского управления под казачьим руководством.

Войсковые старшины Василий Ульянов, Николай Лазарев, Иван Колпиков, ставшие полицмейстерами, вынуждены были также безрезультатно стучаться в каменные купеческие сердца. Штат полиции чуть увеличили (166 городовых и 9 конных, еще 33 городовых и 2 конных предназначались для Нахичевани) и добавили к правоохранителям в усиление объединенных в артель ночных стражников, которые, по сути, выполняли пассивную роль прежних будочников.

Хитрость заключалась в том, что платить стражникам должна была не городская управа, а сами домовладельцы (набегало порядка 12 тысяч рублей в год). Однако их степенства предпочитали не раскошеливаться даже по мелочам.

19 февраля 1894 года войсковой наказной атаман вынес постановление об учреждении в Ростове ночного караула для «предупреждения преступлений, направленных против безопасности и имущества жителей». Домовладельцы на свои средства должны были содержать караул: 8 конных стражников и 192 пеших караульных (по 51 — на 1-й и 4-й участки, по 45 — на 2-й и 3-й). Домовладельцам приходилось либо самим нести караульную службу (что было в их интересах в стремительно криминализирующемся городе), либо нанимать вместо себя человека. Караульные находились в прямом подчинении полицмейстера и распределялись им на участки.

Кроме того, каждому полицейскому участку придавалось по 2 конных стражника.

Полицмейстер Лазарев осенью 1895 года докладывал начальству: «1 апреля 1894 года учреждена артель ночной стражи для безопасности от пожаров, охраны общественного порядка и спокойствия обывателей. До этого с 1 апреля по 1 ноября 1893 года — 185 ночных преступлений. Через год — лишь 46. Причем, разбои, грабежи и насилия стали редким исключением».

Господин полицмейстер явно обольщался — особого толку от стражников было мало, а урки их боялись не больше, чем огородных пугал. Оружия стражникам было не положено — только нагрудные бляхи, свистки, палки или подручные средства (в редких случаях имелись шашки). Больше для самообороны.

Даже у дворников под рукой были лопаты и ломы — грозное оружие в умелых руках. Дворники же получали от домовладельцев, как и стражники, — 12 рублей в месяц. Однако им полагалось дополнительно стол, отопление, кров. И чаевые от загулявших постояльцев и их гостей. Да и по ночам дворникам не надо было бродить по участку, рискуя нарваться на бандитский нож или пулю.

Стражники же имели головную боль, бессонные ночи и позорное жалованье. Они были в курсе, что по распоряжению полицмейстера проверять сторожей конные стражники должны были лишь в полночь и в 4 утра, так что между этими часами «стукари» были предоставлены сами себе.

Интересно, что летом, когда кражи учащались, стражники уходили в село, где нанимались на работы, оплачиваемые в 3–4 раза лучше. Лишь по окончании сытого сезона сельхозработ они возвращались в город. Как раз кстати, ибо именно с окончанием сезонных работ в порту наблюдался резкий рост уровня преступности в городе. Чернорабочим нечем было заняться, иной работы не было, и предстояло как-то выживать.

Полицмейстер Лазарев сообщал, что с 1894 по 1895 год прошло через артель ночных сторожей свыше полутора тысяч человек и неоднократно туда поступали люди, известные полиции как откровенные преступники. Либо сами сторожа были в доле с налетчиками. Это было гораздо безопаснее — либо работать откровенными подводчиками (поставщиками сведений), либо в нужный момент убираться от греха подальше с места согласованного с мазуриками налета. Благо, ответственности никакой.

В Таганроге местные власти даже предлагали поднять до 15 рублей оплату сторожам, но за это они должны были ввести в артели круговую поруку, неся ответственность за преступления на охраняемых участках. Чтобы хоть как-то обязать «стукарей» беспокоиться о порядке на территории.

А в начале XX века уже и вовсе встал вопрос о целесообразности существования разросшейся ночной стражи, на которую выделялось 40 тысяч в год, но толку от нее мало. И это, заметим, в период Первой русской революции и традиционного спутника всякой революции — уголовного беспредела.

В августе 1912 года полицмейстер Сергей Балобанов обратился в городскую управу с предложением заменить ночных стражников на вооруженных городовых. По его данным, за первую половину того года из 240 случаев ночных преступлений стражники оказались полезны лишь в 16. Притом что на их содержание уже выделялось 56,852 тысячи, которые вполне могли пойти на увеличение штата профессиональных городовых.

Впрочем, и здесь не без полицмейстерского лукавства. Городовые-каплюжники по доходам мало чем отличались от стражников-стукарей: 13,5 рубля в месяц жалованье согласно штатному расписанию за 1903 год. Все их преимущество состояло лишь в наличии личного оружия (револьвер и сабля). И то далеко не всегда городовые даже могли себя ими защитить.

В ростовской газете «Приазовский край» по поводу нападения вооруженных бандитов на городового Мозгового в ноябре 1903 года писали, что он при всем желании не смог бы воспользоваться своим револьвером, так как тот был неисправен. А на исправное оружие у городской управы просто не было средств. Точнее, они находились на все, кроме полиции. Зачастую городовые просто носили пустые кобуры, завязанные на шее «снуром». Чтобы не отобрали отсутствующий в них револьвер.

Офицерские драгунские сабли образца 1881 года, пресловутые «полицейские селедки», имели грозный вид, но были малофункциональны. Их, как правило, не затачивали, и в случае необходимости полицейские отбивались ножнами как дубиной.

В декабре 1902 года, сразу после знаменитой Ростовской стачки, когда полиция своими силами ничего не могла поделать с разбушевавшимся Затемерницким поселением, полицмейстер Колпиков обратился в городскую управу с просьбой увеличить штаты полиции. Интересно, что основывался он не на активизации «революционной деятельности», а на оживленной торговле Левбердона, где на протяжении 4 верст раскинулось торжище зерном, были размещены шерстомойни, керосиновые и лесные склады, а судоходство лишь увеличивало численность различного люда в этих местах. В том числе и «босяцкого племени», отирающегося по местным трактирам. Колпиков просил хотя бы двух конных околоточных надзирателей и 10 городовых для успокоения коммерсантов и безопасности обывателей.

Скупердяйская управа категорически отказала в наращивании штатов, подсчитав чуть ли не с рулеткой, что на самом деле торжище занимает всего 55 десятин, а 4 месяца в году при половодье это место вовсе кормит лишь прожорливых донских комаров. По их данным, количество лесных складов с начала XX века сократилось с 20 до 5, шерстомоен — с 7 до 4, а зерновая торговля продолжается лишь с августа по ноябрь. В управе заметили, что в настоящее время город и так выделяет на содержание полиции аж 6 тысяч рубликов в год и не намерен обременять себя лишними тратами.

У управы были и оперативные данные. Пронырливое купечество оказалось в курсе, что из 260 содержащихся в штате городовых реально несут службу на улицах лишь 50 (на 130-тысячный город). К примеру, на важнейшей транспортной артерии — Таганрогском проспекте — дежурили 5 городовых, на Большой Садовой — 12, на Большом проспекте — 2, на Николаевском, Новом поселении, Собачьем хуторе — и вовсе по одному.

Остальные заняты дежурством в участке, у камер мировых судей, следователей, у казенных винных лавок, обременены разноской повесток, извещений, уведомлений. Ростовские бюрократы от управления знали схему бюрократов от полиции, где ежегодно регистрировалось порядка 100 тысяч бумаг, которые необходимо было оформить, разнести, получить ответ, запротоколировать, поставить в известность. В итоге полиция попадала в рабство к канцелярщине, утонув в этом бумажном океане и не имея финансовой возможности содержать для крючкотворства гражданских служащих.

Газета «Донская пчела» еще в июне 1881 года писала: «Бывает, что чиновник губернатора требует явки к нему, на станцию, начальника полиции по своему частному делу! Мировые судьи, не имея в достаточном числе рассыльных, присылают приставам и полицейским надзирателям, для облегчения труда своей прислуги, по тысяче повесток для раздачи обывателям. Чины полиции вторые экземпляры повесток, с расписками, должны непременно к сроку возвратить также при тысяче отписных бумаг судьям, иначе посыплются жалобы, а вслед за ними — замечания, выговоры и проч. Таким образом, чины полиции бросаются во все стороны и, видя свое бессилие, трепещут перед каждым из сильных мира сего, боясь увольнения за малейший промах или за неугождение начальству».

В 1904 году был наконец сделан шаг вперед: в Ростове учреждено собственное объединенное Ростово-Нахичеванское градоначальство, а полицию переподчинили теперь напрямую Министерству внутренних дел. Правоохранительная вертикаль требовала более солидного оснащения. МВД заказало новую форму для ростовчан на одной из московских мануфактур, а полицмейстер Колпиков, уже от имени столичного начальства, обратился в городскую думу с просьбой выделить 1950 рублей на вооружение городовых. Для справки: шашка со златоустовским клинком — 6 рублей, портупея — 60 копеек, кобура — 1 рубль, ремень — 50 копеек, кожаный темляк — 10 копеек. У Нахичеванской думы просили гораздо меньше — 451 рубль (в Нахичевани было всего два полицейских участка — 6-й и 7-й).

Только ссылка на Петербург и лично на директора Департамента полиции, всесильного генерала Алексея Лопухина, побудила думцев с причитаниями раскошелиться.

А через год, после прогремевшего на всю империю еврейского погрома в Ростове 18–19 октября 1905 года, в ходе которого полиция в очередной раз показала свою полную беспомощность, в МВД, которое уже возглавлял могучий Петр Столыпин, было решено значительно укрепить ее штаты и материальную базу.

Новый штат ростовской полиции теперь состоял из полицмейстера, двух его помощников, 5 участковых приставов, 15 помощников приставов, 50 старших и 250 младших городовых. Им придавалась полицейская стража (заведующий, 15 конных надзирателей, 35 конных стражников) и специально созданное Сыскное отделение (начальник, два помощника, 7 надзирателей).

Численно новый штат отличался не особенно (384 против 350 ранее). Однако полиция была почти избавлена от «бумажной каторги», и теперь один городовой приходился не на целую слободку, а всего на 4–5 кварталов. При этом в новом штате жалованье было увеличено с 13,5 рубля до 25 рублей в месяц (300 рублей в год), а годовая смета полицейского управления повысилась со 120 до 248 тысяч рублей.

Улучшение содержания и появление специализированного Сыскного отделения заметно сказалось на эффективности работы ростовской полиции, постепенно начавшей выходить из полуразрушенного состояния на должный уровень.

Однако эти меры во многом запоздали: личный состав полиции Ростова к этому времени уже давно был поражен бациллой коррупции.

Несложно догадаться, что пренебрежительное отношение властей вынуждало служителей закона хоть как-то пытаться выжить и прокормить семьи. А стало быть, самим идти по известному пути «оборотней в вицмундире».

Торговый Ростов тоже взялся не из иной галактики — старую добрую коррупцию здесь никто и никогда не отменял. В том числе и в полицейской среде, где понятия «не подмажешь — не поедешь, не обманешь — не продашь» и «честное купеческое слово» вполне сосуществовали между собой.

Поэтому собственной негоцией обзаводились и господа правоохранители. На подведомственной территории околоточный, а уж тем более пристав были «и бог, и царь, и герой» (вспомним гоголевского городничего). Они имели все полномочия сделать все что угодно с тутошними купчинами, а могли и закрыть глаза на их деятельность.

Местная пресса отмечала: «Поборы, лихоимство, вымогательство до того вошли в практику полицейских органов, что считались как бы естественными спутниками их службы и никого даже не возмущали, не удивляли. Человеком не от мира сего казался бы тот полицейский чиновник, который не „брал“ бы, не относил доброхотных даяний обывателя к своим традиционным источникам доходов. В этом отношении и суд не выше стоял полиции, так что искать где-нибудь защиты от притеснений было бы напрасным трудом».

Особняком здесь стояло отношение к еврейским коммерсантам с изменениями законодательства в конце XIX века, после убийства императора Александра II народовольцами, в числе которых фигурировала белорусская еврейка Геся Гельфман.

К примеру, по «Временным правилам» от 3 мая 1892 года евреям запрещались приобретение недвижимости вне пределов черты оседлости и городов, аренда земли и торговля в воскресенье и в христианские праздники. Но кого можно заставить свернуть торговлю в наиболее активные дни, когда и деньги сами текут в руки?

Вопрос решался с полицией, которая за определенную мзду приобретала временную слепоту. Да и какая, по большому счету, городовому разница, у кого купила зонтик ростовская дама — у Ивана или у Исаака.

То же самое касалось выдачи еврейскому населению видов на жительство после того, как Ростовский округ в 1887 году перестал числиться в составе Екатеринославской губернии и был передан Области войска Донского. Губерния входила в черту оседлости для евреев, а ОВД уже нет. Поэтому, кроме тех, кто тут уже жил до реформы, с 19 мая 1888 года вновь прибывающие и не имевшие недвижимости в Ростове евреи должны были его покинуть. Но и этот вопрос полиция успешно решала, выдавая за известную сумму виды на жительство адептам Иеговы.

В 1894 году в Ростове разразился громкий коррупционный скандал, в результате которого на скамью подсудимых за мздоимство угодили сразу 8 видных полицейских чинов.

Интересно, что основным обвинителем стал их бывший коллега — помощник пристава 2-го участка Федор Англиченков, уволенный со службы 11 декабря 1892 года как раз за выдачу евреям фальшивых видов на жительство. Предполагается, что Англиченкова, который, заметим, достаточно хорошо зарекомендовал себя на службе, могли подставить сослуживцы. Ибо впоследствии его восстановили в полиции, и Англиченков неоднократно отличался в поимке опасных преступников.

Но тогда, вскоре после увольнения, затаив обиду, он подал на имя полицмейстера Лазарева докладную записку с указанием должностных преступлений тех самых своих сослуживцев. Главными обвинениями были мздоимство и, как сейчас сказали бы, «крышевание» местного бизнеса.

Полицмейстер ознакомился с запиской и пришел в ужас, поспешив передать ее выше, самому наказному атаману ОВД. Особенно вдохновило полицмейстера, годовой должностной оклад которого едва дотягивал до 2 тысяч рублей, что его подчиненный, пристав 2-го участка Николай Пушкарев, при окладе в 1,7 тысячи рублей в год положил на свой банковский счет 10 тысяч рублей. Это уже была наглость даже по меркам знаменитых «ростовских понтов».

Атаман, генерал от кавалерии, князь Николай Святополк-Мирский был храбрым рубакой и подобной позорящей мундир мерзости терпеть не стал. Тем более от малознакомых ему полицейских чинов. 9 января 1893 года он распорядился дать ход следствию, которое не в пример нынешним заняло лишь два месяца.

Интересно, что в качестве дознавателя из Новочеркасска прибыл бывший ростовский полицмейстер Семен Сербинов, лучше, чем кто-либо другой, знавший своих бывших подчиненных. Он констатировал, что «в доносе Англиченкова много правды», а «ростовская полиция фактически была на содержании» у местных торговцев.

Судебный процесс, который также длился рекордные три дня, вылился в сплошной скандал. На скамье подсудимых еле нашлось место: бок о бок разместились бывшие приставы 2-го и 3-го участков — 42-летний Николай Пушкарев и 53-летний есаул Василий Зайцев, помощники приставов — 44-летний Павел Дмитриев, 47-летний Василий Попов и 41-летний Василий Минаев, городовые — 26-летний казак из станицы Черкасской Андрей Крылов, 20-летний мещанин города Изюма Владимир Ломакин и 55-летний унтер-офицер Макар Поздняков.

Выяснилось, что полиция торговала подложными справками (такса — 1 тысяча рублей) для иногородних еврейских купцов о наличии в городе недвижимого имущества. По ним они могли годами жить в местных гостиницах (как купец 2-й гильдии из Одессы Вениамин Равенской), имея тут постоянные номера. Согласно представленной Сербиновым суду справке, из 1055 выданных евреям свидетельств на разрешение жить в Ростове 38 оказались подложными.

Англиченков поведал суду, что последние четыре года центральные 2-й и 3-й участки полиции превратились, по сути, в централизованную «крышу» для легального и полулегального бизнеса. Поборы с трактирщиков, содержателей гостиниц, публичных домов и кабаков были поставлены на поток. Трактирщики Иван Мартынов, Алексей Дороговец, Зуся Матусевич, Прокофий Шурыгин и другие заявили, что Пушкарев требовал с них по 100 рублей в месяц «добровольного взносу», иначе составлял по два протокола в месяц за мнимые нарушения, угрожая отобрать патент на право торговли.

Частенько подгулявшие городовые во главе с приставом вваливались в кабак, требуя дармового угощения для «честной кумпании», играли на бильярде, кутили бесплатно.

С другой стороны, «крыша» для гостиницы «Париж», которую содержали купец Николай Волов и его жена Сарра (впоследствии Николай открыл ряд борделей вместе с братьями Меером и Копелем Воловыми), была вполне надежная. Ибо супруги, платя Пушкареву мзду 1200 рублей в год, за короткий срок разбогатели на 5600 рублей. Портной Петровский под опекой полиции спокойно перешивал для продажи ворованные вещи, трактирщик Борзенко содержал меблированные комнаты, в которых открыто работал нелегальный публичный дом.

На 3-м участке практически все расположенные там бордели работали на полицию, платя мзду по 20–25 рублей первого числа каждого месяца.

Причем южная сторона Тургеневской, местной улицы красных фонарей, находилась в ведении помощника пристава Минаева, северная — в ведении Попова. В расходных книгах борделей значилось: пристав — 10 рублей, помощник — 5, околоточный — 3. При возникающих в домах терпимости конфликтах — 100–200 рублей.

Полиция также брала по 6 рублей с каждой поступавшей в бордели проститутки. Содержатели домов терпимости, Антон Николаев, Иосиф Козлов, Василий Скреба, Бася Иозелевич, Бася Островская, Пешкос Могилевский, Пелагея Кучмистрова, Петр Малахотко, Евдокия Скоробогатькова, Гецель Вайнер, Анна Раковская, Евстафий Николао, Аксинья Григоренкова, Абрам Шполь, Александра Сарочан, Александр Кримберг и др., в один голос жаловались на полицейский беспредел. Кроме того, приставы лично курировали продажу пива в борделях (по запредельной цене в 50 копеек за бутылку) и водки.

Опять же, полицейские не звери какие-нибудь. Когда в 1892 году бандерша Матрена Богданова заболела холерой, ее публичный дом не был отправлен на карантин — пристав распорядился закрыть глаза на моровое поветрие на подведомственной территории. Иначе это поставило бы крест на ее бизнесе и его доходах. Более того, городовые ходили вместе с «мадам» возвращать в бордель пытавшихся сбежать оттуда девушек. Деньги не пахли.

Интересно, что сами подсудимые поборов не отрицали (мудрый Англиченков, готовя процесс, сажал свидетелей за ширму, пока допрашивал жертву, полагавшую, что они беседуют один на один), но на голубом глазу уверяли, что люди отдавали им деньги добровольно, по подписным листам. Исключительно «на голодающих» или на «благотворительные спектакли». У помощника пристава Минаева за счет этих «спектаклей» состояние за несколько лет выросло на 10 тысяч рублей (хотя он утверждал, что деньги почему-то тайно получены им в наследство от умирающей тещи, аж 7 тысяч рублев).

При этом адвокат Пушкарева, помощник присяжного поверенного Лев Волкенштейн (приятель Антона Чехова еще по таганрогской гимназии), пытаясь скомпрометировать перед судом главного свидетеля, заявлял, что, дескать, сам Англиченков обвинялся в 22 должностных преступлениях по припискам евреев, а полицейских — оговорил.

Обозреватель «Приазовского края» Наум Розенштейн (бывший главный редактор обанкротившихся «Ростовских-на-Дону известий»), писавший под псевдонимом Пикквик и прекрасно знавший нравы господ приставов, заметил: «Никаких таких страшных злоупотреблений процессом бывших чинов ростовской полиции не обнаружено. Были, конечно, грешки, но, вообще говоря, нельзя не согласиться с мнением защитника г. Пушкарева, что предубеждение общества против полиции составляет одно из наследий доброго старого времени».

То есть, по мысли репортера, само общество виновато в том, что господа полицейские, не имея надежного легального дохода, ведут себя не лучше ростовских мазуриков.

Заметим, что пристав Пушкарев никогда не царствовал лежа на боку. На его счету числилось не одно задержание опасных преступников.

В декабре 1891 года он лично брал известного налетчика — 25-летнего запасного рядового Семена Литвинова, совершившего ряд ограблений в Ростове, убийства и грабежи в Кубанской области, а также вооруженные нападения в Новочеркасске — на дом вдовы войскового старшины Екатерины Поляковой и квартиру вдовы полковника Елизаветы Грековой, в ходе которого был ранен выстрелом в голову дворник Бураков. Пушкарев взял его с фальшивыми документами на имя Федора Кузнецова и не успокоился, пока коридорный ростовской гостиницы «Венеция» не опознал в нем Литвинова.

В том же году пристав задержал беглого стрельца савотейного Николая Вракова, который в Таганроге порешил топором владельца местного чугунолитейного завода, 80-летнего Ивана Елисеева, и его 40-летнюю прислугу. Интересно, что Пушкарев долго следил за незнакомцем, тщательно искавшим номер газеты «Приазовский край» за 9 июня 1891 года, в котором как раз и была опубликована заметка об убийстве. Потом взял его и обнаружил вещи убитых, которые тот собирался снести в ломбард.

Так что подсудимый лихоимец все же знал толк в своем деле. Хоть и не пренебрегал опытом и своих «подопечных».

Тот же «Приазовский край» возмущался: «Мыслимо ли, в самом деле, ждать от какого-нибудь помощника пристава или околоточного надзирателя геройской праведности, если известно, что они получают содержания всего 60 или 40 рублей в месяц? На такие средства и в таком городе, как Ростов, где жизнь отличается страшной дороговизной, где за 40 рублей в месяц и мало-мальски сносной квартиры не найдешь, да еще человеку, как это часто случается, обремененному семьей и взрослыми детьми, которых учить и воспитывать нужно, — конечно, далеко не уедешь».

Через год после ростовского процесса уже полицмейстер Ейска (город входил в Ростовский округ) есаул Павел Бабичев угодил под суд за то, что обложил нищих специальным налогом за право просить милостыню на местном базаре. Ему же вменяли в вину наращивание штатов местной полиции за счет «мертвых душ» и присвоение этих денег себе на протяжении многих лет (по 16 рублей в месяц с одного), освобождение за мзду из тюрьмы двух арестантов и прочую мелочовку.

А в самой дорогой гостинице Таганрога застрелился старший околоточный надзиратель 2-го участка Яков Поляков. Оставил предсмертную записку: «Фить! Кончал базар. Надоело. Сам подл, а люди еще подлее и вреднее».

Нельзя сказать, чтобы с коррупцией в полиции не пытались бороться. Это делало и губернское начальство, и высшие полицейские чины, и пресса. Даже выпускались строгие циркуляры о необходимости вежливого обращения с публикой. Провинившихся увольняли за задержание приличных женщин под видом проституток, за побои граждан. В декабре 1903 года были отданы под суд известный пристав Дмитрий Склауни и его помощник Старыгин за пытки и выбивание фальшивых признательных показаний из задержанных Ивана Лаврухина и Ивана Полтораусова. Склауни удалось отделаться нелегким испугом: его сместили с должности пристава, сделав брандмейстером Нахичевани (полиция тогда отвечала и за пожарную безопасность города). Однако потрясение было настолько тяжелым, что экс-пристав вскоре умер от разрыва сердца.

Заметим, Склауни тоже не был прирожденным «оборотнем в аксельбантах». В декабре 1893 года он раскрыл зверское убийство в Луганске семьи главы изюмского окружного суда Арцимовича. Убийц, ростовских налетчиков Козеева, Пирожкова и Полуляхина, он лично брал в бильярдной местной гостиницы, рискуя жизнью. В ходе процесса в зале суда, кстати, сын погибшего судьи пытался расстрелять обвиняемых из револьвера, но промазал. Конвойный, не зная, кто это, чуть не убил мстителя ударом приклада по голове, спасая душегубов…

Городовых всячески честили в газетах, пропесочивали в МВД, устраивали выволочки у градоначальника, но толку от этого было мало.

Пренебрежительное отношение к полиции самих земских властей делало службу в ней непрестижной, а что еще хуже, неблагодарной. Посему служивые платили обывателям тем же.

Постепенно ржавчина коррупции разъедала полицейские ряды до самого верха. И если в 1894 году на скамье подсудимых оказались, по сути, вторые лица, то уже в начале XX века речь зашла и о первых.

Понятно, что гоголевский городничий не плод писательской фантазии. В России, почитай, в каждом городе торчали ослиные уши Сквозник-Дмухановского. Но Ростов просто притягивал всякого рода проходимцев, что в рубище босяка, что в сюртучной паре купчины, что в мундире блюстителя закона.

С января 1905 по ноябрь 1907 года (когда Ростов наконец получил собственное градоначальство) полицмейстером города был титулярный советник Антон Прокопович. Лавров борца с преступностью он, увы, не стяжал. Хотя справедливости ради стоит заметить, что руководить полицией ему пришлось в самые сложные годы Первой русской революции, еврейских погромов, баррикадных боев, стачек, анархии и политического беспредела. Более того, после знаменитого погрома 17–19 октября 1905 года, когда пострадавшие исчислялись несколькими сотнями, а ущерб — несколькими миллионами, Прокопович, чья полиция явила полную правоохранительную импотенцию, даже подал в отставку. Градоначальник Федор Коцебу отставку не принял (хотя сам же был смещен с должности по обвинению в бездействии при погроме), отправив полицмейстера разгребать погромные завалы и до конца испивать чашу позора.

В апреле 1907 года, сказавшись больным, Прокопович все же добился отставки «по состоянию здоровья», которое тем не менее позволило ему перебраться в столицу и устроиться чиновником особых поручений при Петербургском градоначальстве. Однако в ноябре 1914 года он был арестован в Пятигорске и выслан в Петроград по распоряжению следователя по особо важным делам Петербургского окружного суда Николая Машкевича. Бывшего ростовского полицмейстера привлекли к суду за лихоимство и мздоимство.

Второй по счету градоначальник, генерал-майор Даниил Драчевский (1905–1907), также в 1914 году угодил под суд за растрату 150 тысяч рублей из средств, выделенных на издание газеты «Ведомости Петроградского градоначальства». Выяснилось, что ему также платили мзду игорные дома Ростова. Но дело заволокитили, и оно так и не дошло до суда — грянула Февральская революция.

Опять же, в 1914 году, ставшем своеобразным «моментом коррупционной истины» для ростовских властей, под суд был отдан одиозный ростовский полицмейстер коллежский советник Сергей Балобанов (1908–1913).

Лихой полицмейстер из Нижнего Новгорода, которому за отчаянную храбрость покровительствовал сам премьер и министр внутренних дел Петр Столыпин, Балобанов лично участвовал в операциях по поимке опасных преступников и развил активную деятельность по отлову расплодившихся в годы революции налетчиков и бандитов. Однако вскоре ему это наскучило, и Балобанов смекнул, как в купеческом городе можно свою энергию использовать с максимальной выгодой. Он обложил податями владельцев кафешантанов, закрывая глаза на продление времени работы их заведений по ночам, когда они фактически превращались в откровенные притоны. Затем полицмейстер помог своей любовнице Марии Звездиной, жившей неподалеку от полицейского управления на Скобелевской улице, приобрести лавку в престижном месте, обязав торговцев закупать товар именно у нее. А потом уже пошло-поехало…

Выявились бесчинства Балобанова, как водится, случайно. 2 августа 1911 года пьяный казначей полицейского управления Ярошенко в кафешантане «Марс» прилюдно обозвал Балобанова взяточником. Об этом быстро донесли градоначальнику генерал-майору Ивану Зворыкину, который давно уже точил зуб на беспредельщика. Он решил, что пришло время остудить необузданный лихоимский пыл полицмейстера, и распорядился провести административное дознание.

На допросе отрезвевший Ярошенко заявил, что от управляющего «Марсом» Галактионова полицмейстер получил взятку в 100 рублей за выдачу разрешений на выпуск афиш и пользовался в кафе бесплатным угощением, что обходилось «Марсу» в 25–50 рублей каждый раз. Сам Галактионов на суде божился, что взяток не давал, а лишь делал полицмейстеру «50-процентную скидку на заказ в театральном буфете». В свою очередь раздосадованный полицмейстер утверждал, что разрешение на афиши давал не он, а… сам градоначальник.

Далее выяснилось, что у содержателя кафешантана «Буфф» Гершойга и его компаньона Бориславского в 1910 году Балобанов брал взятку в размере 1 тысячи рублей из сумм залога в обеспечение расчета с артистами. Испуганные Гершойг и Бориславский поклялись, что это была не взятка, а всего лишь «заем». Якобы полицмейстер просил 2 тысячи, а ему дали всего тысячу. Из которой тот якобы вернул целых 700 рублей, «вот те хрест святой». Административное дознание зашло в тупик.

Но Зворыкин все-таки взял реванш, хоть и спустя несколько лет. В конце марта 1914 года он достучался до министра внутренних дел Николая Маклакова, который, ознакомившись с делом, сделал вывод о необходимости отдать уже бывшего полицмейстера под суд по статье 372 Уложения о наказаниях («За лихоимство»). Сенат согласился и отправил дело в Новочеркасскую судебную палату.

Но, видимо, и с того света заступничество покойного Столыпина спасло мздоимца. Присяжные оправдали Балобанова.

Попал под суд и сменивший его на этом посту полицмейстер капитан Николай Иванов (1913–1917). Правда, не за ростовские, а за более ранние «подвиги» — в бытность его полицмейстером Владикавказа (до него там полицмейстером был Прокопович). Еще в 1909 году он был отдан под суд Тифлисской судебной палаты вместе со своим подчиненным Борисом Ливановым, по обвинению в незаконном изъятии лошади у легкового извозчика Игната Лопатникова под предлогом того, что та якобы краденая. Извозчик привел свидетелей, что купил ее за 100 рублей, однако полицейские попросту присвоили четвероногую себе.

Впрочем, в тот раз Иванов с Ливановым отделались легким испугом, вернув лошадь владельцу.

Перед самой Первой мировой войной разразился еще один показательный скандал. Выяснилось, что глава полиции Азова, пристав Афанасий Попов, которого все почитали грозой местного криминалитета, сам оказался главарем здешней разбойной шайки, которая грабила почты. Пристав же был для них не только «крышей», но и идеальным наводчиком.

Впрочем, нельзя сказать, что Ростов в коррупционном смысле был некоей белой вороной на идеально черном мундире отечественной полиции. В те же годы даже полицию Белокаменной сотрясали скандал за скандалом, связанные со злоупотреблением ответственных чинов своим положением. Так что пришлось назначить специальную ревизию во главе с сенатором Николаем Гариным. Она выявила многочисленные случаи лихоимства, поборов, сокрытия преступлений. Гарин обвинил начальника Московской сыскной полиции Дмитрия Моисеенко «в превышении власти, бездействии оной, растратах и присвоении казенных денег, взяточничестве, вымогательстве и целом ряде других преступлений». Параллельно Моисеенко при покровительстве градоначальника Москвы Анатолия Рейнбота фактически крышевал железнодорожное ведомство, где хищения исчислялись суммами порядка 11 миллионов рублей. В итоге Рейнбот и большинство высших чинов полиции лишились своих мест и угодили под суд.

Понятно, что, когда у тебя в городе чуть ли не все руководство полиции сплошь состоит из воров и взяточников, трудно ожидать эффективной работы от структуры, призванной с этими самыми ворами и взяточниками бороться. Поэтому и образовался замкнутый круг: с одной стороны, земские власти полицию ни в грош не ставили из-за ее низкого авторитета, а с другой — понимая жадность земщины, скупившейся на официальное содержание полиции, она, пользуясь своей властью, предпочитала обеспечивать себе существование, а то и благосостояние методами неофициальными.

В результате ситуация вышла из-под контроля, и уже к концу XIX века сдерживать разгул городской преступности стало попросту невозможно.

В Одессе, кстати, тоже бойко шел процесс сращивания полиции и криминала. К примеру, выходец из дворянской семьи Александр Козачинский учился в 5-й классической мужской гимназии с будущим «отцом» Остапа Бендера Евгением Катаевым и стоял в футбольных воротах в местной команде «Черное море». В начале 1920-х годов он работал инспектором уголовного розыска и даже раскрыл дело известного налетчика Бенгальского.

Однако вскоре он делает резкий поворот в судьбе — сам сколачивает банду, в которую входят немцы-колонисты и бывшие белогвардейцы, занимается грабежами и разбойными нападениями на заготовительные конторы. В одной из перестрелок с милицией нос к носу сталкивается со своим гимназическим другом Женей Катаевым, служившим в Одесском уголовном розыске, которому и сдается.

Удивительное дело, но известного в окрестностях Одессы налетчика не расстреливают, как в начале 1920-х это делали сплошь и рядом, не утруждая себя дознаниями и доказательствами, а дают детскую «трешку», а в 1925 году даже амнистируют. После чего старый приятель Катаев перетаскивает его в Белокаменную, где экс-грабитель Козачинский и пишет свою культовую повесть «Зеленый фургон».

Блатная кузня

«Масть вашу так»

К концу XIX века на юге России вообще и в Ростове в частности во многом уже сложилась устойчивая уголовная среда со своей иерархией, специализацией и этическими нормами. Из спорадических ватаг и шаек, обитающих незнамо где, выходящих «торговать» где повезет и разбегавшихся после дувана, разного звания люди теперь сколачивались в «хоровод» по профессиональному признаку и селились в более удобных для своей деятельности местах. Как правило, на тогдашних окраинах Ростова — в слободках и «нахальных» хуторках.

По мере того как дороги в регионе становились все более безопасными, большая часть разбойного элемента перекочевывала в города. Там было гораздо спокойнее и комфортнее в зимнее время года, чем в пещерах, каменоломнях, шалашах и донских плавнях. «Большая дорога» при свободном обращении огнестрельного оружия в стране всегда таила в себе опасность для самих нападавших — подавляющее большинство путешественников, зная местных «шалунов», передвигались или под попутным конвоем, или при оружии. Схлопотать же шальную пулю за непредсказуемый «слам» никому не улыбалось. К тому же укрыться в степи при возможной погоне крайне сложно. Да и пришибут запросто проезжие казаки, которые вообще без оружия из куреня ни ногой.

В городе же добычу можно было выбирать по своему вкусу, легче затеряться в толпе и уличных теснинах, отсидеться на «нахаловках». И ищи потом ветра в ростовских переулках.

Уход разбойных ватаг «с большой дороги» в последней четверти XIX века привел к их трансформации в городские шайки профессиональных преступников. Теперь их оружием были не кистень-гасило и топор, а револьвер и нож, лом-фомка и коловорот-вертун.

Оседлые варнаки и урки уже не кидались очертя голову штурмовать зажиточный дом, дабы не скипидариться (рисковать), а предпочитали использовать разведку — подводчика. Хороший подводчик в блатном мире стоил выше любого удачливого вора. А для этого уже приходилось прибегать к известной конспирации — подводчика знал лично только сам маз и никогда его не сдавал. Даже держал в тайне от своих приближенных.

Подводчики давали мазу «наколку» на перспективную добычу, оговаривая свою долю и алиби. Маз обеспечивал им прикрытие, защиту и справедливое вознаграждение в расчете на следующие операции.

Мазы в городских условиях теперь не только выполняли роль походного атамана, но и замыкали на себя все ключевые аспекты деятельности шайки (разведку, вооружение, места обитания, успешные акции, сбыт награбленного, поддержку в случае ареста). В связи с этим их значение в городе неизмеримо выросло по сравнению с полевыми условиями. В Ростове мазы-атаманы получали авторитетный статус «богов», приравниваемый к каторжному званию «иванoв» (именно так, с ударением на третьем слоге, на каторге в XIX веке обозначалась высшая каста в иерархии урок — иваны́). А вместе с абсорбцией тюремных нравов и законов, принесенных на Дон теми, кто побывал в местах сильно отдаленных, по тем же каторжным неписаным законам, городская преступная среда также начала вычленять в своих рядах «масти честных бродяг» — своего рода уркаганскую табель о рангах.

На ее верхушке располагались лидеры так называемой черной масти — иваны́, всеми правдами и неправдами просочившиеся на благодатный Дон после отсидки или побега. Именно от них пошли «иваны, не помнящие родства», для которых Ростов был папой, а Одесса — мамой.

Журналист Влас Дорошевич описывал сахалинских ивано́в как «зло, язву и бич нашей каторги, ее деспотов, ее тиранов». Они несли основную часть наказаний в заключении (плети, розги, кандалы), но именно это и делало их особыми каторжными авторитетами («терпели за опчество», «съели миноги»), наделяя неформальной властью среди обычной шпанки.

«„Иваны“, эти аристократы страдания, родились под свист плетей и розог. Вместе с ними они и умрут», — писал Дорошевич.

Далеко не всегда они умирали и страдали. Найдя путь на свободу, иваны́ превращались в заслуженных мазов, как бы по праву каторжного авторитета возглавлявших мазуриков на местах. На воле воровская массовка, в свое время «не вкусившая миног» (не поротая) и не «прогулявшаяся за Бугры» (не побывавшая на каторге за Уралом), отдавала должное авторитету драных спин и рваных ноздрей, их лихости, бесшабашности, удали, жестокости. И в большинстве случаев не возражала против заслуженного лидерства-атаманства этих людей. Обладая необходимым каторжным опытом и варнацкими навыками, они добавляли юной ростовской урле (воровскому сообществу) солидности и целеустремленности. Терять им, бегунам савотейным, было нечего, зато обретали иваны́ на воле собственное войско и своеобразное государство, законы для которого сами импортировали из тюремной «конституции».

Став в Ростове «богами», они определяли, какой «клей» (воровское дело) будет клевым, какая «сара вячет» (добыча предстоит), какой «слам» или «мотю» (долю добычи) получит каждый участвующий в «клее» уркаган или шпандрик.

Кроме того, в «божественные» обязанности входило определение нужного «крючка» (полицейского письмоводителя), «кармана» (квартального надзирателя) или даже «клюя» (следственного пристава), которому необходимо было дать «отначку» для выкупа «облопавшегося» мазурика. На эти цели выделялась известная доля добытого босяцкого слама. Старую добрую коррупцию изобрели отнюдь не сегодня.

Слово «богов» было законом для их хороводников и уж тем более для рядовой шпаны. Для поддержания престижа они зачастую лично ходили на «клей» и периодически обязаны были доказывать свой высокий статус, в зависимости от профильной специализации шайки. В ряде случаев они либо лично наказывали провинившихся подчиненных, либо поручали это кому-то из приближенных урок.

К «черной масти» причислялись каторжные «храпы» — боевой отряд «богов», его основные исполнители, рядовые урки и мазурики. В неволе они решали вопросы с «шерстью» (конвоирами), качанием прав «пассажиров» (заключенных), реализации затеянных ивана́ми бунтов, добыче денег и съестного, наказанию виновных и упорствующих. На воле бывшие «храпы» превращались в обычных жульманов, блатарей, жиганов и «честных бродяг», искавших возможность удачным делом доказать свою преданность выбранному «богу» и войти в хоровод. Как раз на их долю доставалась самая грязная и опасная работа.

Однако и будущий слам был гораздо выше, чем у простой шпаны-жмурок.

Последние также относились к «черным», но особым уважением в преступном мире не пользовались. Ибо далеко не все из них отдали долг цинтовке на дядиной даче (отсидке в тюрьме) и проявили свои лидерские качества в воровской среде. Кроме того, во время «клея» они стояли на стреме и в случае опасности подавали сигнал «зэкс» (по-немецки и на идише — «шесть») или просто говорили «шестой», то есть опасность (писатель Александр Куприн в очерке «Вор», описывая в 1895 году преступный мир Киева, называет эту категорию шпаны бугайщиками). Что впоследствии преобразовалось в должность шестерки — стоящих на страже, с последующим искаженным восприятием в обывательском языке.

Для «богов» они были мелкими сявками, оребурками, для полиции — «босой командой», для обывателей — приблатненными «демонами», особой угрозы не представляющими. На каторге они были шпанкой, на воле — шпаной, промышлявшей мелким хулиганством.

Григорий Чалхушьян отмечал: «До проведения сюда железных дорог, всех этих оборванцев было мало, с 70-х же годов они свивают здесь себе твердое гнездо. Ростову надо было считаться с этим вопросом, но он относился к этому индифферентно, под носом у него вырастали Бессовестная и Нахаловка, и он довольствовался полумерами, и то принятыми не вовремя да и далеко не умело».

К концу XIX века именно «черная» шпана, которая обзавелась относительной организацией и авторитетными лидерами, стала самой многочисленной силой в преступном мире Ростова.

По данным отца Лазаря Крещановского, в 1857 году на ростовской «дядиной даче» (в остроге) чалились 1614 преступников, из которых «за Бугры» сослано 211, остальные — в арестантские роты. На втором месте по уровню преступности в тогдашней Екатеринославской губернии (куда входил Ростов) был будущий махновский Александровск (ныне Запорожье), откуда ушло в Сибирь лишь 49 колодников.

Зато уже по состоянию на 1885 год только через три участка мировых судей Ростова прошло свыше 4 тысяч мужчин и женщин, обвиняемых по уголовным статьям Уложения о наказаниях Российской империи. Причем тут не учитывались дела, рассматриваемые в отношении ростовцев Таганрогской судебной палатой о тяжких, государственных и должностных преступлениях. Для города с населением порядка 45–50 тысяч душ каждый десятый под судом — это запредельная цифра.

Приблатненными за решеткой были и «мастаки» (карточные шулеры), на воле у которых работы было хоть отбавляй, и «асмодеи», или «бабаи», — тюремные ростовщики, имевшие неформальные контакты с конвоирами, умевшие дать «курицу» или «барашка в бумажке» (взятку) надзирателю и достававшие для каторги все необходимое — от еды до женщин. Сами они к ворам не относились, но без них жизнь «за Буграми» была немыслима, поэтому они и пользовались определенными привилегиями среди шпаны.

И те и другие в заключении обрастали барахлом и деньгами, вполне вольготно чувствуя себя и в каторжных условиях.

Выйдя на волю, первые становились стирошниками, или накольщиками, — шулерами, обыгрывающими в стиры-карты непосвященных «пассажиров» или пижонов, и были завсегдатаями игорных клубов. Вторые, обладая материальными ресурсами, как правило, шли в «мешки» (барышники, отсюда и известный термин «барыги») или блатер-каины — скупщики краденого. На Богатяновке, Нахаловке, в Нахичевани они обзаводились «пчельниками» (трактирами), крепкими домами, хозяйством, превращая их в целые магазины для перепродажи краденого, а то и держали хазы для прятавшихся от полиции жульманов.

«Синей мастью» в заключении считались обычные мужики (мудаки на каторжном жаргоне), угодившие за решетку главным образом случайно, за бытовые преступления и пьяные дебоши. В редких случаях попадание в уркаганскую среду резко влияло на их психологию, и из отчаявшихся «синих» выходили забубенные головы, настоящие блатари. Но, как правило, это была забитая ивана́ми и храпами масса, задавленная личным горем и переменами в судьбе. Она несла основную нагрузку на каторжных работах и регулярно подвергалась грабежам со стороны «честных бродяг».

Впрочем, многолетнее существование в арестантских ротах или на забайкальских рудниках мало кого украшало. «Синим» светил обратный путь или в босяки, или в нищие, или в ссыльнопоселенцы. А поскольку крестьян из Центральных губерний проживание в далекой и непривычной ссыльной Сибири совершенно не прельщало, то многие из них следовали по проторенной дорожке стрельцов саватейных — на Дон. Пополняя собой ряды жителей «нахальных» хуторков с их специфическими занятиями и изворотливыми попытками выжить в большом и богатом городе.

К «серой масти» причислялись опустившиеся осужденные, переставшие следить за своим внешним видом «чуханы», кепские дундулуки, как их презрительно называли в Ростове, и супники, или маргаритки (пассивные гомосексуалисты). Это наиболее презираемая масть, до революции еще не ставшая неприкасаемой, но законтачиться с представителями которой избегали даже мужики. На царской каторге все кандальники носили серые халаты, но лишь настоящие изгои причислялись к «серым».

Воля и неволя для них мало чем отличались. На свободе они просто не могли интегрироваться в нормальное существование, составляя основу пресловутой нищебродской «золотой роты».

Интересно, что в Ростове «серыми» в конце XIX века именовались отнюдь не изгои — в Нахичевани так величали себя отчаянные — вентерюшники (налетчики), не подозревавшие о существовании столь малопочтенной касты в местах достаточно отдаленных.

«Красную» же масть составляли активно сотрудничавшие с тюремными властями осужденные. В XIX веке это были десятники-„бугры“, старосты-„шишки“, кашевары-„крохоборы“, хлебопеки-„кусочники“ и пр. Из них в 40-е годы XX века вышли ссученные воры, ставшие причиной кровавых сучьих войн в советских зонах.

На рубеже веков отмечалась еще и промежуточная масть, к которой впоследствии принято стало бессистемно причислять всю отечественную преступность, — блатные.

Тот же Александр Куприн отмечал: «Промежуточную ступень между ворами и обыкновенными людьми составляют „блатные“, то есть пособники, покровители или просто только глядящие сквозь пальцы люди всяких чинов и званий. Сюда относятся: разного рода пристанодержатели, дворники, прислуга, хозяева ночлежных домов и грязных портерных».

Интересно, что и Василий Трахтенберг («Блатная музыка», 1908), и глава Московской сыскной полиции Василий Лебедев («Справочный указатель для чинов полиции», 1903) определяют термин «блат», как «всякое преступление, какого бы рода оно ни было, как то: кража, убийство, мошенничество, грабеж, контрабандный промысел, тайное винокурение, производство и сбыт фальшивых денег и т. д.», выводя его либо от немецкого «Blatt» — лист («открытый лист», сопровождающий арестанта, в котором вписано совершенное им преступление), либо от еврейского «blat» — доверенный, согласный на что-либо.

То есть изначально блатными считались лица или напрямую участвующие в совершении преступления, или каким-либо образом задействованные в его результатах (соучастие, укрывательство, сбыт слама и пр.). Впоследствии этот термин перешел исключительно в уголовную среду, а блатных начала XX века уже в СССР начали величать просто приблатненными.

«Дядина дача»

До того, как загреметь «за Бугры», попав в нежные объятия ивано́в и храпов, ростовский мазурик должен был еще пройти чистилище местным острогом. Или, как говорили на байковом языке, ему предстояло попасть «к дяде на поруки» или на «дядину дачу». Ту самую, где небо в клеточку, а одежда в полосочку.

В различных исторических и литературных исследованиях допущено достаточно много неточностей относительно первых ростовских «тюремных замков», из-за чего их часто валят в одну кучу, водружая вокруг острогов один миф нелепее другого. Попробуем внести ясность.

Первые известные узники крепости св. Димитрия Ростовского могли обитать только на гарнизонной гауптвахте. Ибо на первых известных планах города никаких «тюремных замков» при наличии действующей крепости еще не существовало. Они и не нужны были за скудостью населения.

Именно с гауптвахтой связано широко разошедшееся в народе выражение «взять на цугундер» (на расправу). На дворе перед гауптвахтой устраивали показательные порки провинившихся служивых, которых по немецкой традиции приговаривали к «zu hundert», то есть к сотне ударов батогами. Со временем цугундер стал ассоциироваться уже не с самим наказанием, а с «дядиной дачей».

В феврале 1774 года узниками ростовской гауптвахты были Есауловской станицы казачка Софья Дмитриевна Пугачева, урожденная Недюжева, со своими чадами — 10-летним Трофимом, 6-летней Аграфеной и 3-летней Христиной. Соответственно жена и дети разбойного «царя Петра Федоровича», бесчинствующего в Поволжье. Перед тем как отправить оную в Казань для опознания самозванца ее доставили из станицы Зимовейской и допрашивали в Димитриевской крепости. Здесь же подвергся допросу и старший брат Пугачева Дементий, воевавший на тот момент на турецком фронте. Однако Тайная экспедиция установила, что Дементий «с Пугачевым ни малейшего в действиях его участия не имел и служил во время турецкой войны порядочно, с должною верностью». Дементий был освобожден и возвращен назад, но с тем, «чтобы его впредь в войске Пугачевым не называть, а именовать Дементием Ивановым… Ему же, Иванову, за доброе его поведение и верную службу выдано в награждение сто рублей».

Эти узники пребывали под «словом и делом государевым», поэтому охраняться должны были чрезвычайно, «состоять под крепким караулом». Стало быть, внутри крепостных казематов.

Одна из бесчисленных ростовских легенд гласит, что острог на месте нынешнего СИЗО-1, знаменитой Богатяновской тюрьмы, возник не позднее сентября 1786 года. Якобы он был построен чуть ли не как одно из первых каменных зданий в городе в виде буквы «Е», в честь государыни Екатерины Великой.

Красиво, но, увы, неправдоподобно. Если смотреть сверху на нынешний ростовский централ, то действительно видно, что внутреннее строение его напоминает букву «Е», но дело в том, что тюремный замок еще до революции неоднократно перестраивался, разрастаясь новыми корпусами и обретая дополнительные площади. Вполне возможно, что палочка к «Е» как раз и возникла в результате этих девелоперских пертурбаций, но уже значительно позднее отошествия матушки Екатерины в мир иной. Лет так на сто. Так что связывать зарешетчатую архитектуру с последней женщиной на российском троне не приходится. К тому же, пока крепость св. Димитрия не была упразднена в 1835 году, на ее северном фасе располагались полубастионы Черкасский и Азовский, редан Богатый, редуты Оксайский и Темерницкий, батареи Донская и Водяная. Как раз там, где ныне украшают донскую столицу тюремные корпуса Богатяновкого централа. А стало быть, возводить что-либо в зоне поражения крепостных батарей в конце XVIII века было совершенно немыслимо.

На плане Ростова и его окрестностей 1781 и 1811 годов крепость значительно удалена как от форштадтов будущей донской столицы, так и от Нахичевани. Так что никакого каменного строения на месте нынешней тюрьмы до самой середины XIX века не существовало. Этого не позволили бы военные власти.

Но совсем без острога Ростов оставаться не мог, пусть в нем и обитало чуть более десятка тысяч душ. И порубежье рядом, и разбойным людом окрестности не обижены.

Стало быть, пусть даже захолустному городишке нужны были и «съезжие дома полицейских частей», куда свозили всех задержанных, будь то гулящие, попрошайки или душегубцы. И кордегардия полицейского управления, куда помещались арестованные за конкретные преступления против личности и собственности. И арестные дома и остроги для осужденных.

Известно, что до середины XIX века нынешний Братский спуск к Дону назывался Староострожным. То есть первый ростовский острог располагался как раз на месте нынешней трансформаторной подстанции хлебозавода № 1, а никак не у крепостных стен. Туда сдавали «дяде на поруки» первых донских мазуриков.

Через этот острог проходили люди, которых впоследствии определяли в арестантские роты (бродяги, лица, приговоренные к ссылке за незначительные преступления, не поротые палачом и неклейменые, а также лица привилегированных сословий, совершившие тяжкие проступки).

Иные прочие, кому судьба выпадала «есть миноги» (быть приговоренным к телесным наказаниям), предпочитали в складчину сбрасываться на палача-«кирюшку», дабы «драл не так люто». Палач ведь тоже человек, ему как-то жить надо, и варнацкая лепта профосу-исполнителю в самый раз. На «кирюшкиной кобыле» умелец может либо ловким ударом кнутовища кости человеку переломать, доведя его до «амбы» (смерти), либо огладить так ласково, что тот без посторонней помощи поднимется да еще поясной поклон «кирюшке» отвесит.

Так что один из первых тюремных общаков предназначался как раз палачу.

В середине века, когда стало очевидно, что старая «дядина дача» с наплывом «племянников» уже не справляется, встал вопрос о строительстве тюремного замка на месте нынешнего централа (по одной из версий, на месте крепостной гауптвахты). Благо от ликвидированной крепости уже остались рожки да ножки. Даже многотонные крепостные ворота стащили местные лиходеи.

А на Староострожном спуске купец Смирнов построил бани, не исключено, что аккурат на месте самого экс-острога, отчего спуск сменил имя на Смирновский. Братским он стал уже в 1879 году.

В конце 50-х — начале 60-х годов XIX века из-за наплыва освобожденных крестьян из Центральных губерний на юге наблюдался вполне предсказуемый рост криминальной активности. В связи с чем тюремное строительство развернулось по всей Области войска Донского в ее окружных центрах. Были построены тюремные замки в станицах Константиновская, Каменская, Усть-Медведицкая, Нижне-Чирская, Урюпинская и Донецкая, а также Войсковой острог — Новочеркасский тюремный замок.

Ростов также был центром округа. Так что, вероятнее всего, что именно тогда и было возведено первое здание ростовской тюрьмы, площадь перед ним получила название Острожной, а ведущий к площади переулок — Острожного (ныне Университетский).

Именно в июле 1858 года глава тайной полиции Екатеринославской губернии корпуса жандармов генерал-майор Михаил Рындин 2-й доносил о том, что в ростовском остроге «постоянно бывает 400 разных преступников».

Но и тогда обитатели новой «дядиной дачи» не могли наслаждаться буквой «Е».

В «Памятной книге Екатеринославской губернии за 1864 год» указано: «Затрат нет. Нанимается у частного лица. Строится новый каменный замок на 200 человек».

То есть старый замок уже не мог вместить всех постояльцев — срочно требовалось новое здание и средства на его содержание.

В 1867 году городская управа выделила 301 рубль 25,5 копейки на содержание смотрителя и двух надзирателей тюремного замка. То есть оплачивалась работа всего трех человек на 400 сидельцев.

Немудрено, что побеги из острога происходили регулярно. Местная пресса сообщала лишь о наиболее экстравагантных из них.

Газета «Вестник городской думы» от 2 октября 1866 года сообщала: «27 сентября, во вторник, в тюремном замке открыт подкоп, сделанный весьма искусно арестантами. В ретирадном месте подвального этажа вынуто ими 2 доски в полу, которые закладывались очень плотно, так, что заметить что-либо было весьма трудно. Под этими досками прорыта яма прямо вниз, и затем из нее идет галерея. Галерея эта проходит под фундаментом здания и под наружной стеной, окружающей тюремный замок. Длина ее 14 аршин, за стеною она выходит наружу. Когда свежая земля в ретирадном месте возбудила подозрение, отысканы были подъемные доски и сняты, и обнаружена яма, в ней лопата и рубашка, в которой, по всей вероятности, выносилась земля и высыпалась в ретирадное место. Смотритель послал в галерею солдата и приказал ему подавать голос. Когда голос этот услышан был за наружной стеною, то унтер-офицер ударил ногою и земля вдруг провалилась, образовав отверстие в 3/4 аршина. Оставался над галереей слой земли не толще 4 вершков, оставленный, как видно, для прикрытия выхода. При первом туманном утре, как например в среду, вероятно, арестанты бежали бы».

В ноябре 1906 года в ростовской тюрьме шестеро осужденных каторжан, выскочив в коридор, обезоружили надзирателя, сделали из тюремной мебели лестницу, а из одеял — веревки, перелезли через стену и бросились бежать. Выстрелами военного караула один из них был убит. Другие беглецы, благодаря густому туману, скрылись.

Рост числа побегов был прямо пропорционален росту в Ростове числа тяжких преступлений и увеличению количества лиц, осужденных на каторжные работы. А то и на казни, отчего терять уркаганам было уже нечего.

«Дядину дачу» перестраивали, увеличивая персонал. К 1870-м годам персонал увеличили до семи, а к началу Первой мировой войны, после очередной реконструкции, когда первыми появились так называемые левый и правый глаголи (помещения в виде старославянской буквы «Г»), а затем, вероятно, трехэтажное здание и пристройка в виде средней палочки к «Е», — насчитывалось уже 13 человек. Что также было крайне мало, ибо, по нормам Главного тюремного управления империи, полагалось иметь одного надзирателя на 13,7 арестанта.

Тогда же острог стал именоваться Центральной тюрьмой (Ростовским централом), и в нем, по проекту городского архитектора Николая Соколова, отстроили Сергиевскую церковь, ктитором которой стал известный купец Федор Дутиков. Тоже негоциант, не чуждавшийся мазуриков. Именно в его бане на Большом проспекте частенько собирались налетчики для раздуванивания слама (дележа добычи). Хотя, безусловно, его степенство в барыгах не значился — просто честно и добросовестно мыл почтенную публику.

На Острожной же площади даже в пореформенный период периодически практиковали официальные казни. В том же 1866 году там казнили участников шайки, совершившей годом ранее нападение на имение помещиков Андреевых и убившей старого хозяина. Во исполнение конфирмации командующего войсками Одесского военного округа, при огромном стечении народа были расстреляны главари шайки Иван Грабенко и стрелец савотейный Гаврюшка Власенко-Басенко. Остальных пятерых налетчиков, приговоренных к лишению прав состояния и ссылке в каторжные работы, посадили на телегу и провезли по Ростову с деревянными табличками «Грабитель» на груди.

По данным тюремного ведомства, в 1900 году в ростовской тюрьме «цинтовались» (отбывали наказание) около тысячи заключенных. Из них 670 человек отбывали наказание за кражи, 117 — за кражи со взломом, 63 — укрывательство краж, 32 — прошение милостыни, 20 — конокрадство, 18 — разбой, 15 — изнасилование и растление, 14 — нанесение тяжких телесных повреждений, 13 — покушение на грабеж, 12 — убийства, 10 — мошенничество, 7 — фальшивомонетничество.

Александр Маланкин в книге «В государевых тюрьмах» отмечал, что распорядок дня арестантов утверждался градоначальником и распределялся следующим образом: в 7 часов утра подъем, туалет, уборка постели, утренняя молитва. В 8.00 содержавшиеся в общих камерах переводились из ночных каморок в дневные помещения. Днем они не выпускались в помещения, предназначенные для содержания ночью. Затем шла утренняя поверка, выдача хлеба и кипятка. С 8.30 до 10.00 сидевшие в одиночных камерах выводились на прогулку во двор, с 10.00 до 12.00 им на смену выводились лица, содержавшиеся в общих камерах. На прогулку заключенные выходили по желанию. С 12.00 до 13.30 все обедали, затем отдыхали. С 14.00 до сумерек поочередно выводились на прогулку те, кто размещался в одиночных камерах. В 16.00 все получали кипяток для чая, затем до 19.00 осуществлялся прием писем, прошений и заявлений. В 19.00 все заключенные ужинали. В 20.00 производилась вечерняя поверка и все, кто находился в общих камерах, переводились в ночные каморки. В 21.00 назначался общий отбой.

Одиночные камеры полагалось освещать до 21.00 вечера. Управляющий Домом мог, однако, позволить заключенному пользоваться собственной лампой или свечой.

В баню (ванну) арестанты выводились в следующем порядке: мужчины по четвергам и пятницам с 13.00 до 17.00, женщины — по субботам с 15.00 до 18.00. По воскресеньям и в праздничные дни, а также накануне их проводились богослужения.

Содержание в чистоте носимой одежды и обуви, уборка постели, а для содержащихся в одиночной камере также и уборка этой камеры входили в обязанность каждого заключенного.

Заключенным запрещалось заниматься пением и музыкой и не разрешались всякого рода игры (в карты, кости, шашки и прочее), а также шум, крики, свист, громкие разговоры и вообще действия, нарушавшие спокойствие и благочиние.

От них требовалось во время заключения по возможности сохранять в своей наружности тот вид, который они имели при взятии под стражу. С этой целью носившим усы, бакенбарды и бороду не разрешалось стричь и брить их, а не носившим — отпускать.

За содержанием арестантов следило созданное императором Александром I Общество, попечительное о тюрьмах. Его комитеты снабжали арестантов пищей, одеждой, бельем, обувью, книгами, устраивали при тюрьмах больницы, церкви, организовывали обучение малолетних, мастерские для занятия арестантов работами. Закрепленные за местами лишения свободы члены комитетов Общества вникали во все сферы деятельности тюремной администрации, из-за чего нередко возникали конфликты, для решения которых порой приходилось прибегать к содействию высокопоставленных лиц вплоть до самого императора.

Достаточно либеральное отношение к арестантам выражалось и в том, что в российских тюрьмах из-за вечной нехватки средств на содержание издавна существовал обычай впускать в тюремные камеры всякого, кто хотел лично оделить арестантов провизией, вещами и деньгами. Естественно, что этим зачастую пользовались подельники мазуриков, снабжавшие угодивших за решетку босяков средствами для подкупа надзирателей и конвойных стражников. В том числе и из-за этого число побегов из ростовского острога было внушительным.

Впоследствии эту практику отменили, введя вместо нее кружечный сбор: у входа в острог устанавливались кружки, куда все желающие могли бросать деньги. Эти деньги (и передаваемые благотворителями надзирателям продукты) использовались для награждения лиц, освобождавшихся из-под стражи, поведение которых в тюрьме не вызывало нареканий.

В конце 70-х годов XIX века содержание каждого заключенного в остроге обходилось в сумму около 230 рублей в год. В полицейских участках — 7 копеек в день на питание и три раза в сутки кипяток.

Годовое жалованье надзирателя централа составляло к концу XIX века в среднем 151 рубль, что примерно соответствовало заработной плате квалифицированного рабочего. При этом четверть из этой суммы он вносил в страховую кассу тюрьмы с правом получения накопленной суммы по окончании контракта.

Англичанин Джордж Кеннан, исследовавший российские тюрьмы в начале XX века и опубликовавший книгу «Жизнь политических арестантов в русских тюрьмах», писал: «Во всей империи 884 тюрьмы. Номинально все они находятся под одним управлением и подлежат одним и тем же законам и правилам, и между тем трудно было бы найти двадцать тюрем, которые бы управлялись одинаковым образом в продолжение трех лет. Те права, которыми пользуются заключенные в одной тюрьме, не существуют в другой; в одной строгость есть общее правило, в другой — только исключение; иных заключенных закармливают, другие содержатся впроголодь; в одном месте нарушение правил не влечет за собой ничего, кроме выговора, тогда как в другом подобное же нарушение наказывается двадцатью ударами розог по обнаженному телу. Везде беспорядок, противозаконные действия, произвол и более или менее полное отсутствие всякой системы. Причин этого положения дел много, но самые главные следующие: во-первых, самые законы чрезвычайно трудно применимы на практике и полны противоречий; во-вторых, управление тюрем распределено между громадным количеством лиц и административных органов, отношение которых друг к другу не организовано правильно; в-третьих, многие русские административные лица склонны решать дела и поступать согласно не с законом, а с тем, что они считают лучшим в данное время или наиболее соответствующим видам высшего начальства; и в-четвертых, крайне низкий уровень административных способностей и нравственности громадного большинства лиц тюремной администрации, в которую невозможно привлечь более порядочных людей при том ничтожном окладе, который они получают».

Чем ближе к Первой русской революции, тем больше на Дону наблюдалось не только уголовное, но и революционное брожение. А следовательно, тем больше сидельцев посещало стены Богатяновского централа. Известный меньшевик Александр Локерман, который в начале века угодил в этот острог, вспоминал, что «тюремные надзиратели проявляли недоумение и непонимание того, что это еще за новая порода арестанта? Из-за чего они бьются? Какую выгоду в этом находят? В бескорыстие революционеров не верили, а все пытались докопаться, нет ли за их громкими фразами каких-либо материальных пружин».

Из-за нехватки мест в одиночках сидели по двое-трое. Не возбранялось общаться через окна с родственниками, а по вечерам петь хором. На жесткий режим особо не жаловались — лишь на невыносимый запах — из-за невозможности проветрить помещение и вдоволь помыться в бане.

В 1903 году арестантов насчитывалось уже 7610 мужчин и 606 женщин, из них пересыльных — 6698 и 511 соответственно. На 1 января 1904 года 372 мужчины и 44 женщины отбывали наказание за убийство, 12 — за покушение на убийство, 13 — за разбой, 32 — за грабеж, 12 — за подлог, 13 — за побеги из Сибири. 683 узника сидели за кражу и 42 — за кражу со взломом.

То есть львиная доля тяжких преступлений богатяновцев приходилась на долю ростовских крадунов — основного отряда местной босоты.

Мрачную славу одной из основных российских пересыльных тюрем Богатяновский централ снискал уже в советское время. Но при царизме особых ужасов за ним не наблюдалось. Служба здесь считалась непрестижной, оплачивалась плохо, отчего начальники тюрьмы менялись чуть ли не раз в год. К тому же либеральная общественность пристально следила за тем, чтобы они, не дай боже, не обижали арестантов. В 1903 году были отменены телесные наказания плетьми для каторжных и ссыльных. Даже за значительные нарушения режима в Ростовском централе уже не секли.

А 6 ноября 1907 года начальник ростовской тюрьмы штабс-капитан Иосиф Закржевский был приговорен судом к заключению на 10 дней на гауптвахту за удар по щеке, нанесенный политическому арестанту.

Закржевскому еще повезло. За полгода до этого его помощник Илья Щербаков был застрелен курсантом Ростовских мореходных классов эсером-максималистом Онуфрием Музычуком за издевательство в тюрьме над «политикой». Интересно, что Щербаков сам окончил эту же мореходку, но выбрал не море, а «темницу сырую».

Малочисленность персонала централа всегда таила в себе угрозу не только внутреннего мятежа, но и внешнего штурма. 18 октября 1905 года, на следующий день после провозглашения царского манифеста о некоторых свободах, огромная толпа митингующих потребовала от начальника тюрьмы — того же Закржевского — освободить всех политических. Что он, располагающий только небольшой конвойной командой, под угрозой захвата острога и вынужден был сделать.

А после Февральской революции 1917 года из централа одновременно сбежали сразу две сотни уголовных — большая часть сидельцев. Охрана даже не попыталась им помешать, понимая, насколько общество настроено против хозяев «дядиной дачи».

Новые власти в октябре 1917 года быстро навели острожный порядок. У них были на «дядину дачу» большие и долгие планы.

Ростовская «тортуга»

В XVII веке в Карибском море близ острова Эспаньола (ныне Гаити) крайне мрачным местом слыл островок Тортуга. С начала столетия его облюбовали флибустьеры всех мастей, устроив здесь настоящую пиратскую республику, игнорирующую любые законы, кроме кодекса джентльменов удачи. Ни испанцы, ни французы, ни англичане ничего не могли поделать с разросшимся карибским анклавом, куда стекались отчаянные сорвиголовы со всего света.

В районе Ростова имелся целый архипелаг подобных «тортуг»: Берберовка, Нахаловка, Олимпиадовка, Горячий Край, Бессовестная слободка, Собачий хутор, Лягушевка, Грабиловка, Полуденка (ныне неблагозвучно величаемая Говняркой) и прочие. Но безусловной «столицей» архипелага являлась знаменитая Богатяновка.

Здесь селилась элита преступного мира, достигшая определенных высот в своей иерархии и ушедшая на заслуженный отдых. На Богатяновке обитали самые авторитетные «боги» и мазы, лучшие блатер-каины, содержатели подпольных публичных домов, притонов, игорных заведений, сводни и маклеры. Здесь проводились воровские толковища, вершился суд, дуванилась добыча.

При этом по старой ростовской воровской традиции местная босота не «гадила дома», здесь она только отдыхала от «трудов праведных». Воровали-грабили-разбойничали-убивали в других местах (гастролеры были исключением, но их тогда ловили и сдавали сами урки). Порядок (в понимании блатного люда) здесь поддерживался самой хеврой (воровским сообществом). Да и поостереглись бы босяки беспредельничать фактически под окнами уважаемого «бога». Этот имманентный мир не нуждался во внешнем управлении. Он был самодостаточен по своей природе и самоорганизован, постепенно подчиняясь воровской дисциплине.

Этот район (несколько кварталов на запад и восток от Богатяновского спуска) считался одним из самых спокойных в городе. Недаром окружной уголовный суд был размещен именно на Богатяновке. Здесь же, на углу Малой Садовой и Богатяновского, располагался 3-й полицейский участок, а чуть поодаль — тюремный замок («дядина дача»), еврейская больница, коммерческое училище. Хотя сами городовые предпочитали обходить стороной кварталы Богатяновки южнее Большой Садовой.

Отметим, что такое положение сложилось лишь к началу XX века. До этого тогдашняя восточная окраина Ростова вряд ли могла похвастаться спокойной жизнью.

Из действующей цитадели сюда, на берег Дона, вел подземный ход. Его следы сохранились и поныне, хоть и были засыпаны под бдительным надзором советских спецслужб. Несмотря на то что по крутому правому берегу достаточно естественных ключей и источников, вода петровского колодезя считалась самой целебной («богатой»). Поверху из той же крепости к нему была проложена дорога, ставшая впоследствии Богатяновским спуском. Как раз колодезь и дорога и дали название будущему району «коротких жакетов».

Когда гарнизон св. Димитрия увели в Анапу в 1835 году, а на врата крепости повесили замок, территория вокруг целебного источника стала быстро застраиваться. До ликвидации цитадели это было запрещено, дабы не находиться в полосе огня крепостных орудий.

Купеческие слободы располагались ближе к судоходному в то время Темернику и выше на холме, где было суше во время ненастья. Здесь же обосновались крытые прибрежным камышом хатки рыбаков, бурлаков, извозчиков-драгилей, лодочников и водовозов, которые продавали бочками воду «на горе́», ибо ежедневно носить коромыслами по крутогорью ведра с водой не по плечу было даже не самым слабым ростовчанкам. Пристань здесь существовала еще с елизаветинских времен. Поскольку на середину XIX века Богатый источник был окраиной Ростова с дешевой землей, именно сюда начали стекаться наиболее малообеспеченные слои вольных поселенцев. Подальше от торгового центра и полицейской власти.

С середины XIX века после отмены крепостного права имперская босота — вперемешку с разорившимися крестьянами, разночинцами, поденщиками, отставными солдатами, иногородними, бурлаками, бродягами, нищими, погорельцами, беженцами, инородцами — потянулась в Ростов. А с ними вместе, словно чуя добычу, и воры, грабители, душегубы, проститутки, юродивые, попрошайки, гадалки и пр. Богатяновка радостно раскрывала объятия дорогим гостям.

По мере разрастания Ростова его приличные кварталы все больше отдалялись от Дона в сторону степи, беднота же оттуда отселялась на стихийно застраиваемые Затемерницкое поселение и на Богатяновку — своеобразную буферную зону между Ростовом и Нахичеванью. Это давало и свои преимущества — отсюда было рукой подать до Нахичеванской межи, где полицейская власть города на Дону не действовала.

Естественно, что удаленная от центра окраина привлекала разбойный и босяцкий люд. Одно время они обитали в развалинах крепости и окрестных пещерах да оврагах, но по зиме там особо не отсидишься. Требовалось постоянное и надежное жилище. Днем мазурики промышляли в городе, на ночь удалялись в теплые хазы и малины. Кстати, последний термин вошел в обиход ростовцев как раз в середине века, после выхода в свет блистательного романа Всеволода Крестовского «Петербургские трущобы». Так он описывал один из главных притонов Северной столицы под названием «Малинник», находившийся на Сенной площади (ростовская Богатяновка, по «братскому» совпадению, также расположена неподалеку от местной Сенной площади): «Они здесь уже полные господа… Тут они удобнее всего сбывают „темный товар“, тут идут у них важные совещания, обсуждаются в маленьких кружках проекты и планы на какой-нибудь предстоящий выгодный клей, критикуются и подвергаются общей похвале или общему порицанию дела выгоревшие и невыгоревшие, то есть удачные или неудачные. Но главное, появляется сюда этот народ затем, чтобы угарно пропить и проюрдонить (прокутить) вырученный слам в кругу приятелей и приятельниц.

Малинник — это в некотором роде главный и общий клуб петербургских мазуриков, центральное место для их сборищ, представляющее для таковой цели всевозможные удобства».

Роль Малинника размером с район и играла в Ростове Богатяновка, постепенно превращаясь из неконтролируемой местными властями «тортуги» в относительно респектабельный специфический хинтерланд.

Здешних беспредельщиков сначала отжали к самому Дону — мелкие шайки еще орудовали на воде и набережной, пугая прохожих. А к началу XX века «босяцкий заповедник» и вовсе избавился от них. Одну из последних банд выдавили отсюда в бурном 1905 году. Не желающего склонить выю перед тутошними «богами» взбалмошного маза Петьку Спешкина по кличке Лыско, который промышлял в районе Богатого источника вооруженными нападениями на мещан и угоном баркасов, сдали полиции. Но не дай бог на Богатяновке. Нельзя же родной дом марать. Отморозка Лыско взяли на хазе притоносодержателя Владимира Борового на Никольской. Остальная шайка разбежалась.

Вспомним, что именно с Богатяновки начался знаменитый погром 18–19 октября 1905 года, когда с расположенного по соседству Покровского базара умело направляемые толпы громил, позабыв про «революцию», кинулись раскурочивать самые богатые магазины в центре города. Которые, по удивительному совпадению, располагались на внушительном расстоянии от ростовской «тортуги».

Богатяновка начала века постепенно превращалась в эдакий преступно-логистический центр. Здесь держали воровской общак. Каждый честный обитатель хинтерланда, вернувшись с доброго «клея» и «напхнув» свою жертву, непременно должен был отчислить долю награбленного в фонд синдиката. Доли определялись на толковищах в зависимости от сложности и доходности «клея». Из этого фонда потом помогали арестантам местного централа, нанимали изворотливого «аблаката» (адвоката), давали мзду полиции за освобождение своих мазуриков, платили пенсион заслуженным ворам и вдовам канувших в воровскую Лету бойцов. Основными донорами общака были наиболее ушлые карманники-марвихеры (они редко возвращались без добычи), опытные шниферы и медвежатники, способные за раз вынести крупные суммы из сейфов-«медведей», изворотливые воры-городушники.

Сюда перебрались самые крупные скупщики краденого, основав целые склады ворованного имущества. Они строили двух-, трехэтажные доходные дома, пускали квартирантов, а сами спокойно подсчитывали барыши от деятельности подчиненных им «мешков» (мелких скупщиков), промышлявших на базарах. Тут же содержались ямы — пагкаузы «дувана», откуда похищенный товар по дешевке вновь распределялся порой даже по тем же ограбленным накануне магазинам. Иногда сами торговцы просили богатяновских блатер-каинов посодействовать возврату хотя бы части похищенного, ибо для купца нет ничего хуже, чем дурные слухи о его коммерции.

Здесь же превращали капитал в недвижимость торговцы живым товаром, старосты «нищенских артелей», сутенеры-зухеры. Тут бросила якорь знаменитая Королева Марго — любимая бандерша «дикой» проституции всех джентльменов удачи. Здесь жил и председательствовал на толковищах авторитетный «бог» по кличке Верховный Судья (Иосиф Демьяненко). На Богатяновке отдыхали от трудов тяжких знаменитый вор Иван Бедов (Ванька-Беда) и марвихер-аристократ Тимофей Кальнин (он же Сидоров).

В «тортуге» очень скромненько перебивался с хлеба на квас достаточно молодой, но уже легендарный вор Алексей Черепанцев по кличке Манджура. Еще 18-летним недорослем в 1901 году Лешка, окончивший местную «воровскую академию», работал в Ростове исключительно «фотографом» (специалистом по кражам золотых часов с цепочками). Попался, был нещадно бит и выслан «за Бугры». После освобождения остался на Дальнем Востоке. Долгое время жил в Маньчжурии и Японии (откуда и его «погоняло»), ушел от воровства и возглавлял шайку китайцев-налетчиков, промышлявших грабежами в Харбине и на КВЖД. Прекрасно владел китайским и японским языками. После окончания Русско-японской войны, когда Маньчжурия оказалась забита вооруженными людьми, вернулся в родной Ростов с полными карманами денег. Манджура содержал несколько притонов, на него работал ряд воровских шаек (в том числе форточников-малолеток из родной «академии»). Но Лешке хватило ума не отсвечивать и купить скромненький домик на Богатяновке, одеваясь чуть ли не оборванцем.

Однако еще с китайских времен Манджура так и не смог перебороть в себе тайную страсть — к карточным играм. В тайных притонах дивились, как ханыга в лохмотьях запросто проигрывал тут от нескольких сотен до тысячи рублей зараз. На том он и погорел при облаве 10 апреля 1906 года, отчаянно рубясь в модную железку в притоне на Никольской.

Гордостью Богатяновки были знаменитый домушник Василий Кувардин, обставлявший свои акции с театральным искусством, и городушник-аристократ Владимир Богданов, настоящий наследник Соньки Золотой Ручки, промышлявший по разработанной ею схеме кражи «гутен морген».

Специализация местной публики наложила отпечаток на богатяновскую архитектуру. Крытые камышом землянки уступили место саманным хаткам, те, в свою очередь, глинобитным домам. А когда окраина разрослась так, что не могла уже вмещать всех желающих, здесь начали строить доходные дома с подвалами. В диком и без того поселении дома строились впритык, максимально запутывая не только пришлых, но и местных.

До сих пор в этом районе прекрасно сохранились домовладения с внутренними двориками, у которых, кроме парадного входа с надежной решеткой, были еще 4–5 выходов на соседнюю улицу, в проулки, на крыши соседних домов ниже по косогору и т. п. Нежданная полицейская облава не смогла бы застать обитателей врасплох: у них всегда было время раствориться в богатяновских лабиринтах.

Внутренние дворики строились настолько запутанно для непосвященных (не стоит забывать про наличие летних кухонь, сараев, подвалов, ледников, ретирадных помещений, загонов для домашних животных, потаенных складов, причудливых внешних лестниц), что даже до сих пор входящие туда часто попадают впросак, чувствуя себя потенциальной жертвой ростовского минотавра.

Участник Всероссийской переписи населения 1897 года писал об этих местах: «Пунктом моих наблюдений служила та окраина нашего города, которая известна под именем Богатого источника… Как счетчику, мне для ознакомления со своим счетным участком пришлось предварительно обойти его кругом, — и тогда-то меня прежде всего поразило отсутствие всякого благоустройства. По горам и долам разбросаны лачуги и конуры, то открытые и доступные, то совершенно неприступные. Подчас приходилось натыкаться на такие места, где нельзя было и подозревать человеческого жилья: не то курятник, не то таинственное подземелье, не то собачья конура, примыкающая к убогому жилищу. Улиц здесь нет, а то, что называется улицей, является уж очень мизерным и, можно сказать, абстрактным. Дворов местами здесь тоже нет, а если где и существуют они, то представляют собою тесные и душные клетки. Здесь каждый из домохозяев ограждается от своих соседей, боясь не только за свое имущество, но и за собственную шкуру. Средствами ограждения не всегда служат заборы, как это бывает в благоустроенных частях города, проточные канавы, естественные овраги, курганчики, вбитые в землю колы… О тротуарах здесь, конечно, не может быть и речи, раз нет упорядоченных, строго урегулированных улиц и правильно отведенных дворов…»

Не то что переписать — составить более-менее сносный план этого района оказалось делом непосильным.

В местной газете в апреле 1911 года, например, было напечатано такое письмо в редакцию:

«Самым точным образом доказано, что эпидемические заболевания, из года в год повторяющиеся, имеют свои гнезда на Богатом источнике, где антисанитария, благодаря отсутствию мостовых и правильно устроенных стоков, процветает в самых широких размахах и вносит свою заразу в водоносные источники родниковой воды, являющиеся предметом первой необходимости для всего города.

Жители бесконечно вопили, что с наступлением первых признаков осени они совершенно отрезаны от всего мира, благодаря невылазной грязи, вплоть до жарких дней мая».

В эдакой урбанистической мешанине вольготно себя чувствовали только беглые «кувыркалы» да «босая команда», не нуждающиеся в лишних свиданиях с городской полицией. Да и у самих городовых желания появляться в этом пиратском оазисе без особливой надобности не возникало.

Атмосфера жизни накладывала свой отпечаток и на психологию местных жителей. Здесь предпочитала обитать лишь сильная духом, нерефлексирующая публика, способная постоять за себя и выжить в нечеловеческих условиях. Соответственно, формировалась и определенная психология людей. Здесь выковывались весьма специфические характеры. К примеру, ради развлечения здешние детишки любили окунуть кошку в бочку со смолой, отчего она умирала в страшных муках из-за того, что сама не могла освободить от смолы свои естественные отверстия и отправить естественные надобности. Развлекались тем, что в заброшенном скверике разводили костер и бросали в него связанную по лапам кошку или собаку, привязывали к хвосту обезумевшего от страха животного тлеющую тряпку, мазали скипидаром задницу уснувшему некстати бродяге.

Летом крали баркасы и нападали на катающихся на лодках обывателей. Но грабежи и насилия совершали исключительно на левом берегу Дона, подальше от родной Богатяновки. На правом берегу выходило себе дороже — сюда протянулись причалы Ростовского порта. Хулиганствующая босота и носа не совала к докерам, потому что портовики при случае могли жестоко отметелить.

И это неудивительно, ибо классические пролетарии и «рыцари индустрии» на дух друг друга не переносили. Желающие и способные трудиться искали место жительства в рабочих окраинных слободках. В Богатяновском же хинтерланде селились, главным образом, близкие духом «пролетарии босяцкого труда», которые не только не воспроизводили материальные, тем более духовные, ценности, а как раз наоборот, потребляли их в максимально паразитарной форме. Здесь не было (и поныне нет) не только предприятий, но даже ремесленных мастерских. В бунташной Бессовестной слободке, на не менее бандитской Нахаловке были церкви, а в Богатяновке святым духом и не пахло. Здесь везде в глаза бросалась воровская натура местных жителей, в ушах стоял кандальный звон, а ноздри вдыхали крепкий аромат жиганского естества.

Со временем окраинная Богатяновка оказалась поджата со стороны Дона причалами порта, механического завода Пастухова и мельницей Парамонова, с нахичеванской — кварталами дореволюционной Полуденной слободы и Горчичного Рая, в постсоветские годы заполненного наркопритонами. Оказавшись фактически в центре растущего города, «тортуга» тем не менее не утратила своего криминального флера, оставаясь «босяцким анклавом» Ростова-папы и все последующие годы.

Раскол в благородной хевре

Вихри враждебные

В целом по России рост преступности на рубеже веков был не особенно заметен. Промышленный подъем привлекал бoльшую часть трудоспособного населения к открывающимся производствам — занятость среди низов была высокая, что не способствовало расширению рядов «босой команды». Слишком много существовало честных способов себя прокормить. В мировых судах даже отмечали значительное сокращение уголовных дел. Особенно по тяжким преступлениям.

К тому же часть мужского населения с началом Русско-японской войны была призвана в армию, высвободив место в селе и на производстве для потенциальных босяков.

Но как раз череда поражений «на той войне незнаменитой», Кровавое воскресенье 1905 года и падение престижа царской династии привели к резкому увеличению негативных и даже панических настроений в обществе.

Во второй половине 1905 года, после подписания пораженческого Портсмутского мира с Японией, в города и деревни хлынул поток озлобленных и разочарованных демобилизованных солдат и казаков. А прекращение военных заказов, кормивших тыл, вызвало по всей стране волну забастовок, стычек с полицией и даже открытых мятежей в армии.

Николай II, с целью выпустить пар в обществе, подписал Манифест 17 октября, дарующий некоторые политические свободы. Но вместо успокоения лояльное царю общество ответило на него кровавыми еврейскими погромами, а нелояльное — не менее кровавыми баррикадными боями и террором Первой русской революции.

Всеобщее ожесточение привело к настоящему взрыву криминала в империи. Особенно резко выросло количество тяжких преступлений: краж, грабежей, разбоев и убийств. Так, после окончания Русско-японской войны и до начала Первой мировой количество простых и вооруженных налетов и ограблений увеличилось на 34 %. Причем, кроме традиционной уголовной шпаны, на преступления решались некогда богобоязненные и богомольные мужики и бабы, без тени сомнения круша черепа обывателей и взламывая их жилища.

В начале ХХ века у старого уголовного мира Ростова появляются уже совсем серьезные конкуренты, а у полиции — новая головная боль. Если ранее политическая борьба в России ограничивалась забастовками, стачками и потасовками с полицией, осложняя жизнь Охранному отделению редкими, хотя и громкими террористическими актами против конкретных царских чиновников, то поражение в Русско-японской войне и начавшаяся революция привели к изменению тактики социалистов (в их число, как правило, включали крайних леваков из рядов эсеров, анархистов-максималистов, бундовцев, польских и кавказских националистов, большевиков и пр.). На повестке дня встал вопрос о финансах для вооруженных выступлений, а следовательно, для так называемых экспроприаций (сокращенно «эксов») материальных средств как у государственных структур, так и у зажиточной части населения. Социалисты стали переходить от чисто политической борьбы к откровенной уголовщине, для пополнения партийной казны прибегая к налетам, вымогательству, шантажу и бандитизму.

А это требовало пополнения партийных рядов профессионалами — громилами, взломщиками и налетчиками-вентерюшниками.

Известный ростовский социал-демократ Александр Локерман вспоминал: «Наблюдался прилив какого-то сомнительного элемента. Мечтая об эксе и наживе, иные шли в организацию для того, чтобы, так сказать, закрепить за собой звание „идейного человека“. Для других, как это не раз было установлено, единственной побудительной причиной являлось стремление раздобыть револьвер».

Показательный мезальянс: ВПЕРВЫЕ интересы уголовного мира и социалистов совпали. Помогала взаимная ненависть и презрение к правоохранительным органам. В ряде случаев в Ростове они действовали сообща и даже обменивались профессиональными наработками. К примеру, использовали одни и те же каналы поставки оружия, контрабанды, сбыта награбленного, укрывательства от полиции и т. п.

Так, к 1905 году на вооружении у ростовской полиции, а также в распоряжении местных вентерюшников и боевиков-социалистов оказались добытые параллельными путями бельгийские пистолеты «браунинг» образца 1903 года калибра 9 мм и американский «смит-и-вессон» калибра 10,9 мм.

Лучший оружейный магазин в Ростове «Спорт» Александра Эдельберга, располагавшийся в здании Городского дома (нынешняя мэрия), регулярно подвергался взломам и ограблениям. А его содержимое вскоре начинало стрелять в равной мере на дело и революции, и блатного мира.

Порой даже непонятно было, кто именно первым внедрил практику шантажа крупных коммерсантов с целью вымогательства и изъятия материальных средств.

Показательно, что в Ростове один из первых известных случаев организованной рассылки писем с угрозами купцам был зафиксирован ДО начала активных действий Первой русской революции (октябрьская стачка 1905 года), когда письменное вымогательство приобрело уже массовый характер.

В июле 1905 года известные ростовские купцы начали получать анонимные письма, в которых бесхитростно объявлялось, что их квартиры «поставлены в очередь на кражу» с целью непременно вынести ценностей на сумму не менее 500 рублей. Но поскольку авторы сих посланий «не желали подвергать хозяев напрасному волнению, а себя — риску», им предлагалось добровольно пожертвовать «по гривеннику за рубль», то есть всего-то 50 рублей вместо 500. Деньги надлежало положить в условленное место, но, если посланного за ними арестуют, предупреждалось, что у хозяина «возникнут осложнения».

Интересно, что подпись под посланием гласила: «Товарищество ростовских воров».

Отметим, никакого «воровского товарищества» в Ростове сроду не было — слишком разными были задачи, сферы деятельности и специализация у устойчивых воровских шаек, чтобы заниматься кооперацией, да еще столь авантюрным способом. Этим могли промышлять лишь вчерашние гимназисты или начинающие грамотные босяки, начитавшиеся романов Фенимора Купера, Майн Рида, Конан Дойла. На эти глупые угрозы непуганые шантажируемые не реагировали, и вскоре поток эпистолярных посланий прекратился сам собой.

Другое дело, что письменное вымогательство вскоре станет характерной приметой времени, первым явлением в Ростове открытого рэкета, да еще и с романтическими элементами костюмированных афер.

Подобные вещи тогда вошли в моду в Бессарабии, где аналогичным образом действовал налетчик Григорий Котовский, в Одессе — Мойше-Яков Винницкий (более известный как Мишка Япончик), в Москве — Яков Кошельков (Яшка Кошелек, ограбивший в январе 1919 года самого Владимира Ленина с охранниками), на Кавказе — лезгин Буба Икринский, чеченец Зелимхан Гушмазукаев (Зелимхан Харачоевский), грузин Сосо Джугашвили и армянин Камо (Симон Тер-Петросян). При этом Котовский, Джугашвили-Сталин и Камо постоянно контактировали с большевистским подпольем, а Зелимхан Харачоевский даже консультировал ростовских анархистов, получив от них красно-черный флаг, четыре бомбы и печать с надписью «Группа кавказских горных террористов-анархистов. Атаман Зелимхан». Ею абрек потом и визировал свои послания купцам с вымогательствами.

Неудивительно, что в самом Ростове вскоре и «политика» переняла опыт «Товарищества воров» и занялась рассылкой собственных «прелестных писем» купцам, трактирщикам, банкирам, требуя выдачи в среднем по 500—1000 рублей «на революцию».

Письма с требованием денег, в частности, гласили: «…Так как настают дни борьбы с самодержавием, то мы требуем денег на вооружение боевой дружины. Вы вспомните, как были погромы 17 октября, мы не допустили черносотенцев до Темерницкого поселения. И так мы требуем, чтобы вы обратили внимание на посланное нами письмо».

Политическая банда «Донские орлы» составила для себя целую ведомость с «долгами капиталистов». Согласно ей, наследники купцов Максимова и Гурвича должны были поделиться с «революцией» 2,5 тысячи рублей, Панченко и Хахладжев — по 2 тысячи, Парамонов, Солодов, Рысс, Чурилин — по 1,5 тысячи, Кистов, Токарев — по 1 тысяче, и так далее по нисходящей до 100 рублей «революционного налога».

Причем идейные борцы с капитализмом, в отличие от воров, привести угрозы в действие и даже замарать себя кровью отнюдь не стеснялись.

В июле 1906 года в станице Гниловская шайка экспроприаторов отправила письма вдове богатого казака 70-летней Анфисе Фетисовой и торговцу Ивану Толстову с требованием выдать от 500 до 1 тысячи рублей. Купчина на дерзость не отреагировал, но его не тронули. А вот в дом к вдове нагрянули с разбоем, прикончили прятавшуюся на чердаке старуху, взломали сейф и выбросили его в балку Камышеваха.

А уже через два дня, 29 июля, те же экспроприаторы, требовавшие от местного священника отца Алексея Часовникова 500 рублей под угрозой убийства его детей (детей батюшка, понимая, с кем имеет дело, благоразумно вывез из станицы), напали на его дом. Батюшка все же был казак, к военному делу привычен с детства, так что, презрев сан, он достал револьвер и затеял перестрелку с налетчиками. Поднялся шум, сбежались люди, разбойники скрылись.

Точно так же купец 2-й гильдии Соломон Шендеров (отец известного советского художника Александра Шендерова) со своими приказчиками в доме на Большом проспекте организовал активное сопротивление и отбился от экспроприаторов, требовавших у него 500 рублей.

Не стеснялась «политика» приводить в исполнение и свои более существенные угрозы.

13 марта 1907 года была похищена 17-летняя дочь нахичеванского купца Варвара Баева. Полиция выяснила, что негоциант последние дни получал письма с требованием выдать деньги «на революцию» под угрозой в противном случае истребить всю семью.

Девушку обнаружили связанной уже на станции Лиски под Воронежем, «революционерами» оказались служивший у Баева дворником татарин и его подруга.

В октябре 1907 года «революционеры» освободили похищенного овцевода Месяцева только за 18 тысяч рублей.

8 апреля 1907 года известный всему Ростову дядя Каро — король местного кафешантана Карапет Чарахчиянц, владелец самых знаменитых в городе кафешантанов «Палермо» и «Марс» — получил письмо с требованием уплатить одну тысячу рублей «на революцию». Иначе злодеи грозили смертью.

Дядя Каро, в знакомых которого ходила вся городская управа, полиция и бандитская Богатяновка, угрозу игнорировал и даже не заявил властям. Напрасно, ибо к тому времени революция уже набрала полный кровавый ход.

11 апреля в 10 утра, войдя в помещение Нахичеванского городского общественного банка, Чарахчиянц был остановлен прилично одетым человеком. Незнакомец приставил к груди ресторатора револьвер «смит-и-вессон» и произнес: «Помнишь ли о письме?»

Дядя Каро вспомнил мгновенно и заорал благим матом, чем спас себе жизнь. Террорист опешил и отступил назад. На крик прибежал постовой городовой Тимошенко и бросился на злодея. Общими усилиями его скрутили и нашли при нем фальшивый паспорт на имя мещанина Владимира Любимова. На самом деле экспроприатор оказался кубанским казаком, известным полиции тем, что промышлял «эксами» в Пятигорске и Владикавказе.

В ноябре 1908 года двое молодых людей объявились в винном погребе торговца Геурка Мамулова на Никольской. Ему вручили письмо уже от имени группы террористов-анархистов-коммунистов с требованием под угрозой смерти выдать ту же тысячу рублей. Виноторговец был не из робкого десятка. Кликнул брата, и вдвоем они запросто скрутили пришельцев, сдав их полиции. Там личности обоих установили — налетчики-гастролеры с братского Кавказа: житель Елизаветполя Арам Мануков и князь Ивлиян Геловани из кутаисского села Мали.

1906 год был отмечен в Ростове несколькими отчаянными «эксами» на банковские учреждения. 5 июля было совершено нападение на чиновника ростовской конторы Государственного банка Рудольфа Винклера, который вместе с расчетчиком Туровым вообще без охраны (!) на обычном извозчике вез с почты (нынешний Соборный переулок) в банк 266 тысяч рублей. Экспроприаторы устроили в центре города грандиозную пальбу, смертельно ранив чиновника и нанеся тяжелые ранения артельщику. Похитив сумку со 113 тысячами рублей, нападавшие скрылись. Вскоре четверых из боевиков нашли. Ими оказались 21-летний анархист Василий Симанков и трое профессиональных налетчиков — Лешка Бабин (Цыкла), Матвей Шаталов (Голован) и Матвей Шекер (Жук), а чуть позже, 31 августа, взяли двоих уже непрофессионалов — студента технического училища Рагозина и мещанина Ветлугина. У налетчиков были свои люди в банке, предупредившие об отсутствии конвоя.

Интересно, что этот «экс» сильно напоминал знаменитую экспроприацию на Эриванской площади в Тифлисе, которая произошла почти ровно через год — 13 июня 1907 года. Тогда группа боевиков напала на карету казначейства при перевозке денег из почты в Тифлисское отделение Государственного банка и похитила 250 тысяч рублей. Деньги везли на двух фаэтонах под небольшой охраной. От стрельбы и взрывов бомб погибли двое, ранены более 20 охранников и случайных прохожих. Деньги и виновных так и не нашли.

Тифлисский «экс» организовывал знаменитый Камо (Симон Тер-Петросян) и тогда еще мало кому известный большевик по кличке Коба (Иосиф Сталин). Учитывая схожие обстоятельства нападений, можно предположить, что в их разработке участвовали одни и те же люди в Ростове и Тифлисе.

Другие экспроприаторы, уже из местных, 29 сентября 1906 года средь бела дня совершили вооруженное нападение на хлебную контору братьев Фридберг на углу Большого проспекта и Малой Садовой улицы. Семеро налетчиков (в основном несовершеннолетние), стреляя на ходу, заскочили в контору, ранили пытавшегося задержать их швейцара и похитили 10,8 тысячи рублей. У всех присутствующих были вывернуты карманы, отобраны бумажники.

На углу Большого переулка и Большой Садовой улицы им наперерез бросился — в одиночку! — конный городовой Степан Полтинов, у которого бандиты ранили лошадь. Полтинов не отстал, к нему присоединились другие городовые — Бирюков с 3-го участка и Белык со 2-го участка. Зажали налетчиков у ваточной фабрики братьев Сагировых, загнали их во двор втроем, где их запер в погребе сообразительный дворник. Выяснилось, что «анархисты» Лука Фирсанов, Лейба Шварцкопер, Николай Малиновский, Царик Хайт, Вениамин Штабельский и Иван Сироткин столь неудачно грабили «на революцию».

Однако в России уже действовало военное положение, и социалистов потащили не в обычный суд, где присяжные, как правило, таких оправдывали, а в военно-полевой, заседавший в казармах 134-го Феодосийского пехотного полка на Скобелевской улице (батальон полка был передислоцирован из Крыма в Ростов в апреле 1903 года, как раз после знаменитой стачки 1902 года). За вооруженный разбой в такое суровое время им светила уже высшая мера.

Городового же Полтинова премировали 25 рублями, всем участникам задержания повесили на эфес полицейской селедки орден св. Анны IV степени.

Впрочем, под социалистов работали и местные мошенники. 13 июля 1906 года было объявлено о хищениях в ростовском отделении Северного банка на сумму свыше 60 тысяч рублей. Тут же возникла версия, что его директор Фридманский, таинственно исчезнувший в тот же день, направил украденные деньги «на революцию». Однако вскоре нашлись свидетели, уверявшие, что г-н Фридманский был замечен как частый посетитель игорных заведений, ипподрома и биржи, где он спускал огромные суммы. Так что «вихри враждебные», как оказалось, не имели никакого отношения к этой откровенной уголовщине.

Аналогичный случай произошел и в Таганроге, где в первой половине 1907 года возникла группа так называемых максималистов. Как доносили сыскной полиции: «…туда вошли все местные и окрестные отбросы, имеющие преступное прошлое. Группа вооружена револьверами и производит нападения на конторы, обывателей, похищая деньги, убивая и т. д.». Максималистами руководил 20-летний крестьянин Иван Родионов, бывший эсер, после ареста секретаря таганрогского комитета ПСР Татаринова ставший во главе ячейки. Но вскоре лихого агрария исключили из партии его же товарищи — за участие в ограблении Азово-Донского коммерческого банка и похищение около 30 тысяч рублей.

Под эти «вихри» вскоре начали подгонять и романтические истории. В ноябре 1908 года некая таинственная «Золотая тройка» прислала известному ресторатору Василию Кушнареву письмо с требованием выдать ей до 15 ноября тысячу рублей «на революцию» (положив их в водосточную трубу в указанном ими месте на Старопочтовой улице), иначе грозила расправой над его семьей. Но проблема в том, что супруга купца получила письмо только 16 ноября и даже не успела его показать мужу. Как раз в этот день он провожал свою 21-летнюю свояченицу на трамвай, на котором она добиралась до дома. Однако дома ее не дождались. Зато дождались следующего письма от «Золотой тройки», в котором сумма выкупа оказалась еще больше — уже за похищенную девушку.

Кушнарев обратился в полицию, а в газетах разместил объявление о вознаграждении за информацию о местонахождении похищенной. Полиция с ног сбилась в поисках несчастной. Но в конце ноября она сама объявилась в городе, с завязанными глазами, так и не сообщив сыщикам ничего вразумительного о похитителях из «Золотой тройки».

Однако сыскное отделение решило не отставать от нее и в конце концов вынудило девицу признаться в том, что на самом деле никакого похищения не было и в помине. Со своим женихом она укатила в Новочеркасск, где рассчитывала дождаться «выкупа» от Кушнарева. Жениха, в единственном лице представлявшего «Золотую тройку» и писавшего подметные письма, арестовали.

Интересы ростовской босоты и социалистов кардинально разошлись в ходе очередного еврейского погрома 18–19 октября 1905 года, ставшего поистине звездным часом местного криминалитета.

В исторической литературе, в зависимости от политических пристрастий исследователей, больше предпочитают говорить о масштабах погрома (176 убитых, около 500 раненых, примерная сумма убытков — 15 миллионов рублей), что не вызывает разногласий у историков, а также о руководящей роли в беспорядках либо полиции и «черной сотни», либо социалистов, что спорно.

Пострадавшая сторона утверждает, что свидетели якобы видели, как некие люди организованно приводили толпы погромщиков к конкретным магазинам и домам, принадлежащим еврейскому населению Ростова, а назначенный на свой пост только в январе 1905 года полицмейстер Антон Прокопович якобы «бросал против сопротивляющихся конных казаков» и, «сидя в фаэтоне с револьвером в руках, кричал: „Жиды, сдавайтесь сию минуту, иначе всех вас сейчас перестреляем!“»

Соорганизатором погромов также называли городского голову Евсигния Хмельницкого, сторонника крайне правых партий.

Понятно, что историю пишут победители, и ждать от них объективности — дело безнадежное. Тем более в отношении их классовых врагов.

Но все же хочется развеять давно укоренившиеся заблуждения.

Городской голова Хмельницкий, трижды надевавший золотую магистратскую цепь (1892–1901, 1905–1909, 1914–1917 годы), никогда никаких подозрений в погромных намерениях не вызывал. В феврале 1917 года местная газета «Приазовский край» в дни его юбилея писала: «Не обладая ни богатырским размахом А. М. Байкова, ни кропотливостью И. С. Леванидова, ни подвижностью и эластичностью П. Ф. Горбачева, Хмельницкий неизменно пользовался репутацией чистоплотного человека, не способного сделать гадость».

Об этом свидетельствует и его поведение в ходе погромов: 19 октября в 11 часов утра Хмельницкий, собрав гласных думы и священников, двинулся на Соборную площадь, в самый эпицентр кутежа и бесчинств, чтобы увещевать вандалов и просить их остепениться. А затем с портретом государя, хоругвями и псалмами они организовали крестный ход, пытаясь погасить разбойный пламень. Тщетно.

Дума совершенно растерялась и, ввиду пассивности полиции, просила рабочих (!) завода «Аксай» помочь в подавлении беспорядков. В Нахичевани и в Затемерницком поселении, кстати, отряды рабочей самообороны отбили атаки погромщиков. Остальные же районы Ростова пали жертвами разгула уголовщины.

Народ-богоносец дорвался до безнаказанного кровопролития. Вряд ли эти попытки как-то совпадают с «погромными» обвинениями городского головы.

Полицмейстер Прокопович, со своей стороны, тоже был кто угодно, только не сподвижник громил. Мздоимец и бездарь, он был просто некомпетентен на своей должности, и основная его вина состояла лишь в том, что Прокопович был не способен организовать хотя бы видимость попытки наведения порядка.

Городская полиция разделилась на несколько частей — либо вовсе разбежалась, либо присоединилась к разбою, либо пыталась хоть как-то ему же противостоять (городовой Бачурин даже погиб при этом).

Легендарный ростовский сыщик Яков Блажков уже в сумерках 19 октября, понимая, что открыто перекрыть дорогу толпе громил не получится, на углу Среднего переулка и Пушкинской вместе с двумя городовыми с криками «Рота, пли!» начал палить в воздух из револьверов. Напуганная «ротой» толпа разбежалась.

После подавления беспорядков Прокопович даже подал градоначальнику Коцебу прошение об отставке в связи с провалом полицейской работы. Но тот знал, что сам виноват не меньше полицмейстера, и отставку не принял. О том, чтобы Прокоповичу что-то организовать, речи вообще не шло — не того полета была эта чахлая птица.

С другой стороны, нельзя действительно сбрасывать со счетов провокационную роль левых партий в событиях 18–19 октября. Была масса свидетелей, утверждавших, что стрелять в пока еще смирную толпу погромщиков, собравшихся у тюремного замка в противовес «социалистам», начали именно из толпы под красным флагом. Оказалось, что на мирный митинг туда отправилось множество людей, вооруженных револьверами.

Один из них в форме студента среднетехнического училища возглавлял шествие под красным флагом от Нахичеванской межи по Большой Садовой. Когда недовольные черносотенцы попытались отобрать у него флаг, тот спокойно отдал его соседу, достал из-за пазухи револьвер и тремя выстрелами уложил погромщика на месте. И тут же получил по голове ломом. Начавшаяся было свалка быстро завершилась с минимальными потерями с обеих сторон. Об этом на следующий день сообщали репортеры многих местных изданий, сопровождавшие толпу в течение целого дня.

Заметим, это произошло в 13.30, за 3 часа до начала массовых столкновений на Острожной площади, переросших в еврейский погром под крики: «Жиды-манифестанты изорвали портрет государя». То есть пальба на поражение с «левого» фланга имела место задолго до «организованного полицией и городской управой погрома». Иными словами, обе стороны готовились не столько к манифестациям, сколько к битве со своими политическими оппонентами.

Зато на этом фоне наибольшую организованность продемонстрировали как раз ростовские урки. Благо бандитская Богатяновка от Острожной площади всего-то на расстоянии одной версты.

Пока «политика», начиная с 4 часов пополудни, используя заранее припасенные револьверы, дубины, ножи и кастеты, выясняла между собой, кто из них больше любит Россию и в какой форме, «босая команда» кинулась грабить близлежащий Покровский базар.

Отметим, стихийный погром полиции в апреле 1879 года прошел мимо тогда еще слабо организованной босоты. В нем участвовали лишь портовые рабочие, базарные торговцы, обыватели и местное хулиганье. О жертвах не сообщалось — скорее всего, их вообще не было.

Первый еврейский погром в Ростове 10 мая 1883 года также возник стихийно, на почве разборок между подгулявшим рязанским крестьянином Фарафоновым и хозяйкой кабака, что на углу Казанской и Большого проспекта (ныне улица Серафимовича и Ворошиловский проспект). Толпа привычно разметала вступившуюся за кабатчиков полицию (девять служивых ранены, включая солдат Керчь-Еникальского полка) и несколько часов громила магазины, лавки, кабаки, публичные дома, принадлежавшие евреям. Ущерб оценивался в 70 тысяч рублей, ранены были несколько человек.

Интересно, что целеуказания толпе давали их конкуренты других национальностей, не упустившие случая напакостить коллегам. Ничего личного — только бизнес…

И опять же, в погромах, исходя из сословного положения 200 задержанных полицией громил, отметились чернорабочие, нижние чины запаса, а также дворяне, почетные граждане и великовозрастные купеческие дети. То есть классической босоты среди арестованных также не наблюдается. Скорее, побузить в Ростове были рады все кому не лень.

Зато погром 1905 года в корне отличался от предыдущих, ибо за дело уже взялись профессионалы из сложившихся на рубеже веков серьезных ростовских шаек с собственной специализацией. Двумя годами ранее на это обращали внимание в жандармерии. 25 апреля 1903 года глава ростовской охранки, штабс-капитан Верещагин доносил начальству: «Имею честь донести Вашему превосходительству, что мною получены сведения о готовящемся в городе Ростове-на-Дону разгроме евреев. Неблагонамеренные противники еврейской нации задумали, между прочим, воспользоваться скоплением в городе Ростове-на-Дону многотысячной толпы богомольцев, стекающихся во время перенесения почитаемой иконы Аксайской Божьей Матери, которое совершается обыкновенно в одну из суббот в конце апреля или начале мая месяца. Для возбуждения толпы предполагается совершить святотатственное покушение, облить икону нечистотами, подбросить дохлую собаку или что-либо подобное и, объяснив это надругательством евреев над христианской святыней, подать повод к их избиению. Слухи о разгроме уже начали проникать в среду босяков на реке Дону, разжигая в них аппетит к возможной наживе».

В первую очередь в глаза бросается четкая организация действий громил. Подчеркнем, не полиции и управы, а именно уркаганских профессионалов, которых не надо было учить действовать. Отметим, в 4 пополудни началась массовая резня на Острожной с участием десятков как «красных» боевиков, так и «черных». А в 6 пополудни примчавшаяся казачья команда уже застала на Покровском базаре лишь пожарища и остатки подчистивших торжище под ноль мародеров. То есть побоище со стрельбой, буйство толпы, разгон митингующих на Острожной, преследование их, сколачивание погромных ватаг, атака на Покровский и его разгром до прибытия казачьей команды уместились менее чем в 2 часа. А по свидетельству очевидцев, базар был аккуратно разнесен за каких-то полчаса. Как черносотенцы могли всё это успеть и зачем, в случае «организации погрома полицией», их было разгонять казаками, совершенно непонятно.

Зато все становится на свои места, если допустить версию, что погром Покровского рынка, где, кстати, пострадали лавки не только еврейские, но и остальных торговцев, был организован как раз богатяновскими «баронами». Им до базара было куда ближе, чем погромщикам с Острожной.

Таким образом, несложно догадаться, чья рука в дальнейшем рулила бесчинствами в Ростове, прекрасно используя еврейский фактор.

От Покровского толпа громил разбилась на несколько шаек (по чьему совету?) и растеклась по городу. Ювелир Петр Остер (немец), чью фамилию приняли за еврейскую, был избит.

На вопрос не отстающих репортеров «Что вы творите, идиоты?» — радостные громилы ответили: «Царь дал свободу бить жидов».

Разнесли магазин золотых и серебряных изделий Израиля Райцына на Большой Садовой, выходили из него нагруженные изделиями, которые тут же за бесценок продавали толпе. Золотые часы сбывали за 1,5 рубля, бриллиантовые кольца, стоившие сотни, — за 2–3 рубля. Неизвестно откуда появившиеся «прилично одетые люди» (по выражению газетчиков) тут же скупали ювелирку. Гарнитуры мебели шли за несколько рублей, швейные машинки — по 50 копеек, обувь — 10 копеек.

Еще один очень важный момент — кто-то (кто?) вбросил в толпу совет: идти грабить оружейные магазины, дабы быть во всеоружии. Толпа вмиг разнесла магазины «Спорт» (уже привычно), а также заведения Якова Де Камилли, Самуила Житомирского, Августа Риделя. И теперь уже разночинным шайкам не страшны были ни полиция, ни казаки, ни солдаты местного гарнизона. Кто-нибудь поверит, что это тоже входило в планы полицмейстера Прокоповича?

Заметим, что ряд более богатых магазинов и банков выставил вооруженную охрану, и туда толпа не сунулась.

Не менее важный факт: с левого берега Дона через наплавной мост перебрались толпы жителей из близлежащих сел Батайск, Самарское, Кагальник и Койсуг, которые стали организованно грузить награбленное на Новом базаре на драгилей и увозить в Задонье. Лишь 20 октября был разведен наплавной мост, чтобы воспрепятствовать вывозу награбленного из города. Потом следственные органы, возглавляемые прокурором Новочеркасской судебной палаты Сергеем Набоковым, находили в этих селах целые склады товаров из ростовских магазинов. Могла ли это организовать полиция? Куда там. Как раз это и было в компетенции ростовских блатер-каинов (скупщиков краденого), которые имели разветвленные связи в пригородах и сбывали дуван на местных барахолках.

Показательный пример. К мельнице братьев Хацкеля и Бейнуша Рысс, что в Братском переулке (ныне хлебозавод № 1), подошла толпа погромщиков. К ней вышел владелец Бейнуш Рысс и спокойно сообщил, что они, конечно, могут все здесь разнести, но разгром мельницы лишит работы многих русских трудяг. Чего трудяги сами не допустят и вполне могут дать сигнал погромщикам. А посему, добавил Рысс, возьмите лучше запасы муки на мельнице да ступайте себе с богом.

Тут же сыскался мудрый дядя с сильно богатяновской рожей, который одобрил совет мельника и организовал толпу для вывоза готовой продукции. Мельница осталась целехонька.

Зафиксированы случаи, когда некоторые владельцы магазинов просто откупались от погромщиков, и их никто пальцем не тронул за все кровавые дни 18–19 октября.

Не подходят как-то эти истории под определение «этнической ненависти» и «юдофобии». Космополитичный Ростов отнюдь не был юдофобским городом. Зато это неплохо ложится в русло правильно организованного знающими людьми грабежа и рэкета.

Да и цифры говорили сами за себя. По донесению начальника Донского областного жандармского управления ротмистра Павла Заварзина, 40 человек было убито, от 200 до 500 раненых, разбито и разграблено 514 лавок, 2 паровые мельницы, 5 угольных складов, 8 частных квартир. Отмечено 25 поджогов, от которых сгорело 311 разного рода помещений. Примерная сумма убытков — 15 миллионов рублей. Весьма показательная приписка «Приазовского края»: «Отряды погромщиков состояли из босяков, хулиганов, бандитов».

Это вам не мелочовка образца 1879 или 1883 года. Это уже другой уровень.

Иными словами, созревший ростовский криминалитет не был в числе организаторов беспорядков, зато, очевидно, знал о предстоящих событиях (аналогичные погромы прокатились тогда по всему югу России) и с лихвой воспользовался возможностью тряхнуть город до основания.

Опытные и твердо спаянные шайки действовали осторожно — старались громить преимущественно еврейские торговые заведения, не связываться с вооруженным сопротивлением как последователей Яхве (баррикадные бои шли даже в центре города), так и рабочих дружин (погромщики были отбиты в Затемерницком поселении). Да и во взятые под вооруженную охрану банки и богатые магазины босая команда не совалась. Благо работы у всех хватало и без лишнего шухеру. И без всякой политики.

Впрочем, декабрьские баррикадные бои на рабочем Темернике и отвлечение основных сил полиции на подавление антигосударственных беспорядков вновь свели интересы блатных и «политики». Оружие повстанцы тогда еще могли получать только по криминальным каналам.

Разгром Первой русской революции, подавление беспорядков в провинции, эмиграция лидеров революционного подполья, отстрел, отлов и ссылка наиболее активных политических боевиков к концу первого десятилетия XX века — все это продемонстрировало очередной зигзаг в уголовно-политических отношениях. Беспредельщики-боевики с их кровавыми «эксами» и неоправданными сопутствующими жертвами среди населения уже вызывали неприязнь у своих «союзников». Ростовским блатным категорически не нравилось, что их гребли под одну гребенку с «политикой», отправляя на милость военно-полевых судов. Те же ни с кем не церемонились и особо не разбирались — вооружен, значит, поставил себя вне закона, извольте к теплой стенке. Облавы на «политику» частенько приводили в воровские малины, а зачем блатному «палить хату» и подставлять родную хевру? К тому же «политика» свои планы налетов на кассы, банки и богатые дома никак не координировала с воровской верхушкой Ростова. Стало быть, окучивала чужой огород, что в уголовной среде вовсе было чревато жесткими разборками на воровском сходняке и беспощадными наказаниями для нарушителей. Ростовские вентерюшники и шоттенфеллеры не собирались терпеть конкурентов среди чужаков. Здесь вообще чужих никогда не любили…

На том уголовно-политический роман начала века и завершился. «Вихри враждебные» в Ростове стихли вплоть до Февральской революции 1917 года.

От шайки к синдикату

По мнению исследователей криминального мира дореволюционной России, уровень преступности в империи менялся в зависимости от личности, восседающей на троне. Чем более либеральным был государь, тем активнее в стране поднимали голову преступники. Так, в первые годы XIX века, при реформаторе Александре I, абсолютное число зарегистрированных уголовных преступлений было значительно выше, чем при его брате Николае I, натянувшем царевы вожжи. При Александре II Освободителе-от-крепостного-права индекс преступности вырос в 2,7 раза по сравнению с началом века, а затем упал — при консервативном царствовании Александра III. Последний же император в первую очередь обращал внимание на преследование политических противников. При этом совершенно запустил ситуацию с уголовниками. Настолько, что уровень преступности подпрыгнул в начале XX века сразу на 55 %.

В середине XIX века, в эпоху правления «жандарма Европы», индекс преступности составлял всего 95 % от уровня начала века, но уже в 1911–1913 годах он достиг заоблачных высот — 305 % от уровня 1851–1860 годов. В начале XX века прирост краж и грабежей опережал рост населения Российской империи более чем вдвое, а телесных повреждений — в 7 раз. Максимальный же уровень преступности в России отмечался накануне Первой мировой войны.

По подсчетам заведующего статистическим отделением Министерства юстиции Евгения Тарновского, в 1900 году общее число уголовных дел в России было на 48 % больше, чем в 1884 году, в то время как прирост населения увеличился лишь на 24–25 %. При этом число краж и грабежей удвоилось, число телесных повреждений выросло в 7 раз. Абсолютным лидером здесь стала как раз Новороссия — 45 % (в Петербурге рост составил 17 %, в Москве — 23 %, в Царстве Польском — 3 %). Иными словами, к началу XX века пульс российской преступности бился именно на Юге, с центром в Ростове и Одессе. Впрочем, взрыв преступности был характерен не только для России. В те же годы в законопослушной Германии при приросте населения в 15,8 % рост числа преступников составил 38,5 %, а рост рецидивистов, у которых было свыше 6 отсидок, — аж 277 %. Такие они, гримасы крепнущего капитализма.

Эта тенденция легко прослеживается и в ХХ — начале ХХI века по тем же причинам. Период реформ и революций неизменно влечет за собой падение социальной ответственности в патриархальном обществе и, как следствие, всплеск преступности в ответ на попытки властей нарушить веками сложившиеся полити-

ческие и бытовые традиции. И лишь резкое закручивание гаек в охране правопорядка и обязательное предоставление обществу новых политических и нравственных ориентиров (будь то «самодержавие-православие-народность», «у России есть только два союзника — армия и флот», «пролетарии всех стран, соединяйтесь», «враг будет разбит, победа будет за нами», «у советских собственная гордость», «сильная Россия — единая Россия» и пр.) позволяли сбивать криминальный вал репрессивными мерами и как-то обуздывать этого джинна.

В период правления Николая II слабость центральной власти и полицейского ведомства была очевидна чуть ли не с первого дня коронации, отметившегося кровавой Ходынкой. Первая русская революция лишь подтвердила почти полный развал в МВД и неконтролируемость внутренней ситуации в империи полицейскими властями. Лишь чрезвычайные меры по наведению порядка, предпринятые новым премьером (с июля 1906 года) и по совместительству главой МВД Петром Столыпиным (введение военно-полевых судов, рассмотрение дела не дольше двух суток, приведение приговора в исполнение в 24 часа), позволили сбить волну насилия в стране, стоившую как должностным лицам империи, так и простым городовым порядка 9 тысяч жизней в 1901–1907 годах.

В Ростове революционный террор начала века также погулял вволю. Его жертвами стали многие служащие во главе с начальником ростовского отделения Владикавказского жандармского полицейского управления железных дорог 57-летним подполковником Ильей Ивановым (возглавлял ВЖПУ с 1882 года), застреленным на пороге собственной квартиры в Братском переулке 7 августа 1905 года. Показательно, что участников покушения на подполковника во главе с убийцей, рабочим-инструментальщиком мастерских ВлЖД Яковом Бутовым, суд присяжных оправдал — полиция и жандармерия по-прежнему в Ростове ни малейшим уважением и сочувствием не пользовались.

2 мая 1907 года эсерами был убит помощник пристава Цилинский, ранен другой помощник пристава.

Впрочем, в купеческом городе сказывалась слабость политических организаций левого толка: ни эсеры, ни анархисты, ни социал-демократы особым влиянием среди обывателей здесь не пользовались. Забастовки и стачки на производствах, как правило, носили экономический характер и разрешались путем переговоров с заводской администрацией. Маевки и демонстрации массовостью не отличались, в то время как, к примеру, вполне себе мирный городской Праздник древонасаждения собирал толпы людей.

Поэтому такого всплеска терроризма, как в Царстве Польском, на Кавказе, в Новороссии, в обеих столицах, в Центральных губерниях и др., в Ростове не наблюдалось. После стачечных беспорядков 1902 года в городе разместили батальон 134-го Феодосийского полка, в 1905 году сюда же подтянули 1-й и 2-й сводные Донские казачьи полки, 19-я казачья батарея расквартировалась в Новочеркасске и очень помогла при подавлении вооруженного восстания в Ростове в декабре 1905 года.

«Революционный рэкет» всяких там дилетантских «Донских орлов» быстро сошел на нет, экспроприации были фрагментарны и только озлобляли население Ростова, относившееся к подобному способу борьбы с самодержавием с нескрываемым раздражением. Ибо ущерб от ограбления банков и почтовых контор ложился на плечи горожан, страдавших в том числе и от случайных пуль и бомб. Оттого и пойманных боевиков лупцевали смертным боем в первую очередь сами обыватели.

Со своей стороны уголовный мир Ростова в этих обстоятельствах вынужден был не только дистанцироваться от нежданных конкурентов в борьбе за кошелек, но и пойти на консолидацию под угрозой нанесения «политикой» серьезного ущерба собственным интересам и сферам влияния в городе. До августа 1906 года судебные приговоры по разбоям, грабежам и даже убийствам в России были относительно мягкими, а порой суды присяжных даже оправдывали откровенных уголовников, которые могли чувствовать себя более-менее спокойно. Революция же и деятельность политических террористов привели к введению военно-полевых судов, которые по ускоренной процедуре, без прокуроров и адвокатов, не особо разбираясь, ставили к стенке всех подряд. Только за первые восемь месяцев своего существования, с 19 августа 1906 года, военно-полевые суды вынесли 1102 смертных приговора. За что, конечно, мазурики вряд ли могли благодарить «политику».

К тому же в Ростове обострились и противоречия между «социально близкими» и «политикой» еще и по конкретным делам.

Особенно ярко это выразилось в ходе погрома 1905 года, когда организованные рабочие отряды стали вооруженной преградой для проникновения ведомых уголовниками погромщиков на Темерник и в некоторые районы центра Ростова. Аморфная погромная масса быстро развалилась, почувствовав противостоящую ей силу организованного сопротивления. Это еще более обозлило обделенную добычей «шпанку», сподвигнув ее к защитным мерам.

Противостоять относительно консолидированным боевикам теперь могли только еще более организованные босяки, у которых с оружием проблем не было. Тем более что в криминальной среде давно существовали признанные лидеры в виде главарей разбойных, бандитских и воровских шаек, а в среде инсургентов лидеры террористического подполья только-только проклевывались.

Если раньше преступным промыслом, в зависимости от специализации, зачастую занимались мелкие группы уркаганов и даже одиночки, то в новых обстоятельствах, в этом резко озлобившемся мире разношерстной уголовной братии, для самозащиты и самосохранения потребовалось опираться на более концентрированные силы. А для этого доселе анархичному криминальному миру нужны были и система опознавания «свой-чужой» в виде устойчивого жаргона, татуировок и т. п., и собственные законы, признаваемые и соблюдаемые всей местной хеврой. Их как раз могли выработать и блюсти те самые, уже существующие «боги», атаманы, мазы, головщики, иваны, авторитет которых в их среде сомнения не вызывал.

Дабы прийти к соглашению, найти точки соприкосновения и разделить сферы профессионального влияния, в Ростове главари разрозненных шаек начали собираться на специальные сходняки, воровские сходки, толковища. Противоречий между ними всегда хватало — марвихеры-карманники мешали друг другу, работая на одних и тех же рынках, маршрутах конки, трамвая. Халамидники — базарные жулики — использовали одни и те же приемы, чем резали «бизнес» своим коллегам по цеху из других шаек. Домушники-грабители не могли захороводить прислугу для наводки на квартиру, так как их уже опережали такие же ловкачи из конкурирующей хевры. Лбами постоянно сталкивались стирошники (карточные шулеры), банщики (вокзальные воры), зухеры (сутенеры), маклаки (перекупщики), блатер-каины (скупщики краденого), скокари (взломщики), мошенники и др. Их споры и приходилось разруливать серьезным «богам-мазам», сходившимся для этого потолковать на надежной хазе.

Здесь «боги» могли не только разделять рабочие места между шайками, но и, напротив, если хорошая сара вячет, принимали решение о необходимости объединения усилий нескольких шаек для выгодного «клея» и доле будущей добычи.

Воровской сходняк заботился о содержании знаменитой школы юных воров на Воронцовской улице, где специальный опытный вор-козлятник готовил из пацанов-звонков (или, как их называли на юге, шишбал) кадры будущих форточников, домушников, ширмачей. Сходняк решал важные вопросы о выкупе арестованных воров. Вопрос, кстати, непраздный: надо было точно определить, кто именно решает об освобождении — «клюй», то есть следователь, «крючок» — следственный пристав либо обычный «карман» — квартальный.

Более того, по неписаному закону ростовской хевры, подельники того мазурика, который по неосторожности влопался, пойдя с ними на «клей», обязаны были отдать все заработанное на этом деле и где угодно изыскать средства для выкупа пойманного собрата. Собирался особый скуп, который и передавался мздоимцу в форме.

Показательный момент — презирающая и отрицающая государственные институты воровская хевра тем не менее в обязательном порядке сохраняла у себя характерные признаки государства. Причем подчеркнуто демократического. На толковище царили парламентские традиции казачьего круга, где все были равны, и мнение каждого участника сходняка выслушивалось наравне с мнением признанных «богов». Любой член хевры имел право голоса, с которым необходимо было считаться. Никого нельзя было лишить права на защиту в случае предъявленных обвинений. Любой провинившийся или получивший предъяву получал возможность выступить с объяснением своих поступков, а также представить свидетелей в защиту.

В компетенцию «богов» на сходняках входило доказательство вины какого-либо провинившегося шпандрика, определение меры его наказания по воровским законам. Самочинно покушаться на жизнь одного блатного другим без признания его вины авторитетным сходняком стало невозможно. Это было равносильно покушению на саму хевру и полномочия «богов». Именно им вменялось право объявления на сходняках войны целым шайкам, нарушающим эти законы (при приведении убедительных доказательств), либо дуэли среди конкурентов.

Богатяновские «боги» для поддержания кадровой политики ввели традицию на толковищах переводить уже доказавших свою лихость малолетних шишбал, или, как их позднее начали величать, пацанов (от еврейского слова «поц» — половой член, недомерок, несмышленыш), во взрослые босяки. Процедура это непростая. Абы кого в босяки, «честные бродяги» не принимали. Абитуриент должен был иметь уже подтвержденный стаж уркаганской деятельности, чистую репутацию, рекомендации как от козлятника, так и от бывалых жиганов.

Соискатель, встав перед «богами» и мазами на толковище, должен был вкратце рассказать о себе, перечислить собственные подвиги и их участников. Причем каждое из этих дел обсуждалось и оценивалось собравшимися.

И если у кого-либо из авторитетов не было возражений, пацан принимался в босяки под ритуальную речь «бога»:

— Смотрите, урки, хорошо смотрите! Помните — приговор обжалованию не подлежит.

В романе «Блатной» проведшего много лет за решеткой Михаила Демина (настоящее имя Георгий Трифонов, сын известного донского писателя Евгения Трифонова) есть описание своеобразной воровской дуэли в Ростове: «В принципе, воровская дуэль мало чем отличается от обычной, классической. Противники сходятся здесь, вооруженные холодным оружием (в данном случае — ножами), окруженные многочисленными секундантами. Так же как и в классической ситуации, тут есть свои непреложные правила, свои запреты.

Строжайше запрещено, кстати, сдаваться, искать примирения, а также покидать поле боя. Схватка между урками ведется яростно, до конца. Она прекращается только с гибелью одного из противников. Только так — и никак иначе! Пожалуй, в этом и заключается различие между дуэлью блатной и обычной. В этом и еще в том, что секунданты, представители враждующих сторон, единодушно поддерживают затем победителя, выгораживают и оправдывают его перед властями».

Наиболее известным «богом» в ростовском уголовном бомонде начала века был так называемый Верховный Судья (в миру Иосиф Демьяненко). Под его председательством на Богатяновке проходили сходняки, на которых тот судил изменивших воровскому делу, а также сотрудничавшую с полицией шпану. Заметим, единичные контакты с полицией у «богов» существовали. С одной стороны, когда нужно было сдать ей чужаков, залезших не на свою территорию, с другой — благодаря таким контактам в нужный момент «Беня знал за облаву». Взаимный интерес не считался западло и принимался исключительно к обоюдной выгоде.

В конце декабря 1905 года Верховного Судью арестовали и подвергли административной ссылке в Сибирь, что чуть было не подорвало тенденцию блатных к созданию организованного сопротивления «политике».

Именно по инициативе воровских «богов» в Ростове стали появляться устойчивые «профессиональные» объединения конкретной масти.

В веке XIX о крупных и даже средних криминальных формированиях в Ростове и его окрестностях не слыхали. Разрозненные разбойные шайки, стихийно собиравшиеся в районе Ростовских курганов, не в счет.

Но сразу после Первой революции в уголовных хрониках пошли сообщения о деятельности целых «синдикатов воров».

Так, в середине марта 1911 года, после стука от осведомителей, сыщики провели полицейскую облаву в притоне мадам Расторгуевой, приютившемся в чайной-столовой, что на Малой Садовой, 76, в Ткачевском подворье (ныне Университетский переулок). Сыскарей ждала редкая удача: в их сети попалось не ожидавшее такой прыти воровское толковище в составе сразу 23 достаточно молодых блатарей во главе с несколькими известными «богами-мазами». 21 из них уже имел солидный тюремный стаж и не раз подвергался административной высылке из Ростова.

Стук показал, что толковище обсуждало «клевый клей», на который должны были стянуться силы нескольких шаек. Поэтому при задержанных в изобилии нашли пилы, ломики, коловороты, фомки, подготовленные для награбленного пустые мешки. Они подтвердили, что «клей» задумывался не просто обычными мазуриками, а целым, как они его назвали, синдикатом воров. Но никто из пойманных так и не выдал цели их несостоявшейся акции.

В притоне на Пушкинской, между Почтовым и Никольским переулками, долгое время существовал настоящий «Клуб воров». Несколько десятков «коротких жакетов» собиралось здесь обсудить дела, отметить удачный «клей», поиграть в карты, кости и лото. Лишь случай помог полиции выследить и накрыть сборище.

Порой из-за преследований полиции сходняк приходилось собирать в чистом поле. 17 июля 1913 года толковище, на котором присутствовали сразу 25 известных воров, затеяли на пустыре за городом. Сборище привлекло внимание прохожих. Нагрянула полиция, блатные бросились врассыпную. Тем не менее после долгой погони удалось задержать 11 человек.

5 февраля 1914 года на самом престижном в городе Братском кладбище были организованы похороны известного в Ростове налетчика Коли Волыны, более известного в миру как Николай Шкуренко. Коля, будучи арестован за грабеж, 30 января с двумя подельниками отважно бежал из 7-го полицейского участка, но безвременно опочил после жаркой перестрелки с сыскной полицией в последовавшей за этим облаве.

Пышное погребение, провозвестник российских кладбищенских оргий конца минувшего века, вылилось в скорбное шествие «коротких жакетов» и «рыцарей индустрии» с венком на гробе с трогательной надписью «От товарищей», которое завершилось масштабной акцией сыскного отделения ростовского полицейского управления. В результате в руках полиции оказались 33 находящихся в розыске мазурика и множество иного люда, предъявить которым, собственно, сыскарям было нечего. Этих пришлось выпускать.

Заметим, в 1911 году в Ростове было совершено 2203 кражи, не столь уж большой процент от всей страны — около 1,5 % (всего в империи — 152,2 тысячи). Однако тенденция к укрупнению и правильной организации сил профессиональной босоты налицо.

В ноябре 1905 года в Лондоне, в театре «Ройял Корт», с большой помпой прошла премьера пьесы «Майор Барбара» модного ирландского драматурга Бернарда Шоу, который входил в Фабианское общество, ставившее своей целью постепенное превращение капитализма в социализм посредством парламентских преобразований. На премьере в ложе почетных гостей присутствовал сам патриарх политического истеблишмента, премьер-министр Великобритании Артур Бальфур. По ходу пьесы один из главных ее персонажей, миллионер-оружейник Эндрю Андершафт, на вопрос дочери, считает ли он нищету преступлением, без малейших сомнений ответил: «Тягчайшим из преступлений. Все другие преступления — добродетели рядом с нею, все другие пороки — рыцарские доблести в сравнении с нищетой. Нищета губит целые города, распространяет ужасные эпидемии, умерщвляет даже душу тех, кто видит ее со стороны, слышит или хотя бы чует ее запахи. Так называемое преступление — сущие пустяки: какое-нибудь убийство или кража, оскорбление словом или действием. Что они значат? Они только случайность, только вывих; во всем Лондоне не наберется и пятидесяти настоящих преступников-профессионалов. Но бедняков — миллионы; это опустившиеся люди, грязные, голодные, плохо одетые. Они отравляют нас нравственно и физически, они губят счастье всего общества, они заставили нас расстаться со свободой и организовать противоестественный жестокий общественный строй из боязни, что они восстанут против нас и увлекут за собой в пропасть. Только глупцы боятся преступления; но все мы боимся нищеты».

Обращает внимание любопытный факт. Старик Шоу не понаслышке знал Лондон, один из самых бандитских городов мира, как раз во времена незабвенного сэра Конан Дойла и его великого сыщика. До начала литературной деятельности он работал в газете, вел колонки, репортерскую хронику, писал в журналы. По его оценке, каких-то полсотни бандитов-профи для многомиллионной британской столицы — вполне реальная цифра. При этом куда большую проблему представляет лондонская голытьба, из которой верстаются кадры в безжалостные городские шайки.

В захолустном же 120-тысячном Ростове в начале века одних нахичеванских серых (душегубов) были десятки. Остальную же орду босяцких профи, живущих исключительно за счет криминального промысла в различных специализациях, подсчитать вообще возможным не представлялось.

Интересный факт. В ходе еврейского погрома 1905 года ужаснулась было и соседняя купеческая Нахичевань. Не то чтобы местное армянское население мечтало грудью встать за коллег — еврейских негоциантов. Но еще свежи были воспоминания об армяно-татарской резне в Бакинской и Елизаветпольской губерниях февраля 1905 года, жертвами которой стали сотни местных жителей с обеих сторон конфликта. Повторение подобного на берегах Дона отнюдь не входило в планы армян. К тому же местным коммерсантам не было дела до политических баталий в соседнем Ростове, зато большинство престижных армянских магазинов находилось как раз в центре боевых действий, на разгромленной Московской улице.

Поэтому местные бонзы сочли за благо прибегнуть к радикальному средству — обратиться к организованному нахичеванскому криминалу, который обзаводился оружием через кавказских собратьев.

Гласный Нахичеванской думы Григорий Чалхушьян предупредил ростовского градоначальника Коцебу, что если власти не смогут обеспечить безопасность в городе, то тогда это сделают местные жители. Под «местными» подразумевались, конечно же, не трудолюбивые ремесленники и торговцы, а вполне конкретные господа. Многие серые и налетчики-вентерюшники либо питали симпатии, либо вовсе входили в боевое крыло сепаратистской партии «Дашнакцутюн», преследовавшей цель восстановления Великой Армении. Симпатии питали к ней и местные торговцы. К примеру, фирма известного нахичеванского негоцианта Ивана Шапошникова (ТД «Генч-Оглуев и Шапошников») использовалась в качестве легального канала для хранения и перевода денег партии «Дашнакцутюн». На эти средства закупалось оружие, которое переправлялось на Кавказ и в Турецкую Армению.

По данным историка Сурена Манукяна, около 150 боевиков, имеющих опыт (вероятнее всего, приобретенный в ходе кавказской резни), все погромные дни патрулировали Нахичеванскую межу — границу между Ростовом и Нахичеванью.

Полторы сотни вооруженных дашнаков, сиречь дореволюционного НВФ, — это мощная сила, способная разобраться и с погромщиками, и с полицией. И с конкурирующей ростовской босотой, на всякий случай.

Кстати, здесь еще раз пригодились добрые контакты между «политикой» и бандитами. Спустя два месяца после погрома, в ходе вооруженного восстания в Ростове 17 декабря, пользуясь туманом, юный боевик Евгений Трифонов (будущий красный комдив и глава Донской милиции) проехал в Нахичевань и купил там у дашнаков 10 бурханов (небольших скорострельных карабинов). Как он сам вспоминал, «на наемном извозчике я проехал через все полицейские преграды на Темерник. Когда мы подъехали к Темернику и извозчик узнал, что мы везем, с ним приключилась медвежья болезнь».

Еще одним наглядным примером организованности ростовской преступности послужил побег из Богатяновского централа в марте 1917 года сразу 200 арестованных урок и дезертиров, а также грандиозная облава на тех же днях в Балабановских рощах, когда с новоиспеченной милицией Временного правительства вступила в настоящее боестолкновение банда численностью в 300 человек. Про еврейские погромы с участием тысяч ростовских как профи, так и любителей, мы уже говорили. А уж нищеты, сирых и убогих, в Ростове и без того было выше крыши. Здесь уже верстались не только «синдикаты», но и целые «тресты» и «корпорации» дореволюционного жулья и босой команды. Куда там вашему Лондону.

С эдакой силищей, организованные и спаянные цеховой дисциплиной и признанными всей хеврой вожаками «рыцари индустрии» могли противостоять не только конкурентам из «политики», но и крупным подразделениям полиции-милиции.

Таким образом, революционная активность начала XX века дала импульс для формирования в криминальной среде Ростова элементов четко организованной преступности.

Зеркало треснуло

У любимого поэта английской королевы Виктории Альфреда Теннисона есть строки:

Порвалась ткань с игрой огня,

Разбилось зеркало, звеня.

«Беда! Проклятье ждет меня!» —

Воскликнула Шалот.

Героиня предвидела в разбитом зеркале ужасные события, которые и стоили ей жизни. На Руси по древним поверьям расколотое зерцало также предвещало 7 лет несчастий. Они и начались с разбитого зеркала мирной жизни в 1914 году.

Для преступного мира начало Первой мировой войны не предвещало ничего хорошего. С одной стороны, как лицам, не состоящим на мобилизационном (только на полицейском) учете, ростовским бродягам не грозил призыв в армию. С другой — по опыту Русско-японской войны было известно, что война дурно действует на нравы народа-богоносца, пробуждая в нем звериные инстинкты, которые зачастую отражаются и на самих мазуриках.

Ожесточение в обществе чрезвычайно накаляется на фоне военных неудач и больших потерь, когда тревога переходит сначала в уныние, а затем в ярость и поиск виноватых. И тогда горе тому, кто показался публике виноватым, — обычная уличная свара грозит перейти в бунт, «бессмысленный и беспощадный». Под эту горячую руку доводилось попадаться и ростовским уркам, что нередко заканчивалось для них трагично.

Жизнь вора далеко не сахар: самосуд толпы — частый случай. Особенно на базаре или на центральных улицах, даже в трамваях. Особенно с учетом общего ожесточения нравов в 1905—1907-м и 1917 годах. Тогда обыватели видели в воришках угрозу для себя, это уже потом они стали «социально близкими».

К примеру, в тяжкую годину японского унижения и последствий Кровавого воскресенья, когда глухое недовольство и раздражение властями овладело широкими массами населения, в августе 1905 года «щиплющий» в трамваях ширмач Филипп Лесовалов был чуть ли не насмерть забит толпой запасников, отправлявшихся на фронт Русско-японской войны, когда трамвай с пойманным вором остановился возле них. Его пинали запасники, обыватели, даже дамы шпыняли зонтиками. Фильке пришлось прикинуться трупом, чтобы выжить. Когда драгиль вез его в больницу, тот выскочил с повозки и скрылся.

Буквально в те же дни, 4 сентября 1905 года, известный ростовский городушник по кличке Николка Дубарь (он же Николай Рыбалка) попался на краже кошелька с 30 рублями в бакалейной лавке Евгения Калинина на Лермонтовской. В иное время, глядишь, бакалейщик бы плюнул на пронырливого урку да пожурил бы ограбленного грача за ротозейство. Но только не в годину, когда что ни день, так и сыплются на голову новости одна хуже другой. Лавочник свистнул приказчиков, и они что было духу погнались за уркой. Гнали того сначала по городским улицам, затем по Братскому и Покровскому кладбищам. Догнали уже у лесной биржи, где местные рабочие с удовольствием включились в погоню за шпандриком, поймали и так отдубасили ворюгу, что тот чуть богу душу не отдал. В больнице Николке Дубарю поставили диагноз — пролом черепа и опасное ранение в брюшную полость. В тот раз он едва оклемался, чтобы в свое время вновь появиться в нашем рассказе.

Николке еще повезло. А вот в Нахичевани пойманных с поличным воров Егора Сущенкова и Ивана Коростю толпа избила до увечий. Целая эпидемия самосудов прокатилась по Ростову в 1905 году, раззадоривая толпу, которая собиралась мгновенно при криках «держи вора» или «наших бьют». Полиции уже приходилось заниматься лишь их спасением.

Те же самые истории случались и во время Второй Отечественной войны, больше известной как Первая мировая. Более того, после прелестей Первой русской революции, погромов, «эксов», разгула политической и обычной уголовщины даже простые ростовцы обоих полов приходили к мнению, что ходить по городу без оружия как минимум опрометчиво. Оружейные магазины процветали, даже курсистки и гимназистки носили в муфтах дамские браунинги. В военное время достать волыну (на Дону волыной воры также величали обычный лом) или шпалер было не проблема.

Соответственно, уличная хулиганская поножовщина начала века в Ростове при «трескающемся зеркале» перерастала уже в настоящие перестрелки.

Поэтому перед преступным миром вдруг встала проблема: некогда безответные жертвы-грачи уже перестали быть пассивными фраерюгами. Даже нежная девица от горшка два вершка при виде ножа-выкидухи в руках битого гоп-стопника вполне могла достать из ридикюля пятизарядную дуру, более известную в Екатерининском женском училище как бельгийский «бульдог», ценой 12 рубликов в магазине Эдлерберга, и снести полчерепа наглецу. Что весьма отрезвляюще действовало на его корешей.

Теперь в ростовских подворотнях гораздо реже слышалось жалобное «караул, грабят», чем ответная пальба подвергшихся нападению.

Гласный Нахичеванской думы Кероп Ходжаев в декабре 1911 года сделал запрос полицмейстеру по поводу участившихся налетов на окраинах города, где в поле периодически происходили разбойные нападения на рабочих, молочников, пастухов, торговцев. Полицмейстер лишь развел руками — по штату в Нахичевани положено 74 городовых, реально же на своих постах находятся всего 33, остальные выполняют иные обязанности по внутренней службе.

По данным «Вестника полиции», в 1915 году на долю Ростова-на-Дону пришлось наибольшее количество вооруженных грабежей в стране — 66, а также 14 убийств (далее по грабежам следовали каторжный Иркутск — 34, погромный Баку — 16, хунхузный (то есть разбойничий) Харбин и неспокойный Тифлис — по 12). В 1916 году число убийств в Ростове возросло до 27, грабежей зафиксировано — 54.

Для сравнения, по данным Одесского сыскного отделения, в период с 1 сентября 1914-го по 23 сентября 1916 года в городе было раскрыто: 14 из 16 состоявшихся убийств; 2246 краж различной категории из совершенных 6038; 7 вооруженных грабежей из 8; 9 покушений на убийство из 11; 79 простых грабежей из 111. Как говорят в той самой Одессе, это две большие разницы.

В этих условиях резко активизировавшаяся после Первой русской революции консолидация преступного мира Ростова начала претерпевать структурные изменения.

Во многом этому способствовал отток из города живших легально «профессионалов», которые угодили под призыв и были отправлены на фронт. При этом приток беженцев из Западных губерний, среди которых была масса тамошнего жулья, тут же пустившегося топтать чужой огород, также размывал только-только консолидированную хевру.

Из-за разгула анархии и криминала крайне осложнилась защита собственности и личности. Обыватели начали срочно вооружаться. Это практически ликвидировало класс воров-одиночек, которым сложно стало действовать без надежных помощников. Ширмачи, чердачники, домушники, халамидники, скокари сбивались в долговременные (в зависимости от везения) шайки, лидеры которых, по сути, не были до конца самостоятельными. Они вынуждены были вести переговоры о разделах сфер влияния со своими коллегами, прибегая к арбитражу авторитетных воров богатяновского разлива. За это приходилось безапелляционно отчислять известную часть слама в воровской общак, получая, в свою очередь, право на защиту от хевры и последующую помощь в случае попадания на «дядину дачу».

С другой стороны, местные гоп-стопники и вентерюшники в условиях сильного отпора резко снизили активность — никому не улыбалось нарваться на неожиданную пулю. Брали на арапа только в условиях полной уверенности в пассивности жертвы.

Зато в это же время крайне радикализировались те, для кого кровь стоила не дороже водицы, — зачастую это были кавказские гастролеры, которым оружие достать было проще.

Налеты таких отморозков приобрели максимально ожесточенный характер. С активной пальбой и многочисленными трупами. До 1905 года в воровском Ростове «положить голову на рукомойник» (убить) было редким событием. Воры напрочь избегали крови, шпандрики предпочитали только демонстрировать оружие, ломом подпоясанные для пущей убедительности пускали в ход только ножи.

Теперь же по всему Ростову гремели кровавые подвиги шайки беглых каторжников Петьки Ячного (по прозвищу Купчик) и Семена Вялых, душегуба из Верхнеудинска Егорки Мякотина (он же Буза), банды налетчиков и убийц Артема Водолазкина, залетных грузин-гастролеров во главе с Варфоломеем Метревели, Онуфрия Сережникова, Ефима Пополитова (он же Холодешник), Мишки Халезова (Куска), Иллариона Тушканова (Тушканчика) и др. Эти ни с кем не церемонились и пускали в ход шпалеры при малейшем сопротивлении, да и без оного. Оттого их жертвы исчислялись десятками. Властям приходилось принимать против подобных банд чрезвычайные меры, для чего в июне 1914 года градоначальник генерал-майор Иван Зворыкин распорядился изъять у полицейских малоэффективные автоматические семизарядные пистолеты браунинг (частые осечки, быстрый износ механизма, дефицитные патроны и пр.), заменив их на бельгийский «Лефоше-Франкотт» под популярные патроны нагана. Более того, распоряжением войскового наказного атамана запрещалось носить огнестрельное и холодное оружие всем, кроме полицейских чинов и военных. Особо подчеркивалось запрещение на ношение «трости со вделанными в них потайными клинками», что свидетельствовало об уровне технической грамотности налетчиков. Но кого эти запреты останавливали?

Классический босяцкий мир от этих монстров старался держаться подальше, ибо те нарушали сложившийся за полвека устойчивый богатяновский уклад и не подчинялись законам воровского толковища.

Еще раз отметим чисто ментальную особенность: в Одессе-маме раздел сфер влияния в криминальном мире происходил в результате войн бандитских кланов (Мишка Япончик, Григорий Котовский, Рафаил Брендостелли, Васька Черт, Илья Коцевенко и др.); в Ростове-папе распил дойной коровы происходил исключительно в ходе «воровских пленумов», постановления которых были обязательными для исполнения всей босяцкой хеврой. Местные авторитеты, иваны, «боги», мазы вполне были в состоянии найти общий язык, не прибегая к языку маузера. Эта практика устоялась в веках и работает по сей день.

Тем не менее в новых условиях ворам приходилось быть ловчее, чтобы не угодить под молотки свирепых обывателей и не потерять доход. Это и сподвигло преступное сообщество на изобретение новых способов краж и мошенничества с использованием современных технологий. А также на подготовку кадров для изменившихся условий. В первую очередь, кадров начинающих. С этим связано создание в Ростове «академии воров», где готовили профи для будущего «клея» из шишбал — малолеток. Или как их еще называли — звонков. Аналогичная «академия» работала в Одессе на Молдаванке, вполне доказав свою нужность и перспективность. Ее возглавлял бывший налетчик Кайлыч (в миру Мойша Окс).

В Ростове, по первой версии, «академия» находилась на одной из улиц, примыкающих к Старому базару, по второй — на самой Богатяновке. Последнее представляется более логичным, ибо содержали ее на средства, отчисляемые из воровского общака. Да и в ростовской «тортуге» натаскивать шишбал было как-то поспокойнее.

Курс каждой из воровских профессий вел специально подобранный профильный козлятник (наставник) из вышедших в отставку по какой-либо причине (в основном, по инвалидности или болезни) старых воров. Он обучал шишбал всем профессиональным тонкостям и сложностям: основным воровским навыкам, маскировке, ловкости рук, выбору путей отступления, условным сигналам. А также, при худшем исходе, поведению на допросах, в тюрьме, на каторге. Здесь же мальцам прививались главные этические нормы босяцкого мира, объяснялись его ценности и предосудительные вещи.

Тренирующий начинающих форточников опытный козлятник выбирал для работы самую мелюзгу из звонков, которым легче было бы проникнуть в форточку или на чердак и открыть окно подельникам. Для этого использовался четырехногий табурет, на котором восседал сам гуру, вооруженный внушительной дубинкой (для любителей острых ощущений дубинка была утыкана гвоздями). Звонку предстояло проскользнуть между ножками табурета так, чтобы не зацепить импровизированную фрамугу форточки. Неудачники тут же получали добрую наставническую плюху дубинкой по заду, ногам, загривку.

Гуру юных ширмачей (карманников) сначала внимательно изучал руки пацанов. Предпочтение отдавалось шкетам с особо длинными и тонкими пальцами, которыми проще было орудовать в жилетном кармане или дамском ридикюле. Этих обучали держать пальцы гузкой для точности клевания, как советовал еще знаменитый вор Ванька Каин (родом тоже из-под Ростова, но ярославского), правильно содержать острые ногти, пользоваться бритвой или другими острыми предметами, занимать правильную позицию перед жертвой, выбирать нужную одежду, совершать точные пассы одной рукой, заслоняя от жертвы работу другой, вовремя спотыкаться, падать на фраера, цепляясь за его нужные места, и массе иных профессиональных тонкостей.

Во дворе «академии» стоял набитый соломой манекен с натянутым на него костюмом и увешанный колокольчиками в местах многочисленных карманов. Сопливый студиозус должен был как кот «облизать» свою жертву, выначив искомый предмет из переднего, нагрудного, жилетного и заднего кармана так, чтобы не дрогнул ни один колокольчик. Это упражнение именовалось «золотая тырка». Особым шиком считалось, чтобы малец сдернул кошель без ошмалашу (ощупывания карманов), не трекая по неосторожности фраера ушастого при тырке.

В случае затрудненного доступа в карман (холодное время года, застегнутые карманы, толпа вокруг и пр.) ошмалаш надлежало выполнять легким постукиванием-поглаживанием-пощупыванием кармана так, чтобы жертва не насторожилась. Это почти невозможно было делать без помощника-затырщика, который бы отвлекал фраера. Ошмалаш должен был совершаться с самым невинным, скучающим видом. Козлятник учил будущего тырщика лишь слегка наклоняться к жертве, как бы нечаянно чуть касаясь ее, и обязательно смотреть в другую сторону. В принципе, опытному ширмачу достаточно было лишь одного легкого прикосновения, чтобы сообразить, в каком положении находится вещь и как удобнее ее утащить.

Не справившийся с этим упражнением шишбала подвергался нещадной порке.

Минимальный срок обучения искусству «карманной тяги» длился не менее полугода. После чего в присутствии строгой «приемной комиссии» из воров студиозус сдавал экзамен в три этапа. На первом этапе ему надлежало стянуть что-либо ценное у торговца. Настороженные торгаши — хороший раздражитель для ширмачей. Оставить их с носом — дело чести каждого уважающего профессию карманника или магазинника.

На втором этапе студиозусу полагалось обокрасть городового. Что, при общем отношении босяков к полиции, было истинным наслаждением для выпускника.

Третий этап был самым сложным: необходимо было украсть уже у другого такого же ширмача. Который, конечно же, ни о чем не подозревал. Как вору у вора дубинку украсть — это могли сообразить лишь самые пронырливые ручечники. Здесь ни о каком ошмалаше вообще речи идти не могло — только чистая работа. Успешно прошедший все три этапа признавался достойным высокого звания ростовского ширмача и допускался к работе уже в составе взрослых шаек карманников. Сначала затырщиком, а затем и профессиональным щипачом. При упорных тренировках и прилежной работе у него был шанс вырасти в настоящего марвихера или аристократа — карманника высшей квалификации. Особо уважаемого в воровском мире Ростова и гастролирующего по всей империи.

Новые времена подарили местной хевре еще один вид преступного промысла — тот, который в 20-х годах за океаном назовут бутлегерством. Начало Первой мировой войны для населения России ознаменовалось не только океаном крови, но и запретом на торговлю алкогольными напитками.

Однако, несмотря на, казалось бы, введенный в империи сухой закон, в ряде городов страны торговля алкоголем была разрешена. В первую очередь на Кавказе, где вино было частью рациона питания, почти религией.

До винного эмбарго ростовские виноторговцы закупали товар оптом. Вино крепостью в 13–15 градусов, туземной мерой в 48 ведер, под названием «Сапан» (цена 45–60 рублей за меру) брали в Кахетии. В Ростове и Нахичевани «Сапаном» торговали 15 погребов, чьи обороты достигали полумиллиона рублей в год. Всего в Донской области функционировало около 600 казенных винных лавок. После введения запрета управляющий акцизными сборами оставил их всего 5, причем исключительно для продажи денатурированного спирта для нужд здравоохранения. Из них две были в Ростове, по одной — в Нахичевани, Таганроге и Новочеркасске.

После введения эмбарго в августе 1914 года закавказские виноторговцы «Товарищества М. В. Асланова» скупили все винные запасы, взвинтив цены сразу до 350–400 рублей за меру. В Ростове все склады с запасами были опечатаны акцизными чиновниками.

Этим воспользовались местные бутлегеры, наладившие доставку водки и крепкого вина-чихиря в Ростов в поездах. Водку везли в корзинах, чемоданах, вино — в небольших бочонках с надписью «кавказский винный уксус». В Кахетии четверть водки стоила 2–3 рубля, а в Ростове контрабандисты продавали ее уже по 10–12 рублей. В месяц бутлегерам удавалось сделать не менее десятка ходок. Их еженедельный доход, за вычетом накладных расходов и подмазывания нужных людей на железной дороге, составлял порядка 200 рублей. Со временем в этот бизнес включились также кондукторы и официанты вагонов-ресторанов.

При этом уже на месте водку разбавляли кипяченой водой и сдабривали красным перцем, чтобы выпивоха не сразу разобрался в качестве товара. Торговали чихирем в ресторациях и кафе, разливая из небольших чайников для отвода глаз.

Увидев, какие шикарные доходы дает бутлегерство, оборотистые люди организовали подпольное винокурение уже на берегах Дона. Особенно пышно этот бизнес расцвел в Нахичевани, коммерсанты которой имели собственные связи с кавказскими земляками. Водку гнали из кишмиша, денатурированного спирта, изготавливали так называемый квасок или ханжу. Пойло было еще то: по городу прокатилась волна смертельных случаев, вызванных отравлением суррогатом.

В преступный бизнес включились даже аптекари и кондитеры. Аптеки, под предлогом изготовления лекарств, раз за разом подавали челобитные акцизным чиновникам, которые отпускали со складов спирт под расписку. Какое там потом было лекарство, нетрудно догадаться. Градоначальник генерал-майор Евгений Климович топал ногами, когда узнал, что на лекарства аптекари как-то истребовали сразу 127 ведер коньяку.

Рестораторы просили большое количество вина для изготовления такого блюда, как груши в мадере, кондитеры требовали себе алкоголя для приготовления вишен, слив, черешни и других фруктов в вине, коньяке и так далее. Торговый Ростов в разгар сухого закона упивался до изумления.

В итоге 2 мая 1916 года войсковой наказной атаман Василий Покотило издал постановление о частичном разрешении торговли виноградными винами. Ну, раз уж прикрыть шлюзы для контрабандной речки не получается. Два года бесполезной борьбы с донским зеленым змием ни к чему не привели. Атаман разрешал распивочную продажу для ресторанов, клубов, гостиниц 1-го разряда, а выносную — для ренсковых погребов и оптовых складов, но только для вин отечественного производства не крепче 10 градусов. Нарушители градусов подвергались штрафам до 3 тысяч рублей и срокам до 3 месяцев тюремного заключения. Богатяновка выдохнула и под видом вин отечественного производства сливала в розничную сеть через тайные шинки любое пойло, мало-мальски похожее на дары Диониса. В очередной раз воровской Ростов обмишулил имперский «закон и порядок».

Тщательное и внимательное отношение к обучению воровским специальностям позволило ростовскому преступному сообществу в период наибольшего накала страстей в обществе сохранить «ценные кадры», выведя их на более высокий профессиональный уровень с минимальными потерями.

Это было крайне актуально, ибо разразившаяся мировая бойня привела к резкому усилению конкуренции в преступной среде Ростова.

Еще в 1903 году начальник Московской сыскной полиции Василий Лебедев выпустил «Справочный указатель для чинов полиции», в котором содержались фотографии и антропометрические данные на 165 профессиональных преступников, когда-либо проходивших через сыскное ведомство (спустя 10 лет их уже было свыше 47 тысяч). Из них не менее трети приходилось на губернии Привисленского, Остзейского и Северо-Западного края. То есть Польшу, Прибалтику, западные губернии Украины и Белоруссии. Те самые, которые на 1917 год оказались оккупированными войсками Центральных держав.

Из разорванной войной Польши и Прибалтики внутрь страны, в том числе на ее сытый Юг, прибыли многие известные польские шниферы (взломщики), из Закавказья — разбойный люд разных национальностей, из Галиции, Червонной Руси, Буковины, Волыни — оборванные славянские беженцы, среди которых достаточно было и босяцкого элемента. Количество нищебродов и дезертиров на базарах и вокзалах зашкаливало.

Газета «Ростовская речь» 27 февраля 1917 года писала: «С начала войны и по настоящее время чинами ростов-нахичеванской полиции задержано 753 дезертира и 1347 уклоняющихся от военной службы. Больше всего задержало и сыскное отделение: 238 дезертиров, и 4-й участок: 318. 99 процентов задержанных — ростовские и иногородние воры». 4-й участок как раз нес службу в самом центре Ростова — в районе Старого и Нового базара, в кварталах, примыкающих к порту.

У полиции и сыскного отделения добавилось работы, а у только-только консолидированного ростовского блатного сообщества — головной боли, так как чужаки понятия не имели (и не хотели иметь) о строгом разграничении сфер влияния в этой среде и, по сути, без спросу лезли в чужой огород. Пришлых тоже можно было понять, подобной консолидации и четкого ранжирования на их малой родине не существовало, поэтому вникать в детали «постановлений местных воровских пленумов» им в голову не приходило. В результате в ростовских газетах времен Первой мировой войны стали часто мелькать заметки об обнаружении таинственных трупов, по всем признакам подходивших под членов босой команды. Периодически их опознавали как налетчиков, грабителей, мошенников, прибывших в Ростов из других регионов.

Глава уголовно-сыскного отделения Афанасий Полупанов в интервью репортерам высказывал предположение, что тут имеют место разборки между криминальными элементами. Да и немудрено: ростовская «тортуга» защищалась как умела, вынося приговоры, обжалованию не подлежащие.

Осколки разбитого вдребезги

Однако с падением Российской империи серьезный раскол возник уже в самой воровской среде Ростова. Если падение династии Романовых было малоинтересно честным бродягам, плевавшим на любые власти и законы, то ликвидация царской полиции и сыскного отделения попросту дезориентировали хевру. К тому же либеральствующая пресса, взахлеб превозносившая революцию и Временное правительство, новые лица в политике, митинговщина, бесчисленные демонстрации, братания, швыряние лозунгов в массы совершенно сбили с толку политически беспомощных босяков. Преступников стало некому ловить — абсолютно неожиданно возник вакуум антикриминальных рычагов. И это… резко снизило криминогенный накал.

Дело в том, что большинство обитателей воровских слободок, «тортуги» и даже Богатяновского централа отнюдь не были закоренелыми варнаками и тем более потомственными шишами. Слишком мало времени прошло с момента отмены крепостного права и начала формирования устойчивого воровского сообщества в Ростове, чтобы руки неофитов-крадунов из бывших крестьян отвыкли от сохи и привыкли к финке. Бандитская идеология еще не укрепилась в сознании отставных слесарей, докеров, грузчиков, сапожников и пр. Еще не обросли романтическими мифами богатяновские притоны, еще не выросло поколение шишбал, которое бы стремилось героям этих мифов подражать. Авторитетным «богам» сложно было убедить городушника, вчерашнего хлебороба, в том, что блатная жизнь куда интереснее собственного клочка земли, которого теперь ожидали от реформ Временного правительства.

Центробежные тенденции появились и в самой хевре, где местная чувырла братская связывала свою скотскую жизнь как раз с проклятым царизмом. В этом ее ежедневно убеждали на митингах, собраниях и в прессе. К тому же 6 марта 1917 года министр юстиции России Александр Керенский инициировал выход постановления Временного правительства о всеобщей политической амнистии, в результате чего на волю из тюрем вышли свыше 90 тысяч заключенных, значительная часть которых была как раз не из «политики», а из числа обычных уголовников. Это были те самые «птенцы Керенского», обязанные ему нежданно свалившейся им на голову волей.

Опять же далеко не все птенцы мечтали свить себе гнездо в родной малине, многие из них попали под очарование «революционных вихрей» и действительно задумывались о том, чтобы в корне изменить свою жизнь. Правда, сам Керенский был уверен, что все обретшие волю жиганы немедленно вольются в ряды армии для защиты революции от немецкого империализма. Те думали несколько иначе, полагая, что достаточно будет просто отказаться от прежних занятий.

Впрочем, надежды Керенского взросли не на пустом месте. К примеру, знаменитый на всю Россию бессарабский налетчик Григорий Котовский, приговоренный военно-полевым судом к казни в 1916 году, писал покаянные письма с обещанием «кровью искупить свою вину». Керенский личным распоряжением от 3 марта 1917 года помиловал варнака, и тот пошел на Румынский фронт, где за короткое время отличился и дослужился до прапорщика. А затем и до легендарного комбрига Гражданской войны.

Пока до глубинки дошли сведения об амнистии, пока в Ростове новые власти кумекали, что бы это значило для воровского города-папы и как сподручнее организовать освобождение заключенных, те взяли инициативу в свои руки. 7 марта 1917 года из Богатяновского централа, связав практически не сопротивлявшихся надзирателей (которые были еще более дезориентированы), сбежали сразу две сотни уголовников и дезертиров. А когда одного из уголовных на следующий день поймали, тот спокойно объяснился во вновь образованной думской милиции: «Зря тока время тратите на облавы, мы воровать больше не будем». На недоуменные вопросы он уточнил сенсацию тем, что, мол, «братва на киче порешила пока не баловать, поглядеть, шо будет». Другие утверждали, что намерены записаться волонтерами в действующую армию.

Для самой милиции это стало как гром среди ясного неба. Старая структура полиции была развалена, ее архивы, как и архивы охранного отделения, разграблены и украдены (об этом позаботились как уголовники, так и политические). Новая муниципальная полиция, превратившаяся в милицию, только начала формироваться. Идти в нее никто не хотел — пришлось городской управе бросить клич студентам и сознательным рабочим. На 150 милицейских постов набрали 400–500 восторженных школяров-желторотиков, которые понятия не имели о правоохранительной работе. В Ротонде городского сада, предварительно выгнав оттуда черносотенский «Союз русского народа», школяры устроили штаб, подчинявшийся не управе, а Студенческому революционному комитету. Чтобы как-то выделяться из студенческой массы, нацепили на левый рукав университетской шинельки белые повязки с трафаретом соответствующего участка и летучего отряда. Участковый начальник и его помощник пришивали узкую полоску материи на левой руке, но уже красного цвета. Помощник начальника милиции украсил себя широкой красной полосой на левом рукаве и двумя в петлице.

Кроме студиозусов, в милицию пошла и «политика». Одним из самых активных агентов судебно-розыскного отделения стал большевик Григорий Черепахин, чьим именем сегодня названа одна из улиц Ростова, на которой он жил (бывшая Степная). Его отец, тоже большевик, участник Первой русской революции, после каторги открыл при той же Ротонде закусочную, сменив пролетарские идеалы на мелкобуржуазные.

Еще одним известным политиком стал новоиспеченный милиционер Семен Собинин, родной брат известного в Ростове революционера-бомбиста Анатолия Собино (Виталия Сабинина), участник большевистского подполья.

Начальником над этим странным кампусом поставили настоящего пролетария — бывшего конторщика, председателя профсоюза торгово-промышленных служащих Павла Калмыкова (один из первых ссыльных социал-демократов-меньшевиков с 17-летним партийным стажем, клички — Жажда, Валентин, Макар), который, не рассчитывая только на революционную сознательность молодежи, сумел внести упорядоченность в хаотичную беготню студентов и привлечь в милицию не самых одиозных бывших сыскарей. Они и составили основу «летучего отряда по борьбе с шинкарством и спекуляцией».

Пожалуй, только они да еще сознательная «политика» сумели хоть как-то поддерживать ситуацию на сносном уровне. Ибо студиозусы с началом нового учебного года разбрелись по аудиториям, и в милицию стал инфильтровываться кто попало. Одним из них стал харьковский аферист Мушенко. Он тыкал в лицо обывателям мандат члена Петроградского совета и представлялся помощником самого Калмыкова. Размахивая липовой бумагой, Мушенко устраивал обыски, изымал ценности «на революцию» и заставлял проституток обменивать свои желтые билеты на «пачпорта» нового образца. За что слупливал с облапошенных бабочек аж 45 целковых.

Были и более курьезные случаи. В местной газете не без злорадства писали: «16 мая в управление городской милиции явился пьяный милиционер Мартынов и устроил скандал. Когда Мартынова повели к комиссару, он ударил по лицу сопровождающего милиционера и порвал на нем одежду. В данный момент Мартынов находится под арестом и ожидает суда».

Вскоре выяснилось, что и помощник начальника милиции Петр Исконцев, по чудом сохранившимся данным из картотеки охранки, оказался бывшим провокатором по кличке Михайлов. Скандальная репутация за ростовской полицией-милицией тянулась и в новое время.

Вскрытие жандармских архивов выявило, что товарищ председателя Ростово-Нахичеванского совета, большевик Вячеслав Крылов, призывавший расстреливать меньшевиков, в свое время активно сотрудничал с Московским охранным отделением. В 1915 году он сдал охранке «любимца партии» Сергея Кирова и Ильмера Тика. Что поделаешь, бывает.

Кстати, в столице донского казачества Новочеркасске положение было куда хуже: там руководство новой милиции (насчитывавшей всего 179 человек) во главе с юнцом Тарариным полностью состояло из студентов Донского политехнического института. Эти вообще ничего не смыслили в оперативной работе, занимаясь митинговщиной и писаниной трогательных прокламаций.

Впрочем, ростовские власти традиционно игнорировали финансирование правоохранителей — уже летом Калмыков опубликовал, по сути, ультиматум, сообщив, что за несколько месяцев милиция не получила от управы ни гроша. И пригрозил, что, если так пойдет и дальше, то милиция объявит забастовку или самораспустится. Только после этого думцы раскошелились на 1,5 миллиона рублей на родимых милиционеров (612 тысяч рублей из этой суммы ушло на конную стражу).

То есть весной 1917 года в регионе фактически отсутствовала профессиональная система борьбы с преступностью, которая, в свою очередь, не собиралась этим пользоваться.

С другой стороны, и среди самих «богов» возникла совершенно сенсационная идея — уйти в завязку, коли уж старый мир окончательно рухнул. Внушительная часть авторитетных деловых (как себя называли представители воровского мира), враждовавших с отморозками и не удовлетворенных своим статусом в верхушке хевры, по сути, стала на путь воровского раскола.

Помогло им в этом совершенно немыслимое для иных времен событие: на толковище был допущен чужак. Но не из обычных фраеров, а имеющий определенное понятие о блатном мире — это был 26-летний помощник присяжного поверенного Геворк Тусузян.

Сын нахичеванского купца 1-й гильдии барона Тусузова (Луйспарона Тусузяна), имеющего свою лавку на Верхней Нольной, он в 1911 году вынужден был пойти на исключение из гильдии, ибо решился поступить на юридический факультет Московского университета. Там же чуть видоизменил для удобства свою фамилию и стал Георгием Тусузовым. Специализировался на перевоспитании бродяг и малолетних преступников.

Впоследствии Георгий Тусузов сменил юридическое поприще на театральное, познакомившись с другим юристом — Евгением Шварцем, участником Ледяного похода генерала Лавра Корнилова. Под Екатеринодаром Шварц получил тяжелую контузию и демобилизовался, вступив в Ростове в «Театральную мастерскую», где и пробовал свои силы армянский купеческий сын. Оттуда оба впоследствии переехали в столичные города. Евгений Шварц, проживший всю жизнь в Ленинграде, стал знаменитым драматургом, автором блестящих пьес. Георгий Тусузов — известным актером московского Театра сатиры, снялся в 36 кинофильмах.

Как тогдашний молодой юрист Тусузян попал на то историческое толковище, достоверно неизвестно. Вполне вероятно, его привели туда земляки — нахичеванские воры (возможно, Симаньянц), стремившиеся изменить свою жизнь. Уже само приглашение постороннего на сходняк было фактом беспрецедентным и свидетельствовало о глубоких изменениях в сознании воровской хевры. Ранее туда даже обычным честным бродягам вход был запрещен, разве что по специальному приглашению или на разбор.

Маленький «доктор» (адвокат на байковом языке) толкнул такую речь блатарям, что те прослезились. Он говорил о революции, о свободе, которую она принесла народу, о новой власти, о том, что у каждого теперь есть право на труд, что теперь каждый «кузнец своего счастья»… Окончательно Тусузов добил слушателей тем, что в Ростове и Нахичевани достаточно состоятельных людей, которых не надо грабить, а они сами готовы пожертвовать известную сумму, чтобы помочь товарищам раскаявшимся уголовным в обустройстве новой жизни.

Варначьи сердца были глубоко тронуты, руки в наколках тайком смахивали скупые мужские слезы, кастеты и бритвы сами вываливались из бездонных карманов. Авторитетный городушник Николай Рыбалка (Николка Дубарь) облобызал маленького армянского юриста и гордо назвал его товарищем.

Речь произвела настоящий фурор и стала той самой искрой, от которой полыхнул и раскололся воровской «собор». Оказалось, что только этой искры и ждали колеблющиеся, чтобы принять для себя решение. Возглавил раскол сам Николка Дубарь, близкие к нему воры Джуран (Ванька Цыган), Белик, Кротов, Цыплаков и др. В их числе оказались и беглецы из Богатяновского централа, сдержавшие честное слово не воровать. Урки, желавшие остаться при прежних занятиях, ничем им помешать уже не могли. Их влияние в хевре резко упало из-за значительного снижения потока средств в общак от «расстриг». А «бог» без денег уже далеко не ТОТ «бог». Казалось, новая эра перевернула все с ног на голову.

Уже с подачи Тусузова-Тусузяна 25 апреля 1917 года в клубе приказчиков был организован официальный съезд «раскольников». На нем под свист и овации сознательные деловые единогласно решили организовать Общество помощи бывшим уголовным Ростова и Нахичевани, призывавшее под свои знамена всех желающих расстаться с позорным прошлым. Здесь же был озвучен призыв к таганрогским коллегам хотя бы временно ради революции отказаться от воровства. Составлена телеграмма самому министру юстиции Александру Керенскому о том, что, мол, ростовские урки за революцию, поэтому, мол, и решили бросить воровать.

Телеграмма наделала много шума в стране. Ее растиражировали все либеральные газеты. От Керенского пришло приветствие обществу. Ростовцев поддержали петроградские «расстриги», написавшие в ответ: «Товарищи вожди ростовских уголовных! Нас неизмеримо обрадовала ваша соорганизованность. Мы, петроградские бывшие уголовники, также по вашему примеру организовали общество. Имеем устав, издаем журнал…» В Москве на Хитровом рынке в кабаке «Каторга» собрались местные раскольники, поскандалили, но также приняли резолюцию о полной поддержке ростовцев.

Интересно, что дальше приветствий в других городах России дело не пошло. Ни в Одессе, ни в Петрограде, ни в Москве. Только Ростов широко шагнул «кеглей» (ногой на байковом языке) в революцию.

Во главе общества встал сам Николка Дубарь, а его секретарем был назначен известный магазинник Дмитрий Белецкий (по прозвищу Дикохт, что на уголовном жаргоне тех лет означало голод; в марте 1915 года он прославился кражей целой партии ремней из магазина Ошеровской). В состав правления были включены «расстриги»: Кривошеин, Корнеев, Ершин, Леонтьев, Балуев, Пришко, Семенов, Кириченко, Кенко, Симаньянц. С председателем и секретарем выходило 12 человек — как присяжных в суде. От греха подальше казначеем общества сделали комиссара судебно-уголовной милиции Николая Киселева.

Под гул одобрения и непроизвольного хождения «по музыке» на первом же заседании был единогласно принят устав общества. В принятом ими «Воззвании» говорилось: «Цель общества — временная денежная поддержка своих членов в их первых шагах на новом пути и определение на должности и работы».

Главным для Общества было: трудоустройство бывших уголовников, отошедших от воровской жизни (в том числе и тех, кто освобождался Временным правительством с каторги и без тюрем), устройство малолетних преступников в приюты и ремесленные училища, борьба со скупкой краденого, организация лекций, концертов, спектаклей для материальной поддержки общества и прочее. Показательным являлся пункт «борьба с преступлениями способами, определенными собранием членов Общества». Конкретизировать сие не стали, ибо у ростовской братвы всегда были собственные методы влияния на строптивую хевру. Тусузян об этих методах предпочел не слышать. Зато поинтересовался у профи, какие запоры ростовские медвежатники не могут открыть. Те честно поделились с духовным наставником, что пока еще не научились взламывать двери, закрытые изнутри длинным, через всю дверь, болтом (засовом), закрепленным через петлю длинным штырем. Спустя несколько лет, когда кто-то попытался ограбить дом родственников Тусузова, только описанный профи запор помог предотвратить это преступление.

Процедура вступления в Общество была на редкость проста и неприхотлива. Неофит вставал под портретом министра юстиции Александра Керенского, словно под икону, и давал честное слово никогда больше не возвращаться к преступному прошлому. После чего получал 500 рублей из суммы пожертвований, продовольственный паек, рекомендацию на получение работы и братское уверение в том, что в случае нарушения клятвы его ждет жестокая месть остальных членов.

Казалось бы, для чего столь неоднозначным людям непременно нужно было заявить о себе официально? Не проще ли было тихо отойти от дел и не светить примелькавшейся на судах и в полиции физиономией перед обывателями?

В том то и дело, что ростовским блатарям необходимо было гласно легализоваться. Примелькавшиеся жиганские лица на базарах и в магазинах в нервные военно-революционные времена просто вызывали желание побить их чем ни попадя без дополнительных вопросов. Поэтому одним из первых обращений Общества к властям было требование к начальнику милиции Калмыкову оградить сознательных деловых от преследования мещан. Обыватели были зело злы на мазуриков. К примеру, 26 мая 1917 года известный ширмач Васька Макеев, срубив шмеля в толпе у магазина «Скороход» на углу Чехова и Большой Садовой, бросился бежать. За ним мгновенно рванула толпа с дрекольем. Ее опередил некий прохожий, уложивший ширмача в упор из своего револьвера. Анонимный доброхот под одобрительный гул покинул место триумфа, никто его разыскивать даже не стал. Немудрено, что под сурдинку подобная участь могла ожидать и раскаявшихся уркачей.

Возникла парадоксальная ситуация: легендарное ростовское ворье, гроза империи, творцы облика Ростова-папы начало апеллировать к обществу с требованием (!) признать его полноправным членом этого самого общества в обмен на прекращение преступной деятельности. Где еще такое можно было увидеть, как не в Ростове?

Калмыков пообещал заступиться, но призвал воров в свою очередь навсегда забыть прежнее ремесло, ибо «свергший самодержавие народ от мелкого паразита тем более пуха не оставит». А для того, чтобы показать, как хевра прониклась новыми веяниями, пусть назавтра организуют первомайскую демонстрацию, а дезертиры пусть не боятся вернуться в свои отряды.

Кстати, обещание Калмыков сдержал — его студенты отбили у толпы несколько проворовавшихся уркаганов, над которыми разгоряченные ростовцы хотели было совершить самосуд.

1 мая 1917 года произошло и вовсе немыслимое: в Ростове на Большой Садовой прошла единственная в отечественной истории официальная демонстрация уголовников под революционными лозунгами и российским триколором. От Софийской площади (на меже между Ростовом и Нахичеванью) по Большой Садовой шла удивительная толпа в несколько сот человек характерной варнацкой наружности с характерными узнаваемыми «богатяновскими» физиономиями. Впереди под триколором важно шествовал молодой помощник присяжного поверенного Тусузов, ставший в одночасье героем как по ту, так и по эту сторону баррикад. Толпа вальяжно шествовала к Городскому дому, держа над собой транспарант: «Товарищи уголовные! Откажемся от своего преступного прошлого!» Исполняемая под гармошку фиксатым дядей «Марсельеза» закругляла абсурдистскую «пастораль».

У пересечения Покровской площади и Богатяновского спуска (характерное совпадение) в толпу уголовных вливается другая группа митингующих. Это девицы с Восточной улицы — квартала красных фонарей Ростова. У них в руках плакаты «Долой еженедельный медицинский осмотр — насилие над женщиной. Женщина тоже человек!»

Объединенная толпа подходит к Городскому дому, где ее встречает начальник городской милиции Павел Калмыков, председатель Ростово-Нахичеванского совета рабочих и солдатских депутатов азовский мещанин Петр Петренко и городской голова частный поверенный Борис Васильев (все меньшевики).

Зато городской голова Васильев торжествовал — нигде и никогда в мире еще не было, чтобы отпетая босота добровольно и массово сложила с себя уголовное ремесло и вернулась к мирному труду. «Спасибо вам, господа (на «господах» толпа бурно заржала и зарукоплескала), что вы в такой великий день пришли сюда, на площадь!» — соловьем заливался Васильев, пообещавший материальную помощь «расстригам».

Чуть было не испортил весь пафос революционного события ротозей-зевака, пристроившийся к толпе диковинного зрелища ради. Он тонко заверещал, что кто-то только что умыкнул у него кошелек. Николка Дубарь тут же коршуном набросился на притихшую хевру: «Ну что, псы, какая падла лопатник срезала?»

— Не кипишуй, Колька, гадами будем — не наша работа, — возмутились сознательные урки, — это явно залетные городушники. Мы как обещали не воровать, так и держим обещание.

— Найду эту гниду, — бесился Дубарь, — башку откушу до самой задницы!

Расстроенному ротозею бросили вполголоса: «Чего базлаешь, крыса керогазная, фраер, сколько было в лопатнике?» Тот поскреб затылок и припомнил: всего шесть рублей.

По рядам была торжественно пущена кепка, и к фраеру-ушастому она вернулась с шестью рублями мелочью, рублем стоимости самого кошелька и благожелательным пинком под зад.

Демонстрация произвела глубокое впечатление на весь Ростов. За короткий срок в Общество вступили до 350 бывших урок, из которых половина была тут же устроена на механические заводы Нитнера и «Аксай», в депо Владикавказской железной дороги и т. д. Были специально открыты механическая, металлоткацкая, фанерно-коробочная, сапожная мастерские. Часть экс-жуликов работала в рыбацких артелях, бригадах портовых грузчиков, строителей. Подобрали беспризорных «ангелов улиц» — к мирному труду на благо общества пристроили 21 пацана и 5 девчонок, взяв с работодателей обещание загружать их работой не более 4 часов в день. Их привлекали к труду в отделе столовых Гражданского комитета, на ремонте дороги в Армянский монастырский сад и т. п. К сентябрю в рядах Общества числилось уже более 500 членов, из которых лишь трое вернулись к прежним занятиям.

Интересно, что жриц любви революционный энтузиазм не особенно заразил. Их вполне устраивала жизнь «у мадам», хотя и с объявленными послаблениями. Трудиться на производстве вместо каторжного труда на перинах и подушках им как-то не улыбалось.

Рабочие завода Нитнера первыми оценили благотворные последствия антиуголовной акции: разбойные нападения на них полностью прекратились. Расчувствовавшись, работяги перечислили в фонд Общества по сто рублей каждый (при зарплате триста рублей) и подарили плакат с душевными стихами:

Товарищам наш дар — грядущим к солнцу правды.

Пусть украсят гранитный пьедестал.

Да падут пред ними провокаторские банды!

Да здравствуют рабочие всех стран!

Плакат украсил стену правления, а деньги пошли на слияние с аналогичным обществом под названием «Борьба с преступностью». Около сотни бывших уголовников обратились туда за ссудой на открытие торговли. Раз в неделю оба общества проводили совместные заседания правлений, распределяли работу, раздавали материальную помощь.

Впрочем, не стоит так уж романтизировать квазипатриотические поползновения ростовской босоты. Безусловно, изрядная часть воровского мира поддалась на революционные лозунги и пропагандистские вбросы. Однако оставалась еще приличная часть хевры, которая не повелась на посулы Керенского и Ко, к тому же митинговский настрой нового мира быстро надоел не только «расстригам», но и простым обывателям. У многих из-за отсутствия навыков небандитской жизни не получилось интегрироваться в неуголовную среду. С детства отиравшиеся по хазам и притонам босяки просто не были приспособлены к тяжкому труду на предприятиях и в мастерских. После фомки и пики брать в руки мотыгу и лопату оказалось им не под силу. Подъемные деньги быстро кончались, а перестроить мозги с малины на машину не очень-то получалось. Оставалось либо примкнуть к какому-нибудь революционному движению, не брезгующему грабить награбленное, — но там косо смотрели на бывших уголовников; либо возвращаться в родную хевру, но и та «расстриг» обратно уже не принимала. Да и новая милиция не верила в искренность раскаяния профессиональных мазуриков, к тому времени создавших прочную легенду Ростову-папе.

25 января 1918 года в газете «Приазовский край» был опубликован «Ультиматум» отчаявшихся «расстриг». В нем говорилось: «Собрание группы бывших уголовных преступников „100“ препроводило на имя гласных городской думы следующее характерное заявление: «Просим принять решающие меры по отношению к действиям судебно-уголовной и наружной милиции, которые издеваются над амнистированными и прошлыми уголовными преступниками всеми мерами: избиениями, пытками и др. каторжными приемами, которые мы никогда не видели при царском режиме.

Агенты судебно-уголовной и наружной милиции при задержке и при препровождении при всяком удобном моменте расстреливают нас, мотивируя свои поступки попыткой бежать».

Подписавшие «Ультиматум» требовали учредить контроль над действиями милиции, в противном случае обещали «прибегнуть к контртеррору по отношению к стоящим на защите и охране населения гласным». Если те будут продолжать игнорировать милицейский беспредел.

Толку от этого было мало, дума никак не отреагировала на глас «вопиющего в подворотне».

В результате озлобившиеся и неприкаянные экс-уголовники и недомещане вынуждены были на фоне разгорающейся Гражданской войны в России формировать шайки нового типа, не скованные никакими моральными обязательствами и с легко доступным оружием. К тому же крайне агрессивные в условиях, когда приходилось бороться за свою жизнь любыми средствами.

Именно на стыке эпох в ростовской хевре произошли самые радикальные структурные изменения. Революция вымыла из уголовной среды наиболее либеральные слои уркаганов, способных в новой политической ситуации пойти на компромиссы, чтобы изменить весь уклад своей жизни. Именно они были носителями относительно гуманистических, нециничных традиций уголовного мира, деливших потенциальные жертвы на богатых и бедных и не позволявших себе опускаться до махрового и ненужного беспредела.

Не пошедшие по «раскольному» пути и оставшиеся верными своему делу урки, понеся столь ощутимые потери в личном составе, обозлились, радикализировались и постепенно начали отказываться от своей привычной перспективы — уйти на заслуженный отдых, прикупить домик и спокойно доживать свой век в роли содержателя доходного дома или, на худой конец, притона. Эти верные приверженцы криминала переходили в статус профессиональных преступников пожизненно. Не уходили из дела никогда.

На этом фоне выделялась особая категория так называемых «новых жиганов» — прослойка отмороженных уркачей, пришедшая в профессию из окопов Первой мировой, погромов, межнациональной резни, политических экстремистов, потерявших все беженцев и пр. Как раз этот неожиданный наплыв людей резко изменил баланс в преступном мире Ростова. До войны и революции здесь преобладали воровские профессии и в лидерах ходили «боги-мазы» этих криминальных ремесел. Нахичеванские же вентерюшники из-за своих душегубских склонностей не были в чести у большей части местной хевры. Но теперь все менялось. Число тяжких преступлений с применением огнестрельного оружия и элементами садизма значительно выросло. А в 1920-х годах вообще редкий день в Ростове проходил без убийств и насилия. Смена общественно-экономической формации в России привела и к радикальной смене настроений в уголовной среде. Где «мокрые» бандиты одержали победу.

Меж трех огней

Консервативно настроенные преступные круги Ростова в период между двумя революциями и в ходе Гражданской войны обрели новые черты. В их состав влились мощные кадры — дезертиры Великой войны и разочаровавшиеся в прежних идеалах офицеры.

Первым необходимо было избежать военно-полевого суда за оставление боевых позиций и осесть в надежном тылу, вторым хотелось выплеснуть свою неудовлетворенную энергию и озлобленность на окружающий мир. Резкий рост преступности в прифронтовой полосе с участием тыловых и учебных команд (как солдат, так и офицеров) наблюдался и до крушения империи, но хаос на фронте 1917 года лишь добавил ярости «человеку с ружьем». Тем более что после огромных потерь среди младшего командного состава в начале войны офицерские погоны часто надевали те, кому ранее путь в золотопогонники был заказан, — разночинцы, евреи, интеллигенты, мелкая буржуазия. По свидетельству начальника штаба 7-й армии генерал-лейтенанта Николая Головина, 80 % прапорщиков, прибывавших на фронт, имели крестьянское происхождение и лишь 4 % происходили из дворян. То есть погоны надевали вчерашние крепостные, хорошо понимающие суть социальных перемен в стране, получившие опыт окопной войны и желающие по собственному разумению восстановить справедливость.

В романе Алексея Толстого «Хождение по мукам» шайку налетчиков, отличавшуюся особой жестокостью, возглавил герой войны поручик Жадов. Известны столичные шайки корнета Александра Садовского, прапорщика 46-го кавалерийского полка Дудницкого, московские налетчики его благородия Жидковского-Максимова и др.

В Ростове свирепствовала «офицерская» шайка штабс-капитана Шаповалова, пользуясь слабостью новой милиции, совершавшая налеты на квартиры зажиточных обывателей. Ее вычисляли долго и упорно, пока не было точно установлено местонахождение основных сил шайки. Группу захвата из 45 человек возглавил лично Павел Калмыков, а также начальник судебно-уголовной милиции Афанасий Полупанов (из привлеченных старых кадров) и его помощник Семен Кузнецов. Пошедших на штурм милиционеров встретил шквал огня девятерых опытных фронтовиков-налетчиков. Были ранены контролер 3-го участка Браиловский и агент Кожевников. Перестрелка продолжалась несколько часов. Положение спас молодой агент уголовно-сыскной милиции, бывший политкаторжанин Григорий Черепахин, применивший первый в истории правоохранительных органов бронежилет. Он захватил с собой здоровенный стальной щит и прикрывался им от града офицерских пуль, подбираясь к хижине. Затем вышиб дверь и ворвался в дом. В свалке часть банды была уничтожена, остальные схвачены. Через несколько дней при задержании остатков банды погиб милиционер из большевиков Семен Собинин.

Крайне опасной и в прямом смысле громкой оказалась ростовская банда «Галеро». Ее члены тоже в основном не были связаны с прежним уголовным миром города. Себя они величали весьма претенциозно — Комитет международных авантюристов-апашей «Галеро». Именно так было начертано на письмах, украшенных мужским бюстом, лицо которого скрывала полумаска с логотипом «апашей». Письма рассылались богатым людям города (получили Федор Генч-Оглуев, Михаил Панов, Борух Хосудовский, Айзек Шапиро) с требованием выдать вымогателям крупные суммы денег (до 50 тысяч рублей).

Опытные сыщики не могли понять странную бандитскую эклектику — вроде бы политические мотивы вымогателей свидетельствовали о второгодниках-анархистах образца Первой русской революции. С другой стороны, «апаши» — классические французские хулиганы-кокийяры, считавшие свои парижские дебоши неким подобием партизанской войны североамериканских индейцев-апачей с властями (отсюда и название). В погромном Ростове своего хулиганья хватало по самые ноздри. Но какое отношение банальное хулиганство может иметь к политическому рэкету?

Ситуация осложнялась тем, что «Галеро» для убеждения строптивых толстосумов прибегла к прежней практике бомбистов — применению адских машин. Так, после того как мануфактурщик Генч-Оглуев отказался выдать требуемую сумму в 50 тысяч рублей и отнес письмо вымогателей в милицию, перед его домом на Никольской, 103, взорвали бомбу средней мощности. Никто, к счастью, не пострадал, но шуму в купеческом городе это наделало немало.

После этого в сыскное отделение письма потекли рекой. В милиции не на шутку встревожились — в Ростове подобного не было уже лет десять. Если предыдущая революция и разгул анархии во многом отдавали дилетантизмом вымогателей, частенько оказывающихся обычными жуликами, гимназистами, а то и собственными приказчиками жертв, то бедлам образца 1917 года с его взлетающими на воздух экипажами откровенно пугал.

Хуже того, бомбисты пошли на беспрецедентный для Ростова шаг. 13 сентября они провели акцию устрашения — взорвали адскую машину у ворот судебно-уголовной милиции на Скобелевской, 41 (дом бывшего городского головы Петра Горбачева). По всей видимости, террористы целили в расположенный на углу здания регистрационный отдел, надеясь, что взрыв вызовет пожар и уничтожит картотеку, и так уже сильно пострадавшую от погрома полиции в ходе Февральской революции.

Взрывом были выбиты все стекла окрест, повреждены соседние дома, ранены люди, убиты лошади.

Взрывное устройство — дело сложное. Не каждый его изготовит. В ходе Первой революции в августе 1907 года от неосторожного обращения с бомбой в саду Серафима Черчепова погибло сразу шестеро боевиков. Один из них просто упустил самодельную бомбу себе под ноги. Тогда молодые недоучки изготавливали адские машины прямо в подвале магазина Александра Аптекмана (университет в Ростове еще не появился).

Теперь же бомбы «от Галеро» делались куда более грамотно. Стало быть, причастными могли быть только люди, понимающие в этом деле. Версия об обычных хулиганах-«апашах» была отметена напрочь.

Малоопытный Павел Калмыков умолял заслуженного сыскаря Афанасия Полупанова пойти другим путем — обратиться к известным кругам, ибо легальные политические силы от подобных отморозков быстро открестились. Тот обратился и… обнаружил полное понимание и участие. Уголовный мир Ростова, зажатый меж трех огней — «политика», милиция и чуждые беспредельщики — был настроен категорически против последних.

Поэтому Богатяновское «политбюро» мобилизовало собственные силы для понимания ситуации. И вскоре Полупанову передали маляву о том, что все чужаки пользуются одним и тем же номером телефона для звонков потенциальным жертвам. При тогдашнем слабом развитии телефонной сети Ростова без труда удалось установить, что «барышне» звонят с номера 28–74, который зарегистрирован на квартиру Минаса Херхерова на Степной улице, дом 202. Генч-Оглуеву — на номер 6-39 и Панову — № 21–95 звонили именно оттуда.

Торговца Херхерова тихо взяли и свезли в сыскное отделение, где тот поведал, что звонить приходили некие молодые люди, часто навещавшие соседей — братьев Иващенко из дома № 204. Кто такие и чем живут, бакалейщик был ни сном ни духом. Зато их припомнил Полупанов — Иван Иващенко проходил у него по мелкому воровству, брат был в «подмастерьях».

Рано утром 14 октября Калмыков и Кузнецов с тремя милиционерами пожаловали на квартиру братьев Иващенко, пока те мирно почивали. Так сладко, что не удосужились убрать со стола банку с пироксилином. Теперь уже к старым знакомым подкатил и сам Полупанов. Братьев чуть тряхнули, и они выдали сообщников — как и ожидалось, военных.

Матрос Петр Коптев у себя в доме содержал мастерскую по изготовлению адских машин, их в ходе обыска и обнаружили сыскари. Запасник из студентов-химиков Яков Андреев при себе хранил рецепты для приготовления взрывчатых смесей, а на его квартире были обнаружены такие же баночки с остатками пироксилина. Последним взяли парикмахера Архипа Шкаленко, который, пользуясь обширной говорливой клиентурой, в «Галеро» выполнял роль разведчика и наводчика.

18 октября 1917 года «Ростовская речь» писала: «Судебно-уголовной милицией ликвидирована известная шайка «Галеро», именовавшаяся союзом авантюристов-апашей, терроризировавшая в последнее время рядом взрывов домов местных богачей и вымогавшая у последних крупные суммы денег».

Впрочем, господа репортеры сильно поторопились. Через неделю в Петрограде закончилась коротенькая эра игры в демократию — пало Временное правительство. А вместе с ней — и эксперимент Александра Керенского по перевоспитанию жулья. Власть сменилась вновь. В очередной раз открылись тюрьмы, и на улицу под видом политических заключенных выпорхнули арестованные милицией бандиты периода двоевластия. Те самые «птенцы Керенского». В их числе и активнейшие борцы с режимом из шайки «Галеро».

Раздосадованный Ванька Иващенко экспериментировать не стал, а сразу же собрал всех своих людей в уже обычную банду налетчиков. Ровно три года спустя они вновь угодили в руки уже Донского уголовного розыска. Революционный суд обременять себя шумным процессом не стал. 29 октября 1920 года Иващенко и другие «экс-апаши» Михайлов, Герасимов, Гвоздев, Пензюков, а также примкнувший к ним старый стрелец савотейный Сытников были расстреляны за бандитизм.

К этому времени не было уже и самого главного милиционера Ростова Павла Калмыкова. В феврале 1918 года его на пороге здания милиции расстреляла ворвавшаяся в город толпа красногвардейцев Рудольфа Сиверса, которую привел туда местный мокрушник Ванька Габель. Когда здание милиции осадила бушующая толпа, угрожая расправой всем находившимся в здании агентам (Буткова расстреляли во дворе, Черепахин спасся только потому, что был большевиком), Калмыков призвал своих студиозусов пойти на выручку коллегам. Никто и пальцем не шевельнул. Тогда первый революционный милиционер пошел один. И его тремя выстрелами «отправили в штаб к Духонину» местные поборники справедливости в лице освобожденных из кордегардии налетчиков с 7 судимостями Женьки Гесмана (по прозвищу Полтора Жида), Мишки Топоркова (он же Железный) и Борьки Халецкого.

По свидетельству известного меньшевика Александра Локермана из Донкома РСДРП, среди штурмовавших милицию «было немало заматерелых уголовных преступников».

Тогда же был расстрелян и бывший помощник полицмейстера Николая Иванова коллежский асессор Роман Зубрицкий. Воровской синдикат Ростова умел мстить.

«Покайтесь, воры, мазурики, мошенники, раклы!»

В годы Гражданской войны радикализация преступного мира Ростова и расслоение некогда строгих профессиональных сообществ только усилились. В конце 1917 года из северных столиц и неспокойных центральных губерний разваленной империи на сытный и относительно мирный Юг стали стекаться зажиточные предприниматели, аристократы, интеллигенты, артисты, военные, политические деятели в надежде пересидеть смуту под защитой казачьих шашек и дождаться наведения порядка в стране. Сюда же они везли спасать от обысков и конфискаций свои движимые фамильные ценности, драгметаллы и камни, размещая их в местных банках, которые казались более надежными.

В растекшейся по стране гражданской «войне всех против всех» Ростов фактически превратился в столицу Белого движения и на целых два года стал тыловой базой Добровольческой армии. Здесь располагалось деникинское правительство ВСЮР, находились армейские цейхгаузы, продовольственные хранилища, фуражные склады. Сюда переместились товарный и валютный рынки, стянулись сотни спекулянтов и аферистов со всего Юга России, заключавших миллионные сделки на армейских поставках. Коннезаводчики, винные, хлебные, мясные, сахарные, кожные, обувные, мануфактурные дельцы нагревали руки на впаривании белогвардейским снабженцам зачастую пропащего товара, делясь с ними же рекордными барышами. Еще больше доходов наваривали они на торговле с союзниками, только-только завершившими Первую мировую войну и спешившими сбыть собственное вооружение русским в обмен на хлеб, уголь, лес и пр.

А поскольку многочисленные дензнаки воюющей страны особой ценности не представляли и доверия не вызывали, барыши тут же превращали в золото или в твердую валюту.

Для крестьян, которых на селе и на дорогах грабили дезертиры, партизаны всех окрасов, всевозможные «повстанцы» и откровенные бандиты (как в фильме «Чапаев»: «Белые пришли — грабют, красные пришли — грабют, ну куда крестьянину податься?»), сбывать свою продукцию в Ростове тоже было гораздо надежнее. Здесь же можно было купить или обменять продукты на необходимые товары для села.

Сюда же ехали артисты, киношники, шансонетки, театралы, литераторы, политики, не нашедшие себя в Советской России и надеющиеся устроиться здесь либо при ОСВАГЕ (по сути, министерство пропаганды Белого движения), либо при местных театрах-варьете-киностудиях, надеясь и дальше безбедно существовать. Они же привнесли в Ростов и разгульные нравы обеих столиц, где вино лилось рекой даже в мрачные годы Первой мировой в условиях сухого закона, а пышные торжества следовали одно за другим.

К примеру, большой популярностью в городе пользовалась модная труппа «Театральной мастерской», дававшая спектакли в так называемом «Подвале поэтов» — тесном подземном театрике в центре Ростова. Руководил ею юный режиссер Павел Вайсбрем, который ставил лермонтовский «Маскарад», пушкинский «Пир во время чумы», пьесы Карло Гоцци, Александра Блока, Алексея Ремизова. На крошечной сцене блистали уже знакомый нам помощник присяжного поверенного Георгий Тусузов и юрист-«расстрига» Евгений Шварц.

Поэтому Ростов эпохи Гражданской войны превратился в некий российский Вавилон, где пир во время чумы не прекращался независимо от ситуации на фронтах. Даже ночной захват города Первой конной армией с 7 на 8 января 1920 года пришелся на момент, когда многие его обитатели сидели за праздничными столами.

Естественно, что сюда, в это «вавилонское столпотворение», словно акульи реморы-прилипалы, ринулись толпы всероссийского жулья в надежде денежный излишек экспроприировать. Милиции, лишившейся единой базы данных, стало трудно их опознавать, а обескровленная расколом ростовская хевра пыталась сохранить хотя бы собственные доходы, не пытаясь вступить в противостояние с пришельцами. Так что уже в 1917 году основными занятиями местного воровского полусвета стали отнюдь не кражи, а мошенничество, грабеж и разбойные нападения.

Символичным событием этого периода в истории Ростова стал воровской сходняк осенью 1917 года, на который был вызван для объяснений начинающий 19-летний жиган Санька Бобук (в миру Александр Кузнецов), недавний солдат, комиссованный по ранению. Он после ссоры убил известного нахичеванского вора Ивана Хазизова. Воровской «пленум» горел желанием отстоять честь своего усопшего самым жестким образом.

Однако обвинения нового жигана в адрес соперника оказались столь весомыми, что сходняк признал отмазки неофита удовлетворительными. После чего главарь шайки налетчиков Яшка Синеглазов даже привлек к себе Бобука в качестве подручного.

Ранее ничего подобного даже представить было нельзя — в противостоянии с жиганами воры не шли ни на какие послабления оппонентам.

С ноября 1917-го по конец февраля 1920 года Ростов семь раз переходил из рук в руки. Здесь были власти Временного правительства, социалисты-леваки, анархисты, махновцы, немцы, представители красновского Всевеликого войска Донского, деникинские Вооруженные силы Юга России, большевики. И каждый раз смена власти оборачивалась погромами, бессудными расстрелами, насилием, конфискацией.

Прикрываясь частыми переворотами и непонятными обществу мандатами, налетчики трясли квартиры и выворачивали карманы обывателей средь бела дня. Кто там из жертв будет на месте выяснять, что за очередной комиссар, атаман или господин офицер сует в лицо документ и вершит правосудие по собственному усмотрению. Тут бы шкуру сохранить в относительной целости.

Нельзя сказать, что это проходило так уж безнаказанно. Тут как повезет — если налетчики нарывались на организованные патрули тех же самых властей, конкурентов не терпящих, можно было схлопотать бессудную пулю у ближайшей стенки. Хотя порой грабили фактически квартиры по соседству. Так, взятие Ростова 23 февраля 1918 года Социалистической армией зауряд-прапорщика Рудольфа Сиверса и 8 января 1920 года Первой конной армией унтер-офицера Семена Буденного привело к многодневной полнейшей анархии на улицах города, сопровождавшейся грабежами и еврейским погромом. В них активно участвовали и ростовские босяки, точно знавшие, у кого и что можно было взять.

Александр Локерман в книге «74 дня Советской власти. Из истории диктатуры большевиков в г. Ростове-на-Дону» пишет о феврале 1918 года: «Начальник штаба красной гвардии Антонов не раз публично признавал, что значительная часть оружия была роздана уголовным преступникам».

Интересный факт: непонятные личности с винтовками сразу после занятия города красными двинулись к Богатяновскому централу. Заметим, они не спешили освобождать «политику», а прямым ходом потопали к камере, где находились арестованные за несколько недель до этого Калмыковым, к этому моменту уже убитым, главари «офицерской шайки» — штабс-капитан Шаповалов и его ближайший подручный Луговой. Освободители утверждали, что действуют по личному распоряжению советского коменданта Ростова Калюжного. Обоих заключенных расстреляли в тюремном дворе, не выводя на улицу.

Интересно, откуда бы большевику Калюжному знать, кто находится в конкретной тюремной камере, да еще по уголовному преступлению? И зачем надо немедленно пускать мазуриков в расход? Зато картина совершенно меняется, если мы предположим, что таким образом с конкурентами-чужаками под шумок сводили счеты богатяновские «боги». Недаром они не любили беспредельщиков, да еще и пришлых со стороны.

По свидетельству Локермана, выживший начальник судебно-уголовной милиции Афанасий Полупанов, «явившись в военно-революционный комитет (дом Парамонова на Пушкинской. — Прим. авт.) за директивами, увидел, что в помещении комитета распоряжаются и выполняют ответственные функции четыре крупных уголовных преступника. Наставив воротник пальто и прикрывая лицо руками, чтобы не быть узнанным, Полупанов с трудом выбрался из помещения и, конечно, больше туда не показывался».

Несложно догадаться, что именно отсюда комендант Калюжный отдавал распоряжения группе ликвидаторов в Богатяновском централе.

1 апреля 1918 года общее собрание участковых комитетов Ростово-Нахичеванской милиции выпустило воззвание «Ко всему населению». В нем говорилось: «…темные, преступные элементы… как корой облепили революционные организации и преступления творили именем этих организаций… Под угрозой расправы и расстрела они освобождали из участков арестованных уголовных».

После этого судьба юной ростовской милиции была предрешена. В следующую ночь несколько отрядов неизвестных вооруженных людей с пулеметами на грузовиках разоружили милицию, разгромили все милицейские участки, уничтожив все альбомы с фотокарточками преступников, едва воссозданной картотекой и уголовными делами. При этом четверо милиционеров было убито, шестеро ранено.

Милицейскую власть полностью узурпировала Красная гвардия.

Газета «Приазовский край» сообщала в эти дни: «Деятельность всех судебных установлений и следственных властей прекратилась. Взамен их была назначена судебная коллегия при советских властях: окружной суд был переименован в народный окружной суд, и для заведования им был назначен комиссар и его помощник, а также следственная комиссия из 9 лиц. Тем не менее ни одного дела в суде рассмотрено не было и ни единого следствия не было произведено за все время господства большевиков. Деятельность новых судей и следователей выразилась в том, что все поступающие бумаги сваливались в одну кучу, а из канцелярии куда-то исчезли пишущие машины, письменные приборы и т. д. Вещественные доказательства по делам, находившимся в производстве у судебных следователей, были вскрыты и из них были выкрадены мало-мальски ценные вещи. А также отмычки, оружие, фомки и т. п. Из одного дела о фальшивомонетчиках были выкрадены даже 44 фальшивые десятирублевки».

Отсутствие твердой власти оживило ростовскую гопоту, и город наводнился налетчиками, громилами и ворами.

12 февраля 1918 года на собрании рабочих организаций Ростова было признано необходимым «профильтровать Красную гвардию». 3 марта появился приказ: «Ввиду того, что среди красногвардейцев находится много отрицательного элемента, который беспощадно расхищает народное достояние, штаб Красной гвардии объявляет: красногвардейцы и частные лица, замеченные в краже народного имущества, будут расстреливаться без суда».

Все было бесполезно, отличить красногвардейца от налетчика, особенно в ночное время суток, не представлялось возможным.

В 1918 году на те самые «74 дня» власть, точнее, безвластие в городе перешло к левацкой политбосоте, причудливо объединившей большевиков, меньшевиков, левых эсеров, бундовцев, националистов, батьков, анархистов и прочих авантюристов всех мастей.

В Ростове в это время буйствовал отряд «черной гвардии» известной бомбистки и анархистки Маруси Никифоровой, соратницы Нестора Махно, известной своим участием в ряде бандитских налетов на банки и подрывах кафе, магазина и пассажирского поезда. Пользуясь поддержкой своего старого знакомого по эмиграции, бывшего меньшевика-интернационалиста Владимира Антонова-Овсеенко (в начале 1918 года он занимал громкую должность Верховного главнокомандующего советскими войсками Юга России), прибыв с Украины на бронеплатформе с орудием, Маруся со своей братвой захватила в Ростове ряд банков, в том числе кассу Румчерода (ЦИК советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы). А в начале апреля на площади перед Новым базаром она устроила уничтожение капитала и «рождение нового мира» — сожжение ценных бумаг и облигаций (называлась астрономическая сумма в 418 миллионов рублей). Акция впечатлила, хотя ценные бумаги уже никакой ценности не имели. Но золото и бриллианты все же осели в карманах борцов против капитала. Местная Красная гвардия боялась ей помешать, ибо вслед за ней прибыли с Украины анархистские отряды Арона Барона, Махно, Желябова, Васильева и др. По свидетельству очевидца Николая Янчевского, 7 апреля 1918 года по постановлению президиума Доноблисполкома командовавший местной гвардией Федор Зявкин попытался было арестовать Марусю, но это закончилось избиением гвардейцев, а самого побитого Зявкина чуть было не поставили к стенке, как пособника капитала.

Да и сама Маруся, не задумываясь, обстреляла из пулеметов особняк Доноблисполкома, призывая к немедленной анархии. Для острастки. На что ДОИК ответил обиженным воззванием: «…здесь в Ростове банды хулиганов, прикрываясь именем анархистов, ложно называя себя революционерами, творят свое гнусное дело провокации».

Анархисты были крайне популярны в Ростове. Здесь издавались сразу три их газеты: «Черное знамя», «Анархист» и «Вольная коммуна».

Анархический Украинский полк прапорщика Петра Петренко-Платонова, полного георгиевского кавалера, под давлением германцев с боями отступил в Донскую область на собственном поезде с артиллерией. Здесь в качестве «компенсации» за революционную борьбу он ограбил банки в Таганроге и Ростове и отбыл для дальнейших подвигов на Царицын.

Не чуждый кандальной романтики Нестор Махно, побывавший в Ростове весной 1918 года, вспоминал: «…картина была поистине кошмарная. Отметим, что при отступлении среди населения, и казачьего населения в особенности, которое в это время в массе стояло еще на раздорожье красной левизны и белой правизны, быстро рождались кадры воров, которые поддерживались профессиональными ворами, вообще разъезжавшими по стране, хватая то там, то сям рыбку в мутной водице. Грабежи росли с необыкновенной быстротой и в чудовищном масштабе, росли под влиянием исключительно низменных страстей грабежа и мести: мести и тем, кто радовался победам контрреволюции, и тем, кто по-обывательски занимал нейтральную позицию…»

Местному Совнаркому, погрязшему в политических дрязгах и пытавшемуся сохранить хотя бы видимость управления, было не до них. Собственных партбандитов хватало.

К примеру, весьма отличился товарищ Войцеховский, военный комиссар города, назначенный тем же Антоновым-Овсеенко на Дон после того, как в конце зимы 1918 года он чудом избежал расстрела своими же товарищами, буйствуя на посту военкома Харькова. В Таганроге и Ростове на той же должности Войцеховский продолжил бессудные расстрелы (в том числе юнкеров, кадетов, реалистов, гимназистов) и обыски с конфискациями у зажиточных слоев населения. Он официально обложил буржуазию Ростова контрибуцией в размере 12 миллионов рублей и даже сумел выколотить половину суммы. Кто не мог оплатить в срок, объявлялся контрреволюционером и шел по известному маршруту «в сторону Харькова» (вдоль железнодорожных путей Ростов — Харьков проводились основные расстрелы).

В романе Алексея Толстого «Хождение по мукам» он был выведен под именем комиссара Бройницкого, устроившего террор в Ростове.

Уже 8 марта нарком по делам управления Донецкой республики Семен Васильченко издал приказ о смещении упыря-военкома: «Ввиду несоответствия личных качеств гражданина Войцеховского с занимаемым им постом настоящим постановляю: Комендант Ростовдона Войцеховский от должности отстраняется и сдает все дела Донскому Областному Революционному Комитету».

Но не так-то просто было сместить обросшего союзными погромщиками политбандита, разместившегося в красивом особняке коннозаводчика-миллионера Ивана Супрунова на Пушкинской. Еще месяц его сторонники свирепствовали в городе, не подчиняясь приказам какого-то там наркомчика.

Московская газета «Родина» от 20 апреля 1918 года писала: «…полоса вооруженных грабежей все ширится. Покинувший Ростов бывший военный комиссар Войцеховский увез с собой 35 вагонов почтовых посылок, жидкое топливо (бензин, керосин, нефть), назначенное для рудников, вследствие чего некоторые рудники принуждены остановиться. Попутно Войцеховским были захвачены вагоны с апельсинами, яблоками, орехами, консервами, рыбой и т. д.».

Отметим, что экс-военком покинул город отнюдь не под давлением наступающих германцев и отряда полковника Михаила Дроздовского, а за целых две недели до этого, умыкая награбленное в неизвестном направлении.

Некоторую стабильность криминогенная ситуация в Ростове приобрела после оккупации города германскими войсками в апреле 1918 года и передачи ими исполнительной власти казакам атамана Петра Краснова.

Назначенный главой судебно-уголовной милиции штабс-капитан Сергей Таранский в одном из первых своих интервью местной газете в июне 1918 года глубокомысленно произнес: «У нас в картотеке до сих пор числятся те, кто стали ныне наркомами в Москве».

Даже если штабс-капитан несведущему репортеру чуток прихвастнул, все равно несложно вычислить. Из всех членов тогдашнего Совнаркома по уголовным статьям проходили Иосиф Сталин, Владимир Антонов-Овсеенко, Николай Крыленко, Прош Прошьян, Алексей Рогов, Андрей Колегаев. Да и у иных обвинительные заключения были пограничными между политическими и уголовными.

Кстати, вероятнее всего, в этой картотеке нашлось место и для наркома путей сообщения СНК Владимира Невского, в миру Феодосия Кривобокова, сына ростовского купца, которого в 1900 году в Таганской тюрьме допрашивал сам глава Департамента полиции России Сергей Зубатов.

Впрочем, политические преступления всегда шли рука об руку с уголовными. Недаром же победители в Гражданской войне вскоре назвали блатарей социально близкими по духу. Идеологически это вполне обосновано: те в подавляющем большинстве были выходцами из низов, а их оппоненты — представителями состоятельных сословий, априори враждебных босоте.

Да и в ходе самой войны и красные, и «бесцветные» уголовные не раз выступали совместно. Для преступного мира Белая армия ассоциировалась с ненавистным царским режимом со всеми его атрибутами: полицией, прокуратурой, судом, каторгой и пр. Большевики же выступали против старого государства за пока еще непонятное новое, а стало быть, объективно на тот момент были союзниками блатного мира. Обе эти весьма влиятельные силы с разных сторон подтачивали дееспособность белой власти. Сдавая города, не стесненные принципами красные открывали двери тюрем, выпуская на свободу преступников ради дестабилизации вражеской власти и отвлечения ее сил на борьбу с налетчиками и мародерами. Занимая же города, они делали то же самое, освобождая всех, кто там находился, без разбору, как жертв преступной власти. В обоих случаях ими оказывались как раз мазурики, ибо оба враждебных лагеря перед уходом «политику», как правило, ликвидировали.

Более того, во время Гражданской войны на территории, подконтрольной Белой армии на Юге России, красные и уголовные поневоле оказались нужны друг другу. У большевиков были силы, но не было оружия, у блатных — наоборот. Первые частенько пользовались связями вторых, приобретая у них оружие и взрывчатку для подпольной борьбы (деньги для этого поставлялись из захваченного в Петрограде казначейства и за счет экспроприаций); вторые привлекали силы первых к нападениям на финансовые учреждения ВСЮР, к обоюдному интересу. То есть к союзнической борьбе с режимом.

В Одессе несколько тысяч босяков, подконтрольных «королю» Мишке Япончику, вообще составили основу 54-го полка 3-й советской армии, разгромленной петлюровцами под Бирзулой в мае 1919 года. Бессарабский налетчик Григорий Котовский, по прозвищу атаман Ад, стал легендарным красным комбригом; каторжанин Нестор Махно — командиром 3-й Заднепровской бригады и знаменитым батькой. Разбойник Нестор Каландаришвили командовал партизанским отрядом в Сибири; серийный маньяк-убийца (33 трупа на счету) Василий Петров-Комаров водил в атаку взвод в Красной армии; грабитель Камо готовил диверсионные отряды для заброски в тыл Деникину; каторжник и садист Степан Саенко возглавлял Харьковскую ЧК.

По сути, обе эти силы вернулись к благословенным временам Первой русской революции.

Профессор Владимир Вернадский писал в 1920 году: «Наблюдая современную жизнь развала, поражаешься одной явной аномалии. На поверхности, у власти и во главе лиц действующих, говорящих как будто дающих тон — не лучшие, а худшие. Все воры, грабители, убийцы и преступные элементы во всех течениях выступили на поверхность. Они разбавили идеологов и идейных деятелей. Это особенно ярко сказывается в большевистском стане и строе… И здесь теряются идейные, честные люди. Жизнь выдвинула на поверхность испорченный, гнилой шлак, и он тянет за собой среднюю массу».

В Ростове альянс красных и деловых был предопределен еще апрельскими событиями 1917 года и массовым расколом в блатной среде. Многие из них, разочаровавшись в бесхребетности «демократического» Временного правительства, будучи чужаками для монархистов и не имея пути назад в блатной мир, поневоле подались к красным. Там их принимали как своих.

Убежденные же блатари, напрямую не вмешиваясь в политику, с удовольствием участвовали в погромных мероприятиях красных в отношении буржуев (у пролетариата попросту нечего было грабить), порой даже маскируясь под товарищей — обыватели не рисковали жаловаться на победителей. Коммунистические власти на их шалости поначалу вообще смотрели сквозь пальцы — и те, и другие грабили награбленное. При этом взрывчатку для подрыва Новочеркасского железнодорожного моста в 1919 году, в котором участвовала известная подпольщица Этель Борко, сумели достать как раз благодаря взаимодействию с Богатяновкой. Блатные же помогли с покупкой оборудования, шрифтов и бумаги для организации новой подпольной типографии и печатания газеты «Донская беднота».

Ее издание едва не стоило жизни группе подпольщиков Ростово-Нахичеванского комитета большевиков, арестованных с поличным в самой типографии в доме Николая Спирина на Донской, 44. Восьмерых из них приговорили к расстрелу. Но благодаря связям в блатном мире был найден выход на председателя военно-полевого суда поручика 208-го пехотного полка Николая Красса (имение помещиков Крассов находилось под Ростовом). По утверждению одного из осужденных, Григория Спирина, брата хозяина дома, за взятку в 30 тысяч рублей смертный приговор был изменен на 20 лет каторги.

Со своей стороны часть преступного элемента Ростова влилась в Красную армию, а после ее победы вполне органично вписалась в работу советских учреждений. В том числе и карательных.

На тот момент красным и уголовным было вполне по пути, и обе стороны этим прекрасно пользовались.

Для ростовских блатарей Гражданская война была едва ли не идеальным периодом. Городское хозяйство в начале 1918 года было запущено, улицы не освещались, сторожа и дворники разбежались. Наличие в Ростове массы вооруженных людей непонятной политической ориентации делало бессмысленной охрану банков — ее просто могли перестрелять на входе. Редкие патрули с налетчиками предпочитали не связываться и охраняли сами себя. Были случаи, когда мародерствующая толпа буквально линчевала патрули из юнкеров и в Ростове, и в Новочеркасске. Оккупационные подразделения из германцев вовсе не занимались полицейской работой, охраняя лишь официальные учреждения.

Нестабильное положение властей не позволяло им в отведенное время создать эффективно действующий сыскной аппарат. По сути, безопасность обывателей стала делом рук самих обывателей.

Понятно, что в таких условиях количество босого люда росло как на дрожжах, рекрутируя кадры из числа дезертиров, бродяг, авантюристов, оставшихся без работы пролетариев, разорившихся крестьян.

В первом полугодии 1918 года правоохранительные органы в городе вообще отсутствовали — на улицах царило право «товарища маузера». Немцы отказались заниматься полицией, разоренная городская управа этого делать была не в состоянии. Поддержание порядка легло на плечи старшины Павла Семенова, назначенного 30 апреля временным генерал-губернатором, командующим войсками Ростовского района и градоначальником Ростова войскового. Семенов имел богатый опыт полицейской работы: в 1893–1900 годах он был помощником знаменитого полицмейстера Таганрога Семена Джапаридзе. Именно он поручил штабс-капитану Таранскому разыскать и собрать уцелевшие старые полицейские и сыскные кадры. С 1 июня начался набор в новую ростовско-нахичеванскую городскую стражу, а новых сотрудников привлекали жалованьем от 150 до 250 рублей в месяц.

Деньги в те неспокойные годы вообще мало что значили из-за частой смены властей, и охотников нести подобную службу при таком разгуле преступности не находилось. Уже новый начальник стражи, войсковой старшина Попов, в июне 1918 года вынужден был призвать в милицейские ряды казаков, которые правоохранительную службу понимали исключительно с точки зрения насилия. Сохранившаяся демократическая пресса (меньшевистская газета «Рабочее слово») писала о том, что стражники гоняют нагайками проституток с улиц, вместо того чтобы бороться с серьезной преступностью.

А она как раз чувствовала себя прекрасно и практически безнаказанно. Капитан Таранский признавался в интервью местной газете: «Каждые сутки облавы, осмотры, обыски разных притонов, патрули и дозоры — пешие и конные — в работе непрерывной. В тюрьму отправляются ежедневно три-четыре — до десятка арестованных».

К примеру, 3 июня 1918 года на весь Ростов в прямом смысле прогремели похороны убитого в перестрелке со стражниками беглого каторжника Мозгового, известного в городе по ряду грабежей и убийств.

Репортер издававшейся на Юге России под редакцией Бориса Суворина газеты «Вечернее время» восторженно описывал: «Роскошный, белый (символ душевной чистоты и невинности) глазетовый гроб буквально утопал в живых цветах». У дома безвременно ушедшего душегуба на Сенной протопоп при благоговейном молчании слетевшихся проводить в последний путь коллегу мазуриков отслужил панихиду.

Кавалькада, собравшая весь богатяновский бомонд, двигалась по Малой Садовой к Покровскому кладбищу (в нынешнем Покровском сквере). Цветочный гроб везли на катафалке, запряженном четверкой лошадей в попонах. Его сопровождал хор певчих и духовенство, которому за наличный расчет было плевать, по ком звонит колокол и кому читать отходную молитву.

Однако, в отличие от похорон налетчика Коли Волыны в феврале 1914 года на Братском кладбище, собравших подобный же босяцкий аншлаг, никто из господ полицейских задерживать «рыцарей индустрии» даже не подумал. В скорбном ряду застыли гоп-стопник Николай Кузелин (Колька Ратник), шнифер Антоха Лапшин, домушник Мишка Ганин (Лупатый), шоттенфеллер Федька Ефимов (с редкой «погремухой» — Молодой Крокодил), мокрушник Пашка Фараон и другие «официальные лица».

Подобные же похороны закатил блатной мир двум налетчикам, убитым в ходе перестрелки со стражей во время нападения на квартиру доктора Немировского на Большой Садовой, жертвой которого стало двое обывателей.

В конце XX века провожать на погост откровенных бандитских авторитетов в Ростове будут уже первые лица государственной власти. Как достойных членов общества. Треснувшее в начале века «зеркало» империи найдет свое место в «королевстве кривых зеркал» нашей кафкианской действительности.

Но тогдашние власти предпочитали бороться с преступностью свирепыми и грозными распоряжениями. Ставший притчей во языцех в июле 1918 года градоначальник Ростова лейб-гвардии Атаманского полка полковник Константин Греков (сын известного генерала от кавалерии Митрофана Грекова, героя Шипки и Филиппополя) обрушил на похолодевший от ужаса ростовский криминал громовые газетные раскаты: «Грабители, воры, взломщики, карманщики, прислуги-воры и люди, потерявшие всякую совесть, прекратите вашу гнусную деятельность и займитесь честным трудом. Много обездолили вы честных тружеников, и довольно. Я вам приказываю — довольно безобразия… Нет места вам в городах Ростове и Нахичевани-на-Дону. Объявляю вам беспощадную борьбу. Не выполнившие этого приказа пожалеют, но будет поздно».

Как именно это сделать, полковник тут же пояснил: «Воры, мазурики, мошенники, раклы! Соберитесь ко мне на митинг и покайтесь! Не то худо будет!»

И тут же добавлял: «Слушайте, господа красные и прочие бандиты! Беспорядков не потерплю! Кто хочет беспорядков, пусть пожалеет свою ж… Драть прикажу без пощады».

Угрожать «драть ж…» бандитскому Ростову — что от буренки кока-колы требовать. Все были драты-передраты «за Буграми» да на «дядиной даче».

Примета времени: налеты на мирное население в годы Гражданской войны, как правило, проводили люди в военной форме той армии, которая в данный момент стояла в Ростове. Обывателей трясли в папахах с красной полосой наискосок, в кайзеровских касках, в английских шинелях, в погонах Добрармии. Благо, богатяновские снабженцы могли достать что угодно.

Расхрабрившись, полковник Греков обрушился и на швейцаров гостиниц «Большая Московская» и «Астория», которые пытались создать своеобразный синдикат по подпольной торговле свободными номерами в отелях, что было весьма актуально при огромном наплыве в Ростов богатых беженцев.

«Швейцары, я вашу братию знаю. Вы там стоите себе при дверях, норовя содрать чаевые. Я понимаю, что без чаевых вашему брату скука собачья. Однако кто вас поставил в такое при дверях положение? Кому обязаны всем? — Городу и городскому начальству. Поэтому требую раз и навсегда: швейцар, сократи свою независимость. Если ты грамотен, читай ежесуточно постановленья и следи при дверях, кто оные нарушает. Неграмотен, — проси грамотного разок-другой прочесть тебе вслух. Такой манеркой у нас заведется лишний порядок на улицах, а порядком, всем известно, нас Бог обидел.

Градоначальник Греков».

19 ноября 1918 года, в ответ на большевистскую листовку с призывом к пролетариям всех стран объединяться, в газете появился приказ Грекова № 197. Приказ гласил:

«На днях в городах Нахичевани и Ростове, в связи с маленькими неудачами наших войск под Царицыном, было выпущено воззвание большевиков под заголовком „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“. Странно. Почему пролетарии всех стран должны соединяться именно в Нахичевани или Ростове-на-Дону? Не понимаю! Да и места не хватит. В воззвании призыв к избиению имущих классов, низвержению существующего строя и введению советской власти и прочее, словом — все прелести большевизма. Очевидно, что не в пролетариях здесь дело, а просто приверженцы большевизма, сиречь грабители, желают опять грабить богатых, но должен вас, супчики, предупредить, что теперь это не полагается и категорически запрещено, а потому все те, кто хочет попробовать, не откажите завтра к двенадцати часам дня явиться на Таганрогский проспект, к градоначальству, чтобы не подвергать неприятностям людей посторонних. Если вы хотите сражаться — пожалуйста! Найдите оружие, приходите, и будем драться. Один на один, вас двадцать, и нас будет двадцать. Хотите двести? Пожалуйста, и я возьму двести. Если же не хотите сражаться, приходите без оружия, я вас арестую и отправлю с экстренным поездом в милую вашему сердцу Совдепию или еще кой-куда. А вы, остальные жулики, клеветники и брехуны, приезжие и местные, разных полов и национальностей, заткнитесь и займитесь чем-нибудь более полезным, а то доберусь и до вас. Полковник Греков».

«Воры, мазурики, мошенники, раклы» животы надрывали, наслаждаясь высокопарным стилем градоначальника. Все желающие «покаяться» сделали это еще в апреле 1917 года, отчего их жизнь не стала краше, но автоматически исключила из рядов честных босяков. А устраивать мексиканские дуэли с полковником вовсе не входило в блатное понятие о реальности.

В свою очередь, «потерявшие всякую совесть» ответили его высокоблагородию грандиозным взломом считавшегося супернадежным банка-сейфа Первого общества взаимного кредита, похитив ценностей на рекордную сумму в десятки миллионов золотых рублей (точная сумма так и не была озвучена).

В Ростове по этому делу уже работала следственная группа во главе с судебным следователем по важнейшим делам при Новочеркасской судебной палате Григорием Мовой, с ног сбился начальник уголовно-розыскного отделения капитан Николай Григорьев, но полковник Греков не сдавался и грозил громилам очередными устрашающими рескриптами.

«Временно председателем военно-полевого суда при градоначальстве назначаю войскового старшину Икаева, правда, он не юрист, но дело понимает».

Уроженец дигорского селения Садон, что неподалеку от осетинского города Алагир, Каспулат Икаев, из рода знаменитого аланского царевича Ос-Багатара, отважно воевал в Дикой дивизии во время Великой войны. В Гражданскую войну перебрался на Дон, где снискал себе не самую лестную славу отчаянного головореза, возглавляя карательные экспедиции в Азов, Новочеркасск, станицу Аксайскую и вешая без разбора что большевиков, что дезертиров, что просто случайных людей, которых угораздило оказаться не в то время и не в том месте.

Военный прокурор Донской республики Иван Калинин вспоминал: «Главным сподвижником Грекова, непосредственным распорядителем жизни и имущества ростовских граждан, был некий войсковой старшина Икаев, начальник грековской контрразведки, и он же председатель ростовского военно-полевого суда.

Осетин по национальности, хулиган по поведению, он по неофициальному роду занятий принадлежал к грабителям, стоя во главе шайки бандитов, таких же, как и сам, диких кавказцев.

«Он хотя и не юрист, но дело понимает», — писал полковник Греков в своем приказе о назначении Икаева председателем военно-полевого суда.

Действительно, Икаев настолько хорошо понимал свое дело, что скоро зажиточным людям Ростова не стало житья. Икаевские головорезы ночью хватали намеченную жертву, тащили ее в свой штаб, расположенный не где-нибудь, а в лучшей гостинице „Палас-Отель“, допрашивали, запугивали.

— Балшэвик… Красным выдавал белых… Резить будем…

На другой день приводили „большевика“ в какой-то подвал, в военно-полевой суд, пред ясны очи Икаева. Отправление правосудия начиналось с вопроса, сколько подсудимый может дать, чтобы его отпустили с миром. Несчастные буржуи в предсмертном ужасе готовы были отдать последний нательный крест. Подобные деяния Икаева под самым носом Краснова, гордившегося введением порядка и законности на Дону, не анекдоты, не миф. Это факты, зафиксированные военным следователем 1-го участка войска Донского».

Радение горца ценили как в сыскной милиции, так и в деникинской контрразведке, что размещалась в гостинице «Мавритания» на Дмитриевской.

Именно его усилиями на допросе насмерть засекли нагайками слушательницу Варшавских высших женских курсов Ревекку Альбаум за организацию антиправительственной студенческой демонстрации.

С таким пониманием дела Икаев был незаменим в запугивании обывателей до дрожи в коленках. Впрочем, к тому времени накал Гражданской войны достиг апогея, а вопросы гуманизма, терпимости и христолюбия отошли на сотый план. Зверство в изобилии демонстрировали обе стороны братоубийственной бойни.

После назначения войскового старшины на должность председателя военно-полевого суда в Ростове в екатеринодарской газете «Утро Юга» вышла статья некоего Доктора Фрикена о дуроломстве военных, дополненная ироничным четверостишием:

Есть город в Турции. Турист

О нем не всякий знает,

Паша там, видно, не юрист,

Но дело понимает!

Мало кто знал, что автором множества подобных стишат и фельетонов, скрывавшимся под этим псевдонимом, был 32-летний Самуил Маршак, сын мастера мыловаренного завода в Воронеже.

Но ехидный Екатеринодар был далеко, а застенки горца из Дикой дивизии рядом.

«Если грабеж большой шайки, то отряд под командованием войскового старшины Икаева не более как через 9 минут выступает в полной боевой готовности с пулеметами и броневиками. Кому жизнь дорога, не советую вступать с ним в бой, кто не верит, прошу попробовать и убедиться на практике, предварительно оставив распоряжение на случай смерти», — предупреждал неуемный Греков.

Убеждаться на практике никто из мазуриков не собирался, в этих случаях они предпочитали стрелять в спину. Эффект от подобных писулек был нулевой — отморозков и в блатной среде хватало с избытком.

Впрочем, никаких выездов с броневиками на операцию захвата в Ростове не было — Греков откровенно блефовал. Глава сыскного отделения капитан Николай Григорьев жаловался на то, что у полиции нет даже автомобиля, на который требовалось 50 тысяч рублей. На облавы приходилось ездить на извозчиках.

Бронетехники и людей не хватало даже на фронте, и наведение должного порядка в тылу белогвардейским командованием было оставлено «на потом». После победы в Гражданской войне. Пока там достаточно было просто поддерживать хотя бы видимость твердой власти. Это понимали и ростовские жульманы, предпочитая, в отличие от большевиков, не подтачивать власть изнутри, а грабить лишь имущих обывателей и богатых беженцев.

Когда Грекова спросили, почему так много жулья в Ростове, он ответил: «Наш город был бы давно избавлен от подобного сорта граждан, но дело в том, что на смену пойманным преступникам прибывают все новые и новые „гастролеры“ из Одессы, Екатеринослава, Харькова и других мест». На всех войскового старшины Икаева не напасешься, мол.

Глава киноотдела в пропагандистском деникинском ОСВАГе, прозаик и публицист Владимир Амфитеатров-Кадашев, в своем дневнике записывал, что Греков «вообще какой-то конферансье от полицейского ведомства (что, впрочем, не мешает ему держать Ростов в большом порядке). Его приказы — какие-то фельетоны».

Его высокоблагородие сам выглядел как ходячий фельетон — маленький, брюхатый, лысый, суетливый, с модными, воздетыми к небесам усищами, как у кайзера Вильгельма. Он пробыл в должности градоначальника почти год, после чего бежал за границу вместе с отступающей Белой армией. В эмиграции работал поваром в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа, где и скончался вскоре после того, как германские войска начали второе вторжение в пределы его бывшей родины.

Заметим, что в эмиграцию полковник (а затем генерал) Греков попал почти нищим. Зато его адъютант 21-летний Иван Приказчиков вовремя подсуетился, став зятем своего начальника. Эмигрировав вместе с тестем, он похоронил в Константинополе супругу и укатил в чешский Пршибрам, где хозяйка его съемной квартиры случайно обратила внимание на вздутый чемодан ростовца. По женской глупости открыла — тот был битком набит ювелирными украшениями. Надо полагать, что юный господин адъютант зря время в Ростове не терял, используя служебное положение в правильных целях. Не зря многие тогда вполне обоснованно подозревали красновских сыскарей в тесных связях с «богатяновским совнаркомом». В том числе и по делу об ограблении банка-сейфа. Уж очень многое свидетельствовало о том, что в милиции у грабителей были свои люди.

Так что грековские «воры, мазурики, мошенники, раклы» находились по обе стороны баррикад Гражданской войны.

Чужой среди своих

Первая неделя после второго пришествия Советской власти в Ростов 8 января 1920 года (по новому стилю) стала для богатяновской «тортуги» настоящими рождественскими каникулами — такой вакханалии грабежа город не знал за всю свою историю.

Власть просто исчезла. Отступившие белые, бросив госпитали и пребывающих в неведении обывателей, оставили «территорию команчей», на которой некому было организовать действенные органы управления. Вступившая в Ростов Первая конная армия Юго-Восточного фронта была занята мародерством в этом богатейшем городе Белой России, и наводить порядок ей было недосуг. Местные большевики не имели сил и полномочий для организации правоохранительных органов, а конармейский ревком и комендант свою задачу понимали слишком уж по-погромному.

Командующий Юго-Восточным фронтом Василий Шорин и член РВС Валентин Трифонов (отец писателя Юрия Трифонова) докладывали Главковерху Сергею Каменеву: «…подчеркиваем, что командование Конармии не боролось с грабителями, а само стремилось в наикратчайший срок захватить в свои руки магазины, заводы, склады. Набрасывалось без разбора и начало вывоз предметов, подчас ненужных и малоценных».

Представитель ВЧК Ян Петерс телеграфировал в Москву Феликсу Дзержинскому: «Армия Буденного разлагается с каждым днем: установлены грабежи, пьянство, пребывание в штабе подозрительных женщин, по службам были случаи убийства наиболее сознательных товарищей. Буденный перестает считаться с кем-либо. Бесчинства, творимые им на железной дороге, совершенно невероятны: непрерывные захваты топлива, паровозов, вагонов, экстренных поездов, расхищение трофейного имущества. За каждой частью следует хвост вагонов, наполненных женщинами и награбленным имуществом… Местные товарищи о погромах рассказывают ужас».

По сути, весь город превратился в одну большую сцену насилия и вакханалии грабежа. 17-тысячная армия конников в атмосфере полной безнаказанности дала волю всем потаенным разбойным инстинктам.

Командование фронтом пыталось хоть как-то образумить конников, но в этой пучине тонули и самые испытанные пловцы. Очередной комендант города Александр Пархоменко сам угодил под суд за пьяный дебош, член РВС 14-й армии Серго Орджоникидзе пустился в разгул.

Предсовнаркома Владимир Ленин вынужден был телеграфировать Орджоникидзе:

«Секретно. Реввоенсовет 14, члену PBС т. Орджоникидзе.

Т. Серго! Получил сообщение, что Вы + командарм 14 пьянствовали и гуляли с бабами неделю. Формальная бумага… Скандал и позор! А я-то Вас направо-налево нахваливал! И Троцкому доложено… Ответьте тотчас:

1) Кто дал Вам вино?

2) Давно ли в РВС 14 у вас пьянство? С кем еще пили и гуляли?

3) То же — бабы?

4) Можете по совести обещать прекратить или (если не можете) куда Вас перевести? Ибо позволить Вам пить мы не можем.

5) Командарм 14 пьяница? Неисправим?

Ответьте тотчас. Лучше дадим Вам отдых. Но подтянуться надо. Нельзя. Пример подаете дурной.

Привет! Ваш Ленин».

Впоследствии кающийся Серго печально констатировал: «Надо сказать, что Конармия по взятии Ростова изрядно пограбила его».

Естественно, что в этой атмосфере прекрасно себя чувствовали «ребята загорелые с лимана». Под видом обысков и конфискаций, не утруждая себя филькиными мандатами, босяки, мало чем отличавшиеся от красных героев, кинулись прессовать до смерти перепуганное население Ростова. Благо, жаловаться было некому, а проверять принадлежность дознавателей РККА никто не рисковал.

Личный секретарь Ленина Лидия Фотиева, бывшая в то время на Дону, записала: «Грабеж и насилия продолжались, пока было что грабить. Закончились, когда была изнасилована последняя женщина и допита последняя бутылка…»

Исаак Бабель в своем дневнике отмечал, что почти каждый боец имел мешок денег, тратя в день по 20–30 тысяч «николаевскими», и почти каждый вывез из Ростова свою телегу с награбленным.

Иными словами, пока Конармию не выдворили из Ростова, богатейший город оставался ареной для уголовного беспредела.

Однако уход кавалерии повлек за собой резкое изменение ситуации и в среде местной преступности. Если раньше интересы босоты и большевиков по дестабилизации тыла и внесению хаоса во внутреннюю политику прежних властей в принципе совпадали, то теперь они кардинально расходились. Прежде грабить награбленное означало отбирать украденное у народа буржуазией имущество, что выглядело справедливым с точки зрения большевистской идеологии. Но теперь то же самое имущество уже принадлежало народу, а его расхищение являлось тягчайшим преступлением против Советской власти. Причем преступления против частной собственности считались гораздо менее значимыми, чем преступления против собственности государственной, которые теперь пресекались особенно жестко. Идеологический «перевертыш» не был понятен босякам, зато отражал специфику «ленинского прагматизма».

Ныне самим победителям был жизненно необходим крепкий тыл и порядок на улицах города. А в этом деле «понаехавшие» беспредельщики, с удовольствием поучаствовавшие в разгроме Ростова Конармией, им только мешали.

Теперь уже новый ревком начал формировать боевые дружины с милицейскими функциями, в задачу которых входила охрана того, что еще не успели разграбить. При этом два с половиной года Гражданской войны не прошли бесследно: вооруженные дружинники, в отличие от студентов-милиционеров Калмыкова, уже не заморачивались «правилом Миранды» и пускали в расход мародеров и погромщиков на месте. Ими оказались по преимуществу мазурики, не сумевшие вовремя постичь политическую рокировку.

Сегодня сложно хотя бы приблизительно определить расстановку сил на тот момент. К примеру, в феврале 1920 года на совещании у начальника Одесской милиции анархиста Ивана Шахворостова сообщалось, что после захвата города Красной армией в нем имелось около 40 тысяч только зарегистрированных бандитов. Василий Шульгин в своих воспоминаниях «Дни» дает более осторожную оценку: не менее 2 тысяч. При этом, по данным сборника «Вся Одещина», в 1920 году в городе проживало порядка 450 тысяч человек.

В Ростове на тот же период городские власти ВСЮР насчитали почти вдвое меньше жителей — порядка 250 тысяч, включая многочисленных беженцев (в том числе и съехавшихся сюда преступников). Условия для деятельности уголовной братии в обоих городах были приблизительно схожие, поэтому и босяцкую армию можно просчитать пропорционально Одессе — от 2 до 10 тысяч разбойных штыков и сабель. Притом что нигде они официально не регистрировались — ростовские понты не позволяли. К этому следует добавить огромное количество голодных гаврошей-беспризорников, поневоле пополнявших ряды босоты.

Начальник секретно-оперативного отдела ДонЧК Федор Зявкин в интервью газете «Советский Юг» говорил: «Не проходит дня, чтобы не было грабежа, налета или убийства».

Местная же милиция к 1 мая 1920 года могла противопоставить им лишь 1045 человек, зачисленных в штат.

А вот тут самое интересное. Профессиональные кадры, опять же в отличие от милиции Калмыкова, новым властям взять было неоткуда. Все прежние сыскари считались врагами трудового народа. А слесари, сапожники, машинисты, рабочие депо, фотографы, телеграфисты, кожевенники, булочники и т. п. — розыскники еще те. Да и люд во многом пришлый — никого они в городе не знали, тем более среди представителей «рыцарей „индустрии“». Из более чем 300 человек, прошедших с 1920 по 1921 год через работу в 4-м райотделе милиции (самый большой участок в центре города, включающий Новый базар), лишь 34 проживали в Ростове или Ростовском округе. К тому же они были неграмотными в большинстве своем, насильно определенными фабзавкомами в милицию (разнарядка требовала по 3 %, а затем и по 10 % от рабочих предприятия). Уходить с производства они категорически не хотели, ибо в милиции платили мало, стреляли много, а презрение ростовцев к правоохранительным органам было испокон веков известно и не менялось независимо от политической ориентации властей.

Зато у них было официальное право на ношение и применение оружия, а также на обыски и задержания. Обычные обыватели за ношение оружия могли поплатиться как минимум арестом. Другое дело, что оружия не хватало (все ушло в действующую армию), и зачастую милиционеры ходили на патрулирование с обычными палками. Оснащали милицию либо конфискатом, либо оставшимся от белогвардейцев трофейным вооружением.

Поэтому неразберихой в юных органах власти отлично пользовались местные уголовники, тоже во многом пришлые. У них проблем со шпaлерами (револьверами) не предвиделось. А заодно появилась возможность получить легальное право на досмотр, дознание и конфискацию, которые некому будет оспорить. Кроме того, в милицию Ростова пришли и бывшие «расстриги» образца апреля 1917 года, которых «вихри враждебные» забросили в ряды Красной армии и на службу Советской власти.

В ростовскую милицию потянулись личности, вообще не имевшие документов и представлявшие некие «рекомендательные письма». Обзавестись подобными при наличии давно отработанной системы мошенничества и фальшивомонетничества в Нахичевани было раз плюнуть.

«Люди, которые по своему служебному положению постоянно требовали предъявить документы, сами таковых не имели! Личность их удостоверялась прежними сослуживцами, которые, понятная вещь, тоже паспортов их не видели и ничем не смогли бы доказать, что тех, кого они рекомендовали в милицию, действительно зовут-величают так, как они сами говорят», — писал ростовский историк Владимир Сидоров.

Но время такое: своей волей в милицию, ежедневно рискующую жизнью, идти никому не хотелось. Приходилось брать кого угодно.

Заведующий 4-м райотделом милиции 32-летний Николай Златков (бывший хлебный приказчик, взявший себе в помощники 27-летнего Григория Пятерикова, бывшего же сапожника) докладывал начальству: «Вверенный мне район самый большой по сравнению с другими. Очень тяжелый в смысле борьбы с преступниками, которые обитают в местности от Богатяновского переулка до Границы (с Нахичеванью. — Прим. авт.) и от Почтовой улицы до Береговой, для борьбы с каковыми необходимы еженощные облавы и усиленные патрули. Кроме того, имеется Новый базар, славящийся скупщиками краденого, спекулянтами звонкой монетой, золотыми, серебряными и другими вещами, куда ежедневно являются матросы, отбирают разное имущество, и бороться с ними постовому милиционеру и дежурному по базару не по силам».

Кто были эти матросы при отсутствии флота в Ростове, нетрудно догадаться. Впрочем, все это понятно: победители в Гражданской войне вышли из такой грязи, что пользовались любым удобным случаем, чтобы хоть как-то выжить. Начальник уголовно-следственного стола Темерницкого района Ростова Василий Солянов рапортовал:

«…Агенты вверенного мне уголовно-следственного стола почти все разуты и раздеты, не имеют необходимого оружия с надлежащим к нему количеством патронов, и добыть все это почти не представляется возможным. Очень часто на организуемые облавы на подозрительных лиц агенты, работая не за страх, а за совесть, отправляются с палками в руках… В распоряжении уголовно-следственного отдела нет ни средств передвижения на случай экстренного вызова, ни денежных сумм на расходы. Работая почти по 18 часов в сутки, сотрудники не имеют хорошего пищевого довольствия, получая один фунт хлеба на самого себя и мизерный продовольственный паек, определяющийся в золотниках».

В таких условиях было бы странно не воспользоваться своим служебным положением в личных целях.

«В Нахичевани продолжаются грабежи фабрик, заводов, магазинов… Считаю эти явления недопустимыми в армии и приказываю всех, уличенных в краже и мародерстве, незамедлительно направлять в революционный военный трибунал», — требовал уже 1 февраля 1920 года нахичеванский комендант Михаил Сангурский.

То есть жизненно необходимо для городской милиции Ростова и Нахичевани было не только ловить уголовников, но и навести порядок в собственных рядах. Как тут не вспомнить старорежимный «коррупционный скандал» 1894 года, когда на скамью подсудимых усадили сразу восьмерых высших чинов ростовской полиции. Наследство такое…

На этой волне формировать дееспособный уголовный розыск (уголовно-розыскной стол в составе Ростово-Нахичеванского военно-революционного комитета) поручили ответственному товарищу, прошедшему проверку боем — служившему в особом отделе Первой конной армии поляку Станиславу Невойту. На эту должность он пришел еще в то время, когда отдел, лично подчиняющийся железному Феликсу, возглавлял суровый латышский чекист Роберт Зведерис.

Кем был на самом деле этот явно незаурядный человек — неизвестно. Его личность до сих пор табу в милицейской среде, в профильном музее о нем нет сведений, в официальных справочниках — ни малейших упоминаний.

Между тем фигура Невойта заслуживает самого пристального внимания.

Надо полагать, выбор ревкомом кандидатуры в отцы-основатели угро был неслучайным, ибо возглавить пролетарский сыск кому попало не поручат — это не рядовых дружинников в патрульные набирать. Да и особый отдел Конармии — считай, тот же красный СМЕРШ, школа хорошая. Военная контрразведка специализировалась на оперативной деятельности, схожей с розыскной.

Стало быть, безупречная репутация Невойта сомнений не вызывала. К тому же у него был несомненный плюс — он местный уроженец и полон энергии, как любой ростовец. То есть явно сумеет применить на практике свой опыт особиста для борьбы с бандитизмом и саботажем.

Поляк мгновенно впрягся в эту переломанную телегу. Только по одному ему ведомому принципу он быстро набрал в сыск таких же шустрых и деятельных парней, как он сам. Тоже без убедительных документов, зато умеющих убедительно делать свое дело.

За короткий срок эффективность работы милиции выросла в разы. Аресты реальных уркачей пошли пачками. Они происходили именно в тех хазах, где и гужевались блатные, а не превращались в малополезные, хоть и эффектные облавы, которые только злили население и провоцировали мародерство в рядах самих милиционеров.

В эти хитроумно расставленные силки попались известные бандиты Алексей Сухачев, Петр Гуров, братья Иван и Андрей Литвиченко, Павел Петренко, Георгий Ковришкин, Сергей Левицкий. А также воры-рецидивисты Исай Пожидаев, Петр Постной, Федор Ланцов, Родион Захаров, Михаил Филиппов, Петр Ульянов, Николай Титов, Георгий Шпилевой, Василий Маликов, Тимофей Джанбионов и др.

Предполагается, что именно Невойт по одному ему ведомым каналам сумел вернуть Ивану Художникову, назначенному начальником уголовно-розыскного подотдела юротдела ревкома, часы, подаренные тому Климом Ворошиловым (оба в свое время работали в Луганске на паровозостроительном заводе Гартмана) и украденные на углу Таганрогского и Большой Садовой в первый же день его работы в угро. Причем украденные аккурат по пути на службу, что особо впечатлило будущего лучшего донского сыщика. Благодарный Художников, возглавив окружной угрозыск, сделал Невойта своим помощником по сыскной части в Ростове. При этом в рапорте на имя заведующего отделом управления Донисполкома Художников докладывал: «Подбор сотрудников отдела уголовного розыска не соответствует своему назначению, за исключением некоторых товарищей. Есть люди, подрывающие авторитет уголовного розыска своим систематическим пьянством и взяточничеством (есть факты в следственной части угро…). Отдел уголовного розыска не пользуется авторитетом среди масс. До моего прихода были случаи дезертирства агентов (оперативных работников) в количестве шести человек».

Результат работы Невойта не замедлил сказаться: в марте 1920 года в Ростове было совершено лишь 26 тяжких и 259 мелких преступлений и ни одно (!) из них не осталось нераскрытым.

Начальник Ростово-Нахичеванской милиции Федор Федякин с гордостью отмечал: «Преступность уменьшилась в 5–6 раз по сравнению с размерами ее при градоначальниках и полицмейстерах…Что касается тайного винокурения, то можно считать его в Ростове и Нахичевани почти совершенно уничтоженным».

На задержание умный и деятельный Невойт ездил лично, участвовал в схватках с бандитами, не брезговал применять оружие, сам не раз ходил под пулями.

Именно усилиями Невойта и его людей была разгромлена шайка налетчика Анатолия Стрижевского (он же Анатолька Жид), собравшего под свои знамена еще дореволюционные кадры гоп-стопников и скокарей. В их числе были и настоящие бандитские «звезды»: вентерюшник Делов по кличке Пирожник, трижды судимый за вооруженные ограбления в 1912, 1914, 1919 годах, городушник Ерхин, дважды успевший по профилю побывать за решеткой в 1918 году, скокарь Федотенков, сын известного ростовского коммерсанта-сахарозаводчика Якова Федотенкова, гревший лавку в суде вместе с Ерхиным в том же 1918 году.

Шайка ограбила склад № 4 (готовое платье, фуражки, шапки) фирмы «ДОКАТ» (Доно-Кубано-Терского товарищества кооперативов, преемник гвоздильного завода Николая Панина) и лабораторию «Веритас»; на ее счету были также многочисленные грабежи частных квартир и убийства хозяев.

В это же время был окончательно поставлен крест на «революционной» деятельности старых знакомых — союза авантюристов-апашей «Галеро». Его главарь Ванька Иващенко, вышедший на свободу благодаря захвату Ростова красногвардейцами Сиверса в феврале 1918 года, плюнул на политические лозунги и уже с шайкой налетчиков ввязался в обычный разбой с элементами киднеппинга. Теперь тон задавал старый каторжник Сытников. Ими был похищен 13-летний сын известного в городе купца Дмитрия Дедова, владельца нескольких обувных и галантерейных магазинов, домов на престижных улицах Пушкинской и Братской. За парня затребовали выкуп сразу в золоте (дензнакам часто меняющихся властей уже не доверяли). Естественно, что у отца нужного количества драгметаллов после погромов Первой конной не оказалось. Тогда заложника тихо придушили, а отцу отослали порванную на шее рубаху покойного.

Предполагается, что «апашей» сдали милиции сами богатяновские воры — убийство ребенка всегда (и до сих пор) считалось в Ростове поступком, выходящим за рамки любого воровского кодекса. А таким не место в воровском синдикате.

Но если тремя годами ранее на «богатяновское политбюро» выходил через свои каналы известный сыскарь Афанасий Полупанов, то теперь уже, за его отсутствием, собственные неведомые связи включил Станислав Невойт. Подчеркнем, на начало 20-х годов деловые контакты ростовского воровского мира с правоохранительными органами ради взаимной выгоды в хевре еще не возбранялись. Экс-участников «Галеро» тихо повязали и без потерь сдали в ДОПР. 29 октября 1920 года Иващенко, Михайлов, Герасимов, Гвоздев, Пензюков и стрелец савотейный Сытников были отправлены по известному маршруту в сторону Харькова. Эпопея «апашей» в Ростове завершилась.

Благодаря агентурным данным Невойта, угро вышло на след крупнейшей на тот момент шайки в Ростове, во главе с нахичеванским вентерюшником Климом Туренко, бандитствующим с 13-летнего возраста. Шайка из нескольких десятков налетчиков не только грабила и убивала, но еще и отстреливала своих оппонентов и конкурентов. Ими были убиты чекисты Яков Богданов и Иван Мурыгин, ширмач Колька Трамвай и гоп-стопник Неровный.

У богатяновских крадунов с нахичеванскими вентерюшниками и раньше были отношения чрезвычайно натянутые. Налетчики и отморозки сильно не нравились воровскому миру, бросая тень на всю «тортугу». А убийство своих собратьев и вовсе было расценено как объявление локальной войны. Подобное имело место и в феврале 1916 года, когда вентерюшники Ануфрия Сережникова в районе Сухой балки под Чалтырем убили и сбросили в колодец 18-летнего конокрада-скамеечника Кольку Мордовцева и 30-летнего скокаря Пашку Данченко, лишь заподозренных в контактах с полицией.

Раздраем в блатном мире и воспользовались в угро.

Осведомленные источники передали Невойту, что лидеры шайки, Туренко и Санька Малыгин, с 12 подручными осели на малине в Крепостном переулке, 100.

14 бандитских шпа́леров — это вам не щипача на кармане взять, для этого нужна целая войсковая операция. Весь район был обложен милицией при поддержке военных подразделений СКВО, и после многочасовой перестрелки почти вся банда была либо переранена, либо арестована. Кроме обоих главарей, ушедших по крышам соседних домов, воспользовавшись темнотой и пальбой.

После чего Клим Туренко пошел в контрнаступление: он затеял телефонную игру с уголовкой. В Донугро по Скобелевской, 39 (здание напротив Управления Донской милиции) по телефону начальника (№ 14–20) стали названивать таинственные личности с разных номеров (проверили на телефонной станции) с предложениями на определенных условиях сдать Туренко, но только лично Невойту или Художникову.

Провокацию раскусили быстро — у Невойта были иные каналы общения с «тортугой». Сдатчиками оказались сами Туренко и Малыгин, стремившиеся заманить уголовку в засаду и разом покончить со своими главными врагами.

Опера поддержали игру и впервые в милицейской истории Ростова осуществили операцию по вычислению местоположения звонивших по телефонному номеру. Пока Невойт, как новобазарный амбал, отчаянно торговался с абонентом по условиям сдачи мазов, дежурившая на станции опергруппа определила номер и его хозяина, на автомобиле метнулась в район Большого бассейна (благо, это было рядом, на Скобелевской, в районе нынешнего Водоканала) и взяла так и застывшего от неожиданности с трубкой в руках Малыгина.

Над ним лишь немного поработали в угро, и вскоре в притоне в доме номер 80 на 37-й линии в Нахичевани (в знаменитом вентерюшниками районе Горячий Край) пред взорами Невойта и его оперов предстал собственной персоной живодер и душегуб Климушка Туренко, совесть которого была отягощена десятком загубленных жизней и десятками искалеченных судеб. С ним вместе на Харьков отправились сразу 28 членов этой шайки.

Удивительная эффективность работы Невойта на фоне его абсолютно безликих предшественников — меньшевика Винберга и большевика Цуканова (последний вообще угодил под суд за освобождение арестованных за взятку и торговлю вещдоками) — вызывала удивление, а подчас и зависть коллег. А все, что было непонятно, будило подозрения, хотя уличить Невойта в чем-либо предосудительном никто так и не смог. Вскоре же все прояснилось.

По версии писателя Юрия Кларова, ссылающегося на одного из руководителей донской милиции в начале 1920-х годов Павла Рыженко, заведующий регистрационным бюро Донугро якобы доложил главе ДОУР Ивану Художникову, что он отыскал картотеку преступников на чердаке здания уголовного розыска. И в ней под № 390 за 1916 год обнаружилась фотографическая карточка главаря ростовской шайки грабителей по кличке Стасик, получившего значительный срок по царскому суду за несколько вооруженных грабежей. По утверждению писателя, заместитель начальника уголовного розыска Станислав Навойт (так звучит имя в книге Юрия Кларова «Всегда начеку») был выведен на чистую воду Художниковым, доказавшим, что и ордена у Навойта чужие, и его революционные заслуги ненастоящие. О дальнейшей судьбе Стасика в книге не сказано ни слова.

Версия вызывает самые серьезные сомнения. Во-первых, картотеку преступников Ростова (и дореволюционную, и белогвардейскую, восстановленную штабс-капитаном Таранским) уничтожали не один раз после каждой смены власти в ходе нападений на здания полиции и сыскного отделения, чем активно занимались сами уголовники. Во-вторых, заведующий регистрационным бюро в первую очередь должен был доложить о находке, согласно субординации, своему непосредственному начальству — возглавлявшему городской угро самому Невойту, а не идти через его голову к главе угро области Художникову. В-третьих, никаких следов значительного срока в 1916 году за вооруженные грабежи преступнику по кличке Стасик в ростовской печати, тщательно отслеживающей любой мало-мальски интересный судебный процесс, не зафиксировано. В-четвертых, в Красной армии, как и в Первой конной, кому попало ордена не давали, а в особый отдел армии вообще с улицы не брали. Стало быть, Невойт свои награды (какие именно, непонятно, вероятнее всего, почетное революционное оружие) честно заслужил. Причем еще до появления в Ростове.

Другую версию озвучил ветеран уголовного розыска Ростова Амир Сабитов, автор ряда исследований по истории ДОУР. Соглашаясь с тем, что Невойт (именно так звучит его польская фамилия) действительно был выходцем из криминального мира Ростова по кличке Косой, исследователь уверяет, что тот отказался от своего преступного прошлого (вспоминается нашумевшая история с ростовским «Обществом бывших уголовных») и вполне логично пошел служить в Красную армию. Ибо обратного пути в «тортугу» после октябрьского переворота для него уже не было. Именно прошлое Невойта и его опыт помогли «расстриге» сначала набрать в угро людей, которых он лично знал еще по прошлой жизни, а затем применить свои знания в выявлении особо опасных бандитов и налетчиков.

Подчеркнем, на счету Невойта ликвидация как раз особо опасных банд, а не погоня за мелкими жульманами и крадунами. То есть Косой в первую очередь сосредоточился на борьбе с конкурентами богатяновской «тортуги», которые, кстати, представляли реальную опасность и для советских властей. Отметим, что личной выгоды сыскарь с этого не имел, иначе она непременно всплыла бы в ходе дальнейшего разбирательства. Так же как никаких данных о его работе на «тортугу» тоже не было, иначе его процесс был бы столь же громким, как и суд над его предшественником Цукановым. Наиболее вероятно, что стороны вновь смогли найти компромисс: «советский Видок» занимался своим прямым делом, ликвидируя наиболее отмороженных головорезов Ростова, а воровская Богатяновка за относительную гарантию неприкосновенности своих сдавала ему представителей бандитской Нахичевани.

По версии Амира Сабитова, во время ликвидации вооруженного налета на квартиру на Дмитриевской Невойт в жаркой схватке лично застрелил двоих грабителей. За что получил благодарность от начальника областной милиции. Однако выяснилось, что одним из налетчиков оказался секретный сотрудник ЧК, внедренный в банду. После чего ДонЧК ухватилась за возможность дискредитации милиции и вдруг обнаружила криминальное прошлое Невойта и его польское происхождение, которое в ходе советско-польской войны 1920 года априори считалось подозрительным. Одним из доказательств вины Невойта исследователь считает перехваченную от него маляву на волю из Богатяновского централа, куда его поместили под арест на время следствия. В ней тот вроде бы просит бывших коллег поспособствовать его освобождению.

Тем не менее и в изложении Амира Сабитова дальнейшая судьба Невойта остается невыясненной.

Здесь представляет особый интерес ссылка на роль ЧК в деле Невойта.

Исследователь Николай Пуховский в своей монографии «Проблема взаимоотношений донских органов госбезопасности и партийных структур в 1920–1921 годах» подчеркивает, что между партийными органами и ЧК существовало открытое противостояние, связанное с желанием местных партбоссов взять под контроль донской филиал ведомства Феликса Дзержинского. Донком и Донисполком открыто вмешивались в деятельность чекистов, проводя своих людей в коллегию ДонЧК (председателя Донревтрибунала Кацафа). С другой стороны, партбоссы, ссылаясь на партийную дисциплину, требовали от них освобождать того или иного провинившегося функционера (например, секретаря Окрисполкома Стрельченко). Кроме того, партийные органы добились удаления из Ростова главы ЧК Василия Савинова, а затем и его коллеги Михаила Бурова. При этом как раз партийцы обвиняли ДонЧК в сепаратизме, требуя провести чистку в своих рядах.

Естественно, что ДонЧК сопротивлялась и всячески старалась насолить товарищам «партейным», вытаскивая компромат на того или иного приближенного к Донкому, ДИК или ревкому. В 1920 году начальники Донской милиции менялись чуть ли не ежемесячно.

Вероятнее всего, Станислав Невойт, как пользующийся особой благосклонностью местных властей за эффективную работу, пал жертвой этой мясорубки. Ибо его криминальное прошлое, тем более смытое безупречной службой в РККА, при богатом тюремном и уголовном опыте целых наркомов и главкомов вряд ли стало бы препятствием для работы эффективного сыскаря в глазах неглупого начальства.

Наиболее вероятно, что загнать Невойта в мясорубку сумел пермяк Павел Малков, лишь несколько месяцев (с августа по декабрь 1920 года) продержавшийся в кресле главы ДонЧК. Как утверждает Николай Пуховский, он «ввиду своего кратковременного пребывания в должности даже не упоминается в немногочисленных публикациях, посвященных истории донских спецслужб».

Не исключено, что партийцы разменяли Невойта на Малкова, согласившись на снятие сыскаря в обмен на удаление чекиста полномочным представителем ВЧК на Кавказе. Показательно, что обоих начисто вычеркнули из истории правоохранительных органов, следов их службы невозможно найти даже в архивах. Оно и немудрено — кого из товарищей милицейских порадует тот факт, что уголовный розыск на Дону создавал бывший ростовский вор.

Можно установить даже приблизительный момент размена — декабрь 1920 года. Именно в это время был завершен судебный процесс по банде Туренко, а Художников вывел ДОУР из подчинения городской и окружной милиции в отдельную структуру, подчинив ее напрямую областному управлению под своим началом (они даже расположились в разных зданиях).

Дальнейшая судьба Станислава Невойта действительно покрыта мраком. К примеру, экс-главу угро Цуканова приговорили к высшей мере социальной защиты и об этом сообщили в местных газетах. Подобных сведений о «донском Видоке» нигде нет.

Отдельно отметим, что на Невойта на самом деле не удалось отыскать никакого уголовного компромата. Он оказался абсолютно чист, иначе о его преступлениях обязательно бы сообщили в прессе, как о многих проворовавшихся псевдослужителях Фемиды из тогдашней ростовской милиции. А стало быть, этот случай и вовсе уникальный: бывший вор оказался куда порядочнее новых партийных товарищей.

Довольно вероятно, что размен был проведен без лишнего шума, и воровского сыскаря просто спровадили куда подальше из Ростова. Да и самому Невойту светиться было незачем — сменить же документы в то смутное время да с его связями было легче легкого.

Впрочем, не стоит сбрасывать со счетов и версию о том, что малява из Богатяновского централа была не одна, а другую ЧК перехватить не смогла. И Невойта выдернули с кичи и спрятали уже по богатяновским каналам.

Кому от ликвидации эффективного сыскаря стало легче — непонятно. Уж точно не обывателю. Уже в начале 1921 года на скамью подсудимых за грабеж с убийством была посажена вся верхушка 7-го райотдела милиции.

А 10 мая очередной начальник Доноблмилиции Иван Дудин подписал приказ № 159, в котором говорилось: «Ростово-нахичеванская городская милиция набиралась и создавалась при крайне неблагоприятных политических условиях, благодаря чему в милицию просочилось много неблагонадежного и преступного элемента, места коим в концентрационных лагерях, а не в рядах Красной Рабоче-Крестьянской Казачьей милиции.

Вместе с честными тружениками-революционерами в ростовской городской милиции оказалось много шкурников, торгующих, ради личных выгод и материального благополучия, своей совестью и добрым именем Красной Милиции…

Дабы раз и навсегда прекратить бесконечные упреки и нарекания со всех сторон на ростово-нахичеванскую городскую милицию и поднять ее авторитет в глазах как органов власти, так и всего населения, я принужден городскую милицию нынешнего состава, с согласия и одобрения заведующего отделом управления Донисполкома, расформировать, а вместо нее создать новую, истинно трудовую и рабочую милицию на твердых коммунистических устоях…»

Иными словами, за год существования милиции (за это время через нее прошло несколько тысяч работников), прилично почистившей Ростов от налетчиков и жульманов старой формации, имевшей множество благодарностей и поощрений от начальства, новая метла обнаружила в ней лишь шкурников и проходимцев. В итоге этих пертурбаций из 1077 человек, состоявших на довольствии в Доноблмилиции в апреле 1920 года, через 2 года осталось всего 428 человек. Несложно догадаться, что вслед за этим пришедшие с Невойтом в угро профи из «того мира» разбежались, а беспредел в Ростове вспыхнул с новой силой.

Война на уничтожение

С уходом «советского Видока» и последовавшим за этим разрывом связей оперативников с преступным миром Ростова обратной дороги уже не было. Тропа компромиссов между сторонами, протоптанная еще в период революционного подполья, безнадежно зарастала. Воровская «тортуга» перестала быть договороспособной, а бандитская ею никогда и не была. Милиция же, лишившись профессионалов, умела действовать лишь методом пролетарской беспощадности. Оттого начало 1920-х годов было окрашено в Ростове в ярко-кровавый цвет.

В октябре 1921 года газета «Советский Юг» писала: «Бывали и раньше отдельные случаи возмутительных кошмарных преступлений, бывали злодейства, которые даже царская прокуратура отказывалась иначе объяснить, как врожденным слабоумием, психической ненормальностью преступника. Но такого массового кошмарного роста преступности история еще не знала, как в наше время».

Показательно, что прежнее презрение ростовских уголовников к малоэффективной царской полиции в 1920-е годы сменилось крайним ожесточением со стороны бандитствующей части местной хевры. Раньше налетчики и воры, припертые к стенке, предпочитали сдаваться. Они понимали, что воспитанные на Толстом и Достоевском суды присяжных достаточно благосклонно смотрят на «униженных и оскорбленных», и за свои проделки мазурику грозит лишь незначительный срок и административная высылка.

При новой власти законы военного коммунизма и Гражданской войны все адвокатские лазейки перекрыли. Хорошо, если дело вообще доходило до суда, а так новоявленные милиционеры из слесарей могли запросто хлопнуть при задержании или измордовать до состояния мешка с костями. Распоряжение Совнаркома эпохи военного коммунизма о беспощадном расстреле бандитов, мешочников, злостных спекулянтов и саботажников при особо виртуозном подходе стригло под одну гребенку и всех «рыцарей „индустрии“». К стенке на месте могли поставить любого — от завзятого блатер-каина до последнего беспризорника. Тех, которые в годы кровавого царского режима даже за тяжкие преступления при наличии хорошего врача (адвоката) и сердобольных присяжных могли рассчитывать на незначительный тюремный срок.

По сути, уголовной преступности была объявлена война на уничтожение. И босота в свою очередь вынуждена была пойти на крайнюю радикализацию даже в тех воровских специальностях, которые ранее не прибегали к летальному оружию. Теперь щипачи, домушники, магазинники, поездушники, банщики (вокзальные воры) без перьев, а то и шпалеров на дело не выходили, иначе отбиться и сбежать от своих жертв или патрульных милиционеров шансов у них было мало.

Война диктовала новые правила, по которым обреченные бандиты сами начали охотиться на своих ловцов. Это касалось не только шайки Туренко. Открытую войну с угро вели банды Пашки Фараона, Котелка, Рейки и Медика. Павел Дзебенко (Пашка Фараон), Андрей Матвеев (Рейка) и Василий Бессмертный (главарь банды «Степные дьяволы») вообще без трупов налеты себе не представляли, а на милиционеров вели личную охоту.

Заметим, война «казаков с разбойниками» в Ростове началась почти за 10 лет до того, как итальянский дуче Бенито Муссолини швырнул за решетку 11 тысяч сицилийцев, объявив сомнительную победу над конкурирующей с фашистами мафией. И задолго до того, как специальный агент Минфина США Элиот Несс создал группу «Неприкасаемые» для беспощадной и бескомпромиссной войны с бутлегерами Эла Капоне.

В 1921 году из 5100 преступлений в Донской области было раскрыто менее половины (2145), задержано 2176 преступников, погибли пятеро сотрудников ДОУР. Только в ноябре 1921 года зарегистрировано 27 вооруженных грабежей, 189 обычных грабежей, в декабре — 155, январе 1922 года — 130.

Для сравнения: в почти двухмиллионной Москве в 1918 году было зарегистрировано 13 082 преступления, в том числе 164 убийства, 991 грабеж, 11 036 краж. Общая раскрываемость преступлений не превысила 30 %. В 2000 году в Ростовской области было совершено 82 680 преступлений, из которых 49 111 — тяжких и особо тяжких.

«Такой беспощадной войны, как у нас на Дону, нигде не было», — вспоминал Амир Сабитов. По его подсчетам, с 1920 по 1925 год в Ростове погибло свыше 500 служителей правопорядка: милиционеров, чоновцев, чекистов.

Каждая из сторон понимала, что в новых условиях ни о каких уступках речи быть не может — выживет лишь один игрок. Он вынужден будет интегрироваться в государство нового типа либо на условиях «казаков», либо по милости «разбойников».

Положение осложнилось тем, что в 1921—22 годах в послевоенной полуразрушенной, измотанной продразверсткой стране разразился страшный голод, охвативший 35 губерний и 90 миллионов человек. На Дону, где сельское хозяйство больше всего пострадало от перекатывающихся волн фронта в обе стороны, это было очень заметно — катастрофическая убыль тягловой рабочей силы и самих пахарей оставила под паром значительную часть пашни. И если села и станицы хоть как-то перебивались натуральным хозяйством, города просто погибали от отсутствия продовольствия и разрушения товарного рынка. Донские газеты регулярно печатали сообщения о пойманных на базарах торговцах человеческим мясом и выявлении излишков продуктов у буржуазии и спекулянтов. Продукты питания становились чуть ли не основной целью налетчиков и грабителей.

Именно голод стал причиной того, что их ряды сильно разрослись за счет сидящих на дикохте (то есть голодающих) маргиналов.

Исследователь Петр Яцков в статистическом обзоре уголовного бандитизма в Ростове-на-Дону и Нахичевани пишет: «Цифры говорят, что на путь бандитизма в первую очередь шел элемент, наиболее пострадавший от голода в 1921 году: это лица, занимавшиеся сельским хозяйством или работавшие по найму в сельском хозяйстве. Большая часть из них — разорившиеся хлеборобы, пришедшие из деревни в город на заработки, другая часть — жители городских окраин, занимавшиеся сельским хозяйством. Дальше идут чернорабочие, демобилизованные красноармейцы, сокращенные по штату советские служащие и безработные. Все эти материально необеспеченные люди, не находя применения своему труду, организовывали шайки, держа в постоянном страхе население городов».

Иными словами, формирующееся в изменившихся условиях новое преступное сообщество Ростова приобретало полувоенные черты со строгой иерархией. Во главе него стояли так называемые генералы — не пошедшие на поводу у Временного правительства и властей варнаки и каторжники царской эпохи (Фараон, Хохол, Яшка Лоскут, Жорка Соколов, Казанчик, Колька Трамвай, Неровный, Васька Бессмертный и др.) Хотя в некоторых случаях шайками руководили и совсем молодые люди (18-летний Умяр Хабибулин, 20-летний Котелок, 21-летний Медик, 23-летний Григорий Целоколидзе), по тем или иным причинам выбравшие для себя босяцкий путь.

В качестве, так сказать, офицеров выступали громилы, налетчики, вентерюшники с дореволюционным стажем, не скованные воровскими законами и традициями (Пашка Дух, Пашка Алдабаев, Юнес Смолкин, Сашка Конобеев, Ленька Зубок, Рейка, Степка Костоглод, Васька Демишев Храп и пр.). Пехотой в этом воинстве стали те самые полуголодные, разорившиеся, согнанные войной со своих мест беженцы, крестьяне, переселенцы, мещане. Не обладая еще нужными профессиональными навыками, они становились первыми и основными жертвами войны на уничтожение, порой даже не успев толком пообтесаться на бандитском поприще. Именно они составляли основную часть расстрельных списков, публикуемых ростовской прессой, внимательно отслеживающей ход войны.

В 1917 году воры-«расстриги» апеллировали к сердобольной общественности, жалуясь на плохое отношение обывателей и милиционеров, всячески терроризирующих экс-уркачей. В начале 20-х годов апеллировать было не к кому — общественность была начисто смыта цунами классовой борьбы, а сами уркачи-беспредельщики уже без приставки «экс» вполне резонно считали себя хозяевами в полуанархическом городе. Тем более что новые власти никак не могли наладить кадровую работу в милиции, и каждый очередной ее руководитель вынужден был на потеху блатарям вновь перетряхивать личный состав.

Все это сказывалось на эффективности работы правоохранительной системы, и куда больше добровольцев шло не в милицию, а к бандитам.

Согласно данным Центророзыска России (структура была выделена из состава Главмилиции республики для борьбы с уголовной преступностью), если в 1919 году в 38 губерниях РСФСР было совершено 2816 грабежей и разбоев, то в 1920 году их количество выросло втрое — 7319. Около 95 % всех разбойных нападений были вооруженными, каждое второе из них совершалось на улице.

В Ростове свирепствовали банды «Налет» (Васьки Котелка и Пашки Духа), «Фараонщики», шайки Медика и Рейки, Мишки Орехова (Ореха), Степана Машилова (Казанчика), «Черной» и «Белой масок» и др. В Ростовском округе ужас на обывателей наводили члены шайки Яшки Лоскута, на Новочеркасском шляхе — остатки банды Тушканчика, под Батайском, Чалтырем и Койсугом лютовали конные «Степные дьяволы» Васьки Бессмертного.

По данным ДОУР, в 1922 году в Ростове и его окрестностях действовало около 40 бандитских группировок. И это был уже не прежний синдикат воров, а не страдавшие от дефицита оружия и профицита гуманизма шайки свирепых головорезов, закаленных четырьмя годами братоубийственной мясорубки.

Все это происходило на фоне громкого заявления ВЧК Северо-Кавказского округа (приказ № 1 от 1 января 1922 года) за авторством врид начальника штаба Ивана Зарницкого о том, что «в 1922 году бандитизма не будет». Может быть, он имел в виду «политический бандитизм», острота которого после разгрома Махно схлынула, но вал уголовного бандитизма только накатывал.

Обыватели были запуганы ежедневными сообщениями об очередных налетах и убийствах и отказывались сотрудничать с милицией. В Ростове упорно циркулировали слухи о развешанных бандитами на афишных тумбах объявлениях: «До 8 часов шуба ваша, после 8 наша». Они запросто могли себе позволить среди бела дня ограбить пассажиров ростовского трамвая, парохода и даже целого поезда.

Лишь за первое полугодие 1922 года на Дону были осуждены за массовые беспорядки и бандитизм 176 мужчин и 19 женщин. Львиная доля этих преступлений была совершена в Ростове — 145 и 17 соответственно. Дела по этим статьям рассматривали в ускоренном и упрощенном порядке два ревтрибунала — СКВО 1-й Конармии и Донской области, что гарантировало расстрельные приговоры. Так, в декабре 1921 года на Дону по обвинению в тяжких уголовных преступлениях был расстрелян 101 человек, в январе 1922 года — 118 человек, а только с 1 по 8 февраля — 56. В перестрелках с правоохранителями в 1922 году было убито 78 налетчиков, разбойников, бандитов, убийц.

С другой стороны, значительные потери несли и непримиримые враги бандитов. По оперативным данным ДОУР, в Балабановской роще (между Ростовом и Нахичеванью — вотчина вентерюшников) состоялся бандитский сходняк, на котором было решено объявить войну правоохранительным органам, отстреливая наиболее удачливых милиционеров.

По подсчетам начальника Управления Донской областной милиции Николая Майбороды, только за полтора года с января 1920 по май 1921 года было убито 186 представителей закона, из которых 9 пришлось на ДОУР, 7 — на Ростово-Нахичеванскую милицию, 6 — на милицию Ростовского округа. Число раненых составило несколько сотен.

Киллеры из банды Рейки застрелили коменданта Донского областного суда Серафима Реизова и начальника секретного отдела милиции Николая Мачулина. Громилы Клима Туренко трижды покушались на главу ДОУР Ивана Художникова, а сестра бандита Евгения Колобова ранила начальника Ростовского окружного розыска Павла Рыженко. «Фараонщики» пошли на открытый штурм здания, пытаясь выкрасть из госпиталя для расправы тяжело раненного оперативника Ермолая Хаемжиева.

Доноблисполком даже учредил «Книгу памяти погибших работников милиции» и специальный фонд поддержки их семей, а ВЦИК распространил статут ордена боевого Красного Знамени и на милиционеров, «проявивших храбрость и мужество при непосредственной боевой деятельности». Первым награжденным стал уполномоченный ОГПУ Григорий Мышанский (будущий начальник ДОУР) за личное участие в ликвидации «Рейки», банд Андрианова — Кисляка — Киселева и Пашки Фараона.

Цифры потерь в этой официально необъявленной войне на уничтожение сопоставимы с числом погибших на фронтах остывающей Гражданской войны. Другое дело, что в Ростове и Ростовском округе эта война велась без окопов, проволочных заграждений, танков, аэропланов. Было только яростное ожесточение и лютая ненависть одной стороны к другой. Война без всяких скидок на гуманизм и строительство нового мира, нарастающая по мере увеличения числа жертв среди соратников.

Апогея война достигла в 1923–1924 годах, когда ДОУР удалось ликвидировать самые кровавые банды налетчиков Ростовского округа. Среди них — «Степные дьяволы» (на их счету более 40 убитых), банды Пашки Фараона (более 20 жертв), Рейки (до 30 трупов), Медика (около 20 убитых), Ореха, «Белые маски» и «Черные маски», «Червоный туз» Константина Колобова и Семена Шумейко, «Червоные валеты» Шурки Шевцова, Кольки Рейнгольда и Сашки Ковалева и пр.

Показателем обострения войны на уничтожение стало постановление Донисполкома от 8 февраля 1924 года о создании специальной комиссии по борьбе с уголовным бандитизмом в городах Ростове и Нахичевани-на-Дону, а также в Донской области. Комиссию возглавили все местные силовики: начальник Донского ОГПУ Федор Зявкин, начальник Доноблмилиции Михаил Зиновьев и начальник Ростовского уголовного розыска Иван Художников. В помощь ДОУР при ОГПУ была создана специальная группа.

Благодаря этому удалось добиться перелома в войне. Этому способствовала ликвидация основной массы так называемых «политических банд» (повстанческого движения на Дону и Северном Кавказе), перевод сил ОГПУ и Северо-Кавказского военного округа для совместной работы с милицией по поиску и облавам на распоясавшуюся уголовщину.

Армейцам вообще не было дела до оперативной работы, в ходе облав они палили по всему, что могло бы оказать сопротивление, а в ОГПУ иных методов, кроме репрессивных, и вовсе не признавали. В итоге только преследование шаек Медика и Рейки позволило ликвидировать до сотни представителей уголовного мира. До полусотни «конных, людных и оружных» собрали «Червонные валеты», 18–20 сабель было у конной ватаги садистов Васьки Бессмертного (глава «Степных дьяволов»), полтора десятка душегубов вел за собой Фараон, около 30 человек числилось в шайках «масочников», свыше десятка у Мишки Орехова и т. д. То есть только основные ударные силы нахичеванских вентерюшников (главные хазы налетчиков Туренко, Фараона, Рейки, Медика, Ореха, Казанчика, Терентьева были именно в Нахичевани) потеряли в ходе этого ростовского «котла» свыше двух сотен профессиональных бойцов. Что, по сути, стало коренным переломом в борьбе против уголовного бандитизма в городе. Выбиты были как генералы, так и офицеры разбойного войска, что фактически обескровило всю отмороженную часть уголовной хевры Ростова. Частично отойти от такого разгрома она смогла лишь ко времени после Великой Отечественной войны, а «вентерюшный ренессанс» пришелся уже на лихие девяностые.

Отстрел наиболее активных кадров лишил бандитскую часть преступного сообщества города лидерства в местной уголовной хевре, которое было захвачено ими в годы Гражданской войны и сразу после ее окончания. Оставшиеся на свободе вентерюшники уже не имели того мощного влияния на «тортугу», которое железом и кровью завоевывали их безвременно усопшие коллеги. Ярких личностей у них не оставалось, бандитам было уже не под силу подмять своих вечных конкурентов из воровской Богатяновки. К тому же они утратили доступ к огнестрельному оружию и боеприпасам, столь упростившийся в военные годы.

Последние крупные банды налетчиков Терентьева, Литвинова, Рудича, Жукова были ликвидированы в начале — середине 1930-х годов. Тогда же поймали самого кровавого серийного убийцу России всех времен — Егора Башкатова, на совести которого значилось 459 загубленных душ.

Разгромленные остатки бандитской «пехоты» после утраты ресурсов и активных вожаков переквалифицировались в уличных хулиганов, гоп-стопников и скокарей. Их оказалось настолько много, что местная газета «Молот» предупреждала: «Хулиган вышел на Садовую. У него здесь есть несколько излюбленных мест, где он чувствует себя как рыба в воде и во всю ширь проявляет свою натуру».

В 1927 году начальник Доноблмилиции Евгений Трифонов писал: «Привлечение 30 тысяч хулиганов к административной ответственности и 18 тысяч — к ответственности в судебном порядке только за один последний год свидетельствует о большой активности в этой работе городской и сельской милиции края».

Работа правоохранителей, конечно, налицо, но, с другой стороны, 30 тысяч «пехотинцев», только пойманных с поличным, — это могучая пассионарная армия босяцкого мира, потенциал которой нес вполне реальную угрозу дестабилизации власти.

Однако физическая ликвидация основных бандитских группировок в Ростове к концу 20-х годов кардинально изменила ситуацию на уголовном олимпе. В отсутствие основных конкурентов выжившие в этой мясорубке крадуны надолго возглавили ростовскую «тортугу», вернув городу титулатуру воровской, а не бандитский. Это крайне важное обстоятельство, ибо ни в Москве, ни в Петрограде, ни в Киеве, ни в Одессе, ни тем более на беспокойном Кавказе до самой Великой Отечественной войны не стихали настоящие сражения между милицией и вооруженными бандами.

Свято место пусто не бывает. Бандитский Ростов начала 1920-х канул в расстрельное небытие, уступая место воровскому. Богатяновское «политбюро», затихшее в годы революционной анархии и ушедшее в тень в ходе войны с криминалом, вновь брало бразды уголовного правления в свои руки.

Мой дядя — честный вор в законе

Пока город сотрясали настоящие сражения между милицией и бандитами, воровская часть хевры старалась минимизировать свою активность, дабы не угодить между молотом пролетарской законности и наковальней беспредельщиков. По мелочовке работали щипачи, домушники, халамидники, поездушники, банщики, скамеечники (конокрады), магазинники.

Введение новой экономической политики правительством большевиков напомнило торгашескому Ростову о его славном прошлом. Как грибы начали расти тресты, синдикаты, артели и кооперативы. В разоренном войной городе вновь запахло большими деньгами.

Этот чудный аромат реанимировал пребывающих в анабиозе ростовских крадунов, резонно решивших, что после ликвидации конкурентов тяжкое бремя по изъятию этих денег легло на их натруженные плечи.

С появлением НЭПа оживились мошенники (в Ростове прогремело дело о хищениях мануфактуры Леоном Нанбургом и Давидом Фридманом), расхитители (дело о регулярных кражах на 1-й государственной заготовительной фабрике шайкой во главе с председателем фабкома Тересфельдом), взяточники (дело о злоупотреблениях в Сахаротресте группы уполномоченного Михаила Маршака и его подельников Рафаила Кагана и Михаила Цейтлина) и фальшивомонетчики (дело «кукольника» Сашки Забазного).

После разгрома банд вентерюшников поток рекрутов перенаправился в босяцкое сословие уже по воровскому пути. Речь шла в том числе и о выживших в войне на уничтожение. Так было гораздо безопаснее для неофитов, чем хождение под расстрельными статьями УК.

Этому способствовали и изменения в уголовном законодательстве страны, заставившие крадунов пересмотреть свой взгляд на объект воровства.

По Уголовному кодексу РСФСР 1922 года высшая мера социальной защиты в виде «поездки на Харьков» формально не была включена в систему наказаний, ибо считалось, что ее применение должно носить исключительный и временный характер, вплоть до отмены ВЦИКом после официального окончания Гражданской войны. Наиболее строгим наказанием на замиренных территориях объявлялось лишение свободы максимальным сроком на 10 лет. В этих условиях бандиты могли бы почувствовать себя вполне вольготно, если бы в реальности вооруженные преступления априори не ставили налетчиков вне закона.

Принятый же в 1926 году новый УК в своей особенной части ввел понятие «контрреволюционных преступлений», закрепленных в печально знаменитой статье № 58. Она гарантировала вышку совершившим любые антигосударственные преступления, в том числе и «путем возбуждения населения к массовым волнениям, неплатежу налогов и невыполнению повинностей или всяким иным путем в явный ущерб диктатуре рабочего класса и пролетарской революции». Равно как и покушавшимся на представителей органов власти и расхищение-повреждение госимущества. Статья № 59 («преступление против порядка управления») и вовсе обещала расстрел за все, что может препятствовать Советской власти исполнять функцию осчастливливания народа по канонам марксизма-ленинизма.

Зато банальная кража (статья № 162), совершенная «вследствие нужды и безработицы, в целях удовлетворения минимальных потребностей своих или своей семьи» (а кто в Советской России не нуждался в поствоенный период, а кто из мазуриков не был безработным?), обещала щипачу или городушнику ласковые 3 месяца лишения свободы, отбываемые в исправительно-трудовом доме. Даже домушник или взломщик, правильно сориентированный на частную, а не на государственную собственность, рисковал не более чем годом «крытки» (заключения). В начале 20-х за подобное просто ставили к стенке.

Таким образом, власть, по сути, давала понять «тортуге», что «мое красть не моги — шкуру спущу, а за частника, то бишь мелкую буржуазию, я не в ответе. Грабь награбленное в свое удовольствие, перекантовавшись на „дядиной даче“ всего лишь один календарный квартал».

Естественно, что подобный месседж не услышать было невозможно. Воровской мир чутко уловил сладостные перспективы и просчитал плевые риски. После чего наиболее желанным объектом охоты в Ростове стал богатеющий нэпман (артельщик, кооператор, кустарь и пр.) и его имущество.

А принятый в 1924 году Исправительно-трудовой кодекс и вовсе был на руку воровскому сословию. Он четко обозначил статус осужденных: социально близкие — приговоренные к лишению свободы лица, не принадлежащие к классу трудящихся и совершившие преступление в силу классовых привычек, взглядов или интересов (то есть босяки по жизни, честные бродяги), и классово близкие — пролетарии, которые «по несознательности совершили преступление в первый раз, случайно или вследствие тяжелых материальных условий». И те и другие считались потенциальными союзниками гегемона, жертвами кровавого царского режима.

Соответственно, социально и классово чуждыми были бывшие имущие и интеллигентские слои населения, чей путь за решетку только начинался. Эти по происхождению своему были страшно далеки от народа. И уж тем более от его пролетарского авангарда.

В царской России все было наоборот — профессиональные варнаки и душегубы считались изгоями общества и париями. Народник-каторжанин Петр Якубович в книге «В мире отверженных» подчеркивал, что в тюрьме и на каторге администрация не допускала их к хлебным должностям и всячески отгораживала их от приличных каторжан. В том числе и политических. Оттого «держать зону — держать волю» они никак не могли.

Новая же социально-экономическая формация в корне изменила положение воров в стране — они перестали быть изгоями, а стали заметным фактором и союзником правящего режима.

Изменения в кастовой системе преступного мира Ростова коснулись его краеугольной части — статуса воров и бандитов. Первые вполне уживались с советскими властями, отгораживая себя от вторых особой титулатурой — воры в законе, таким образом подчеркивая, что кодекс они чтут. При этом, в отличие от «политики», «законники» не претендовали на смену социального строя, выбирая жертв из числа зажиточных нэпманов, кулаков, торговцев и пр., стараясь не посягать на социалистическую собственность. Жизнь по блатному закону или по понятиям как на воле, так и за решеткой, вполне укладывалась в советскую идиологему, по которой сталинская перековка уголовников в честных тружеников еще только предстояла и считалась лишь вопросом времени.

В то же время жиганы-беспредельщики разницы между жертвами вовсе не делали, что и ставило их вне всякого закона. Будь то УК или воровской кодекс. К этим милиция была беспощадной и зачастую вопрос решала на месте. Поэтому, попав в руки правосудия, первые тут же спешили объявить себя ворами в законе, дабы их в горячке не причислили к сонму отморозков.

Как пишет исследователь Александр Сидоров о конце эпохи НЭПа: «Теперь же „авторитеты“ преступного сообщества стали именовать себя „честными ворами“ (не желая замечать очевидной иронии такого странного словосочетания), „ворами в законе“ (в слове „воры“ ударение падает обязательно на второй слог: этим как бы сохранялась преемственность от старорежимных „иванов“). Называя себя ворами, профессиональные уголовники подчеркивали, что они сознательно занимаются только «чистым» воровством и не выступают против законов и политики государства. Была специально разработана „воровская идея“, построенная на отрицании ценностей политических уголовников… «„Законники“ специально подчеркивали, что политику Советского государства они признают и уважают, в отличие от „жиганов“ не борются против порядка управления. Они просто „трясут фраеров“, обкрадывают частных лиц, не замахиваясь на систему».

Иными словами, верхушка воровского сословия четко давала понять, что ее не интересует политическая ситуация в обществе — вор должен только воровать и не вмешиваться в дела государства. То есть «быть в законе». Воровской мир, по сути, подался во внутреннюю эмиграцию. Ушел из общества, игнорируя его институциональную систему, но не покушаясь на нее.

Эта парадигма в конце 20-х — начале 30-х годов ХХ века, очевидно, начала оформляться параллельно как на воле, так и за решеткой. Раньше блатные сходняки не носили характер четко выраженного профессионального слета. В них принимали участие наиболее авторитетные и влиятельные на данный момент представители всех криминальных специальностей, что делало их более репрезентативными, но и более аморфными с точки зрения отстаивания конкретных интересов хевры.

Теперь же дождавшиеся, когда мимо проплыл труп их врага, крадуны лишь констатировали очевидное: сходняки с полным основанием стали монопрофессионально называться воровскими. Старорежимные воровские традиции («понятия», «правила») были кодифицированы в своеобразную «конституцию», предписывающую хевре необходимые морально-этические нормы честных бродяг, честняков, правильных блатных.

По словам одного из крупнейших специалистов-практиков по рецидивной преступности конца 1940-х — начала 1950-х годов В. И. Монахова, «„воровская община“ признает вором всякого, кто разделяет „воровской закон“, обязуется беспрекословно его выполнять, живет только за счет воровства в рамках своей „специализации“ и примыкает к одной из общин… „Вор в законе“ — это особая категория преступников-рецидивистов, характеризующаяся двумя особенностями: 1) устойчивым „принципиальным“ паразитизмом; 2) организованностью. Таковым мог считаться лишь преступник, имевший судимости, авторитет в уголовной среде и принятый в группировку на специально собранной сходке. Кандидат в группировку проходил испытание, всесторонне проверялся ворами, после чего ему давались устные и письменные рекомендации».

Особенно наглядно это обозначилось в местах лишения свободы, где кастовость смотрелась наиболее рельефно. Там воры просто сторонились как «политики», «контриков», так и жиганов (а вскоре и сук — ссученных воров, пошедших на сотрудничество с государством). Неправильные отношения с ними могли «запомоить» честного бродягу, лишив его своего статуса «честняка».

Поэтому жить по понятиям, воровской идеей становилось насущной необходимостью существования за решеткой при поддержке собственной касты, кентовки, общины, «семьи». Эти понятия, законы коллективно вырабатывали лидеры, ставшие ворами в законе.

В тюрьмах и зонах эти законы шлифовались и пестовались, обрастали опытом и передавались на волю. В свое время идеолог анархизма князь Петр Кропоткин в «Записках революционера» говорил о тюрьмах как «университетах преступности, содержащихся государством». В советскую эпоху зарешеченная жизнь превратила воров в настоящих магистров и бакалавров этих учебных заведений, обладающих правом как выдавать «дипломы о высшем уголовном образовании», так и распоряжаться жизнью и судьбой своих студентов. Именно они сумели создать такой высокий уровень самоорганизации воровской общины, что это стало решающим фактором в победе воров над жиганами как в тюрьме, так и на воле.

Иллюзия того, что социально близкий преступный мир можно перековать трудом на стройках коммунизма, вразумить, обнадежить, убедить в преимуществах нового строя, воззвать к совести и т. п., появилась у идеологов ВКП (б) в конце 1920-х годов и владела их умами долгие годы. Для этого снимались правильные фильмы («Путевка в жизнь» Николая Экка, «Заключенные» Евгения Червякова), ставились правильные пьесы («Аристократы» Николая Погодина), писались правильные романы («Вор» Леонида Леонова).

Иллюзия подогревалась успешной борьбой с беспризорниками (главными рекрутами преступности), изловленными и отправленными в детдома, и политическими противниками, выявленными и спроваженными пока что на Соловки. Предполагалось, что массовый катарсис теперь коснется и уголовников, которые сами не могли не жаждать избавления от надоедливой криминальной жизни.

В пользу иллюзии говорило и то, что к началу коллективизации (1929–1930 годы) в стране значительно сократилось количество случаев контрреволюционных преступлений, бандитизма, убийств и разбоев. Если в 1922 году в Советской России было возбуждено 2097 уголовных дел о бандитизме, то в 1927-м — в четыре раза меньше. Были ликвидированы привычные для уголовников места обитания (в Москве — Хитров и Сенной рынки, в Одессе — притоны на Дерибасовской).

В Ростове на размывание преступного сообщества серьезно повлиял миграционный фактор. Это в первую очередь проявилось в перемене места жительства значительной части населения города и увеличении его численности за счет притока переселенцев из деревень и станиц.

Так, по состоянию на 1914 год население Ростова насчитывало 172,3 тысячи жителей. В ходе Гражданской войны через город многократно проходила линия фронта — шесть раз он переходил из рук в руки, попадал под германскую оккупацию. Эмиграция имущих слоев, политические репрессии, погромы, беженцы, тиф, испанка, боевые, уголовные и небоевые потери заметно сказались как на численности, так и на сословной структуре населения (точные цифры потерь просто некому было выяснять). Зажиточные слои, проживавшие в нынешнем старом Ростове, по сути, были выдавлены из города.

По праву победителя Советская власть взялась за радикальный пересмотр жилищного фонда. Началось уплотнение буржуев за счет переселения в их дома, расположенные в престижных центральных районах Ростова и Нахичевани, обитателей лачуг из рабочего Темерника и некогда разбойных окраин — Байковского хутора, Олимпиадовки, Нахаловки, Грабиловки, Берберовки, Стеклянного городка и пр. Выжившие и не сбежавшие владельцы особняков становились теперь лишь одними из квартирантов в многолюдных коммунальных квартирах.

Пользуясь возможностью поправить жилищные условия, по этому же маршруту двинули и содержатели окраинных трактиров-притонов, хаз и малин. В новых коммуналках устраивать ямы для скупки краденого, торговли запрещенным спиртным или укрывать беглых стало невозможно. Поэтому, хочешь не хочешь, многим барыгам, зухерам (альфонсам), блатер-каинам, мешкам пришлось идти на известные жертвы «ради теплого сортира» — менять специализацию и устраиваться на легальную работу.

Освободившиеся же окраины заполнили бежавшие от голода и расказачивания нищие крестьяне и казаки из пострадавших от Гражданской войны деревень и станиц, увеличив к 1923 году население Ростова до 231,4 тысячи жителей.

В итоге сужалась и босяцкая база хевры, и число ее потенциальных жертв — до упрочения НЭПа грабить стало некого и нечего. Поэтому и число преступлений заметно снизилось, что создавало иллюзию отмирания уголовного мира.

Интересно, что впоследствии (и по сей день) некогда престижные кварталы старого Ростова за счет кардинального и неоднозначного изменения социального состава своих обитателей превратились чуть ли не в трущобы с перманентно напряженной криминогенной обстановкой. Постепенно они фактически слились с Богатяновкой, создав мрачный криминальный пояс Ростова с привычными малинами, блатхатами, наркопритонами, нелегальными публичными домами, шалманами, наливайками и т. п.

В то время как переселявшиеся на освободившиеся окраины крестьяне и рабочие заводов «Ростсельмаш», «Красный Аксай», «Красный Дон», имени Ленина и др., напротив, могли чувствовать себя там вполне комфортно и безопасно на избавленной от босяцких точек территории.

Идеологи перековки настолько поверили в собственную правоту, что отмирание преступности в кругах пропагандистов-агитаторов воспринималось чуть ли не как нечто само собой разумеющееся. Из-за этого сыщики из ОГПУ напрочь упустили тектонические сдвиги в среде профессиональной преступности.

Известный российский знаток криминального мира генерал-лейтенант Александр Гуров в своей книге «Профессиональная преступность: прошлое и настоящее» писал: «Под впечатлением неоспоримых успехов в борьбе с бандитизмом, контрреволюционными и иными преступлениями не совсем обоснованно, а главное преждевременно, проводилась мысль об отживании преступности и ее депрофессионализации. Например, с пафосом писалось: „В воровском мире царит тревога. В последних «шалманах» и «малинах» с недоумением поговаривают о том, что профессии вора приходит конец“. В подтверждение приводились заказные письма преступников вроде этого: „Убедительно прошу оповестить через газету всех бывших воров, что на воле везде и всюду идет такое движение: правонарушители отрекаются от преступности и идут работать. Преступный мир пустеет. Наступает конец всему тому, чем когда-то жили воры“. Безусловно, такой оптимизм не соответствовал действительности, поскольку при этом не учитывались объективные социальные факторы.

Таким образом, начиная с 30-х годов феномен профессиональной преступности не изучался».

Иллюзия перековки, видимо, базировалась не на пустом месте, а на опыте тех же воров-«расстриг» образца апреля 1917 года, пытавшихся вырваться из преступного сообщества под давлением пропаганды. Однако наступать на те же грабли криминалитету эпохи соцреализма явно не улыбалось — все помнили, чем закончилась первая попытка примирения шпаны с властью. К тому же сменилось поколение обозленных царизмом люмпенов, для которых уход в уголовщину был скорее жизненной необходимостью, чем осознанным выбором. К концу 20-х годов в ростовской хевре уже прочно держали власть старорежимные профессионалы, управляющие с помощью воровского закона закаленными военным коммунизмом, голодом, продразверсткой и репрессиями блатарями из бывших беспризорных и жертв Гражданской войны, которым любить новую власть тоже было не за что.

Часть вторая

Папа в профиль

Преступный мир Ростова начала XX века отличался крайней пестротой и разнообразием. Криминалисты насчитывали до 90 только воровских специальностей. Развитие науки и техники почти каждый год открывало в уголовном мире новые сегменты профессионального мастерства. К примеру, обычные шниферы (громилы-взломщики), орудовавшие кувалдой и кайлом, пополнились настоящими профи — медвежатниками, использовавшими новейшие слесарные инструменты и ацетиленовые горелки. Поездушники пополнились отрядами бутлегеров, возивших запрещенный с началом Первой мировой войны алкоголь с Кавказа. У уличных щипачей появилось целое подразделение ширмачей, работавших в только появившихся в городе трамваях. У мошенников возник целый класс аферистов, орудовавших с ценными бумагами в банках и платежными поручениями на железной дороге. Шантажисты начали звонить по телефону, налетчики-вентерюшники пересели с лихачей на модное и быстрое авто.

Забредая широким вентерем

Наиболее опасным для обывателей видом криминального промысла в Ростове считался разбой и бандитизм. Ограбления с применением холодного и особенно огнестрельного оружия зачастую влекли за собой тяжелые ранения, смерть жертвы и даже случайных свидетелей. Взявший в руки лявер (так в Ростове величали револьвер) и бестрепетно его пускавший в дело уркач считался не босяком и тем более не шпандриком, а голимым гайменником, с которым честному бродяге и посидеть рядом было зазорно. Ростовская воровская хевра старалась держаться от таких подальше, всячески выдавливая со своей территории. Оттого и местом своего гужевания подобные типы избрали город-спутник Нахичевань.

Полиция определяла географические границы вентерюшного «Горячего края» от Бульварной площади до церкви Сурб-Григора вдоль 2-й Успенской улицы к 31, 33, 35-й линиям, где «портняжили дубовыми иглами» (то есть разбойничали). Выбор отнюдь неслучаен и вполне обоснован. Это глухой юго-восточный угол Нахичевани, куда не сует нос активная ростовская сыскная полиция. Находится равноудаленно от 6-го (1-я Федоровская— 19-я линия) и 7-го (2-я Соборная — 30-я линия) полицейских участков. «Горячий край» примыкает к берегу Дона в районе Салаганского бугра, изрезанного промытыми речными водами глубокими пещерами, в которых местные жители добывали песок и камень. Отсюда рукой подать до Зеленого острова, а через него, в случае опасности, легко перемахнуть и в Задонье.

Здесь же проходила ведущая к порту тупиковая ветка Юго-Восточной железной дороги, которая изначально и была основной целью серых. На проходящие на малой скорости грузовые вагоны с нахичеванских круч слеталась стая налетчиков и на ходу взламывала замки и сбрасывала на землю тюки с кожей, мануфактуру, ящики с табаком, сахарные головы, одежду, шляпы и т. п. Внизу уже ждали подводы, которые везли добычу прямиком на нахичеванский или ростовский рынок либо к прикормленным торговцам, либо на склад к знакомым блатер-каинам.

Со временем поезда начали пускать с вооруженной охраной, и серым пришлось свои четко организованные налетные отряды переквалифицировать в налетчиков уже рангом повыше и поопаснее. Теперь они получили название вентерюшников (от донского невода — вентеря, цилиндрической сетки с деревянным или металлическим ободком, рассчитанного на мелкую рыбешку).

«Глядите, братцы, рыба плывет», — раздавался клич. Группа налетчиков из 5—10 громил на улице «ставила вентерь» — расходилась веером, чтобы жертве некуда было бежать, а нападавшим удобно было атаковать с разных сторон. Для убедительности случайно угодившему в вентерь робкому грачу демонстрировался кистень, дубина, финский нож или револьвер. И тогда тот вынужден был расстаться с пальто, кошельком, часами, украшениями. Зачастую продемонстрированный предмет пускался в дело, повязывая кровью всех участников подобной рыбалки. Мужчин избивали, калечили, женщин насиловали. Порой перевозили на другой берег Дона и держали несколько дней в заложниках, пока родственники не соберут выкуп.

В теплое время года многочисленным отдыхающим на воде лучше было не заплывать на лодках в зону ответственности нахичеванской братии, ближе к Зеленому острову. В погоню поднималась целая пиратская флотилия. И тогда ограбление и изнасилование можно было считать еще относительно удачным исходом для себя.

Непременным атрибутом классического вентерюшника считался красный шелковый пояс, из-под которого демонстративно выглядывала цепочка закрепленной на ней финки.

В ранней молодости серым был будущий начальник Доноблмилиции (1927–1929) Евгений Трифонов (просматривается параллель со Станиславом Невойтом), прошедший каторгу и «дядину дачу». Его сын, писатель-эмигрант Михаил Демин, тот самый автор романа «Блатной», тоже немало лет отдал «кандальным университетам» уже после Великой Отечественной войны. Его племянник, известный советский писатель Юрий Трифонов рассказывал о нем: «Евгений был грузчиком в порту, рабочим на мельницах, масленщиком на товарных пароходах, служил одно время в казачьем полку, откуда ушел самовольно, потом сошелся с босяками, с шайкой ростовской шпаны, так называемых «серых», терроризировавших окраины Ростова и Нахичевани. „Серые“ одевались франтовато, с особым шиком, носили широкие пояса. („Не бойся меня, а бойся моего красного пояса!“ — там, мол, нож.) У шайки происходили стычки с молодыми рабочими, которые оказывали сопротивление „серым“, поножовщина. Но вскоре Евгений отбился от „серых“, почувствовал к ним отвращение».

Показательно, что в отличие от богатяновских воров, запрещавших «мусорить в своем доме», нахичеванские бандиты поначалу выходили на промысел именно на своей территории.

Когда вентерюшникам стало тесно в пределах «Горячего края», они сбивались в волчьи стаи и выходили на охоту в центр города или в соседний Ростов. Там, подальше от дома, в незнакомых местах, у налетчиков вовсе срывало тормоза, и кровавые расправы с пытающимися оказать сопротивление жертвами были неминуемы.

По утверждению Александра Гурова, «уголовные традиции этой категории преступников соизмеряются веками. Жестокость способов совершения преступлений, вызывающая большой резонанс в обществе, тяжесть правовых последствий в случае разоблачения, специфика сбыта похищенного имущества обусловливали необходимость объединения грабителей в хорошо замаскированные сообщества, порой численностью до 100 и более человек».

Как и во всей местной хевре, у вентерюшников не принято было делить своих отморозков по этническому признаку, поэтому их шайки носили традиционно ростовский интернациональный характер.

К примеру, в 1902 году в Ростове ликвидировали шайку профессиональных вентерюшников во главе с бежавшим из бахмутской тюрьмы приговоренным к каторге белорусом Владимиром Кривцевичем. В ее составе были малороссы — кувыркало Гавриил Вишняк и четырежды судимый Даниил Статилкин, еврей Мойша Хацкевич, русский каторжник Василий Черников и налетчик Николай Федоров. Они кувалдами крушили входные двери в контору пивоварни «Южная Бавария», в турецкую пекарню Хахили Мусса-оглы, в квартиру греческого подданного Николая Травло, грабили, устраивали яростные перестрелки с городовыми.

Легендарный «бог» нахичеванских вентерюшников Диомид Свистунов (Свистун), переквалифицировавшийся из домушников, вел за собой также интернациональную шайку. В 1907 году он поставил своеобразный рекорд — за неделю совершил 7 налетов «с кровавой юшкой».

Подобная же шайка во главе с нахичеванским отморозком Георгием Еговитовым (из переселившихся на Дон крестьян Нижегородской губернии) в ночь на 18 февраля 1911 года совершила нападение на квартиру супругов Тартаковер (доходный дом Ивана Куксы на Соборном). Глава семьи, австрийскоподданный Герман Тартаковер, выкрест-лютеранин и владелец крупного галантерейного магазина «Конкуренция» на Большой Садовой, 59, был богат и уважаем в обществе. Его сын Савелий Тартаковер, будущий выдающийся гроссмейстер, жил в Вене и был уже победителем крупных шахматных турниров.

Жорка Еговитов классически «захороводил» прислугу — приказчика магазина 17-летнего Ваньку Прилуцкого. Тот, обиженный на хозяев за предстоящее увольнение, открыл шайке парадную дверь. После чего громилы связали проснувшуюся кухарку и набросились с ножами на престарелую чету. Пытали стариков так тщательно, что потом их хоронили в закрытых гробах, настолько тела были изуродованы.

Выходцами из Нахичевани была организована и другая крупная и опасная шайка вентерюшников под главенством Яшки Лоскута (в миру Яков Синеглазов). Она орудовала в городе свыше 10 лет, несколько раз обновляя состав по мере отстрела бойцов. В конце концов во время Гражданской войны пристрелили и самого Лоскута. Осколки шайки собрал 21-летний Санька Бобук («бобук», «бобик» — патрон на байковом языке), многообещающий налетчик из числа бывших фронтовиков. В свое время он работал на заводе Федора Дедушенко в Нахичевани, на лесопилке Петра Максимова, откуда был мобилизован на германскую войну. После тяжелого ранения вернулся в родную, уже революционную Нахичевань и, за неимением работы, но при наличии боевого опыта подался к местной бандитской хевре. После уже известной нам истории с убийством вора Ваньки Хазизова и доказательства своей правоты на воровском сходняке он стал вторым по значимости в шайке Лоскута. За короткое время для доказательства своей состоятельности как «бога» он совершил 25 грабежей и убийств: ограбление фельдшера нахичеванских боен, владельца мыльного завода, извозчика и купца, убийство стражника, одного из подельников, а также сожительницы Синеглазова, так как боялись, что она пойдет в полицию.

Ликвидировали остатки банды Лоскута уже в 1919 году. 24 августа Бобук и его подельник Антон Лис пытались бежать, но были застрелены тюремными охранниками.

Интересна история еще одного известного вентерюшника — долгожителя Степки Машилова (по кличке Казанчик), профессионала с царских времен. Со своей шайкой он пережил все смутные времена, не уловимый ни для царской, ни для керенской, ни для красновской, ни для деникинской полиции. Облопался (то есть попался) лишь в декабре 1921 года — схватили его пролетарские непрофессионалы Ивана Художникова. Но и этим он приделал заячьи уши. Убедил, что раскаялся и готов показать родную хазу в Нахичевани. Обрадованные сыскари заспешили туда, но не рассчитали прыти Казанчика, который с милицейской пролетки тут же сквозанул в ближайшую подворотню. По нему открыли частую пальбу и подстрелили бегунка, зарывшегося со всего маху в сугроб. Выдернули из сугроба, пощупали пульс, после чего обескураженный сыскарь подытожил: «Капец гниде».

«Гниду» поволокли за ноги в 5-й райотдел милиции. Там труп обшарили, раздели и сгрузили в холодную, дабы утром отвезти в мертвецкую Николаевской больницы.

Поутру дежурный милиционер орал благим матом на весь райотдел — труп ночью выдавил раму в холодной и растворился во мгле.

Следы трупа вскоре обнаружили аж на станции Каялы-Степная, в 30 верстах от Ростова, где на теплой хазе кантовались известные налетчики Павел Зорин-Заикин (Пашка-Дух) и Угринович (Спевак).

Облаву лично проводил помощник главы Донугро Ивана Художникова Петр Михайлов. На хазе взяли безвременно усопшего Казанчика и двух бандитов из разгромленной шайки Яшки Лоскута — Сергеева и Чернышева.

Но живуч оказался нахичеванский жиган. Выйдя на свободу, он вновь сколотил шайку из 22 местных серых, назвав ее ностальгически «Черные маски» (такая орудовала в Ростове в начале 20-х).

Уже в период первых пятилеток его «Маски», помимо привычных уличных грабежей, совершили налеты на два десятка магазинов Единой потребительской кооперации (ЕПО) в Ростове и Нахичевани. А вот этого Советская власть жиганам уже не прощала — не замай народное добро, грабь награбленное только нэпманами и буржуями. В апреле 1930 года скоропалительный суд отправил семерых «масочников» на свидание к Яшке Лоскуту, а остальных в долгую командировку на Беломорканал.

К началу XX века Нахичевань перестала быть чисто армянским городом. Титульный этнос пока еще занимал ведущие позиции в местной управе и думе, селился в центральных кварталах города, но большая часть населения уже была славянского происхождения. Появление крупных предприятий привлекло в Нахичевань большое количество крестьян из центральных губерний России, расселившихся по окраинам и размывших армянскую самобытность «Нор-Нахичевани». Как раз этой окраиной и стал «Горячий край».

Другими подобными окраинами были Берберовка, Александровка, пограничный с Ростовом Байковский хутор. С севера их опоясывала зеленая россыпь Балабановских рощ, тянувшихся от Кизитиринской балки до самого Темерника. Это дендрологическое царство стало настоящей находкой для местных разбойников и грабителей, обустроивших здесь целые логовища.

Впрочем, в этом ростовском Шервудском лесу классические вентерюшники только скрывались, охотились же на прохожих и гуляющих, главным образом, обычные гоп-стопники и скокари. Разбойно-душегубский элемент по привычке предпочитал большую дорогу — предместья Ростова, старинные курганы, Таганрогский тракт, Новочеркасский шлях, камышовые заросли под Батайской. Здесь можно было, не опасаясь полиции, гулеванить на дорожке прямоезжей, грабя спешащих на базары окрестных крестьян и нападая на загородные дачи ростовцев.

Начало XX века — эпоха последних донских разбойных атаманов, наводивших ужас на окрестный люд. Вероятно, наиболее одиозным из них был гроза ростовских предместий Терентий Ярошенко, который много лет со своей ватагой бесчинствовал в степи. Он никогда не скрывал от своих жертв ни лица, ни имени. Напротив, старательно подчеркивал, что именно он, Терешка Ярошенко, в данный момент обдирает терпилу как липку. Бойся, сявка, и другому передай — сам «бог» тебя взял за хоботок. Не погребовал. Подручным Терешки был известный нахичеванский вентерюшник Афанасий Сучмезов (он же Ованесов). С его подачи шайка громила нахичеванских земляков. Были ограблены бакалейщики Адриан и Андрей Шмитько, торговец Михаил Полтавский, фурщик Иван Жученков, перевозивший товар из Александровки в Нахичевань.

18 октября 1910 года шайка вдребезги разнесла почтово-телеграфное отделение в селе Самарское, похитив денег и ценностей на 10 тысяч рублей.

У Терешки везде были свои языки, послухи и очи, он слыл у полиции неуловимым и облопался, как водится, по глупости — из-за прекрасных дамских глаз. В июне 1911 года в Ростове его взяли при облаве с браунингом в кармане.

Еще одним видным атаманом был легендарный стрелец савотейный из Верхнеудинска Егор Мякутин. За убийство он был осужден на вечную каторгу на Сахалин. Однако не смирился и восемь раз бежал. На девятый раз ему уже помогли оккупировавшие в 1905 году половину острова японцы, которым местные отморозки самим были ни к чему. Вместе с ним на Дон прибыли такие же бойцы — Федька Черников (Андрей Семисотский, осужденный за многократные убийства), Егорка Шарапов (Петр Манзура, осужденный за убийство в Новочеркасске полковницы Шамшевой), Василий Супрун (Васька Будара) и др. Ватага вовсю шалила на Таганрогском тракте, отлеживаясь на нахаловских малинах. Там она и влопалась в ноябре 1905 года в лимонадной лавке на Никольской, в доме бандерши Семикиной. «С виду Мякутин — красивый, интеллигентный юноша», — писал об отморозке местный репортер.

В ходе Первой русской революции резко увеличились нападения на окрестные поместья и экономии.

В 1906 году по региону прокатилась целая волна насилия. В мае под Нахичеванью был ограблен и убит богатый овцевод австрийский негоциант Строй, застрелены армянские поселяне Туварджиев и Хатламаджиев. Предполагалось, что виновником был известный нахичеванский разбойник Ступак, ограбивший до этого Петропавловскую церковь в селе Кугей. В декабре вооруженного до зубов налетчика взяли на хазе в Нахичевани.

В сентябре 1906 года разгрому подверглась экономия крупного помещика Нефедова. Налетчики избили и связали семью землевладельца и его прислугу, перерыли весь дом и похитили ценностей на сумму в 1,4 тысячи рублей.

В ноябре та же судьба постигла усадьбу помещика Красса. Все это было делом рук разбойничьей шайки беглого каторжника Ермакова.

В 1910 году было разгромлено имение помещика Тарабанова, дом Франца Лехнера в немецкой колонии Ольгенфельд Ростовского округа (на побережье Азовского моря). Налетчики убили хозяйку Луизу Лехнер, разбросали по колонии бомбы, постреляли скот и умчались на черном автомобиле, что в то время было в диковинку. Вероятно, это был первый на Дону документально засвидетельствованный случай использования новомодного авто в криминальных целях.

Виновных в налете 1910 года на Ольгенфельд тогда так и не нашли. Однако вскоре таинственный автомобиль вновь объявится.

Активность ростово-нахичеванских разбойников нарастала по синусоиде, а ее апогей приходился на смутные времена: Первая русская революция и поражение в Русско-японской войне, Первая мировая война и крушение империи, Гражданская война и младенчество органов правопорядка Советской России. Поражение в войнах, огромные потери в боях, жертвы голода и эпидемий, озлобление населения, большое количество оружия на руках и утрата контроля над ситуацией со стороны полиции-милиции способствовали тому, чтобы народ-богоносец попрал веками вырабатываемые ценности и выплеснул наружу тщательно хранимую в подвалах души пугачевщину. Под чутким руководством революционных циников россияне свалили сначала самодержавие, а затем православие и саму народность, превратившись в «гегемон». Ценность человеческой жизни упала до уровня донского чернозема, а душегубство перестало быть чем-то исключительным и аморальным.

Лучше условий для генезиса «вентерюшной власти», чем в эпоху «человека с ружьем», и не придумаешь. В ряды политических и уголовников верстались массы разорившихся от смуты рабочих и крестьян, пытавшихся спастись от голодной смерти за счет ограбления и убийства других. И пока правительство большевиков не решилось уйти от пагубной политики «военного коммунизма», конца этой рекрутчине не предвиделось.

Именно поэтому синусоида бандитизма держалась в своей точке экстремума по ординате почти целое десятилетие. Пока власть не решила лишить потенциальный криминальный элемент социальной базы — пристроить городской пролетариат к заводскому труду, а сельский — к свободному рынку. После чего естественная убыль боевого ядра нахичеванских налетчиков свела их долю в уголовном мире Ростова к концу 1920-х годов к минимуму.

Налеты на колесах

Весьма вероятно, что угон автомобиля из немецкой колонии Ольгенфельд даже в начале века не был разовым и случайным явлением. Бандиты шли в ногу со временем и пристально следили за всеми новинками технического прогресса, пытаясь тут же приспособить их для собственных нужд. Даже при отсутствии мало-мальски пригодных шоссе в России тогдашние авто с их толстыми и широкими шинами позволяли быстро передвигаться по пересеченной местности и оперативно уходить от погони. Особенно незаменимы были они в сухую погоду в нераспаханных, ровных, как стол, донских степях.

Наиболее ярко автомобиль был засвечен в самом крупном пароходном ограблении в истории Дона.

Вечером 17 августа 1913 года от пристани станицы Багаевская вверх по Дону отчалил колесный пароход «Петр», принадлежавший одной из крупнейших на Дону компаний «Е. Т. Парамонов и сыновья». Капитан Панков заметно нервничал — у него шло негласное соревнование с судном «Венера» пароходства Андрея Пустовойтова, кто быстрее дойдет от Ростова до конечной точки маршрута — станицы Цимлянской. Но «Петр» вынужден был чуть задержаться в станице Багаевской, так как развеселой группе пассажиров непременно захотелось забрать здесь несколько ящиков пива, которые закупались на пристани. Из-за этого «Венера» ушла на полчаса раньше, и Панкову теперь приходилось мчать на всех парах, чтобы догнать беглянку.

Но уже через полторы версты, когда судно прошло под мостом за Багаевской, на борту вдруг началась пальба. Семеро грабителей в масках, для острастки попалив из пистолетов над головами пассажиров и тяжело ранив помощника капитана Николая Митропольского, заставили капитана Панкова вскрыть пароходный сейф и забрали оттуда 80 тысяч рублей, упакованных в несколько мешков. Затем они приказали двоим матросам сесть в шлюпку на весла, взяли в заложники капитана и направились к берегу, откуда им подавали сигналы.

По пути Панков незаметно вынул из днища деревянный чоп, отчего шлюпку начало заливать водой. Чтобы не утонуть, бандитам пришлось менять план и срочно причаливать к острову Буян, расположенному посередине реки.

Кое-как лодка добралась до берега, но пока перепуганные бандиты перетаскивали на землю подмокшие деньги, капитан в сумерках юркнул в камыши, а затем переплыл на другой берег.

Спустя несколько часов налетчики сами смогли выбраться с острова и загрузились в автомобиль, который все это время ждал их на противоположном берегу Дона. На нем налетчики прибыли в станицу Багаевскую, а затем машина переехала через мост, поближе к Бессергеневской, и дожидалась бандитов с добычей. Впоследствии сидевший за рулем француз Евгений Мартэн Габерер уверял, что в Ростове его наняли неизвестные, чтобы перевезти некий груз за 50 рублей.

Пока машина искала пиратов, на ноги была поднята вся полиция и казаки. В течение суток все семеро бандитов были выловлены стражами порядка при помощи местных жителей, которые чуть не линчевали их на месте. Почти все деньги вернули (только один мешок с медяками утопили в Дону), арестовали и странного «шоффера» (так в начале века принято было называть автомобилистов) Габерера.

На следствии выяснилось, что все налетчики были кавказцами, но с первого взгляда не профессиональными абреками. Один из них, Варфоломей Метревели, являлся тифлисским купцом 2-й гильдии и владел в Ростове рестораном в кафешантане «Пале-де-Кристаль». Попутно занимался хлеботорговлей. Автандил Елбакидзе был поваром, остальные — официантами в ресторане гостиницы «Европа».

Взятым с поличным налетчикам отпираться было сложно, и они в один голос заявляли, что впервые пошли на экспроприацию, дабы собрать деньжонок и начать честную торговлю в Ростове.

Однако в ходе следствия сыщики сопоставили кое-какие схожие обстоятельства, повторно допросили потерпевших по другим делам, и выяснилось, что практически та же самая гоп-компания участвовала в аналогичном «эксе» годом ранее — в нападении на Михаила Бабаскина, артельщика купцов Парамоновых. Только в тот раз они ограбили не пароход, а поезд.

Дело было так. 23 ноября 1912 года несколько вооруженных кавказцев на станции Батайской ворвались в вагон пассажирского поезда, отчаянно паля из револьверов и сделав около 50 выстрелов. Ранены были и сам артельщик, и его соседи по купе — войсковой старшина Жеребков, жена управляющего армавирского «Торгового дома Тарасова» Леонтьева (впоследствии скончалась). Похищена сумка артельщика с 50 тысячами рублей.

Срочно вызванные в сыскное потерпевшие по «поездному» делу уверенно опознали «тифлисских торговцев» Варфоломея Метревели, Николая Мгвелидзе и Мирона Пирцхалайшвили.

Версию их участия в налете на колонию Ольгенфельд почему-то следователи не изучали.

19 декабря 1915 года налетчикам и убийцам был вынесен не самый жесткий приговор: Метревели и Мгвелидзе получили по 8 лет каторги, Пирцхалайшвили — 5,4 года.

Несложно заметить, что оба разбойных нападения с кровавыми жертвами были произведены в отношении представителей купцов Парамоновых. То есть у донских абреков совершенно точно был свой наводчик в купеческой конторе, ориентировавший бандитов на наиболее выгодный «клей».

Среди семи налетчиков на пароход «Петр» единственным не грузином был тифлисский армянин Ованес Пеланьянц. Без его нахичеванских связей пришлым грузинам в Ростове делать было бы нечего.

В Нахичевани функционировала компания «Торговый дом братьев Парамоновых», имевшая на 29-й линии свою мельницу. Вторая парамоновская вальцовая мельница, крупнейшая на юге России (давала 8 тысяч пудов муки в сутки), действовала уже в Ростове, на Посоховском спуске.

Вероятнее всего, «крот» сидел как раз в нахичеванском филиале торговой империи Парамоновых, насчитывавшем 70 работников. Бесследное (до августа 1913 года) исчезновение 50 тысяч рублей, изъятых у артельщика Бабаскина, затем нападение на пароход «Петр» (еще 80 тысяч) — наводку мог дать только «крот» Ованеса Пеланьянца. И вишенка на торте: как на грех, конечно же совершенно случайно, именно в 1913 году невесть откуда взявшийся пожар уничтожил парамоновскую мельницу на 29-й линии. После чего предприятие было скоренько закрыто. Концы в воду, а с ними и долги торгового дома.

Однако появляются смутные сомнения. Не обошлось ли тут без взаимного интереса, чем легко объясняется и столь мягкий приговор душегубам?

Богомольный старовер Елпидифор Парамонов, основатель империи, такого себе позволить, конечно, не мог. Но, увы, к этому времени он уже 8 лет как лежал в могиле. А вот его братьев, Александра, Ивана и Федора, в благочестии было не заподозрить. Почему бы им не пойти на сговор с налетчиками ради своих экономических интересов? Убытки от ограбления артельщика, парохода, сожженной мельницы служили законным основанием для объявления дефолта по долгам.

Ну и еще одна пикантная деталь. У наследника империи и пароходства «Е. Т. Парамонов и сыновья» Николая Парамонова во время похорон помощника капитана парохода «Петр» Митропольского были похищены золотые часы с цепью. Это Ростов, детка.

А черный автомобиль № 100 стал с тех пор регулярно появляться в полицейских сводках. В год вынесения приговора абрекам на нем по городу вовсю разгуливала местная босота.

11 ноября 1915 года за рулем его оказался бежавший с каторги вентерюшник Матвей Юдин, отметившийся грабежами и убийствами в Ростове и Армавире (одно время он состоял в шайке Яшки Лоскута). Матюшка так был увлечен чарами одной юной проститутки, что во время облавы, проводимой помощником пристава 4-го участка Павлом Глинским, не успел даже вытащить неизменный шпалер. Да, взяли его на Посоховском спуске. В двух шагах от мельницы братьев Парамоновых.

Густая мокрота

И все же наиболее опасной бандой среди ростовских вентерюшников в дореволюционный период была шайка «водолазов». Название она получила по фамилии главаря — садиста и душегуба Артема Водолазкина, оставившего по себе наиболее мрачную славу у сыскного отделения полиции. Шайка в разном составе буйствовала в Ростовском округе почти 20 лет (с перерывами на отсидки), оставив после себя десятки трупов и под сотню ограбленных жителей Дона.

Сам «атаман», выходец из азовских мещан, начинал вентерюшную карьеру с копеечных налетов в родном посаде (до 1926 года Азов имел статус посада) да краж лошадей с последующей перепродажей цыганам. Больше для форсу босяцкого, чем для грабежа. Так он оттачивал зубы и подбирал себе ремесло по душе. Полицейский пристав смотрел на проделки скамеечника сквозь пальцы, пока 18 августа 1896 года Водолазкин со своими жиганами не ограбил в Азове квартиру дворянки Нины Владимирской. Унесли золотые вещи, шубу, платья. Это уже был серьезный проступок, пристав Иван Попов выдернул юного гопника из посада, набил морду и бросил в кордегардию. Учитывая молодость оболтуса, суд приговорил Водолазкина к 8 месяцам тюрьмы.

Тюремные университеты — хорошая школа что для политических, что для уголовных. Для начинающего жигана нет ничего лучше, чем на малом сроке на «дядиной даче» поднабраться нужных знаний и вернуться в еще неостывший от его проделок мир, уже заработав авторитет знатного варнака.

Но огрести по малолетке смешной срок — отнюдь не гарантия приобщения к лику «богов-мазов». Для этого требуются куда более существенные босяцкие подвиги. А Водолазкину позарез нужно было доказать всем свои амбиции честного бродяги. Поэтому следующий грабеж новоиспеченного урки уже закончился смертью терпилы-шляпника.

На этот раз суд не был таким гуманным и расщедрился для крепко битого в полиции «убивца» аж 5 годами каторги.

Наказание мокрушник отбыл от звонка до звонка в Александровской центральной каторжной тюрьме (село Александровское Иркутской губернии). Интересно, что в это же время в пересыльной тюрьме Александровского централа чалился сын мелкопоместного шляхтича Виленской губернии Феликс Дзержинский. Вряд ли они там могли наладить какие-то контакты, ибо кровавый царский режим старался разводить по разным углам уголовных и политических, а до начала XX века в Александровский централ «политику» и вовсе не сажали. Но времена на дворе были уже иные, смутные.

В 1904 году Водолазкин вышел из тюрьмы и стал кувыркалой — ссыльнопоселенцем в Нижнеудинском уезде Иркутской губернии. Вот оттуда уже можно было податься и в родные края. Благо надзор за ссыльными практически не велся — беги не хочу.

Побежал. Но заявился уже не в посадский Азов, а сразу в окружной Ростов — эдаким настоящим честным варнаком. Со своей историей и подтвержденным авторитетом. В полицейском сопроводительном листе, приготовленном для начальства Нижнеудинского поселения, значилось: «Профессиональный убийца и конокрад».

Договариваться с богатяновскими ворами активному варнаку было не с руки — бандиты всегда ставили себя выше воров. Поэтому правильнее было перебраться в соседнюю Нахичевань, поближе к братьям по вентерюшному ремеслу. Там Водолазкин быстро обрел единомышленников и собрал под свои знамена чуть ли не всех отъявленных мокрушников Нахичевани: Онуфрия Сережникова, Афанасия Суичмезова (который в лице Водолазкина нашел себе нового маза после ареста разбойника Терентия Ярошенко), Сергея Ягупова (Ягубьянца), Ивана Неклюдова, Ивана Шаблиевского, Семена Ткаченко, братьев Пополитовых, братьев Лебединцевых и др. Все они тоже начинали с банальных уличных вентерей в Нахичевани, а закончили впоследствии на виселице. Общий язык нашли легко, сошлись на том, что пора объединять усилия и единым вентерем забредать все, что может принести деньги. Не считаясь с гуманитарными предрассудками — через кровавую юшку до потенциальных жертв быстрее доходит.

Особую опасность шайка представляла для самих служителей закона, ибо ее главные отморозки гайменники (убийцы) испытывали к ним особую неприязнь. И если ростовские воры обливали полицейских презрением и ни в грош не ставили, то киллеры Водолазкина при первом удобном случае стремились спровадить их на тот свет. Они вообще применяли оружие не задумываясь, а при столкновении с полицией — тем более.

На совести самого Водолазкина числилось 20 затемненных душ, «синодик» Сережникова включал свыше десятка, у Ефима Пополитова (по прозвищу Холодешник, от холодешница — так на Дону называли глиняную посуду) — около 20, у Ваньки Неклюдова (клички Лысенко, Шевкун) — порядка дюжины и так далее. Хотя вряд ли кто-то из них помнил точный счет. К примеру, тот же Холодешник во время своей пятигорской «гастроли» 1914 года только за один день застрелил около десятка человек, из которых половина были полицейскими и военными, а некоторые — случайными прохожими.

24 апреля 1914 года Мишка Лебединцев чуть ли не у ворот 3-го участка на Богатяновском смертельно ранил агента сыскного отделения Петра Елева и легко — агента Петра Дорошенко.

10 июня того же 1914 года в Александровск-Грушевском на Рыбном рынке гайменник Ягупов тремя выстрелами убил околоточного надзирателя Николая Пожалуева и ранил городового Ерохина. Правда, и сам был убит в дальнейшей перестрелке.

Еще через месяц, 5 июля, в Ейске два Ивана, Неклюдов и Шаблиевский, на пароходе «Азов» на глазах почти у 60 пассажиров хладнокровно прикончили пристава 1-го участка Ейской полиции Кирина и его помощника Журавлева. Потом уже у убитых киллеров нашли сразу семь (!) револьверов.

Иными словами, кадры Водолазкин подобрал себе отборные.

Первоначальное «пастбище» шайки «водолазов», как ее стали величать в полиции, находилось в самой Нахичевани, где налетчики пытались обложить данью местных торговцев. Однако там они быстро столкнулись с подобными себе вымогателями из числа местных вентерюшников, противоречия с которыми вылились в кровавую междоусобицу. К тому же зачастую приходилось преодолевать вооруженное сопротивление самих негоциантов. Да и ненавистная полиция каждый раз увязывалась в погоню и вступала в перестрелки. Безопаснее было вынести «пастбище» за город, откуда сподручнее нападать на спешащих на нахичеванский базар или с базара торговцев из окрестных сел и станиц.

Засадным пунктом был выбран Великий курган в полуверсте от станицы Александровской. Как раз на Новочеркасском шляхе, по которому в Нахичевань прибывали крестьяне и торговцы из Аксайской, Старочеркасской, Берданосовки и др.

С кургана удобно было наблюдать за дорогой, а в изрезанных балками окрестностях — прятаться от погони.

Вскоре налеты «водолазов» распространились и на всю местность между армянским монастырем Сурб-Хач, Берберовкой, дачами и Нахичеванью.

10 мая 1909 года «водолазы» провернули громкую акцию — на ферме братьев Гавриила и Бориса Трапезонцевых, неподалеку от монастыря, расправились с тремя рабочими — Максимом Федорцевым, Ананием Денисовым и Егором Исаевым, посланными на хутор за молоком. У погибших похитили 16 рублей, серебряные часы, сапоги, одежду. Забрали лошадей, подготовленное к продаже молоко, сняли даже колеса от телеги.

Интересно, что почти через год, в апреле 1910 года, во двор фермы Трапезонцевых пришла одна из похищенных при налете лошадей. Ее несколько раз продавали барышникам и извозчикам, но вернулась она именно к своим законным владельцам.

Сработали «водолазы» по-крупному при ограблении экономии одного из помещиков станицы Тацинской, без большой крови захватив приличный куш. Ограбили контору одной из первых в Нахичевани макаронных фабрик торгового дома «Егор Алаханов с сыном», ограбили и убили торговца Константина Аракелянца, негоцианта Овакима Кич-Оглуева и др. За полтора года совершили несколько десятков кровавых налетов с многочисленными жертвами обоего пола.

Однако подобные «гастроли» вели к ненужным потерям среди бандитов. Так, в Таганроге на очередном рейде облопался один из основных мокрушников шайки Ванька Неклюдов, которого осудили на 15 лет каторги за убийство и грабежи. С ним угодил под цугундер и грабитель Федька Ильин. Спалились Витька Лимарев и Афонька Суичмезов (убит при задержании).

Водолазкин почувствовал, что в полях земля под ним горит и решил отступать на привычное «пастбище» в Нахичевань. Там, на 21-й линии, по подложным паспортам отсиживался на хазе барыги Авраменко. Подручные Водолазкина также временно залегли на дно.

Но полиция уже шла по их следам. Однажды чуть было не попался уже сам «атаман», угодив в облаву, организованную начальником сыскного отделения Яковом Блажковым. В 1912 году главный донской сыскарь с дюжиной городовых обложили гайменника на хазе в Нахичевани. Но тот вышиб ногой оконную раму и, паля с обеих рук, убил наповал кинувшегося к нему стражника, сиганул через забор и растаял в темноте.

Со своими «водолазами» Артем встречался уже крайне редко. Те пытались либо организовать собственные шайки, как Сережников или Шаблиевский, либо работали в одиночку, как мрачный садист Ефим Пополитов, он же Холодешник.

Встречались редко для обсуждения дел, пытались перенести деятельность на Ростов. Но именно это и сгубило главного «водолаза», не понявшего, что богатяновские воры не дадут ему беспредельничать в своей вотчине.

Нахичеванский чердачник Абрашка Иоктер (он же Интеллигентчик) по своим каналам сообщил новому главе сыскного Афанасию Полупанову, что Водолазкин 12 октября 1913 года будет встречаться в бане братьев Федора и Михаила Дутиковых на Большом проспекте (известное место встреч уркаганов) со своими людьми с целью перетереть базар.

Полупанов доложил о полученной информации по инстанции полицмейстеру Михаилу Иванову, а тот градоначальнику генерал-майору Ивану Зворыкину, который решил лично принять участие в задержании главного донского душегуба.

Тем не менее не зря базар терли традиционно у Дутиковых — в бане давно существовали известные только уголовникам проходы и лазы в соседние дворы, да и облаву полиция провела крайне непрофессионально. Возможно, сказалось наличие большого начальства, которое только мешало.

Впрочем, Водолазкин, догадываясь, что пришли именно за ним, отвлек все полицейские силы на себя, так что пришедшие к нему на «терки» Сережников и Выгленцев спокойно исчезли. Он выпрыгнул в окно и начал уводить преследователей по Казанскому переулку к промышленным строениям табачной фабрики Асмолова. Потом забаррикадировался в подвале недостроенного дома Левицкого (между Пушкинской и Романовской) и палил из лявера оттуда.

Надо отдать должное Зворыкину, прятаться за спинами подчиненных генерал не стал. Всех оставил наверху и лично спустился в подвал к обреченному мокрушнику. О чем они там говорили — осталось неизвестно. Но лишивший жизни десятки людей Водолазкин, понимая, что от виселицы теперь не уйти, выбросил два лявера (патроны у него были) и вышел с поднятыми руками.

На фотографии преступника № 1 в дореволюционной истории Ростова, напечатанной через день в газете, изображен достаточно молодой скуластый человек с тяжелым взглядом и глубокими залысинами. Вероятно, он надеялся, и небезосновательно, что оставшиеся на свободе кореша вынут его с «дядиной дачи». Либо ему удастся сбежать из-под ареста — практически у всех «водолазов» был опыт успешных побегов. К примеру, Сережников бежал с каторги, будучи осужденным на 20 лет. Неклюдов и Ильин незадолго до ареста Водолазкина 25 сентября сбежали из Новониколаевской каторжной тюрьмы Таганрогского округа. В течение 8 месяцев гнутыми кусками жести они рыли подкоп в 23 сажени (почти 50 м) из тюрьмы на полицейский двор. А оттуда ночью дунули из заточения вместе с еще четырьмя заключенными.

По странному совпадению, через неделю после ареста Водолазкина на Байковском хуторе полиция арестовала обоих беглецов.

Тем не менее уход пахана лишь консолидировал оставшихся на свободе «водолазов». Остатки шайки подмял под себя Сережников, который решил даже переплюнуть предшественника.

1914-й военный год стал самым кровавым и для ростовской полиции. Уже в самом начале, 21 января, в 9 вечера в Покровском переулке несколькими выстрелами из револьвера был убит 34-летний чердачник Абрам Иоктер. Его выследили Шаблиевский и Ягубов, очевидно после малявы от содержащегося в Богатяновском централе Водолазкина. Свой «бульдог» из кармана Интеллигентчик даже не успел достать. Чуть позднее они пытались по той же причине ликвидировать наводчицу Пелагею Мещанкову, но та чудом выжила.

Затем шайка сделала попытку отбить своего пахана. 24 апреля Водолазкина должны были везти из тюремного замка в Ростовский окружной суд, расположенный неподалеку на Никольской и открытый всего за год до этого. Это был первый день процесса, на котором тот обвинялся в многочисленных убийствах, в серии вооруженных ограблений, а также в самовольной отлучке из места поселения после отбытия каторжных работ. По одному из эпизодов Водолазкина уже осудили на 3 года каторги, дело касалось ограбления Тацинской экономии.

У сыскной полиции была информация о намерении «водолазов» вызволить главаря, и по ходу следования тюремной кареты под усиленным конвоем (пятеро агентов) были выставлены переодетые патрули.

В 10 утра карета с закованным в кандалы Водолазкиным двинулась по Богатяновскому вниз. Секрет Полишинеля только раззадорил публику, которая собралась вдоль всего пути следования кареты. Никто не обратил внимания на двоих хорошо одетых мужчин в модных пальто и костюмах, которые скрылись в подворотне возле лавки Яковлева. Совсем рядом с 3-м полицейским участком. Никто, кроме переодетых агентов сыскного отделения Петра Елева и Петра Дорошенко, мигом опознавших в них известных беглых каторжников Михаила Лебединцева и Онуфрия Сережникова.

Но фактор неожиданности был на стороне «водолазов», тут же открывших огонь на поражение. Елев был убит на месте, Дорошенко ранен в пах, но успел выхватить револьвер и застрелить Лебединцева и ранить Сережникова.

Когда на выстрелы из 3-го участка выскочили полицейские, бандит уже дохромал до забора завода Эрнста Нитнера и заполз внутрь. Там он заявил оторопевшим рабочим (среди которых, очень может быть, находился будущий начальник Доноблмилиции Николай Майборода): «Спасите меня, я политический!»

Пока завод брала в оцепление срочно прибывшая на усиление рота 136-го Таганрогского пехотного полка, пока появились градоначальник Иван Зворыкин, полицмейстер Михаил Иванов, прокурор окружного суда Николай Лебедев, судебный следователь Федор Беккер, пока начали осторожный досмотр завода, рабочие уже выпустили раненого «товарища» через заднюю калитку.

Полицмейстер потом признавался, что не решился сразу брать штурмом завод, ибо ранее его рабочие неоднократно вступали в яростные потасовки с полицейскими.

Война шайки «водолазов», которую теперь возглавил Сережников, с полицией продолжилась летом 1914 года. 10 июня в Александровск-Грушевском произошла перестрелка, в ходе которой был убит околоточный надзиратель Николай Пожалуев, «водолаз» Сергей Ягупов и ранен налетчик Николай Марченко. Еще чуть позже попал в облаву брат убитого Лебединцева Яков.

А 5 июля произошла знаменитая ейская бойня, о которой писали все газеты Приазовья.

Бежавший из-под стражи в очередной раз Ванька Неклюдов, успевший застрелить в Таганроге пятерых человек, и нахичеванец Ванька Шаблиевский 3 июля приехали на пароходе «Петергоф» из Таганрога в курортный Ейск и жили здесь с ловкой ростовской мошенницей Юлией Алексеевой, выдавая себя за хлебных экспортеров. У Неклюдова был фальшивый паспорт на имя Степана Шевкуна. Похоже, что они готовили какой-то выгодный «клей».

Скорее всего, их заподозрил один из пассажиров и сообщил в полицию о подозрительных субъектах. Иначе трудно себе представить, как таких опасных вооруженных преступников на пароходе Азово-Черноморского товарищества «Азов» уже под вечер пришли арестовывать всего двое полицейских с собакой — пристав 1-го ейского участка Кирин и помощник пристава Журавлев. Вероятно, пристав полагал, что имеет дело с дешевыми босяками, а не с беспощадными нахичеванскими вентерюшниками.

В итоге Кирину досталось 6 пуль, Журавлеву — 4. Но начавшийся в порту переполох привлек дополнительные силы полиции. За «водолазами» началась погоня. Те бежали к Бычковскому мосту, попытались было уйти в море на украденном рыбацком баркасе, но полицмейстер Ефим Ромащук вызвал в подмогу взвод солдат из местного гарнизона. Баркас расстреливали из винтовок, как в тире, изрешетив обоих бандитов.

1915-й год стал разгромным для «водолазов». Конец банды оказался трагикомическим. 31 мая пятеро налетчиков уныло прогуливались вдоль железнодорожных путей и от нечего делать палили из ляверов по столбам. Перепуганный обходчик сообщил жандармам о вооруженной группе, и брать их приехал усиленный наряд из жандармов и полицейских. Стрельцы слишком поздно увидели опасность, сбросили с проезжавшей мимо телеги крестьянина с женой и попытались было спрятаться в саду ближайшей Ильинской слободы.

Осаждать бандитов вышло все село, которому надоело бояться степных разбойников. Несколько крестьян даже были ранены случайными пулями. До вечера шла ленивая перестрелка, а чуть стемнело — разбойники разом кинулись на прорыв.

Однако нарвались на дружный залп. Одного из сопротивлявшихся бандитов здоровенный жандарм убил ударом кулака по голове. Еще двоих жестоко измордовали, но взяли живыми. После этого смогли идентифицировать убитых. На земле лежали три бездыханных трупа: Онуфрий Сережников, Егор Пополитов и Борис Шаблиевский. Выживших Семена Ткаченко и Николая Головко отправили в Тацинскую пересыльную тюрьму как участников ограбления местной помещичьей экономии. Те тоже опускать руки не собирались. Через месяц в облаву попали известные грабители Никита Чингин и Матвей Кисленко, при которых была найдена малява Николая Головко к последнему из «водолазских могикан» Владимиру Сергеенко с требованием освободить корешей из узилища. Но не судьба…

Впрочем, на свободе еще оставался Холодешник, вероятно, самый опасный из шайки Водолазкина — Сережникова, чему, скорее всего, способствовала его обособленность. Он держался особняком даже с родным братом Егором, который с «водолазами» не расставался.

26-летний воронежский крестьянин Ефим Пополитов Задонского уезда Хливенской волости в жизни своей сохи в руках не держал. Зато топор, финка и револьвер «бульдог» в них прекрасно себя чувствовали. Обладая огромной физической силой, Холодешник предпочитал действовать в одиночку. К примеру, 14 марта 1915 года в Нахичевани он один зарубил топором всю семью своего соседа (его мать жила в собственном доме — № 9 на Сенной площади) владельца лавки Евсея Черепенникова. Под его топор попали супруга хозяина Евдокия и трое взрослых мужиков. 18-летний сын Черепенникова, Иван, и 19-летний работник Сергей Пономарев не смогли даже оказать мало-мальски серьезного сопротивления.

Старый Евсей не только торговал, но и барышничал и скупал краденое. Вероятнее всего, что-то задолжал «водолазам». Вот Холодешник и пришел получить свое со столь увесистым аргументом.

Порой он убивал вовсе без всяких корыстных мотивов — от испорченных нервов. 7 июня после банальной перебранки застрелил во дворе управления нахичеванским водопроводом чернорабочего Кузьму Захарченко. Не совладав с эмоциями, выстрелил в лицо базарной хабалке Марфе Бардаковой у ее дома на 40-й линии. В станице Александровской придушил двух не понравившихся ему женщин, даже не притронувшись к их кошелям, и т. п.

После того как один за другим были ликвидированы все «водолазы», отчаявшийся Холодешник стал мнительным и сверхосторожным. Летом 1915 года вообще перестал появляться на хазах. Жил как дикий зверь — в окрестностях излюбленного Великого кургана, на пустых дачах Берберова и Аксенова, в оврагах под Нахичеванью, где кирпичные заводы создали целую систему подземных галерей. Дошло до того, что Холодешник выходил только по ночам, чтобы встречаться с корешами.

Как-то во время облавы в течение 7 часов он просидел в мелкой речке по горло в воде, накрыв голову лопухом. В итоге прятавшегося налетчика Клишина полиция нашла, а самого Холодешника нет.

Но Ростовское сыскное отделение недаром ело свой хлеб. То ли арестованный Клишин, то ли еще кто навел сыскарей на верный след мокрушника.

6 августа пристав 7-го участка Михаил Буржинский вывел к Великому кургану в облаву на неуловимого убийцу едва ли не весь наличный состав полиции. Холодешника обложили со всех сторон и вынудили выползти из своей очередной норы.

Тот попытался было убежать и скрыться среди многочисленных куреней Александровской. Но уже у самого тына один из полицейских на редкость удачным выстрелом с 300 шагов прострелил его разбойную голову.

Последними «водолазами» стали братья Сергей и Владимир Сергеенковы, к которым втуне взывали малявой томящиеся в узилище в Тацинской Семка Ткаченко и Колька Головко. Братья чутко уловили окончательное «водолазное» крушение и вовремя сбежали из Ростова, что подарило им еще почти год свободы. Вернулись они лишь в феврале 1916 года после гибели почти всей шайки. Особого влияния в бандитской хевре у парней не было, поэтому пришлось искать подходящую ватагу. Нашли они приют в составе другой известной шайки вентерюшников Иллариона Тушканова (Тушканчика). Интересно, что первое, что неофиты Тушканчика сделали по приезде в Ростов — по своему усмотрению разобрались с полицейскими информаторами. В феврале 1916 года в колодце в районе Сухой балки в Чалтыре были обнаружены три трупа: 30-летнего Павла Данченко из банды «водолазов», 18-летнего конокрада Николая Мордовцева и 50-летнего неизвестного. По версии полиции, таким образом Сергеенковы отомстили за выдачу Холодешника.

Больше ничего под крылом Тушканчика братья сделать не успели. Уже через несколько дней на хазе Ивана Дымковского (Покровский переулок, 117, родственник Сережникова) все «тушканчики» попали в облаву. Сам «бог» Илларион пошел на прорыв и был убит на месте. А братья Сергеенковы и беглый каторжник Максим Вахненко сдались. На чем история самой кровавой шайки дореволюционного Ростова и завершилась.

«В случае сопротивления уничтожить»

Спустя всего несколько лет число подобных «водолазов» и «тушканчиков» доходило уже до сотен человек. Количество убитых ими душ было сопоставимо с населением небольших деревень. Некоторые из этих кровавых банд имели свои весьма характерные черты, выделявшие их в сонме отмороженных коллег.

К примеру, в 1921–1922 годах банда под недвусмысленным названием «Налет» возглавлялась двумя радикально противоположными личностями. Один — Васька Говоров по кличке Котелок, молодой 20-летний налетчик из новой формации, не испорченной годами цинтования на «дядиной даче». Социальное происхождение Котелка неизвестно, но его гардероб, манеры, утонченность методов и глубина разработки операций позволяли предположить в нем явно не каторжный тип, наличие определенного образования и воспитания.

Его модус операнди исключал насилие и минимизировал количество жертв. Философия Котелка строилась на том, что любому человеку достаточно разъяснить, что другого выхода, кроме как выполнить все, что от него требуют под угрозой насилия и оружия, у того нет. Человек по своей сути труслив и слаб. Его можно припереть к стене и лишить возможности к сопротивлению. Тогда он подавлен как личность и готов безропотно стерпеть любое унижение.

В то же время никогда нельзя лишать его шанса на выбор и обдирать дочиста. В безвыходной ситуации перед угрозой полной нищеты человек теряет чувство самосохранения и перестает цепляться за жизнь. Тогда жертва становится непредсказуемой и сама способна создать большие проблемы своим мучителям. Не стоит ее доводить до такого состояния, если цель налета заключается всего лишь в изъятии ценностей, а не в издевательстве над жертвой. Котелок в Ростове был неким подобием знаменитого Леньки Пантелеева (Пантелкина) в Петрограде.

Антиподом ростовца Котелка был 42-летний новочеркасец Павел Зорин-Заикин (Пашка Дух). Для этого садиста не было большего удовольствия, чем медленно со смаком орудовать непременно холодным оружием, доставляя попавшему ему в лапы максимум мучений. Пашка Дух был, можно сказать, воспитанником «дядиной дачи», с пубертатного возраста состоя в разных шайках.

В 1918 году он зарезал шестерых турок во время ночного грабежа, за что от красновского суда получил 20 лет каторги. Был освобожден Советской властью уже как жертва белогвардейщины и продолжил налеты в 1920 году в компании бандита Угриновича (по кличке Спевак), оперируя в районе станций Каяла-Степная в 30 верстах от Ростова.

Эти антиподы в 1921 году сошлись на том, что практически неизвестному в уголовной среде Котелку нужны были опытные бойцы для выполнения его плана налетов на состоятельных людей, которых тот, вероятно, знал по своим старым связям. Пашке Духу, не блиставшему умом, была необходима рядом светлая голова, способная направлять новочеркасских гайменников на ростовских аршинов (купцов, денежных людей). Соответственно, и роли в налетах распределялись согласно специализации: Котелок терпеливо объяснял жертвам тщетность сопротивления и укрывательства ценностей, а Дух подкреплял это собственными аргументами.

Там, где рулил Васька Котелок, налеты (их было свыше 20) ограничивались грабежом, где главенствовал сам Дух, мрачные последствия были неминуемы. К примеру, ограбления на Крепостном, 72–74, Тургеневской, 12-й линии, Среднем проспекте, Покровском переулке завершились относительно бескровно, хоть и со значительным ущербом для хозяев. Зато в декабре 1921 года во время нападения на квартиру на Казанской улице была вырезана вся семья. Налет 3 февраля 1922-го на квартиру бывшего судебного следователя Николая Скобцова на Дмитриевской завершился трагически: старому сыщику Дух выколол вилкой оба глаза. Налет 10 февраля на квартиру ювелира Борштака на Казанской, 95, закончился тем, что взбесившийся Дух, исколов ножом тело хозяина, отрезал ему половые органы и засунул за пазуху. Попавших в его руки агента угро Ефима Цапова с патрульным милиционером он подверг мучительной смерти.

31 марта во время налета на квартиру директора театра Левина на Дмитриевской,112, вентерюшник Тимоха Гуторов, желая запугать хозяина, дважды пальнул в его сына Илью. Услышав пальбу, соседи вызвали милицию. В ходе погони конный патруль комиссара Трофимчука подстрелил налетчика Прошку Гладилина.

Котелок после этого сильно повздорил с Духом, убеждая того взять себя в руки, если он не хочет погубить всю банду. Тот обещал, но хватило его ненадолго. 25 апреля во время дневного налета на пекарню «Колумбия» на 20-й линии и похищения 235 миллионов рублей он не выдержал и заехал старшему пекарю лопатой по голове. В поднявшейся суматохе вновь вызвали милицию. Теперь уже конный патруль преследовал налетчиков несколько верст. В районе Хлебной площади милиционерам удалось застрелить метавшего бомбы бандита в тельняшке. Он был опознан как Иван Тихомиров (Ванька Матрос). В карманах убитого обнаружили бомбы, револьвер и 20 миллионов рублей.

Вскоре Пашка Дух привел в банду лихую новочеркасскую налетчицу Татьяну Загнойко. Во время нападения в столице донского казачества на квартиру бывшего директора гимназии на Платовской она лично застрелила хозяина.

Однако фарт у банды уже кончился. В мае попали в засаду и были убиты сразу двое «котелковцев» — Худоерков и Дорошенко. Через несколько дней в 8 верстах севернее станицы Аксайской был задержан Пашка Алдабаев, мокрушник с дореволюционным стажем. Он и вывел людей Ивана Художникова на банду.

18 мая на пристани в Новочеркасске арестовали Котелка. На следующий день была устроена облава на основной хазе банды — в четырехэтажном доме на Крещенском спуске в Новочеркасске. Почти сутки продолжалась перестрелка. Пока не был убит сам Пашка Дух, бандиты не сдавались. Потом оружие сложили оставшиеся в живых Васька Айзмук, Тимоха Гуторов, Тимофей Бокачев, Колька Мозговой и отважная маруха Татьяна Загнойко.

Кто знает, следуй банда тактике Котелка, а не Духа, может, и протянули бы они подольше.

Подобный же паханский дуализм прослеживался в самой опасной в начале советской эпохи банде Медика (в миру Иван Менников) и Рейки (Андрей Матвеев). По сути, это были две разные банды, но они так часто объединялись для важных «клеев», что в милиции их считали за одну. Совместными усилиями они контролировали до 100 бандитских стволов, даже на скамью подсудимых впоследствии угодили сразу 64 человека из обеих шаек, 44 из них были приговорены к расстрелу.

Медик и Рейка были чем-то похожи на тандем Котелка и Духа. Ванька Менников — 19-летний ростовский мещанин, живший на Лермонтовской в районе бывшего завода «Рубин». Высокий миловидный блондин с роскошными усами и родинкой на правой щеке. Начинал свою жизнь Ванька достаточно мирно — работал в лавке мальчиком на побегушках, затем рабочим на маслобойне Григория и Самуила Патта на Пушкинской. Служил в Красной армии, но идейно в большевика явно не перековался — ростовская мелкобуржуазность взяла свое. После демобилизации в 1921 году тяжкая жизнь грузчика на складе Донобсоюза показалась молодому парню слишком скучной на фоне веселящихся нэпманов. Со своими дружками братьями Сафьянниковыми и конокрадом Степкой Костоглодовым (Степуха) Ванька решил ограбить родной склад и хоть немного «пожить как человек».

С удара кастетом в висок жене сторожа склада и кражи нескольких ящиков дефицитного мыла началась карьера экс-красноармейца Ваньки уже как одного из самых опасных налетчиков Ростова.

Неопытные кореша облопались быстро, но прошедший войну Ванька все лето 1921 года прятался в Нахичевани и на Зеленом острове, промышляя мелкими кражами и разбоями на нахичеванских дачах. Тогда же к его детской кличке Длинный прилипла новая погремуха — Медик. В «Словаре ростовских босяков и беспризорников» термином «медик» именовали ловкача, хитрого и умелого пройдоху.

Вскоре к нему присоединились местные вентерюшники Леха Иванов (Косолапый), Илюха Меренков (Полиглот) и Федька Бычков (Федюха). Дела пошли веселей. Ватага отправилась бомбить нэпманов уже в самом Ростове. В январе 1922 года была ограблена квартира местного артельщика: похищены меха, ювелирка на крупную сумму. Ограблен подпольный игорный дом, постоялый двор на Таганрогском проспекте.

В феврале состоялись первые «гастроли» — в Армавире по надежной наколке совершили вооруженный налет на квартиру местного фальшивомонетчика, забрав полмешка липовых денег.

Слава шайки Медика в Ростове росла, но для более серьезных дел у него не хватало людей и оружия, в стычках с милицией уже погибли несколько его бойцов. Поэтому ему волей-неволей пришлось налаживать связи с ростовскими жиганами и объединить силы с другой бандой, располагающей нужными ресурсами. Это и свело Медика с беспощадным мокрушником Андреем Матвеевым (Рейкой).

В уголовном деле № 1381 сохранилось описание его примет: «Среднего роста, широк, плотен, лицо круглое, красное, моложавое (отталкивающего вида), растительности на лице нет, глаза презрительные, руки всегда в карманах». Рейка был на 13 лет старше Медика и с большим уголовным послужным списком. На его счету числилось уже порядка 30 убийств и кровавых вооруженных налетов. Но, в отличие от нового знакомого, умишком мокрушник не блистал. И, опять-таки, в отличие от экс-красноармейца, к большевикам питал личную неприязнь, предлагая отстреливать представителей власти по политическим мотивам.

Медику это крайне не нравилось, и между партнерами часто случались стычки на почве тактики и стратегии налетов. Первый большое внимание уделял разведке, созданию штата надежных информаторов (в том числе и в милицейской среде), разветвленной сети хаз, где можно было бы отсидеться после «клея» (его шайка кантовалась на малинах Темерника, Нахаловки, Собачьего хутора, Дачного поселка, шайка Рейки — в Нахичевани). Второй предпочитал чисто вентерюшный, силовой вариант внезапных налетов — со стрельбой и запугиванием жертв непременным трупом.

Медик и сам особым гуманизмом не отличался (на его совести были многочисленные убийства — армянской семьи в Нахичевани, случайных уличных прохожих, собственных подельников из-за разногласий и подозрений в предательстве), но бездумно «валить грачей» он считал дурным тоном. Однако Рейка и его люди были ему нужны для масштабных задач и особо грязной работы, а он Рейке — как разработчик «клевого клея».

Так и пошли они с 1922 года рука об руку, то расходясь, то снова сближаясь. До своей последней пули.

Порой шли в разных направлениях. Рейка возил своих в «гастроль» по Северному Кавказу в ноябре 1923 года: в Краснодаре они ограбили конторы Госспирта и Госбанка, в Кропоткине — контору Кубсоюза и т. д. Медик в Ростове взял продмаг № 14 в Нахичевани, ограбил кассира шиферного завода.

Объединять силы приходилось для особо опасных или масштабных акций. К примеру, ограбления магазина при табачной фабрике, где всегда многолюдно. Или конторы пивзавода «Новая Бавария» в центре города, кассиров ростовских предприятий, которые в день зарплаты гарантированно везли большие деньги на заводы.

Но самыми громкими и эффектными были налеты на железной дороге. Оба главаря мечтали не просто сорвать банк в ходе одного ограбления, но и произвести фурор в умах ростовской босоты. Чтобы хевра ахнула во все бандитское горло и застыла в восхищенном почтении. Ибо, что ни говори, у каждого честного бродяги своя мечта о том, каким должен быть пахан. Плох тот ростовский босяк, который не мечтает стать легендарным «клевым мазом».

Вот и у Медика с Рейкой в подкорке сидела идея провернуть самое громкое дело, чтобы весь Ростов понял, кто в доме хозяин. Для реализации идеи решили ограбить ни много ни мало — целый курьерский поезд. Людей там ездит много, народ, как правило, зажиточный — будет что взять. Определили не только конкретный поезд (№ 2 Москва — Тифлис — дальний переезд, статусные люди в купе статусных классов), но даже конкретное место — станция Хапры, в 15 верстах от Ростова. И добраться легко, и место тихое, и выбраться просто.

Для этого нужна была масса людей. Требовалось и перерезать провода связи, и закрыть семафор, и расставить сявок на шухер

(чтобы в случае опасности вовремя винта дать — смыться), обезвредить и вокзальное начальство, и паровозную бригаду, и, самое главное, тщательно, с минимальными задержками на подавление возможного сопротивления обчистить целый поездной состав — а это не одна сотня «грачей». Еще должно быть транспортное обеспечение, чтобы вывезти трофеи, и ломовики, чтобы подготовленные блатер-каины уже спешили их принять и спрятать. Как ни крути, несколько десятков стволов просто необходимо. Поэтому оба пахана засунули подальше идейные разногласия и слили шайки в единый налетный кулак.

Первую попытку подломить паровоз бандиты предприняли под Новый год — 30 декабря 1923-го. Однако поезд сильно опаздывал, поэтому пришлось ограничиться только ограбленной кассой с копеечной прибылью.

Акцию перенесли на весну. Вечером 10 мая 1924 года ватага в 20–30 человек на нескольких подводах прибыла к Хапрам. Вломились в диспетчерскую станции, вырвали с корнем телефон. Дали по шее стрелочнику Устину Осе, и тот быстро перекрыл семафор. В 22.25 состав поезда «Москва — Тифлис», стравливая пар, застыл перед пустым перроном Хапров. Машинисты не верили своим глазам — курьерский не должен останавливаться на каких-то степных станциях перед пустым перроном.

Из здания вокзала вышел заспанный мужик с фонарем в тужурке железнодорожника. «Ростов не дает прибытия! — заорал он машинисту. — Крушение под Гниловской!» И неожиданно запрыгнул на подножку, ткнув кочегара в грудь револьвером. С другой стороны на паровоз вскарабкался еще один вооруженный тип: «Шабаш, дядя, приехали. Жить хочешь? Закрой заслонку и вали отседова».

Гражданская война многому научила паровозников, они мигом смекнули, что к чему: «Сынки, нельзя уровень воды понижать, котел рванет — костей не соберете. Следить надобно умеючи». Ствол нагана уперся машинисту в нос: «Ты, дядя, мне тут за азовский банк не втирай, сами грамотные. Вали отсель, пока цел». А для убедительности пальнул над головой в пронзительную степную ночь.

Из вагонов захлопали выстрелы. Там началась суета, послышалась возня и обиженные вопли. Группа захвата с испачканными сажей рожами пошла шерстить пассажиров.

Стреляли больше для острастки. Позднее выяснилось, что сразу у 19 пассажиров было при себе оружие, но ни один из них не рискнул вступить в перестрелку с бандитами.

Чистили аккуратно и быстро, купе за купе. Ломиком-камышевкой поддевая двери и выламывая их вместе с ошметками замков. Вороненые стволы револьверов объясняли доходчивее любого университетского профессора. Вскоре три доверху груженные телеги отбыли в ночь. Разудалые хлопцы в них с хохотом вопили: «Гуляйте, нэпы, до новой встречи!»

Летом в районе городской бойни захватили трамвай, в котором ехал кассир бойни с зарплатой рабочим. Забрали сумку с 4,5 тысячи и предложили раскошелиться пассажирам. После этого сели на велосипеды и поехали на Дон купаться.

Шпана была в восторге от громкого дела, обыватели в ужасе. Именно этого эффекта и добивался стратег Медик. Ему уже достаточно было, как при дневном ограблении магазина ЕПО-15 в Посоховском переулке, просто зайти за прилавок и заявить: «Внимание, граждане! Я Медик! Всем лечь!» И все безропотно попадали на пол, отдавая все содержимое портмоне и ридикюлей. А заодно не препятствуя налетчикам грузить на подводы мешки с продуктами и мануфактуру. Мечта, а не налет. И шмалять из лявера не надо, привлекая внимание постовых.

С рук им многое сходило потому, что у дальновидного Медика были свои люди в милиции. После случайного ареста Ваньки Хомякова, по кличке Аммиак, глупо пришедшего поглазеть прямо в здание Доноблсуда на процесс «Белых масок» и опознанного тут же, выяснилось, что на кассира магазина № 44 ЕПО на Буденновском (между Энгельса и Дмитриевской) навели бандитов как раз два их охранника — милиционер 4-го отделения Федор Башкин (Федька Милиционер) и его коллега Николай Зайцев.

Провал кротов люто взбесил Рейку. Тот решил лично разобраться с обидчиками.

6 июля 1924 года он собственноручно застрелил на углу Державинского и Верхне-Бульварной начальника секретного отдела ДОУР Николая Мачулина, а 7 июля в 10 вечера по 1-й Соборной улице в Нахичевани в кафе «Приятель» открыл стрельбу и убил коменданта Доноблсуда Серафима Реизова и владельца кафе Ходжабора Авикова. В перестрелке были ранены жена владельца соседней бакалейной лавки Анна Попова и парикмахер Яков Топалов.

Откровенная война Рейки с милицией явно была не по душе Медику, и подельники разругались окончательно. Медик решил работать с московскими налетчиками, Рейка — с местными. Это и стало началом конца.

За бандой и так шли по следу, постепенно отстреливая их гайменников. ДОУР не оставлял попыток внедрить в нее своих агентов и вычислить чужих среди своих. Однажды это получилось. Агент Август Шульц вышел на вентерюшников в качестве притоносодержателя.

Решивший действовать самостоятельно Рейка узнал, что на пароходе «Феликс Дзержинский», шедшем из Ростова в Севастополь, кассиры Госбанка повезут крупную сумму денег рабочим таганрогских предприятий. Агент успел передать информацию о планах «реечных» в угро.

29 июля на борт «Дзержинского» в Ростове взошли трое бандитов Рейки, а в Азове — четверо сыскарей во главе с сотрудником ОГПУ Григорием Мышанским. У них был четкий приказ не церемониться и в случае сопротивления (в широком смысле этого слова) бандитов уничтожить на месте. Мышанскому не надо было два раза повторять задачу, он все понял сразу и четко. Вместе с опером Александром Виценовским они зашли в ресторан, где разминались красненьким Рейка со своими подельниками. Мышанский достал явно не для ареста взятый с собой пистолет-пулемет Томпсона (знакомый современной публике по гангстерским фильмам) и не успокоился, пока не опустошил в отморозков всю обойму из 30 патронов. Очень мудро было сделано: при убитых нашли 5 ляверов и 2 бомбы. Эпоха Рейки в бандитской истории Ростова завершилась.

Зато остался Медик, избавившийся от назойливого собрата, но ставший еще более осторожным. После провала с большими потерями ограбления завода «Мыловар», предпринятого с подачи агента Августа Шульца, Ростовского телеграфа и Базарного комитета на Большом проспекте он на свой страх и риск сумел удачно ограбить артельщика биржи труда (на 2,3 тысячи) и двинулся на «гастроль» в Новочеркасск. Но как раз там «гастролеров» уже ждали — Медик сумел выпрыгнуть из поезда, а остальных частично перестреляли, частично взяли. В том числе и старого знакомого Медика — конокрада-скамеечника Степку Костоглодова.

Ванька Менников понимал, что Степуха не из тех, кто держит язык за зубами, поэтому надо было срочно уходить на дно. Искать надежную малину, чтобы отсидеться до отъезда в Москву.

Место он выбрал на редкость неудачно — у самого Августа Шульца, на 14-й линии, дом 13. По официальной версии, операция по захвату членов банды живыми была задумана самим начальником ДОУР Иваном Художниковым, который решил через Шульца опоить «медиков» самогоном с сильным транквилизатором. В ночь на 4 сентября 1924 года группа захвата специально подобранным ключом открыла дверь в притон Шульца, где обнаружила мертвецки пьяных бандитов во главе с паханом. Медика и его бойцов повязали без единого выстрела.

Всего через 3 недели скоротечный процесс отправил в распыл сразу 44 бандита. Их расстреляли на северной окраине Братского кладбища Ростова. Там, где часто гужевались сами вентерюшники и где расстреливали друг друга юнкера и красноармейцы в ходе Гражданской бойни.

Еще один характерный типаж ростовского налетчика начала 1920-х годов — Васька Бессмертный, главарь одной из самых мрачных банд того времени «Степные дьяволы». Он, как и Рейка, был уркой с дореволюционным стажем, а затем, как и Медик, служил в Красной армии.

Более того, в мутные времена весной 1920 года Васька, рассказывая придуманную им самим историю об участии в большевистском подполье, ухитрился добиться должности начальника Батайской милиции. Вряд ли это было так уж трудно, учитывая, в каких условиях формировался кадровый состав в первые месяцы Советской власти в Ростове и кто шел в милицию.

Отметим Васькину дальновидность: он не рискнул светиться в Ростове, где его могли опознать по старым подвигам да и вывести на чистую воду касательно его липового участия в подполье. Село Батайское с крупной железнодорожной станцией во время Гражданской войны оказалось на линии разграничения между оккупировавшими Ростов германцами и вытесненными за Дон красными (а затем и белыми). То есть основной поток беженцев во время войны осел именно тут. Село большое, наводненное чужаками. Мало кто кого знает. Естественно, что и о новом начальнике милиции никаких сведений.

Это очень помогло Бессмертному, набравшему в свой отдел старых корешей и установившему в Батайском личный налоговый режим. Безмотивные аресты и бессудные расправы вынуждали обывателей выкупать своих арестованных родственников и платить лично главному милиционеру за любой существующий в селе промысел. Жалобы на беспредел Бессмертного и его окружения дошли до ДонЧК, которая вела собственную войну с милицейским начальством Донкома и Донисполкома (именно ее жертвой, предположительно, пал Станислав Невойт). Был выдан ордер на арест начальника Батайской милиции. Прибывшие для ареста чекисты попали на разудалую пьянку служителей закона после очередного удачного шмона буржуйского «елемента».

Однако Ваське Бессмертному с помощью старых связей удалось вырваться из рук ДонЧК и скрыться в Койсуге. Год он собирался с силами, а весной 1922 года сколотил банду из бывших урок, работавших у него в подчинении в Батайской милиции: Степана Железняка, Васьки Евтушенко (Шинкарь), Мишки Нотия (Ленчевский), Федьки Чеботарева (Дикарь) и др.

Народ это был злой и отчаянный. Для каждого из них лишение такой синекуры было лютым оскорблением, которое просто вопияло к отмщению. А мстить они могли только известным уркам способом — разбойными нападениями на абсолютно невинных людей.

Налеты налетам рознь. В ростовской криминальной истории были разные бандиты — и сугубо меркантильные, и рациональные, и «политические», и романтические, и угрюмо-кровавые. Но откровенных садистов-кровопийц среди них насчитывались единицы. Шайка Васьки Бессмертного, названная им по где-то вычитанному в газетных историях репортерскому штампу «Степные дьяволы» (банды с этим названием действовали на Кубани, в Центральной России, в Поволжье и т. д.), была именно из их числа. Она отличалась крайней мобильностью (все были конные), широким охватом деятельности (почти все районы Ростовского округа), использованием чисто махновских принципов маскировки (после дела ватага рассыпалась по дальним хуторам и отсиживалась там, пока гонец от Бессмертного не привезет «сбор по тревоге»). При этом свидетелей преступлений «дьяволы» в живых не оставляли, что сильно затрудняло ДОУР поиск бандитов.

Деяния «дьяволов» настолько потрясли главу ДОУР Ивана Художникова, что тот лично взялся за перо и написал про них в газету леденящую душу заметку. Особо поражали гекатомбы жертв и ничем не объяснимая жестокость, с которой убивали жертв.

5 марта 1922 года «Степные дьяволы» взяли быка за рога — налет на болгарских рабочих 1-й Батайской трудовой артели завершился убийством сразу 18 человек. Заведующего гвоздями прибили к воротам амбара. Вывезли 388 пудов пшеницы, забрали семена, содрали одежду с трупов. Кража пшеницы в разгар голода на Дону объяснима, но непонятно, зачем нужно было так зверски убивать людей, первый раз в жизни увидевших бандитов.

Затем последовало убийство семьи Белоусовых в Койсуге, там же были убиты две крестьянки, заведующий Батайским земотделом и т. д.

К лету в банде было уже два десятка конных лиходеев, собиравшихся в условленном месте по сигналу и исчезавших сразу после дела на дальних хуторах в районе Чалтырь — Койсуг — Батайск — Кущевка — Степная.

Очередная резня последовала в ночь на 21 сентября. В 5 верстах от Ростова по Чалтырскому шляху остановился на ночь обоз с переселенцами из Сибири. 3 семьи со скотиной. Всего 18 душ: 3 мужчин, 5 женщин, 10 детей от 1,5 до 5 лет.

Ночью нагрянула банда. Топорами порубили мужиков, ножами покромсали баб, детей душили веревками. Трупы в звериной ярости подвешивали на дышлах телег. В темноте сумели скрыться пятеро старших мальцов. Они и поведали о ночных упырях.

После этого Художников в газете «Советский Юг» слал анафемы живоглотам: «Проклятие убийцам! Где же логика и здравый смысл?!! Что вы этим хотели доказать? Неужели у вас не дрогнула рука с занесенным мечом над невинными существами?»

Логики не было, равно как и здравого смысла. В шайке Васьки Бессмертного, видимо, подобрался народ, для которого кровь любого существа ценилась не больше воды из грязной лужи. Массовость жертв не пугала, а лишь раззадоривала.

Милицейские засады тоже ничего не давали — днем налетчики превращались в примерных хуторян. Напротив, иногда им удавалось даже вырезать сами засады. Так, под станцией Степная были убиты милиционер Польских и два бойца Всевобуча Вертен и Олейников.

18 ноября на Большой Чалтырской дороге в 2,5 версты от села Генеральское бандиты остановили несколько подвод с девятью крестьянами из Больших Салов, возвращавшимися с базара. С ними поступили традиционно: детей удавили бечевками, мужиков порубали, баб забили прикладами.

ДОУР пошел на отчаянный шаг — устроил масштабную облаву с привлечением воинских частей. 24 ноября в сети оперативников наконец попал Лешка Коваленко — разведчик банды. Он сдал место сбора части шайки. Через день в лощине за Койсугом взяли Серикова (Скубка), Книжиченко, Симерко, Луганского, Михайличенко. Обилие украинских фамилий натолкнуло Художникова на мысль обшарить населенную выходцами из Малороссии слободу Койсуг.

6 декабря там взяли Степку Железняка и притоносодержателя Фоменко с женой. 8 декабря там же в засаду попали Чеботарев, Нотий и Евтушенко. На окраине Батайской в бахчах подстрелили ближайшего подручного атамана Петьку Синицу.

Васька Бессмертный был в панике, он бегал от хутора к хутору, но от него шарахались как от чумы — слишком недобрая шла о нем слава. Его никто не хотел приютить. 9 февраля 1923 года главный «дьявол» вернулся в Койсуг, но угодил в засаду во дворе Бедникова и был убит молодым чоновцем. На хуторе Чубуряк в тот же день взяли Сыроватского с тремя лошадьми, а на станции Степная повязали бoльшую часть деморализованной банды: 11 «дьяволят» при 9 измотанных лошадях. Остатки шайки прятались по степям еще 5 месяцев, пока 18–19 июля их не изловила конная сотня комиссара Бричкина. На этом донская «дьяволиада» завершилась.

«Гиена у железной дороги»

Донской регион давно и прочно снискал себе мрачную славу обители серийных убийц и кровавых маньяков. Мол, здесь, как больше нигде в России (а то и в мире), генерируется генетический материал как для тихих, так и для буйных психопатов, только и мечтающих, как бы тюкнуть топором по черепу запоздалого прохожего или в клочья изорвать случайно подвернувшуюся девицу. В журналистских кругах пытались даже найти этому околонаучное объяснение, сводя все к наличию в регионе геологических разломов, аномальных зон, мощных угольных пластов и «фонящих» терриконов отработанной горной массы, что и вызывает специфические генетические мутации. В качестве примера можно вспомнить пресловутого монстра Андрея Чикатило и еще целый сонм серийных душителей и садистов — Лифтер, Электрик, Велосипедист, Юрий Цюман-Черные Колготки, Роман Бурцев, Владимир Муханкин и др., — отловленных здесь в 90-х — начале нулевых годов.

На самом деле все это, конечно, ерунда, и подобных отморозков на Дону ничуть не больше, чем, к примеру, в Сургуте, Улан-Удэ, Тосно или, страшно сказать, в Сантьяго-де-Компостела. Просто здесь лучше всех в России (а то и в мире) научились их ловить, создав в свое время специальное подразделение по борьбе с серийными преступлениями. В Ростове поставили на научную основу выявление маньяков на ранних стадиях их формирования и создали подробный психологический портрет преступника этой категории. Научились выводить общие черты в различных эпизодах, чтобы потом объединять их в серию и искать маньяка уже по конкретным признакам. Отсюда и результаты.

Серийного преступника всегда отличает проявление садистских наклонностей в раннем детстве (а то и генетическая предрасположенность), предпочтение действовать почти исключительно в одиночку, неуверенность в себе, пристрастие к какому-либо возбуждающему фактору в одежде или поведении жертвы. У Чикатило это асоциальные типы, у Цюмана — черные колготки на женщинах, у Бурцева — пубертатные девочки, у Криштопы — слегка подвыпившие дамы и т. п.

Подобная практика выявления серийников появилась, конечно, не сегодня. Еще в начале XX века были попытки индукционного исследования такого рода крайностей.

К примеру, в августе 1907 года индуктивным методом была проанализирована серия убийств, которую явно совершил один и тот же человек (или люди). 3 августа у полотна железной дороги в станице Гниловской был обнаружен труп чернорабочего, прикрытый его же халатом. Через два дня в Кумженском хуторе найден удавленным крестьянин. 9 августа случайные прохожие наткнулись возле Затемерницкого поселения на труп задушенного незнакомца. 11 августа между Мертвым Донцом и Доном в камышах был найден труп охотника.

В полиции отметили, что убийства совершались через определенный промежуток времени. Каждый раз жертва была задушена, каждый раз веревка была дважды обмотана вокруг шеи и закручена крепким тугим узлом — явно почерк одного «автора». При этом ценности у жертв оказывались на месте — убийца не действовал из корыстных побуждений, его интересовали только документы, чтобы жертва не была опознана. Четыре трупа за неделю — это график Джека-потрошителя.

Преступника тогда так и не нашли, но признаки «серийника» были налицо. Было отмечено его пристрастие к железной дороге и обязательное изъятие документов. Это ведь не обычный вор-банщик или поездушник, это душегуб, хорошо скрывающий следы.

Технику профессионального душителя испытал на себе известный журналист Влас Дорошевич, изучавший на Сахалине каторжные типы местных сидельцев. Один из душегубов, Антонов по кличке Балдоха (на байковом языке «балдоха» — долото), осужденный на бессрочную каторгу за 11 затемненных душ, приоткрыл ему одну из профессиональных тайн: «Говоря о своем „умении“, Балдоха удивительно воодушевляется, и однажды, показывая мне, как это надо проделывать, как-то моментально подставил мне сзади ногу, одной рукой обхватил за талию, а другую поднес к горлу. Я не успел, действительно, мигнуть, как очутился, совершенно беспомощный, у него в руках».

Отличительным признаком профессиональных серийников-взвесчиков (придушивая, взваливали жертву себе на спину, как бы взвешивая) было умение так надежно взять «пассажира на машинку» (придушить), так «за свисток дернуть» (схватить за глотку), чтобы тот не сумел издать ни единого звука. От этого подчас зависел не только успех всего «клея», но и безопасность нападавших. Поэтому для особо деликатных дел, требующих твердой руки мастера, опытного взвесчика везли на «гастроли» куда угодно. На байковом языке это называлось умением баки заколачивать (душить).

Балдоха этими навыками владел в совершенстве, поэтому и путешествовал с «гастролерами» по всей стране.

«И ведь как! Перегородка, а за перегородкой другая квартира, а там белошвейки сидят, песни играют, — наслаждался Балдоха воспоминаниями. — Все от слова до слова слышно. Дохнет — услышат. Тут нужна рука! Отпер это он дверь, отворил только, я его за „машинку“ взял и наземь положил. Хоть бы дохнул! Я его на пол сложил, а за перегородкой песни играют. Так ничего и не слыхали!»

Знаменитым серийным взвесчиком в те годы в Ростове был татарин-силач Сейфулла Чанышев, по прозвищу Меч Аллаха. Точное количество своих жертв он не помнил, да и на что оно ему? Чанышев терпеливо выжидал в темном месте прилично одетого „пассажира“ (случайного прохожего), подбирался к нему сзади. Затем хватал жертву за подбородок, ловко изворачивался под ней и взваливал тело на спину, упираясь двумя пальцами под нижнюю челюсть. Держал до тех пор, пока лишенный возможности издать хоть малейший звук человек от недостатка кислорода не терял сознание. Затем душегуб спокойно забирал все ценное и приканчивал жертву.

Однако вышел казус: в Кровавое воскресенье, 9 января 1905 года, Чанышев набросился баки заколачивать не на того, кого надо. Сам получил под дых и полетел башкой в сугроб, где и отдыхал до прихода городового.

Еще одним известным донским «серийником» на рубеже веков был Васька Нагорный (он же Иван Чернышев, он же Дмитрий Сотников). Человек поразительного упорства и недюжинной силы воли, расходовать которую ему пришлось явно не в том русле.

Родившись в 1865 году, еще в 90-х годах XIX века он отправил на тот свет первую душу. Убийство при отягчающих потянуло на 8 лет каторжных работ. Но не лежала душа у донского душегуба к далекому острову Сахалин. При первой же возможности сбежал он на материк и разбойничал в тайге на редких трактах, топором по черепу добывая себе на пропитание. Был вновь пойман и загремел на каторгу уже на 15 лет.

Однако упрямый кувыркало утек и на этот раз. Пробрался от студеного Тихого океана к теплому Азовскому морю, где продолжил пускать кровь в Мариупольском уезде. В 1901 году тогда еще надзиратель 3-го участка Яков Блажков после очередного убийства взял его уже в Ростове с «темным глазом» на имя мещанина Ивана Чернышева.

Суд приговорил «убивца» уже к 30 годам каторги, добавив ему для ума еще 85 ударов плетьми. Подчеркнем, не розог, а именно плетей. «Есть миноги» (принять наказание плетьми) приходилось, почитай, каждому каторжанину, но все они при слове «плети» истово крестились.

Следует заметить, что старательные «кирюшки» (палачи) парой-тройкой десятков ударов через плечо могли не только струйкой спустить с провинившегося шкуру, но и превратить его в мешок размолотых костей. Мало кто выдерживал 40–50 ударов. Сахалинский палач Комлев 48 плетьми превратил в гору воющего мяса беглого каторжника Губаря, которого за людоедство ненавидели все местные сидельцы. То, что от него осталось, повыло еще три дня и отдало богу людоедскую душу. А мог и все решить радикально — единственным мастерским ударом кнута, который назывался «амба». При этом слове бледнели даже разудалые иваны́.

Тот же Дорошевич уверял, что 80 плетей — практически смертельная доза для приговоренного к плетям (розог принимали и по 200), только редкие единицы принимают до 100. Васька же, перекрестившись, забрался на «кирюшкину кобылку» и смиренно принял все назначенные 85. Кто знает, может «кирюшка», как водится, был финансово простимулирован каторгой — деньги у разбойника Васьки водились, а посему палач лишь погладил душегуба плетью по спине. На «кирюшку» по приезде на Сахалин сразу же собирали всем миром. Ни один иван, ни тем более храп или асмодей не мог отказать.

В любом случае, Васька сполз с кобылки с трясущимися дланями, с лицом белым, как совесть институтки. Но живой. Несколько месяцев после этого приволакивал ногу. А затем в августе 1903 года устроил своим ногам настоящее испытание — нашел подходящего «дядю сарая» (опустившегося каторжанина с малым сроком), обменялся с ним именами, чтобы тот выкрикнул Васькино имя на перекличке, и уже в качестве куклима (преступника, живущего по чужому паспорту) рванул когти с Александровского поста через Татарский пролив на материк. Год брел через всю страну к родному Дону. Осел в Сулине, разбойничая в окрестностях. Счет убитым принципиально не вел.

Но душа разгульная не выдержала, захотелось вновь покутить в Ростове. Здесь он остановился на знакомой хазе на Нахаловке, на Суворовской, 2 (ныне на этом месте, на Красноармейской улице, находится здание Радиотехнического колледжа). 9 ноября 1904 года пред очами помощника пристава 3-го участка Якова Блажкова, проводящего облаву в этом районе, предстал сильно постаревший подслеповатый Васька, протягивающий сыскарю фальшивый паспорт на имя крестьянина Дмитрия Сотникова.

Зато кто вел точную «убийственную бухгалтерию», так это почему-то малоизвестный широкой публике воронежский крестьянин Егор Башкатов, тоже приверженец железной дороги, спровадивший на тот свет за десяток лет аж 459 душ. Главным образом — женщин и детей.

Назвать его маньяком сложно, ибо действовал Башкатов исключительно из корыстных мотивов. То есть занимался не душегубством ради душегубства, а лишал жизни ради презренного металла. Но способы убийств и то хладнокровие, с которым Башкатов их совершал, заставляют задуматься над действиями «серийника» не только сыщиков, но и психиатров.

Кстати, в его куррикулум витэ много сходства с другим любителем железных дорог Андреем Чикатило. По какому-то странному совпадению, даже очерки в СМИ об обоих, написанные в разное время, носили одинаковое название: «Зверь на полустанке».

Как следует из сохранившихся материалов уголовного дела, Башкатов Егор Иванович, он же Демидов Устин Кузьмич, родился 1879 году в селе Семидесятное на Верхнем Дону (40 верст до Воронежа) в обычной крестьянской семье. Как и украинский селянин Чикатило. У обоих в детстве были проблемы с родителями. Первый рано лишился отца и был часто бит матерью, второй рано лишился обоих — отец утонул по пьяной лавочке, отправившись на заработки на Кубань, мать сошла в могилу от нелегкого крестьянского труда. Остался Егор один с сестрой под присмотром деда с бабкой.

О молодых годах жизни Башкатова ничего достоверно не известно. Есть сведения о том, что его женитьба была крайне неудачной — супруга страдала эпилепсией и умерла вместе с малолетней дочерью еще до начала Первой мировой войны.

Был мобилизован на фронт. Как он там служил, непонятно, но в отпуск в родное село сразу после Февральской революции приезжал с погонами прапорщика полным георгиевским кавалером. Потом выяснилось, что и отпуск был дезертирством, и мундир Башкатов снял с убитого и ограбленного офицера.

В отпуске Егорка тоже времени зря не терял: повздорив, зарубил мужа сестры, забрал его телегу, лошадей и вещи, сдал знакомому барышнику Соколову на станции Давыдовка.

Ему повезло, что никто посреди царившей в стране анархии подобные «шалости» уже не расследовал.

Проходила информация, что Башкатов одно время якобы служил в продотряде и даже там умудрялся приворовывать и приторговывать конфискованным у крестьян. Но подтвердить это надежными источниками не представляется возможным.

Установленным фактом является то, что с марта 1922 года Башкатов в прямом смысле вышел на большую дорогу. Причем предпочитал железную.

Великий голод в Советской России 1921–1922 годов, затронувший сразу 35 губерний разоренной Гражданской войной страны, сорвал с насиженных мест массы выживших в этой бойне крестьян (по разным данным, голодало от 28 до 40 миллионов человек). Сотни тысяч жителей центральных губерний, Урала и Поволжья бежали от войны, мятежей, репрессий, продразверстки на, как им казалось, теплый и сытый Юг в поисках земли и воли. По железной дороге они добирались до Дона, Кубани, Ставрополья, рассчитывая на их необъятных просторах при отсутствии выбитого войной казачьего населения обрести землю, обещанную большевиками крестьянам.

На станциях их встречало своеобразное такси — мужики на подводах, предлагавшие подешевле отвезти переселенцев с ерундовым скарбом в нужное им место.

Среди них с весны 1922 года, в разгар голода, на станциях и полустанках владикавказской железной дороги занимал место и 43-летний бородатый мужичок, недобро глядевший из-под мохнатых бровей. С виду он был совершенно безобиден, да и никаких опасных предметов, похожих на оружие, в его телеге не наблюдалось.

Извозчик выискивал в толпе трудовых мигрантов тех, кому ехать предстояло далеко. Мужиков, баб с детишками. Но никогда не более троих взрослых. Чтобы непременно заночевать в пути. Предлогов для ночевки была масса: «ехать ишо далеко», «плохая погода, а я сарай надежный знаю», «кобыла устала», «разбойники по ночам на шляхе шалят» и пр. Хотя как раз главным «шалуном» являлся он сам.

По пути мужичок расспрашивал пассажиров о жизни, выяснял намерения, планы. Есть ли родственники, где точно живут, не собираются ли тоже перебираться сюда.

Как правило, ночевка в пути становилась для несчастных последней в жизни. Безобидный с виду мужичок дожидался, когда те уснут. Тихо вставал, доставал из телеги увесистый булыжник, клал его в обыкновенный рогожный мешок, перетягивал бечевкой и получал классический кистень. Или микстуру, как любовно величал орудие сам Башкатов. Затем подкрадывался к спящим и резким ударом «закрывал» жертву (проламывал череп).

«Я встал, осмотрелся, кругом никого не видно, взял свой мешок с голышом и стал закручивать тонкой бечевкой. Заделал, посмотрел — крепка ли моя „микстура“, и после этого нанес на спящего гражданина несколько ударов…» — рассказывал он потом на допросе.

Микстуру он мог изготовить и на месте из портянки, носка, любой подходящей тряпки, а дождевик подобрать по дороге.

В безлунную ночь Башкатов клал жертве на голову в качестве мишени обрывок газеты, вату и т. п. В живых не оставлял никого — свидетелей быть не должно. Трупы потом лишь прикапывал, дабы не заморачиваться. Клал ничком на землю, чтобы разложение начиналось с лица.

Добыча была копеечная — откуда деньги у голодающих крестьян. Как правило, это была окровавленная одежда (ее потом отстирывали от крови перед продажей специально нанятые люди), худая обувь, мелочь в котомках. Однако регулярность смертельных вылазок позволяла складывать копеечку к копеечке. Да и барахлишко потом продавалось на толкучках — хватало на запрещенный самогон с разрешенным салом.

Зато более реальная добыча ожидалась позднее. Изобретательный Башкатов от имени убиенных кропал письма их неграмотным родственникам, призывая продать все, что те имеют, и перебираться на Дон (Кубань, Кавказ), где, мол, есть работа и сыто-пьяно. Опухшие от голода волжане хватались за соломинку, заворачивали в узелок последние гроши и двигали на новое место жительства. Где их уже ждал на станции в назначенный день бородатый мужичок с недобрым взглядом. А там повторялся кровавый поход. Полвека спустя своих жертв практически на тех же полустанках будет поджидать другой монстр — в очках и с портфелем, набитым пыточным набором.

Интересно, что на следствии Башкатов уверял, что убивал не нищих крестьян, а кулаков, антисоветский элемент.

«Я, Башкатов, понапрасну кого-либо из граждан не брал, искал тех лиц, которые были вредители для моего потомства, я им мстил за мою кровь». По его оригинальной версии, утонувшего по пьяни на Кубани отца «пытали кольями и убили кулаки» за то, что он знал подлинных убийц «анпиратора Александра», но не выдал их.

«Вредителей» оказалось столь много, что Башкатову приходилось путешествовать вдоль чугунки от самой Белокаменной до кавказского Беслана, дабы не примелькаться. Заодно он сменил и документы (благо их было теперь полно), приняв имя Устина Демидова, мещанина города Любартово Люблинской губернии Привисленского края. Эти меры предосторожности вкупе с действиями в одиночку и устранением всех живых свидетелей позволили Башкатову почти 10 лет беспрепятственно душегубствовать на Юге России.

Долгое время избегать риска позволяли ему и слабость правоохранительных органов Северо-Кавказского края, и их неумение объединить схожие уголовные дела в серию. Только однажды Башкатов, чисто по-балагановски, имел глупость влопаться: в декабре 1929 года его осудили в Кропоткине за кражу корзины с вещами на две недели принудительных работ.

Когда число убитых «кулаков» перевалило за сотню, Егорушко подустал (следствие точно установило 102 эпизода, в которых был убит 121 человек, две трети из них — женщины и дети). Теперь ему требовались помощники в столь похвальном деле — мести за убийц «анпиратора». Одному сложно было и патрулировать чугунку, и прятать трупы, и собирать вещи, и продавать их через надежных барыг.

Для душевного комфорта он сошелся с крестьянкой Натальей Щукиной, которая родила ему троих детей. Поселился с ней в приобретенном домике в Армавире. К началу 1930-х годов двое старшеньких уже помогали папеньке в его нелегком труде — держали жертв за ноги, пока отец махал «микстурой».

После убийства ейчанина Каширина Башкатов отправил письмо с приглашением «на новое место работы» его жене. Та приехала на станцию Гулькевичи с десятилетним сыном. Ее встречала вся чета Башкатовых — Щукиных с тремя детьми. Далее — все по схеме. После убийства по отобранным у трупа багажным квитанциям Егор получил вещи убитых в камере хранения.

Более серьезных соратников Башкатов обрел в лице таких же отморозков, как и он сам, — Илюхи Бобкова и Ваньки Склярова. В пьяной беседе с ними Егор заявил: «Я поклялся мстить за своих родственников. За одного человека убью сто человек». «А я буду валять бессчетно, буду работать, пока сам не попадусь», — обнадеживающе парировал Скляров. После чего альянс был заключен. Приятелям нравилась эта «работа», каждый раз оканчивавшаяся буйной пьянкой.

С новыми приятелями дело пошло бойчее. Теперь уже можно было не ограничивать себя тремя пассажирами на полустанках — в назначенный ночной час в условленном месте из тьмы выныривали несколько громил, и «микстура» работала словно средневековая фрондибола. На хазах отдраивали от крови белье уже пять прачек. На рынках сбывали отстиранное около 20 торговцев.

Пока уголовное дело расследовал оперативный отдел Управления рабоче-крестьянской милиции Северо-Кавказского края, сыскари могли только констатировать: трупы регулярно появляются в степи на Дону, в Армавирском, Кропоткинском, Тихорецком районах Кубани.

Однако в январе 1931 года путевой обходчик обнаружил прямо у железнодорожного полотна трупы жительницы Подмосковья Тамары Васильевой и ее двухлетнего сына с пробитыми головами. А это уже, согласно постановлению ВЦИК по предотвращению вредительства на транспорте, дело не территориальной милиции, а ОГПУ. Чекисты быстро выяснили, что всего за несколько месяцев до этого здесь же нашли труп главы семьи — подмосковного батрака Васильева, — и тоже с характерной раной головы. После чего ОГПУ запросило все дела в регионе, в которых фигурировали подобные убийства. Выяснилось, что за последние годы их набежало несколько сотен. Тогда стало ясно, что действует целая банда, и все эти эпизоды были объединены в одно дело. Но… следствие сразу пошло по другому пути: эти эпизоды стали вешать на другую банду — Джанканьянца, с 1924 года свирепствовавшую в окрестностях Армавира. Можно не сомневаться — повесили бы. Если бы в ОГПУ не появился крестьянин Михаил Дьяков — первый, кому повезло избежать свидания с «микстурой». В отличие от своих земляков-переселенцев, он заподозрил в поведении обнаглевшего от безнаказанности Башкатова неладное, тихо спрыгнул с телеги и скрылся в ночи. Остальных не миновала горькая участь. Тогда Дьяков побежал в ОГПУ и сообщил приметы душегубов. По этим приметам был опознан налетчик Скляров, живший под фамилией Шамриков по паспорту, украденному у им же убитого селянина. За его домом было установлено наблюдение, которое позволило сыщикам выяснить, что Скляров и его таинственный гость Башкатов «часто уезжают из дома и, возвращаясь, привозят разные вещи, преимущественно крестьянскую одежду, со следами крови. Ее после стирки сожительницы Башкатова и Склярова продают».

Тем временем Шамриков в последнее время на нервной почве совершенно слетел с катушек. Он убил обеих своих сожительниц — Арсентьеву и Сорокину. Хотел убить еще и третью, Кабищеву. Дошло до того, что он предложил Башкатову убить его жену Наталью Щукину и троих детей. Все равно, дескать, донесут рано или поздно.

Егорка оскорбился — эти не сдавали «убийц анпиратора Александра», их пока не за что кончать. Возможно, это и спасло крестьянку и ее отпрысков. Скляров был арестован, а на его квартире устроена засада.

7 января 1932 года Башкатов с Бобковым совершили свое последнее преступление — в 4 верстах от станции Кавказская была убита крестьянка Пелагея Зуева. На следующий день с ее окровавленным тулупом оба ввалились в хату Склярова, прямиком в руки ОГПУ.

Обыск в доме дал следствию неоценимую улику — гроссбух Башкатова, куда тот, словно Иван Грозный, дотошно, в синодик, записывал даты и имена своих жертв. Последняя датировалась 5 января 1932 года. Обнаружили с стопку паспортов. Именно по этому гроссбуху вывели цифру 447, которая в ходе следствия была уточнена до 459 жертв.

После предъявления этого убийственного вещдока Башкатов запел соловьем: «Хочу показать свое наболевшее сердце от казацких, а также кулацких зверских отношений с нами, бедными крестьянами и рабочими… Я, Башкатов, их перевел на Кубани 450 человек, за то, что они весь век из нас сосали кровь, а когда Советская власть призвала их с нами работать и из одного котла с нами кушать, то эта картина им не понравилась… Я совершил перед Советской властью свое небывалое преступление и всюду чистосердечно признался и открыл свои политические преступления…» За свои подвиги во имя популярной в начале 30-х годов борьбы с кулачеством Башкатов просил назначить ему в виде наказания скромные 5 лет исправительных работ.

Дело № 125 «О банд-шайке грабителей и убийц, возглавляемой Башкатовым» составило всего пять томов — не так много для преступника, действовавшего с таким размахом. В обвинительном заключении оперуполномоченный Ермаков, расследовавший дело, определил Башкатова как «выходца из мелкобуржуазной крестьянской среды, деклассированный и дегенеративный элемент, в период социалистического строительства стремящийся к паразитическому и разгульному образу жизни».

Во время следствия и суда все 20 человек из «банд-шайки» чалились в Ростове в Богатяновском централе. Оттуда и последовали уже не по железной дороге туда, откуда не возвращаются.

Не кажи «гоп»

Мелкотравчатый сегмент бандитской части ростовской хевры составляла простая уличная шпанка, гоп-стопники и обычные хулиганы. Наиболее серьезными среди них считались гоп-стопники, или сокращенно гопники, — промышлявшие мелким разбоем урки, босяки, берущие жертву на испуг («взять грача на гоп-стоп»).

Этимологию термина почти все исследователи выводят от корня «гоп», возможно, от искаженного «hoff» (по-немецки, «двор»), обозначающего на блатной «музыке» ночлежку, приют, дворовую жизнь. Собственно, сама уличная шпанка за неимением средств выше ночлежек и не поднималась. Ее удел был мелкое воровство, грабежи, уличный разбой, то есть гоп-стоп. Обитатели ночлежек вынуждены были гопать — бесцельно слоняться по улицам. Или жить на гопе, что, как отметил Владимир Даль в своем исследовании «Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка», означало «ночевать под открытым небом».

Сборище подобных личностей получило название гоп-компания — шайка погромщиков, дебоширов, драчунов.

Ростовские гоп-стопники редко прибегали к убийствам, но практически всегда использовали для запугивания жертв ножи, кастеты, дубинки, кистеня — типичный разбойный арсенал.

Наиболее распространенный способ нападения назывался «брать на хомут». Несколько человек подходят к прохожему. Один мгновенно хватает его за «машинку», другой — быстро обшаривает карманы.

В Одессе этот вариант назывался «гоп со смыком» — налет с мгновенным опустошением карманов и исчезновением (по Далю, смыкнуть, шмыгнуть — совершить прыжок, скачок или нанести удар). Иногда с собой носили горсть табаку или жгучего перца. Незаметно возьмешь щепотку и резко сдуешь с ладони в глаза фраеру. А пока тот в истерике вопит и трет бельмы, его вещи, одежда и карманы в твоем распоряжении.

Были особые умельцы, которые могли грамотно дать чертоплешину — точным ударом по затылку либо сбить шапку, либо вообще временно лишить «грача» координации.

Наиболее ловкие могли хитрым несильным ударом ребром ладони в носовую перегородку на минуту-другую ослепить жертву. Рассчитать силу было очень важно, если переусердствовать, носовой хрящ мог войти в мозг.

Использовали и «высокотехнологичные разработки». Например, так называемую маску — часть клеенки размером в овал лица, с одной стороны густо смазанную липким варом из терпентинного масла (скипидара), приведенного в нетвердеющее состояние. Нападающий резким движением налеплял маску на лицо и уши жертвы, ослепляя и оглушая ее одновременно, а затем связывал руки сзади бечевкой.

Как и вентерюшники, гоп-стопники действовали только группой, страхуя и дополняя друг друга. Основное место их гужевания — знаменитые ростовские Балабановские рощи, или Шервудский лес, — три крупных лесных массива общей площадью 110 га, высаженных по инициативе городского головы Минаса Балабанова, с севера окаймляющие Нахичевань и Ростов. В теплое время года гоп-стопники обитали здесь, устраивая себе жилища в землянках, шалашах и даже в больших скворечниках на деревьях. На зиму местная публика перебиралась на ростовские гопы, в ночлежки и эшопы (существующие на средства городской управы приюты для нищих и бродяг).

Рощи удобно расположены на пути следования крестьян на ростовские базары. Гоп-стопники толпой набрасывались на обозы, резали веревки на дрогах, растаскивали мешки, корзины. Попутно нападали на жителей ближайшего Байковского хутора, приворовывали в домах, курятниках.

Более серьезные шайки ростовской гопоты в разное время возглавляли конокрад Павел Пикунов, мещанин Петр Санталов, даже гимназист Федька Соловьев.

В феврале 1908 года полиции пришлось устраивать в роще целую облаву (20 переодетых городовых с приставом) на главаря шайки налетчиков Александра Воронина по кличке Сорока.

В июле 1915 года в Балабановских рощах наводил ужас на путников Федька Соловьев, сбежавший из дома от родителей и, поддавшись сопливой романтике, выбравший для себя судьбу ростовского Робин Гуда. 15 июля он во главе четверки гоп-стопников напал на идущего к себе на дачу купца Карла Гейнрихса и ограбил его. На следующий день его ватага набросилась здесь же, в роще, на купца 2-й гильдии Герасима Оболонкова, ехавшего на бричке в станицу Старочеркасскую. Купец сумел ускакать, но его обстреляли из «смит-и-вессона» 42-го калибра, тяжело ранив в живот и ногу.

Когда полиции надоели эти бесчинства, рощу прочесали, устроили облаву и отловили Федьку с подельниками на полянке у костра как заядлых робингудовцев. А рощи с тех пор начали патрулировать конные городовые.

Известным гоп-стопником и прекрасным актером был Константин Менченков (Штымп). В марте 1914 года 20-летнего Штымпа судили в Ростове за многочисленные кражи и грабежи. На суде тот закатил целый спектакль, рассказывая, что, дескать, стал вором в 14 лет из-за того, что мать-пьяница его бросила. Жил юный оголец на улице с малолетними шишбалами (карманниками), перебивался мелочовкой, за что получил 4 месяца тюрьмы. Отбыв положенное «у дяди на поруках», вида на жительство в Ростове не получил и вновь вынужден был воровать, был конокрадом, гопником. Получил еще два года в Новочеркасске. Последний его слам на Новом поселении в квартире Ефимова составил всего 13 копеек — голодуха, мол, доконала. «Оправдайте меня, господа присяжные, твердо обещаю начать новую жизнь», — сканудил рассопливившийся на публике Штымп. Тронутые спектаклем присяжные оправдали гопаря. Более того, пустили меж собой шапку, в которую собрали для него 9,5 рубля и выхлопотали временный вид на жительство.

Штымп отблагодарил сердобольных мещан своеобразно — сразу после визита на Дон августейшего семейства, 15 октября 1914 года, в компании с бандитом Мишкой Халезовым, по кличке Кусок, с которым они проходили подозреваемыми по делу об ограблении студента Санина и актрисы театра «Буфф», он устроил стрельбу в центре Ростова. Были тяжело ранены преследовавший их известный сыщик Иван Алилуев и извозчик Онисим Тихонов, убит городовой Сидоров, который перед смертью успел сразить Куска наповал. За Штымпом гнались до самого Дона, где настигли и отдубасили на славу. Но перед этим оголец успел выбросить в реку револьвер. Это стало решающим фактором в ходе заседания военно-полевого суда. Хотя шла Первая мировая война и за вооруженное сопротивление преступнику грозил расстрел, однако суд не нашел оснований для осуждения и передал Штымпа гражданским властям.

Перед ними пацан вновь разыграл привычный спектакль. Только на этот раз он симулировал помешательство. Настолько талантливо, что его поместили в новочеркасскую больницу богоугодных заведений, откуда он без проблем бежал. Когда 17 февраля 1915 года в Широком переулке в Новочеркасске его в очередной раз отловили, на вопрос следователя: «Где ж ты был все это время?», Штымп мгновенно закосил и пропел: «Летал на аэроплане».

Ряды гопников пополнялись из числа чмундов — хулиганов, переросших возрастную планку обычной уличной шантрапы. Интересно, что до начала XX века в Ростове хулиганов называли фараонами, тогда как в остальной криминальной России этим термином величали исключительно полицейских. Фараоны были в числе первых кулачных бойцов в молодецких забавах, когда в 70-х годах XIX века традиционные потасовки по правилам устраивали в преддверии Масленицы каждый воскресный и праздничный день на Таганрогском проспекте и Большой Садовой улице, а позднее в Камышевахской балке и на Нахичеванской меже.

Превращение фараонов (в Петербурге их называли башибузуками) в хулиганов произошло в начале XX века после Англо-бурской войны, когда возвращавшиеся с нее российские добровольцы привезли этот термин домой. Ростовские чмунды верстались, главным образом, из мастеровщины, которой надоедала нудная работа и хотелось острых ощущений на улице. Они сбивались в стайки по территориальному признаку и искали приключений в вечернее время, нападая на прохожих, устраивая потасовки с такими же чмундами из других районов, грабя проституток и одиноких дам. Причем с женским полом не церемонились — лупили наотмашь. Зачастую прибегали к открытой поножовщине, ибо редкий ростовец разгуливал по городу без финки, а то и револьвера.

Любимым орудием чмундов был так называемый ростовский кистень — обычная базарная килограммовая гирька, стянутая у талии сыромятным ремешком или тонкой цепочкой. Чмунд надевал ремешок петлей на запястье и прятал кистень в рукаве. В случае нужды он мог молниеносно выбросить орудие на четыре метра, нанося противнику сокрушительный удар.

Среди чмундов выделялась собственная элита — лощеные хулиганы, лощившие тротуар на Большой Садовой в районе гостиницы «Большая Московская». Как и положено хулиганам, ростовские чмунды из лощеных имели собственную униформу. В Петербурге их можно было узнать издалека, словно парижских апашей, по лихо заломанной фуражке-московке, из-под которой свисала челка в виде свиного хвостика, красной фуфайке, брюкам, вставленным в высокие сапоги с перебором, кривой папироске, свисающей с нижней губы, — точный портрет Владимира Маяковского в главной роли в фильме «Барышня и хулиган». В Ростове лощеные чмунды важно расхаживали в костюмах и котелках, обязательно в кричащих галстуках и с необычной прической. Ни дать ни взять стиляги начала века.

Их очень не любили базарные мошенники — халамидники, презрительно обзывая их джеками и при случае каждый раз стремясь «намять крахмалку».

В Нахичевани главными чмундами считались Иван Абрамов (Ванька Короста) и Федор Кулешик (Федька Кулеш), которые в 1902 году затерроризировали уважаемую публику.

В Ростове титул «короля хулиганов» все в один голос отдавали Володьке Ганину по кличке Лупатый. Володька ходил по трактирам, садился за стол напротив не понравившегося ему посетителя, вынимал финский нож и вонзал в стол перед сидящим, говоря: «Вот так я поступаю с негодяями». И требовал налить ему выпить.

Чмунды были завсегдатаями ростовских погромов, уличных манифестаций, стачек, потасовок с полицией.

В начале 1920-х годов большая их часть подалась в бандитские шайки, где и была отстреляна милицией. Новая поросль версталась уже из беспризорников, но вплоть до «Чубаровского процесса» в Ленинграде 1926 года на них смотрели сквозь пальцы — слишком много было дел с серьезными бандитами. В 1922 году в Уголовный кодекс РСФСР была введена статья № 176 «Хулиганство» (до 1 года тюрьмы), но правоприменительная практика по ней оказалась малозаметной. Изменения наметились лишь с началом политики Большого террора, ибо тогда уже банальная хулиганщина могла трактоваться как диверсия против комсомольцев, коммунистов, органов управления и т. п. Тогда уже вместе с народными дружинниками в действие была приведена железная метла ОГПУ-НКВД.

К этой же категории можно отнести и малолеток. Начиная с конца XIX века совсем юные ростовские гопстопники облюбовали место у моста через Темерник в районе вокзала. Отсюда начинался подъем на Большую Садовую, и драгили замедляли ход усталых лошадок. В этот момент из-за товарного двора вылетала ватага ребятишек 7—15 лет и набрасывалась на возы. Тянули с них все, что плохо лежало. Пока драгили отбивались кнутовищами, пацаны успевали стянуть кто кусок угля, кто дрова. Зимой даже налетали с санками, чтобы сподручнее было уволакивать. От кнутовищ прилетало неслабо, зато проданный на базаре товар гарантировал нехитрое угощение.

Судьба воровская

Князь Петр Вяземский в своей «Старой записной книжке» цитировал великого русского историка Николая Карамзина: «Если бы отвечать одним словом на вопрос: что делается в России, то пришлось бы сказать: крадут». «Око государево», первый в русской истории генерал-прокурор Павел Ягужинский, в ответ на требование Петра I писать указ, по которому укравший у казны хотя бы на стоимость «доброй пеньковой веревки» должен быть на ней же и повешен без сожаления, кротко отпарировал: рискуешь, мол, государь, после такого указа остаться императором без подданных. «Все мы воруем, кто больше, кто меньше…»

Воровали и приворовывали в России действительно все и всегда — от распоследнего нищеброда и божедома до канцлера и генералиссимуса (великим князьям и монархам просто воровать было не у кого — страна и так принадлежала им). Другое дело, что у одних хватало духовных сил каяться и идти в праведники, а иным это вообще было не к надобности. Ибо на святой Руси варнак-колодник вызывал больше сочувствия, чем его ограбленная жертва.

Глядя на хапужничество (и особенно безнаказанность) власть имущих, не зазорным хапать считали и подданные. Вроде бы как для компенсации за перенесенные страдания. Библейское «не укради» и «не возжелай» в этих условиях выглядело не более чем мифологическим анахронизмом.

Первый глава Петербургской сыскной полиции Иван Путилин в своей книге «Среди жуликов и воров» выделял в конце XIX века 5–6 крупных воровских специальностей. В Московском уголовном сыске (сокращенно МУС, откуда и произошло слово «мусор» применительно к милиционерам) времен знаменитого сыщика Аркадия Кошко выделяли 19 ремесел. Профессор Московского университета начала XX века, известный юрист Иван Якимов в учебном пособии «Криминалистика» различал уже 40 криминальных профессий, включая в этот перечень халтурщиков (ворующих на похоронах), банщиков (похищающих ручную кладь на вокзалах), голубятников (кравших белье с чердаков) и т. п.

В научно-техническом кабинете Петербургской сыскной полиции, где проводились различные экспертизы, хранились альбомы с фотографиями преступников, которые подразделялись по следующим категориям: 1) гастролеры; 2) карманные воры; 3) воровки-проститутки; 4) простые воры; 5) воры по передним; 6) воры чердачные; 7) воры магазинные; 8) воры со взломом квартир и магазинов; 9) воры с употреблением обмана; 10) воры-прислуги; 11) воры железнодорожные; 12) воры велосипедные; 13) притоносодержатели; 14) скупщики краденого; 15) конокрады; 16) мошенники и аферисты; 17) грабители и разбойники; 18) подделыватели фальшивых денег; 19) поджигатели; 20) убийцы; 21) шулера-картежники; 22) хулиганы и «коты»; 23) бродяги; 24) глухонемые; 25) ссыльнокаторжные; 26) соучастники преступлений; 27) барышники театральные; 28) хипесники, обкрадывавшие мужчин, приводимых проститутками на квартиры; 29) подкидчики, обкрадывавшие чаще всего приезжих провинциалов при помощи подкидывания на улице кошельков с деньгами или ценных колец; 30) пушкари.

Серьезные исследователи до революции делили кражи на простые и квалифицированные. Соответственно разделяли и воров.

В первую категорию включались:

1) марвихеры — международные и междугородные воры-карманники, переезжающие на «гастроли» (райзен) из одного города в другой, работающие большей частью с помощью клиента (сообщника), носящего название на байковом языке «фартицер» или «фрайнд», в обязанности которого лежит оттырка (прятание передаваемых ему похищенных вещей и денег);

2) карманники городские, ширмачи, писалыцики — воры, совершающие кражи денег и мелких вещей из карманов в местах скопления публики (вокзалы, трамвайные остановки и вагоны и т. д.), иногда предварительно прорезав карман писалкой (лезвие безопасной бритвы);

3) городушники, совершающие кражи товаров в магазинах (особенно универсальных), на рынках, базарах; могут быть местными или приезжать на гастроли в большие города и на крупные ярмарки;

4) рыночные воры, которых имеется несколько категорий:

а) отвертывалы, заставляющие каким-либо приемом отвернуться от себя намеченное лицо, и в этот момент его обкрадывающие;

б) халамидники, не брезгующие ничем, крадущие с прилавков палаток, из корзин и сумок у покупателей, — словом, у всякого, кто зазевался;

в) торбохваты, крадущие мешки и свертки с повозок приехавших на рынок торговцев, особенно пригородных крестьян;

5) прислуга женская, поступающая на место по газетным публикациям, представляющая подложные личные документы, обкрадывает в отсутствие хозяев квартиру и исчезает с краденым, в чем ей помогают соучастники, которые и снабжают ее поддельными документами; когда требуется нанимателем от поступившей прислуги рекомендация, воровка «работает на землячку», для чего какой-нибудь прислуге она приносит привезенный якобы с родины гостинец, а через несколько дней является к ней с просьбой похлопотать у хозяев о разрешении в объявлении о приискании места указать их адрес и, в случае справки о ней нанимателя, рекомендовать ее как землячку их прислуги; в дальнейшем, получив место, воровка поступает, как выше указано;

6) посетители квартир под видом мастеров и рабочих разных специальностей (полотеров, монтеров и контролеров по электричеству, газу и телефону, водопроводчиков, посыльных, почтальонов и т. п.), в которых они под предлогом работы или дела совершают кражи; они также посещают врачей, акушерок, дантистов, юристов, техников и лиц других профессий под видом пациентов, пришедших по делу или под иным вымышленным предлогом и, отвлекая от себя каким-нибудь способом внимание домашних, совершают кражи;

7) халтурщики, или похоронники — воры, проникающие в квартиры, в которых есть покойник, под видом знакомого, сослуживца, служащего похоронного бюро и т. п. и обкрадывающие их;

8) парадники-циперы — воры, крадущие из передних и швейцарских верхнее платье и головные уборы;

9) форточники — воры, крадущие через оставленные случайно открытыми окно или форточку;

10) «поздравители с добрым утром» — воры-гутен морген, совершающие кражи через случайно оставленные открытыми двери квартиры;

11) голубятники — воры, похищающие белье с чердаков;

12) воры, похищающие в музеях и частных хранилищах картины и антикварные старинные вещи;

13) воры банковские — похищающие деньги в банках около касс у плательщиков и получателей, для чего подменивают портфели с деньгами своими, набитыми бумагой, или разрезают их писалкой и похищают через отверстие в портфеле деньги;

14) банщики, похищающие ручную кладь у пассажиров на вокзалах, в вагонах и на пароходах;

15) поездушники, похищающие кладь у пассажиров с экипажей, подъезжающих и отъезжающих от вокзалов;

16) берданочники — похищающие ручную ношу на остановках трамвая, на рынках и на площадях у лиц, чем-либо занятых и не следящих за своей ношей;

17) воры театральные, похищающие верхнюю одежду у женщин, приглашаемых ими специально для этой цели в театр. В эту же категорию входили и театральные рыболовы, которые с помощью крючков и лески удили «камбалы» и «двуглазых» — похищали в театрах лорнеты и бинокли;

18) воры банные, похищающие в раздевальнях общественных бань одежду и обувь у моющихся;

19) воры экипажей, велосипедов, мотоциклов, извозчичьих пролеток, оставляемых на улицах без присмотра, а также автомобильного имущества;

20) воры пишущих машин, шрифтов для машин и счетных машин (арифмометров);

21) воры аппаратов и приборов физических, химических и иных, похищающие их в научных учреждениях и в специальных магазинах;

22) воры, похищающие телеграфные и телефонные провода и принадлежности для радиоустановок;

23) клептоманы — лица, одержимые болезненной страстью к похищению чужого имущества, однако без всяких корыстных целей.

Категория «кражи квалифицированные» включала таких «специалистов»:

24) шнифферы, совершающие кражи из нежилых помещений и хранилищ посредством взлома стен, потолков и других преград;

25) кассиры, или медвежатники, совершающие кражи из несгораемых касс при помощи специальных инструментов и приспособлений;

26) домушники-громилы, проникающие в жилые помещения посредством взлома преград;

27) скокари — воры-взломщики, совершающие в случае надобности взлом спонтанно, порой случайно, «на скок», без всякой предварительной подготовки и без специальных инструментов, тем предметом, который подвернется под руку;

28) домушники по тихой, проникающие в помещение без взлома, но внутри помещения совершающие взломы хранилищ;

29) воры гостиничные — живущие в гостиницах под видом приезжих и обкрадывающие жильцов, проникая в их комнаты во время их отсутствия или ночью, при помощи отмычек или подобранных ключей;

30) майданники — железнодорожные воры, похищающие грузы из поездов на ходу и на стоянках, из вагонов на запасных путях, а также железнодорожное имущество со складов;

31) мойщики — воры, обкрадывающие в поездах пассажиров, спящих или временно покинувших свое место, открывающие для этого двери вагонных отделений посредством имеющихся у них специальных ключей;

32) малинщики — воры, одурманивающие перед кражей пассажиров при помощи малинки — хлоралгидрата или усыпляющие их хлороформом, в некоторых случаях они не останавливаются и перед убийством своих жертв;

33) клюквенники — воры, обкрадывающие религиозные учреждения;

34) могильщики, разрывающие на кладбищах могилы и обкрадывающие покойников;

35) хипесники (-цы) — воры и воровки, работающие всегда по двое и совершающие кражи у завлеченных к себе на квартиру для разврата мужчин, причем для этого выбирают по возможности людей пожилых, семейных и состоятельных, которые из боязни скандала избегают сообщать о краже;

36) похитители детей — похищающие их для получения вознаграждения за их отыскание;

37) скамеечники, или сцепщики (на Кавказе — лавешники) — конокрады;

38) скотокрады — похищающие домашний скот.

Известный ученый-правовед Михаил Гернет утверждал, что «сами воры-профессионалы дифференцируют себя значительно подробнее и, кроме перечисленных групп, знают еще и много других». Достаточно сказать, что карманные воры выделяли до десяти разновидностей, каждая из которых делилась на более мелкие в зависимости от специализации преступника.

Глава Ростовского сыскного отделения Афанасий Полупанов накануне Февральской революции 1917 года упоминал о 90 воровских профессиях.

С развитием научно-технического прогресса и появлением новых видов бизнеса усложнялось и само воровское ремесло. Привычные касты дробились на более мелкие «профессии», в среде криминала все чаще возникали узкие специалисты уже с серьезными техническими и экономическими навыками, а то и с хорошим образованием. Взломщики сменили кувалду на тонкие инструменты, начали использовать новейшую ацетиленовую горелку, делая примитивное древнее ремесло поистине высокотехнологичным. Мошенничество с ценными бумагами требовало хорошей бухгалтерской подготовки. Фальшивомонетчики становились настоящими живописцами.

При этом воровское ремесло все больше приобретало цеховой характер — с ростом численности армии «тортуги» возникла острая необходимость строго придерживаться не только оговоренной территории их деятельности, но и численности контингента. Какой смысл наводнять базар несколькими десятками халамидников, если относительно свободно, не отдавливая друг другу ноги, там одновременно могут работать не более дюжины уркачей? Большая концентрация мазуриков на одном участке могла спровоцировать ожесточение среди потерпевших торговцев и привести к беспощадным побоям, а то и к полицейской облаве. Зачем пятерым банщикам слоняться по вокзалу, если двоих хватит за глаза? Не глупость ли забраться в вагон трамвая сразу нескольким щипачам — риск попасться возрастает многократно, а добыча ничуть не увеличивается. К тому же важно было не повторяться и не примелькаться городовым, вагонным кондукторам, торговцам, приказчикам, дворникам и пр., для чего требовалась четкая ротация на маршрутах, смена одежды, внешности и масса иных тонкостей.

За территориальным размежеванием следило «богатяновское политбюро», цеховая же принадлежность относилась к компетенции мазов, контролирующих свою босоту и не позволяющих им менять специализацию. Дабы не вызывать хаоса в рядах хевры.

Четкие цеховые правила в воровской общине Ростова были отнюдь не прихотью оборзевших «богов» Богатяновки, а важнейшим условием для поддержания жизнеспособности местного босяцкого сословия.

Нет смысла перечислять все воровские подкасты города-папы, остановимся лишь на наиболее ярких из них.

«К нам приехал, к нам приехал маравихер дорогой»

Самой уважаемой и почитаемой категорией воров считались марвихеры (встречается также написание маравихеры, маровихеры) — воры-аристократы международного класса, «гастролировавшие» (совершавшие райзен) по всей Российской империи и за ее пределами. Термин произошел, скорее всего, от польско-еврейского слова «mawicher» — обычный вор, пройдоха, мошенник.

Начальник Московской сыскной полиции Василий Лебедев в своем «Справочном указателе для чинов полиции» от 1903 года писал: «Наиболее опасными и трудноуловимыми из воров являются так называемые путешествующие воры — „марвихеры“, или карманники высшего класса. „Марвихерами“ называются они на юге и на западе России, и это нерусское название присвоено им потому, что большинство из них — евреи, поляки и греки, объясняющиеся между собой на особом воровском, полуеврейском-полунемецком жаргоне. Эти воры хорошо одеваются, совершают кражи в несколько человек („хевра“), похищая почти исключительно ценные бумажники в банках, театрах, на выставках и вокзалах железных дорог. Совершив две-три крупные кражи, „марвихеры“ едут в другой город, опасаясь задержания, хотя и при аресте такого вора для полиции очень нелегко его уличить в преступлении, а еще труднее открыть его звание, так как ни один из них не живет по своему паспорту, чужой же паспорт всегда успевает бросить при аресте; нельзя найти следов или имущества и на квартире „марвихера“, который обыкновенно весь багаж в виде чемодана или двух-трех корзин сдает на хранение где-нибудь на вокзале, имея при себе лишь квитанцию да проездной билет».

Известный авантюрист Василий Трахтенберг, сам изрядный марвихер, в начале XX века прославился тем, что продал французскому правительству несуществующие марокканские рудники. Марвихерами он величал «всех карманных воров, которые подразделяются на „аристократов“, „грачей“ и „шлепперов“ — мелких воров, таскающих из кармана что ни попало и не брезгующих даже носовыми платками». Нас интересуют первые, к числу которых принадлежали наиболее яркие личности. По версии Трахтенберга, «аристократы» — это «карманные воры, «маравихеры», занимающиеся исключительно кражею бумажников, «покупкою тувилей», в театрах, на выставках, в общественных собраниях и т. п. у лиц, имеющих вид состоятельных, богатых людей. Большею частью уже не молодые, представительные, безукоризненно одетые, они оперируют обыкновенно в театрах, где, сидя в первых рядах, замечательно ловко совершают «покупку» у заранее намеченной ими жертвы — «прыца», пробирающегося во время антракта к проходу. Этою же кличкою называют всякого вора, совершившего несколько краж в один день и ни на одной из них не попавшегося — не засыпавшегося.

Показательно, что все исследователи подчеркивают: место обитания марвихеров — юг России, то есть в том числе и Ростов-папа. Впрочем, ловкостью отличались не только ростовские карманники. Марвихерами считались и находчивые магазинники, и оборотистые городушники, и прощелыги-мошенники. В песне Михаила Круга «Марвихер» есть такие слова:

Был вечер так тих, и волны наполнены грустью,

Играл где-то вальс, и светила большая луна,

А на берегу, где тихо, безлюдно и пусто,

Сидела мадам и скучала в беседке одна.

А наш маравихер, красавец фартового вида,

Как раз в этот час любовался прибрежной волной,

Увидя ее ожерелье, кольцо и прикиды,

Подумал — она этот вечер пробудет со мной.

То есть маравихер был еще и коварным обольстителем, умевшим не просто «маруху баеровать» (соблазнять барышню), но и выставлять на деньги пылких дам по методу Остапа Сулеймановича Бендер-бея. Про таких в Ростове говорили: «Добрый вор из-под себя лошадь украсть сумеет» или «Добрый вор из плута кроен, мошенником подбит, да еще сверх плута на три фута».

Ростовские марвихеры также были многостаночниками. К примеру, щипач Иван Бедов (он же Ванька Беда) слыл карманником международного класса, промышляя исключительно на крупных саммитах, ярмарках, театральных премьерах, дипломатических приемах и т. п. в разных городах империи (кроме родного Ростова) и старушки Европы.

Редактор киевской газеты начала XX века «Последние новости» и автор книги «Преступный мир» Григорий Брейтман писал: «Если бы кто-либо из читателей увидел вора, совершающего подобные кражи, он с трудом поверил бы, что перед ним профессиональный преступник. Такой вор скорее похож на доктора, адвоката, агента страхового общества, у него благообразная наружность, прекрасные манеры; на нем великолепный костюм всегда от лучшего портного… Бoльшая часть их получила в свое время некоторое воспитание, многие говорят на нескольких иностранных языках, так что они не ограничиваются пределами нашего обширного отечества, а часто отправляются на гастроли в населенные центры других государств».

Сын казака из станицы Усть-Быстрянской, крупный марвихер Иван Хромота (это его подлинная фамилия) отличался безукоризненными манерами, свободно говорил на пяти языках, производил наилучшее впечатление даже на прожженных местных купчин, которых обвести вокруг пальца поостерегся бы любой спекулянт.

Хромота родился в 1882 году, закончил Новочеркасское реальное училище, где делал успехи во французском и немецком языках. Там же учитель русского языка и словесности Федор Черничкин с помощью розог, линейки и иголки поставил недорослю каллиграфическое правописание, которое впоследствии очень пригодилось ему во взрослой жизни. Подделав на векселе подпись одного из ростовских купцов, взявшего Хромоту на службу, парень сорвал первый свой банк — 700 рублей. С этим первоначальным капиталом он и пустился в свою первую «гастроль» по России.

Судя по всему, Хромота быстро вышел на нужных людей, открывших ему новейший источник дохода — аферы на развивающейся железной дороге с подделыванием подписей на багажных квитанциях, векселях, накладных, страховках. Благо, каллиграфический почерк это позволял. Хромота добывал чистые бланки накладных, оформлял на них несуществующую отправку по железной дороге какого-либо товара наложенным платежом в Одессу, Бердянск, Мариуполь, Харьков, Таганрог и др. А под дубликаты накладных брал ссуды у разных лиц с условием погашения после продажи товара. Бумажка как бумажка, все чин чинарем. «Архиплуты, протобестии, надувайлы морские» вертели их в руках и заподозрить не могли, что прекрасно одетый денди в котелке — не серьезный негоциант, а марвихер Ванька Хромота. И запросто выдавали требуемые суммы, надеясь на навар после получения липового товара.

Да что там купчины, вчерашние лапотники. В октябре 1913 года Хромота появился в ростовском отделении Русско-Азиатского банка, который занимал первое место в империи среди акционерных коммерческих банков по основным активам, вексельным и подтоварным кредитам, по вкладам и текущим счетам, и предъявил чек на 20 тысяч рублей от Земельного банка Египта. Управляющему филиалом Матвею Маврогордато показал визитку, на которой было начертано «поставщик английских войск в Египте г. Товмако».

Г-н Маврогордато (сам пароходчик и хлеботорговец) повертел визитку в унизанных кольцами пальцах — египетский банк вроде известный, финансирует снабжение английской охраны Суэцкого канала. Сам визитер также сомнений не вызывал — воспитанный немолодой мужчина, одет солидно, даже чуть вызывающе, говорит с заметным британским акцентом. На вопрос, зачем ему столь значительная сумма наличными, бодро ответствовал, что для закупки муки у фирмы братьев Парамоновых. Все вроде сходилось (зерно по сей день Египет закупает на Юге России), но что-то вызывало у управляющего сомнения. Может быть, то, с какой готовностью посетитель отвечал на вопросы. Словно заранее их знал и уже пользовался готовыми вариантами ответов.

Маврогордато использовал хитрый ход — снял с себя ответственность и попросил «г-на Товмако» представить препоручительную надпись от любого из местных известных коммерсантов. Таким образом банк страховался, получая гарантии от ростовского бизнеса.

Оказалось, что и к этому визитер был готов. Он мигом слетал к другому греку Клеонтию Коралли на Московскую, 39, обаял его рассказами об африканских красотах и перспективах возможного сотрудничества по снабжению доблестной британской армии и, получив гарантию, представил ее в Русско-Азиатский банк. Этого было достаточно — деньги перешли в карман снабженцу, который с милой улыбкой покинул донские берега, само собой не удосужившись нанести визит братьям Парамоновым.

Через пару дней по телеграфу пришел ответ, и выяснилось, что Земельный банк никакого чека не выписывал, бумаги были искусно подделаны, а крайним оказался доверчивый Коралли.

Хромота был не всемогущ, его неоднократно ловили, судили, но он бежал и возобновлял свою преступную деятельность. К примеру, 12 марта 1907 года в Ростове на Графской улице, 52, в Затемерницком поселении его арестовал сам Яков Блажков. 8 февраля Хромота бежал из екатеринодарской тюремной больницы, где симулировал то ли святого, то ли юродивого. Сыщик не знал марвихера в лицо, документы на имя «торгово-промышленного посредника Ивана Соколовского» были безукоризненны, но что-то в облике «торговца» смущало Блажкова. Он попросил предъявить вещи к осмотру, и ему открылся настоящий Клондайк: в саквояжах маклера обнаружились кипы чистых бланков, свидетельств о наложенных платежах, извещений Владикавказской, Екатерининской, Юго-Восточной железных дорог, пароходных и транспортных фирм, масса штемпелей и печатей и других приспособлений для изготовления фальшивых документов. Все эти липовые свидетельства поступали на дорогу, и по ним получался вполне материальный товар.

Удивительно, но этот человек внушал серьезным людям какое-то необъяснимое доверие. Так, в сентябре 1910 года, находясь в Богатяновском централе, Хромота написал письмо на имя начальника тюрьмы. В нем он убеждал, что раскаялся и разработал целую схему полного прекращения хищений грузов на железных дорогах. Просил разрешения представить свой проект министру путей сообщения Сергею Рухлову.

Поразительно то, что подобную откровенную шнягу начальник тюрьмы Антон Климов не только не спустил в ватерклозет, но еще и передал ее ростовскому градоначальнику генерал-майору Ивану Зворыкину, а тот поддержал!

Момент марвихер выбрал удачно. Премьер Петр Столыпин перетряхивал правительство и отправил в отставку бездарного министра Николая Шауфуса, при котором в стране вообще прекратилось строительство новых железных дорог. Более того, из-за краж и мошенничества только на участке от Москвы до Кавказа за три месяца было похищено грузов на 25 миллионов рублей. Особенно часто разграбления товарных поездов имели место как раз в Ростовском округе, где железная дорога к порту шла мимо разбойной Нахичевани.

Государственник Рухлов активно взялся за исправление ситуации и всячески искал способы поправить катастрофическое положение в отрасли. Именно поэтому он командировал в Ростов товарища министра путей сообщения Петра Думитрашко.

О чем они могли беседовать с Хромотой и что тот наплел железнодорожнику — неизвестно, но после этого знаменитый марвихер вновь оказался на свободе. Он был арестован лишь через несколько лет в Екатеринодаре, где получил всего 5 лет по пустяковому обвинению в краже (все, что смогли доказать).

Еще один ростовский марвихер Дмитрий Братищенко вообще умудрился сам себя освободить из заточения официальным приказом. В июне 1902 года начальнику царицынского тюремного замка от начальника Ростовского централа пришло уведомление о том, что отправленный с партией арестантов известный мошенник Дмитрий Братищенко помилован и ему разрешено вернуться в Ростов.

Царицынская уездная тюрма Саратовского губернского тюремного отделения Министерства внутренних дел формально не входила в сферу тюремного ведомства области войска Донского. Однако, как и многие другие, она страдала от перенаселения (на 180 местах чалилось почти 450 человек). Поэтому и начальник тюрьмы, и полицмейстер Николай Потоцкий были лишь счастливы, что от них заберут лишнего обитателя. Мазурика выставили пинком под зад, однако вскоре выяснилось, что из Ростова никаких уведомлений не приходило, а Димка Братищенко, хитрющий демон, сам написал эту бумажонку, с которой и дал винта (скрылся). По такому же принципу в августе 1905 года уже от имени судебного следователя он написал требование начальнику Валуйской тюрьмы об освобождении своего кореша Митрофана Захарищева.

Легендарным ростовским марвихером слыл домушник Василий Кувардин. О его подвигах особенно любили посудачить урки, отдыхая на «дядиной даче».

Васька был вор «с прынцыпами» и работал исключительно в одиночку. Сам здоровенный детина, он в помощниках на «клее» не нуждался, а лишние советчики его лишь раздражали. Кувардин владел особой техникой воровства и использовал нетрадиционный психологический подход к делу. Васька настолько дерзко работал на глазах у всех, что никому в голову не приходило, что этот человек в данный момент ворует, а не чинит-мастерит-убирает-переносит. Ставка на психологию почти всегда себя оправдывала: редкий человек склонен подозревать очевидное воровство, когда оно производится неторопливо, нимало не маскируясь, с методичной рассудительностью. Скорее человек воспримет это как обыденное бытовое действо, найдет ему рациональное объяснение, придумает кучу причин, почему какой-то мужчина выносит из помещения тяжелые предметы. Еще и сам поможет, не вдаваясь в детали.

Так, Кувардин летом 1899 года в течение всего нескольких дней в одиночку вынес из конторы братьев Парамоновых на Дмитриевской тяжеленный венский диван, из магазина музыкальных принадлежностей Леонтия Адлера — две фисгармонии, из приемной главного врача Еврейской больницы Исаака Риттенберга при ожидавших пациентах — деревянную скамью, с выставки мебельной торговли Аполлона Грибанова — три складные железные кровати.

Подчеркнем — Васька не таился, никому не угрожал, не суетился. Он просто взваливал приглянувшуюся ему вещь на богатырскую спину и преспокойно выходил из помещения. Периодически он выдавал себя то за столяра, то за покупателя. Так, обчищая квартиру того же Риттенберга (Дмитриевская,10) и вынося из нее мебель, он еще покрикивал на драгиля, который ему помогал грузить: «Шевелись, медведь, завтра обещал барину отполитурить». Тот, конечно, ни сном ни духом — помог, дотащил, погрузил, отвез, куда «столяр» велел.

По мелочам Васька не работал. 19 августа 1899 года в 10 утра подобрал ключ к квартире вдовы коллежского асессора Анны Дембицкой (угол Малой Садовой и Малого проспекта), где он сгреб в котомку и вынес золотые и серебряные вещи на 300 рублей.

20 августа 1899 года в шляпном магазине Цеделя на Старом базаре украл ящик шляп, приготовленных к отправке на вокзал.

21 августа средь бела дня влез в окно квартиры Гавриила Кузнецова на Малой Садовой, 145, пока хозяин обедал в соседней комнате. Собрал вещи в узел и хотел смываться, но вдруг хозяева вошли. Васька извинился, бросил узел и спокойно выпрыгнул в то же окно. Никто и не подумал преследовать этого медведя.

Подвела же Кувардина спешка. Он так торопился продать шляпы, что на Новом базаре попался на глаза тому же Цеделю, который с городовыми искал свое имущество в рядах тряпичников. Так его и взяли со шляпой в лапищах.

Оставил свой след в Ростове и знаменитый международный мошенник-авантюрист корнет Николай Савин, один из блистательных представителей отечественных марвихеров.

Писатель Владимир Гиляровский так высказывался о нем: «Более 30 лет имя корнета Савина не сходило со столбцов русских, европейских и даже американских газет, помещавших самые невероятные его авантюры.

То корнет Савин открывает новый Клондайк на несуществующем острове и ухитряется реализовать фальшивые акции, то является претендентом на болгарский престол и принимается султаном на Селямлике, то совершает ряд смелых побегов из европейских тюрем или выскакивает под Тамбовом из окна вагона скорого поезда на полном ходу… Одно невероятнее другого — и без конца, без конца… Знаменитые авантюристы прошлых веков — Казанова, Калиостро и другие, чьими мемуарами зачитывается до сих пор весь свет, перед корнетом Савиным, выражаясь словами Расплюева:

— Мальчишки и щенки!

Более 25 лет Савин состоял бессменным обитателем тюрьмы, время от времени прерывая свое сидение за решетками смелыми побегами, появляясь снова то в России, то за границей, чтобы блеснуть на газетных столбцах то в телеграммах, то в уголовной хронике своим именем».

Себя он величал по-разному: графом Николаем Герасимовичем де Тулуз-Лотреком Савиным, гражданином США и Великобритании, несостоявшимся царем Болгарии и Албании под именем великого князя Константина Николаевича. Был 17 раз женат и отсидел 12 лет в тюрьмах, знаком с представителями аристократических фамилий всей Европы. То он продавал лошадей итальянской армии, то занимался финансовыми махинациями в Бельгии, то пытался втюхать Зимний дворец лопуху-американцу.

В конце XIX века корнет появился в Ростове. Быстро сориентировался в транспортной проблеме растущего города, организовал здесь целую транспортную компанию и наладил движение дилижансов между Ростовом и Нахичеванью. Его извозчики дежурили у Армянского сада, возя подгулявших мещан.

По старой традиции Савин сделал предложение одной из местных девиц. Под этим предлогом организовал вечеринку, во время которой устроил игру в фанты. Собрал у всех дам кольца и уже собрался было сбежать по примеру незабвенного графа Калиостро. Однако тут явился полицейский с предписанием об аресте Савина за махинации с дилижансами. Воспользовавшись суматохой, корнет украл шинель полицейского, надел ее и спокойно ушел мимо городовых, прихватив с собой девичьи кольца.

Суровые военные времена девальвировали ремесло марвихера, до предела упростив процесс отъема материальных ценностей у жертв. Профессионализм надолго утратил свою ценность, пока вновь не понадобился уже в благословенные остапобендеровские времена расцвета НЭПа и деятельности различных «комбинаторов».

Медвежья услуга

Особняком среди самых уважаемых воровских ремесел Ростова стояли профессиональные медвежатники — взломщики (на байковом языке «медведь» означает «сейф»). Они относились к элите воровского мира и по авторитету у босоты, по сути, стояли на одной ступени с марвихерами. Медвежатники, как правило, действовали в одиночку, ни с кем не делясь своими цеховыми секретами и навыками. Даже учеников они подбирали себе лишь в случае крайней необходимости, избегая создания конкурентов своими руками. Оттого такой штучный товар был нарасхват, и их часто приглашали с «гастролями» по различным городам империи на особо важный «клей».

Генерал-лейтенант Александр Гуров отмечает: «В преступном мире России они стояли на первом месте по воровской квалификации, особому положению и независимости от иных категорий уголовников, что создавало им известный авторитет среди других преступников и даже полиции, где все они были на учете».

Каждый медвежатник имел свой особый почерк при «общении с медведем», свои приемы и набор инструментов. Кто-то пользовался хитрыми отмычками, кто-то отмычками и натяжными планками, кто-то вертуном — коловоротом, кто-то новомодной ацетиленовой горелкой и т. д.

Именно по этим признакам опытные сыщики могли определить, кто именно из мастеров «заломал медведя».

Медвежатников часто по незнанию путают со шнифферами (от немецкого der Schnitt — разрез, прорез) либо «кассирами» — взломщиками грубой специализации. Эти действовали не по-джентльменски — кувалдой, фомкой, ломом, зубилом, молотком, порой разнося сейф в металлическое крошево. Шнифферов еще называли килечниками, ибо сейф после знакомства с ними выглядел как открытая банка килек.

О «кассирах» Василий Трахтенберг писал следующее: «Разряд громил, занимающихся исключительно взломами несгораемых шкапов, железных касс и ящиков; преимущественно греки, румыны или турки, иногда евреи, в очень редких случаях русские. „Кассиры“ никогда не работают в одиночку, а всегда „шитвис“, т. е. небольшой компанией в два или три человека. Они обыкновенно снимают квартиру над облюбованным ими торговым помещением, ювелирным магазином или мелочною лавкой, накануне воскресного или праздничного дня проникают в помещение (после запорки) через сделанное ими в потолке отверстие (люк) и, имея впереди целую ночь, а часто и целые сутки, принимаются за работу. Если в помещение проведено электричество, то благодаря известному чисто техническому приспособлению они для взлома шкафа пользуются электрическою энергиею; если нет, буравят против места, где находится запор, небольшое отверстие, вкладывают в него динамитный патрон, покрывают снаружи подушкою или мехом (чтобы заглушить шум) и ударяют кулаком по патрону, который и разрывает внутренний механизм замка».

Понятное дело, что столь варварский способ взлома мог быть использован лишь при гарантии отсутствия посторонних ушей, в условиях избытка времени и без боязни привлечь шумом внимание.

Классические медвежатники такую грубую работу презирали и даже за конкурентов шнифферов и «кассиров» не считали. Они же работали исключительно в одиночку и лишь в крайнем случае, при большом количестве сейфов, сконцентрированных в одном месте, могли объединить усилия с несколькими людьми.

Именно работа в одиночку приводила к тому, что далеко не все ростовские профи были выявлены полицией. Известен, к примеру, Нахман Гольдберг, участник крупного взлома сейфа у ставропольского ювелира в декабре 1903 года. В Ставрополе работа была проведена чисто, но вот в Ростове он попался по глупости — пытался заложить бриллианты в городской ломбард и общество взаимного кредита приказчиков, откуда мгновенно сообщили в полицию. При обыске Гольдберг, осознав свою ошибку, даже пытался съесть квитанции из ломбарда.

Были у ростовских медвежатников и свои излюбленные клиенты. С завидной регулярностью они взламывали сейфы оружейного магазина Александра Эдлерберга, мануфактурного магазина Дмитрия Переселенкова, склада сельхозмашин торгового дома Карла-Ипполита Гулье-Бланшарда и др.

На праздник Крещения (7 января 1905 года), воспользовавшись тем, что все магазины были закрыты (важный момент, с этим ростовская полиция столкнется чуть позже в куда более грандиозных масштабах), взломщики вскрыли ювелирный магазин братьев Ивана и Георгия Каяловых на Садовой, 70. Заметим, что дело было среди праздничного дня, по Садовой гуляли прохожие, а при магазине состоял особый сторож. Но никто из них не услышал ни звука, что лишь свидетельствует о том, что работали опытные профи. Похищено было несколько особо ценных бриллиантов в футлярах. Когда полиция начала выяснять детали произошедшего, установили, что ранее этот магазин уже обкрадывали при точно таких же обстоятельствах.

С началом Первой мировой войны многие прибалтийские и польские взломщики подались на восток и осели поближе к деньгам — в купеческом Ростове. Главный сыщик империи Аркадий Кошко так их характеризовал: «Эта порода воров была не совсем обычна и резко отличалась от наших, великороссийских. Типы „варшавских“ воров большей частью таковы: это люди, всегда прекрасно одетые, ведущие широкий образ жизни, признающие лишь первоклассные гостиницы и рестораны. Идя на кражу, они не размениваются на мелочи, т. е. объектом своим выбирают всегда лишь значительные ценности. Подготовка намеченного предприятия им стоит больших денег: широко практикуется подкуп, в работу пускаются самые усовершенствованные и весьма дорогостоящие инструменты, которые и бросаются тут же, на месте совершения преступления. Они упорны, настойчивы и терпеливы. Всегда хорошо вооружены».

Свою квалификацию «понаехавшие варшавские» подтвердили именно в Ростове, устроив здесь на Рождество 1918 года (Белая Россия жила по юлианскому календарю) самое значительное ограбление за всю криминальную историю города.

Ростовский банк «Первое Общество взаимного кредита» (здание сохранилось по сей день — на углу нынешних улиц Семашко и Серафимовича) даже на фоне Гражданской войны считался островком незыблемой стабильности. Он не был ограблен ни большевиками в их первое пришествие в феврале 1918 года, ни активными погромщиками-анархистами, ни местными бандитами. Возможно, потому, что это было единственное ростовское здание, в котором в 1899 году правление смонтировало так называемую стальную комнату — огромный куб-сейф германской фирмы «С. И. Арнгейм», изготовленный из панцирной брони золингеновской инструментальной стали высшего качества толщиной до 1,5 см, из которой строили дредноуты. Бронированный куб находился в подвале банка, окружала его бетонная «рубашка» метровой толщины. Вход в комнату снаружи запирался полутонной бронированной дверью с 12 замыкающими штырями и поворотным штурвальным колесом. Внутри находилось свыше 1500 французских сейфов фирмы «Fichet-Bauche», которые арендовали богатейшие люди Ростова и беженцы всех тогдашних войн. Сейфы запирались на два замка. Ключи были только у кассира банка и владельца сейфа. Открыть их можно было, только вставив ключи одновременно.

Банк круглосуточно охраняла вооруженная стража, в самом здании работали до 45 человек.

Берлинская фирма Симона Джоэла Арнгейма высоко котировалась на банковском рынке. Ее специалисты давали 50 лет гарантии, что взломать стальную комнату невозможно. Поэтому их кубы-сейфы были установлены в компании Карла Фаберже на Большой Морской в Петербурге (где работал целый сейф-лифт), в Казанском (сохранился до сих пор) и Московском купеческих банках, харьковском Обществе взаимного кредита и др.

Первое Общество взаимного кредита 6 января 1919 года готовилось пышно отпраздновать полувековой юбилей, для чего в утопающем в тыловой роскоши Ростове уже были заготовлены яства на бесчисленное количество гостей из числа всего местного начальства и банковского сообщества. Клиенты банка неплохо зарабатывали на армейских поставках и торговле с заграницей. А пока же банкиры удалились на рождественские каникулы 25–27 декабря.

Однако в Ростове продолжительные празднества порой были чреваты тяжкими криминальными последствиями. Чего стоили неоднократные ограбления ювелирного магазина братьев Каяловых, как раз на зимние праздники. На этот раз все было еще трагичнее.

28 декабря рано утром банкиры вышли на работу после праздников, и кассир сразу же спустился в подвал за наличностью. Но поворотный штурвал ни в какую не хотел отворять бункерную дверь. Служащий валандался с ключом и так и эдак. Даже со сторожем принесли бревно и стали колотить в косяк двери, но ее намертво заклинило.

Положение было отчаянное: ценности богатейших людей Ростова и Нахичевани оставались недосягаемыми, а без наличности был парализован и сам банк. Примчался председатель правления Александр Штром, поставили в известность полицию, дело ведь нешуточное — такое ЧП в банке, считавшемся одним из самых надежных на Юге России.

Техник-строитель Леонид Федоров тщательно изучил схему подвала и развел руками — придется разбивать бетонную «рубашку» и резать панцирь газовым резаком. Иначе внутрь не проникнуть.

Шестеро рабочих до глубокой ночи долбили бетон кувалдами, а затем резали автогеном банковские «латы». Уже за полночь смогли проделать небольшой лаз, чтобы внутрь смог пролезть хотя бы ребенок. Срочно этого ребенка нашли — 15-летнего гимназиста Петю.

Запуганный донельзя парень едва протиснулся в лаз и тут же завопил от ужаса — из куба на него потянуло могильным холодом. Откуда в наглухо задраенном сейфе мог взяться сквозняк?

Воющего пацана извлекли из дыры и вместо него туда чуть ли не силком запихнули с электрическим фонариком худющего монтера Чекина. Но и тот через мгновение истошно забарнаулил — мол, в сейфе расставлены адские машины.

Тут уже не на шутку встревожилось все правление: этого еще не хватало! Но Чекин в истерике пулей вылетел из узкого лаза, ни за какие коврижки не соглашаясь нырять туда повторно.

Положение спас Федоров, взяв слово со Штрома, что в случае чего банк возьмет его семью на содержание. Председатель готов был пообещать что угодно, лишь бы техник наконец разобрался, что в этом чертовом сейфе творится.

Федоров разделся до исподнего, чтобы протиснуться в узкий лаз. Через пару минут изнутри он всех успокоил. Все в порядке, адских машин нет. Просто банк дочиста ограблен.

Штрома чуть удар не хватил, зампредседателя Василий Павлов как молитву повторял: «Этого не может быть!», а член правления Михаил Лосев непрестанно вытирал пот. Ситуация обрела законченный трагизм, когда Федоров выдернул ломик, заклинивавший штурвал, и бронедверь отверзлась. При электрическом освещении внутренности выглядели уныло: бoльшая часть сейфов была взломана, на полу веером рассыпаны ассигнации различных достоинств и годов выпуска (царские, керенки, «атаманские»), островками блестели драгоценные каменья и раздавленные ювелирные изделия. Отдельной кучкой лежали воровские инструменты и так называемый кран Данилевского — новомодный газовый резак, смеситель для чистого кислорода, баллоны с манометром, запасные электроды, цилиндры с поршнем для выработки водорода, аппарат его очищения. И как завершение картины гротеска — засохшие куски колбасы и пустые бутылки из-под вина. Завтрак «медвежьих аристократов».

Федоров ломиком показал на источник сквозняка — в бронированном полу зияла дыра, стальные края которой загибались вовнутрь куба. То есть резали пол снаружи вертикально. Да так, что вырезали заодно и дно сейфа ростовского бильярдного короля Ионаша Гоца — хранящиеся там шары из слоновой кости дождем хлынули в зев дырищи.

До прихода полиции спускаться в лаз никто не рискнул. Сыщики прибыли целой делегацией: следователь по особо важным делам Новочеркасской судебной палаты, надворный советник Георгий Мова, прокурор Новочеркасской судебной палаты Николай Ермоленко, прокурор Ростовского окружного суда Владимир Юргенс, судебный следователь 4-го участка Дмитрий Стадников. Всего в следственную комиссию вошло 30 человек во главе с бывшим городским головой присяжным поверенным Владимиром Зеелером.

Оценка ущерба, проводимая банковской комиссией, заняла несколько дней. В итоге было установлено хищение денег и ценностей на рекордную для Ростова сумму в 2 312 438 рублей 54 копейки. Плюс около 1,9 миллиона рублей заемными билетами Владикавказской железной дороги. Был взломан сейф № 904 Ростовской городской управы, а также сейфы многих уважаемых толстосумов: городского головы Нахичевани Каллуста Попова, купцов Бейнуша Рысса, Германа Зеликмана, Ереха Кацмана, Рувима Когана, Мариам Межеровской, Павла Сомова, Карпа Яблокова и др. (всего 435 пострадавших). У симферопольского купца Соломона Файвушовича в сейфе хранился жилет с вшитыми в него бриллиантами. Жилет тщательно выпотрошили, а лохмотьями вытерли грязные сапоги. Потерпевшие даже объявили о вознаграждении за поимку преступников и возврат ценностей: решено было отчислить 3 % общей суммы возвращенных ценностей на вознаграждение тем, кто посодействует их поимке.

Сыщики исследовали лаз и подземный ход, наткнувшись там на тяжеленный мешок со слитками золота. Ход вел по диагонали к дому напротив банка по Николаевскому проспекту (ныне проспект Семашко). Штольня шириной в метр, высотой — полтора, укрепленная деревянными опорами. Вполне просторная и для рытья, и для переноски награбленного. Заканчивалась штольня подвалом, где находились столы, строительный мусор и чем-то наполненные мешки. Оказалось, что золотыми изделиями, из которых были выковыряны драгоценные камни. Видимо, взломщикам было уже не до них, они и так сорвали грандиозный куш.

Картина ограбления вырисовывалась следующая. Воры прорыли подземный ход длиной 35 метров из подвала соседнего дома наискось к банку, выведя его аккурат по центру стальной комнаты. Объем работ позволял предположить, что копали несколько месяцев, не менее. Завершающая фаза пришлась как раз на рождественские каникулы. В протоколе полиции говорилось: «Грабители путем подкопа проникли в банк, высверлили бетонную стену толщиною в сажень (1,76 м), при помощи газовой горелки, известной науке как „кран Данилевского“, разрезали стальную стену комнаты толщиной в четверть аршина (около 20 см), взломали сейфы и вынесли их содержимое через подземный ход». Научные эксперты дали следующий комментарий: «кран Данилевского» разогревает металл до 2000 градусов по Цельсию. При такой температуре можно расплавить не только панцирную сталь, но даже платину. Хотя, конечно, есть опасность возгорания бумаг внутри сейфа. Но в умелых руках при определенном навыке газовая горелка правильно разберется и со стальной обшивкой комнаты, и с сейфами.

Начали выяснять, кто хозяева подвала. Оказалось, что дом принадлежит Артему Аграеву и Георгию Кистову. Те поведали, что, дескать, некие предприниматели, поселившиеся в гостинице «Петроград», еще летом за 3 тысячи рублей арендовали у них подвал под пекарню. Правда, сначала они хотели снять подвал аптеки прямо напротив банка, но ее владелец Самуил Шарф занимал его под свой товар. Аграев же деньжатами не побрезговал. Арендаторы смирные, что-то завозили в подвал, оттуда вывозили на телегах мешки.

Сыщики метнулись в гостиницу, но там сказали, что постояльцы съехали утром 29 декабря. Побежали искать дворника дома напротив и… обнаружили в подворотне его труп со следами насильственной смерти. Дело явно приобретало трагический оборот.

Попутно стало известно, что и в самом банке не все слава богу. По Уставу банка, один из членов правления обязан был ежедневно проверять стальную комнату, но банкиры предпочли хорошо повеселиться в Рождество. То же касалось и сторожей, которые и близко к подвалу не подходили. По-видимому, грабители были осведомлены об этом и работали спокойно и даже с комфортом.

Следственные органы действовали шаблонно. Они не нашли ничего лучше, чем арестовать самого Аграева, а заодно и 12 известных им ростовских шнифферов. Толку от этого не было ни малейшего. Насмерть перепуганный Аграев понятия не имел о своих арендаторах, а у шнифферов просто не было ни средств, ни нужной квалификации, чтобы оперировать отмычками и газовой горелкой. Это вам не фомкой несгораемые кассы курочить. Сконфуженному Георгию Мове пришлось всех выпустить.

Последний царский полицмейстер Ростова полковник Михаил Иванов (самый удачливый из всех своих предшественников, создавший до революции настоящий полицейский спецназ) 10 января 1919 года опубликовал в газете «Приазовский край» свои соображения относительно квалификации преступников. Отставной полицмейстер намекнул следственной бригаде, что они не там ищут. Погром ростовского сейфа — дело рук не обычных шнифферов, а международных медвежатников высокого класса. Советовал присмотреться к аналогичным делам: краже бриллиантов в магазине ювелира Владимира Гордона, расположенном в столичном Гостином Дворе, в июне 1908 года и ограблению близнеца ростовского банка — Общества взаимного кредита в Харькове в конце декабря 1916 года.

Отставной полицмейстер давал дельный совет. В первом случае следы медвежатника — грека Ахилла Каравасси — столичный сыщик Мечислав Кунцевич обнаружил именно в Ростове. Актриса Антонина Стрельская сдала местному ювелиру Ильину золотое ожерелье с клеймом «З. Г.», якобы подарок таинственного любовника. Кунцевич клеймо опознал: оно принадлежало голландскому мастеру Залману Гутману, частенько работавшему на Гордона. Из Ростова золотая ниточка и привела к медвежатнику, осужденному потом всего на 3,5 года. Где он отмечал Рождество 1918 года, бог ведает. Не в Ростове ли?

Второй же случай был еще интереснее, он как под копирку повторял ростовский эпизод и был расследован самим Аркадием Кошко при участии того же Кунцевича. Воры сделали подкоп из дровяного сарая возле соседнего дома, прорезали дно аналогичной стальной комнаты, распилили и распаяли несгораемые сейфы дотоле невиданными полицией инструментами и унесли свыше 2,5 миллиона рублей наличными и процентными бумагами. Отметим, взлом был произведен на рождественские праздники.

Кошко так описывал место преступления: «Стальная же комната банка являла весьма любопытное зрелище: два стальных шкафа со стенками толщиной чуть ли не в четверть аршина были изуродованы и словно продырявлены орудийными снарядами. По всей комнате валялись какие-то высокоусовершенствованные орудия взлома. Тут были и электрические пилы, и баллоны с газом, и банки с кислотами, и какие-то хитроумные сверла и аккумуляторы, и батареи, словом, оставленные воровские приспособления оценивались в несколько тысяч рублей».

Проведенное расследование показало, что подкоп и взлом совершила группа из девяти варшавских воров во главе со Станиславом Квятковским, Здиславом Горошеком и Яном Сандаевским. Из них в руки полиции попали только восемь.

Показательно, что при подготовке ограбления варшавские потратили около 20 тысяч рублей: 8 тысяч на содержание команды и более 11 тысяч — на приобретение специальных машин и орудий для взлома. Какой шниффер может позволить себе такие расходы? Именно об этом писал Кошко и предупреждал Иванов.

Важная деталь — дом с сараем принадлежал сотруднику Харьковского банка, оказавшемуся соучастником преступления. Важная потому, что во время ростовского взлома преступники прекрасно знали схему банка и то, что его персонал и сторожа спустя рукава относятся к своим обязанностям во время праздников.

Кстати, после этого случая главой Харьковского сыскного отделения был назначен переведенный из Варшавы Людовик Курнатовский, который прекрасно знал контингент медвежатников и даже в свое время получил за их задержание орден Владимира 4-й степени. Гримаса судьбы: спустя месяц после ареста взломщиков произошла Февральская революция, и на харьковские нары угодил уже сам Курнатовский. Где его тепло встретило панство, готовящееся выйти по амнистии Временного правительства. К профессионалам они тоже относились с уважением — масть такая.

С варшавскими профи прекрасно был знаком и ростовский полковник Михаил Иванов. А после харьковского случая он же ознакомился и с особой папкой МВД, в которой хранился перечень именно высококлассных варшавских воров, подготовленный еще начальником Московской сыскной полиции Василием Лебедевым в начале XX века, выделившим эту касту из 2 миллионов преступников Российской империи.

Перечень включал таких спецов, как Абрам-Хаим, Лейзор и Мошек Зильберштейны, Мордух Кац, Абрам Гордон, Аполлинарий Здановский, Орент и Казимир Лышкевичи, Хаим Лапидус, Иван Голер, Михаил Ганичев, Казимир Веселовский, Ицек Кустов, Петр Новаковский, Берко-Герасимов Каплан, Копель Размарин, Якуб Ролянд, Константин Томашевский, Василий Журонский, Абрам Целендер, Роман Заблоцкий, Иван Зелинский, Казимир-Владыслав Яблонский, Израиль Гольдфейн и др. Обилие семитских фамилий неслучайно. Просто в те времена среди еврейского населения в «черте оседлости» было немало прекрасных слесарей. Откуда рукой подать до прекрасного медвежатника.

Казалось бы, доводы Иванова звучали убедительно, но, увы, не совсем. И по объективным, и по субъективным причинам. Подробности ограбления Харьковского банка в прессе мало освещались. О них стало широко известно лишь из 1-го тома воспоминаний Кошко, которые вышли в Париже только в 1926 году, за два года до смерти великого сыщика. Старое сыскное отделение Ростова было разогнано, а новые сотрудники слишком слабо разбирались в розыске и могли вообще не знать о том деле.

Следует учесть и субъективные детали. После развала царской юстиции в Белой России на службу в Ростове вернули тех же Георгия Мову, Дмитрия Стадникова, Владимира Юргенса и ряд других полицейских чинов (Курнатовский и Кошко служили в белом Киеве и Крыму, соответственно). Однако о полковнике Иванове никто и не вспомнил. Не исключено, что древняя ведомственная неприязнь между различными службами сыграла свою негативную роль, и мнение опытного полицейского просто игнорировали из-за старых разногласий. К примеру, из-за расследования громкого дела об ограблении 10 марта 1914 года почтово-телеграфной конторы в Новочеркасске на 100 тысяч рублей. Дело вел следователь Мова. По его версии, действовали гастролеры из Ростова. Полковник Иванов не соглашался. В итоге выяснилось, что ночной налет — это инсценировка самих проворовавшихся почтовых служащих, которые были впоследствии арестованы. Вряд ли Мова забыл это свое фиаско.

В любом случае, версия полковника Иванова следственную группу не заинтересовала, а суперограбление так и осталось нераскрытым вплоть до разгрома Белого движения. Ни преступников, ни ценностей, ни камней.

Мы же попробуем проследить варшавский след в этом громком ограблении. Для этого вновь обратимся к мемуарам Аркадия Кошко. Осенью 1918 года он вынужден был спасаться от ареста едва ли не в одном пиджаке, убегая по фальшивым документам в гетманский Киев. Пережил там несколько смен власти, и как-то на Крещатике нос к носу столкнулся с самими ясновельможными панами Квятковским и Горошеком.

Эту встречу Аркадий Францевич тоже описал в своих записках.

«Квятковский, видя мое смущение, сказал:

— Успокойтесь, пане Кошко, зла против вас не имеем и одинаково с вами ненавидим большевиков.

Затем, взглянув на мое потертое платье, участливо предложили:

— Быть может, вы нуждаетесь в деньгах? Так, пожалуйста, я вам одолжу!

На мой отрицательный ответ он, улыбнувшись, заметил:

— Вы, быть может, думаете, что деньги ворованные? Нет, мы теперь это бросили и занимаемся честной коммерцией!»

Поверил ему сыщик или нет, неизвестно, а нас терзают сомнения. С чего бы это в столь смутное время, при полной деградации сыскной работы, профессиональным взломщикам заниматься честной коммерцией? Тут бы и развернуться их мощному таланту! Коль скоро в криминал тогда шли и аристократы, и профессиональные офицеры, и интеллигенция, не говоря уже про обычный народ-богоносец, ранее свято чтивший Закон и порядок.

Не верится в это. Скорее уж можно предположить, что их «коммерция» охватывала Ростов. Где в это время проживали шестеро остальных варшавских мастеров отмычки под бдительным надзором пана Сандаевского, а также тот таинственный девятый, личность которого так и не удалось установить после ограбления в Харькове.

В подтверждение этой версии можно привести несколько разрозненных криминальных фактов. Летом 1919 года в Таганроге, при попытке нелегально сбыть драгоценные камни, задержан некий артист Нового театра миниатюр Клеменс Бахенкевич. При обыске у него обнаружили бриллианты, опознанные свидетелями как те, что были похищены из банковского бронированного сейфа. На допросе Бахенкевич утверждал, что камушки получил от своих двоюродных братьев. Каких именно, не назвал, но случайно проговорился, что те арендовали банковские ячейки в Ростове еще с 1917 года.

Однако времена были суровые, еще не закончилась Гражданская война, поэтому господину артисту недолго пришлось играть свою роль. Сквозь выбитые зубы он выплюнул фамилию «брата» — Людвиг-Мариан Буйвен. 21 августа его тихо взяли в Ростове. Это был варшавский мещанин сорока лет, с солидным уголовным стажем и опытом взломщика, который пропал из поля зрения полиции несколько лет назад. Тот самый, девятый.

Его взяли тихо, без шума. Он, как водится, и не отпирался. Да, участвовал. Все, как и в Харькове: две недели рыли, чтобы успеть точно под Рождество. Дворник, мерзавец, копал вместе с нами, а потом пытался шантажировать. Противно было, и не в наших правилах, но пришлось убрать. Многое просто не успели вынести. Да и черт с ним, утащили из стальной комнаты так много, что решили не гневить Бога, бросить. Кто остальные взломщики? Что вы, господа, бог с вами, какие фамилии? Ищите сами, за что же вам донское правительство жалованье-то платит?

С Буйвеном все было ясно — не скажет, профессиональный вор. Хоть стреляй. Но ведь у следствия в руках есть еще сломленный духом артист Бахенкевич. И вскоре судебный следователь Мова беседовал уже с неким Игнацем Косицким, а на столе у него переливалась солнечными бликами горка конфискованных драгоценностей. Через день в Екатеринославе арестовали и любовницу Косицкого Лию Беркович, но, к сожалению, коллекцию конфиската она не пополнила. Варшавские воры женщинам ни денег, ни драгоценностей не доверяли. Три грабителя сидели за решеткой, остальные растворились с большей частью добычи. Кто они? Следователь Мова этого так никогда и не узнал. Мы же без особой боязни ошибиться можем допустить, что это были Квятковский, Горошек и Сандаевский, вышедшие сухими из воды. Однако, похоже, существовал еще и седьмой, из местных, без которого невозможно было так скрытно работать, доставать все необходимое. Видимо, с его подачи они и нашли в Ростове киллера, чисто убравшего дворника.

О нем ничего не знали даже сыщики группы Зеелера-Мовы. Но мы можем проследить эту историю дальше.

В декабре 1922 года Донугро накрыл в Ростове многочисленную банду грабителей (24 человека), которую возглавлял заведующий фабрикой «Седло» Владимир Чернышев. На фоне тогдашних ростовских шаек за ними не числилось ничего особенного — ограбление склада «Донобсоюза» (вынесли 50 тысяч аршин мануфактуры), конторы «Учрабиса» и пр. Однако был в банде профи, который заметно выделялся среди остальных.

35-летний взломщик Антон Лапшин фонтанировал идеями и старался не размениваться по мелочам. Он уговаривал Чернышева совершить ограбление Волжско-Камского банка, Монетного двора в Москве, даже рисовал схемы преступлений, чем повергал в ужас обычного налетчика. Но однажды тот пошел ему навстречу — дал согласие на реализацию одной из его идей. 13 ноября 1922 года с подачи Лапшина был ограблен магазин общества «Рус», находившийся на углу Таганрогского (ныне Буденновского) проспекта и улицы Дмитриевской (ныне Шаумяна). Из подвала соседнего дома Лапшин со товарищи прорыли 60-метровый подземный ход. Чтобы не привлекать ничьего внимания, вырытую землю ночами в мешках вывозили на подводах. Пробравшись в магазин, они очистили все полки и склад. Погрузили товары на автомашину и вывезли их в неизвестном направлении.

Точно таким же способом, через подкоп, банда ограбила фабрику дензнаков в Ростове, похитив 1,181 миллиарда рублей ассигнациями. Для Ростова, где предпочитали гоп-стоп и вооруженные налеты, «подкопная война» была в диковинку, что и привлекло внимание милиции. Банду быстро выловили, но Лапшина взяли лишь в Пятигорске, когда тот собирался перебираться в Батум. При нем обнаружили 100 миллионов рублей — «дензнаковские» деньги.

Делом особой важности занимался уже не угро, а ЧК. На допросе Лапшин сначала симулировал сумасшествие и пытался бежать, выпрыгнув со 2-го этажа. Но затем успокоился и намекнул чекисту, что он-де не простой шниффер, а участник нашумевшего рождественского ограбления банка в 1918 году. Что весьма походило на правду, если сравнить почерк ограбления фабрики и общества «Рус». Опытному местному кадру, Лапшину было несложно вывести поляков на нужные связи и нужных людей.

Но для следователя из ЧК тогда это было совсем неактуально. Он и слыхом не слыхивал ни о каком рождественском деле. Он с легким сердцем вынес расстрельный приговор всей банде Чернышева, а заодно и поляку-медвежатнику, так и не поинтересовавшись, не спрятали ли грабители исчезнувшую часть добычи где-нибудь на темерницко-нахичеванских холмах. Ибо настораживает, что ни Бахенкевич спустя девять месяцев после ограбления, ни Косицкий немногим позже, ни Лапшин даже через три года так и не смогли переправить добычу за кордон. Очень может быть, что варшавские взломщики припрятали свой сказочный куш где-нибудь неподалеку от Ростова, а может, и в самом городе, дабы в более спокойные времена его забрать. Не зря ведь заемные билеты железной дороги они унесли все до одного — явно надеялись ими воспользоваться. Может быть, до сих пор таится в донских курганах или в подвалах старого Ростова богатейший «приз» из «стальной комнаты»?

Пальцы веером

Это в нынешней молодежной субкультуре выражение «пальцы веером, сопли пузырем, десны в волосьях, на зубах колючки, на ногах фиги» означает демонстративную заносчивость, наглость, быковатость человека. В начале XX века в Ростове держать пальцы веером было профессиональным признаком хорошего карманника-щипача. Еще во времена Ваньки Каина опытные карманники учили молодежь правильно держать пальцы гузкой, чтобы отточенным движением ловко выудить у жертвы присмотренную вещь без ошмалаша (ощупывания). Пальцы — главный инструмент щипача, их берегли и лелеяли. У юного звонка наставники-козлятники внимательно осматривали руки. Если пальцы длинные, то путь ему в карманники или в музыканты. Движениям и положению пальцев уделялось особое внимание. Щипач должен быть крайне осторожен и рассудителен, он слишком рискует, работая среди множества людей. Малейшее неточное движение, и можно не надеяться на снисхождение. Пойманного вора с удовольствием лупили смертным боем, а то и ломали руки — его самый главный инструмент (в рабоче-крестьянской милиции поступали гуманнее — ломали всего лишь пальцы). Поэтому шлифовка профессиональных навыков велась годами, начиная с «воровской школы» для подростков до самого ухода на заслуженный отдых. Найти в Ростове курящего, а тем более пьющего щипача было невозможно — рука может подвести в ответственный момент. Они никогда не наносили на руки татуировок. Это уже в советское время, лихости ради, недалекие карманники на зоне делали себе татуировки в виде паука или жука. Что было совершенно нелепо, ибо как раз по ним любой обыватель мог опознать меченую угрозу. Работающие в приличных местах интеллигентные крадуны нередко носили перчатки, оберегая руки и не давая им терять чувствительность.

Следует понимать: хороший щипач — элита уголовного мира, его сливки, его холит и лелеет сама хевра. Несложно предположить. Опытный медвежатник может взломать один сейф за несколько месяцев — требуется подготовка, сбор сведений, переезд на «клей», наблюдение, приобретение необходимых инструментов и пр. Профессиональные мошенники не вылезают из своих нор чаще раза в месяц. Серьезные домушники или городушники работают по домам, квартирам и магазинам не чаще раза в неделю. Даже не особо разборчивые скокари не могут частить, ибо любой «скок» тут же увеличивает концентрацию полиции и стражников в районе наиболее частых нападений. Хевра же кушать хочет ежедневно. И тут к ее услугам щипачи, которые гуляют по маршруту, как постовые, каждый божий день.

По подсчетам профессора Александра Гурова, в среднем профессиональный щипач за месяц совершает не менее 25 карманных краж. При этом лишь в 5 случаях из 100 жертвы догадываются о совершаемой у них краже. Раскрываемость же подобных преступлений остается неизменной столетиями — от 1 до 15 %. Таким образом, именно щипачи были настоящими кормильцами прожорливой Богатяновки, и их особенно берегли и «боги», и мазы.

Основной добычей ростовских щипачей были серебряные табакерки или реже портсигары (скуржавые лоханки), золотые часы (канарейки с паутиной, рыжие бока, бимберы, веснухи с висячкой, женские бочонки и т. п.), портмоне, бумажники или кошели (шишки, шмели, боковня, поросенок), ножи (клевое перо) или другая мелочовка (хабур-чабур).

Следует заметить, что царские банкноты по размеру были гораздо больше нынешних, их приходилось держать двумя руками. Приличному человеку засаленную множеством рук простыню просто так сунуть в карман было непристойно да и неудобно. Чековые книжки, как и личный транспорт, тоже имелись лишь у единиц зажиточных ростовцев.

Никак было не обойтись без портмоне со множеством отделений, куда поместились бы и векселя, и чеки, и некоторые ценные бумаги. Солидные господа всегда имели под рукой пристойную сумму, дабы в любой момент можно было бы помериться понтами.

По толщине такой шишки, по ее размеру и материалу, из которого она изготовлена, даже по манере ее открывать можно было судить о благосостоянии господина и его кредитоспособности.

Подобный же анализ, со своей точки зрения, делали и щипачи, пока вели сазана (тайно следовали) из магазина в магазин, выбирая удобный момент для его «подсекания» (кражи). Обывателю в принципе свойственна рассеянность. Человек может задуматься, быть излишне возбужденным, расстроенным, подшофе. Женщины перегружены заботами, мысли их заняты детьми и собственными эмоциями. Тут немудрено потерять бдительность. Наметанный глаз щипача тут же выделяет в толпе «сазана на расслабоне» и будет пасти его до подходящего момента.

Щипач по кличке Архангел, отбывая срок, делился опытом: «Хорошо сейчас на воле. Ах, хорошо! Фраера суетятся, гужуются, водочку пьют… А когда фрайер веселый, работать одно удовольствие. Он, сирота, ничего в этот момент не чувствует, не видит — сам в руки просится! Бери его за жилетку и потроши по частям. Я завсегда, как только подпасу приличного сазана, в глаза ему смотрю. Внешность изучаю. Ежели он навеселе — значит, мой! Ежели, наоборот, нервный, злой — стало быть, надо поостеречься. Злой — он трудный для дела. Чутье у него как у собаки. Тут особая психология, это проверено давно!»

В 1892 году в Ростове блистали двое малолетних шишбал — 16-летний Хрисанф Шевцов и 19-летний Сашка Крутиков. У первого за плечами было уже три отсидки, второй с 14 лет вовсе не вылезал из «дядиной дачи». Шевцова в хевре привечали как знатного трясуна. Шкет работал под немого. Якобы для привлечения к себе внимания слегка тряс жертву за пиджак или пальто. Либо прижимался к ней, резкими и точными движениями выбивая из кармана шмеля.

Крутиков предпочитал в толчее давать фраеру легкий пинок сзади, чуть пониже бумажника, в случае если тот был расположен в заднем кармане брюк. Пинок постепенно выдавливал кошель из кармана. При этом вор постоянно держал на виду руки, чтобы жертва не могла ничего заподозрить. Но как только кончик портмоне высунется из кармана, Сашка средним и указательным пальцами в виде латинской буквы V цеплял его и останавливался, ожидая, когда фраер сам пойдет дальше, оставив ему свои денежки.

Каждый начинающий крадун в курсе, что в костюме прилично одетого господина 9 карманов. Если тот настолько приличен, что носит жилет, то их уже 13. Не все они удобны даже для ловких рук щипача, да и не все используются хозяином. К примеру, внутренние карманы пиджака и верхние карманы жилета труднодоступны, да и сверху жилета мало что полезное можно разместить.

Любимые карманы щипача — задний карман брюк и, как ни странно, внешний нагрудный в пиджаке. Из заднего можно нежно дернуть лопатник одними пальчиками, не прикасаясь к телу жертвы (то есть без ошмалаша). Если без ошмалаша никак не получается, карманник едва заметно касается внешней стороной руки тех мест одежды потенциальной жертвы, где может находиться портмоне. Левша, как правило, предпочитает правый карман одежды, правша — левый. Определившись, щипач обдумывает оптимальный способ выначивания шишки.

Из нагрудного легче вырвать, к примеру, платок, не меняя положение локтя руки и отвлекая другой рукой внимание фраера. В этом случае щипач становится лицом к жертве. Ей задается вопрос, одной рукой указывается направление ее внимания, другая же тем временем либо тырит платок, либо выдергивает из жилетного кармана расстегнутого пиджака скуржавые бока (золотые часы).

Не следует думать, что золотая тырка (чистая кража) платка совсем уж бесполезное занятие. На начало XX века стоимость одного платка в Ростове составляла от 3 до 15 копеек, в зависимости от материала. В то время как на мануфактурах ежедневный заработок не превышал 1 копейки. Просто именно платки были излюбленной добычей для шишбал — их носили в наиболее доступных для воров местах. К примеру, за обшлагами мундирных рукавов или в задних карманах кителей.

В этом смысле как раз внешние пиджачные карманы более неудобны — в них сложно что-то положить так, чтобы карман не оттопыривался.

Из боковых карманов просто так выначить содержимое затруднительно. Необходим сообщник, который должен отвлекать внимание жертвы и мешать ему сконцентрироваться на своих вещах. Когда ассистент вступает в дело и завязывает разговор с фраером, другой щипач большим и указательным пальцами, глядя в сторону, несколько раз подтягивает складки ткани вверх, пока содержимое само не попросится в руки.

В 1894 году в ростовском саду и кафешантане «Палермо» частенько появлялся благообразный бородатый пан, представлявшийся шляхтичем Размысловичем. У него были безукоризненные манеры и паспорт, выданный мещанской управой города Лида. Пана нередко видели на так называемых задельях и уборках, что на байковом языке означало театры, маскарад, выставки, церкви, свадьбы, похороны, народные гулянья и т. п. То есть там, где собирается множество народа, увлеченного каким-либо зрелищем, выставляя напоказ свои ценности и теряя бдительность. На погребении чуткий пан не стеснялся всплакнуть и прильнуть к родственникам усопшего, утешая безутешных. На «машкерадах» выяснялось, что пан Размыслович несколько близорук — он максимально близко подходил к почтеннейшей публике, лорнируя ее в упор. В любимом «Палермо» он частенько изображал так называемый собачий поцелуй: будучи прилично навеселе, клал голову на плечо собеседнику, всем шляхтенским телом закрывая его от других посетителей. И лишь потом люди замечали пропажу тикающего бимбера или кожаного шмеля. Полиция взяла пана с поличным, опознав его как знаменитого ростовского щипача Абрама Размиловича, более известного по кличке Абрашка Петербургский Петушок. Прокукарекал он впоследствии в подробном списке воров в справочнике Василия Лебедева.

Такой же практикой прекрасно пользовалась шайка карманников, работавших исключительно на многочисленных ростовских кладбищах. Андрей Федоров, Козьма Некритов, Степан Кочетков, Григорий Тимошенко, Варвара Астахова настропалились под видом сочувствия поднимать с могил убивающихся от горя родственников усопших, беззастенчиво обчищая их карманы. В такие моменты мысли жертвы витали далеко от юдоли скорби, и спохватывались они, как правило, только на поминках. Так, в августе 1913 года щипачи ловко ломанули у купца Николая Парамонова бимбер с висячкой на похоронах Николая Митропольского, помощника капитана парохода «Петр». Халтурщики действовали тем же способом.

Профессиональный щипач Мишка Токарев, проживавший в самом центре квартала страстей человеческих — на Черняевской,17, предпочитал работать с каней — толченой канифолью, которую при совершении карманной кражи берут на пальцы, чтобы выначиваемый предмет не выскользнул из рук. В иных ситуациях каня нужна была Мишке, чтобы незаметно посыпать ею плечо жертвы, а затем любезно помогать ей отряхнуться. Пока фраер с благодарностью принимал помощь, Мишка успевал дернуть бимбер.

Нахичеванский ширмач по кличке Козел любил выходить на охоту со свежим номером журнала «Коммунист» в виде ширмы. Солидный мужчина при очках и шляпе с верноподданическим журналом вызывал почтение и усыплял бдительность.

Нередко щипачи усыпляли бдительность жертвы таким способом: игриво закрывали сзади глаза ладонями со словами «угадай, кто это» или просто кидались на шею: «Привет, земляк, как поживаешь?» Обнимались-целовались, хлопали по плечу. Когда выяснялось, что это не Акимушка-Софронушка-Касьянушка, вежливо извинялись, мол, обознался, бывает. Наивный прохожий посмеивался над рассеянным чудаком, не догадываясь, что тот уже гладит у себя в кармане его бумажник.

Можно было отвлечь жертву и неожиданным вопросом. В 1910 году популярностью пользовался такой способ — подойти к фраеру и спросить: «Ты видел комету Галлея? Хочешь покажу?» О комете слышали все, о ней взахлеб писали ростовские газеты, но видеть ее мало кто мог. И пока сообщник щипача указывал фраеру на загадочные небеса, карманник спокойно делал свою работу.

От сообразительности затырщика (сообщник) зависело очень многое. Обычно ростовские щипачи предпочитали работать командой по 2–4 человека. Первым на поле боя выдвигался обмерщик. В его задачу входил ошмалаш: понять, кто из грачей при деньгах и где он их прячет. Главным в бригаде считался тырщик — собственно карманник, или, как их называли в Ростове, торговец, купец. Они шли не воровать, а торговать. Первый помощник, притырщик, прижимал жертву к тырщику. Тот, срубив шмеля, молниеносно передавал добычу затырщику, а тот уже запускал ее дальше — перетырщику. Уследить за третьими-четвертыми уркаганскими руками жертве было практически невозможно. В результате обворованный господин хватал за воротник честнейшего парня, который недоуменно выворачивал собственные карманы, демонстрируя публике свою непричастность. Но именно на затырщика ложилась обязанность отвлекать фраера невинной просьбой, возгласом, мольбой, провокацией скандала, просто случайным толчком локтя и т. п., дабы тот хоть на миг утратил бдительность. За это он получал треть будущего слама.

Действующий в одиночку щипач часто работал с помощью марафета или ширмы — держал в руках большой букет цветов, плащ, пиджак, пакет, из-под которого ему удобно было манипулировать с одеждой или сумочкой жертвы (отсюда их название ширмачи — работающие под ширмой).

Были умельцы, которые мастерили деревянную руку в перчатке или гипсе, маскировавшую действия настоящей. При этом вторая рука, настоящая, сжимала газету или размахивала ею, отвлекая внимание жертвы. Так действовал известный ростовский карманник-гастролер Мовше Израильский, чей стаж «карманной тяги» превышал 30 лет. Ловкач Мовше повторял известный трюк, который описывал еще в XIX веке в книге «О воровстве-краже по русскому праву» ученый-правовед, профессор Киевского университета Леонид Белогриц-Котляревский. Он писал об отечественных карманниках, демонстрировавших класс начинающим коллегам: «Они показывали ученикам своим тут же на площади, с какой ловкостью надо это сделать: вынимали у проходящих из карманов табакерку, нюхали табак и клали ее снова в карман проходящему, а тот шел, ничего не замечая». Мовше же вынимал у фраера портсигар, доставал оттуда папиросу, прикуривал и клал портсигар обратно.

В последний раз его задержали 19 февраля 1914 года, уже в преклонном возрасте, в театре Асмолова, где он присутствовал на лекции известного публициста и историка Венедикта Мякотина о декабристах, попутно помогая сообщникам освобождать карманы публики от лишнего груза. В силу возраста он работал в качестве затырщика — для щипача руки уже не те, да и глаза. Зато кошелек доктора Кернера с 240 рублями и двумя векселями на 900 рублей Мовше успел передать перетырщику. Подельников своих, понятное дело, он не сдал.

В 80-х годах XIX века ростовская полиция с ног сбилась, разыскивая шайку карманников, практически затерроризировавших обывателей. Дня не проходило, чтобы в полицию с бранью не шли обворованные с разрезанными карманами, дырявыми сумками, пустыми ридикюлями. Причем по почерку было понятно, что действует именно шайка, а не многочисленные ростовские одиночки. Пострадавшие были везде: на Старом базаре, в Городском саду, в театре Асмолова, на пароходной пристани, на железнодорожном вокзале, на кладбищах, на Садовой и Пушкинской улице, в магазинах и т. д. Общая сумма похищенных вещей и ценных бумаг исчислялась десятками тысяч рублей. Только в мае 1884 года в Ростове было совершено более 30 крупных карманных краж, не считая мелочи. У купца Копылова похитили ценностей и бумаг на 3 тысячи, у Ященко — деньгами 3 тысячи, у Наума Ульянова и Петра Вейрмана — золотые часы с цепочкой, у мещанина Бербера — денег на общую сумму 2,5 тысячи, у Павлова — бумажник с 560 рублями. При перенесении Аксайской иконы Божьей Матери Одигитрии 6 мая 1884 года шайка вовсю повеселилась, полиция подсчитала сумму украденного у благочестивых богомольцев: около 3,7 тысячи рублей. У крестьянина Максима Зайцева бумажник с 1 тысячей рублей вытащили уже у собора. Сам потерпевший полиции сказал, что он очень боялся карманников, в собор даже не входил, а стоял у него вместе с казаком Часловым и постоянно придерживал карман с бумажником. Но когда понесли икону, один из незнакомцев отделил его от казака. Когда же Зайцев поднял руку, чтобы перекреститься, а затем опустил, то в кармане ощутил предательскую пустоту.

29 января 1886 года по окончании Харьковской Крещенской ярмарки купец Степан Чалхунов выехал вечерним поездом в Нахичевань. На ярмарке он продал партию овчины на 30 тысяч рублей. Деньги почте не доверил, вез при себе в трех потайных карманах жилетки — один под спиной, два под боками (в левом 10 тысяч, в правом — 200 сторублевок). Сверху натянул пиджак и шубу для спокойствия. Опасаясь карманников, сел в вагоне ближе к свету, вместе с приятелями Николаем Лазаревым и Юрием Рубановым. Но, чего греха таить, все с ярмарки, приняли, конечно, по маленькой. И не раз. Потом к ним в купе подсели приличный молодой человек и мальчик 12–13 лет. Приятели с устатку прикорнули, купец тоже. Проснулся он уже под Славянском. Ощупал себя — правый карман разрезан, деньги исчезли. Мальчика с господином след простыл — вышли в Лозовой.

Полицмейстеры Федор Нордберг и Иван Зайцев волосы на головах рвали, чехвостя подчиненных на чем свет стоит. Но приставы не могли взять след, а платные стукачи просто разводили руками — не наших работа. Что наталкивало на мысль о залетной бригаде с хорошей дисциплиной и опытным мазом во главе. Подкреплялась догадка еще и тем, что ворованное шайка очень грамотно сбывала не через блатер-каинов Богатяновки, где залетных быстро сдали бы полиции, а через барыжный канал знаменитых ночлежек «Окаянки», «Полтавцевки» или «Гаврюшки». К тому же широкий ареал деятельности доказывал, что конкретное место и жертву шайка не намечала — она действовала и на железной дороге, и на пароходах, и в трамваях, и в театрах, и на базарах. А значит, своей территории она не имела. Следовательно, это могло быть делом рук исключительно залетных. Причем надолго осевших в Ростове.

Ну а поскольку ростовские «боги» территорию им не нарезали, можно было ожидать того, что свои босяки чужаков сдадут. Так и получилось. Залетных вычислили конкурирующие щипачи Дмитрий Попов (сын коллежского регистратора), мещанин Лазарь Эдельштейн и шишбала Меер Гофман, которые и дали наводку полиции.

Шайку накрыли в притоне некоей Аннушки. Главарями неуловимой банды оказались известный железнодорожный вор Зельман-Шендер Копелянский (мещанин города Борзна Черниговской губернии) с женой Лией и заслуженный карманник Фишель Дорман. Личности любопытные. Дорман был щипачем-гастролером и одно время работал с самой Сонькой Золотой Ручкой, предоставив ее людям собственный дом в Орле под притон. С Копелянским сошелся во время совместной работы в Москве, когда оба чистили карманы раззяв-москвичей на годовщине коронации Александра III в 1883 году. Тот с супругой погорел на подделке векселей, но сдали их свои. Дорман стал у Копелянского затырщиком. К делу привлекли еще двух железнодорожных воров — Гершу Фридберга и Семку Толстинова (он же Блюмерг, Богданов), который прогремел в Белокаменной после кражи 90 тысяч у надворного советника Федора Неронова, а также проворовавшегося на военной службе беглого солдата-кантониста Зоруха Рака и минского мещанина Янкеля Бамме. Народ подобрался под стать друг другу — прохиндеи еще те. Но в столицах уже засвеченные. Решили перебраться к теплому югу, где и торговые обороты изрядные, и с полицией гораздо легче столковаться.

Всего в Ростов в 1883 году прибыло около двух десятков карманников Копелянского и Дормана, которые решили особо не светиться и исключить контакты с местной босотой. Шайка базировалась в надежном притоне, а на охоту выходила сначала на Старый базар. Пользуясь своей многочисленностью, они менялись одеждой, сменяли друг друга, дважды подряд в одно место не заходили, дабы не примелькаться. Но когда попадались, Копелянский не скупился и тут же совал городовым барашка в бумажке (от 50 до 200 рублей) за освобождение. За 4 года не было случая, чтобы кто-то отказался. Как тут не вспомнить про грошовые оклады полиции в конце позапрошлого века и громкое дело вымогателей Николая Пушкарева и Василия Зайцева, приставов 2-го и 3-го участков Ростова.

Иными словами, если бы не внутреннее расследование, проведенное силами самой Богатяновки, так бы и осталась залетная шайка неуловимой для полиции.

Особенную активность ростовские щипачи проявляли в трамваях, где при толчее работать было достаточно легко. Это называлось щипать на халдыговине. Кондукторы специально следили за всеми пассажирами во время посадки на остановках Соборный, Николаевский и Таганрогский проспект — излюбленные места работы воров в окрестностях Старого базара.

В сложных случаях щипачи прибегали к помощи остро заточенных монет, колец, бритв, ланцетов, скальпелей, миниатюрных лезвий, вставленных в браслеты или перстни (это практиковали воры-хирурги, мойщики, писаки). Они точным движением надрезали карман снизу, чтобы портмоне выпало им сразу в руку. Именно по почерку писак их определяли в полиции, различая надрезы сумок углом, письмом (крест-накрест), сбоку или снизу (цыганский способ). Из приоткрытых сумок, ридикюлей, оттопыренных карманов добычу тащили рыболовными крючками, пинцетами, спицами, медицинскими зажимами. Цепочки перерезали миниатюрными кусачками.

Александр Гуров в своем условном рейтинге карманников наиболее высоко оценивал воров, которые специализировались на кражах с применением технических средств. На второе место он ставил ширмачей, на третье — рыболовов и крючочников, на четвертое — босяцкую мелочовку вроде сумочников и верхушечников, в роли которых в Ростове выступали базарные халамидники и портяночники.

С помощью таких приспособлений в 1918 году на Ростовском вокзале был украден кошелек у командира Дроздовской дивизии Добровольческой армии полковника Антона Туркула.

В послевоенные годы в городе появилась целая плеяда карманников — безногих инвалидов. Известно, что здоровому человеку несколько совестно смотреть в глаза убогому, и он поневоле, как бы виновато, отводит от него взгляд. Именно это мнимому или реальному инвалиду и надо — дергая за рукава и штанины жертвы, как бы прося подаяния, щипач дергает и за золотые часики-стукалы, которые тут же начинают стукать уже в его рукаве. Никому же в голову не придет потом обыскивать бедного инвалида. В послевоенном Ростове дома у одного такого безногого инвалида, случайно попавшегося на краже, милиционеры обнаружили ведро украденных золотых часов. Тогда в городе особой известностью пользовались щипачи Левка Жид, Вовка Сильва, Володя Кузнец, Гомошка, братья Василий и Александр Шумаки.

Ростовчанин Витольд Абанькин, известный диссидент, отсидевший в лагерях 12 лет, рассказывал: «Мне… вспоминается такой случай. Сидят уголовники в камере, играют в карты на столе. А карты запрещены. Менты увидели это в глазок. Раз! Врываются — карт нет. Обыск в камере делают — нет колоды. Выходят — и снова в глазок: зэки уже опять раскладывают. Надзиратели врываются мгновенно — карт нет. Догола раздели уголовников — нет карт. Выходят — те снова за свое. И тогда один из ментов взмолился: «Ребята, скажите, куда вы их прячете?» Те ему в ответ и говорят: «Достань карты из своего кармана». И тот достал. Они же карманники-профессионалы!»

При этом были у ростовских щипачей и свои принципы. Ростовчанин Валерий Александровский рассказывал, как еще в 50-х годах, будучи студентом строительного института, еле запрыгнул на подножку переполненного трамвая, одной рукой держась за поручень, другой прижимая тубус с чертежами. И тут же почувствовал, как чьи-то проворные пальцы шарят у него в заднем кармане брюк. Он повернулся и одними губами прошептал: «Студент». Пристроившийся сзади невзрачный на вид молодой человек, отвернувшись в сторону, мгновение подумал и тут же потерял к его карману интерес. Выйдя на своей остановке, студент обнаружил в только что пустом кармане измятую бумажную купюру. Гуманитарная помощь студенту от щипача.

В начале мая 1919 года в ростовском трамвае был украден бумажник у бывшего полицмейстера полковника Михаила Иванова. Того самого, который пытался навести полицию на след по делу об ограблении Первого Общества взаимного кредита. Богатяновка полковника уважала за профессионализм и по-своему ценила. 5 мая на имя помощника начальника уголовно-розыскного отделения Осипова принесли пакет. В нем лежал кошелек с 1,5 тысячи рублей, адресованных полковнику. Во вложенной бумажке была надпись: «Карманники».

Впрочем, уже через год щипачи в центре города ловко стырили часы у только прибывшего в Ростов нового главы Донугро Ивана Художникова. Вернуть ему часы никто уже не подумал. Времена изменились, а с ними и воры.

По городу бродит жиган молодой

Одной из самых распространенных категорий воров в Ростове были городушники, или шоттенфеллеры (вариант — шопенфиллер, шопемфиллер, шопошник, от английского «shop» — магазин) — крадущие в магазинах без взлома.

Согласно «Справочнику для чинов полиции» начальника Московской сыскной полиции Василия Лебедева, городушники — это «воры, совершающие кражи как ценных материй, меховых вещей, бронзы, даже игрушек и посуды, так и драгоценных камней, ювелирных изделий — с прилавка в магазинах, куда они являются под предлогом покупки или заказа вещей. Ходят в одиночку и целыми партиями, даже с малолетними детьми на руках для отвлечения подозрений или же в форменном платье разных ведомств».

В Ростове этот вид профессиональных преступлений складывался параллельно с формированием самой торговой системы, когда уличная-лоточная-коробейниковая-базарная схема реализации товара сменилась пристойными лавками и магазинами. Появление магазинов, особенно с иноземными товарами, сразу же привлекло к ним не только покупателей, но и босяцкую публику. Маржа крадунов из магазинов была не в пример выше дохода от похищения тряпья на базаре. Здесь при правильной тактике и умном подходе к воровству можно было сорвать изрядный куш.

Ростовские шоттенфеллеры тоже подразделялись в зависимости от специализации. Были собственно магазинники, занимающиеся кражами в мануфактурных, галантерейных, скобяных и др. лавках. Отдельной колонной шли «шоттенфеллеры наховирку», работающие исключительно по ювелирным магазинам (наховиркой на юге России называли драгоценные камни и жемчуг). Одна из самых ярких представительниц этой категории — незабвенная Сонька Золотая Ручка, часто посещавшая Ростов и умевшая ловко прятать бриллианты под специально отращенные холеные ногти.

Классические шоттенфеллеры, как и щипачи, использовали схожую тактику ширмы. В качестве ширмы выступали уже не предметы, как у карманников, а сами люди. Одному шопать практически невозможно, нужен был даже не один, а сразу несколько помощников, которые одновременно должны отвлекать внимание приказчиков. Группа «покупателей» одновременно заваливает продавцов кучей вопросов, требует показать товар, спорит, примеряет, скандалит, торгуется, просит принести что-то другое, потом еще, пока основной городушник прячет похищенное в своих бездонных, специально нашитых под одеждой карманах.

Эту тактику до сих пор успешно применяют нацменьшинства, цыгане, «иноземцы», женщины-воровки и пр.

Как раз среди шоттенфеллеров в Ростове были отмечены и редкие для города национальные шайки. К примеру, в 1891 году сплоченный отряд из семерых персидскоподданных, действовавших под видом купцов из Тебриза: Сулейман Абдул-Гуссейн-оглы, Вязи-Али-оглы, Хазиз-Ходжи-Кассим-оглы, Аббас-Ходжи-Гуссейн-оглы, Ага-Бала-Дадаш-оглы, Али-Куси-Багир-оглы и Карапет Каспаров. «Огличане» поселились в гостинице «Виктория» на Большой Садовой, выдавая себя за приезжих негоциантов. Толпой ходили по магазинам, щебетали на неведомом фарси и хватали весь товар подряд. Приказчики с ног сбивались, стараясь угодить иноземцам, предводительствовал которыми благообразный Багир. Он усаживался в заботливо подаваемое приказчиками кресло, указывая на товар унизанными яхонтовыми кольцами пальцами, блистая золотыми часами с цепочкой и булавкой с бриллиантом. Он единственный был в костюме, его спутники — в расшитых халатах. Вспотевшим от усердия приказчикам было невдомек, что на халатах нашиты изнутри огромные карманы, куда ловко сбрасывались похищенные в магазине товары. На прощание довольный Багир угощал лопухов-приказчиков папиросами из серебряного портсигара, оставляя их в блаженном неведении.

Однако вскоре кража выявилась в магазине «Торговля Хохладжева», мануфактурном магазине Севрюгова на Садовой (исчез отрез материи на 100 рублей), у Дмитрия Переселенкова. А затем традиционно в полицию поступил сигнал с Богатяновки о появлении в Ростове чужих городушников. В полиции сопоставили негодующие жалобы торговцев и информацию от своих стукачей с визитами персов.

Помощник пристава 4-го участка Михаил Араканцев поручил следить за этой публикой сообразительному городовому Федору Англиченкову. Тому самому, который через год за служебное рвение станет помощником пристава, а потом будет отстранен от должности и выступит главным свидетелем на громком процессе над приставами Пушкаревым и Зайцевым. В пару к нему направили старшего околоточного надзирателя 3-го участка Никиту Губина. 17 декабря они взяли с поличным Сулеймана Абдул-Гуссейн-оглы с украденным отрезом ткани в 56 аршин. Той же ночью вывинтили прямо из публичного дома еще четверых: Вязи-Али-оглы, Хазиза-Ходжи-Кассим-оглы, Аббаса-Ходжи-Гуссейн-оглы и Карапета Каспарова, которые раздаривали веселым девицам краденые шелковые платки. Те попытались тут же в борделе спрятать свои чудесные халаты с нашитыми карманами.

Никак не могли отыскать только самого Багира и Дадаша. Из Богатяновки полицию сориентировали: пошукайте, ребята, в притоне Федоры Якобсон. Там их и накрыли. А в качестве бонуса стражам порядка сдали и двух персидских карманников — Абдулу Нур-Али и Ахмеда-Ага Мамет-Казил-оглы. Чужие здесь не ходят!

Еще одна специализация магазинных воров — швецы-рукодельники, кравшие платья, одежду, меха. Известными ворами-шубниками были Перец Штейн (Жид Сумасшедший), Сашка Силеоненко и Минас Мясников (Саркемышев). Первый воровал в меховых магазинах, пряча добычу в потайных карманах пальто, но не брезговал «стырить пальтуган» и из передней богатой квартиры. К примеру, в июле 1903 года именно он стащил из передней известного ростовского присяжного поверенного Григория Чалхушьяна шинель с бобровым воротником, дамскую меховую накидку и другие вещи на сумму 300 рублей. Интересно, что сам Чалхушьян часто защищал мазуриков на суде.

Силеоненко больше интересовала мануфактура, Мясникова — металлы, медь и т. п. Всех троих полиция случайно арестовала в декабре 1904 года в притоне Николая Куцина (Почтовая, 54). Выяснилось, что именно здесь у них был склад ворованного, где хранились боа, атлас, сукно, кружева, медь и пр. Через блатырь-каина Куцина слам и сбывался.

Было у швецов и свое чувство собственного достоинства, которое они оберегали.

Во время съезда мировых судей в декабре 1916 года у частного поверенного Суходольского была украдена шуба. Он объявил газетчикам, что она обошлась ему в 600 рублей. Через день г-ну Суходольскому принесли письмо, в котором говорилось: «Милостивый государь, к чему вы врете, что ваша шуба стоит 600 рублей. Купить ее можно за 300 рублей, а я дай Бог, чтобы взял 170–180 рублей. На практике знаю, что потерпевшие любят преувеличивать цену пропажи. Вы не исключение, а между тем хорошо ли так поступать члену вашей корпорации».

К городушникам относили также вздержчиков или ломщиков. Это нечто среднее между ворами и мошенниками, они занимались вздержкой — обманом при пересчете купюр у кассы, вздергивая пачки и ловко зажимая часть денег между пальцев. Одним из них был ростовский шоттенфеллер Иван Чурюкин (1870 года рождения), ломающий «куклы» на кассах, а при случае и умевший стянуть деньги из самой кассы.

Вздержчиком международного масштаба был известный вор рижанин Озолин (по крайней мере, именно на это имя у него имелся паспорт, хотя, скорее всего, и фальшивый), «гастролировавший» в Ростове весной 1916 года. В свое время он с подельниками колесил по Старому и Новому Свету, практикуясь в разных, так сказать, жанрах. В Париже Озолин входил в шайку апашей, терроризировавших предместья французской столицы. В Германии и Австро-Венгрии специализировался на мошенничестве. В США — набивал руку на вздержке, тренируя пальцы на ломке кредитных билетов.

Возможно, останься он обычным вздержчиком, его «гастроли» успешно продолжились бы. Но Озолину не терпелось расширить кругозор, и в Ростове рижанина понесло в домушники. С несколькими подельниками он попытался подломить квартиру присяжного поверенного Аполлона Домбровского на Пушкинской. Однако новое амплуа сыграло с шоттенфеллером злую шутку. Мало того что, не имея нужной квалификации, городушники жутко наследили в доме, так еще и разбудили хозяина, который не испугался и начал палить из револьвера по громилам.

Рижские недотепы струхнули, бросили на месте преступления фуражку, часть похищенных вещей, ботинки и пальто, по которым полиция их быстро вычислила. К тому же один из налетчиков был ранен.

На допросе в полиции пришедший в себя Озолин философски заметил: «Воровство — это спорт. Воры и полиция — состязующиеся спортсмены. Удастся вам разоблачить меня — вы победили, не удастся — победителем остаюсь я». В Ростове же чужаки, даже международного уровня, редко оставались победителями.

Поездная бригада

Географическое положение портового Ростова способствовало развитию сети железных дорог в регионе, что в свою очередь вызвало резкий всплеск активности среди промышленников, торгующих с заграницей. Отдельная ветка дороги была проложена вдоль правого берега Дона и проходила через весь многокилометровый порт от Нахичевани до устья Темерника. Доставлять грузы по железке было удобнее и дешевле как для портовиков, так и для грузоотправителей.

Разумеется, богатая железная дорога всегла привлекала внимание местной босоты. А то, что она на значительном протяжении пролегала по территории Нахичевани и Ростова, и вовсе делало чугунку объектом самого пристального внимания отдельной группы уголовного мира — поездушников, которые, в свою очередь, делились на подгруппы: банщики (от немецкого bahn — станция), майданники и краснушники.

Первые занимались кражами на вокзалах, вторые — в поездах, третьи грабили грузовые вагоны и экипажи у вокзалов.

Наиболее опасными и массовыми акциями отмечались последние, именуемые краснушниками из-за кирпично-красного цвета товарных вагонов. Их ареал деятельности охватывал прежде всего территорию «Горячего края» и плавни между Ростовом и станицей Батайская.

Стоит подчеркнуть, что краснушники никогда бы не смогли работать по наитию, без помощи самих работников железной дороги. Необходимо было знать время следования поезда, его приблизительную скорость, что за товар в вагонах, в каких именно, где лежит, как к нему лучше подобраться и т. п. Для этого непременно нужно захороводить обходчиков, будочников, кладовщиков, диспетчеров, машинистов, стражников и т. д. Они, конечно, и сами приворовывали, но дорожное начальство все же старалось вести строгий отбор персонала, да и надзор за ним был тщательный. Стать же кротом для краснушников с гарантированной долей добычи было весьма заманчиво да и безопаснее. Тем более что стоимость перевозимых грузов впечатляла.

В 1892 году у одного из самых известных краснушников Нахичевани по кличке Самолет (любопытно, что оставалось еще почти 10 лет до того момента, когда братья Уилбур и Орвелл Райт подняли в небо первый в мире аэроплан) был целый штат своих людей среди железнодорожных агентов. Специально для его шайки они мелом наносили на вагоне метки, чтобы налетчики видели, где спрятан наиболее ценный груз.

Известный в Ростове поездушник Тарас Ермаков действовал в связке с железнодорожными агентами из Владикавказа. Ему сообщали установочные данные отправленного товара и место, где кондукторы на ходу сбросят его с поезда. Товар затем складировался на Старом базаре в гостинице «Турецкое подворье».

Краснушники появились на железной дороге фактически одновременно со строительством самих магистралей на Юге России во второй половине XIX века. Небольшие скорости паровозов, особенно вблизи населенных пунктов, делали нападения на товарные составы прибыльным и достаточно безопасным делом. Достаточно лишь ловкому взрослому человеку вскарабкаться на медленно движущийся вагон, закрепить железный штурмовой крюк-кошку за замок наружной двери и бросить веревку подельникам, ожидавшим на телегах в условленном месте на насыпи. А далее хватит усилий одной-двух лошадей, чтобы сорвать замок и открыть двери. Остальное — дело техники. Ловкач пробирается в вагон, на ходу сбрасывает на насыпь тюки-мотки-мешки-баулы, в зависимости от информации, полученной от крота. Подельники на телегах собирают добычу внизу. Затем краснушник спрыгивает на ходу и бывает таков. Вся операция занимает не более четверти часа.

Участок Юго-Восточной железной дороги от Кизитириновской балки до Ростовского порта пролегал мимо изрезанных оврагами и пещерами околиц «Горячего края». И прятаться легко, и бежать недалеко. Добычу уже знакомые блатер-каины или нужные торговцы реализуют на Нахичеванском рынке. Пока железнодорожные жандармы обнаружат кражу, хозяева оценят ущерб, товар уже давно будет продан — и концы в воду.

К примеру, в 1896 году шайка 20-летнего Гришки Нестерова и 18-летнего Кости Романова тырила на дороге в основном сахарные головы, диванные чехлы, оконные шторы, даже цепи, прикрепленные к вагонам массивными болтами. На их счету и уворованные рельсы, которыми на нахичеванском рынке торговали специально подобранные ханыги.

В случае особо прочных замков на дверях кошку цепляли к вагонному оконцу, а Гришка, забравшись на крышу вагона, на ходу крючьями доставал и сбрасывал на насыпь то, до чего мог дотянуться.

На рубеже веков руководство Владикавказской и Юго-Восточной дорог всерьез взялось за обеспечение безопасности грузов. В багажные и особенно почтовые вагоны нанималась вооруженная охрана, на станциях усиленную службу несла жандармерия.

Это помогло лишь отчасти. Шайка краснушника Николая Воронова в полном составе нападала на поезда у Нового Поселения. Мощный отряд в 30 налетчиков с телегами набрасывался с разных сторон. Боевая часть отряда обстреливала камнями охрану, остальные взламывали вагоны и уносили добычу.

На станции Гниловская орудовала шайка во главе с Соломоном Кацманом (по кличке Жид), Колькой Павловым (Колька Родинка), Петькой Онищенко (Петька Красавчик).

Станичный атаман Гниловской даже вынужден был учредить полицейские посты на берегу Дона, у складов купца Ивана Кошкина, между цинковальным заводом и пивзаводом «Донская Бавария».

На станции Ростов-Пристань орудовала шайка нахичеванцев братьев Христофора, Акопа и Мелкона Скляренко. Тесно связанные с серыми, они были вооружены револьверами и могли представлять серьезную угрозу для охраны.

Впрочем, и краснушники во избежание ненужных жертв стали действовать более аккуратно. Уже не рвали кошками замки, сохраняя пломбу целой, а разбирали по доскам либо крышу вагона, либо двери и через пролом выбрасывали наружу краденое.

В ноябре 1908 года на станцию Ростов прибыл вагон с мануфактурой, направлявшийся во Владикавказ. Однако уже на следующей станции Батайск вагон вызвал подозрение у жандармов своим видом. Проверили пломбы — целые. Открыли двери — шаром покати. От Ростова до Батайска не более 10 верст, за это время воры сумели разобрать доски, выбросить весь товар на общую сумму 30 тысяч рублей и кое-как заделать пробоину. На ходу.

Михаил Демин вспоминал: «Краснушники имеют дело с миллионными ценностями. Но добывать их не так-то легко! Вскрывать пломбированные, надежно охраняемые грузовые вагоны приходится, как правило, на полном ходу.

Зацепившись за вагонную крышу стальными крючками-кошками, поездные эти виртуозы (они всегда работают в паре, как альпинисты, страхуя друг друга) осторожно спускаются по канату к дверям, открывают их и, проникнув внутрь, сбрасывают похищенный груз под откос.

А затем и сами спрыгивают туда же — в ночь, в хлесткий ветер, в туманную, воющую мглу.

И вот этот момент — момент прыжка — самый рискованный в их работе, самый ответственный и страшный».

Ростовский историк Степан Швецов писал: «На Юго-Восточной дороге у Ростова украли из вагона быка. Вообще-то там бывало всякое: сбрасывали на ходу поезда ящики с табаком и сахаром, связки кож. Но тут все-таки бык — живой, могучий, злой. И — никаких следов. Слышавшие о происшествии острили:

— Не захотел бык в Москву ехать, вот и сиганул из вагона на полном ходу…»

Как это получилось у краснушников с быком, никто так и не смог объяснить.

В пассажирских поездах работали майданники. Среди них выделяли несколько подгрупп. Мелочовкой промышляли часовщики, сбывающие пассажирам ворованный или негодный товар.

Степан Швецов рассказывал: «На ближайших к Ростову перегонах железной дороги гастролировали в поездах часовщики — специалисты по сбыту никуда не годных медных часов. Крышки часов на этот случай бывали вызолочены.

Часовщики тоже действовали компаниями. Вместе с продающим ехали два-три набойщика. Их обязанностью было отыскать пассажира попроще и с деньгами, а затем — набить цену.

— А они… того… не поддельные? — вопрошал покупатель, с сомнением разглядывая аляповатую позолоту.

— Из настоящего американского золота, — негромко журчал часовщик. — Век бы не продал, да без денег остался — обокрали…

— А что, продаете? — вмешивался проходивший мимо набойщик. — Почем?

— Продаю. Прошу двадцать, а он, — кивал часовщик в сторону покупателя, — только шесть дает. Смех!..

— А я двенадцать дам, — поднимал цену набойщик.

— Но-но! — отталкивал его покупатель. — Две со-собаки дерутся, третья не лезь…

Подходили другие два набойщика, прикладывали часы к уху, пробовали крышку на зуб. Сообщали друг другу:

— Настоящее американское! И идут здорово!

Покупатель слушал и входил в раж: перекупят, сукины дети!

— Ну, вот что — двенадцать с полтиной — крайняя цена…

Часовщик огорченно махал рукой:

— Ладно, владей! Эх, часы мои, часики!..

Через неделю с часов слезала позолота, начинались поломки. Дешевка становилась тем, чем она и была на самом деле».

Вместе с часовщиками действовали глухонемые, щипачи, продавцы липового золота и т. п.

Наиболее опасными считались мойщики — ворующие у сонных пассажиров. Василий Трахтенберг так их характеризовал: «Воры, занимающиеся кражами исключительно на станциях ж. д. и в поездах во время хода последних. Они не покупают, не торгуют у своей жертвы вещь, как другие воры, а «моют» ее (жертву). Разряд этих преступников крайне опасен: они не останавливаются даже перед убийством пассажира, находящегося в отдельном купе вагона, и, совершив «стирку», не дожидаясь станции, спрыгивают прямо с поезда на полотно ж. д. и скрываются. Ввиду особого характера таких краж за них возлагается судом гораздо более тяжкое наказание, чем за другие виды краж».

В Ростове были известны мойщики Ванька Головашев, бежавший из симбирской тюрьмы благодаря ловкой подмене себя на «дядю сарая» (доверчивый арестант, выкрикивающий себя под чужим именем), Мишка Бобровский (внешне двойник Феликса Дзержинского), Соломон Израилов.

«Помыть сазана» можно было в вагоне не менее чем 2-го класса (купе), в 3-м классе и народ победнее, и свидетелей поболе. Мойщики долго пасли свою жертву, тщательно выбирая и оценивая ее еще на вокзале. Выбрав, подсаживались в вагон.

В купе предлагалась простая схема: знакомство — выпивка — снотворное. Сначала просто спаивали сазана. Но это было чревато, ибо не факт, что тот опьянеет быстро и раньше, чем сам мойщик. Потом начали применять дурман в красноватом растворе, подмешанный к пиву. Тоже чревато — можно было не рассчитать дозировку и отправить клиента к праотцам. В итоге вычислили оптимальный вариант: водка плюс дурь — незаметно добавляли из склянок бесцветную дурманящую жидкость в водку. Это у ростовских майданников называлось «ловить на собачку». В более поздние времена таких воров называли клофелинщиками.

Иногда «на собачку ловили» по-крупному, пользуясь служебным положением.

24 июля 1916 года из Харькова в Ростов в полночь вышел почтовый поезд № 13. Почтовые чиновники везли в нем объемистую сумку со 150 тысячами наличными, принадлежащими московской конторе Госбанка. Баул был неподъемный, весом полтора пуда. Деньги пересылались из Смоленска в Тифлис.

Сопровождали баул разъездной почтовый чиновник Зорич, два его помощника, Куприенко и Коровков, стражник Христенко и почтальон Хвостов.

В дальней и тоскливой дороге Куприенко предложил скучающим коллегам испить припасенного кофейку, заранее заряженного хорошей порцией люминала. Когда те очнулись, в почтовом вагоне не было ни Куприенко, ни баула, ни ключей от кладовой вагона. Тот спрыгнул на ходу, встретился с поджидавшей его в Харькове сожительницей, опереточной певичкой ростовского кафешантана Черновой, укатил вместе с ней в Одессу.

Расследовал дело лично начальник Петербургской полиции Владимир Филиппов, но результата это не принесло.

Обычные майданники особо харчами не перебирали — воровали все, что плохо лежит: личные вещи, зонтики, чемоданы, белье, обувь.

Шайка во главе с ростовским мещанином Стефаном Фридманом, обер-офицерским сыном Львом Солобикиным и барышником Ильей Айзеншмидтом, который торговал старым платьем на Новом базаре, 25 апреля 1892 года только за один рейс на поезде Владикавказ — Ростов украла паспорт у британскоподданного Асорема Тернбулла в вагоне 1-го класса, у ростовского купца Григория Платиса — чемодан с золотыми вещами в вагоне 2-го класса, чувал с бельем у вдовы статского советника Евгении Костылько.

Ростовские вокзальные банщики мало чем отличались от обычных трамвайных карманников или базарных халамидников. Их добыча состояла главным образом из краденых портмоне (Сашка Донской, он же Дмитрий Романенко, ухитрился стырить более 60 бумажников, пока не попался) или из чемоданов-углов, «антипок» и корзин-скрипух.

Для того чтобы «рвать углы» (воровать чемоданы), была разработана целая техника так называемого дуплета. Банщик приходил на вокзал с объемистым чемоданом с фальшивым брезентовым днищем. Заприметив «грача» с подходящим чемоданом, он давал сигнал подельнику, в задачу которого входило так отвлечь жертву, чтобы она хотя бы на секунду поставила на пол поклажу и отвернулась. Тогда банщик мгновенно накрывал своим пустотелым чемоданом чемодан жертвы и, подцепив ручку, спокойно удалялся. Жертва, обнаружив пропажу, искала глазами собственные вещи, но видела только пассажира, разгуливающего в толпе с огромным баулом.

Именно таким образом зимой 1903 года на ростовском вокзале был украден чемодан у самого командира Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенанта Виктора Валя. Банщика из Батайска 30-летнего Павла Рубана (Пашка Худогий) искали и полиция, и жандармерия, и железнодорожные жандармы. Нашли достаточно быстро, но его высокопревосходительство был очень обескуражен. Ибо не думал, что ростовские воры посмеют стащить чемодан у главного жандарма страны. Напрасно.

«Подломить магазуху»

Своя градация имелась и у ростовских взломщиков. Специфика ограблений жилых и нежилых помещений сильно разнилась, оттого и громилы делились в зависимости от компетенции на домушников и магазинников (не путать с шоттенфеллерами, которые воровали средь бела дня, фактически на глазах у персонала; магазинники же, как правило, подламывали магазуху ночью или в праздничные дни).

Как раз взломщики в Ростове отличались большой оригинальностью и выдумкой в том, что касалось формы и методов воровства, и отличались своеобразным чувством юмора.

К примеру, 27 ноября 1893 года шайка взломщиков (Фаддей Младенцев, Алексей Куркин, Ефим Гесман) выдавила окно мануфактурного магазина Гейнцеля (в доме Мартына Мерошниченко на Большой Садовой), взяла, что могла, но не сумела взломать сейф. Сказалась специализация — не взяли с собой обычного шниффера и даже не имели при себе нормальных выдр — отмычек. Свою обиду они выместили в оставленной записке, где посетовали хозяину магазина на нечуткость. А с нею вместе оставили поношенный суконный пиджак и парусиновые брюки.

В феврале 1916 года был дочиста обобран мануфактурный магазин «Товарищества Волжской меры» Петра Миндовского и Ивана Бакакина (на углу Таганрогского и Дмитриевской). Воры, снимавшие в том же здании нумер в меблированных комнатах Сусанны Ломакиной на фамилию А. Д. Жихомок, вырезали деревянные перекрытия пола, по веревке спустились в магазин и спокойно обчистили его в выходной день. Забрали ценные бумаги, взломали кассу (в ней оказалось всего 200 рублей), стащили мануфактуры на 5 тысяч.

Во взломанном магазине оставили записку: «Векселя проверены главным бухгалтером. Оставляю вам получать от кредиторов. Побольше оставляйте денег в кассе. На следующий раз, если в кассе будет мало денег наличными, все векселя будут порваны. Желаю всего хорошего. Дай Бог вам получше торговать. Спасибо за эти деньги. 14.2.1916».

При этом магазинники имели наглость оставить свой счет, в котором сообщали, что израсходовали на воровской инструмент для взлома 341 рубль. Намекая, что деньги в сейфе так и не покрыли их затраты.

Ростовские воры, как уже было отмечено, любили оригинальный эпистолярный жанр и охотно вступали в одностороннюю переписку со своими жертвами, а то и с полицией. Это и было одно из проявлений типичных воровских понтов — демонстрация собственной лихости и неуязвимости.

Способов несанкционированного проникновения в магазин было несколько: высверливание стены соседнего помещения (единичные случаи), посредством подкопа через пол (нечасто), пролом крыши через потолок (чаще), через окно и через взломанную дверь (чаще всего).

Первый из них был сопряжен со слишком большим шумом, что всегда выглядело подозрительно в нерабочие часы магазина. Поэтому к нему прибегали крайне редко, и то только в тех случаях, когда были уверены в отсутствии соседей или городовых поблизости.

К примеру, взломщики-гастролеры 38-летний Ованес Ошаянц и 29-летний Ованес Петросянц за несколько месяцев до ограбления магазина торгового дома «Леон Унанов и К°» (угол Таганрогского переулка и Рождественской улицы) специально приезжали из Харькова, чтобы изучить местоположение точки и все окрестности. Они дождались Страстной субботы 16 апреля 1894 года, спрятались на ночь на соседней фабрике папиросных гильз и курительной бумаги (в виде книжек) купца Якова Каялова, а когда все рабочие ушли, начали сверлить стену магазина. Лишь случай помешал им осуществить задуманное и взломать кассу. Перед проломом полиция обнаружила большой набор инструментов на расстеленном пальто: ключи, фомки, вертуны-коловороты, сверла, стамески, напильники (в количестве 20 штук) из самой лучшей стали. Выяснилось, что годом ранее (15 августа 1893 года) они таким же образом ограбили магазин «Иван Тарасов и сын».

7 ноября 1896 года 17-летний магазинник Серега Зарабов в одиночку подломил ювелирный магазин Абрама Фрумсона и Моисея Сорокина на Московской, похитив ценностей на 700 рублей.

Вор влез туда через погреб из соседнего мебельного магазина Александра Полякова, проникнув в него заблаговременно и спрятавшись за ящиками. Весь день он потихоньку откалывал куски стены (мальчик-прислуга из магазина Фрумсона слышал какой-то стук из погреба, но не придал этому значения), а ночью спокойно расширил лаз. Из осторожности Серега не решился сбывать рыжье (золото) через ростовских блатер-каинов — слишком уж заметный товар. Подался в Новочеркасск, подальше от местной полиции. Однако там сидели такие же донские урки, как и в Ростове. Тутошний варнак Серго Сумбатьянц донес полиции, что в городе появился какой-то ростовский босяк, который пытается «сбагрить рыжий бимбер». С этими часиками в руках Серегу и взяли новочеркасские стражи порядка.

Подвально-крышный способы в Ростове назывались кабер нижний и кабер верхний. Нижний, в силу его трудоемкости и необходимости сложных вычислений, могли использовать только специалисты высокого уровня и с хорошей материально-технической подготовкой (чего стоил подкоп Антохи Лапшина и варшавских воров) либо лица, хорошо осведомленные о расположении помещений.

Иногда методы медвежатников и магазинников были очень похожи. К примеру, 16 августа 1898 года произошло крупное ограбление магазина золотых церковных изделий Михаила Феоктистова на Московской, в доме Андрея Ященко. Было похищено золота и бриллиантов на сумму 30 тысяч рублей. Вор, персидскоподданный Матус Мирзоев, за три недели до этого снял под магазином подвал, в котором начал торговать фруктами. Для отвода глаз специально ходил к коллегам-фруктовщикам, интересовался конъюнктурой, ценами. Ночью 16-го, просверлив в потолке отверстие 13 на 6 вершков (примерно 58 на 27 см), американскими пилами пропилил деревянный пол магазина Феоктистова. Пролез в лаз, отмычками-выдрами взломал около 20 ящиков с драгоценностями, которые на сейфы никак не тянули. Видимо, почитая Всевышнего, брал только золотые и серебряные изделия, церковное имущество не трогал.

Все добытое рыжье сложил в один тяжеленный мешок. Еле доволок его до съемной квартиры и начал собираться в бега. Сердобольная прислуга предложила помочь поднести мешок до извозчика. Матус ответил, позвякивая тридцатитысячной добычей: «Я бедный человек, должен беречь каждую копейку, извозчик мне не по карману».

24 июля 1900 года произошла крупная кража в магазине мануфактурных товаров Дмитрия Переселенкова, в Городском доме (ныне мэрия Ростова). Воры воспользовались воскресным днем, из подвала пробили тонкую стенку в один кирпич в теплопроводном желобе и пробрались на склад. Взломали конторку, похитили товара на 3,5 тысячи рублей.

Вряд ли это стало бы возможным, если бы магазинники заблаговременно не захороводили местных сторожей, которые и указали им на эту стенку.

И все же кабер верхний был гораздо популярнее. Во-первых, при проникновении с крыши могли работать сразу несколько воров, тогда как при нижнем кабере в узком лазе не развернуться даже двоим, махать лопатами и кирками можно было только по очереди. Соответственно, и проход через крышу делается гораздо быстрее. Во-вторых, больше обзора для наблюдения и маневра для отступления с добычей. Узлы с награбленным в случае опасности можно было сбросить вниз подельникам на пролетках, а самим уходить уже налегке. В-третьих, при неважном городском освещении ночью на крыше с земли практически ничего не видно. Ни сторожа, ни городовые, ни дворники просто не в состоянии что-то рассмотреть.

Так, 6 марта 1901 года Петька Лемакин, Сашка Степанский и Сашка Тутунин «выставили» мануфактурный магазин братьев Черновых на углу Большой Садовой и Почтового. Воры с вечера спрятались во дворе. Как стемнело, забрались на крышу двухэтажного здания, взломали решетку слухового окна, влезли внутрь и набросали в мешки пуховых платков на 600–700 рублей. Заметим, это центральная улица города, магазин постоянно охранялся двумя сторожами: одним с улицы, вторым — со двора.

Та же шайка уже в декабре 1903 года вновь ограбила невезучих братьев Черновых, но уже их оптово-мануфактурный магазин на углу Темерницкой-Таганрогского. На этот раз, воспользовавшись рождественскими праздниками, громилы влезли на чердак, оторвали решетку, коловоротом просверлили каменную кладку. Два дня, никем не замеченные, жили на чердаке, сверля лаз. После образования пролома ужами вползли внутрь. Брали только самые ценные шелковые, бархатные, суконные ткани (всего на 7 тысяч). Лом, коловорот и пилу потом бросили на чердаке.

В местной газете «Приазовский край» за февраль 1897 года писали: «Ночью произошла кража в обувном и шапочном магазине Антипова на Большой Садовой. Воры незаметно для сторожа пробрались на крышу и, просверлив отверстия, ножницами вырезали лист железа. С чердака при помощи коловорота сделали отверстия в потолке. Чтобы не осыпалась на пол штукатурка, приспособили дождевой зонт, который был просунут и развернут так, чтобы штукатурка падала на него. Похитили шапок на тысячу рублей. Ни уличный сторож, ни сторож внутри двора ничего не слыхали. Воры спускались в магазин по веревочной лестнице…»

В местах, где малолюдно, ростовские магазинники при «верхнем кабере» не заморачивались и вовсю использовали кувалду, которой проламывали крышу.

Наиболее частые кражи со взломом происходили посредством выдавливания окна или входной двери. Для окна существовала специальная техника, которая называлась «брать на пластырь» или «мерять стекло». Резать его алмазным резаком быстрее, но опаснее — резак сильно скрежещет и привлекает внимание.

В этих случаях стекла смеряли — накладывали на них сахарную бумагу с тестом (как вариант — с медом, патокой, вареньем и т. п.). Бумага прилипала к стеклу, и тогда его можно было выдавливать практически беззвучно — осколки не сыпались и не звенели.

Именно таким способом в ночь на 7 февраля 1904 года был ограблен магазин мануфактурных и галантерейных товаров купца 1-й гильдии барона Тусузова, отца того самого организатора Общества бывших уголовных, помощника присяжного поверенного и будущего известного артиста Георгия Тусузова, на 1-й Соборной улице.

Подломить дверь для опытного громилы было проще простого. Для этого он всегда имел при себе лом-камышевку, или абакумыча, до полутора аршин в длину и весом в пуд. Носил его в шароварах, привязывая к ноге как шину и изображая калеку. Камышевку загоняли в щель между створкой двери и дверным коробом, отгибая замок сбоку так, чтобы ригели вышли из отверстий на коробе. Можно было действовать снизу ломом как рычагом, вынимая дверь из петель. В обоих случаях необходима недюжинная физическая сила, поэтому настоящие магазинники и домушники, не в пример субтильным щипачам, всегда были здоровенными малыми.

Для сбивания замка пользовались либо топором, вырубая петлю, либо небольшим ломиком-фомкой для свертывания сережки — висячего замка. Для этого даже незначительная сила должна быть направлена на крепление дужки к корпусу.

Хороший магазинник, при наличии даже небольшого запаса времени, не будет колотить топором и поднимать на ноги весь квартал. Для взламывания замка ему понадобятся надежные отмычки и плоская отвертка. Они одновременно помещаются в скважину и с небольшим усилием вращаются в сторону поворота ключа. Отвертка или долото остается в статичном положении, а отмычка вращается и срезает штифты, открывая замок.

В особо сложных замках приходилось прибегать к помощи вертуна-коловорота, который высверливал отверстие в замке, срезая штифты. После чего замок открывался простым поворотом отвертки.

Однако особым шиком в Ростове считались необычные кражи, о которых впоследствии судачила вся Богатяновка. С вызовом, для понта.

Ростовский краевед Степан Швецов писал: «Были и кражи озорные, в пику полиции. Однажды утром служащие склада земледельческих орудий французской фирмы Гулье и Бланшард обнаружили, что ночью воры сняли все железные вывески. Отвинтили болты, спустили тяжеленные листы вниз, унесли их куда-то, и никто не видел, хотя склад находился в центре, на Большой Садовой, буквально у дверей его располагался полицейский пост, с вечера и до утра дежурили ночные стражники…»

27 декабря 1900 года в рождественские праздники средь бела дня обокрали оружейный магазин «Спорт» Александра Эдлерберга, расположенный в новом Городском доме. Взломщики рассчитывали на то, что прохожие в выходной день даже не задумаются, зачем из оружейного магазина выносят ящики со 150 револьверами. Никому и в голову не пришло, что столь наглая кража совершается этажом ниже городской управы.

18 февраля 1904 года чисто «голливудским» способом был ограблен галантерейный магазин Ивана Баранова на Старом базаре. В магазин заглянул щеголеватый господин, купил товару на 40 рублей и как бы невзначай обмолвился, что, мол, он приезжий купец. Прибыл в Ростов за покупками, набрал три больших ящика, но не знает, где их оставить до завтра, чтобы наутро отвезти на вокзал. Хозяин простодушно предложил оставить ящики в своем магазине. Купец засмущался и долго отнекивался, но потом все же согласился.

Рано утром сразу после открытия галантереи купец примчался и забрал ящики, долго тряся напоследок руку доброму хозяину.

Однако вскоре обнаружилось, что из магазина украдено товара более чем на тысячу рублей. Хозяин сразу заподозрил неладное, впомнив про стеснительного купца, и обратился в полицию. Та быстро нашла драгиля, который за 30 копеек отвез ящики в гостиницу Ованеса Агаханова. Причем самый большой из ящиков на этаж тащили втроем: драгиль, наниматель и коридорный. Потом коридорный божился, что из номера вышли уже двое хорошо одетых господ. Отыскали и ящик — он запирался изнутри и был обшит мягкой рогожей. Вор все это время находился внутри него и ночью спокойно обчистил магазин.

В октябре 1903 года ростовские воры узнали, что в обувном магазине Петра Ильина на Московской, 104, установлена новейшая электрическая сигнализация из сети проводов, протянутых по всему магазину и спрятанных под огромным ковром. Если наступишь на ковер, сразу же звенит тревожный сигнал.

На Богатяновке это было воспринято как вызов, и на «клей» отправили лучшую бригаду магазинников. Те вскарабкались на крышу соседнего дома на Старопочтовой улице, принадлежащего Антонине Егоровой, и оттуда приставили длинную доску со вбитыми в нее крючьями к крыше дома Ильина, образовав мост. Затем через слуховое окно они проникли на чердак, где коловоротом просверлили дыру в потолке обувного магазина.

Зная, что ни в коем случае нельзя наступать на ковер, воры ходили только по стойкам и полкам (на них остались грязные следы). Собрали ботинки и каракулевые шапки на 1 тысячу рублей (навар преступникам был совершенно неважен — важен сам принцип) и здесь же бросили фомку и коловорот. Так Богатяновка ответила на вызов.

«Гут-морген, ростовцы»

Еще одной распространенной воровской категорией в Ростове были домушники — специалисты по несанкционированному проникновению в жилье через дверь, окно, подвал, крышу, форточку, чердак, забор и т. д. Как правило, домушники действовали через разветвленную агентурную сеть подводчиков, могли работать в отсутствие (а порой и в присутствии) хозяев, в любое время суток, в одиночку или с шайкой, со взломом или посредством «захоровоженной» прислуги, под видом посыльных, знакомых, случайных посетителей. Способов попасть внутрь было великое множество.

При этом далеко не всегда, как у магазинников, квартирные кражи совершались в темное время суток. К примеру, скокари предпочитали действовать в светлое время — ночью все это проделать гораздо сложнее. Квартиры заперты на все замки и засовы.

Днем необходим большой набор инструментов (стамески, долото («мальчишки»), фомки, отмычки, вертуны и пр.), которые прилично одетые воры носили в саквояжах. Никому не придет в голову заподозрить в чем-то нехорошем человека, похожего на врача, с характерным саквояжем (Михаил Демин писал о скокаре по кличке Гроссмейстер, который для переноски инструмента вообще использовал шахматную доску).

В случае появления посторонних он может притвориться пьяным, случайно зашедшим, несведущим, ищущим кого-то и пр. Порой, набравшись наглости, он мог утверждать, что приглашен на свидание к хозяйке дома, после чего его, во избежание громкого скандала, просто выдворяли за дверь.

Работали домушники преимущественно летом, когда хозяева выезжали за город или на курорты.

Каждый приличный скокарь был в курсе, что с 1 до 4 часов пополудни дубаки (дворники) обедают и отдыхают. Послеобеденный сон для дворника — это святое, а для вора — самое время для квартирных краж. На ночь дубаки закрывают ворота во двор в 8 часов вечера зимой и в 10 часов летом, после чего находятся в дворницкой, поджидая запоздалых постояльцев. Соответственно, за улицей и двором дворники не наблюдают, так что можно махнуть через забор или взобраться на крышу. А то и тихо выдавить стекло уже описанным способом.

Отметим, что все дубаки носили круглые полицейские шапочки с медной пластиной с надписью «Дворникъ», бляхи на груди с названием улицы и номера дома и свисток, а также состояли на полуофициальной службе у полиции. Славились они своей свирепостью по отношению к хулиганам и бродягам. На воротах домов размещали надпись: «Вход старьевщикам, нищим, шарманщикам воспрещается».

Известный русский писатель Александр Куприн вспоминал о революционных событиях в России: «Большая толпа разделилась на маленькие группы и принялась отлавливать дворников и городовых. Вчерашних крестьянских мужиков, одетых недавно в полицейские мундиры, вытаскивали на улицу и вешали на деревьях. Разъяренные мясники вязали бородачей-дворников и прибивали номерные бляхи прямо к груди коваными гвоздями, затем ловко подвешивали за ноги к газовым фонарям. Кровь струилась по бороде и ручьями стекала вдоль мостовых… К вечеру во всем городе не осталось свободных фонарей…»

Дворники играли значительную роль в поддержании порядка и помощи полиции. Недаром после революции и упразднения дубаков, как «пособников реакции», в стране резко увеличилось число налетов на жилые дома.

Однако в ряде случаев они же были и главными подводчиками для мазуриков, ибо лучше, чем кто-либо другой, были в курсе имущественной и личной жизни жильцов.

Именно дворников домушники пытались захороводить в первую очередь, сделав их давальщиками. Далее по степени важности следовали алёшки (лакеи), кухарки, монтеры, столяры, водопроводчики, стекольщики. Часто бывая в различных домах, они могли наблюдать за жизнью хозяев, оценить обстановку в доме, подметить, где расположены интересующие воров предметы, достать слепок с ключей. Это было крайне важно, так как домушникам приходилось действовать в ограниченных временных рамках, опасаясь рисковать по мелочам. Алёшек обижали хозяева, рабочим могли недоплачивать, да и попросту лакеи могли завидовать. Главное у вора-психолога было найти подход к такому обиженному работяге, который смог бы и «клевый подвод» дать, и дверь в нужный момент открыть. Поэтому ростовские воры никогда не экономили на мзде хорошим подводчикам, ибо последующий слам с лихвой окупал затраты. Иногда даже по украденным паспортам через конторы по найму внедряли в квартиры подставную прислугу, чтобы с ее помощью проникнуть в дом. Таковыми были опытная «подводчица» крестьянка Варвара Захарова (она же Мария Еренкова, Варвара Иванова) из шайки Мишки Ганина (Лупатый), мещанка Пелагея Рюмшина (сожительница Абрама Иоткина), киевлянка Марина Сторожевская (она же Фекла Тупицына), обокравшая в апреле 1904 года квартиру купца 1-й гильдии Нафтулия Шпильрейна (отца знаменитого врача-психоаналитика Сабины Шпильрейн) в составе шайки гастролеров-домушников.

Явно без «захоровоженной» прислуги не обошлось при ограблении квартиры нахичеванского городского головы Минаса Балабанова, имевшем место 16 июля 1903 года. Домушники были в курсе, что хозяева в отъезде, поэтому спокойно проникли на чердак через слуховое окно, коловоротом высверлили потолок, спустились по веревке в зал. Преспокойно расположились на диване, отужинали припасенной колбасой, хлебом, запили водкой. Выкурили перед тяжким трудом по папиросе (окурки побросали тут же) и начали. Были взломаны все без исключения замки, сундуки, столы и шкафы. Все награбленное увязали в огромные узлы. На прощание оставили записку: «Г-н Балабанов, благодарим вас за золото и серебро, а также и за вещи». Вышли через парадное крыльцо, захватив ключи от входа. Никто им не мешал, ибо прислуга и дворники явно были в доле.

С другой стороны, дубак для домушника все же важнее. Своим свистком он может созвать городовых, да и в дворницкой хватает инструментов, чтобы пришибить нерасторопного уркача.

«Захоровоженный» же дворник — гарантия спокойной работы и беспрепятственного ухода. В крайнем случае дубака можно напоить или усыпить заряженным дурманом напитком.

По подсчетам Александра Гурова, «в среднем профессиональный квартирный вор совершает в течение месяца 1–2 кражи. Однако нередки случаи, когда за 1–2 года вору удавалось совершить до 150 преступлений. Поэтому не случайно раскрываемость квартирных краж составляет лишь 60–65 %».

В то же время хороший слам был редкостью для домушника, если только тот не попадал в какую-нибудь пещеру Али-Бабы. Ростовцы же, зная свой криминалитет, все же предпочитали не хранить дома крупных сумм. Только столько, сколько необходимо для ведения хозяйства. Квартирная кража всегда ограничена во времени, если вор не знает наверняка, за чем конкретно он пришел и где это найти. Как правило, у него на все про все были считаные минуты, поэтому и добычей становилось лишь то, что в первую очередь попадалось под руку: одежда, безделушки, вазы, посуда, столовое серебро, белье, обувь. Все то, что можно сбыть блатер-каинам или продать на базаре.

Это как раз и было в компетенции скокарей. Особенно популярными у них были кражи, изобретенные самой Сонькой Золотой Ручкой. Их называли «гут-морген» (по местной легенде, в Ростове, кто там сегодня проверит или опровергнет, где именно возник этот вид воровства).

Воры, непременно прилично одетые, рано утром (отсюда пошло и название: искаженное немецкое Guten Morgen — с добрым утром) звонили в квартиру еще спящих хозяев. Им открывала заспанная, плохо соображающая прислуга. Посетитель вежливо интересовался, проcнулись ли хозяева. А поскольку нет, просил передать им записку. Пока неграмотная прислуга-деревенщина бегала будить барина и совать ему под нос бумажку с затейливыми ругательствами, скокарь сгребал в охапку все, что висело на вешалке в передней — шубы, манто, салопы, шапки и т. п. — и бесшумно рвал когти.

Таким образом была обворована квартира помощника присяжного поверенного Иосифа Лившица на Николаевской, 106. Галантный вор «приделал ноги» адвокатскому пальто и сюртучной паре. Похитителя вскоре нашли. Лившиц был изумлен, когда на очной ставке ему представили вора, которого он лишь на прошлой неделе лично и успешно защищал в суде.

В гостиницу Щелоковой 25 апреля 1892 года прибыл молодой человек с одним саквояжем, записавшийся под именем Ивана Ивановича Орловского и поселившийся в № 43 рядом с номером хозяйки. Через 3 дня он исчез, а с ним и деньги хозяйки. Взломали дверь в его номер — саквояж остался, в нем стамеска, два больших ключа, камень, хлеб, колбаса, грязное белье и записка: «Благодарю за полученную сумму денег, сожалею, что пришлось получить столь мало. Разыскивать же меня не советую, ибо, когда вы будете читать сие письмо, я уже буду на пути к черту». Выяснилось, что незадолго до этого Орловский с такой же программой посетил Таганрог.

Обожающие понты ростовские скокари порой и вовсе разыгрывали целые спектакли, когда не удавалось сразу что-то стянуть в передней или лакей оказывался чуть более сообразительным. К известному врачу или адвокату являлся грустный молодой человек, представлялся его коллегой и рассказывал душераздирающую историю собственных жизненных драм (всех вариантов не перечесть), завершая рассказ деликатной просьбой «выручить незначительной суммой для отъезда из города». Добившись желаемого, молодой человек рассыпался в благодарностях, обещал непременно выслать деньги при первой же возможности и с достоинством покидал «коллегу», успевая прихватить с собой что-либо ценное, пока великодушный хозяин ходил за деньгами.

Так, утром 13 августа 1903 года известный домушник Владимир Богданов (Вовка Аблакат) явился утром на квартиру присяжного поверенного Антона Писарева (Большая Садовая, 33). Скромно одетый юноша попросил вспомоществования для отбытия на родину. Адвокат подозрительно оглядел просителя, но денег дал — невелика была потеря.

Однако на следующий день он встретил юношу вновь в подъезде своего дома. При этом адвокат заметил, что парень отчего-то невообразимо растолстел всего за сутки. Толком объяснить свое нахождение в подъезде он не мог, но, поднявшись на свой этаж, Писарев обнаружил открытой дверь квартиры, откуда пропали ценности и носимые вещи.

Вор-«гут-морген» успел надеть их на себя, с чем и был задержан на квартире у сожительницы.

Хозяйка квартиры на Скобелевской на рассвете застала дома вора. Подняла шум. Домушник ее успокоил: «Да не кричите вы, сударыня. Я обошел всю вашу квартиру и не нашел того, что можно было бы захватить без риска для себя». Потом спокойно вылез в окно, сел в пролетку, где были еще двое, скомандовал «пш-шел» и убыл.

В декабре 1915 года к врачу Павлу Гарфункелю (угол Малого проспекта и Большой Садовой) прибыли трое одетых в форму студентов-техников молодых людей. Они умоляли эскулапа срочно прибыть к «больному Ревенко» на Сенную, 207. Доктор, подхватив саквояж, поспешил на Сенную. В квартире № 4, к своему удивлению, больного не сыскал, зато тут же застал коллег — докторов Левенциглера, Димитракоса и Финкельзона. К ним тоже приходили техники, умоляя спасти жизнь товарищу. Подозревая неладное, врачи метнулись по домам, но застали лишь раскуроченные квартиры.

Как наиболее многочисленная группа воров, домушники не брезговали ничем. Степан Швецов писал: «Горничная одной акушерки поставила в коридоре, выходящем во двор, самовар. Вошел прилично одетый мужчина и спросил, может ли он видеть барыню. Услышав в ответ, что акушерка спит, он вынул записную книжку, написал что-то и, вырвав листок, попросил горничную срочно передать записку. Та выполнила просьбу. Разбуженная акушерка с удивлением прочитала… стихи:

Барыня спит,

Самовар кипит…

Когда барыню разбудят,

Самовара уж не будет!

И действительно, когда акушерка и горничная выбежали в коридор, самовара уже не было».

Зарисовка Швецова сделана с натуры. Подобным же образом была совершена кража самовара у Пинхуса Голдштейна на углу Богатяновского и Большой Садовой. Прислуга поставила самовар, отвернулась, чистила нож, повернулась — самовара как не бывало.

Интересна дальнейшая судьба самоваров. Одному из торговцев на Покровском базаре предложили купить большой медный самовар. Недорого, лишь бы на опохмел хватило. Негоциант, не будь дурак, самовар взял — товар ходовой, барыш с него будет знатный. Вечером принес его домой, где прислуга, заламывая руки, с плачем пожаловалась на кражу самовара. Вгляделись в покупку — точно, он самый, богатяновские скокари всучили шпаку его собственный самовар. И не просто так, а для понту.

У ростовских домушников были и свои предрассудки. Они ни за что не полезли бы в дома, в которых служат кривые лакеи или кухарки, остерегались квартир с попугаями, десятой дорогой обходили строения с нехорошими цифрами — № 11, 22, 44, 66…

Зато в дождь, грозу, снегопад можно быть уверенным, что кто-нибудь именно обязательно «подламывает магазуху», да и в доме с покойником считалось «покойнее тырить». Воровская примета гласит: кому удастся до заутреннего благовеста совершить «золотую тырку» (кражу, не оставляя следов), тот сможет безопасно воровать в течение целого года. Для этого на шее носили правильные амулеты: засушенный палец покойника или жабье сердце.

Плохой приметой считалось срубить угол и обнаружить в нем колоду карт — это вело к скорой неудаче. И уж совсем кошмар — обокрасть горбуна, будь то умышленно или неумышленно. После этой кражи неудачи должны были преследовать вора до самой смерти. Сколько воров — столько и предрассудков.

Клюква в елее

Это в нынешнее время эта категория воров перешла в ранг малоуважаемых, чуть ли не помоечных. Воровской мир, оказавшийся в советское время вместе со всем населением страны отделенным от церкви, напротив, обрел особую, часто напускную религиозность. Хотя при этом постулаты «не убий, не укради, не желай жены ближнего твоего и ничего, что у ближнего твоего» совершенно не смущали честных босяков.

На «клей» идут с молитвой, грабят с божбой, за решеткой осеняют себя крестным знамением и усиленно посещают тюремные церквушки. По данным ФСИН, ныне от 70 до 84 % заключенных тюрем и колоний считают себя верующими.

Поэтому и воров, покусившихся на церковные ценности, в советское время начали считать утратившими свое воровское достоинство, а за решеткой в лучшем случае помещали на нижнюю ступеньку арестантской иерархии.

В романе Владимира Высоцкого и Леонида Мончинского «Черная свеча» есть такой диалог двух заключенных: «С Юртового пришла ксива: на Крученый привалил церковный вор. Грабил храмы на Псковщине, кончал в селе батюшку с попадьей, а блатует как честный вор.

— Зачем лишний базар, Никанор Евстафьевич, неужели мы допустим, чтобы церковный вор хилял за вора честного?.. Он нагреб себе беды на две смерти».

Однако до революции, когда все население России было поголовно верующим, воры-клюквенники (на байковом языке клюквой называлась церковь за характерную форму куполов) были в чести. Храмы, синагоги, монастыри и мечети хранили под своими сводами значительные ценности и пожертвования, при этом сами порой не гнушаясь участием в коммерческих мероприятиях и даже давая деньги в рост. Да и само духовенство особенно ни в чем себе не отказывало, явно забывая о нестяжательстве.

Петр Великий в «Духовном регламенте» называл их «несытыми архиерейскими скотинами». У блистательного Николая Лескова (кстати, выходца из духовной среды) есть так называемые картинки с натуры под названием «Мелочи архиерейской жизни», в которых его няня уверяла, что «архиереи Христа распяли», а князь Петр Трубецкой орловского архиерея Смарагда (Крижановского) почтительнее «козла» никак не величает.

Соответственно, и блатной мир взирал на служителей культа как на носителей несправедливости, а самые циничные рассматривали церковное имущество как свою потенциальную добычу.

При этом в воровском мире был даже свой покровитель — святой Иоанн Воин, которому клюквенники молились перед кражей. Более того, у них существовало поверье, что необходимо заворовать на счастье, дабы удача не покидала в течение года. Заворовать в церкви нужно было либо в Благовещение, либо во время пасхальной заутрени. Зато украсть церковный потир (сосуд для причастия) считалось гнусным поступком, предвещающим несчастья.

Дореволюционные клюквенники сочетали в себе качества и налетчиков, и грабителей, и воров, и карманников. Причем действовали как с тонким расчетом, так и нахрапом. С оружием не расставались. У них не было комплексов по поводу применения его по отношению к служителям культа обоих полов.

Ростов и тут не был исключением. Мы уже говорили о трагедии архимандритов армянского монастыря Сурб-Хач Арутюна Аламдаряна, Адама Тер-Никохосяна, Вагана Тер-Григоряна. Но там работали не воры-клюквенники, а профессиональные налетчики, которым все равно было, кто перед ними. Нахичеванского вентерюшника Калинина архиерейский сан не смущал, анафема не пугала. Он пытал священника так же, как делал бы это с любым другим мирянином.

В 90-х годах XIX века беглый стрелец савотейный Дмитрий Моисеенко обчистил квартиру известного на весь Ростов и почитаемого на Богатяновке священника Покровского собора Лазаря Крещановского. Такое кощунство мог совершить только пришлый — отца Лазаря уважала богатяновская хевра, он не раз помогал местным «мазам». Да и не принято было на Богатяновке следить в собственном доме. Поэтому чужака вычислили сами и сдали полиции.

В 1901 году известный громила Михайла Ростовский со своей бандой совершил тягчайшее святотатство — убийство с целью грабежа в Старочеркасском женском Ефремовском монастыре.

В ночь на 11 марта 1904 года была ограблена монастырская церковь в Новочеркасске, а за несколько дней до этого произошла попытка разбойного нападения на другую новочеркасскую церковь, в ходе которого был убит сторож. Сочетание разбойника с клюквенником — адская смесь, армянские архимандриты знали это по своему опыту. Поэтому к розыску были подключены ростовские сыщики, установившие, что здесь работали «гастролеры». Помощник пристава Яков Блажков уже на следующий день узнал, что два залетных вора недавно прибыли в Ростов и остановились в притоне Ивана Марколенко на Сенной, 117. В ночь нападений они отсутствовали на месте. Филер обнаружил одного из них, Михаила Кастрова, в гостинице Тихонова на углу Таганрогского и Темерницкой. При нем было найдено 150 рублей мятыми бумажками, как раз такими, какие прихожане бросают в ящик для пожертвований. Второго залетного, назвавшегося при задержании персидскоподданным Михаилом Хахладжевым (он же крестьянин Михаил Сорокин), взяли на расслабоне — в публичном доме на Восточной. Крестьянин просаживал церковные денежки на грешное дело.

В том же году, 7 октября, уже в Ростове клюквенники ограбили Покровскую церковь отца Лазаря. Представители народа-богоносца приставили лестницу с паперти к окну на верхнем этаже, разбили стекло, спустились внутрь по веревке. Спокойно собрали драгоценные сосуды, содрали серебряный переплет с напрестольного Евангелия, взломали свечной ящик и забрали оттуда деньги. Ушли тем же путем. Всевышний, увы, не покарал их за это. Преступление осталось нераскрытым.

Впрочем, Покровский собор вообще был любимым у босоты. Грабили его регулярно — в 1824, 1849, 1863, 1880 годах. В последнем случае увели всю золотую и серебряную церковную посуду, в том числе и вызолоченную чашу весом 1 фунт 88 золотников Дмитриевского придела, подаренную генерал-фельдмаршалом Петром Шуваловым еще на открытие первого в Ростове деревянного Дмитриевского храма при Темерницкой таможне в середине XVIII века.

Характерный для тогдашнего Ростова случай: 6 октября 1906 года на ипподроме прямо во время скачек был задержан вор-рецидивист Сидоров. При задержании он пальнул из револьвера в конного городового Ахтырского, но промазал. Понимая, что по закону от 19 августа 1906 года за покушение на чина полиции его ждет военно-полевой суд и известный приговор в течение 24 часов, мазурик не нашел ничего лучше, как объяснить свои действия тем, что, мол, стрелял он не в городового, а «в священника проходившей мимо ипподрома на кладбище похоронной процессии».

Иными словами, ростовский клир в былые времена мог чувствовать себя не более спокойно, чем любой ростовец.

Это было особенно актуально, когда гулял на свободе один из самых известных российских клюквенников Варфоломей Стоян.

Отчаянный и незакомплексованный крестьянин села Жеребец, Жеребцовской волости, Александровского уезда Екатеринославской губернии родился в 1876 году. За свою недолгую трудовую биографию исколесил всю европейскую часть империи, круша храмы различных конфессий в городах и селах. Но непременно возвращался в любимый Ростов, где проживала его молодая муза Прасковья Кучерова, родом из Мариуполя.

Начинал Варфоломей Андреевич Стоян как настоящий мастер — похищал украшения с икон среди бела дня. Фактически на глазах прихожан, но так, что никому этого не удавалось заметить. Зато брать было что. К примеру, газета «Казанские губернские ведомости» так описывает знаменитую икону Казанской Божьей Матери, похищенную Стояном: «Чудотворный образ Казанской Божией Матери, явленный в 1579 году, — иконописной работы, 6 вершков вышины и 5 вершков ширины. Обшит малиновым бархатом с прорезанными отверстиями для Ликов Богоматери и Спасителя и для руки Спасителя. Лик Богоматери и Спасителя, а также рука Спасителя покрыты слюдой. На образе риза и венец золотые, гладкие; на венце Богоматери корона с крестом, серебряная с красной искристой эмалью, украшенная бриллиантами, из коих шестнадцать крупных и девятнадцать мелких. На венце Спасителя корона серебряная, в ней один аметист, два синих яхонта, двадцать девять алмазов. <…> Нерукотворный образ Спасителя — иконописной работы, мерой 8 и 7 вершков, оклад и венец серебряные, 84-й пробы, вызолоченные. Убрус сплошь низан мелким жемчугом. На углах и по убрусу положены двадцать два бурмитских зерна, обнизанные средним жемчугом, на нижних углах двенадцать крупных жемчужин».

То есть, даже если не учитывать историческое и культурное значение иконы, ее материальная ценность была запредельной.

Поначалу Стоян не беспредельничал, а довольствовался малым — похищением каменьев. Но делал это поистине виртуозно. Только представьте себе здорового молодого брюнета с благообразной бородой и религиозным пылом в очах. Он обычно приходил в храм к ранней заутрене, пока там бывало немного народа. Часто прикладывался к иконам, в основном к тем, что были с богатым окладом. Подолгу застывая в благоговейном лобзании святых ликов. Присутствующие умилялись, не замечая, как богомолец ловко орудовал челюстями. В зубах у него было новомодное американское изобретение г-на Кинга Кэмпа Жиллетта — металлическое лезвие из стального листа чуть толще человеческого волоса.

В результате сосредоточенных кивков поддетые бритвой крупные камни из оклада тихо падали на пол храма. После чего, на радость богобоязненным прихожанам, истовый пилигрим начинал класть уже земные поклоны, падая на колени и каждый раз целуя храмовый пол. Камни таким образом оказывались за щекой клюквенника. Затем он с успехом сбывал их ювелирам или закладывал в ломбард.

Поймать Стояна с поличным не получалось, но и ему самому вскоре наскучила слишком малая добыча. Он перестал ограничиваться камнями, перейдя к похищению самих икон. Некоторые из них Стоян вообще воровал по заказу. В ходе следствия всплывали смутные данные о его связях со старообрядцами, но доказать конкретные преступные действия в пользу раскольников не удалось.

Физическая сила и невероятная дерзость вскоре превратили Стояна из обычного клюквенника в ловкого мошенника и безжалостного разбойника. Он ограбил лавку в Таганроге, совершил несколько разбойных нападений: в Кременчуге на хуторянина, у которого похитил 200 рублей, в Дубно — на богатого еврея, обобрав того сразу на 18 тысяч рублей. В Нежине он совсем обнаглел, измордовав двух братьев-купцов Гринберг, а на выходе контузив городового и застрелив кинувшегося помочь ему рядового 42-й артиллерийской бригады.

В 1903 году он уже надолго перебирается в Ростов к Прасковье, обосновавшись с ней и ее дочкой Евгенией в Затемерницком поселении на Колодезной улице в доме № 34 мещанина Лещенко. Без дела Стоян не сидел и организовал с ростовским приятелем Ванькой Хохлом (в миру Иван Дубовик) целую серию разбойных нападений и убийств. Естественно, по следам налетчиков направился вездесущий сыщик Яков Блажков, который в июне 1903 года сумел взять Ваньку Хохла там же, в Затемерницком поселении, на Луговой улице. На Ванькиной хазе обнаружили фальшивые печати, бланки и иные приспособления для изготовления фальшивых видов на жительство. Фактически раскрыли подпольную фабрику по штамповке липовых документов. Неудивительно, что Стоян постоянно носил с собой фальшивые документы на имя то Федора Чайкина, то Сорокина, то Чернышева, то Гаркуши, то Ткачева и пр.

В полиции Ванька после проведения с ним соответствующей работы сдал кореша.

В ночь на 7 июля Блажков решил брать Стояна на малине Лещенко. В облаву сыщик взял с собой помощника пристава Федора Англиченкова (выступавшего обвинителем по делу о коррупции в полиции в 1892 году), прекрасного сыскаря, и еще шестерых городовых.

Но не тут-то было. Клюквенник с оружием не расставался. Когда полицейские выломали дверь в его комнату, Стоян не растерялся и по-македонски, с двух рук, открыл пальбу по нападавшим. Затем пинком выбил окно, прыгнул вниз с высоты 6 аршин (больше 4 метров), успев ранить из револьвера сидящего в засаде под окном городового 3-го участка урядника Василия Изварина. Началась чисто киношная погоня — ночью, через заборы, по крышам домов Стоян улепетывал от Блажкова, паля из двух стволов. На ноги было поднято все Затемерницкое поселение. Однако клюквенник не сдался. Прыгнул в Темерник, мигом перемахнул через неширокую реку и скрылся в саду Максимова. А там уже было рукой подать до Нахаловки с ее знакомыми малинами.

Случившееся в общем-то неудивительно. Опыт побегов у клюквенника был большой. В 1902 году Стоян бежал из Златоустовской тюрьмы, где отбывал наказание за кражу денег в местной старообрядческой единоверческой церкви Троицы Живоначальной. В Царицыне он расшвырял охрану и сбежал из здания полицейского управления. В Самаре, когда его пришли арестовывать в гостинице, запросто сиганул в окно и растаял в темноте.

Репортер местной газеты писал по следам погони: «Пять случаев дерзкого ограбления среди бела дня в понедельник в Ростове, чуть ли не в центре города! Если бы у меня была своя газета, во вторник я бы выпустил номер, в котором вместо всякого текста были бы напечатаны следующие слова: „Граждане! Вчера в нашем городе было пять грабежей и одно убийство. Подумайте об этом“. И больше — ничего…»

В Ростове Стояну оставаться теперь было нельзя, и он начал «большой гастрольный тур» по России. Украл богато украшенную ризу из Казанско-Богородицкой церкви в Туле, умыкнул ризу с иконы Знамения Божьей Матери из Симеоновской церкви в Рязани, заложив ее в ломбард. Сразу несколько риз похищено было в ярославльском Спасо-Преображенском мужском монастыре. Следы клюквенника остались в Костроме, Коврове, Ростове Великом. Обо всем этом он потом с гордостью рассказывал на допросе.

В 1904 году Стоян решил осесть в Казани под именем Федора Андреевича Чайкина. Вызвал туда верную 25-летнюю Прасковью Кучерову (в Ростове ее быстро выпустили из полиции — в соучастии в преступлениях Стояна полюбовницу обвинить не смогли) с 9-летней дочерью и ее мать — 49-летнюю Елену Шиллинг. Женщины напрасно рассчитывали, что вор одумается и заживет тихой семейной жизнью. Стоян продолжал свое небогоугодное дело в этом поволжском городе. Очередными его жертвами пали Спасо-Преображенский и Благовещенский кафедральный соборы Казанского кремля. Из кремля так просто было не уйти, убегая, Стоян метнул узелок с похищенными ценностями в выгребную яму у Александровского пассажа. Там его и нашел впоследствии крестьянин, занимавшийся ассенизацией ретирадных мест.

Но главный подвиг Стояна был впереди. Его целью была одна из главных святынь православия — подлинник иконы Казанской Божьей Матери ХVI века (множество списков с нее хранилось в разных храмах империи), во время Смуты сопровождавшей Второе ополчение Минина и Пожарского. Икона хранилась в Богородицком женском монастыре, построенном на месте ее обретения в 1579 году.

Духовное наполнение образа оценить невозможно, зато материальное — вполне себе. На иконе были две ризы — нижняя золотая и верхняя жемчужная. Нижняя, подарок Ивана Грозного, была украшена бриллиантами и драгоценными камнями. В мае 1767 года, во время визита в Казань Екатерины II, молодая императрица пожертвовала иконе алмазный венчик, который прикрепили к верхней жемчужной ризе. Только в этом венчике было 16 крупных и 19 мелких бриллиантов. На начало XX века стоимость иконы с ризами оценивалась в 100 тысяч рублей.

Соседняя с ней икона Спаса Нерукотворного также была облачена в ризу, украшенную 30 бриллиантами и 56 алмазами. Оба святых образа хранились в особых местах соборного иконостаса.

Одним махом выкрасть две такие иконы для клюквенника — вершина воровской карьеры. Голубая мечта любого жульмана. Это, вероятнее всего, и сподвигло Стояна на кражу.

Но в одиночку ограбить, вынести, спрятать и продать известные на весь мир ценности было невозможно. Пришлось привлекать к делу испытанного кореша — курского карманника-ширмача Анания Комова и местного барыгу — ювелира из отставных унтер-офицеров Николая Максимова. Первый должен был страховать Стояна во время ограбления, второй — обеспечить канал сбыта краденых каменьев. Максимов также заказал в Александровском ремесленном училище 4 лобзика и особые разжимные щипцы, якобы для разгибания обручальных колец.

В ночь на 29 июня 1904 года Стоян с Комовым проникли на территорию монастыря, скрутили 69-летнего сторожа Федора Захарова и заперли его в подвале. Заметим, пальцем его не тронули, из-за чего у следствия возникла версия, что он был соучастником, соблазнившись вознаграждением в 100 рублей. Но доказать этого не смогли.

Затем преступники сорвали замки в церковных дверях и забрали обе иконы с украшениями. После чего не поленились взломать два свечных ящика и забрать оттуда 365 рублей.

Наутро, понимая, что их могут найти, не верящий ни в бога, ни в черта Стоян раздел образа, порубил их секачом и спалил в печке. Затем взял с собой полюбовницу и укатил на пароходе «Ниагара» вверх по Волге с паспортами на имя супругов Сорокиных. Дочка с матерью остались в Казани, от них следователи Казанского губернского жандармского управления и узнали впоследствии о судьбе икон.

Максимов в это время сбывал жемчуг и пытался продать камни.

Похитителей нашли случайно — смотритель Александровского училища рассказал о заказе на лобзики и щипцы. После этого полиция взяла Максимова и произвела обыск в его доме.

Согласно данным следствия, при обыске были обнаружены «куски пережженной проволоки, 205 зерен жемчуга, перламутровое зерно, камешек розового цвета, обломок серебра с двумя розочками, 26 обломков серебряных украшений с камнями, кусочек золота, 72 золотых обрезка от ризы, завернутые в рукав платья, 63 серебряных обрезка ризы и венца, пластинка с надписью «Спас Нерукотворный», серебряный убрус, смятый в комок, и другие подобные предметы».

Барыгу припугнули, и тот, не моргнув глазом, выдал своих подельников. 5 июля на пристани в Нижнем Новгороде полиция сняла с парохода чету «Сорокиных», а затем взяла и ширмача.

Стоян на следствии не стал запираться и с гордостью поведал следователям о своих предыдущих подвигах. Его ничуть не смущало, что он изрубил и сжег две иконы, представлявшие немалую культурную и духовную ценность. На вопрос, какой придерживается веры, подсудимый спокойно отвечал: «Какой хотите».

Суд присяжных состоялся 25–29 ноября 1904 года и проходил при совершенном аншлаге и редком для Казани ажиотаже. Ничуть не раскаявшийся ростовский клюквенник был приговорен к 12 годам каторжных работ, его подельник — к 10. Остальные участники шайки отделались незначительными сроками. Впрочем, на суде Стоян вдруг изменил показания и стал отрицать, что сжег иконы. «Ведь, в общем, я все-таки человек православный, имею сердце, да и мои мать и отец православные. Неужели я мог поступить так с такими вещами. Другой иноверец знает, это религия», — заметил он с кривой ухмылкой. При этом добавил, что передал иконы некоему лицу, о котором не расскажет даже под угрозой виселицы. После чего у следователей и возникла версия о том, что в деле замешаны раскольники, купившие у него особо почитаемые дониконовские образа (писанные до церковного раскола в середине XVII века). Причина столь странного хода матерого клюквенника непонятна. То ли совесть вдруг взыграла (что маловероятно), то ли страх божий (что невозможно), то ли адвокаты подсказали, как хоть немного скостить срок. А возможно, он просто пытался за счет дополнительных допросов потянуть время и улучить момент для побега.

В любом случае факт остается фактом: в печке обнаружили остатки левкаса-грунтовки, петли бархатной обкладки и гвоздики от общероссийской святыни.

Выступая на суде с обвинительной речью, товарищ прокурора Казанской судебной палаты Иван Покровский подытожил. «Как ни тяжело, как ни безотрадно, но надо признать, что иконы сожжены».

Подлинная икона Казанской Божьей Матери (ее аутентичность в середине XIX века доказал профессор истории Казанского университета Афанасий Щапов) оказалась безвозвратно утеряна. Остались только списки с иконы, удивительная судьба которых заслуживает отдельных исследований.

Зато дальнейшая судьба Варфоломея Стояна известна. Он еще раз бежал — уже из мариупольской тюрьмы, был пойман в Харькове и в 1909 году помещен в одиночную камеру Шлиссельбургской крепости. Оттуда он уже не вышел на свободу — умер в застенках в 1916 году. Священник, пытавшийся исповедать клюквенника перед кончиной, оторопел, когда тот чуть ли не по матушке погнал его из камеры. При этом Стоян крикнул ему, что лично сжег икону Казанской Божьей Матери, «чтобы доказать, что никакая она не святая».

Кстати, бриллианты с уничтоженных икон так и не нашли.

Дети лейтенанта Саваофа

Устойчивое сочетание «ростовские воры» давно уже сжилось с другим устойчивым сочетанием — «ростовские жулики». Этим исторически сложившимся понятием обозначаются аферисты, мошенники, кидалы, карточные шулеры, прохиндеи, жульманы всех оттенков. Специалисты ненасильственного отъема денег и ценностей, пользующиеся алчностью, глупостью, доверчивостью, недальновидностью и суеверием своих жертв.

Незабвенный Остап Бендер владел «четырьмястами сравнительно честными способами отъема денег», нынешние хапуги знают только два: отнять и разделить. Ростовские жульманы начала XX века могли бы дать фору великому комбинатору: они никогда не останавливались в самосовершенствовании и стремлении к оригинальности. Следя за политической, экономической, научной ситуацией в обществе, они изобретали все новые способы облапошивать фраеров ушастых.

Мошенники, как и весь прочий босяцкий элемент, делились на подгруппы в зависимости от своей специализации и объектов приложения сил. Корыстный интерес мошенников вертелся вокруг банковской и транспортной сферы, частного предпринимательства, а также обычных торговцев, переселенцев и простых обывателей (в первую очередь приезжих неграмотных крестьян). Каждое направление требовало определенной квалификации. Одно дело — обвести вокруг пальца обычного крестьянина-бедолагу и совсем другое — шустрых банковских клерков, подготовленных чиновников железной дороги или продувных бестий купцов.

Одной из самых древних уловок ростовских мошенников была так называемая работа на бугая, или, как ее еще величали в России, подкидка. О ней писали еще в 80-е годы XIX века, но алчные дураки не переводились до самой революции. Активизация работающих на бугая наблюдалась по осени, когда в город возвращались крестьяне с заработанными за сезон деньгами. Сами ростовцы были в курсе этой уловки, а наивные приезжие, ничего не зная, часто велись на нее. Поэтому своих жертв подкидчики выбирали иключительно среди деревенской публики, которую в большом городе было видно за версту. К примеру, шайка жуликов-подкидчиков в составе Федьки Совченко, Матвея Кривенко и Васьки Беляева работала исключительно на вокзале. Около Темерницкого моста орудовала шайка в составе Ионы Кравцова, Дмитрия Свирина, Пашки Луненко и Леона Родионова. Шайка аферистов-подкидчиков во главе с Анатолием Шивцовым и Жоркой Остроуховым шуровала на Старом базаре, где полным-полно было чужаков. Что, по сути, превращало их в обычных халамидников — базарных жуликов.

Разыгрывался трюк проще простого. Один из подкидчиков как бы случайно ронял бумажник под ноги фраеру. Тот, конечно, его поднимал, не веря своему счастью. К нему тут же подходил подельник обронившего, поздравлял с удачей и предлагал поделить содержимое, так как тоже был рядом. Сконфуженный крестьянин соглашался. Но неожиданно появлялся владелец бумажника, требуя вернуть кошель, в котором якобы находилась крупная сумма. Естественно, оба счастливчика шли в отказ, отрицая свою причастность. Владелец, угрожая полицией, тщательно обыскивал обоих, при этом ловко подменяя собственные ассигнации крестьянина резаной бумагой. Либо, если у того были завернуты монетки в тряпицу, подсовывал вместо них черепки. Многое строилось на природной боязни крестьян связываться с полицией, поэтому, во избежание скандала, те готовы были даже отдать свои кровные.

Как писал знаменитый глава Петербургской сыскной полиции Иван Путилин, «мошенники рассчитывают именно на то, что никто из прохожих или посторонних не подаст помощи, не вмешается в дело, опасаясь разных неприятных последствий: продолжительных допросов, многократного вызова в свидетели… Безнаказанность многих преступлений часто является следствием той боязни, которую обнаруживает обыватель к участию во всех инцидентах, могущих окончиться полицией и судом».

Порой эта практика давала сбои. Особенно когда жульманы нарывались на знающих людей. В декабре 1902 года в Ростов приезжал по коммерческим делам здоровенный казак Денисовской станицы Дмитрий Голованчиков. Долго бродил по городу-купцу, разглядывая товар в бакалейных лавках. Со стороны он мог показаться обывателям классическим «дядей сараем», которого можно развести как лоха. Вокруг него начал отираться местный жиган Колька Удовиченко, расспрашивая «дядю», кто он и откуда. Добряк Голованчиков рассказывал все как на духу, впрочем держа ухо востро. Начитанный был казак, да и знавший ростовские нравы. В какой-то момент успокоенный Колька нагнулся и поднял с земли кем-то оброненный кошель, в котором, лаская слух, — знакомое позвякивание. Понятное дело, он тут же предложил поделить найденного шмеля. Грамотный Голованчиков напрягся было, поняв, что его сейчас будут «разводить по подкидке», но широтой улыбки дал понять мазурику: давай, мол, халамидище, играй дальше свою пиеску. Само собой, тут же к ним подскочил жутко озабоченный растеряха, требуя вернуть «кошель с империалами». Тут уж пришло время казака — он схватил обоих за шиворот и шарахнул лбами, от чего из глаз халамидников посыпались если не империалы, то уж точно электрические искры. А затем потащил их в околоток, где городовые распаковали шмеля. Там оказались три туго замотанных бумагой столбика — обыкновенная пробка, с двух концов окаймленная до блеска очищенными медяками (чтобы походило на золото).

Давно уже стали легендой классические хитрости халамидников Старого базара вроде «работы на бугая», «кометы Галлея», «конца света в 1900 году». Но самой известной по сей день остается уловка — так называемая падающая колокольня, о которой рассказывают едва ли не во всех краеведческих изданиях о Ростове. Суть этого фокуса очень проста и рассчитана на обычную человеческую реакцию на общую панику. Однажды в ясный солнечный день несколько сговорившихся халамидников одновременно начали вопить, что колокольня Рождественского собора на Базарной площади Ростова падает. Солнце как раз стояло в зените, и, задирая к небу головы, люди не могли четко видеть против солнца высоченное сооружение. В знойной летней рефракции действительно создавалось впечатление, что 75-метровая колокольня кренится. Вопли мошенников и женский визг сделали свое дело, и общей панике поддались все рыночные торговцы Старого базара, метнувшиеся к выходу. Тем временем подготовленная «группа захвата», вооружившись мешками, начала споро сгребать оставленный без присмотра товар с лотков и спокойно улизнула через другие ворота. А колокольня, построенная маэстро Антоном Кампиони еще в 1887 году, стоит на ростовском рынке и по сей день.

Впрочем, сама идея падающей колокольни вовсе не фантастика: строившийся почти столетие Новочеркасский войсковой Вознесенский собор действительно падал, причем дважды, из-за воров-подрядчиков, поставлявших негодные стройматериалы.

Все свежие способы мошенничества тут же описывались в газетах с целью предостережения почтенной публики. Но крестьяне прессу не читали в силу своей неграмотности, а слухи — не лучший источник правдивой информации. Да и далеко не всегда доходили они до потенциальных жертв. А жертвы реальные, оставшись в дураках, не горели желанием выставлять себя напоказ.

В феврале 1901 года к владельцу мануфактурного магазина Лазарю Балабанову у его дома (угол Темерницкой и Соборного) подошел молодой человек. Спросил, не он ли будет купец Балабанов и, получив утвердительный ответ, заявил, что должен передать ему пакет, а тот — расписаться в его разносной книге. Купчина завел курьера в полутемный магазин и расписался по настоянию того полностью (звание, ФИО) в его книге. Вскрыв же после ухода гостя пакет, обнаружил записку: «Предостережение. Будьте на следующий раз осторожнее и ведите себя лучше». Только после этого Балабанов вспомнил, что вместе с книгой тот подсунул ему для подписи что-то до боли знакомое — чистый вексельный бланк, на котором купец и расписался. Поразительная дерзость и лихость афериста были сопоставимы с его шустростью. Пока Балабанов запрягал бричку ехать в банк, «курьер» уже получил по векселю крупную сумму.

Очень популярны и также живучи были в Ростове аферы с кладами. О них настолько часто писали в газетах, что удивительно, как раз за разом на эту приманку попадались неглупые на первый взгляд люди. Воистину алчность и жажда халявы — смертные грехи человечества во все времена.

Тут обставлено все было посложнее. В 1901 году к одному нахичеванскому аптекарю пришел молодой бедно одетый армянин, представившийся Багдасаром Пирседьянцем. Рассказал, что они с братом работают землекопами и наткнулись за Темерником на россыпь каких-то металлических кружочков. Показал их аптекарю, попросив совета, что с ними делать. Фармацевт пригляделся к грязным артефактам и ахнул — это были золотая пятирублевка и серебряный рубль. На следующий день уже вдвоем землекопы притащили целый мешок с подобными кружочками. Багдасар запустил руку в мешок и вытащил горсть золотых. Аптекарь за сердце схватился: по его прикидкам, в мешке было золота тысяч на 20. Он скумекал, что братья-вахлаки понятия не имеют, что держат в руках и, напустив на себя деловую суровость, предложил им за мешок 5 тысяч. Те тоже посуровели и потребовали сразу половину этой суммы, обещав принести еще несколько мешков. Провизор тут же раскошелился, не помня себя от счастья. Братья зацокали языками, прибрали деньги и клятвенно пообещали назавтра принести остальное. Больше землекопов аптекарь не видел, а в мешке обнаружил облепленные грязью медяки.

Распространенным способом мошенничества было взятие залога за будущую службу. Кандидат заранее обязан был выдать нанимателю определенную сумму в качестве гарантии того, что он будет на него работать, а не бездельничать. После выполнения работы или окончания срока найма залог возвращали. Это была распространенная в дореволюционном Ростове практика, так как обе стороны были заинтересованы в выполнении подряда.

Однако ушлые люди именно на этом и строили свой план — нанимали группу людей, получали залог и пропадали. Много денег этим не выручали, но на халяву и мелочь — неплохой доход. К примеру, в ходу был наем прислуги среди приезжих на заработки крестьянок. Иногда преступники не просто похищали деньги у доверчивых людей, но и обманом отдавали простодушных девиц на работу в публичные дома, откуда, после изъятия документов самой «мадам», идти им было некуда. В полиции все было на мази, а возвращаться в родное село с желтым билетом мало кому из девиц улыбалось.

Интересно, что ростовская пресса становилась невольным подельником для разного рода аферистов, использовавших печатные полосы для своих мошеннических проделок.

Некто Федор Гордиенко давал объявления в газетах о том, что ему нужны приказчики на угольные склады, зерновые амбары, лавки и пр. При этом от кандидатов требовал залог (распространенная практика) в 250–500 рублей с условием, что он может располагать им по собственному усмотрению и вернуть его только через 3 месяца. С кандидатами составлялся письменный договор, в котором оговаривались условия труда и оплата. Предложение в сезон грузовых работ в порту было заманчивое, можно обеспечить себя и семью на год.

На самом же деле никакого склада и в помине не было, деньги мошенниками просто похищались. Таким образом оказались обманутыми десятки человек, но Гордиенко получил лишь 6 месяцев тюрьмы. После чего вышел и продолжил свой жульнический «наем», но теперь расписку заменил формальным контрактом. А в газетах подписывался не своей скомпрометированной фамилией, а инициалами Ф. Г.

Один ростовский мещанин по фамилии Сосинский, ранее служивший городовым в полиции и уволенный за темные махинации, под видом такого залога решил провернуть лихую аферу. В мае 1903 года он подсмотрел, что в контору бельгийского общества АО «Трамвай» стоит толпа желающих наняться кондукторами, служащими и пр. Но в конторе принимали только тех, кто может сразу внести залог за будущую должность.

Экс-городовой смекнул, что на этом можно неплохо заработать, и быстренько изобрел вымышленную фирму с громким названием. Заметим, Сосинский был совсем не дурак, и на ум ему пришло не создание какой-нибудь банальной конторки «Геркулес», а сразу «сыскного отделения», о котором в Ростове пока только мечтали (появилось оно лишь в 1906 году во главе с Яковом Блажковым). О его необходимости давно писали местные газеты, поэтому обыватели вполне могли повестись на аферу, не зная реального положения дел. На это Сосинский и рассчитывал.

В той же очереди в контору «Трамвая» Сосинский начал выискивать самых рассеянных соискателей и убеждал их идти работать в организуемое им «сыскное отделение». А дабы те раньше времени ничего не заподозрили, снял приличную квартиру, где принимал кандидатов. В квартире у него был огромный письменный стол под зеленым сукном, ковер, стену украшал портрет государя, работали четверо ничего не подозревающих клерков — все как в полицейском участке, благо Сосинский прекрасно знал, как всё организовать. Понравившимся кандидатам он обещал чины, награды, хорошее жалованье. Дело было лишь за малым — надо внести залог 20–25 рублей. Соискателям нравился потенциальный начальник и весь антураж, они потянулись в «сыскное» потоком. Сосинский настолько вошел в роль, что каждый вечер принимал «агентов» с докладом, раздавал им новые задания, по утрам выписывал распоряжения.

Сколько все это могло продолжаться, трудно сказать. Сорвалось, как обычно, на мелочи — один из «агентов» похвастался знакомому городовому своей новой должностью. Городовой изумился и побежал докладывать начальству о подозрительных сыскарях. И наутро на доклад к самозванцу явился уже будущий глава реального сыскного отделения, помощник пристава Яков Блажков, и не с пустыми руками, а с обыском.

Весной 1903 года весь Ростов облетела радостная новость — в город прибыл сын знаменитого профессора Ильи Мечникова, выдающегося исследователя в области инфекционных заболеваний, проживающего в Париже. Сын его, специалист по нервным болезням, объявлял, что будет принимать пациентов в Ростове. К нему тут же выстроилась очередь, главным образом из дам.

Доктор брал по 10 рублей за прием, лихо выписывал рецепты, по которым аптекари без проблем выдавали лекарства, даже не вчитываясь.

Однако в гостинице, где остановился врач, у него робко попросили паспорт — для порядку, но тот отдал лишь визитную карточку. Уверял, что оставил паспорт в Одессе и всенепременно попросит его прислать. Но уже на следующий день доктор Мечников бесследно исчез.

Объявился он в Симферополе уже под именем доктора Ивана Николаева, ассистента одного знаменитого киевского профессора. Но в этом крымском городе нервных оказалось мало. Пришлось бежать и оттуда.

В июне 1903 года медицинское светило вновь заявилось в Ростов под именем Николая Иванова, «уполномоченного по сбору пожертвований для пострадавшего населения».

В купеческом Ростове всегда было достаточно сердобольных негоциантов. Иванов получил у господ Волкенштейн и Резниковой и у табачника Кушнарева по 50 рублей, у одного из местных толстосумов — 55 рублей, но в дверях его дома столкнулся с дамой, племянницей миллионера, которая опознала в нем того самого Мечникова. Поднялся шум, но в суматохе «уполномоченный» сумел улизнуть. Арестовали его уже в Одессе. Он оказался студентом Иваном Черванаковым, известным аферистом.

В ноябре 1914 года пережившая личную трагедию дворянка Вера Сливинская от отчаяния дала в газету объявление о приискании места экономки. Указала и домашний адрес, по которому ей следовало присылать предложения: Старопочтовая, 180. Вскоре к ней явился молодой человек, назвавшийся сыном генерала Строганова. Если бы г-жа Сливинская следила за светской жизнью, то знала бы, что никакого генерала Строганова и в помине не существует. Сообщил, что готов предоставить ей место в своем имении под Ростовом и положить за это жалованье 360 рублей в год. Та согласилась, не до жиру было аристократке с разбитым сердцем. Обходительный молодой человек откладывать дело в долгий ящик не стал, предложил тут же отправить пока все ее вещи и мебель в имение. Пригнал три повозки и всё вывез. Больше ни помещика, ни генерала г-жа Сливинская не видела, а к разбитому сердцу добавился и немалый ущерб от проделки афериста в размере 2 тысяч рублей.

На рубеже веков, когда доверху набитый суевериями народ-богоносец томился в ожидании предсказанного полоумными кликушами (или умными мошенниками) конца света, в Ростове стали популярны аферы с пожертвованиями Гробу Господню, иерусалимскому патриарху и т. п. В качестве собирателей пожертвований выступали оборотистые ребята «закавказского» типа (часто — сирийцы из иранской Урмии), которые больше соответстовали образу ходоков со Святой земли. Местных, возможно, раскололи бы в два счета, но те говорили на неизвестном наречии, и, кто его знал, может, и на арамейском языке Иисуса Сладчайшего глаголят собиратели. И им жертвовали…

Так, к казаку кубанской станицы Ивановская Мокию Колесникову заявились двое ходоков в монашеской одежде, представившиеся его жене Марии казначеем-монахом и дьяконом из Иерусалима. Богобоязненный Мокий гостей принял, но заметил, что до них уже были подобные — он им пожертвовал 13 рублей на богоугодные дела.

Пришельцы засуетились, закивали и ответили, что знают, мол, тех монахов. Но сами они не простые побирушки, а принесли Мокию за те 13 рублей «благодарственное письмо от светлейшего патриарха Никодима». Показали некую бумагу с затейливыми рисунками храма Гроба Господня, Воскресения Христова, Вифлеема, которая была якобы выдана патриархом на имя самого Мокия Колесникова. После чего похлопали казака по плечу, заявив, что тому на редкость повезло — получил благословение самого патриарха, и начали убеждать его сделать теперь пожертвование золотой чашей или деньгами, чтобы ему простились все его вольные и невольные прегрешения. На этот раз сумма пожертвования была запрошена куда выше — 500 рублей. Обрадованный персональным благословением Мокий почесал затылок, повздыхал да и согласился — сдал на Животворящий Крест.

Жена казака закусила было губу, но дьякон так на нее насел со Святым Писанием, что казачке пришлось из сундука доставать еще 200 рублей уже от себя. Параллельно казначей такого наплел Мокию за Азовский банк, что совсем одуревший казак вынул еще 300 рубликов на неугасимую лампаду.

Лишь через несколько дней знакомый армянин сообщил Мокию, что тот имел дело с известными аферистами: жителями Эриванской губернии Масесом Мусаянцем (казначей) и Аветисом Согомонянцем (дьякон). Они давно уже побирались по Ростовскому округу, продавая святые камни и крестики от Гроба Господня, выдавая взамен благодарственные письма от патриарха.

В канун нового, 1899-го, года в Таганроге была задержана аналогичная шайка монахов кавказского миссионерского монастыря, собиравших пожертвования. В городскую полицию поступил сигнал от настоятеля местного благочиния иеромонаха Мефодия о том, что в городе собирают пожертвования какие-то подозрительные иеромонахи. Конкурентов в благочинии церковники терпеть не желали.

Поэтому полицейский надзиратель Глухов поспешил в гостиницу Рафтопуло, где обнаружил двоих из них, предоставивших документы на имя иеромонаха Михаила и рясофорного послушника Василия Бочарова. Глухов оглядел нумер: на столе две бутылки водки, колбаса, табак — как-то не очень это вязалось с благопристойными служителями Саваофа, Сына Оного и Святаго Духа. Решил более пристально осмотреть вещи монахов. При обыске у послушника было обнаружено до десятка документов на разные имена и колода карт. При более тесной беседе, уже в околотке, тот объяснил, что он на самом деле — крестьянин Екатеринославской губернии Василий Гончаров. При архимандрите Исидоре проживал в монастыре, но был изгнан за предосудительное поведение.

А иеромонах Михаил — крестьянин Харьковской губернии Михаил Курьянов. Третий сборщик пожертвований под именем иеродьякона Аркадия оказался дворянином из Орла Николаем Гришановым, организатором фальшивой лавочки по сбору пожертвований.

Интересно, что по той же схеме в июне 1906 года в Ростовском округе орудовали двое мошенников уже в военных мундирах. Один выдавал себя за графа Гейдена (реальный граф Петр Гейден — внук флотоводца Леонтия Гейдена, командовавшего русской флотилией в Наваринском сражении 8 октября 1827 года), другой — за его адъютанта. Самозванцы вовсю эксплуатировали горечь морского поражения под Цусимой и собирали пожертвования «на возрождение флота».

Первым выдавать себя за важную птицу на Руси стал далеко не незабвенный Иван Александрович Хлестаков. И до него самозванцев было хоть отбавляй. Но в Ростове от подобных гусей было не протолкнуться. Одни представлялись ответственными чиновниками, прибывшими проверять порядок, другие — организовывали какое-нибудь дело, на поверку оказывавшееся трестом «Рога и копыта», третьи рядились в святош, четвертые — в политики, пятые — в целители, чревовещатели, мистики, пророки и пр.

В 1902 году в станице Гниловская (окраина Ростова) объявился некий чиновник в форме помощника податного инспектора, тужурке акцизного ведомства и фуражке с кокардой. Он ходил по кабакам, бакалейным лавкам, требовал документы, проверял порядок, обвинял хозяев в беспатентной торговле вином и табаком (чаще всего так оно и бывало на самом деле), в торговле краденым. Грозил каторгой. Но за какие-то жалкие 50—100 рублей сменял гнев на милость. В лавке Игната Могилевцева взял 10 рублей взаймы. Потом пришел еще раз за очередным червонцем. Могилевец пожаловался уряднику Андрею Русакову. Полицейский пришел и вытряхнул чиновника из тужурки — тот оказался казаком Кагальницкой станицы, бывшим студентом Александром Болдыревым. Его отец, проживавший на Пушкинской улице, 151, объяснил, что безалаберный сынок 5 лет проучился в Харьковском коммерческом училище и теперь носит его форму, которую все почему-то принимали за акцизную.

В феврале 1904 года в Ростове разразился крупный скандал. Был арестован аферист с документами на имя техника Петра Васильевича Савельева. Он «гастролировал» по промышленным центрам Юга России (был также в Риге, Москве, Петербурге), представляясь уполномоченным хозяйственного комитета Бобруйского крепостного инженерного управления. Предъявлял подложные документы от бобруйской дистанции, делал крупные заказы на заводах. В обеспечение исправной доставки заказов Савельев получал крупные залоги. В Ростове посетил несколько серьезных фирм и заводов, интересовался оборудованием для казенных хлебопекарен и мельниц, которые его инженерное ведомство якобы желало устроить в Новороссийске. Показывал даже планы будущих сооружений. Со своей стороны, техник предлагал наладить освещение этих сооружений, взяв на себя техническую документацию, в которой был сведущ. За это просил недорого — всего 150 рублей. В другом месте назвался представителем петербургского машиностроительного завода и, в обеспечение поставки из Ростова машин, взял залог в 600 рублей. У третьего сделал заказ на мельничное оборудование, получив 500 рублей.

На чистую воду афериста вывели, как водится, случайно. Один из ростовских промышленников обратился в Бобруйск по своему делу. Заодно и пожелал встретиться с владельцами инженерного управления. Там искренне удивились, заявив, что никого не посылали в Ростов. Он тут же дал телеграмму домой, чтобы задержали мошенника.

Еще один подобный деятель обосновался в городе в военном 1915 году. Молодой человек ходил по приличным домам, представлялся известным журналистом и предъявлял визитную карточку, на которой было написано: «Журналист Владимир Иванович Соколов. Ростов-на-Дону, Богатяновский переулок, дом 61. Постоянный сотрудник газет „Колокол“, Петроград, „Живое слово“, Воронеж, „Московские ведомости“, Москва, „Тверское жало“, Старица, „Голос порядка“, Елец, „Голос Приазовья“, Азов, „Ростовский-на-Дону листок“, Ростов». Этот перечень, уже устно, дополнялся им громкими иностранными изданиями. Таинственный незнакомец предлагал состоятельным людям решать через свое посредничество возникающие вопросы с полицией. Естественно, за определенную сумму. «Решалу» быстро вычислили и сдали той же полиции.

Во время Первой мировой войны в Ростове вообще появились толпы аферистов — собирателей пожертвований для пленных, беженцев, скрывающихся от армянских погромов, желающих избавить от воинской повинности, сыщиков, проверяющих запрет виноторговли и пр. Многие из них ловко грели руки на военных поставках и закупках.

В 1915 году бывший ростовский парикмахер Михаил Лукьянов под именем прапорщика 19-го Донского казачьего полка Кабалдина пришел в ростовское отделение Волжско-Камского банка и предъявил ордер екатеринодарского отделения банка на получение 1 тысячи рублей. Ордер был искусно изготовлен, поэтому банкиры ничего не заподозрили и выдали требуемую сумму. Но через 3 дня выяснилось, что ордер оплате не подлежал. Банкиры обратились в полицию, та пошла по свежим следам и взяла прапорщика в гостинице «Интернационал», где тот лихо отплясывал на свадьбе.

У афериста был изъят каучуковый штемпель полка, удостоверения за подписью комполка Попова, выданные на имя прапорщиков Лукьянова, Кабалдина и Леонова, маленькая пишущая машинка. В ходе следствия было установлено, что в Новороссийске он от имени полка продал большую партию кож, получив по поддельным документам 5 тысяч рублей. В Екатеринодаре продал 200 кож негоцианту Квасову, сделал заказ «для полка» на 35 тысяч и попросил перевести в Псков 1 тысячу на имя командира через тот же Волжско-Камский банк. А в Ростове обналичил его.

В Новочеркасске экс-парикмахер представился Анастасии Краснянской прапорщиком Золотконовым. Передал ей подложное письмо от «мужа на фронте», в котором тот якобы просил передать через прапорщика ценностей на 400 рублей.

Когда же у ростовских мошенников исчерпывалась фантазия в родных местах, они отправлялись на «гастроли». Так, 12 мая 1914 года во Владикавказ из Ростова прибыл господин, который поселился в гостинице «Лондон» и представился турецким консулом Ильми-беем. Он дал обширное интервью местной газете «Терская жизнь», а затем начал собирать деньги с владикавказских турецкоподданных (главным образом, греков) за визировку паспортов. Особого энтузиазма поборы не вызвали, и «консул» вынужден был обратиться за поддержкой к начальнику Терской области наказному атаману Терского казачьего войска генерал-лейтенанту Сергею Флейшеру. Тот его любезно принял, в знак уважения говорил с «консулом» на турецком. Затем генерал нанес ответный визит в «Лондон».

Однако 14 мая из Ростовского сыскного отделения пришло сообщение, из которого выяснилось, что этот так называемый консул — аферист, атаману предписывалось арестовать его. Дело в том, что с 1911 года должность турецкого консула в Ростове оставалась вакантной. И лишь с июня 1914 года до самого начала войны вице-консулом был назначен Дервиш Анис-бей.

Проходимца, успевшего раздать за изрядные деньги немало виз для турецкоподданных, задержали и выслали в Ростов.

Значительная часть мошенничеств была связана с фальшивыми ценными бумагами, векселями, доверенностями, поручениями, с помощью которых частенько удавалось оставить с носом крупные государственные и частные организации. На это работал целый пласт опытных «блиномесов» — изготовителей фальшивых бумаг или купюр. Вроде незабвенного Ваньки Хромоты.

В 1897 году отец будущего белогвардейского «черного барона», агент РОПИТ (Русское общество пароходства и торговли), барон Николай Врангель обратился в суд с жалобой на то, что конторщик компании, потомственный почетный гражданин Александр Прокопович, производя платежи гирлового сбора, составлял подложные квитанции, занижая суммы на оплату и часть денег присваивая себе.

Официальный сбор — 30 копеек с тысячи пудов отгруженной продукции — уменьшали до 15 копеек. В доле с ним был бухгалтер и кассир агентства Павел Ведерников, который заносил фальшивые ордера в кассовую книгу.

По подсчетам Врангеля-старшего, за 1893–1894 годы РОПИТ заплатил 7973,27 рубля, а таможня получила в итоге — 4569,57. Иными словами, 3,4 тысячи рублей аферисты рассовали по карманам.

Уводом акцизов не брезговали и первые люди ростовского бизнеса. Известные на Юге России табачники, входившие в тройку ведущих табачных игроков рынка, братья Иван и Ахиллес Асланиди владели табачной фабрикой на углу Таганрогского и Скобелевской. В течение целых 15 лет, вплоть до мая 1909 года, братья занимались мошенничеством, связанным с продажей табака. Способ старый как мир, используемый до сих пор в различных отраслях. Фабрика выпускала табак 1-го сорта, но для своих оптовиков отправляла его бандеролью как 2-й сорт. Те платили за табак по цене 1-го сорта (90 копеек за фунт), но окружным надзирателям акцизного ведомства братья Асланиди показывали приход по стоимости 2-го (60 копеек). Товар сбывался от греха подальше — в Царстве Польском.

Возможно, махинации продолжались бы и дольше, но схему раскрыли по доносу одного из уволенных рабочих, доложившего акцизному ведомству.

На предприятие была назначена ревизия, которая подсчитала убытки для казны: за 15 лет было продано порядка 323 тысяч фунтов табака. По закону фабриканты должны были выплатить штраф в десятикратном размере (9 рублей за каждый фунт, из расчета 90 копеек за фунт 1-го сорта). Ущерб оценили в общую сумму 3,7 миллиона рублей.

Однако к 1909 году Иван умер, а Ахиллес давно жил за границей и к делам фирмы отношения не имел. С 1907 года дела вел торговый дом «Братья И. и А. Асланиди», собственники которого тоже были ни сном ни духом о проделках братьев.

Громкий скандал приезжал расследовать товарищ министра финансов Иосиф Новицкий, который уточнил сумму ущерба, оценив ее в 2,9 миллиона рублей, и отправил дело в суд. Но в суде ведь тоже люди и тоже кушать хотят. В итоге, ко взаимному удовлетворению, чистый ущерб снизили до смешных 150 тысяч, который торговый дом и возместил.

В 1904 году рыботорговец Григорий Кобрин наладил целую систему добычи чистых бланков накладных для оформления несуществующей отправки рыбного товара наложенным платежом в Одессу, Бердянск, Мариуполь. А под дубликаты накладных брал ссуды у разных лиц с условием погашения после продажи товара. Ссуды охотно давали — купец-то известный. Таким образом Кобрин собрал довольно значительную сумму, с которой и скрылся.

В июне 1907 года в торговый дом «Т. Г. Герасимов с сыновьями» на Старом базаре явились двое купцов, желавших приобрести кожевенный товар. Отобрали кожи на 4,5 тысячи. Дали задаток 200 рублей. Товар просили переслать пароходством РОПИТ наложенным платежом в порт Поти на имя купца Кикобидзе из Самтредиа.

Товар тщательно упаковали, причем купцы сами следили за этим. С речной шхуны в Керчи 27 июня перегрузили ящики с кожей на морское судно, и товар ушел в Поти. Из Ростова от ТД «Герасимов с сыновьями» в Поти были отправлены за окончательным расчетом двое служащих, которые, однако, сообщили, что товар прибыл в Поти, но за ним никто не явился. Начали раз-

бираться и выяснили, что фирма купца Кикобидзе действительно существует, но не в Самтредиа, а в Озургетах. Но за товаром в Ростов она никого не посылала. По истечении месячного срока, данного на явку владельца, ящики вскрыли, но в них оказалась не кожа, а керченская соль. Интересно, что полиция арестовала приехавших из Ростова приказчиков. Следы же ростовской кожи выводили на неких крымских контрабандистов, но дальше бесследно затерялись.

Широко распространены были банковские аферы с фальшивыми инкассо и подложными векселями. Так, 16 декабря 1911 года в ростовское отделение Петербургского международного банка (улица Дмитриевская, 62) явился господин, предъявивший сразу два векселя на инкассо с оплатой в одном из банков Баку на сумму 6,2 и 7 тысяч рублей. Показал паспорт и указал свой бакинский адрес. Банковские служащие отказались сразу выдать деньги, попросив зайти позднее. За это время подали запрос в Баку, где, как выяснилось, его уже ожидал сообщник. Он по почте подтвердил вексель. Но в солидном Петербургском международном банке клерки оказались въедливыми и вновь отправили запрос, теперь уже по телеграфу. На этот раз он попал куда следует — в бакинском банке отрицали выдачу векселя. Зашедшего через две недели господина уже приняла полиция. Установили его личность — это был сын священника из Шуши Саракан Ахумов, главарь крупной банды банковских мошенников. У него изъяли фальшивые паспорта и бланки.

Новые времена подарили Ростову мошенников уже советского НЭП-разлива. Суть же афер мало изменилась — они подразумевали махинации с госсобственностью и частным капиталом. Другое дело, что преступления против социалистической собственности уже приравнивались к контрреволюции и влекли за собой максимально жесткое наказание, вплоть до смертной казни. При «кровавом царском режиме» марвихеру Ваньке Хромоте такое даже не снилось.

«Блин» от Мишки

Отличительной чертой ростово-нахичеванского уголовного мира стало появление крупнейших на юге России мануфактур по производству фальшивых монет и банкнот. «Печь блины» (на «музыке» — изготавливать фальшивки) умели по всей империи. На рубеже веков активная деятельность фальшивомонетчиков была отмечена в первую очередь в Западных губерниях: Эстляндская, Лифляндская, Виленская, Киевская. Василий Трахтенберг рассказывал, что в Царстве Польском так называемые «блины» распространялись в огромных масштабах с целью подорвать финансово-кредитную систему империи. «Выделкой фальшивой монеты, не требующей таких сложных приспособлений, как печатание билетов, занимаются в России повсеместно и, как это ни покажется странным, „производство“ фальшивых серебряных рублей и полтинников особенно развито в тюрьмах, преимущественно в больших „пересыльных“, „централах“ и почти во всех сибирских острогах без исключения. Так, Александровский централ знаменит своими „хрустами“, т. е. рублями, Верхнеудинский острог своими „ломыгами“, т. е. полтинниками и т. п. В некоторых городах Сибири (Красноярск) находится по нескольку „пекарен“, конкурирующих между собою „качеством и дешевизною пекущихся в них блинов“», — рассказывал Трахтенберг.

На Юге же главные «пекарни» обосновались даже не в Одессе, а в донской Нахичевани. Причем гораздо раньше, чем аналогичные появились в Западных губерниях.

Здесь можно сказать, что недостатки оказались реальным продолжением достоинств жителей Нахичевани — слишком уж хороших армянских мастеровых матушка Екатерина вывезла из Крымского ханства. Именно искусные граверы и слесари в торговом городе, которому постоянно нужна была наличность, поставили на поток изготовление всевозможных «блинов». Необязательно это были армяне — к середине XIX века автохтонное население уже составляло в Нахичевани меньшинство. Порчей монеты занимались кто угодно — русские, евреи, персы.

К тому же на вольном Дону было достаточно распространено раскольничье движение (до сих пор в Ростове действует старообрядческий Покровский собор), среди раскольников тоже, случалось, укрывались фальшивомонетчики.

По свидетельству армянского историка Ерванда Шах-Азиза, еще в 40-х годах XIX века полиция поймала ростовского «пекаря» по фамилии Крутиков, который на изобретенных им самим станках наловчился печатать 50-рублевые купюры и сбывал их неграмотным крестьянам. Но ему удалось так запутать следствие, что полиция вынуждена была «пекаря» отпустить.

В 1850 году в магистрат Нахичевани стали поступать жалобы о распространении в городе фальшивок. Проведенное стряпчим Грахольским следствие установило, что подпольная печатная фабрика находится в Нахичевани, но работают там ростовцы: купец Голубинцев и его помощники братья Пономаревы. Они унаследовали станки Крутикова (купец был с ним в родстве), усовершенствовали их и продолжили благое дело по подрыву имперского казначейства.

Именно в Нахичевани подельники отыскали прекрасного слесаря Магдесиева, который помог модернизировать станок: при печати фальшивых денег две буквы в одном из слов располагались дальше друг от друга, чем на настоящих купюрах, из-за чего могли возникать сомнения в подлинности купюр.

Крайне важный момент: Шах-Азиз пишет, что фальшивомонетчики проживали на 1-й Софиевской, в доме Михаила Чернова, начинающего нахичеванского негоцианта. Предполагалось, что хозяин дома понятия не имел о том, чем занимаются его арендаторы. В полиции также претензий к Чернову не имели.

Однако известный российский драматург Евгений Шварц писал в своем дневнике 2 сентября 1953 года, вспоминая о хозяевах знаменитого дома Черновых на Большой Садовой в Ростове: «Черновы славились в Ростове своим богатством. Рассказывали, что происхождение их состояния темно, что предки Черновых были фальшивомонетчиками, что одного из них возили по Нахичевани на телеге, привязанным к столбу, и на груди его висела доска с надписью: “Фальшивомонетчик”».

Вряд ли это можно считать простым совпадением. Происхождение первоначального капитала очень часто покрыто мраком тайны. Вполне вероятно, что один из многочисленного клана ростово-нахичеванских купцов согрешил порчей монеты в стародавние времена. Тем не менее его потомству расплачиваться за это не пришлось, и род конезаводчиков Черновых оказался одним из самых состоятельных в дореволюционном Ростове.

Между тем поток фальшивых монет и ассигнаций из Нахичевани не уменьшался, что начало вызывать тревогу у губернского начальства.

В июле 1858 года Ростов с секретной миссией посетил глава тайной полиции Екатеринославской губернии корпуса жандармов генерал-майор Михаил Рындин 2-й. В своих выводах он особо подчеркнул: «С Ростовом граничит г. Нахичевань, состоящий в ведении таганрогского градоначальства, в котором преимущественно промышляют деланием и сбытом фальшивых кредитных билетов. Соседство с землями Войска Донского и Азова дает мошенникам удобное средство от преследования за ними, и ростовская полиция не имеет права в сказанных пограничных пределах делать розыски без предварительного сношения с тамошним начальством».

То есть обосноваться в армянской Нахичевани фальшивомонетчиков сподвигло то, что город находился вне компетенции более активной ростовской полиции.

Фальшивомонетчикам проще было подделывать не ассигнации, а серебряные монеты. У монеты меньше степеней защиты, и чеканится она быстрее. Обладая хорошим чеканом, можно было за полдня наштамповать ведро «фальшака». Именно таким образом дело поставила на поток нахичеванская семья Гинзбургов. Отец семейства — умелый слесарь Давид Гинзбург — привлек к бизнесу своих сыновей Аарона, Иосифа и Абрама. Об уровне профессионализма парней свидетельствует тот факт, что местные заводы давали семье заказы на самые сложные производственные операции. Благодаря этому семейство могло маскировать свой основной промысел.

В домашней мастерской было налажено целое плавильное производство. Из сплава олова и латуни отливались заготовки, из которых потом чеканились двугривенные, выдаваемые за серебряные монеты. Хозяйка дома Лия Гинзбург сбывала монеты на местном базаре, расплачиваясь ими за продукты.

Когда дело наладилось, Давид усложнил задачу — начал делать заготовки из сплава белого цвета, вызолачивая их сверху уже как царские золотые рубли. Работа была настолько тонкая, что по внешнему виду и по звону монеты ничем не отличались от подлинных.

Вывели Гинзбургов на чистую воду бдительные простые обыватели. 13 апреля 1893 года в 5-й полицейский участок явился крестьянин Павел Терещенко и заявил, что его жена Вера получила от своей хозяйки Лии Гинзбург фальшивый двугривенный на покупку мяса. Пристав Александр Кохановский лично возглавил облаву, во время которой и раскрыл мануфактуру, обнаружив в доме железную плавильную ложку с 222 кружками двугривенных и стопки уже отчеканенных монет.

Самое интересное, что суд присяжных оправдал семейство за недостаточностью улик. Давид Гинзбург уверял на суде, что «монеты нашел в поле под Нахичеванью», а мастерская — всего лишь рабочее место для выполнения заводских заказов. Попробуй опровергни. Да и, надо полагать, средства на хороших «аблакатов» у Гинзбурга имелись, благодаря тому же бизнесу.

«Пекари» строили свое дело умело, с перестраховкой. Готовую продукцию отправляли «на экспорт» (в Центральную Россию, Прибалтику, Царство Польское, Сибирь), ни в коем случае не реализовывали на местах. Попытка сбыть «блины» в Нахичевани и Ростове зачастую заканчивалась плачевно для преступников.

Сбытом занимались специальные люди — «кукольники». В Ростове известными «кукольниками» были Афанасий Зарубин, Платон Довженко и Ерофей Комаров, предлагавшие торговцам приобрести по дешевке, вполцены, нахичеванские деньги. Фальшивые кредитные билеты продавали по 200–300 рублей за тысячу, зачастую вместо них подсовывали резаную бумагу.

В свою очередь, в Ростове реализовывали аналогичную продукцию закавказского производства, где были свои мастера «печь блины». В январе 1908 года на Дмитриевской были задержаны персидскоподданный Вагашак Шахбазьян, мещанин из Ахалцыхе Сетрак Шиханьянц и нахичеванец Акоп Николаев, пытавшиеся сбыть 11 закавказских сторублевых купюр.

В среде обывателей ходили байки, что нахичеванские фальшивомонетчики во дворах вместо собак держали медведей, чтобы отпугивать полицию. Дескать, из-за этого местные «блины» получили название «медвежьи деньги».

Но, во-первых, документальных подтверждений этого факта отыскать не удалось, во-вторых, завести во дворе медведя — то же самое, что повесить на доме табличку «Здесь живет фальшивомонетчик», в-третьих, когда это медведи могли остановить вооруженную полицию?

Однако байка понравилась, сохранилась и получила широкое распространение в народе.

После революции 1905–1907 годов изготовление фальшивок и вовсе было поставлено на поток. В августе 1908 года в Ростове был задержан нахичеванец Петрос Дорбиньянц за попытку сбыть фальшивые золотые монеты и кредитные билеты. Товар он получал сразу из двух источников: слесарной мастерской Петра Ильина на углу Большого проспекта и Пушкинской и из подпольного монетного двора на 17-й линии, дом 37, где проживал слесарь Петр Гречкин. При обыске в мастерской была обнаружена сурьма, из которой делали золотую монету достоинством 5 рублей.

В мае 1909 года в Ростове на Рождественской улице в соседних домах № 3 и № 5 накрыли целую фабрику фальшивок. Изготовлением липы занимались турецкоподданный Федор Маркар-оглы и ростовец Даниил Батицкий. На мануфактуре обнаружили мраморные камни с гравюрой кредитных билетов, штамповальный станок, прессы, краски, порошки, бумагу. Отметим, изготовители фальшивок не светились в Ростове, а сбывали их в Новочеркасске, откуда в ростовскую полицию и пришли оперативные данные об участниках шайки. Это были владелец фабрики по изготовлению халвы Иван Голоколосов, мастер цеха Севастьян Вильчицкий и бывший типографщик Дмитрий Ротер.

18 марта 1911 года аналогичная мануфактура была выявлена уже в Нахичевани, в доме крестьянина Ивана Овчинникова на 39-й линии, 1. Там штамповали фальшивые золотые монеты достоинством 1 и 5 рублей, серебряные — 15, 20 и 50 копеек, 1 рубль. Там же были арестованы трое сбытчиков: урядники из станицы Гундоровская Иван Фролов и Ефим Сорокин, а также ростовский мещанин Козьма Тарасенко.

Нахичеванский художник Сергей Чахирьян вспоминал местную легенду о городском голове Минасе Балабанове: «Было будто в старину и так, что работали в Нахичевани искусные фальшивомонетчики. Делали они деньги из такого сплава, который не отличить было от золота. И пользовался частью доходов от этого промысла Балабанов, тратя все на городское хозяйство. Нагрянул в Нахичевань сам атаман на расследование этого преступления. Атамана вышел встречать Балабанов, неся в руках большой серебряный поднос искусной чеканки. На подносе стоял серебряный ларец — чудо ювелирной работы. Городской голова передал атаману с поклоном поднос с ларцом как изделие местных ремесленников. Открыл атаман ларец, а он доверху уложен столбиками золотых червонцев. С хитринкой спросил атаман Балабанова: „А что, это тоже изделие местных ремесленников?“ — на что городской голова с твердостью ответил: „Никак нет, ваше превосходительство. Это чеканка монетного двора Его Величества“».

Сложно сказать, насколько при делах был сам нахичеванский голова Минас Балабанов, но то, что в этом армянском городе долгие годы процветала индустрия фальшивок, свидетельствует о том, что их изготовители вряд ли могли обойтись без надежного покровительства в высших сферах.

Ни годы, ни смена общественной формации не были властны над нахичеванской индустрией. Мы уже рассказывали, что одним из первых преступлений банды Ваньки Медика в начале 1920-х годов было ограбление квартиры нахичеванских фальшивомонетчиков, в ходе которого было похищено полмешка готовой продукции.

Интересно, что индустрия создания фальшивок отнюдь не ограничивалась монетами и ассигнациями. Нахичеванские специалисты наладили подделку и иных ценных бумаг.

В 1907 году ростовская полиция задержала братьев Баджаян, которые намеревались продать кредитных билетов на 80 тысяч рублей, украденных, пока их перевозили почтой из Эриванского казначейства. Характерно, что попорченные кредитные билеты, предназначенные к отправке в Петербург для уничтожения, были искусно реставрированы земляками из Нахичевани.

Еще одним видом бизнеса было изготовление фальшивых железнодорожных билетов, которые впоследствии продавались на вокзалах под видом настоящих. Подобных центров в империи было всего два — в польском Белостоке и в донской Нахичевани.

В декабре 1907 года на окраине Нахичевани была выявлена целая мастерская для их производства. Полиция нашла металлические формы, штампы, материалы для изготовления.

В преступном бизнесе были задействованы не столько урки, сколько обычные мастеровые, но с талантом: слесари, печатники, типографские рабочие, художники, граверы, сапожники и т. д.

Порой ростово-нахичеванские фальшивомонетчики налаживали сотрудничество с мастерами из Одессы-мамы. В апреле 1914 года Одесская сыскная полиция вышла на крупного марвихера Симху Карпа, неоднократно судимого за различные аферы, штамповку фальшивых накладных, поддельных паспортов, векселей и пр. в Одессе, Тифлисе, Таганроге. За Симхой давно следили и тщательно перлюстрировали всю его почту. Одно из писем ему особенно заинтересовало сыщиков. Оно было из Ростова от некоего Аршака Папаянца. В конверте обнаружили несколько фальшивых марок занимавшегося благотворительностью Опекунского совета ведомства императрицы Марии. Эти марки наклеивались на входные билеты в театр и разные увеселительные заведения. На конверте стояла многозначительная приписка: «На пробу».

Использование фальшивых марок могло принести их владельцам неплохой доход, ибо благотворительность тогда была в моде. Эксперты, к которым обратились сыскари, подчеркнули высокое качество ростовской работы: эти экземпляры были практически неотличимы от подлинников. Однако посланный за Симхой наряд полиции вернулся ни с чем — осторожный марвихер «нарезал винта с хазы». А вскоре на одесскую почту пришло новое тревожное сообщение: «Одесса. Перельману. Сообщите здоровье Симеона. Аршак Папаянц». Понимающие воровскую «музыку» мигом расшифровали: «Сообщите, ищет ли полиция Симху».

Начальник сыскной полиции Одессы Г. В. Гиршфельд направил телеграмму своему ростовскому коллеге Афанасию Полупанову с просьбой об аресте Папаянца. Ростовцы перерыли все домовые книги — фамилия Папаянц нигде не встречалась. Зато некто Бабаянц владел в соседней Нахичевани бакалейной лавкой. По данным пристава 7-го участка, был замечен в связях с местной босотой.

Полупанов направился с облавой к Бабаянцу и сорвал джекпот: в доме у бакалейщика на топчане растянулся одесский марвихер, а с ним еще пара известных нахичеванских «кукольников» — Микиртич Маркарянц и Агоп Меликьянц. Всю компанию сграбастали и скопом отправили в Одессу на свидание с Гиршфельдом.

Однако не монетами, банкнотами и марками едиными жили мошенники. Занимались они и производством разнообразной контрафактной продукции. В первую очередь одной из самых популярных в табачной столице империи — табака.

На 1911 год в Ростове официально функционировали сразу 5 табачных фабрик: турецкоподданных Ахиллеса и Ивана Асланиди (после переезда они обосновались на углу Степной и Кузнецкой), торгового дома «В. И. Асмолов и Ко» (угол Скобелевской и Казанского), Товарищества Я. С. Кушнарева (на Пушкинской), Ростово-Донского товарищества (угол Скобелевской и Таганрогского, бывшее здание фабрики братьев Асланиди), Шлема Файермана (на Воронцовской, буквально во дворе старообрядческого Покровского храма).

Однако существовало еще и множество подпольных папиросных мастерских с крошильными станками и гильзовыми машинами. Краснушники подламывали вагоны с табаком на железной дороге или в порту, поставляли его нужным блатер-каинам. Те переправляли подпольным цеховикам. В тайных мастерских крошили табак и набивали им гильзы. Готовую продукцию коробейники реализовывали вразнос.

Весной 1910 года на окраине Ростова, ближе к Нахичевани, выявили целую сеть подобных цехов. В доме мещанина Максимова накрыли фабрику с крошильными станками и ворованными мешками с листовым табаком. Персонал, работающий в поту и пыли, даже не заметил полицейской облавы.

Во время Гражданской войны обыватели перешли на натуральный обмен и надолго потеряли интерес к нестабильным ассигнациям. В первые советские годы дензнаков различных властей было так много, что фальшивомонетчики просто остались без работы — не было надобности в «медвежьих деньгах», когда обесценившиеся бумажки таскали мешками. Тем более по Уголовному кодексу РСФСР от 1922 года (статья 85) за подделку банкнот и ценных бумаг фальшивомонетчикам без вопросов светила «высшая мера социальной защиты». Участвовать в тяжком преступлении против порядка управления рисковали лишь единицы.

Кот в мешке

Особую роль в жизни воровской хевры играли скупщики и сбытчики краденого. Без них пропадал весь смысл деятельности босой команды, не умеющей торговать, а только воровать. Задачей вора было урвать свою долю — мотю, которая в большинстве случаев выражалась в «натурпродукте»: барахло (одежда), колеса (обувь), рыжье (золото), бимбер с висячкой (часы), платки, мануфактура и т. п. Для собственных нужд ему это вряд ли пригодилось бы, да и часть доли в денежном выражении следовало отдавать в общак. Поэтому приходилось прибегать к услугам укрывателей краденого и его сбытчиков — «мешков», которые монетизировали добычу. Позднее их стали называть барыгами. На Богатяновке такие водились в изобилии.

Недолог век честного бродяги. Слабеет рука, тускнеет глаз, барахлит ливер, от частых путешествий «за Бугры» и бескомпромиссных схваток с дубаками и капелюжниками уже к 40 годам отвязный жиган превращается в разбитого старика. Если повезло выйти в мазы или «боги», то относительно спокойная старость обеспечена, но ежели судьба оказалась не столь благосклонной, мазурику, не привыкшему и не умеющему работать, приходилось самому заботиться о пропитании и крыше над головой. Поэтому для дальновидных ростовских босяков пределом мечтаний было обрести собственный домик на родной Богатяновке (или в других районах «тортуги»), чтобы сдавать его под притоны, хазы, игорные дома или склады для краденого товара.

Игорные дома, как правило, устраивали в гостиницах мелкого пошиба и меблированных комнатах. Наиболее известными из них были гостиницы-притоны «Великая Россия» Николая Кийкова (угол Таганрогского и Старо-Почтовой) и «Метрополь» Семена Авдеева. Здесь отчаянно рубились в «шестьдесят шесть», «вертушку», «зернь», «девятку». В первой мастерами считались профессиональные каталы Лев Ратновский и Израиль Сохнин. Они платили владельцу по 3 рубля за вечер и играли до упаду. Устраивали даже соревнования по игре в «шестьдесят шесть» и пр.

В «Метрополе» властвовали шулеры Борис Песчанкер и Болеслав Бржецкий (Колька Монах). Владельцы притонов также не брезговали скупкой краденого и приютом для незарегистрированных проституток.

Скупщики краденого особенно ценились как финансовая база «тортуги». Вспомним официантку Аню из вагона-ресторана в культовом фильме «Место встречи изменить нельзя»: через нее шел основной канал сбыта награбленного, и в банде «Черная кошка» она была на особом положении, имея равный голос на толковище.

Появившись на юге России, слово «блатер-каин» стало распространяться по стране, изменившись в Центральной России до созвучного «блатокай» или «блатак», а севернее, в Петербурге, оно редуцировалось до маклака. Там же встречается и вариант «мешок», так как именно мешок был неизменным атрибутом перекупщика. В словаре Даля маклак означает следующее: «сводчик, посредник при продаже и купле; маклер, маяк, прах, прасол, кулак, барышник, перекупщик, базарный плут».

Всеволод Крестовский так писал о них: «На всем пространстве этих двух улиц, от Толкучки до Глазова, вы встретите отчасти странные личности, то в чуйках, то в холуйских пальтишках, то отставных солдат с ворохом разного старого платья, перекинутого на руку. Эти странные личности, с пытливым, бойким и нагло-беспокойным, как бы вечно ищущим, взглядом, называются „маклаками“, или „барышниками-перекупщиками“… На театральных площадках, где несколько маклаков стараются перебить друг другу товар, дело иногда доходит до такой запальчивости, что они, подхватывая выносимую им добычу, вырывают ее друг у друга из рук, ломают часы и театральные трубки и рвут платки пополам. Дело зачастую доходит до драки, а внакладе остается все-таки мазурик, у которого вырвали и перепортили добытую им вещь. Маклаки постоянно находятся в тесных и непосредственных сношениях с тем теплым людом… и эксплуатируют этот люд самым бесчеловечным образом. У тех и у других очень много общего, и, между прочим, этот взгляд, по которому вы очень легко можете признать маклака и мазурика. Таковой характер взгляда вырабатывается жизнью и промыслом, которые ежечасно подвержены стольким превратностям всяческих случайностей».

Ростовские блатер-каины имели обширные связи среди торговцев, а лучшие из них и вовсе выходили в легальные негоцианты — предел мечтаний любого мазурика. Через барыжные каналы сбыта и сеть прикормленных бабаев (ростовщиков и ломбардщиков) тяжкий труд воров и грабителей монетизировался и, по сути, отмывался.

Зачастую в домах крупных блатер-каинов находились не только склады наворованного, но и работали целые подпольные скорняцкие и портняжные цеха по перешивке шуб, меховых изделий, костюмов, платьев для последующей чистой перепродажи.

К примеру, известный богатяновский блатер-каин Федор Наумцев лично перешивал ворованные шубы и набил руку на том, что примастыривал воротник одной шубы к верху другой, чтобы хозяева случайно ее не опознали.

Порой блатер-каины были в курсе намечаемого «клея» и уже сторожили воров на выходе с ограбленного склада или квартиры, стараясь тут же скупить по выгодной цене товар, чтобы побыстрее перепродать его дальше. Тем более что в Ростове продажа награбленного на улицах была достаточно распространена.

Блатер-каин Янкель Вайнберг, трудившийся в начале XX века, действовал еще хитрее и наладил межмуниципальные связи: сбывал краденный в Ростове товар в Новочеркасске, а новочеркасский — в Ростове.

Проживавший в Затемерницком поселении (Луговая, 15), поближе к железнодорожному вокзалу, Лука Варжановский обслуживал банщиков, майданников и краснушников. Украденное на железной дороге добро несли ему. Дома у дорожного блатер-каина был целый склад ворованного железа, а в ломбарде — свой человек по приемке драгоценностей и мехов.

Между блатер-каинами и барыгами существовало и отличие. Первые могли быть только скупщиками товара, вторые — еще и хранителями и реализаторами. Барыги далеко не всегда ладили с «мешками» (перекупщиками), а нередко и открыто наживались на них, пользуясь тем, что им нужно было побыстрее скинуть свой товар.

Василий Лебедев пишет: «В большинстве случаев „барыга“ — старый вор, бросивший свое прежнее опасное ремесло и заменивший его менее рискованным и, без сомнения, более прибыльным, ибо, скупая „темный“, т. е. краденый товар за бесценок (обыкновенно за 1/10 часть его действительной стоимости) и, в свою очередь, продавая его за полцены известным ему перекупщикам (которые вступать в непосредственные сношения с ворами боятся), он наживается гораздо более лица, совершившего кражу. Часто такой „барыга“ сам дает ворам „работу“, указывая на какое-либо помещение, которое удобно было бы обокрасть. Во время „работы“ он обыкновенно находится где-нибудь поблизости, на другой стороне улицы, за углом улицы, в воротах соседнего дома. В случае благополучного исхода предприятия он тут же, на улице, вручает вышедшему с украденными вещами вору „задаток“. В случае же, если вора захватят на месте преступления, „заметут“ и поведут в участок, он остается пассивным зрителем „происшествия“, и крайне редки случаи, что „заметенный“ указывает на него как на своего сообщника».

У Всеволода Крестовского в «Петербургских тайнах» классическим барыгой-барышником был старый каторжанин Пров Викулыч: «Пров Викулыч — человек добрый, рассудительный и не привередник: он ничем не побрезгует и за все даст положенную цену. Неси к нему мягкий товар, то есть меха, — он возьмет с благодарностью, неси красный товар, то есть золотые или иные драгоценные вещи, — тоже возьмет с благодарностью же: табакерку добудешь — и ее туда же; платок карманный добудешь — и на платок отказу нет; словом сказать, Пров Викулыч — человек вполне покладистый и сговорчивый, милый человек, с которым приятно и полезно вести всякое дело. Его и маклаки, известные у мазуриков под именем мешков, весьма уважают, а это очень замечательный факт, ибо маклаки вообще никого не уважают. Пров же Викулыч заслужил себе от них такую глубокую дань уважения ничем иным, как допущением свободного сбыта. Иные буфетчики и половые, занимающиеся маклачеством, ни за что не пустят мешка за порог своего заведения, а Пров Викулыч впускает беспрепятственно».

В конце XIX века знатным барыгой в Ростове считался владелец фруктовой лавки на Театральной площади персидскоподданный Калуст Качаров, специализировавшийся на приемке ювелирных изделий. В 1894 году, когда полиция наконец вышла на него, в лавке Качарова обнаружили двойной погреб, в котором оказалось целое золотохранилище: краденые золотые часы, серьги, цепи, браслеты, брелоки, кольца, серьги, ложки, камни, портсигары и пр. Потерпевшие опознавали свое имущество, украденное за много лет до этого. Причем Качаров отнюдь не разорился, заплатив штраф, а спокойно продолжил свой промысел. Обыски у него производили неоднократно, и каждый раз находили ворованное рыжье.

С развитием торговли в начале XX века барыжный промысел настолько расцвел, что в Ростове появилась целая сеть складов краденого — держали их Ефим Шестер, Лейба Миндлин, Гершко Тауба и др. Но королем скупщиков считался Мартын Извеков, державший свой вещевой пакгауз в Нахаловке, на 7-й улице, дом 168.

Именно у Извекова нашли ворованные вещи из дома нахичеванского городского головы Минаса Балабанова (серебряные ложки, подносы и пр. с вензелем «МБ»), взломанного 16 июля 1903 года. У него же обнаружилась мануфактура из ограбленных магазинов Федора Терещенко и Петра Хохладжева.

Извеков не только сдавал свой дом под склад ворованной мануфактуры, шелка, одежды, но и сам сколотил шайку магазинников в составе Ваньки Диденко (Головастик), Тимохи Полякова (Келбас), Васьки Рочковского, Кольки Буйнова, Андрюхи Гродненко, Ваньки Чернышева. Они грабили по наводке самого барыги, носили ему заказанный товар, который уже был обещан торговцам вразнос.

Таким образом, Извеков совмещал в одном лице качества блатер-каина, барыги, «мешка» и «маза» одновременно.

Во время Гражданской войны барыжный статус еще более повысился — перемещение награбленных ценностей в стране шло регулярно. В 1919 году видными представителями этого бизнеса в Ростове были братья Адриан и Андрей Пашковы, владельцы гостиницы «Лондон» (угол Дмитриевской и Доломановского). Гостиница находилась недалеко от железнодорожного вокзала, а сбывать ворованный товар легко было через тех же постояльцев.

Отдельное место занимали содержатели хаз или заводиловок. Они главным образом предоставляли кров беглым кувыркалам, залетным жиганам или оседавшим на дно босякам. Но порой приторговывали и краденым товаром (что жутко не нравилось барыгам-профессионалам).

В Ростове были широко известны притоны гречанки Марии Химшель по кличке Пиндючка на 7-й улице Нового Поселения и на Степной. Во время облав здесь постоянно находили «гастролеров», беглых и находящихся в розыске преступников.

На заметке у полиции были хазы Николая Куцина (Почтовый, 59), Павла Николаева (Азовская, 10), Петра Анищенко (6-я линия, 47), лимонадная лавка Устиньи Семикиной на Никольской и пр. Грамотно построенные «специализированные» притоны представляли собой целые лабиринты переходов, чуланов, закутков и устраивались так, чтобы в случае опасности можно было бы выйти на соседнюю улицу через потайной ход.

Бесчисленные хазы и малины Богатяновки строились на склоне холма с таким расчетом, чтобы из них было не менее 4–5 выходов на другие улицы, крыши соседних домов, крысиные ходы (они до сих пор сохранились). Оттого и облавы здесь не давали почти никакого результата.

Эпоха большого переселения с рабочих окраин в центр Ростова в разгар уплотнения буржуев в начале 1920-х годов привела к тому, что в старых купеческих особняках обосновались босяки и лихие люди с бывших слободок, привнеся «нравы Растеряевой улицы» в некогда респектабельные кварталы. Сюда же, пользуясь случаем, перебрались барыги Нахаловки и Байковского хутора. Донугро сбивался с ног, не понимая, где искать воров и бандитов — на привычных малинах старых времен или на новых хазах, расплодившихся в историческом центре, под самым носом уголовки. Причем в советское время содержателями притонов становились уже не бывшие воры и босяки, а вполне обычные пролетарии, рассчитывавшие подзаработать на укрывательстве преступников добавку к грошовой зарплате.

Однако именно в советское время прежние «мешки» и блатер-каины перестали напрямую зависеть от воров, став настоящими деловыми людьми. Их опыт по содержанию подпольных мастерских и складов пригодился во время НЭПа, помогая создать целую подпольную индустрию производства и сбыта левой продукции. Благодаря им в стране расцвел черный рынок вечно дефицитных продовольственных и промышленных товаров. Особую ценность эти пронырливые предприниматели представляли еще и потому, что после Гражданской войны редкие обыватели имели на руках деньги или ценности — людей раз за разом обчищали очередные городские власти, изымая имущество в ходе обысков, реквизиций и в счет контрибуций. Поэтому основными объектами охоты ростовских воров и грабителей начала 1920-х годов становились склады продовольственных и промышленных товаров. Главным образом нэпманских, так как покушение на социалистическую собственность сразу тянуло за собой расстрельную статью. Сбывать же добычу можно было только через черный рынок или вполне легальные ростовские базары по каналам, которые годами нарабатывали только опытные деловые люди.

Облавы и чекистский террор конца 1920-х годов, когда многие притоносодержатели и воры угодили в только что созданный Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) и на иные «курорты» нарождавшегося ГУЛАГа, показали, что концентрировать все основные малины и подпольные мастерские в одной Богатяновке опасно. И растеклась «мешочная масть» по всему Ростову-папе. А в более поздние годы именно из таких, не утративших связь с хеврой, вышли фарцовщики и первые советские цеховики — будущие олигархи.

Донный ил

Ростовская «пехота преступного мира» на рубеже веков версталась главным образом в многочисленных городских ночлежках и на грошовых постоялых дворах. Их обитатели были основной действующей силой в любых уличных беспорядках, массовых масленичных кулачных боях в Камышевахской балке, стачках, манифестациях, еврейских погромах, мародерстве на пожарах и пр. Налетчики привлекали местных босяков для ограбления крупных складов или магазинов. К примеру, чтобы завязать драку с охраной или в качестве отвлекающего фактора в случае полицейского преследования. Нахичеванская голытьба вместе с вентерюшниками с удовольствием бомбила проходящие вдоль Дона поезда, на ходу подчистую выгребая товар из вагонов. Платили им либо нелишние копейки, либо долей из добычи.

Впрочем, слоняясь без дела, обитатели ночлежек от скуки с удовольствием принимали участие и в преследовании самих мазуриков в ходе полицейских облав, когда была возможность беспрепятственно кого-нибудь попинать ногами, а то и стащить потерянную кепку или финку. Все доход.

Разорившимся ремесленникам и лишившимся работы сезонным поденщикам, которые жили одним днем, заработанные средства позволяли лишь получить временную крышу над головой да не помереть с голодухи. Божий день они проводили в порту, на базарах, мельницах, заводиках, возле магазинов, трактиров, где не гнушались самой черной работой. Были базарными носильщиками — елдами, таскавшими грузы, погрузчиками угля в порту, ассенизаторами, мусорщиками, чернорабочими на стройках и пр. Отметим, не полностью опустившимися людьми, не нищими. А лишь самыми низкооплачиваемыми из всего тогдашнего городского пролетариата. Заработок в виде гривенника-пятиалтынного-полтинника в день был их обычным доходом.

Сезонные рабочие в навигацию зарабатывали поденно до 75 копеек, а после ее окончания — не более 20. Иные и того не видели.

Естественно, что при таких доходах претендовать на пристойное жилье, пищу, одежду и даже семью не приходилось. А то, что зарабатывалось или кралось, тут же и пропивалось-прогуливалось. Копить тут не умели.

Такая публика оседала на самом дне Ростова: в ночлежках по Таганрогскому и Большому проспектам, на спусках, словно уродливые ручищи, тянущихся к Дону.

Появлению ростовских ночлежек предшествовало, кстати, благое намерение городской управы. Городской голова Андрей Байков в 1863 году, «по многочисленным просьбам» купечества, ходатайствовал перед екатеринославским губернатором о сносе портящих внешний вид города торговых шалашей и о строительстве, по примеру Одессы, Херсона и Таганрога, каменных лавок, носящих смешное для чуткого уха название «эшопа» (от английского «a shop» — магазин). То есть лавок, торгующих съестными припасами.

10 августа 1863 года Екатеринославское губернское правление разрешение дало, и эшопы начали возводиться по периметру Нового базара (Старый базар к тому времени уже был плотно застроен). Строились они на деньги управы, а затем сдавались в аренду в частные руки.

Ближе к концу века разбогатевшие базарные торговцы уходили из эшопов в собственные магазины, новые торговцы предпочитали арендовать отдельные этажи в зданиях на центральных улицах. «Мини-маркеты» хирели. Тогда арендаторы, не меняя специализации (торговля съестными припасами) и не нарушая договор с управой, просто превратили эшопы в так называемые столовые для чернорабочих — нечто среднее между трактиром и богадельней. Им это было выгодно — околобазарной и иной праздношатающейся по городу публике без определенного ремесла и места жительства нужно было где-то ночевать и чем-то питаться. Питание копеечное, неликвидные остатки базарной торговли. Условия непритязательные, зато не как собака на улице. А копеечка к копеечке, и вот он, и рупь с четью, капиталец.

Поэтому и в этот вид бизнеса с удовольствием пошли наименее щепетильные негоцианты. На начало XX века в Ростове работали три городских ночлежных приюта (два на 200 и один на 400 мест, по зиме здесь еженощно обитали до тысячи человек), содержавшиеся управой и оттого бесплатные для сирых и убогих. Кроме того, ростовское Мещанское общество в виде богадельни на свой кошт открыло еще один ночлежный дом на 50 мест.

Коммерческих же эшопов по городу насчитывалось более 20 (на 20, 50, 200 мест, общей вместимостью на 1,1–1,5 тысячи человек), которые содержались частными лицами по цене 3–5 копеек за ночь.

Самые ранние «отели для бывших людей», как любили писать тогдашние репортеры, тесно прижимались к районам их трудовой деятельности. Отсюда рукой подать было и до портовых пакгаузов, и до Старого и Нового базара.

Чуть больше века назад на месте нынешней серой громады здания регионального правительства располагался шумный и обильный Новый базар. Как и любой базар, он магнитом притягивал окрестную шпану, маргиналов, попрошаек, сирых и убогих. Здесь же на Большом проспекте (на месте нынешнего часового завода) примостилась и штаб-квартира всей этой братии — пара гнуснейших притонов, сиамские близнецы «Окаянка» и «Обжорка», соединенные между собой сквозным сортиром.

Первый когда-то гордо назывался «Новый Свет», затем менее по-колумбовски настроенный хозяин перекрестил его в «Море-Окиян». Ну а местная шатия-братия, сумлевающаяся в наличии «окиянов», быстро трансформировала его в привычную ростовскому уху «Окаянку».

Внешне «отель для бывших людей» напоминал обыкновенный продолговатый сарай с вечно битыми стеклами, закопченными от частых пожаров стенами и непременными лужами нечистот у входа — робятам лень было по головам спящих тащиться в такую даль до сквозного сортира, и они справляли малую (а то и большую) нужду прямо у дверей, стремясь попасть могучей струей в побирающихся тут же псов.

«Окаянка», как пятизвездочный отель в масштабах ростовских вертепов позапрошлого века, имела три отделения. Первое — чайная. Чай там заваривали чуть ли не из половой тряпки. Самым изысканным блюдом считалось полштофа водки и кусок черного хлеба с крупной солью за 18 копеек. Водка, понятное дело, не «Смирновская» — у адептов глаза на лоб лезли от этого пойла. Но ничего, пили. Менее романтичные гуртовики хлестали из горла зелено вино за гривенник (со стаканчиком было дороже) и курили антрацит — жуткую на вид махру.

Второе отделение — дворянское. Босяки здесь ночевали на дворе, наслаждаясь фекальными ароматами и кишечными гейзерами на открытом воздухе.

Третье — общая. За пятачок тут «смешивались в кучу кони, люди». В огромной темной, донельзя грязной зале вповалку лежали сотни человекообразных. Из-за постоянно заколоченных окон летом они дурели от духоты, зимой тут веяли такие «вихри враждебные», что один-два трупа утром без шума отволакивали на кладбище. В зале были никогда не убирающиеся столы из неоструганных досок и длинные, как рельсы, скамьи. Еженощно в общей возникали потасовки за право спать на этих нарах, оканчивающиеся далеко небезобидно.

Известный репортер «Приазовского края» Алексей Свирский, получивший прозвище ростовского Гиляровского, в своей книге «Ростовские трущобы» пишет: «Посетителей „Окаянки“ можно разделить на пять классов. Первый класс — „кондуктора“, босяки, занимающиеся „поноской“, то есть носящие корзины с провизией, следуя позади хозяйки, или же промышляющие выпрашиванием милостыни; второй класс — это барышники, они же „блатырь-каины“ (покупающие ворованные вещи); третий — женщины и дети (начиная с семилетнего возраста); четвертый — „халамидники“ (базарные жулики) и пятый — „фраера“, люди, попавшие в трущобу по пьяному делу, за счет которых можно поживиться».

Смертоубийство — обычное дело для «Окаянки». Обозленные, потерявшие человеческий облик люмпены, за день нахватавшиеся тумаков от базарных торговцев, получившие по шеям от портовиков, хлебнувшие дубиной по спине от квартального, шли в родимый притон и вымещали все обиды друг на друге. Уже без всякой жалости и сочувствия. Хозяин же, дабы не иметь проблем с полицией, втихаря прятал концы в воду, в прямом смысле: мрачная подвода ночью спускалась к Дону и сбрасывала покойника в реку. За услугу виновный потом отрабатывал ему сторицей.

Теснейшие отношения с владельцем «Окаянки» поддерживали блатырь-каины и халамидники. Через него сбывалось ворованное на Новом базаре барахлишко. Сам притон использовался под склад. Искать сюда никто не полезет — рисковали остаться без головы. В нужный момент в «Окаянку» ныряли, чтобы отлежаться от преследования полиции. Обитала тут и мелкая шпана, душегубы по неосторожности, профессиональные драчуны, лохотронщики, освоившие такие замечательные виды кидалова обывателей, как «китайский бильярд», «петля», «вертушка», «волчок» и др.

Были тут и свои легенды. Знаменитый на весь Ростов драчун Сенька Блоха — непременный участник всех побоищ и погромов. На спор по пьяной лавочке так лупил головой в стену, что кусками отлетала известка.

Отставной солдат непонятно каких войн одноногий Прошка Бегунок. В многочисленных ночлежных потасовках он отстегивал свою деревянную култышку и, ловко прыгая на одной ноге, так виртуозно дубасил противников этим внушительным поленом, что неизменно посылал в нокаут очередного драчуна, сам же оставаясь даже без синяков.

Известен и любим был среди ночлежников отставной унтер-офицер Николай Агафонов, известный под прозвищем Боевой Генерал. Высокий, сильный, что удивительно, грамотный, он никому не отказывал в помощи. Но попробовал бы кто усомниться в боевом прошлом Генерала — он без лишних реверансов бил в морду с последующей отключкой хама. Бравый вояка пил безбожно и умер в апреле 1904 года в родной «Окаянке», с ополовиненной бутылкой мутной водки в руках.

Громкую славу стяжала себе и соседка «Окаянки» — мрачная эшопа «Полтавцевка» на углу Большого проспекта и Никольской улицы (Ворошиловский и Социалистическая).

Названная, как и ее близнец «Прохоровка», по фамилии владельца, она представляла собой почти точную копию «Окаянки» и «Обжорки». Единственным отличием являлось то, что столы в пятикопеечной ночлежке были застелены скатертями. Правда, по мнению очевидцев, скатерти «здорово смахивали на солдатские портянки», никогда не стиранные и подлинного своего цвета уже давно не ведающие. Как ни странно, именно этими скатертями местная братия несказанно гордилась. До полуночи в «Полтавцевке» шла бойкая торговля тряпьем, а после закатывались грандиозные оргии с участием основного контингента: рабочих, извозчиков и проституток.

Самой примечательной личностью «Полтавцевки» считался Миколай Писарь. Из спившихся то ли студентов, то ли «покалеченных стаканом» журналистов. За копейку-другую сочинял нуждающимся такие душераздирающие письма к жене (родителям, невестам, прошения к властям, жалобы и др.), что весь притон воем выл и слезами заливался. Сам репортер Свирский поражался громадному дарованию Миколая, с ходу готового накропать все, что угодно, и ни разу не бравшегося за перо в трезвом виде…

Еще один притон из «новобазарных» — «Гаврюшка» (Большой проспект — Московская). От своих собратьев он отличался лишь двумя этажами и вечно сырым погребом. Здесь отделения шли вертикально: верхнее, среднее и нижнее. Градацию завсегдатаев представить нетрудно: состоятельность «гаврюшников» измерялась как в государстве — начиная с крыши. Свидетели упоминали о нем как о «вертепе, который своей чудовищной грязью и злокачественной провизией перещеголял даже „Окаянку“ и „Полтавцевку“. Но вместе с тем никакая другая трущоба на Новом базаре не пользовалась такой популярностью».

Позволим себе не согласиться. Самой грязной забегаловкой на Большом проспекте, да пожалуй и во всем Ростове, все-таки по праву считалась зловонная дыра «Прохоровка» (Большой проспект — Тургеневская). Этот бывший трактир владелец Прохоров переделал под дешевейшую ночлежку, пользующуюся бешеной популярностью у нищих и спившейся мастеровщины. Деловой Прохоров сломал перегородки и устроил громадный крытый бивуак, где всего за алтын на глиняном полу скопом валялись до полутысячи постояльцев, без различия пола и возраста. Хоть это лежбище и называлось клоповником, но собственно клопам заводиться тут было негде. Другое дело — вши, гниды, блохи и иные паразиты, предпочитающие человеческую плоть.

Клопов же следовало искать в пятикопеечном отделении с грубо сколоченными нарами. А еще лучше — в «дворянской». Там в маленьком чуланчике располагались всего пять коек, по гривеннику за каждую, с тюфяками, набитыми соломой. Здесь обитала «элитная братва» из тех, которые собирали дань с «нищих», «погорельцев», «мамах с поленом» и др., составлявших основу профессионального попрошайничества. Естественно, определенный процент за это «элита» отстегивала и самому Прохорову — для того деньги никогда не пахли. Не брезговал хозяин также барыжничеством и торговлей краденым. Благо «крыша» позволяла.

Помещения «Прохоровки» принципиально не мылись, даже не проветривались. Смрадный дух растекался по всему базару, шибал в нос городовым и отбивал охоту появляться здесь даже незакомплексованным обитателям «Окаянки» и «Гаврюшки», также воздуха не озонировавшим. Зато она имела несколько выходов. Так что при облавах залегшие тут на дно бандиты мигом улетучивались через только им известные щели. Полиции никогда, до самого закрытия вертепа в 1900 году, не удавалось отыскать все лазы в этой крысиной норе…

Нельзя сказать, чтобы власти вовсе не заботились о санитарном состоянии эшопов. Бесплатные городские ночлежки периодически осматривали лично полицмейстер, приставы, городской голова, члены управы. Выносили строгие предписания, обязывали устранить непорядок.

Осмотрели в марте 1892 года частную ночлежку в доме доктора Ткачева, что на Покровской площади, возле механического завода братьев Мартын. «Нары грязные, доски с трещинами, стены побелены без купороса, который предохранял бы воздух от бактерий». Санитарный врач и пристав 3-го участка распорядились два нижних подвала забить наглухо, так как двери в ретирадное помещение отсутствовали напрочь, а вонь густо растекалась по всему зданию. Но Ткачев на это не пошел, отговорившись тем, что «постояльцам-де идти некуда».

В ноябре 1901 года было решено, что на месте обувного ряда Нового базара будут строить новую «эшопу», а старую ломать. Но руки до этого так и не дошли — Дума деньжата в очередной раз попридержала.

Некоторую конкуренцию «новобазарным» составляли притоны, располагавшиеся внизу Таганрогского проспекта, у наплавного моста через Дон: «Рыбный базар», «Кабачок Дон», «Крытый рынок». Здесь оседала шантрапа со Старого базара, который по доходности все же уступал Новому. Потасовки между завсегдатаями разных ночлежек в кабаках и притонах вспыхивали чуть ли не ежедневно. Кончилось все джентльменским договором — на чужую территорию босяки обязались не заходить. Мигом рыло своротят.

Духом корпоративности были пропитаны два кабака с поэтическим названием «Разливанное море» и «Беседа ремесленников», выросшие непосредственно на берегу Дона. Их контингент состоял на 90 % из рыбаков и портовиков, лютой ненавистью ненавидевших чванливых побирушек с Нового базара. Ошибшиеся адресом елды и кондуктора вылетали отсюда через окна, а стоило по глупости заглянуть братве из «Полтавцевки» или «Обжорки», как дело заканчивалось обязательным мордобоем с поножовщиной. Ниже своего достоинства считалось пропивать кровные в других кабаках, изменяя любимым вертепам. Родные клопы, родные лужи, родная грязь — кто может понять загадочную русскую душу?

Именно в приречных ночлежках летом 1891 года обитал будущий пролетарский соцреалист Алеша Пешков, 23-летним босяком пришедший (!) сюда из Нижнего Новгорода, откуда вышел еще весной. Он так объяснял цель путешествия своему другу, ростовчанину Павлу Максимову, конторщику на железной дороге, с которым переписывался четверть века: «Хождение мое было вызвано не стремлением ко бродяжничеству, а желанием видеть, где я живу, что за народ вокруг меня».

Насмотрелся он достаточно. В Ростове свои таланты Алеша смог реализовать лишь в порту, где летом грузчики всегда в дефиците. Сначала он жил у своего знакомого Щербакова в низенькой халупе на Державинском спуске, а затем перебрался в двухэтажные ночлежные хоромы — постоялый двор старухи Леонтьевны, что на углу Донской и Большого проспекта. По его воспоминаниям, «спали вповалку. В верхних комнатах было немного почище, и народу поменьше. Туда хозяйка пускала тех, кто был почище и не пил сильно». Учитывая, что Алеша обитал в подвале, можно догадаться, что «Разливанное море» нижегородец посещал регулярно, да и аккуратностью глаз не радовал. Он и сам признавался, что тогда «был человеком в костюме босяка, с лямкой грузчика на спине и перепачканным в угольной пыли».

Хотя насчет почище — слишком сильно сказано, ибо внизу в ночлежке располагалась кузница, а ночевали тут, как правило, грузчики, специализирующиеся на перевалке донбасского угля.

К началу прошлого века социальное дно растущего как на дрожжах Ростова претерпело решительные перемены. Притоны Большого и Таганрогского проспекта были снесены как портящие светлый облик «южнорусского Чикаго». Обитатели разбежались, но… недалеко. Уже в 1903 году местная пресса писала о «гостинице» (трактире) Мурата Лалазарова на Большом проспекте: «Невыносимая, убийственная вонь… Грязь всюду и везде… Мириады паразитов… В помещении на 70–80 человек — 215. Спят на нарах, под нарами, на сырых и грязных кирпичах. Новому постояльцу приходится добираться до своего „номера“ по рукам, ногам и туловищам спящих. Это в „дворянском“ отделении, где взимают гривенник. Что делается в другом, пятачковом?»

В середине февраля 1903 года здесь произошел характерный для этого заведения случай. В трактир зашел итальянец Джузеппе Каракис, попросил порцию жареного мяса. Половой Лазарев принес ему тарелку, вилку и нож. Итальянец увидел, что приборы на редкость грязные, и попросил полового их заменить. Лазарев, не говоря ни слова, положил на стол полотенце цвета донского чернозема и заехал посетителю в гладко выбритую физиономию. Дабы не выпендривался чужеземец.

В трактир Лалазарова любил захаживать некто Володин, здоровенный бугай, гроза округи. Обожал посещать заведение с корешем Поповым. Пили-ели, не платили за себя, в ответ на претензии буянили, колотили половых. Более того, даже подговорили обитателей ночлежки требовать от хозяина бесплатного обеда, дабы «дать уважение народу». Лалазаров хотел было сдать буяна полиции, но принял соломоново решение — платил ему отступные, и тот перестал бузить.

Ничем не отличались и «гостиничная империя» персидскоподданного Ованеса Рустамова, владевшего постоялыми дворами и трактирами на Новом базаре, улице Старо-Почтовой, дом 124 (между Большим и Средним проспектами), бакалейной лавкой колониальных товаров на Садовой, 176. Более того, наглого армянского перса свои же мазурики и выставили на тысячу рублей в 1904 году.

Несколько в отдалении от центральных улиц располагались постоялые дворы Эдуарда Гербера (не исключено, что Гербер — не фамилия, а прозвище, так как по-немецки die Herbergе это и есть постоялый двор) по Никольскому переулку (ныне — улица Семашко), между Большой Садовой и Пушкинской, а также ночлежки Аполлона Домбровского в Казанском переулке (ныне — Газетный), дом 52. Их иначе и не называли, как «первая и вторая Вяземская лавра», по аналогии со знаменитыми петербургскими трущобами. Первая лавра была вся изрыта всевозможными пристройками и постройками, которые делились на квартиры. Их жильцы, в свою очередь, сдавали внаем углы еще большим беднякам, чем они сами. Гербер неплохо заработал на своей лавре и купил дом на престижной среди босоты Богатяновке.

Вторая лавра Домбровского, имевшего солидные дома на не менее престижной Пушкинской, была выстроена в одном из самых глубоких мест города — у Генеральной балки, и возвели ее настолько неудачно, что она перекрывала сток воды в период летних ливней и постоянно затапливалась, поэтому здесь всегда было сыро.

Особой любовью у бродяжек в начале XX века, после закрытия «Окаянки-Обжорки», «Полтавцевки» и «Гаврюшки», пользовался знаменитый «Хрустальный дворец» — постоялый двор мещанина Кузьмина, находившийся в тупике Казанского переулка, позади «Домбровки». Двор представлял собой обширную площадь, застроенную десятком домиков-завалюшек. Здесь обитали особого рода воры и грабители, не брезгавшие душегубством, а также их подруги — проститутки, или летучие мыши. Иногда полиция во время облав находила прятавшихся под кроватями беглых стрельцов саватейных из Сибири. Они рычали, накрывшись собачьей шерстью, чтобы сойти за злых собак и отпугнуть городовых.

Сам Кузьмин, также отдавший долг Сахалину, состоял на двойной ставке — и у полиции, и у бандитов.

В теплое время года и гультяи, и босяки перемещались «на природу». Они располагались на свежем воздухе, вповалку ночуя на холмах, среди пакгаузов, под звездным небом. От озорства нападали на катающихся на лодках, а то и насильничали купающихся девок. Отличить обычных бродяг от братьев-разбойников было трудно, поэтому приличная публика носа не казала в такие сомнительные места.

Нищеброды, калуны и мамахи с поленом

Обитатели дна всегда были разнообразны и неповторимы, у каждого была своя история падения. Не счесть историй крушения судеб, среди них масса вымышленных, но многие правдивы и отражают сломы эпохи: разорение крестьян в пореформенный период, боевые или производственные увечья, многодетность, малоземелье в Центральных губерниях, неорганизованная миграция населения в южные края с надеждой на лучшую жизнь, высылка из столиц, голод, моровые поветрия, межэтнические столкновения и т. п.

После отмены крепостного права крестьяне порой снимались с мест целыми селениями (это могли быть также погорельцы, беженцы, жертвы голода или резни), бредя с сумой и побираясь христовым именем в края обильные и мирные. Таковыми в XIX веке были уже давно замиренные, многоземельные и стремительно развивающиеся Новороссия, Крым, Дон и Кубань.

Однако добираться до них было долго и хлопотно, а кушать хотелось ежедневно. Да и не факт, что на месте быстро удастся обустроиться и найти работу. Так что до этого приходилось жить подаянием, что никогда не было зазорно на Руси.

По данным Министерства внутренних дел Российской империи, на 1877 год общее число нищих в 71 губернии, по самым приблизительным подсчетам, превышало 293 тысячи (при численности населения России — 71,2 млн человек). В деревнях количество нищих возрастало в конце зимы, когда проедался прошлогодний урожай, а набор сезонных работников в портах и на заводах-фабриках еще не начинался. И даже если главе семейства удавалось устроиться на грошовую работу в городе, его жена и дети вынуждены были идти по миру нищебродить.

Смиренное поведение, терпение и неагрессивность накладывали отпечаток на этот самый спокойный «взвод» пресловутой босяцкой «золотой роты».

Однако нищенство нищенству рознь. На рубеже веков в Европе вообще, а в России и Ростове в частности сложилась целая индустрия нищенского промысла, поставленного на профессиональную основу. Так продолжается и по сей день.

В прекрасной пьесе Бертольда Брехта «Трехгрошовая опера», изображающей лондонских нищих конца XIX века, описано целое государство в государстве, которым заправляли местные «мазы». Любой желающий попрошайничать в одном из 14 районов Лондона должен был получить своеобразную лицензию у фирмы «Джонатан Джеремия Пичем и Кo», возглавляемой местным головорезом. За скромную половину ежедневного дохода и «лицензию» соискатели получали экипировку в соответствии с «пятью основными типами убожества, способными тронуть человеческое сердце».

В Петербурге нищую братию, промышлявшую в районе Первой и Второй Вяземской лавры, у Всеволода Крестовского в «Петербургских трущобах» крышевал отставной майор Спица.

В Макарьевском уезде Костромской губернии целая волость крестьян профессионально занималась нищенством, настреливая в хорошие дни куда больше того, что они могли заработать обычным трудом.

Выпускник Московской духовной академии Яков Недоходовский рассказывал, как в Калужской губернии он неоднократно предлагал нищим работу, но те в ответ смеялись ему в лицо, говоря: «Мы вдвое больше добудем сумою; будем в день два раза чай пить с баранками и водкой, да еще на табак останется; спать будем сколько угодно, а у тебя что? Плечи-то ломать…»

Русский правовед-криминалист Август Левенстим утверждал, что в столицах опытный стрелок-попрошайка зарабатывал до 3 рублей в сутки и до 300, а то и до 1 тысячи в год.

В провинции выклянчивали меньше, но выручали многочисленные религиозные праздники, тезоименитства государя и государыни, ярмарки, свадьбы, похороны, гульбища и пр. В Ростове в обычные дни просящий милостыню при храмах, на базарах и центральных улицах мог рассчитывать на доход от 80 копеек до 1 рубля, в праздничные эта сумма, как правило, утраивалась. Жуликоватые торгаши и их семьи стремились спасти душу, откупившись от Всевышнего своеобразной взяткой посредством милостыни.

Дореволюционный историк Михаил Пыляев так характеризовал эту братию: «Утром… проходили целые бесконечные нити нищих; шли бабы с грудными младенцами и с пеленами вместо последних; шел благородный человек, поклонник алкоголя, в фуражке с кокардой, рассказывая публике мнимую историю своих бедствий; шел также пропойца мастеровой, сбирали чухонки на свадьбу, гуляя попарно, со словами: «помогай невесте»; возили на розвальнях гробы или крышку от гроба старухи, собирая на похороны умершему; шли фонарщики, сбирая на разбитое стекло в фонаре. Ходил и нижний полицейский чин с кренделем в платке, поздравляя гостинодворцев со своим тезоименитством… Брели, особенно перед праздниками, разные калеки, слепцы, уроды, юродивые, блаженные, странники и странницы».

В одиночку нищебродствовать было боязно из-за обилия себе подобных, которые и бока могли наломать конкуренту. Поэтому волей-неволей голь перекатная на Юге России вынуждена была прибиваться к артелям.

Артели профессиональных нищих называли себя калунами (от слова «калить» — собирать Христовым именем, нищебродить, отсюда — калики перехожие). Артели были специализированными (слепые, богомольцы, отставные солдаты, погорельцы) либо земляческими (беженцы, пострадавшие от погромов, с голодного края, греки-армяне-болгары-персы-евреи и т. д.). Так в середине XIX века в Ростове появились пиндосы — нищие греки из Пинда и Этолии, юго-западной горной части Балканского полуострова, пострадавшие от турецких карательных экспедиций. Они распространились по всей Новороссии от Одессы до Ростова, оборванные, грязные, протягивающие руку за подаянием. Впоследствии отличительной чертой пиндосов стала как раз развернутая кверху ладонь («пента» в переводе с греческого — пять).

В 1903 году после кровавого Кишиневского погрома на центральной ростовской улице Большой Садовой, чуть ли не на каждом углу милостыню просили беженцы-евреи. В 1905–1906 годах — бежавшие от армяно-татарской резни мусульмане, а в 1915–1916 годах — уже армяне, сумевшие выжить после геноцида.

Отечественные калуны появлялись в Ростове после моровых поветрий и голода последней четверти XIX века в Центральной России, Русско-турецкой и Русско-японской войн, после неудачного столыпинского переселения в Сибирь 1907–1911 годов.

Артели калунов представляли собой настоящие средневековые цеха со своим старостой-антрепренером, строгой иерархией и поборами «на братскую свечу». Эта схема ничуть не изменилась и сегодня.

Профессиональные калуны, воронежские крестьяне Архип и Дарья Леженины каждый день приезжали из Батайска в Ростов рано утром на работу. Архип ходил по Ростову с крышкой гроба и свечой — собирал «на мертвеца». Добытое он тут же пропивал в трактире, где однажды, расчувствовавшись, разбил крышку о голову соседа. Иногда они брали с собой соседского мальчика — для жалости. Если не подавали милостыни, обругивали прохожих.

Сергей Максимов в «Нищей братии» писал о босяцких гусляках и шуваликах, часто приходящих нищими ватагами на Дон: «Под самой Москвой, торговой и богатой, в среде промышленного торгового населения… проявились знаменитые гуслицы и прославились мастерством и искусством делать фальшивые ассигнации и ходить на всякие темные дела и на легкие выгодные промыслы. Проявились здесь меж другими и нищеброды. Нищебродят гусляки усердно и долго.

Следом за ними бредут и обок с ними ходят по два раза в год из Верейского и Можайского уездов еще мастера того же дела, также знаменитые ходоки — шувалики. Знаменитые они тем, что в Москве перестали им уже подавать, и от московских чудотворцев привелось им прибегнуть под покровительство воронежских и ходить также на низ и на тот же Тихий Дон.

Это — бродяги настоящие: ремесла никакого не знают, товара с собой не берут, а идут просто клянчить и собирать милостыню. Все — народ простой и черный: лжет и унижается, что соберет — то и пропьет. В этом они не чета трезвым гуслякам: по постоялым дворам, идя со сбором, шувалики безобразничают, хвастаются, пьянствуют и ведут неподобные речи, а придя домой — остаются такими же».

В нищебродской «антрепризе» участвовала более разношерстная публика — старики, мужики, убогие, юродивые, женщины, подростки, младенцы. Оплата им также была дифференцирована. В свою очередь «артрепренер» решал вопросы с полицией, главами конкурирующих ватаг нищих, духовенством и пр.

Староста устанавливал дневную норму каждому артельщику, в зависимости от его нынешней специализации и места попрошайничества. При этом он строго следил за ротацией мест, дабы не вызывать подозрений у обывателей, ибо это влияло на заработок. Староста договаривался с церковным причтом об аренде мест для нищей братии. К примеру, стойло на церковной паперти у дверей ценилось дороже и стоило соискателю не менее 150 рублей в год. Как правило, на это место претендовали так называемые мамахи с поленом — опустившиеся личности, за неимением собственных детей и возможности взять младенцев напрокат заворачивающие в тряпье полено. Кто там будет выяснять, что оборванная мамаха так жалобно трясет в руках при появлении потенциального жертвователя.

Младенцы обычно сдавались внаем персоналом сиротопитательных и воспитательных домов (от 30–40 копеек до 1 рубля в сутки в зависимости от сезона). Особо ценились золотушные, рахитичные, увечные, так называемые родимчики. Этих постоянно щипали, тормошили, дабы детским ревом привлечь сердобольных обывателей. Мамахи были видны издалека, их униформой считалась чисто деревенская одежда: сарафаны, кацавейки, байковые или ситцевые платки на голове. Хорошо подготовленная и экипированная мамаха могла в праздничный день заработать несколько рублей, притом что портовой грузчик в Ростове в сезон гнул спину за 1,5–2 рубля. «Арендованные» младенцы редко доживали до 5–6 лет, учитывая, что приходилось работать в дождь, стужу, метель, зной.

Чем дальше от входа в храм, тем дешевле стоила аренда места. Христарадник сдавал нормированную выручку (редкий излишек забирал себе), получая свою долю от антрепренера в размере в среднем до 10 рублей в месяц. Этого вполне хватало, чтобы не раз напиться в ближайшем ночлежном доме.

Алексей Свирский писал о ростовских нищих: «Грустно и жутко становится, когда смотришь на голодных, бесприютных оборванцев, которые с болезненною жадностью, дрожащими руками вместо хлеба подносят к своим бескровным губам стакан омерзительной сивухи; которые, не заботясь о будущем и схоронив прошедшее, спешат отнести в притоны животного веселья последние гроши, добытые путем унижений, разврата и нередко — преступления. Но еще грустнее, еще больнее становится от сознания, что в этих притонах падения, наряду с темным невежественным плебсом, очень часто попадаются и люди с высшим образованием, люди, некогда занимавшие видное положение в обществе, а теперь служащие, даже в трущобах, предметом насмешек и потехи для своих темных товарищей по несчастию…

Но не менее жаль становится, когда в этих вертепах лицом к лицу сталкиваешься с детьми нищеты и разврата. Вот перед нами мальчик лет девяти: с нахальным, циничным выражением лица и махорочной „цыгаркой“ во рту стоит он перед растрепанной, оборванной женщиной и, едва достигая ей до колен, поднявши голову вверх, охрипшим от пьянства голосом упрекает ее в измене…»

Известным ростовским «антрепренером» был Афанасий Папатриандофило, содержатель «пансиона» для нищих. Пользуясь своими связями в греческой диаспоре, он возил в Ростов целые ватаги мальчишек из Эллады, которых обучал здесь хитрому искусству российского нищебродства. В Таганроге у купца был свой особняк, выстроенный на детские доходы.

Мальчишек продавали бродячим комедиантам, в балаган, в цирк, в прислугу. После 8–9 лет в прокат их уже не сдавали, они сами начинали работать «по профессии». Главным образом — воровской.

Всеволод Крестовский в «Петербургских трущобах» так писал об этой категории нищебродов: «Вот группа простоволосых, босоногих девчонок и мальчишек, от пяти до двенадцати лет, в лохмотьях, со спущенными рукавами, в которых они отогревают свои закоченелые от холода руки, то есть одну какую-нибудь руку, потому что пока левая греется, правая остается протянутой к вам за подаянием. Текут у них от холода не то слезы из глаз, не то из носу посторонние капли; и стоят эти дети на холодном каменном помосте не по-людски, а больше всё на одной ноге толкутся, ибо пока одна ступня совершает свое естественное назначение, другая, конвульсивно съежась и скорчась, старается отогреться в висящих лохмотьях. Чуть выходит из церкви богомолец — эта орава маленьких нищих накидывается на него, разом, всей гурьбой, невзирая на весьма чувствительные тычки и пинки нищих взрослых, обступает его с боков и спереди и сзади, иногда теребит за платье и протягивает вверх посинелые ручонки, прося „Христа ради копеечку“ своим надоедливо-пискливым речитативом. Она мешает ему идти, провожает со ступеней паперти и часто шагов на двадцать от места стоянки преследует по мостовой свою жертву, в тщетном ожидании христорадной копеечки. Копеечка, по обыкновению, выпадает им очень редко, и вся орава вперегонку бросается снова на паперть, стараясь занять более выгодные места, в ожидании новых богомольцев. Это — самый жалкий из всех родов нищенствующей братии. Не один из этих субъектов успел уже побывать в исправительном доме, откуда выпущен на поруки людей, с которыми сходятся в стачку по этому поводу нищие взрослые, всегда почти эксплуатирующие нищих малолетних. Все эти мальчишки и девчонки, еще с пелен обреченные на подобную жизнь, являются будущими жертвами порока и преступления; это — либо будущие кандидаты в тюрьму и на каторгу, либо добыча разврата, который застигает их очень рано, если еще раньше разврата не застигнет их смерть. Часто случается, что нищая девочка, едва дойдя до двенадцатилетнего возраста, а иногда еще и раньше, начинает уже в мрачных трущобах Сенной площади, за самую ничтожную плату, отдаваться разврату».

Отдельной категорией среди нищих проходили те, кто специализировался на умышленном уродовании выкупленных у родителей или украденных детей. Явление это было достаточно распространенным из-за становления института шутовства и бродячих цирков. У Виктора Гюго в «Человеке, который смеется» эти люди именовались компрачикосами (от испанского comprachicos — скупщики детей), у Ги де Мопассана — матерями уродов, в Индии — чейлас (то есть охотниками за детьми). Эти люди уродовали детей в 2—3-летнем возрасте: выворачивали суставы, плющили черепа, урезали части тел, чтобы затем сбывать их бродячим артелям нищих. На уродов лучше клевали обыватели.

Взрослые убогие-одержимые-прокаженные-благоюродивые умышленно растравляли кожу на здоровых органах купоросом или специальным «тестом» из негашеной извести, мыла и ржавчины. Адскую смесь заворачивали в тряпицу и прикладывали к телу, через некоторое время кожа с нее слезала, обнажая мясо. Субтильные дамы падали в обморок, более крепкие готовы были раскошелиться на подаяние. Особо художественно было натирать пораженное место кровью, тогда оно приобретает темно-бурый цвет.

Алексей Свирский в своей книге «Мир нищих и пропойц» делил нищую братию конца XIX века на два вида: христарадники (попрошайки) и охотники (нищие высшего сорта). Первые делились еще на 9 подвидов: богомолы (просящие милостыню на церковной паперти), могильщики (просящие на кладбищах), горбачи (побирающиеся с сумою), «ерусалимцы» (мнимые странники), железнодорожники (просящие в вагонах железной дороги), севастопольцы (отставные солдаты, утверждающие, что они были ранены при Севастопольской обороне), барабанщики (стучащиеся под окнами), безродники (бродяги), складчики (берущие милостыню не только деньгами, но и хлебом, яйцами, овощами и старым платьем).

Ростовские богомолы жались к основным городским храмам: Рождественскому на Старом базаре и Александро-Невскому на Новом, Покровскому на одноименном базаре, Никольскому и Казанскому в самом купеческом центре города. Здесь было больше шансов отловить кающихся торговцев и сердобольных

купчих. За места на их паперти была самая большая конкуренция среди нищенских артелей. Особо не любили двурушников, которые протягивали за подаянием обе руки. Таких могли и отдубасить тем же поленом. Богомолов также строго распределяли по часам — клянчить во время обедни или вечерни, уступая место собратьям по артели.

Могильщики ловили жертву на Братском (бывшем Холерном), Военном, Христианском кладбищах в городской черте. Магометанское и Еврейское кладбища популярностью не пользовались из-за особого отношения представителей этих религий к нищенству. Те всячески помогали обедневшим единоверцам, не позволяя им нищебродствовать. Поэтому и трюк с сованием в лицо своих растравленных ран, язв и увечий там не проходил. Зато на Красную горку или Родительскую неделю у могильщиков была самая жатва — богомольный народ спешил подать копеечку на помин души своих лежащих на погосте родных и близких.

Это позволяло богомолам и могильщикам пользоваться определенным достатком и не перебиваться ночлежками. Для них в городе снимались углы, где могла обитать целая семья побирушек.

Горбачи, «ерусалимцы», севастопольцы, железнодорожники представляли собой наиболее колоритные группы. У них были свои, хорошо отточенные жалостливые истории жизни, рассчитанные на то, чтобы залившиеся слезами умиления обыватели сразу же потянулись за кошелями, заслышав про больных родственников, повальном море, брошенных домах, героической обороне Севастополя, малых детях и пр.

У Свирского охотники, в свою очередь, делились на четыре вида: сочинители (подают благотворителям просительные письма), протекционисты (являющиеся в дом якобы по рекомендации близкого знакомого), погорельцы и переселенцы.

Эта категория опустившихся людей — выходцы из относительно образованных слоев общества. Они не просто составляли рекомендательные письма, но еще и обзаводились пристойной одеждой, фальшивым паспортом и необходимыми документами, дабы не вызывать подозрения у потенциальных жертвователей. При этом сочинители хорошо разбирались в психологии дарителей, понимая, к кому можно подойти с просьбой «о помощи бедному студенту», «несчастному влюбленному», «пострадавшему за правду», «обманутой девице» и пр.

Публика в Ростове была грамотная, газеты читала. И о пожарах, голоде, море, переселенцах знала много. Поэтому этой категории нищих приходилось постоянно держать руку на пульсе новостей, дабы не ошибиться пожаром или холерой.

Нищебродству в России власти сочувствовали, но не поощряли и преследовали. Указ Святейшего Синода № 855 от 25 мая 1877 года прямо разъяснял: «Признавая со своей стороны возможным дозволить чинам полиции принимать законные меры к искоренению нищенства на кладбищах, в монастырях, при церквах, со строжайшим однако же при сем соблюдением подобающего уважения к святости сих мест и без оскорбления чувства народного благоговения к ним».

Статья 49 Устава о наказаниях (1915) гласила: «За прошение милостыни по лени и привычке к праздности — от двух недель до месяца заключения под стражей». Статья 50 продолжала санкции: «За прошение милостыни с дерзостью и грубостью, с обманом — 1–3 месяца заключения», а статья 51: «За допущение к прошению милостыни детей — арест родителей на 15 дней, штраф не более 50 рублей».

На практике же мировые судьи крайне редко применяли эти меры, брезгливо позволяя полиции брать взятки от старост артелей и, по сути, закрывая глаза на проблему.

Кроме всего прочего, нищие были прекрасной агентурой как для полиции, так и для преступной братии. Их использовали и в качестве наблюдателей, связников, сигнальщиков. Задержанные нищеброды для полиции никакой ценности не представляли, ибо ни малейшего воздействия на них оказать было невозможно — им нечего терять. Зато иметь свою мизерную долю в «клее» они могли. Так, именно нищенка выполняла тайные поручения знаменитой отравительницы Эммы Биккер, осевшей в Ростове в конце XIX века.

Сыскное отделение также пользовалось их услугами в обмен на обещание не отдавать их в руки мировых судей с последующей высылкой. Сыщик Яков Блажков имел обширный штат информаторов и наблюдателей среди нищебродов.

Бабья доля

Природа шепчет

Ростов — хоть и южный, но вполне типичный русский город. Слабый пол с начала XX века здесь не подцеплял модный вирус суфражизма. При этом мог не только за себя постоять, но и дать острастку здоровенным босяцким обломам.

Развивающийся город-торгаш нуждался не только в мужчинах-работниках, но и в заботящихся о них женщинах. Женский пол был востребован и в торговле, и на табачном производстве, и в мастерских, где требовался добросовестный монотонный труд, и в качестве прислуги в зажиточных и приличных домах. Газеты пестрели объявлениями о наборе работниц и служанок. Поэтому из деревень сюда тянулись за заработком бабы с девками. Не только как хвост за своими мужиками, но и в поисках менее тяжкого труда, чем крестьянский.

Судьбы их во многом были схожи с судьбами мужиков. Далеко не всем удавалось пристроиться на непыльную работу, часто непривычную для крестьянки, в хороший дом. Частенько не хватало им сметливости, терпения, хватки, а то и просто ума.

И оседал этот человеческий ил на знаменитой Бардаковской — ростовской улице красных фонарей либо в околобазарных притонах. Но порой тянулись бабоньки за интересной жизнью и на воровскую хазу. Здесь дел хватало всем.

Впрочем, по понятным причинам, к серьезному жиганскому ремеслу пристраивать дам было сложно, но некоторые специальности вполне прилично ими осваивались. Скажем, налетчиками, грабителями, взломщиками, конокрадами, ворами-чердачниками и прочей блатной аристократией девицам было не стать. Зато без них никак не могли обойтись мошенники, щипачи, поездушники, магазинники, базарные жулики, скупщики краденого, содержатели притонов и так далее.

Как без их горящих глаз и нежных рук заставить фраерюгу раскошелиться на предполагаемые небесные удовольствия и необычные забавы? Как без шуршащих юбок и томного взгляда заставить жмота пустить слюну и не заметить выначенных из кармана серебряных часов и бумажника? Как без сказочной улыбки запылить очи чуткому приказчику-лакею-коридорному, чтобы тот профукал шустрого маравихера или домушника? Тут косая сажень, чувырло братское (страшное лицо), насупленные брови или грозное перо были только во вред делу.

Надо отдать должное прекрасному полу. Ростовские женщины оказывались талантливыми ученицами дьявола, с лихвой используя свои актерские данные.

К примеру, замечательно переняла навыки домушницы юная Акулина Сорокина. В свой 21 год она уже слыла известным шнифером среди местных шпандриков, досконально изучив слесарное ремесло. Акулина действовала не по-мужски терпеливо, старательно обхаживая намеченные к ограблению дома, отслеживала, когда хозяев точно не будет на месте. Когда в ноябре 1904 года ее взяли с поличным при попытке ограбить квартиру Стефана Ячменева на Тургеневской, при обыске в полицейском участке у девицы обнаружили более 35 ключей от парадных дверей.

Широко известны были в Ростове ширмачки Мымра, Шушера и Варька. Причем в качестве ширмы они использовали необъятный зад Варьки. Воровка в трамвайной давке вычисляла сазана и напирала на него своим выдающимся достоинством. Прижатый пассажир терялся, обмякал, а тем временем две тощие Варькины подруги деловито обрабатывали его карманы.

Иногда дамы работали на стыке жанров. Нечто среднее между грабительницей и квартирной воришкой являла собой знаменитая ростовская «гастролерша» Прасковья Щербаченкова. Переодеваясь в яркую барыню, она наведывалась в городские квартиры, сдающиеся по объявлению в наем. Примеривалась, оценивала состояние хозяев. Могла тут же незаметно стянуть какую-нибудь приглянувшуюся мелочь, а могла и согласиться с ценой. Даже дать задаток. И неизменно его же украсть — деньгами она не сорила.

Не всегда Прасковье удавалось чисто обворовать квартиру. Ее «гастроли» в Харькове и Одессе заканчивались на скамье подсудимых. Но каждый раз приговоры суда, вынесенные приличной даме, были настолько мягкими, что уже спустя считаные месяцы мадам Щербаченкова вновь разгуливала по улицам Риги или Екатеринослава.

Задержали франтиху с поличным в Ростове на Кузнецкой, 75, в октябре 1903 года лишь благодаря усердию долго выслеживавшего ее помощника пристава Якова Блажкова. Он вел загадочную арендаторшу после нашумевшей кражи у купчихи Белобродовой на 5-й улице в доме 71.

Особой популярностью в Ростове пользовался специфический вид женских краж из магазинов под названием «шопать» (от английского «shop» — магазин). Магазинники мужского пола редко им пользовались, так как приказчики по привычке подозревали именно их и сосредотачивали на них все внимание. Дамы же вызывали больше чисто мужского интереса и меньше тревоги, что снижало бдительность набриолиненных приказчиков, начинавших заигрывать с прекрасным полом.

Этим и пользовались ловкие воровки, которые всегда работали компанией по цыганскому принципу.

Суть трюка сводилась к тому, что в большой магазин заходили несколько хорошо одетых дам, которые разбредались по торговым залам и одновременно начинали требовать к себе внимание обслуживающего персонала. Они выбирали по несколько нарядов, тут же их примеряли, бросали под ноги, посылали приказчиков в подсобное помещение за «таким же, но с перламутровыми пуговицами», жаждали другую расцветку, материал, ленты, банты. Когда даже самые галантные продавцы теряли терпение, а заодно и бдительность, посетительницы и начинали шопать. В ход шли специальные мешкообразные карманы — штульны (от немецкого stehlen — воровать), которые пришивались по всей длине просторной верхней одежды. Особенно эффективно шопали в холодное время года.

Примеряя один наряд, привередливая покупательница сбрасывала другой-третий в штульн, где его объем быстро распределялся по всей длине.

Лишь самые внимательные служащие могли заметить некоторые изменения в фигуре покупателей. Но к тому времени они уже были так взвинчены и взмылены, что мечтали лишь об одном: чтобы переборчивые дамы побыстрее покинули магазин. Мало кому приходило в голову, что на самом деле это ловкие шоттенфеллеры, разыгравшие целый спектакль.

В апреле 1900 года в самом большом в Ростове магазине мануфактурных товаров Дмитрия Переселенкова (на Соборном, напротив главного городского храма) были наконец задержаны две воровки, работающие по технологии «шопания». Опять же помог случай. 50-летняя Голда Хает и 27-летняя Злота Израилевич долго гоняли приказчика, но так ничего и не купили. При этом служащий Иван Шамардин обратил внимание, что Злота как-то странно пополнела. Он не поленился и выскочил за посетительницами на улицу, потребовав остановиться. Злоту подвел темперамент: она решила поднять хай на всю Московскую. И во время скандала, размахивая руками, выронила из-под дырявого затасканного «штульна» два куска шелковой материи общей стоимостью 339 рублей. Прямо под ноги подоспевшему на хай городовому.

«Дамы, не в кипиш!»

Как и во всей России, в Ростове широкой популярностью пользовался такой вид женского мошенничества, как хипес или, как его называли здесь, хипиш. Слово еврейского происхождения, разошедшееся по стране из Одессы-мамы и означающее на идише «скандал на почве адюльтера». Предположительно, от него произошло широко известное и поныне жаргонное слово «кипиш» — скандал, склока, дрязги.

Действовали мошенницы по такому сценарию. В спектакле участвовало несколько человек: женщина-хипишница (необязательно проститутка), ее сутенер (зухер), сводник (супник) и жертва (фраер). Хипишница могла быть сожительницей зухера или даже состоять с ним в законном браке. Так было безопаснее, если фраер захочет закатить реальный скандал и обратиться в полицию.

Супник искал жертву хипиша на вокзале, в театрах, в ресторациях, трактирах, кафешантанах, главным образом среди приезжих хорошо одетых немолодых мужчин, жаждущих недорогого кратковременного развлечения. Это было несложно, ибо целеустремленные и не стесненные в средствах господа экономили время, предпочитая более дорогое, но надежное времяпрепровождение в одном из заведений на ростовской улице красных фонарей. Те же, кто надеялся получить удовольствие с минимальными затратами, обращались к услугам девиц попроще.

Найдя подходящего кандидата, супник вел его в условленную квартиру, где сластолюбца ждала соблазнительная хипишница, играющая, в зависимости от возраста, одну из многочисленных ролей: курсистки, гимназистки, одинокой женщины, брошенной, вдовы, солдатки и т. п. В разгар страстного свидания, по оговоренному сигналу от хипишницы, в квартиру врывался разъяренный зухер в образе мужа-рогоносца, брата, отца или родственника и обрушивался с упреками на жену/сестру/дочь, угрожая фраеру. Для убедительности привлекали дворника, который был с ними в доле, а то и подставного городового, если ожидалась приличная сумма отступного. Аферисты могли в припадке ревности навешать оплеух и обоим «полюбовникам». Застигнутый врасплох клиент, обычно человек женатый, с положением в обществе, боясь огласки, уговаривал скандалистов замять хипиш. Он предлагал за это все, что было у него в кошельке. Облапошенный фраер оставался рад-радешенек, что его несбывшаяся шалость не предавалась огласке, и даже не думал обращаться в полицию. Хипишники же продолжали охоту, сменив квартиру.

Иногда опытная хипишница упрощала себе задачу. Работала только с супником, а порой даже одна, но тогда ловить она могла лишь подвыпившего клиента. Остальное было делом техники: фраер отходил ко сну, а хипишница, обчистив его карманы, прихватив кошелек, а то и золотые часы, растворялась в ростовской мгле.

От хипишницы требовался настоящий артистизм, и ей было не обойтись без помощи сообразительного подельника. Для этого снималась квартира из нескольких смежных комнат. Одна из них, отведенная под будуар, обставлялась многочисленными ширмами, которые закрывали от фраера дверь в смежную комнату.

Основное время охоты — с 12 пополудни до 5–6 часов вечера, когда уважаемая публика и обычные городские саврасы фланируют по бульварам и сиживают в увеселительных заведениях. Хипишница искала будущую жертву в синематографе, театрах, местах, где собирается приличная публика, наметанным глазом выискивала сластолюбивые глазки любителя запретного плода и пускала в ход свой арсенал обольщения. При этом она представлялась романтической натурой, полной возвышенных мечтаний, с трудом позволяющей себя соблазнить. Это только разжигало страсть изнывающих от вожделения мужчин и притупляло бдительность.

Приведя подобного клиента к себе в будуар, хипишница, разыграв обязательное сопротивление, теряла голову и указывала фраеру на единственный стул, который, совершенно случайно, стоял за ширмой, прямо у двери в смежную комнату. Тот в спешке раздевался и прыгал на ложе любви. Дальнейшее зависело от вкусов хипишницы. Она могла подать условный сигнал, не доводя дело до близости, либо в процессе ее, либо уже после. Важно, чтобы подельник неслышно открыл дверь и утянул одежду фраера. Затем, что крайне важно, он вынимал из кошелька не более двух третей находящейся там суммы — жертва обязательно должна оставаться при деньгах. Чтобы не наделать глупостей.

Тем временем хипишница вдруг вспоминала о времени, пугалась ожидаемого визита тетки, матери, брата и пр. и, услышав условленный сигнал от подельника, выпроваживала фраера за порог. Одежда с выпотрошенным кошелем уже висела на месте. Попытка фраера заплатить за любовь, что важно, с гневом отвергалась: «Я приличная женщина, а не то, что вы, сударь, подумали». В итоге более-менее довольный фраер с чувством победителя и с вроде бы нетронутым кошельком убирался восвояси. Лишь позднее он обнаружит пропажу, но вряд ли ему могло прийти в голову, что денег он мог лишиться в этом храме любви. Да и что теперь докажешь, не выставлять же себя, в конце концов, идиотом.

Понятно, что женщинам сложно было самим проворачивать столь замысловатые комбинации. Нередко ростовские хипишные бригады выезжали на «гастроли», чтобы не светиться в городе, где можно быстро примелькаться и попасть на полицейский крючок.

В июле 1900 года в Москве судили двух донских зухеров — ростовца Мойшу Израилева и азовского мещанина Сергея Болдина. Там же через пару лет попался сыщикам другой известный хипишник — 34-летний таганрожец Сергей Котов. Каждый из них работал с целым штатом женщин, снимая по несколько квартир или два смежных номера в гостинице. Все угодили как особо опасные профи в специальный справочный указатель с антропометрическими данными, выпущенный начальником Московской сыскной полиции Василием Лебедевым для служебного пользования.

В декабре 1916 года в Петрограде начальником столичной сыскной полиции Алексеем Левиковым была арестована целая шайка хипишниц-гастролерш, оставившая след чуть ли не во всех крупных городах России, от северной столицы до Ростова и Кавминвод. Возглавлял ее профессиональный вор Менохе Итин по кличке Макс Душка, представившийся при аресте Борухом Эпштейном. Роль рогоносца в шайке выполнял вор Григорий Уширенко (Гришка-Вышибало). В роли приманок с ними катались 18-летняя одесситка Анна Игнатикова (Нюшка Остренькая), сожительница Вышибалы, и 19-летняя немка из Риги Хильдегарда Ушитбах (Виолетта С Родинкой), подруга Душки. Обеспечение блатхатами брали на себя Мина Беркович и Мария Баритонова (Манька Хорек), чей сожитель, нахичеванский армянин Мгрдыч Гамбарцумов (Миша-Армянин) специализировался на изготовлении фальшивых облигаций. У шайки изъяли крупные суммы денег, бриллианты, золото, подлинные облигации.

Жертвой классического хипиша в октябре 1904 года стал один из ростовских купцов (он просил полицию не называть его имя репортерам), возвращавшийся поездом из Белокаменной после удачно проведенной сделки и имевший на руках большую сумму денег. Вряд ли случайно в Воронеже в купе к нему подсела молодая красивая дама. Купчина в приподнятом настроении, естественно, тут же принялся строить куры приятной попутчице. Та оказалась не из молчуний. Разговорились. Представилась она Генриеттой Осиповной Вольцинской, офицерской вдовой. Следует, мол, в Таганрог, где у нее брат служит в одном из подразделений 134-го Феодосийского полка. Купчина расплылся — батальон феодосийцев стоит и у нас, в Ростове. Как, вы из Ростова? Безумно интересно, как я мечтала побывать в этом легендарном городе. Говорят, у вас там так весело.

Щебет г-жи Вольцинской сладкой патокой обволакивал уши его степенства.

Борода многогрешная затряслась, ретивое взыграло, мошна зазвенела.

— А ну-ка, Генриетта, вашу папашу, Осиповна, не откажите в любезности сопроводить эдакую сиятельную персону в град Ростов ознакомления с оным ради. Ну, хоть на денек.

— Ах, что вы, разве ж сие удобно. Что могут подумать. Да и в средствах, увы, ограничена.

Хрясь — по купейному столику шарахнула кипа ассигнаций.

— Не извольте беспокоиться, сударыня, кое-шо за пазухой мы держим. А братец, чай, подождут…

С вокзала повез бесценную добычу прямиком в гостиницу «Европа», снял нумер, подмигнув. «Ах, я так голодна». — «Само собой, кто ж амуры клеит на голодное брюхо. Сделайте одолженьице со мной на обед-ужин в «Палермо» к дядюшке Карапету Чарахчиянцу. Кухня обворожительна!»

Гуляли почти до утра. На рассвете ванька домчал хохочущую парочку до гостиницы, где купчина… тихо сомлел.

Продрав глаза, он обнаружил, что веселой вдовы и след простыл. Кинулся к швейцару, где, мол, эта шикарная чмара (эффектная женщина), шо со мной намедни была? Да съехала, солидно ответствовал тот, с каким-то чемоданчиком. Еще вот 3 рубля на чай дала и велела извозчику везти ее в гостиницу «Бристоль».

Расстроенный купчина полез было в бумажник, чтобы отблагодарить человека со своей стороны. Но вместо покоившихся там еще накануне 4,5 тысячи целковых, вырученных в Москве, обнаружил записку: «Благодарю за показанный Ростов и за деньги. Мне они сейчас очень нужны. Искать меня не стоит — все равно не найдете. Впрочем, я надеюсь, что не найдете, вы очень дорого заплатили за знакомство со мной. Хотя другим это удовольствие обходилось значительно дороже. На прощание дам вам совет: остерегайтесь знакомств в вагонах, особенно с хорошенькими женщинами-вдовами».

Отметим, что подобное послание после удачного «клея» — характерная визитная карточка ростовских воров. Таким образом они частенько давали понять своим жертвам и полиции, с какого рода мастерами тем довелось иметь дело.

Бабушка российского криминала

В отечественной истории и литературе не счесть городских легенд, в которых воспевается какой-либо город, место или предмет.

Вошло в легенду «простреленное пальто Ленина», висевшее чуть ли не в каждом приличном музее революции. Буквально в любом городишке на пути следования «солнца русской поэзии» вам покажут почтовую станцию, на которой (можете не сомневаться) Пушкин отыскал своего станционного смотрителя. В России полно точных мест сражения рати князя Игоря, тайников Стеньки Разина, дубов Петра Великого, местечек, с которых Гоголь списал своего «Ревизора» и пр.

В босяцком мире тоже хватает своей мифологии. Здесь боги и герои, а также свои двенадцать подвигов «пацанских гераклов» существовали всегда.

Королева преступного мира Сонька Золотая Ручка, она же Софья Блювштейн, она же Рубинштейн, Школьник, Бренер, в девичестве Шейндля-Сура Соломониак, стала настоящей легендой, породив множество мифов и романтических фантазий.

К примеру, миф о сказочной красоте босяцкой королевы. Хотя в протоколе полиции указаны такие приметы арестованной Соньки: «Рост 153 см, лицо рябоватое, нос с широкими ноздрями, губы тонкие, бородавка на правой щеке». Начинающий писатель Антон Чехов, видевший ее на Сахалине, вспоминал: «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым, старушечьим лицом… Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное. Глядя на нее, не верится, что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков, как, например, в Смоленске, где надзиратель помог ей бежать и сам бежал вместе с нею». Писатель-журналист Влас Дорошевич, беседовавший с Сонькой на Сахалине, также выражал сомнение в женских чарах поблекшей бабушки российского криминала.

Да и известная Сонькина фотография в Иркутском узилище, когда ее заковали в кандалы в 1881 году (и уж тем более позже, на Сахалинской каторге), не дает поводов для эротических фантазий и восторгов пиитических.

Также покрыты ореолом тайны ее мошеннические проделки, многочисленные замужества и дети и даже место последнего упокоения. Исследователи часто выбирают ту версию, которая им больше нравится.

Мы же не ставим перед собой задачу описать весь воровской путь бабушки российского криминала или матери преступного мира, как кому нравится. Остановимся на ее ростовском периоде и на одном из ее главных трюков, авторство которого ей же и приписывается: кража «гутен морген» (в переводе с немецкого Guten Morgen — «Доброе утро»). Причем обкатывала она этот трюк, по легенде, именно в Ростове.

Коммерсант Сергей Петров в 1879 году построил самое большое на тот момент здание в Ростове — четырехфасадное трехэтажное сооружение с террасами в стиле классицизма, раскинувшееся почти на целый квартал в торговом центре города, на углу Таганрогского и Большой Садовой. Два верхних этажа здания занял 60-нумерный «Гранд-отель» купца Левтуновского. Нижний был отдан в аренду под магазины, торгующие галантереей, ювелирными изделиями и часами, под ресторации с дорогущими заморскими винами. Расположение идеальное — мимо проходит конно-железная дорога от вокзала, рядом — Коммерческий клуб, театр Асмолова, банки, конторы, престижные бутики иностранных негоциантов.

Селилась здесь только приличная публика, ибо нумера за 5 рублей попросту были не по карману всякой мелюзге.

Вполне естественно, что именно лучший в Ростове «Гранд-отель» «гастролирующая» по Российской империи Сонька выбрала в качестве главного объекта. Было это в период между ее побегом из ссылки в иркутскую деревню Лужки летом 1881 года и арестом в Смоленске в 1885 году, когда она уже не рисковала появляться в столицах и крупных городах.

Именно здесь, куда еще не дошли «новые технологии» преступного мира, было сподручнее обкатать новую воровскую схему.

Персонал отелей, что тогда, что сейчас, был падок на подношения господ посетителей. Особенно на щедрые чаевые. Сонька никогда не скряжничала, а предпочитала золотить ручку сметливым коридорным. Ими тогда были исключительно мужчины. Дамы же, дабы не вводить посетителей в плотский соблазн, в обслуживающий персонал не принимались.

Наблюдательный коридорный всегда был в курсе, в каком из номеров остановился важный барин и как он покутил накануне. В обязанности коридорных, или номерных, входило чуть ли не вручную переставлять заплетающиеся ноженьки постояльца, доводя его до кровати. Стало быть, оценить состояние гуляки они могли запросто. К тому же прислужник подавал самовар, чистил обувь и одежду, а следовательно, знал, где и как разложены в номере вещи.

Эти важные сведения интересовали Соньку в первую очередь. Она-то отлично понимала, как крепко будет почивать гуляка на рассвете. За особенно ценную информацию она могла премировать и «красненькой», перед которой не в силах был устоять ни один лакей.

Разузнав все необходимое, хорошо одетая (непременное условие в стенах престижного отеля) Сонька универсальной отмычкой открывала дверь в номер, где мирным храпом встречал рассвет постоялец, и спокойно выносила все ценное. На случай неожиданного его пробуждения в самый неподходящий момент у нее были заготовлены убедительные отговорки. Она могла объяснить свой визит тем, что ошиблась номером, могла сказаться не вполне трезвой, могла «искать свою приятельницу», а тупица-коридорный не туда ее направил и т. п. Прилично выглядящая дама, прекрасно играющая свою роль, у постояльцев, тем более с перепою, не вызывала никаких подозрений. Некоторые Сонькины биографы уверяют, что она не чуралась даже того, чтобы завести шашни со сластолюбивыми постояльцами, но это представляется сомнительным. Ибо банальный адюльтер был вовсе не в характере деловой и изворотливой воровки. В конце концов, она имела дело не с извозчиками и лакеями, а с относительно благопристойной публикой.

В итоге, очнувшись ото сна, хозяин номера обнаруживал такой неожиданный «гутен морген» — сюрприз в виде пустого портмоне, отсутствия золотых стукалок или боков с цепочкой, бриллиантовой заколки и пр. Далеко не каждый тут же бросится разбираться в гостинице. Во-первых, коридорный, естественно, ни сном, ни духом, о чем это барин говорит, во-вторых, не факт, что его обнесли не в ресторации, и не у извозчика, и не на улице. В Ростове, небось, лихих людей хватает.

Впрочем, «гутен морген» едва ли уместно было использовать в отеле часто — реакция облапошенных гуляк могла быть непредсказуемой. Да и «дама» могла примелькаться администрации заведения, непосвященным в дело лакеям. Поэтому этот способ кражи можно было использовать лишь исключительно в «гастрольном туре».

Других подвигов в Ростове за Сонькой не числилось, да и в городе она не искала контактов с местным преступным миром. В словаре блатного жаргона Трахтенберга, изданном в 1908 году, кражами «гутен морген» стали называть любые утренние кражи в домах или магазинах с проникновением либо в окно, либо в случайно оставленную незапертой дверь. Но от дьявольской находчивости Соньки в них не осталось и следа.

Есть версия, что скоропостижная смерть от разрыва сердца г-на Левтуновского, владельца «Гранд-отеля», в ночь на 23 января 1883 года произошла именно после получения известия об ограблении одного из важных постояльцев, что грозило гостинице грандиозным скандалом. Но проверить это без надежной биохроники Соньки возможным не представляется.

Интересно, что в «Гранд-отеле» с 1904 года снимала помещение канцелярия Таганрогского окружного суда, где периодически проводились выездные сессии. Как раз для процессов над различными мошенниками и пройдохами вроде мадам Софьи Блювштейн.

Золотая Капа

Впрочем, в Ростове была и своя собственная, доморощенная «Золотая ручка», действовавшая здесь приблизительно в те же годы, что и Сонька Блювштейн. Сам по себе «байковый» фразеологизм «золотая ручка» — это отнюдь не персональное прозвище легендарной польско-еврейской аферистки. Так называли любую ловкую мошенницу, доказавшую босяцкому миру свою высокую квалификацию.

Воровская хевра на почетную титулатуру была скупа, но в ряде случаев особо одаренные дамы удостаивались такой чести от «богов» и «мазов». Ее и заслужила «вдова греческоподданного» Капитолина Ильинична Грузи, владелица меблированных комнат на углу Казанской улицы и Казанского переулка (ныне — угол Серафимовича и Газетного). Аккурат напротив храма Казанской иконы Божьей Матери.

Свой вдовий статус Капа эксплуатировала по полной программе, защищаясь им, когда надо, как «щитом нравственности», а в случае необходимости — как способом расположить к себе.

Ее меблированные комнаты использовались для деятельности самого широкого профиля. Уважаемые отцы семейств водили сюда девиц, дабы помурлыкать с ними пару часиков без свидетелей; иногородние еврейские торговцы отсиживались тут с подложными свидетельствами на разрешение жить в Ростове; аферисты-гастролеры чувствовали себя как дома. Благо, Капа Грузи умела дружить с полицией, которая тоже хотела жить явно не на свой грошовый оклад.

Но более всего полюбили ее заведение заезжие артисты, обустроившие тут настоящий «привал комедиантов». Жить в первоклассных гостиницах Ростова вроде «Гранд-отеля», «Европы», «России» или «Франции», где цена за номер исчислялась от рубля до пяти в сутки, им было не по карману. Артисты — народ небогатый, живущий, как правило, подношениями поклонников. На хороший отель прижимистые антрепренеры раскошеливаться не станут, зато меблированные комнаты — самое то для шумных компаний. Да и артистам не надо тратиться на извозчика, чтобы по ростовской грязи добираться до театра Карпа Гайрабетова, расположенного в двух шагах на старой Театральной площади (на месте нынешней мэрии).

Актеры — народ веселый, лихой и запойный. Успешные антрепризы заканчивались буйными банкетами, провальные — мрачными попойками. В обоих случаях служители Мельпомены привычно надирались до изумления, появляясь у мадам Капы в сомнамбулическом состоянии. Хозяйка самолично не гнушалась препроводить хмельного беднягу в его комнату. Наутро же господа артисты с удивлением обнаруживали пропажу денег и ценностей, которую несложно было объяснить разгульной вечерней. Все равно других объяснений не было.

За три года в конце 80-х годов XIX столетия квартиранты «меблирашек» Грузи обеднели в сумме более чем на 10 тысяч рублей. Артистка Никитина лишилась 800 рублей, более популярная Цветковская недосчиталась 2 тысяч, Гаврилова — бриллиантовой броши и куска бархата.

Капа постепенно смелела. В апреле 1888 года у четы Чернышевых пропало золотых и серебряных вещей на 1,5 тысячи рублей и билет второго внутреннего займа (серия 748, № 46). Чета торговцев — это не актеришки, в пьянстве и буйстве не замечены. Они обратились в полицию, там в первую очередь взяли за выю прислугу. Кому ж еще, как не деревенской девахе, спереть драгоценности. Но, пораскинув мозгами и расспросив подозреваемую, господа полицейские пришли к выводу, что неграмотная деваха понятия не имеет о ценных бумагах. Пришлось, пожав плечами, отпустить ее за отсутствием улик. Дело спустили на тормозах — не заподозришь же в лихоимстве бедную участливую вдовицу.

А в следующем году «золотая ручка» Капы нырнула в ридикюль одной из квартиранток, Аполлинарии Абрамовой. Но за отсутствием там ценностей стянула оттуда вид на жительство. При наличии хорошего «темного глаза» (поддельных документов) можно было уже не ограничивать себя рамками родного Ростова.

С фальшивым паспортом на имя Абрамовой Капа дала шумную «гастроль» в Белокаменной. Природная пылкость, бойкость языка и дьявольская изворотливость позволили хорошо одетой и украшенной крадеными каменьями вдове из Ростова воссиять на небосклоне столичных «Яра», «Эрмитажа», «Славянского базара», «Золотого якоря».

Там жертвой ее южного обаяния стал председатель купеческой гильдии Москвы, успешный негоциант из караимов Александр Арабаджи, владелец торгового дома «А. Арабаджи и Ко», специализировавшегося на торговле иноземными винами — «Реми Мартен», ямайского рома «Негро», шампанского и пр. После пылкой ночи с его степенством Капа обчистила гильдейщика сразу на 3 тысячи целковых.

После Москвы были Одесса, Таганрог, Харьков. Фееричная вдовица расстреливала сластолюбивых торгашей подернутыми дымкой очами и грела ладошки на их объемистых портмоне.

Одного она не учла. Аполлинария Абрамова приходилась родственницей не кому попало, а самому приставу 2-го участка Ростова Николаю Пушкареву. Тому самому, чье уголовное дело о подложных справках для иногородних еврейских торговцев, поборах и взятках в составе целой банды полицейских в 1893 году прогремело на весь Ростов.

Но господин пристав не только умел держимордствовать и трясти вороватых купчишек, он еще и свое дело хорошо знал.

Пушкарев активно взялся помочь обиженной родственнице и вскоре, сопоставив жалобы актеров, торговцев и прочих квартирантов «меблирашки», заинтересовался личностью самой мадам Грузи. Которая вдруг укатила в дали неведомые. Тут и ориентировка подоспела со слов оконфуженного господина Арабаджи. С точными приметами лже-Абрамовой.

Поэтому по возвращении из длительной «гастроли» к усталой, но счастливой Капе на чаек заглянул сам пристав. Шарахнув кулачищем по трюмо, Пушкарев брезгливо выплеснул в напудренный лобик кинувшейся было в обморок вдовицы воду из цветочной вазы. И пока та толком еще не пришла в себя, приставу, как писали газетчики, «удалось склонить ее к признанию» кражи у Арабаджи и Абрамовой. Еще немного полицейской работы, и репортеры заскрипели перьями: «Совершено еще много более мелких краж, которые мало-помалу приводятся в известность и расследование которых еще более дополнит картину этих ужасающих преступлений».

Дополненная картина окончательно нарисовалась к 1892 году. 13 февраля 1892 года Таганрогский окружной суд начал рассмотрение уголовного дела по обвинению Капитолины Грузи в краже бриллиантов и золота на общую сумму более чем в 1 тысячу рублей у таганрогского потомственного почетного гражданина Михаила Ивановича Кобылина, владельца собственного дома на Петровской, 39. Купчина, правда, был еще тот гусь. Он был приемным сыном знаменитого в Таганроге торговца, владельца каменных торговых лавок на Петровской и гостиницы «Лондон», старообрядца Ивана Евстафьевича Кобылина, бывшего даже несколько лет городским головой и считавшегося миллионщиком. У Ивана Кобылина с 1845 года работал по торговой части Павел Чехов, отец великого писателя, и его дядя Иван Морозов.

Сам пасынок Кобылина не обладал ни малейшими талантами отчима, но, обретя большие деньги после его смерти в 1878 году, пил как в последний день Помпеи.

Женился он на молоденькой бесталанной актрисе местного театра Параскеве, которая во время гастролей в Ростове как раз и пала жертвой «золотой ручки» Капы Грузи. Та обнесла комнату актрисы-купчихи сразу на 950 рублей. Естественно, спохватившаяся Параскева кинулась причитать, но Капитолина, поохав и всплакнув с ней на брудершафт, предложила в виде компенсации за страдания «от этих жутких ростовских воров» проводить купчиху в Таганрог. Благо та выболтала ей все про мужа-пропойцу.

В приморском городе Капа чуток погостила, по случаю щедро подливая отельеру Михаилу Кобылину. Проснувшись, он обнаружил, что «полегчал» на золотые часы с цепочкой и перстень с бриллиантом, бывшие при нем до попойки.

Впрочем, ума это ему не прибавило. Обиженная Параскева неудачника Кобылина оставила, монументальное домовладение отчима пришлось продать жене коллежского советника Анне Семеновне Похлебиной. Купец женился во второй раз, разница в возрасте с новой женой, дочерью отставного штабс-капитана Ольгой Колосовой, составила 16 лет. Но знаться с Ивашкой Хмельницким он не бросил, и в 1904 году отдал богу душу от болезни печени, будучи 62 лет от роду.

Но этого Капитолина Грузи уже не узнала. В феврале 1892 года суд присяжных признал ее виновной в многочисленных кражах и приговорил к ссылке на вечное поселение в Тобольскую губернию. «Во глубине сибирских руд» следы ростовской «золотой ручки» затерялись.

Прибежище Локусты

Сегодня ее имя известно лишь узкому кругу специалистов. А в конце XIX века эта женщина считалась одной из самых опасных преступниц Европы, которую разыскивала полиция сразу двух империй. Ее подозревали как соучастницу в одном из самых громких и загадочных убийств (или самоубийств) столетия — смерти в замке Майерлинг австрийского эрцгерцога Рудольфа, единственного сына императора Франца Иосифа и Елизаветы Австрийской, и его любовницы баронессы Марии фон Вечера. Ее руке приписывали череду отравлений в Австро-Венгрии и России, ни одно из которых так и не было раскрыто. Она бесследно исчезала и неожиданно появлялась, меняя обличья, имена, виды официальной деятельности, но неизменно оставаясь искуснейшей отравительницей Старого Света, лично изготавливавшей яды, состав которых не могли определить даже полицейские эксперты. Лучшие сыщики Европы разыскивали ее в столицах и на курортах, а она спокойно скрывалась от них в захолустном Ростове и действовала через собственную разветвленную сеть поставщиков.

А начиналось все как в банальной австрийской оперетте. 18-летняя Эмма Биккер, эдакая начинающая венская Сильва, появилась на подмостках столичного кафешантана «Олимпия». Заведеньице так себе, отнюдь не «Мулен Руж», не «Фоли-Бержер» и даже не «Диглас». Скорее, развлечение для пузатых бюргеров, поедателей телячьего шницеля и истребителей свиного швайнсбратена.

Девица из провинции бодро сучила ножками, размахивая по сторонам пышными нижними юбками с кружевами (до появления канкана демонстрировать обнаженные ноги на сцене еще считалось непристойным) и ослепляя уважаемую публику стеклярусом и блестками-пайетками на платье.

Ни у кого не было оснований подозревать малышку Эмму в чем-либо предосудительном. Хотя именно в ту Викторианскую эпоху кафешантаны-кабаре-варьете воспринимались как нечто среднее между борделем и театром, а тогдашние звезды сцены вполне совмещали искусство Терпсихоры и Венеры.

Но, вероятнее всего, нашу девицу прельщали не муки творчества, а романтические грезы. Ибо очень скоро она с головой окунулась в пучину единственной и неповторимой любви. По крайней мере, о других ее романах более ничего не известно.

Венский дамский врач Брунн был завсегдатаем «Олимпии» по нескольким причинам. Само собой, искусство его, конечно, прельщало, но и в картишки господа шалили тут вовсю. Оттого градус азарта и возбуждения в этих стенах порой зашкаливал.

К тому же обратная сторона жизни актрисулек была Брунну не чужда уже в силу его профессии. Он врачевал последствия постыдных страстей, а зачастую и помогал девицам избавиться от ненужных плодов случайной любви.

Сильные руки и чувствительные пальцы врачевателя (и карточного шулера) будоражили головку 18-летней девицы, вызывая самые пламенные грезы и романтические иллюзии. Да и много ли надо юной гризетке, чтобы заставить поверить хотя бы в мимолетное счастье: букетик фиалок, бонбоньерка от шоколадной фирмы «Моцарт», торт «Захер» и пылкие признания сквозь сигаретный дым. Для самого доктора-ловеласа дело это было привычное, не первая и не последняя дурочка с венского переулочка.

Далее все как обычно: бурный скоротечный роман, деньги для любовника-игрока, измены, приступы ревности и ярости, «тихий лепет оправданья», крушение сценической карьеры.

В пылу любовных страстей Брунна доконал совершенно несвоевременный профессиональный скандал: одна из его местных пациенток умерла от открывшегося после запоздалого врачебного вмешательства кровотечения. Делом заинтересовалась венская полиция, и неудачливый акушер угодил за решетку на 5 лет, оставив Эмму с разбитым сердцем и без гроша в ридикюле. Хозяйка же кафешантана от греха подальше выставила ее на улицу как ненужного свидетеля.

Заштампованная литературная судьба должна была бы привести экс-актрису в стройные ряды дам полусвета, а то и в сонм суицидальных мучениц. Однако не такова была тиролька Эмма Биккер, чтобы пасовать перед старой как мир проблемой. Юные грезы улетучились как сигаретный дым, остался только холодный прагматизм. Страстное чувство сублимировалось в такое же страстное желание ухватиться за жизнь зубами.

На какое-то время Эмма исчезла из поля зрения своих венских знакомых. Но вскоре объявилась. Уже не в фальшивых панье из китового уса и с захватывающим дух декольте, а в модном и целомудренном турнюре, с томным взглядом и плавными манерами.

Ее кафешантанные товарки пытались выяснить у Эммы, не привалило ли ей счастье в виде богатого любовника и содержателя дамских причуд. Но та лишь скучающе зевала и с улыбкой отмахивалась от назойливых завистниц. Зато, когда подруги тянули ее в шляпочные салоны на Рингштрассе, Эмма с куда большим интересом посещала аптеки и лавки индийских негоциантов. Да и коробки, в которые были запакованы ее покупки, источали ароматы не парфюма, а чемерицы, бузины да клещевины. А из цветов она предпочитала уже не фиалки, а ландыши, лютики, азалии, олеандры и нарциссы.

Кто и как познакомил тирольку с ремеслом древней римлянки Локусты, отравительницы Цезарей, осталось неизвестным. Сама она никогда об этом не распространялась, своего наставника не называла. Вероятнее всего, в нужный момент она просто попала в руки человека, разбирающегося в зельях и ядах. Сам император Рудольф II еще в XVI веке наводнил Австрию алхимиками и оккультистами, лично занимаясь поисками философского камня. Особенно много трудилось их в Вене и Праге. Не исключено, что Биккер обрела учителя из числа хороших фармацевтов.

О своей личной жизни Эмма предпочитала не распространяться, резко обрывая любые попытки выяснить подробности. Но товарки и не настаивали. Просто тихо вздыхали, ощупывая очами нежную мягкость новых перчаток Эммы. Повезло, дескать, тирольской деревенщине. Небось, подхватила женатого пузана из местного сейма, а то и из рейхсрата. Мало ли их в лоскутной империи Франца Иосифа.

Но и сама Эмма держалась с подругами как-то напряженно. Юлила, недоговаривала и тяготилась их обществом. Как-то раз она сообщила, что отбывает надолго в Пешт по неотложным делам. Хотя позже они видели ее в Вене, разъезжающей в коляске, но она не подавала виду, что они знакомы.

И, конечно, совсем никакой связи не увидели девицы между отъездом Биккер и тем, что по столице прокатилась волна загадочных то ли убийств, то ли несчастных случаев, жертвами которых становились люди различных сословий, полов и возрастов. В одиночку, а то и целыми семьями. Зато объединяло их одно: всех спроваживали на тот свет не посредством привычных ножа-удавки-револьвера, а с помощью неизвестного отравляющего вещества. Причем, как утверждали газетчики, в полиции так и не удалось определить состав этого зелья. Как и не всегда было очевидно, убийство это или самоубийство. А порой полицейские врачи даже сомневались, не естественной ли смертью отошел покойный — уж слишком обыденными выглядели обстоятельства происшествия. Поскольку явных следов ни трупных, ни растительных алкалоидов не находили, предпочитали списывать смерть на остановку сердца.

Со временем география отравлений охватила всю империю (Вена, Пешт, Инсбрук, Краков, Прага, Лемберг), а затем расширилась и по всему Старому Свету (Страсбург, Мюнхен, Кенигсберг, Бреслау, Антверпен). Неожиданная смерть настигала порядочных (и не очень) жен, респектабельных мужей, отцов семейств, владельцев приличных состояний. Бывали случаи гибели целых семейств после обычного мирного ужина при свечах. Люди падали замертво в церквях, ресторанах, в поездах, в собственном доме.

Вывести какую-то закономерность было невозможно — старуха с косой настигала людей либо сразу, либо после мучительных недель кровавого поноса, судорог и желудочных колик.

К примеру, излюбленный романистами мышьяк не имеет ни запаха, ни вкуса. Умелые руки запросто подмешают его в суп, жаркое, пирожное или чай с вином. Симптомы гибели от отравления мышьяком почти неотличимы от крайне смертоносной до начала XX века холеры (рвота, диарея, обезвоживание, судороги, чесночный привкус), так что ни сыщики, ни патологоанатомы не могли стопроцентно установить диагноз.

Криминалисты Австро-Венгрии все же сошлись во мнении, что это именно отравления (характерные трупные пятна красноватого цвета, грязно-серый налет на деснах, некроз толстой кишки, нехарактерно увеличенные почки), и именно серийные (во многих случаях симптомы сходились). Но полиция разных стран информацией не обменивалась, и связать все эти преступления воедино, а уж тем более догадаться, что они исходят из одного источника, не было никакой возможности. Тем более не обращали внимания на плохо скрываемую радость наследников, подозрительно слабо горюющих об умершем, имея при этом стопроцентное алиби.

Тем временем бывшая звезда кафешантана Эмма Биккер без особой помпы обосновалась в Вене, ведя достаточно замкнутую жизнь. Поговаривали, что экс-актриса промышляет то ли гаданием, то ли астрологией, то ли магией. В просвещенной Европе, особенно при королевских дворах, таких умельцев на всякий случай привечали и обласкивали.

Именно это неафишируемое ремесло в один январский день 1889 года свело Эмму с 17-летней баронессой Марией фон Вечера, переживающей бурный роман с наследником императорского престола кронпринцем Рудольфом. У баронессы были обширные связи в столице, и найти нужного человека, владеющего соответствующим ремеслом, ей не составило труда.

Можно лишь гадать, что удачливой аристократке понадобилось в логове австрийской Локусты.

По одной из версий Майерлингской трагедии, баронесса была беременна от кронпринца и желала избавиться от плода, дабы не поднимать скандал в венском высшем обществе. А прошедшая школу доктора Брунна Эмма якобы знала, что делать в подобных случаях. Биккер передала Марии надежное средство для вытравления плода, но та по неопытности не рассчитала дозировку и нечаянно отравилась. А присутствовавший при этом Рудольф не выдержал трагедии и застрелился из служебного револьвера.

Однако такая версия представляется маловероятной даже по техническим соображениям. Юная Мария познакомилась с 30-летним кронпринцем 5 ноября 1888 года (согласно надписи на оборотной стороне фотографии, выполненной в фотосалоне «Адель»). В этот день состоялось их первое свидание в холостяцком особняке бонвивана Рудольфа в венском Хофбурге. Сохранилась переписка Марии, в которой девица не утаивала своего пылкого романа и описывала чуть ли не все два десятка свиданий с принцем. Из писем следовало, что отношения молодых людей не выходили за рамки платонических. Рудольфу, который параллельно продолжал многолетнюю связь с актрисой и субреткой Мицци Каспар (и не только с ней), этого было достаточно, а юная баронесса вряд ли прыгнула бы даже в августейшую постель на первых же свиданиях.

И лишь 14 января 1889 года в письме своей берлинской приятельнице Мария призналась: «Дорогая Гермина! Сегодня я вынуждена сделать Вам такое признание, которое наверняка вызовет Ваш гнев. Вчера с семи до девяти вечера я пробыла у него. Оба мы потеряли голову и теперь принадлежим друг другу телом и душой…»

Иными словами, до середины января (за пару недель до самоубийства) дальше целомудренных пожиманий рук в театре, лобзаний и признаний дело не шло. А стало быть, вряд ли возможно подозревать, что девушка неожиданно забеременела и попыталась срочно принять меры столь рискованным способом.

Другая версия более реальна. Согласно ей, ведущий развязную жизнь Рудольф вполне предсказуемо заразился венерическими заболеваниями, коими и одарил свою юную возлюбленную. Нескольких дней после жаркого свидания 13 января было достаточно для появления отчетливых признаков неприятного сюрприза.

Обращаться к врачам девица не рискнула, да и тогдашняя медицина имела слабое представление о протекании и лечении вензаболеваний. Травники тут были куда как эффективнее.

И здесь со снадобьем, полученным от Эммы Биккер, действительно могла произойти такая история: фон Вечера ошиблась с дозировкой и сама себя отправила в мир иной. Безутешный же Рудольф отреагировал на это неадекватно.

Известно, что принц не присутствовал на военном совещании в Вене в конце января, сказавшись простуженным. Не присутствовал он по той же причине и на семейном ужине с императором Францем Иосифом и императрицей Елизаветой. Хотя в ту роковую ночь 29 января уже в замке Майерлинг в Венском лесу Рудольф со здоровым аппетитом уплел вместе с графом Йозефом Хойосом гусиный паштет, жаркое из оленины и ростбиф с вином. Пока сбежавшая из дома юная баронесса ждала его в комнате наверху. Никакой простуды граф Хойос не заметил.

Стало быть, речь может идти только о тайном заболевании, которое мучило принца последние месяцы его жизни. При дворе поговаривали сразу о двух — о сифилисе и о помешательстве.

Основной же версией остается двойной суицид, на который любовники пошли по взаимной договоренности, оставив посмертные письма (их подлинность не установлена, что и привело к слухам об убийстве). За год до этого в приступе депрессии Рудольф нечто подобное уже предлагал Мицци Каспар, что та со смехом отвергла. А будучи, как и все элитные кокотки, полицейским осведомителем, она сообщила о странном предложении кронпринца полиции. Там же только посмеялись. Хотя рассорившийся с отцом, министрами, генералами, женой и всем окружением кронпринц давно страдал неврастенией.

Рано утром 30 января камердинер Иоганн Лошек постучал в дверь Рудольфа, который сам просил разбудить его на охоту. В ответ — мертвая в прямом смысле слова тишина. После бесчисленных попыток достучаться встревоженная челядь взламывает дверь, и Лошек входит в полутемную комнату (остальные боятся переступить порог). Склонившись над двумя распростертыми телами, камердинер при свидетелях произносит важную фразу: «Цианистый калий» (позднее уверяли, что он сказал «стрихнин»).

Как об этом мог судить человек, абсолютно далекий от медицины, непонятно. Тем более что под головой Рудольфа натекла целая лужа крови и рядом валялся его револьвер. Впрочем, выстрелов в замке никто из многочисленной прислуги не слышал. Зато срочно прибывший лейб-медик Хофрат фон Видерхофер утверждал, что оба погибли от пулевых ранений в голову. У Рудольфа было снесено выстрелом полчерепа. Это факт, голову потом пришлось бинтовать и декорировать цветами перед публичными похоронами.

Поскольку замять дело при стольких свидетелях не получилось, австрийский двор вынужден был признать самоубийство наследника, объяснив его болезненной неуравновешенностью. О баронессе предпочли забыть, ее даже хоронили тайно, как государственную преступницу. Труп вывезли в открытой коляске, дабы не привлекать внимания, набросив вуаль на мертвую голову, зажав хладное тело между двумя поддерживающими его родственниками Марии. Чтобы тихо похоронить на маленьком кладбище Хайлигенкройца.

Интересный факт. Доктор Видерхофер, осматривавший ее тело в тот же день, писал, что одна сторона лица покойной «была изуродована пулей так, что глаз выпал из глазной впадины, зато с другой стороны лицо ее сохранилось во всей красоте».

Однако в апреле 1945 года во время взятия Вены советскими войсками каменный склеп над могилой Вечеры был разбит артиллерией и долгие годы оставался в таком состоянии.

В 1959 году молодой медик Герд Холлер, увлеченный делом о самоубийстве Рудольфа, с разрешения представителя семьи Вечера, осмотрел останки Марии. Герр доктор тщетно искал на черепе следы «изуродованного пулей» глаза, но так и не обнаружил этого — череп юной Марии был цел. Из чего тот сделал вывод, что она скончалась по иной причине. По версии Холлера, «от последствий недавно сделанного аборта, а Рудольф из-за гибели возлюбленной покончил жизнь самоубийством».

То есть мы вновь возвращаемся к зелью венской Локусты: вполне возможно, что Мария таки хлебнула снадобья Эммы Биккер. Об этом свидетельствует и возглас о «цианистом калии» камердинера Лошека. Эту весть граф Йозеф Хойос, вместе с Лошеком вошедший в роковую комнату и лично видевший трупы, поведал в тот же день в Вене генерал-адъютанту Эдуарду Паару, чтобы тот передал ее императорской чете. Версия отравления стрихнином была основной у самого Франца Иосифа, пока лейб-медик Хофрат фон Видерхофер не огорошил монарха своими соображениями о пуле. Правда, по утверждению венгерского писателя-криминалиста Иштвана Барта, медик осматривал труп Марии в полумраке, в крохотной каморке в Майерлинге, и сам признавался, что «в такой темноте не в состоянии производить осмотр». Тем не менее осмотрел и вынес свое оригинальное заключение, которое, видимо, и устроило императорский Хофрат.

Что показательно, самоубийство самоубийством, но австрийская тайная полиция почему-то начинает негласное расследование происшествия. В интересах короны, без всякого шума, иначе дотошная пресса знала бы об этом. И почему-то начинает розыск человека, занимающегося изготовлением ядов. Казалось бы, зачем это, если уже есть официальная версия — огнестрел?

Мало того, полиция начала искать связь между загадочными отравлениями в разных уголках империи и, похоже, находить в них много общего с Майерлингской трагедией. А поскольку у полицейских было достаточно информаторов в известных кругах и, надо полагать, теперь они знали точно, какого рода птицу им искать, в итоге сыщики все-таки вышли на след крайне осторожной Эммы Биккер.

Но не для того тиролька столько лет плела свою сеть, чтобы так просто капитулировать перед ищейками. Эмма бесследно исчезла из Вены, не поставив в известность даже своих немногочисленных знакомых. Прибывшим на ее арендованную квартиру полицейским хозяйка пожаловалась, что тихая с виду квартирантка задолжала ей за полгода. А когда те посоветовали продать ее обстановку, дабы возместить ущерб, она стала осматривать комнаты жилички и обнаружила целую тайную лабораторию. Срочно прибывшие эксперты вынесли на свет божий баночки с непонятными порошками, неизвестные сушеные травы, зерна азиатских растений, тигли, реторты и тинктуры. Были здесь и готовые яды. В том числе и тот самый стрихнин, индоловый алкалоид светло-бурого цвета, который в начале века был выделен французскими химиками из рвотных орешков — семян чилибухи. Настойку стрихнина на спирту можно было использовать в качестве тонизирующего, а при нарушении дозировки она может превратиться в смертельный яд.

Теперь Эмму Биккер уже как отравительницу начали разыскивать по всей стране, но она как в воду канула. У экс-танцовщицы было звериное чутье на опасность, и она понимала, когда лучше не мелочиться, а бросить все и просто исчезнуть. Вероятно, поэтому она предпочитала не обрастать ненужными вещами, деньги держать в различных банках, а ценности при себе.

В 1889 году Биккер покинула двуединую империю, как предполагала, навсегда. Бежать в европейские страны было глупо — там она наследила достаточно, и ее ориентировки могли быть на руках у полиции Франции, Бельгии, Германии, Великобритании, Италии. Она вполне разумно рассудила, что только в необъятной России женщине-иностранке несложно затеряться.

Показательно, что уже далеко не юная и не бедная Биккер не собиралась и там прекращать свою деятельность. Целью австрийской Локусты было не залечь на дно, а, напротив, восстановить свои «производственные мощности» и продолжать то, что так неплохо получалось в Вене.

Жить Эмма планировала в губернском, а то и уездном городке с хорошо налаженными транспортными коммуникациями и средствами связи, чтобы безопасно восстановить свои европейские контакты и возобновить работу.

Идеальным местом представлялся ей Ростов-на-Дону. Портовый город стремительно рос и выходил в центры международной торговли, имел на тот момент около десятка иностранных консульств и устойчивые связи с заграницей. Через него шла оживленная торговля, работали сотни иноземных негоциантов, торговых представителей, агентов, концессионеров. Появление иностранки, называвшей себя Эммой Махт, не вызывало ни малейшего подозрения. Интересы подданных Австро-Венгерской и Германской империй в Ростове защищал консул Август Берман, принимавший в собственном доме на углу Малой Садовой и Малого проспекта.

Но жить одинокой иностранной подданной в Ростове без дела тоже подозрительно. Для отвода глаз Биккер должна была завести какой-нибудь бизнес. У купца Андрея Дракина она сняла несколько помещений в скромном двухэтажном доме в достаточно респектабельном купеческом районе на Рождественской, 33 (ныне улица Обороны), и открыла там салон модной одежды. Модистка — вполне приличное занятие для иностранки. Тем более что дамские портные в Ростове были почти сплошь мужчины, зато модистки — одни женщины. С начала 90-х годов XIX века модная мастерская фрау Э. Махт стала потихоньку приторговывать в городе. В рекламе таинственная модистка не нуждалась, ее вполне устраивало, что немногочисленные клиенты редко баловали вниманием расположенное в стороне от кипучих Большой Садовой, Московской, Таганрогского проспекта ателье.

Хозяйку салона, почти не говорившую по-русски (обычное явление для иностранцев в России, где многие владели немецким), мало кто видел, она редко спускалась вниз со своего второго этажа. Принимавшие же посетителей приказчики, закройщики да белошвейки свое дело знали и вполне обходились сами.

Они считали естественным, что поступавшие из-за границы наглухо закрытые ящики сразу переносятся наверх в комнаты фрау. Не удивлялись и тому, что хозяйка пускала наверх только какую-то старуху нищенку.

Откуда оборванка приходила и что с собой уносила, никто не интересовался. Странные запахи в доме связывали именно с ее визитами. Кто была та женщина, откуда взялась и куда затем пропала — неизвестно.

Между тем через нее Биккер восстанавливала свои каналы связи. От бабульки многого не требовалось: отнести письменное распоряжение на почту, принять там же по записке небольшие маркированные свертки-бандероли весом не более 3 килограммов и ценой 3 копейки, якобы с образцами товара. В них прекрасно помещались ингредиенты для изготовления эмульсий, экстрактов, тинктур алкалоидов.

Неграмотная нищая старушонка — лучшая ширма для думающего преступника. И сама не сворует, ибо считать не умеет, и не прочитает корреспонденцию, и никто не полезет ее обыскивать — из брезгливости.

Тогда же по России прокатилась непонятная волна отравлений. Глава столичной полиции Иван Путилин вспоминал, как в эти годы отравила богатого старого откупщика Никифорова его молодая супруга Федосья Тимофеевна. Как несовершеннолетнюю наследницу крупного купеческого состояния (около 300 тысяч) Наталью Приселову дядюшка-опекун травил крайне оригинальным и неизвестным дотоле в России способом — помещенной в букет сухих цветов свежей индийской лилией lilium indium. Ее пыльца медленно, но верно поражает дыхательные пути и может даже свести в могилу.

А ведь именно из Индии в основном поставлялись образцы товаров модистки Махт, и как раз индийская посылка помогла ее разоблачить.

Великую отравительницу подвела случайность — алчность нанятой ею старухи, предтечи Шуры Балаганова.

Получая от Эммы достаточную сумму за услуги (в этом нет сомнений, осторожная тиролька никогда не была скрягой), нищая старуха не удержалась и стянула на Старом базаре ридикюль у зазевавшейся хабалки. Та подняла крик. Лапищами расшвыряла народ и мертвой хваткой вцепилась в убогую. Городовой знал старуху — она примелькалась на базаре, — хотел отпустить ее с тумаками. Но хабалка требовала обыска. Каково же было удивление городового, когда в перекошенной халабуде старухи обнаружились странные пакеты с иноземными надписями.

Городовой струхнул, послал за приставом. Злющий пристав 2-го участка есаул Иван Попов, которого оторвали от обеда, хотел было с ходу наорать на тупицу городового, но, увидев находку, поостерегся. Мало ли что.

Пакеты забрали в участок вместе с нищенкой, разыгрывающей паралич. Там развернули пакеты, из них выпали какие-то завернутые в бумагу пахучие порошки. Пригласили полицейского врача, тот понюхал, посмотрел в лупу, затем выгнал всех из комнаты и объявил, что в пакетах особо опасные яды.

Старуху привели в чувство, прижали как следует, и та созналась, что с пакетами на почту ее посылает модистка Махт. Полицмейстер войсковой старшина Николай Лазарев сообразил, что наконец у него в руках оказалась важная фигура. То ли социалистка, то ли анархистка, то ли вообще опасная персона. Он распорядился установить наблюдение за модной мастерской, а почтмейстера обязал перлюстрировать корреспонденцию иностранки и вскрывать в присутствии полиции и медиков приходящие в ее адрес посылки. Само собой негласно.

Вскоре на имя фрау Махт пришла посылка из Калькутты. Лазарев лично примчался на почтамт. Опытный полицейский врач в перчатках аккуратно взломал ящичек и развернул плотную бумагу. Внутри был заботливо упакованный деревянный горшочек-калебас. В нем находилось порядка 5 фунтов (примерно 2,3 кг) побегов какого-то растения с белыми цветочками, покрытых нежной корочкой. Внимательно осмотрев его, врач уверенно констатировал — Strychnos toxifera, стрихнос ядоносный, известный как сырье для изготовления яда кураре. Схожие цветы преподносились девице Приселовой, о чем писал сыщик Путилин. То есть мы вполне можем предположить, что описанный «гением русского сыска» случай — как раз дело заботливых ботаническо-фармацевтических рук Эммы Биккер, выполнившей из Ростова заказ подмосковного дядюшки-опекуна.

У полиции появился веский повод наведаться с обыском к самой модистке. Но фрау Махт, узнав о задержании нищенки, не собиралась дожидаться полиции. Все самое ценное было у нее под рукой, и она вновь исчезла без следа. Докладывать начальству было нечего, и полицмейстер Ростова распорядился огласке дело не предавать.

Лишь через два месяца Эмму Биккер задержали на австрийской границе, опознав ее по полицейским ориентировкам, много лет хранившимся у пограничников.

Следствие по делу международной отравительницы затянулось надолго — ведь, по сути, Биккер лично никого не убивала. Она лишь изготавливала различные яды на заказ; следователи спорили бесконечно, какую статью ей вменить. Но предполагается, что из императорского Хофбурга последовал вполне недвусмысленный намек, и в 1901 году суд наконец вынес жесткий вердикт: пожизненное заключение.

Для женщины это было немыслимое наказание. Такие сроки в двуединой империи получали разве что участники убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, анархист Луиджи Лукени, убивший напильником в Женеве в 1898 году мать злополучного Рудольфа императрицу Елизавету Баварскую, и особо опасные политические и уголовные преступники.

Но Эмму Биккер решено было наказать именно так. Да еще и после тайного суда, не предававшегося огласке. Видимо, императорскому двору было что скрывать.

Местом пребывания Биккер определили центральную уголовную тюрьму Вены — чтобы она оставалась под контролем.

Надо полагать, условия там были еще те. Заключенная выдержала в застенках лишь 7 лет. Осенью 1908 года она получила передачу с вещами от некоей дамы. Циничная охрана прощупала женское белье, погоготала над ним и отдала сиделице. А когда утром охрана осматривала камеру, Эмма Биккер была обнаружена мертвой. В белье оказался тщательно зашит яд, изготовленный по ее же рецепту. Кто его изготовил, кто унаследовал мастерство зловещей Эммы — осталось неизвестным.

В начале ноября 1908 года в газете «Петербургский листок» вышла крохотная заметка о смерти венской заключенной, а 24 ноября ростовская газета «Приазовский край» откликнулась на это событие материалом о донском следе отравительницы. За неимением достоверных сведений о жизни Эммы Биккер мемуаристы предпочитают не касаться ее персоны. А жаль, жизнь великой преступницы — готовый сценарий для хорошего сериала.

Жертвы общественного темперамента

Один из теоретиков анархизма Пьер-Жозеф Прудон утверждал, что собственность есть обычная кража. Ибо она противоречит справедливости, потому что нельзя найти никакого принципа, на котором можно было бы ее обосновать. Не нравилась французу также общность. Ибо если в собственности он видел эксплуатацию сильного слабым, то в общности — как раз наоборот. Только труд, по мысли философа-мутуэлиста, может сделать человека свободным и полезным для окружающих. Не суть важно какой, любой труд уважаем. В том числе и труд столь гонимых и презираемых ханжами представительниц одной из древнейших профессий. Именно проституток Прудон называл «жертвами общественного темперамента» — выражение, широко подхваченное прессой в XIX веке. В Ростове «непотребные женки и девки» появились одновременно с петровскими верфями и елизаветинской крепостью. Спрос на них был и в ремесленных слободах Полуденки и Доломановки, и в торговых кварталах новорожденной Нахичевани-на-Дону. И уж тем более в периоды работы Задонской ярмарки и стихийных рыбных, мясных, скотных, сенных торжищ. Гулящие девки городскую власть не беспокоили, голос суровых попов единичных церквей тонул в гомоне торговой толпы, а малочисленная полиция и вовсе сквозь пальцы смотрела на кабацкие посиделки солдаток да вдов. Основатель Армии спасения британский проповедник Уильям Бут в середине XIX века провел собственное исследование низов общества Туманного Альбиона и его преступной части. Преподобному открылась поразившая его истина: лишь 2 % женщин пошли в проституцию, гонимые нуждой. Наибольшую часть жриц Венеры составили те, кого привлекал соблазнительный интерес, 24 % сделали этот выбор осознанно. На 27 % повлияло дурное окружение. Такой же примерно расклад наблюдался и в подавляющем большинстве стран тогдашнего Старого Света.

Иными словами, наивно искать среди девиц-профессионалок прудоновских «жертв». Логичнее говорить о правильно выстроенной индустрии со всеми ее экономическими составляющими.

Прагматичный император Николай I (сам гуляка еще тот) в свое время пришел к правильному выводу, не слушал нудные проповеди моралистов. В 1843 году государь дал согласие на легализацию проституции в Российской империи, обязав местные власти создать пристойные условия для этого вида коммерции и строго следить за взиманием с нее налогов.

Был создан специальный «Врачебно-полицейский комитет», который ставил проституток на государственный учет и обязывал соблюдать разработанные им особые «Правила для публичных женщин и содержательниц борделей». Они определяли предельный разрешительный начальный возраст для занятия этой профессией (не моложе 16 лет) и открытия публичного дома (не моложе 30 лет).

Бордели должны были размещаться не ближе чем в 300 метрах от церквей, училищ, школ. Девицы, поступающие к «мадам», сдавали в полицию паспорта и получали взамен смотровую книжку. Тот самый «Заменительный билет» шафранового цвета, известный в народе как «желтый билет». С ним она обязана была дважды в неделю подвергаться медицинскому осмотру, о чем делалась специальная отметка в билете.

Получившие «желтый билет» считались непорядочными, но имели законное право заниматься проституцией. Те же, кого при облавах ловили с клиентами без него, привлекались к ответственности как «порядочные», но нарушающие закон.

При желании проститутка могла обратиться в полицию, чтобы сдать билет и вернуть паспорт, но такие случаи в Ростове были крайне редки. В этом богатом городе девушки отлично зарабатывали, торгуя своим телом. Да и полиция, изначально крышевавшая публичные дома, всегда была на стороне «мадам», как правило возвращая беглянок обратно в бордели. Из их числа верстались и прекрасные информаторы для сыска.

«Девушками с пониженной социальной ответственностью», как назвал их современный политический классик, в Ростове становились отнюдь не отбросы общества, а «понаехавшие» в город крестьянки, прислуга, располагающие свободным временем работницы не очень тяжелых производств, вдовы, солдатки-жалмерки, беглянки из дома, женщины с проблемами в личной жизни и пр.

Писатель Всеволод Крестовский в «Петербургских трущобах» делил их на две категории. «К первой принадлежали существа, уже несколько лет как вступившие на эту дорогу и потому утратившие все, что мы привыкли разуметь под понятием женщина. Это самки какой-то идиотической породы животных, самки забитые, заплеванные, и — даже не развратные. Их нельзя назвать развратными, потому что тот характер, которым проявляется в них этот элемент, носит на себе нечто цинически скотское, идиотски безличное и апатически гадкое. Это не разврат, а ремесло, подчас даже само себя не сознающее. Женщины названной категории — существа вполне безличные, бесхарактерные, лишенные всякой самостоятельности, всякой личной воли и всякого понимания какой-нибудь иной стороны жизни, кроме узкой своей профессии, да и тут-то они не понимают, ибо смотрят на себя (то есть опять-таки смотрят настолько, насколько они способны смотреть), как на вещи, от первого дня своего рождения предназначенные самою природою к отправлению известного промысла. Они не в состоянии даже и представить себе, могло ли бы существовать для них в мире какое-нибудь иное назначение, кроме жизни под покровительством тетеньки, иной закон, кроме ее безграничного произвола, так что кажется сомнительным даже, чувствуют ли они какой-нибудь гнет этих тетенек, или же ровно ничего не чувствуют, кроме инстинктов сна да аппетита. Мутная среда, в которой они вращаются, кажется им вполне естественной, нормальной и словно как раз для них по мерке созданной… Странное дело — однако же несомненным фактом является то обстоятельство, что к этой второй категории принадлежат исключительно девушки происхождения русского. Несмотря на весь цинизм своего бытия, на всю глубокую грязь своего падения, они еще не утратили в душе своей нескольких искорок чего-то человеческого, даже чего-то женственного. Эта человечность и женственность проявляется у них именно в способности любить. Хотя это чувство высказывается вполне своеобразно, но пока оно не угасло в душе, надежда на возврат к лучшему еще не потеряна. Они, точно так же как и первые, по большей части — существа слабые, бесхарактерные, но добрые какой-то беззаветною, детскою добротою. В натуре их есть нечто собачье. Попробуй посторонний человек обидеть такую женщину словом или делом, она сумеет отгрызнуться или подымет такой гам и вой на весь дом, что хоть святых выноси. Тут будет вволю и злости, и слез, и ругани. Но пусть самым оскорбительным образом обидит ее тот, кого она любит и кого называет своим душенькой, — она перенесет все, даже самые жестокие побои, и перенесет с безропотной покорностью привязчивой собаки».

Порой сюда попадали случайно. Газеты пестрели заметками с предупреждениями об обманном завлечении крестьянок в бордели под видом найма прислуги. Только крестьянки, увы, газет не читали, грамотой не владели.

Этим прекрасно пользовались таганрогский мещанин Соломон Эршнер и ростовский дворянин Владислав Яницкий, которые успешно занимались поставкой в городские бордели «свежего мяса». Их деятельность распространялась не только на Ростов, но и на публичные дома по всей России, Туркестанского края и Кавказа. Да и сами они не отставали — в Кисловодске у работорговцев вовсю трудился собственный публичный дом.

21 февраля 1914 года ростовские сыщики вышли на след торговцев живым товаром. На квартире Яницкого при обыске была изъята обширная переписка и солидная картотека всех проданных «рабынь веселья».

Во времена нелегализованной проституции основными местами их трудовой деятельности были вокзал, базары, ярмарки, бульвары, трактиры, кабаки, Балабановские рощи, Задонье, порт, набережная и др. Такие условия работы из-за отсутствия постоянного места, где можно принимать клиентов, были крайне затруднительными и небезопасными в городе, кишевшем безумной босотой.

Немаловажно и то, что неофициальная проституция вызывала вполне объяснимый рост числа венерических заболеваний. Ростовский городской голова Андрей Байков обратился к войсковому наказному атаману генерал-лейтенанту, князю Николаю Святополк-Мирскому с письмом, в котором утверждал, что в портовых городах области значительно выросло число заболевших и городская больница в Ростове на треть постоянно забита такими пациентами. Байков предлагал установить контроль городского управления за публичными домами и проститутками, наряду с административным медико-полицейским надзором.

Поэтому упорядочение их деятельности и открытие легальных публичных домов значительно облегчили жизнь работницам улиц.

В 1885 году, по данным образованного после обращения Байкова Медико-полицейского городового комитета под председательством полицмейстера Ростова и Нахичевани, в городе насчитывалось 19 публичных домов, по одному на 1322 мужчины. В них были зарегистрированы 174 проститутки. Все они находились на территории 3-го полицейского участка: в Николаевском и Казанском переулках, на Тургеневской улице. Контингент был, как правило, небольшой. Дом терпимости из 18 женщин содержала Левина, бордель из 12 женщин — Вайнер, из 10 — Швыдлер, с 9 женщинами — Хайш, по 8 девушек работали на Островскую и Шенштейн. Несложно догадаться, чей именно национальный стартовый капитал был пущен на это благородное дело Ну, да деньги, как известно еще со времен императора Веспасиана, не пахнут.

Первоначально дома терпимости не сосредотачивались в специальных кварталах, просто их содержателям советовали не выставлять напоказ профиль своей деятельности — обыватели часто жаловались на скандалы и громкую музыку по соседству.

Для удобства охраны и поддержания порядка ростовская управа сочла разумным разместить бордели в одном месте на окраине города. Чтобы прискорбный, но неизбежный грех человеческий не так бросался в начальственные очи.

Однако появление ростовской улицы красных фонарей, или, как окрестили ее горожане — Бардаковской, вылилось в настоящую эпопею.

К началу 80-х годов XIX века Сенная улица (ныне Горького) считалась городскими задворками. Она упиралась в Сенной рынок, откуда лошадиный корм на телегах развозили по всему городу. Самое место для веселых домов. Там и обосновались первые легальные ростовские бордели, в разное время их насчитывалось от 19 до 25.

Но в 1885 году городские ревнители просвещения решили увековечить память умершего пару лет назад писателя Ивана Тургенева, назвав его именем Сенную. В свою очередь блюстители нравственности возмутились тем, что на улице, носящей имя писателя, прославлявшего скромность и застенчивость девушек, располагаются заведения отнюдь не тургеневского образца. Затеяли дебаты в думе и споры в управе, ломали копья в прессе.

Но обыватели только хохотали и идти на поводу у ханжей не собирались. Да и управа особо не настаивала — у кого рыльце-то не в пушку.

Вскоре выяснилось, что особую любовь к борделям на Сенной снискала и полиция, имевшая со здешних заведений неплохую мзду. Судебный процесс 1893 года над целой группой полицейских чинов во главе с приставами 2-го и 3-го участков Николаем Пушкаревым и Василием Зайцевым, которым вменялись, в числе прочего, и поборы с борделей, многих заставил взглянуть на проблему по-иному. Выяснилось, что полиция не только обирала бандерш, но и помогала им отыскивать строптивых девиц, бежавших из публичного дома, каждый раз без шума возвращая их назад.

А в 1895 году уже сами жители Тургеневской потребовали от войскового атамана и городской управы перенести дома терпимости в другое место. После проверки жалобы выяснилось, что из 17 расположенных здесь борделей только 2 размещаются в отдельных зданиях. Остальные снимают помещения в обычных доходных домах. То есть законопослушные жильцы этих домов чуть ли не комната к комнате соседствовали с девицами легкого поведения.

Власти решили поступить оригинально. 31 марта 1895 года канцелярия войскового атамана уведомила управу, что областное Войска Донского по городским делам присутствие приняло решение… переименовать Тургеневскую улицу обратно в Сенную, а Полицейскую — в Тургеневскую (какое она и носит поныне). Теперь-де Иван Сергеичу будет не так обидно.

Лишь в 1897 году особая комиссия городской думы приняла решение о переводе 7 домов терпимости с теперь уже Сенной на находившуюся еще дальше от центра Черняевскую улицу. Она растянулась всего на четыре квартала.

В управе посчитали, что лучшее место для «красных фонарей» — квартал Черняевской между Нахичеванским переулком и Нахичеванской межой (ныне — Театральный проспект). Окраина города, подальше от глаз. К тому же отсюда было близко до университетской клиники (всего 200 метров), где по субботам барышни проходили медосмотр и при необходимости могли получить курс лечения, за чем строго следил специальный полицейский чиновник.

Однако на Черняевской эпопея продолжилась. В 1902 году гласные городской думы Чириков и Дегтяревский поставили вопрос о том, что улица, носящая имя боевого генерала Михаила Черняева, героя освободительной войны Сербии против Турции, стала пристанищем богонеугодных заведений. На этот раз городские власти решили не гонять девиц по городу, а привычно переименовать Черняевскую улицу в Восточную». Вроде нейтрально и вместе с тем — память о среднеазиатских походах боевого генерала.

Однако при этом жители Восточной должны были, кроме согласия на размещение у себя публичных домов, на свои средства замостить весь квартал и дорогу, соединяющую квартал с Садовой улицей, а также содержать за свой счет полицейский пост на Нахичеванской меже для поддержания порядка. Впрочем, жителям это тоже было выгодно — горожане исправно посещали заведения, заодно здесь же стриглись, брились, покупали хлебное вино, посещали кабаки и пр. Опять же круглосуточный полицейский пост делал гораздо безопаснее жизнь отдаленной от центра Восточной.

Первый этаж публичных домов обычно занимал салон (в зависимости от категории заведения), где скучали жрицы любви в ожидании клиентов. Здесь же был буфет с горячительными напитками и закусками, комната экономки и место для блюстителя порядка, которого уважительно величали дворецким. Добрый детина со свидетельством из полиции о благонадежности (как правило, это были полицейские осведомители) входил в положение подгулявших клиентов, по-доброму выпроваживал господ, хотя иногда мог и вытолкать взашей, а то и сдать полиции. В некоторых богатых борделях играл оркестр или бренчал наемный пианист. В заведениях запрещались азартные игры, пресекались скандалы.

Кооперационное начинание вскоре дало эффект. Уже в сентябре 1904 года на Восточной-Черняевской было 11 публичных домов, которые ежегодно платили городскому бюджету 5470 рублей налогов. При этом полицмейстер Иван Колпиков докладывал, что охрана улицы обходится ежегодно в 1230 рублей. Эти средства были переложены на плечи 11 домовладельцев из расчета 2,25 рубля на каждые 100 рублей оценки недвижимости. Те стерпели — уж слишком хорош был доход.

Интересно, что в годы Первой мировой войны дамы на Черняевской периодически устраивали патриотические вечера и обслуживали изголодавшихся защитников Родины по льготным тарифам. Сами содержательницы домов, обычно разбогатевшие бывшие проститутки, частенько выступали благотворителями и стремились вкладами в богоугодные заведения и дела как-то очистить совесть.

В 1912 году на учете в Ростово-Нахичеванском медико-полицейском комитете состояло 266 проституток, проходящих медосмотры. Через год их было уже 290. Вроде бы не так много, но к этому следует добавить значительное количество незарегистрированных девиц.

Вечно выгодный бизнес имел и теневую сторону. Многие торговцы живым товаром не платили налоги и не думали отправлять своих девиц в заведения.

Вполне успешно продолжала работать нелегальная бордельная империя братьев Меера и Копеля Воловых. В нее входили гостиницы «Париж» на Никольской, «Метрополь» на Дмитриевской, «Восток» (Садовая, дом Богуславского), меблированные комнаты на Большой Садовой (в доме Тихонова) и др.

Беззастенчивых дам поставляла желающим базарная гостиница Николая Кийкова «Великая Россия» на Таганрогском, меблированные комнаты Анны Зубаревой на Никольской, 237, Карпа Петросянца на Садовой, Ксении Григоренковой на Сенной.

На Богатяновке всякий встречный-поперечный мог показать домик Королевы Марго — главной бандерши нелегальной проституции, чьими услугами пользовались мазы и «боги».

Нелегальные притоны работали по всему Ростову под видом молочных, квасных, лимонадных, кондитерских лавок. В лавке всегда имелось одно-два темных помещения с пыльными топчанами-полатями, куда осведомленные клиенты могли на часок-другой заводить копеечных девиц. Бюджетный вариант был очень популярен среди бедных студентов, базарной голи, портовых грузчиков-амбалов да мастеровщины.

Полиция раз за разом накрывала подобные притоны, но их содержатели, заплатив мизерный штраф, тут же открывали новые. К примеру, содержателей притонов Ирину Котову и Татьяну Шахматову суд оштрафовал на 5 рублей каждую и отправил под арест… на два дня.

Раиса Рубанчик содержала такую лавку на углу Большой Садовой и Богатяновского, набирая малолетних девушек-босявок в качестве прислуги. Одессит Антон Марковский держал кондитерскую на Тургеневской, 1, и на Большой Садовой, 8. Максим Воронкин — лимонадную на Никольской, 21.

Дарья Воробьева содержала целую сеть на центральных улицах — квасные лавки на Садовой, лимонадные на Таганрогском.

Бася Ружанская с супругом Борухом содержали множество притонов, которые полиция периодически закрывала. Наконец их обоих выслали из города. Однако супруги не уехали. Осели на Богатяновке и вновь открыли несколько заведений под вывесками «Продажа прохладительных напитков», но уже тайно.

В итоге полиция нашла другой выход, и в апреле 1908 года было учреждено городское Санитарное бюро для надзора за проститутками-одиночками, на деятельность которого ежегодно управа ассигновала 1200 рублей. Надзор перешел от канцелярии врачебно-полицейского комитета по регистрации и надзору к городским властям.

Иерархия профессиональных проституток строилась в Ростове по следующему принципу. На вершине куртизанской пирамиды пребывали мессалины, которых содержали денежные тузы города. Им дарили особняки, они имели свои ложи в театрах, места на ипподроме, разъезжали в собственных экипажах, запряженных рысаками, путешествовали с покровителями на воды и пр. Они гневно отвергали даже малейший намек на свою известную роль в жизни содержателя, презрительно относились к своим менее удачливым коллегам по цеху и изящно гарцевали от одного «папашки» к другому. Они все еще считались приличными дамами, их даже принимали в некоторых пристойных домах Ростова.

Одна из любимых городских легенд повествует о роковой страсти одного ростовского купца-миллионера из рода Парамоновых к певице местного театра Маргарите Черновой. Якобы купчина подарил содержанке шикарный особняк (и не только) на Большой Садовой, который и поныне украшает главную улицу Ростова.

На самом деле ничего общего проживавшая в этом особняке купчиха Маргарита Никитична Чернова, супруга другого армянского миллионера, купца 1-й гильдии Николая Чернова, ни к театру, ни к этой истории не имела. Однако эта легенда отражает саму суть сумасбродных выходок ростовских купцов ради любимых кокоток. Такие истории реально имели место, и швыряться деньгами ради женских прелестей здесь умели не хуже сибирских золотопромышленников.

Несколько ниже в иерархии стояли дивы ростовских кафешантанов и рестораций «Палермо», «Марс», «Ампир», «Яр» и других. Работавшие здесь девицы не были профессиональными содержанками, а имели статус актрис. Но они очень умело сочетали забойный канкан с последующими постельными плясками. Само собой получая за свой нелегкий труд пристойную оплату. Владелец самых известных кафешантанов Карапет Чарахчиянц (дядюшка Каро) был уважаемой фигурой среди ростовских рестораторов и при этом содержал целый сонм «актрис двойного назначения».

Имена звезд ростовских кафешантанов от Клары де Воляй (в миру Мотька Тараканова), всех этих француженок из Бордо и немок из Риги до одноразовых певичек, словно четки, перебирали завсегдатаи увеселительных заведений и местные репортеры. Завести актрису считалось модным и престижным в среде молодых людей.

Наиболее престижными на Восточной улице считались «божества» из борделей высшей категории. Там за визит серьезные господа платили от 50 до 100 рублей. Деньги более чем приличные по тем временам, но и товар подбирался самый изысканный. Из юниц воспитанных, скромных, чистых, кротких, но до дела бойких и готовых к любым чудачествам и проказам визитеров.

«Божествам» была установлена щадящая суточная «норма» — не больше 5–6 человек. Дабы не утомлять и не портить дорогостоящий товар. Подобных борделей в Ростове были единицы, элитных девиц набиралось мало, поэтому в разное время они снимали помещения в разных районах города, в пристойных особняках.

Несколько ниже в табели о рангах Восточной улицы стояли заведения средней руки, где к услугам клиентов предлагались приятные, хорошо одетые особы, пользующиеся спросом у порядочной публики. За визит здесь платили 5 рублей, а за 10 можно было забрать приглянувшуюся гетеру на всю ночь с собой. По договоренности с содержательницей местную «мадам Баттерфляй» можно было арендовать за 25 целковых на конкретный срок. Суточная «норма» у таких девиц не превышала 10 человек. В подобных заведениях обитало не более дюжины девиц, знакомство с которыми делало честь и известным ростовцам. Эти дома терпимости размещались в начале улицы красных фонарей, чтобы порядочной публике не приходилось далеко добираться и сталкиваться со всякой швалью на нахичеванской меже.

Ближе к Нахичеванскому переулку на Восточной улице расположился ряд достаточно приличных заведений, где за 1 рубль из десятка барышень приказчики, учителя, инженеры, офицеры и пр. могли выбрать себе подругу на пару часов (на ночь за 3 рубля). Тут имелись свои постоянные клиенты, заказывавшие полюбившихся спутниц. «Норма» у девушек не превышала 12–15 клиентов.

Самыми дешевыми борделями были двадцатикопеечные постоялые дворы, располагавшиеся в самом конце Восточной улицы на границе Нахичеванской межи. Их посещали солдаты, грузчики, извозчики, мастеровые и прочий рабочий люд. Отдельных номеров не было, а деревянные кровати друг от друга отделяли лишь невысокие перегородки, не доходящие до потолка. За двугривенный, а то и за полтинничек тут можно было отдаться страстям человеческим. Понятно, что за 20 копеек «графинь» и «герцогинь» среди четырех десятков крестьянок искать не приходилось. Трудяшки ежесуточно обязаны были удовлетворить больше двух десятков нетерпеливых клиентов (их число зависело от алчности «мадам»).

Иной ритм работы был у «рабынь веселья», не связанных «желтыми билетами» и составлявших острую конкуренцию Восточной. Этим вообще план устанавливал только собственный желудок да жадность зухеров (альфонсов).

Ростов купался в страстях. Большие деньги лихо зарабатывались и еще с большей лихостью спускались. В кафешантанах с актрисами шампанское текло водопадом. В новомодных электробиографах (так в первое время назывались кинотеатры) после 22.00 демонстрировали первые порнографические фильмы. Как их тогда понимали.

Отроки во вселенной Вместо заключения

Преступный мир — отнюдь не застывший монолит. Это живой организм, находящийся в постоянном броуновском движении, эволюционирующий в зависимости от внешних обстоятельств. В периоды кризисов он разбухает, вбирает в себя люмпенизированную часть общества. В эпоху диктатур и жестоких преследований сжимается, уходит на дно, мимикрирует, пытаясь выйти из-под давления и проскочить между молотом и наковальней. В редкие периоды ремиссии государственного режима криминалитет старается максимально расширить свои источники доходов.

Преступный мир, словно клеточный органоид, способен к самовоспроизводству, восполнению потерь за счет притока новых рекрутов, не нашедших себя в обычной жизни.

Ни одна общественно-экономическая формация, ни одно государство, ни один режим не способен эффективно справиться с криминалитетом.

С одной стороны, всякая власть за счет насильственной правоприменительной практики в исполнении законов лишь плодила деклассированные элементы; с другой — сам преступный мир проявлял гибкость и вынужден был подстраиваться под любую форму правления. Он всегда был резко враждебно настроен к государству, но, осознавая невозможность решительно повлиять на него и оставаясь сам вне закона, искал пути для контактов с ним исключительно ради собственной выгоды. Это вынудило верхушку криминалитета перейти от категорического неприятия властей и политических течений в конце XIX века сначала к осторожным контактам с полицией с целью дискредитации конкурентов, а затем и к постепенному вхождению во власть через участие в новых советских силовых структурах (вспомним первый кадровый состав ростовской милиции и ЧК). Социально близкая шпана быстрее могла найти общий язык с имеющей обширный подпольный опыт «политикой», чем с царской полицией. Тем более что многие лидеры левых движений имели солидный тюремный стаж, а значит, во всех смыслах говорили с преступным миром на одном языке. Многие бывшие ростовские урки, приняв новую власть, в ней так и остались. Позднее это перетекание кадров привело к упрочению связей между двумя мирами и возникновению в СССР настоящей коррупции: началось растление политической верхушки и ее сращивание с цеховыми и мафиозными деятелями.

За полтора века существования — с образования первых слобод вокруг крепости святого Димитрия до конца 1920-х годов — преступный мир Ростова прошел путь от «колыбели» до «пубертатного периода». Ростовский честный босяк родился разбойным варнаком среди донских курганов с кистенем в руке, а дорос до галантного нэпманского денди с тросточкой и револьвером. Путь был пройден гигантский, повлекший за собой глобальные изменения в социальном составе и ментальности хевры.

В первую очередь этому способствовала консолидация преступности на рубеже веков под воздействием двух факторов: более четкого разделения по криминальным профессиям и необходимости сплочения перед растущей угрозой политического радикализма.

Перед лицом нарастающего противостояния с политическими хевре необходимо было объединять силы под руководством опытных профессионалов, обладающих авторитетом. Что и повлекло за собой смену прежних стихийно собиравшихся шаек на устойчивые преступные группировки, спаянные общими интересами, скрепленные воровским кодексом, опекаемые заслуженными ветеранами.

Следить за соблюдением законов и судить нарушителей теперь должны были наиболее уважаемые «иваны»-«боги»-«мазы», хорошо знакомые и с обычаями каторги, и с воровскими традициями на воле, — криминальная элита Ростова. Для обсуждения наиболее важных для хевры вопросов и проблем они собирали сходняки-толковища, решения которых беспрекословно выполнялись всеми членами хевры. Таким образом, в Ростове создавалось своеобразное государство в государстве, неподконтрольное официальным властям. Богатяновская «тортуга», где селиться предпочитали люди, так или иначе связанные с криминалитетом.

Руководство «тортугой» ревностно следило за спокойствием и благополучием обитателей. Если возникала необходимость, вело войны с конкурентами, а когда появлялась острая необходимость, шло на неслыханные шаги — на контакты с полицией, правильно ориентируя ее на забредших не на свою территорию чужаков или на бандитствующих соперников. Что считалось не предательством, а лишь нестандартной формой ведения войны. Собственно, полиция в долгу не оставалась и в свою очередь шла на компромисс: закрывала глаза на воровскую мелочовку, освобождала за известную мзду влопавшихся мазуриков, содействовала передаче посылок арестованным на «дядиной даче» и пр. Все, конечно, в пределах разумного — ни одна из сторон лишнего себе не позволяла.

Крушение Российской империи и воздушные замки революции чуть было не нанесли «тортуге» смертельный удар. Из ростовской хевры произошел массовый исход некогда деловой шпаны, поверившей в радужные перспективы новой жизни. Наиболее радикальная часть, напротив, подалась от воров к занимающимся реальным делом налетчикам. Остались лишь консервативные, «битые» босяки, не доверявшие вообще никому.

Новая власть же в искренность раскаяния уголовников так и не поверила, а ее аппарат подавления не смог отсепарировать «расстриг» от фундаменталистов. Хотя и сам факт раскола заметно повлиял на существование хевры. Теперь «тортуга» вынуждена была подстраиваться под новые политические реалии, и под частую смену режимов, и под выросшее влияние беспредельщиков. Гибкость воровского богатяновского «политбюро» позволила ему и заигрывать с политиками, и делегировать своих людей в органы власти (хотя и нет никаких данных о намерении полностью прибрать политическую власть к рукам), и временно отступать перед бандитским крылом криминального Ростова. Чтобы — чисто по-конфуциански — дождаться, когда мимо по Дону проплывет труп его врага. А затем видоизмениться еще раз, подстраиваясь уже под советские реалии.

Ростовская преступность вполне комфортно чувствовала себя и в период революций (поставляя оружие «политике»), и в период Большого террора (будучи социально близкой классу-гегемону), и во время немецкой оккупации (контролируя черный рынок). Ее позиции смогла поколебать лишь утопическая идея интегрировать босяцкий элемент в постромановскую Россию, но вскоре и эта иллюзия развеялась, как туман над Доном.

Недалекий душегуб с большой дороги пореформенной эпохи уступил место умному циничному городскому вору первых советских лет. Разбойных беспредельщиков Гражданской войны и начала 1920-х годов отстреляли молодые непрофессионалы из ЧК и перемололо в репрессивной мясорубке ОГПУ. Им на смену пришли куда более осторожные чмунды (хулиганы) и оборотистые мошенники, проворачивавшие крупные махинации в период НЭПа без применения насилия.

Бандитский Ростов периода анархии в государстве уступил место воровскому Ростову периода оживления деловой активности после окончания Гражданской войны. Богатяновская «тортуга» осознала, что ни один, даже очень удачливый традиционный медвежатник, городушник, ширмач, домушник и пр. не сможет заработать для общака столько, сколько вор, специализирующийся на махинациях с государственными подрядами, армейскими поставками, закупкой продовольствия и т. п. А для этого не нужны кастеты-пистолеты — требуется лишь расторопный оборотистый делец и хорошие связи в советском бюрократическом аппарате.

Прежние уличные кадры для этого не годились — требовались люди, имевшие опыт работы с деньгами и налаженные каналы сбыта.

Именно в советское время прежние «мешки» и блатер-каины начали уходить от прямой зависимости от воров, становясь настоящими деловыми людьми. Их опыт по содержанию подпольных мастерских и складов пригодился сначала во время НЭПа в создании целой подпольной индустрии производства и сбыта левой продукции. Благодаря им в стране пышным цветом расцвел черный рынок вечно дефицитных продовольственных и промышленных товаров.

При этом классический воровской мир принял новые реалии и, понимая суровость нового законодательства, сделал ставку на другие виды криминала, касающиеся в первую очередь частной, а не государственной собственности. Инициаторами этого маневра стали «законники» — авторитетные воры, чтившие «кодекс».

Однако с закатом нэповского отступления к капитализму и сворачиванием частной собственности подпольная деловая инициатива также пошла на спад (вплоть до начала 1970-х годов). Усиление роли государства и сжатие криминального мира вновь привели к выдвижению на первые роли уголовных авторитетов — уже сложившихся к этому времени воров в законе.

После крушения НЭПа к началу 1930-х годов ростовский воровской мир пережил период собственного накопления примитивного капитала, а накатывающему маховику репрессий уже смог противопоставить вновь соорганизовавшуюся для самозащиты хевру во главе с «законниками», с четко прописанным воровским кодексом. К этому времени образ Ростова-папы окончательно сформировался, а его криминальное обаяние достигло своего апогея.

Толковый словарь ростовских уголовников

Аблакат — адвокат.

Абоз — 20 копеек.

Агалчить — неосторожно толкнуть.

Алешка — лакей.

Алты — убегай, посторонись.

Амбал — рыночный грузчик.

Аркан — часовая цепочка.

Арап — картежник-шулер.

Асмодей, бабай — тюремный ростовщик.

Бабец — барышня.

Бабки — деньги.

Бабочка — галстук бантиком.

Баланда — пустяки.

Баландить — говорить пустое.

Балты — сиди.

Бан — вокзал.

Банки дать — бить.

Барыга — барышник, специализирующийся на перекупке краденого.

Берданочники — похитители ручной ноши на остановках трамвая.

Блатняк, блатарь, блатной — хулиган.

Блатер-каин — скупщик краденого.

Блин дать — ударить.

Блиномес — изготовитель фальшивых бумаг.

Бог — предводитель, вожак.

Боговать — важничать, зазнаваться.

Бока — часы.

Бока рыжие, скуржавые — золотые часы.

Босака — босяк.

Босаковать — жить босяком.

Бубну выбить, сыграть — бить.

Бугры — Уральский хребет; отослать за Бугры — отправить на каторгу.

Бусанка — водка.

Бусать, набусаться — пить водку.

Бусой — пьяный.

Бутырь — городовой.

Бухтеть — говорить пустяки.

В лас — в меру.

Валет — мальчик.

Варнак — бродяга, каторжник.

Вентерюшник — налетчик, бандит.

Вертун — коловорот.

Веснуха — цепочка.

Винта дать — убежать.

Взвесить — взять за горло, поднять.

Вздержка — передергивание купюр, обман при размене денег.

Волынить — затеять драку, толкаться.

Волынка — лом.

Выначить — вынуть из кармана.

Гаврик — чудак, хитрец, малыш.

Газовать — пьянствовать.

Гайменник — убийца.

Гасило — кистень.

Гастролер — вор, работающий в разных городах.

Гацкий, гацко — гадкий.

Голубятник — ворующий белье.

Гопать — ночевать на улице.

Гопники — уличные хулиганы.

Городушник — магазинный вор, крадущий с прилавков.

Грач — купец, зажиточный человек.

Грош — гармошка.

Гуливан — босяк.

Гуску давить — спать.

Гутен морген — воровство ранним утром.

Двадцать — просьба: «оставь полпапироски докурить».

Двуглазый — театральный бинокль.

Дежурить — шататься где-либо.

Демон — приблатненный.

Дикофта, дикохта — голод.

Дождевик — камень.

Доктор — защитник на судебном процессе.

Домушник — квартирный вор.

Дубак — сторож.

Дундулук кепский — конченый дурак.

Дух — полицейский.

Дыбай — иди скорей.

Дюбнуть — ударить.

Дядина дача — тюрьма.

Жиган — арестант, уголовник.

Жила — жульничающий в игре.

Жилить — жульничать в игре.

Жмурка — босяк.

Жульман — жулик.

Забарабали — арестовали.

Забоговать, зубуреть — зазнаваться.

Завалить — застрелить.

Зайчики — спички.

Заливать — врать.

Замолоть, замолотить — арестовать.

Зануда — противный, гадкий.

Занюханный — употребляющий кокаин.

Запоранный — гадкий, негодный.

Заправить арапа — не уплатить карточный долг.

Зараза — брань.

Засыпаться — попасться.

Затырщик — помощник карманника.

Затемнить душу — убить.

Затырься — отстань, заткнись.

Захороводить — привлечь к участию в деле.

Звонок — малолетний вор.

Зекать — смотреть.

Зекс — очень хорошо, превосходно.

Зиньки, зенки — глаза.

Золотая рота — босяки низкого пошиба.

Золотая тырка — кража, не оставляющая следов.

Зубо — хорошо.

Зухер — альфонс, которого содержит проститутка.

Зырь — смотри.

Зырить — видеть.

Иван — бродяга, высший класс каторжанина.

Казак — арестантский вожак.

Казило — водка.

Камбала — лорнет.

Камышевка — ломик.

Канать — 1) убежать; 2) пробраться.

Капать — выдавать подельника.

Карман — квартальный надзиратель.

Катя — 100 рублей с портретом Екатерины Великой.

Кепчик — хлеб.

Кепский — плохой.

Кимать, кимарить — спать.

Кирюшка — палач.

Кича — тюрьма.

Клевый — хороший.

Клифт — пиджак.

Клац — вот, смотри.

Клацать — смотреть.

Клей — воровское дело.

Клюй — следователь.

Клюквенник — вор, специализирующийся на церковных кражах.

Кобель — деревенщина.

Ковтать — есть.

Козлятник — старый вор, обучающий малолеток.

Колеса — сапоги.

Коли — смотри.

Кондуктор — рыночный босяк.

Копье — копейка.

Кореш — товарищ.

Коровий хвост — длинный галстук.

Косарь — тысяча.

Краля — проститутка.

Крючок — полицейский чиновник.

Ксива — документы.

Кувыркало — бежавший из ссылки арестант.

Куклим — живущий по чужим документам.

Кукольник — аферист по фальшивым деньгам.

Курица — взятка.

Курнать — курить.

Купец, торговец — вор.

Легавый — милиционер.

Легаш — кондуктор вагона.

Лепень — платок.

Лишак — лишенный прав осужденный.

Лопатник — бумажник.

Лоханка — табакерка.

Лявер — револьвер.

Магазуха — магазин.

Маз — авторитетный вор.

Мазурик — вор низшего класса.

Майдан — вагон, товарный поезд.

Майданщик — вагонный вор.

Майка — 1) вошь; 2) деньга.

Малина — дом, в котором собираются уголовники.

Мальчишки — ключи-отмычки.

Мандро — хлеб.

Марвихер — вор высшей категории.

Маргаритка, супник — пассивный гомосексуалист.

Марка — носовой платок.

Маруха — барышня.

Маханя — мать.

Медвежатник, кассир — вор, специализирующийся на открытии

сейфов-«медведей».

Медик — чудак, ловкач, умелый.

Мент — милиционер.

Мешок — перекупщик.

Миноги есть — получать плети.

Мильтон — милиционер.

Михлютка — жандарм.

Мозоль — галстук бантиком.

Монщик, мойщик — обиратель спящих.

Мотя — доля краденого.

Мудак — мужик.

Музыка — блатной жаргон.

Набусался — напился.

Навернул — ударил.

Навихорка — драгоценные камни.

Наводка — сведения о выгодной краже.

Наколол — 1) приметил; 2) украл.

На красоту — хорошо.

Начь — лезь.

Начепурился — заважничал.

Не капай — не болтай.

Нутряк — внутренний замок.

Облопаться — попасться на воровстве.

Оболочь — надеть.

Обруч — кольцо.

Оребурка — низшая каста уголовников.

Отканай — уходи.

Отмолотить — избить.

Отскечь — отстань.

Очко — глаз.

Ошейник — галстук.

Ошмалаш — ощупывание.

Паломник — вор, обкрадывающий магазин, пока его подельник отвлекает приказчика.

Пассажир — арестант.

Пахан — отец, главарь преступной группы.

Паханша — мать, содержательница притона.

Перетырщик — помощник карманника.

Перо — нож.

Персяк — платок шелковый.

Петух — пять рублей.

Пиляй — убегай.

Плитовать, подорвать — убегать.

Подводчик — соучастник преступления, дающий сведения об объекте налета.

Подкидка — афера с подкидыванием кошелька.

Подрубать — позавтракать.

Подтырка — подбивание.

Подшухарить — напроказничать, шалить.

Поездушник — вагонный вор.

Покнацать — посмотреть.

Покупка — украденная вещь.

Полбанки — полбутылки водки.

Понт — выкрутасы, обман.

Помада — долото.

Пописать — зарезать.

Почапать — пойти.

Прихериться — спрятаться, притвориться пьяным.

Притартать — навязать, приписать.

Проканать — пробраться.

Прохоря — сапоги.

Пчелы — фальшивые купюры.

Пятушок — рука.

Райзен — путешествие вора-«гастролера».

Рисует — наблюдает.

Рыболов — ворующий из экипажей с помощью удочки.

Ряшка — лицо.

Саврас — щеголь, денди.

Сара — деньги. Сара вячет — добыча будет.

Сгремал — схватил.

Сгореть — попасться.

Сдрекал — испугался.

Сережка — висячий замок.

Серый — налетчик.

Сидор — мешок.

Сифонит — холодно.

Скамеечник — конокрад.

Скес — жадный.

Скесил — упал духом.

Скинуть товар — передать его.

Скипидариться — рисковать.

Скокарь — вор, работающий «на скок» — случайными кражами.

Скрипуха — дорожная корзина, чемодан.

Слабо — плохо.

Слам — доля добычи.

Смываться — исчезать.

Собака — милиционер.

Сопляк — маленькие франтовские усики.

Сорвись — беги.

Сорок и сорокни — оставь мне покурить половину папиросы.

Спешить, спешил — украсть, украл.

Срываться, обрываться — убегать.

Стирки — карты.

Стирошник — картежник, шулер.

Стрела — казак.

Стрелец саватейский — беглец с каторги.

Стрекать — струсить.

Стрем — опасность.

Стремать — 1) смотреть; 2) ухаживать.

Стрепанулся — солгал.

Стукарь, стукач — ночной сторож.

Сявиш, сявка — босяк.

Теплуха — шуба.

Темный глаз — фальшивый паспорт.

Товарняк — товарищ.

Торбохват — ворующий с повозок.

Трекать — толкаться в давке.

Трепач — лгун.

Трескать — есть.

Трещину дать — затрещину дать, ударить.

Тырить — воровать.

Тырлычка — галстук бантиком.

Тырок надавать — избить.

Тэрьсь — бей.

Уговорить штымпа — убить, изувечить.

Урка, уркаган, уркач — жулик, босяк.

Урла — воровское сообщество.

Ухрять — уехать на извозчике.

Ушился — убежал.

Фараон — хулиган.

Федар — полбутылки.

Феники, финалы — деньги.

Фомка — лом.

Форс давить — зазнаваться.

Форточник — малолетний вор, проникающий в квартиру через форточку.

Фраер — модный кавалер, простофиля, жертва.

Хавать — есть.

Хавало — рот.

Хаза — дом, в котором обитают босяки.

Хайло — лицо.

Халамидник — базарный жулик.

Халдей — лакей.

Халтурщик — ворующий на похоронах.

Хевра — воровская компания, сообщество.

Хипесница, кипишница — проститутка, обирающая гостя.

Хоботок — шея.

Ходить по музыке — вести воровской образ жизни.

Хоровод — шайка.

Храп — наиболее опасная категория арестантов.

Хрусты — деньги.

Хрять — бежать.

Хрястять — есть.

Художник — тот, кто хорошо говорит.

Цинтовать — сидеть в тюрьме.

Ципер — ворующий в парадных.

Чапать — идти.

Чепа, чепала, чеплаха — кепка, шапка.

Чердак — голова.

Чердачник — вор, проникающий в дом через крышу.

Чмель — кошелек.

Чмунд — хулиган.

Чмур — чужой.

Чукавый — сметливый.

Чуни — ботинки.

Ша — молчи.

Шаби — бей.

Шалаться — ходить без дела.

Швендырь — камень.

Швындарь — то же.

Шерсть — конвоир.

Ширма — карман.

Ширмач — карманный вор, крадущий через «ширму» — наброшенный на руку пиджак, плащ.

Шишбала — малолетний вор.

Шкеры — брюки.

Шкет — 1) человек маленького роста; 2) мальчик; 3) проходимец.

Шкица — проститутка.

Шлепер — поездной вор.

Шлепнуть — убить.

Шмара — барышня.

Шмель, шишка — кошелек.

Шмындарь — камень.

Шнифер, то же шниффер — взломщик.

Шнырь — сторож.

Шопнул — украл.

Шоттенфеллер — магазинный вор.

Шпалер — револьвер.

Шпана, шпанка, шпандрик — босяк.

Штульн — юбка с большими карманами у магазинных воровок.

Штымп — то же, что фраер.

Шухар, шухарно — чудно, смешно.

Шухарить — проказничать, смешить.

Шухер — опасность, тревога.

Шухнуть — ударить.

Щегол — агент ГПУ.

Щука — удар по шее.

Эшопа — содержащаяся на средства городской управы ночлежка для нищих и бродяг.

Юшка — кровь.

Яманный — плохой.

Использованная литература

Ведомости Ростовской-на-Дону городской управы. 1866–1910.

Вестник полиции. 1907–1917.

Донская жизнь. 1909–1916.

Донская речь. 1887–1904.

Донская пчела. 1877–1883.

Молот. 1924–1932.

Петербургский листок. 1908.

Приазовский край. 1891–1919.

Советский Дон. 1920–1924.

Трудовой Дон. 1921–1924.

Утро Юга. 1914–1915.

Южный телеграф. 1896–1916.

ГАРО. Администрация, учрежденная по делам ТД Асланиди. 1905–1915, фонд № 7.

ГАРО. Новочеркасская судебная палата. 1872–1919, фонд № 41.

ГАРО. Нахичеванская н/Д городская управа внутренних дел МВД. 1869–1919, фонд № 91.

ГАРО. Александровск-Грушевская судебно-следственная комиссия. 1918–1919, фонд № 118.

ГАРО. Контора Новочеркасской областной тюрьмы. 1918–1919, фонд № 122.

ГАРО. Ростовский н/Д окружной суд. 1882–1919, фонд № 151.

ГАРО. Ростовское н/Д общество взаимного кредита. 1875–1919, фонд № 152.

ГАРО. Войсковой уголовный и гражданский суд. 1799–1886, фонд № 249.

ГАРО. Прокурор Новочеркасского окружного суда. 1890–1919, фонд № 383.

ГАРО. Судебные следователи по важнейшим делам Новочеркасского окружного суда. 1864–1919, фонд № 405.

ГАРО. Военно-полевой суд Ростова и Нахичевани н/Д. 1918–1919, фонд № 464.

ГАРО. Ростовская окружная судебно-следственная комиссия. 1918–1919, фонд № 519.

ГАРО. Ростовское н/Д городское полицейское управление. 1821–1916, фонд № 551.

ГАРО. Таганрогская городская полиция. 1798–1918, фонд № 552.

ГАРО. Донецкое окружное полицейское управление. 1808–1892, фонд № 706.

Bankl H. Die Kranken Habsburger: Befunde Und Befindlichkeiten Einer Herrscherdynastie. Kremayr Und Scheriau, 1998.

Baron Oskar von Mitis. Das Leben des Kronprinzen Rudolf. Leipzig, 1928.

Holler G. Mayerling; Die Losung des Ratsels. Molden, 1983.

Judtmann F., Judtmann M. Mayerling ohne Mythos: ein Tatsachenbericht. NO. Verlag-Ges., 1995.

Swistun H. Mary Vetsera: Gefahrtin fur den Tod. Ueberreuter, 1999.

Wallner V. Der niederosterreichische Bezirk Baden und seine Gemeinden: eine Publikation der Gemeinden des Verwaltungsbezirkes Baden. NO. Verlag-Ges., 1995.

Weissensteiner F. Frauen um Kronprinz Rudolf: von Kaiserin Elisabeth zu Mary Vetsera. Kremayr Scheriau, 2004.

80 лет Донской милиции. Ростов н/Д, 1999.

Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012.

Андреевский И. Лекции по истории полицейского права и земских учреждений в России. СПб, 1883.

Анучин Е. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России. СПб, 1872.

Анциферов К. К вопросу о реформе порядка преследования за служебные преступления // Журнал гражданского уголовного права. 1882. № 5.

Аслаханов А. А. О мафии в России без сенсаций. М., 1996. Бандформирования всех стран мира. Минск, 1997.

Балуев Я. Условный язык воров и конокрадов // Вестник полиции. 1909. № 32.

Бальзамо У., Карпоц Д. Мафия: первые сто лет. М., 1996.

Барт И. Незадачливая судьба кронпринца Рудольфа. М.: Радуга, 1988.

Белогуров О. В. Организованная преступность: история развития и форма проявления // Вестник МГУ. Серия 11. Право. 1992. № 4.

Бец, Ванька (Авдеенко И. К.). Босяцкий словарь: Опыт словотолкователя выражений, употребляемых босяками. Одесса, 1903.

Блатная музыка. Словарь жаргона преступников // Издание Управления Уголовного розыска Республики. М., 1923.

Бусленко Н. И. Ростовское купечество. Ростов н/Д, 1994.

Вареник В. И. Ростов и ростовцы. Ростов н/Д: АКРА, 2005.

Весь Ростов-на-Дону, 1895. Адрес-календарь, торгово-промышленная справочная книга, типография И. А. Тер-Абрамиан.

Весь Ростов-на-Дону, 1897. Адрес-календарь, торгово-промышленная справочная книга, типография И. А. Тер-Абрамиан.

Весь Ростов-на-Дону, 1913. Адрес-календарь, торгово-промышленная справочная книга, типография И. А. Тер-Абрамиан.

Волошинов Ф. Ф., Морозов Г. С. Летопись ростовской Пресни. Ростовское книжное издательство, 1969.

Вся Донская область и Северный Кавказ, 1911, типография И. А. Тер-Абрамиан.

Гаврюшкин О. П. Гуляет старый Таганрог. Таганрог, 1997.

Гаврюшкин О. П. По старой Греческой. Таганрог, 2003.

Гайдар А. П. Собрание сочинений. Т. 1–3, М.: Правда, 1986.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы. Т. 1–5, М., 1951–1956.

Гернет М. Н. Социальные факторы преступности. М., 1905.

Гернет М. Н. Революция, рост преступности и смертная казнь. М., 1917.

Гиляровский А. Преступление и наказание. М., 2017.

Гиляровский А. Соловьи-разбойники. М., 2017.

Гиляровский А. Будочника, жандармы, фараоны. М., 2017.

Гуров А. И. Организованная преступность в России. М.: БЕК, 2001.

Гурьев В. И. Московская полиция 1881–1917. М.: Спутник, 2017.

Даль В. И. Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка // Вопросы языкознания. 1990. № 1.

Демин М. (Трифонов Г. Е.). Блатной // Время и мы. Нью-Йорк, 1978.

Дикселиус М., Константинов А. Преступный мир России. СПб., 1995.

Долгова А. И. Преступность в России // Советская юстиция. 1993. № 14.

Дорошевич В. М. Сахалин. Южно-Сахалинск, 2005.

Дорошевич В. М. Каторга. М.: Захаров, 2001.

Досталь, Герман. Воровской словарь. Слобода Покровская, 1904.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. В 15 т., Л., 1991.

Ильин А. М. История города Ростова-на-Дону. Ростов н/Д, 1991.

Каменский А. Б. Повседневность русских городских обывателей. М., 2006.

Кларов Ю. М. Всегда начеку. М.: Издательство политической литературы, 1987.

Козлова Н. В. Люди дряхлые, больные, убогие в Москве XVIII в. М., 2010.

Корти Э. Ц. К. Елизавета Австрийская. Ростов н/Д: Феникс, 1998.

Костоев И., Викторов В. Россия: преступный мир. М., 1998.

Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском Империи. Париж, 1926–1929.

Крестовский В. В. Собрание сочинений в 4 т. СПб, 1899.

Кропоткин П. А. Собрания сочинений в 2 т. М., Издательство Сытина, 1918.

Кропоткин П. А. Тюрьмы, ссылка и каторга в России. СПб, 1906.

Кузнецов И. А. Прошлое Ростова. Ростов н/Д, 1897.

Куксин И. Н., Макаров Д. Г. Источники организованной преступности в России. Преступность, статистика, закон. М., 1997.

Куприн А. И. Собрание сочинений. Т. 1–9, М.: Правда, 1964.

Кучинский А. В. Преступники и преступления. Законы преступного мира. М.: Сталкер, 1997.

Лебедев В. И. Словарь воровского языка // Вестник полиции. 1909.

Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997.

Максимов С. В.Рассказы из истории старообрядства, по раскольничьим рукописям, переданные С. Максимовым: С портр. инока Корнилия. СПб: Д. Е. Кожанчиков, 1861.

Максимов С. В.Бродячая Русь Христа-ради // [Соч.] С. Максимова. СПб: Тип. т-ва «Обществ. Польза», 1877.

Максимов С. В.Крылатые слова. Не спроста и не спуста слово молвится и дo веку не сломится: По толкованию С. Максимова. СПб: А. С. Суворин, 1890.

Максимов С. В. Каторга империи / Сост. Г. Беляев. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Мовшович Е. В. Очерки истории евреев на Дону. Ростов н/Д: Книга, 2011.

Нищенство. Ретроспектива проблемы. СПб, 2004.

Очерки истории партийной организации Дона. 1898–1920. Ростиздат, 1973.

Очкур Р., Кудрявцев Д., Пиотровский В. Полиция России. СПб: АСТ, 2010.

Очкур Р. На секретной службе Его Величества. Рипол-Классик, 2019.

Потапов С. М. Блатная музыка: Словарь жаргона преступников. М., 1923.

Путилин И. Д. Условный язык петербургских мошенников, известный под именем «Музыки» или «Байкового языка» // Записки И. Д. Путилина. Кн. 4. СПб., 1904.

Путилин И. Д. Сорок лет среди грабителей и убийц. М., 1889.

Пуховский Н. В. Проблема взаимоотношений донских органов госбезопасности и партийных структур в 1920–1921 годах // Гуманитарные и юридические исследования. 2015.

Разинкин В. С. «Воры в законе» и преступные кланы. М. 1995.

Решетова Н. А. Интеллигенция Дона и революция. М.: РОССПЭН, 1998.

Ригельман А. И. История о донских казаках. М., 1846.

Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. М., 1992.

Свирский А. И. Полное собрание сочинений. В 10 т., М.: Зиф, 1928–1930.

Сидоров А. А. Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности в Советской России. Ростов н/Д, 1999.

Сидоров А. А. Жиганы, уркаганы, блатари. Подлинная история воровского братства. М.: ЭКСМО, 2005.

Сидоров В. С. Против зла. Ростов н/Д: Книга, 1997.

Сидоров В. С. Энциклопедия старого Ростова и Нахичевани-на-Дону. Ростов н/Д, 1994.

Скальковский А. А. Ростов-на-Дону и торговля Азовского бассейна. 1749–1863. Одесса.

Скальковский А. А. Опыт статистического описания Новороссийского края. Т. 1–2, Одесса 1850–1853.

Смирнов В. В. Нахичевань-на-Дону: Этюды старой истории: Время и люди». Ростов н/Д.: Книга, 2010.

Смирнов В. В. Летопись Ростова-на-Дону. Хронологическая энциклопедия города: События и люди, цифры и картины. Ростов н/Д: Книга, 2012.

Смирнов С. Д. К вопросу о населении, рождаемости и смертности г. Ростова-на-Дону: из Санитарного Бюро Ростовской-на-Дону Городской Управы. Ростов н/Д, 1905.

Смирнов С. Д. Остро-заразные эпидемические болезни г. Ростова-на-Дону с 1898 по 1902 г. и борьба с ними: из санитарного Бюро Ростовской н-Д Городской Управы. Ростов н/Д, 1905.

Собрание выражений и фраз, употребляемых в разговоре с петербургскими мошенниками. СПб: Северная пчела, 1859.

Статистический справочник по Ростову-на-Дону, 1927, Ростов н/Д.

Тарасов И. История полиции и отношение ее к юстиции // Юридический вестник. 1884–1885.

Тарасов И. Личное задержание как полицейская мера безопасности. СПб, 1886.

Торвальд Ю. Век криминалистики. Ростов н/Д: Феникс, 1996.

Трахтенберг В. Ф. Блатная музыка. Жаргон тюрьмы. СПб, 1908.

Швецов С. И. В старом Ростове. Ростовское книжное издательство, 1971.

Центральное бюро карточной системы Отчет по операциям Центрального бюро карточной системы на предметы первой необходимости за март месяц 1918 г., Ростов н/Д, 1918.

Чалхушьян Г. Х. История города Ростова-на-Дону. Ростов н/Д, 1893.

Чехов А. П. Собрание сочинений. Т. 1—12, М., Госполитиздат, 1960.

Энциклопедия преступлений и катастроф. Минск: Литература, 1997–1998.

Якубович П. Ф. В мире отверженных. СПб, 1896–1899.

Ярхо В. А. Байки русского сыска. М.: АиФ Принт, 2004.

Bankl H. Die Kranken Habsburger: Befunde Und Befindlichkeiten Einer Herrscherdynastie. Kremayr Und Scheriau, 1998.

Baron Oskar von Mitis. Das Leben des Kronprinzen Rudolf. Leipzig, 1928.

Holler G. Mayerling; Die Losung des Ratsels. Molden, 1983.

Judtmann F., Judtmann M. Mayerling ohne Mythos: ein Tatsachenbericht. NO. Verlag-Ges., 1995.

Swistun H. Mary Vetsera: Gefahrtin fur den Tod. Ueberreuter, 1999.

Wallner V. Der niederosterreichische Bezirk Baden und seine Gemeinden: eine Publikation der Gemeinden des Verwaltungsbezirkes Baden. NO. Verlag-Ges., 1995.

Weissensteiner F. Frauen um Kronprinz Rudolf: von Kaiserin Elisabeth zu Mary Vetsera. Kremayr Scheriau, 2004.

Примечания

1

На с. 462–471 «Толковый словарь ростовских уголовников».

Content

Сергей Кисин
Ростов-папа. История воровской столицы России. Конец XVIII — начало XX в

Ростовские понты Вместо вступления

Часть первая Папа в фас

Музыкальная шкатулка

Двуглавый орел российского криминалитета

Биндюжник и король

«Прибыла в Одессу банда из Ростова»

Младенчество папы

Понизовая вольница

Казаки-разбойники

Блатная кузня

«Масть вашу так»

«Дядина дача»

Ростовская «тортуга»

Раскол в благородной хевре

Вихри враждебные

От шайки к синдикату

Зеркало треснуло

Осколки разбитого вдребезги

Меж трех огней

«Покайтесь, воры, мазурики, мошенники, раклы!»

Чужой среди своих

Война на уничтожение

Мой дядя — честный вор в законе

Часть вторая Папа в профиль

Забредая широким вентерем

Налеты на колесах

Густая мокрота

«В случае сопротивления уничтожить»

«Гиена у железной дороги»

Не кажи «гоп»

Судьба воровская

«К нам приехал, к нам приехал маравихер дорогой»

Медвежья услуга

Пальцы веером

По городу бродит жиган молодой

Поездная бригада

«Подломить магазуху»

«Гут-морген, ростовцы»

Клюква в елее

Дети лейтенанта Саваофа

«Блин» от Мишки

Кот в мешке

Донный ил

Нищеброды, калуны и мамахи с поленом

Бабья доля

Природа шепчет

«Дамы, не в кипиш!»

Бабушка российского криминала

Золотая Капа

Прибежище Локусты

Жертвы общественного темперамента

Отроки во вселенной Вместо заключения

Толковый словарь ростовских уголовников

Использованная литература

Примечания