Исабель Альенде

Ветер знает мое имя

Лори Барра и Саре Хиллесхайм за их чуткое сердце

Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц[1]

Есть такая звезда, где все люди и все звери счастливы, и это лучше, чем небеса, потому что не надо умирать, чтобы там оказаться.

Анита Диас

Isabel Allende

EL VIENTO CONOCE MI NOMBRE

Copyright © Isabel Allende, 2023

© А. Ю. Миролюбова (наследник), перевод, 2025

© Б. В. Ковалев, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Адлеры

Вена, ноябрь-декабрь 1938 года

Предчувствие беды буквально ощущалось в воздухе. С самого утра шальной переменчивый ветер мел по улицам, свистел в переулках, задувал в двери и окна.

– Зима на пороге, – прошептал Рудольф Адлер, чтобы взбодриться, но ни климатом, ни календарем не мог объяснить гнетущее ощущение в груди, которое он испытывал уже несколько месяцев.

Страх оплетал ноздри запахом ржавчины и отбросов, и ни трубочный табак, ни цитрусовый запах лосьона после бритья не могли его перебить. В тот ветреный вечер от мерзкого запаха спирало в горле, кружилась голова и подкатывала тошнота. Адлер решил отправить восвояси пациентов, ждущих своей очереди, и пораньше закрыть кабинет. Удивленная ассистентка спросила, не заболел ли он. С доктором Адлером она работала одиннадцать лет, и он никогда не пренебрегал своими обязанностями, всегда был методичен и пунктуален.

– Ничего серьезного, фрау Гольдберг, небольшая простуда. Пойду домой, – ответил он.

Они прибрались в кабинете, продезинфицировали инструменты и, как в любой другой день, распрощались в дверях, не подозревая, что больше никогда не увидятся. Фрау Гольдберг направилась к трамвайной остановке, а Рудольф Адлер быстрым шагом пошел к аптеке, располагавшейся в нескольких кварталах, втянув голову в плечи, одной рукой придерживая шляпу, а в другой сжимая свой чемоданчик. Тротуар был мокрый, небо пасмурное; наверное, весь день моросило, прикинул доктор: того гляди, хлынет один из тех осенних ливней, которые всегда настигали его, стоило забыть зонтик. Тысячу раз ходил он по этим улицам, знал их до мельчайших подробностей и никогда не уставал восхищаться родным городом, одним из красивейших в мире, любоваться гармоничным сочетанием барочных дворцов и построек в стиле модерн, величественными деревьями, с которых уже понемногу опадала листва, площадью в своем квартале с конным памятником посередине, витриной кондитерской, где красовались самые разнообразные сласти, всякими редкостями, выставленными в лавке антиквара; но на этот раз он не отрывал взгляда от мостовой. Вся тяжесть мира навалилась на его плечи.

Угрожающий ропот начался в тот день с новости о покушении в Париже: молодой польский еврей тремя выстрелами убил немецкого дипломата[2]. Из всех динамиков Третьего рейха неслись призывы к возмездию.

С марта, когда Германия провела аннексию Австрии и войска вермахта под приветственные крики восторженной толпы гордо прошествовали парадом по центральным улицам Вены, Рудольф Адлер жил в тоске и тревоге. Страхи подступили несколько лет назад и все возрастали по мере того, как власть нацистов укреплялась – Гитлер получал финансовую поддержку и вооружался. Террор был оружием нацистов в политической борьбе, они пользовались недовольством, особенно среди молодежи, которая столкнулась с экономическими проблемами, так и не решенными со времен Великой депрессии 1929 года, и с чувством национального унижения, терзавшего немцев после разгрома в Первой мировой войне. В 1934 году в ходе неудавшегося государственного переворота был убит глава правительства Дольфус[3], и с тех пор восемьсот человек пали жертвами покушений. Нацисты запугивали оппозицию, провоцировали беспорядки и угрожали гражданской войной. К началу 1938 года уровень насилия в стране стал нестерпимым, в то время как по другую сторону границы Германия давила на Австрию, стремясь превратить ее в одну из своих провинций. Правительство пошло на уступки, но Гитлер все равно отдал приказ начать вторжение. Австрийские нацисты подготовили почву, и захватчики не встретили никакого сопротивления, более того: австрийцы в своем большинстве бурно их приветствовали. Правительство зашаталось, и через два дня Гитлер триумфально вступил в Вену. Нацисты установили полный контроль над территорией. Всякая оппозиция была признана нелегальной. Немецкие законы, репрессивный аппарат гестапо и СС и ярый антисемитизм тотчас же вступили в силу.

Рудольф видел, что и Ракель, его жену, всегда такую здравомыслящую и практичную, вовсе не склонную воображать всяческие беды, почти парализовала тревога: Ракель держалась только на таблетках. Родители старались защитить детский разум их сына Самуила, но мальчик, которому как раз исполнилось шесть лет, рано созрел: он наблюдал, слушал и многое понимал, не задавая вопросов. Вначале Рудольф давал жене те же транквилизаторы, какие прописывал своим пациентам, но, поскольку таблетки с каждым разом помогали все меньше, стал применять более сильное средство – капли в темных пузырьках без этикетки. Он сам нуждался в них не меньше жены, но принимать не мог – это отразилось бы на его врачебной практике.

Капли ему тайком поставлял Петер Штайнер, владелец аптеки: они дружили многие годы. Адлер был единственным врачом, которому Штайнер доверял свое здоровье и здоровье своей семьи; никакие декреты, запрещавшие общение между арийцами и евреями, не могли разорвать эту основанную на взаимном уважении связь. Впрочем, в последние месяцы Штайнеру приходилось избегать общения с другом на публике: не хотелось нажить неприятности с нацистским комитетом квартала. В прошлом друзья сыграли тысячу партий в покер и шахматы, делились книгами и газетами, ездили в горы или на рыбалку, чтобы улизнуть от жен, как они сами говорили, посмеиваясь, а в случае Штайнера – отдохнуть от целого выводка детей. Теперь покерные партии в подсобке аптеки обходились без Адлера. Фармацевт впускал друга через заднюю дверь и давал лекарство, не занося это в расходную книгу.

До аннексии Петер Штайнер никогда не задумывался над происхождением Адлеров, считая их такими же австрийцами, как он сам. Ему было известно, что они евреи, как еще сто девяносто тысяч жителей страны, но это не имело значения. Штайнер был агностиком, и христианство, в котором его воспитали, казалось ему таким же иррациональным, как и другие религии; Рудольф Адлер, насколько он знал, придерживался тех же взглядов, хотя ради жены и совершал некоторые ритуалы. Для Ракель было важно, чтобы их сын Самуил следовал традициям и пользовался поддержкой еврейской общины. По пятницам Штайнеров обычно приглашали в дом Адлеров на Шаббат. Ракель и Лия, ее золовка, готовили ужин, не упуская ни единой детали: лучшая скатерть, новые свечи, рыба, приготовленная по бабушкиному рецепту, караваи хлеба и вино. Ракель и ее золовка были очень близки. Лия рано овдовела, не имела детей, так что прикипела к маленькому семейству своего брата Рудольфа. Она упорно жила одна – хотя Ракель умоляла ее переехать к ним, – но часто приходила в гости. Лия любила общаться с людьми, она участвовала в делах синагоги, в программах помощи нуждающимся евреям. Рудольф оставался ее единственным братом с тех пор, как младший уехал в Палестину и поселился в кибуце, а Самуил был ее единственным племянником. В Шаббат Рудольф сидел во главе стола, как полагалось отцу семейства. Возложив руки на голову Самуила, он просил, чтобы Господь благословил его и защитил, даровал ему милость, мир и покой. Ракель не раз замечала, как муж перемигивается с Петером Штайнером. Но ничего не говорила, видя в этом не насмешку над обрядом, но знак сообщничества между двумя маловерами.

Адлеры принадлежали к светской просвещенной буржуазии – как и все хорошее общество Вены, особенно еврейское. Рудольф объяснял Петеру, что его народ унижали, преследовали и изгоняли отовсюду на протяжении веков, поэтому в еврейской среде гораздо больше ценится образование, чем материальные блага. У них могли отобрать все имущество, как это постоянно случалось на протяжении истории, но никто не в силах лишить человека научной или профессиональной подготовки. Звание доктора почиталось куда больше, нежели целое состояние в банке. Рудольф происходил из семьи мастеровых, и родственники гордились, что один из них стал врачом. Это была престижная и почетная, но в его случае не столь уж денежная профессия. Рудольф Адлер не был ни модным хирургом, ни профессором старинного Венского университета – он был обыкновенным врачом в своем квартале, прилежным и бескорыстным, и половину своих пациентов принимал бесплатно.

* * *

Дружба Адлера и Штайнера покоилась на сходстве характеров и общих ценностях: оба питали ненасытный интерес к науке, любили классическую музыку, читали запоем и втайне симпатизировали коммунистической партии, которую запретили в 1934 году. Объединяло их и глубокое отвращение к национал-социализму. С тех пор как Гитлер перестал быть канцлером и провозгласил себя диктатором с неограниченной властью, они встречались в подсобке аптеки, жаловались на этот мир, на век, в который им выпало жить, и утешали себя стаканчиком бренди – напитка, способного растворять металлы: фармацевт производил этот самогон в подвале, который предназначался для самых разных надобностей; там в идеальном порядке хранилось все необходимое, чтобы готовить и помещать в упаковки лекарства, продававшиеся в его аптеке. Иногда Адлер приводил в этот подвал своего сына Самуила, «поработать» со Штайнером. Мальчик часами развлекался, смешивая и распределяя по бутылочкам порошки и разноцветные микстуры, которые ему давал аптекарь. Никто из детей Штайнера такой привилегией не пользовался.

Штайнер с болью в душе встречал каждый новый закон, призванный растоптать достоинство его друга. Он формально купил у Адлера врачебный кабинет и квартиру – чтобы их не конфисковали. Кабинет был расположен очень удачно, на первом этаже роскошного дома, Адлер и его семья жили там же, на втором этаже; в эту недвижимость медик вложил весь свой капитал, и переписать ее на имя пусть даже и лучшего друга – то была крайняя мера, на которую он пошел, не посоветовавшись с женой. Ракель никогда бы не согласилась.

Рудольф Адлер пытался убедить самого себя, что антисемитская истерия скоро утихнет, ведь она совершенно неуместна в Вене, самом утонченном городе Европы, породившем великих музыкантов, философов и ученых, многие из которых были евреями. Подстрекательская риторика Гитлера, с каждым годом все более свирепая, – всего лишь очередное проявление расизма, предки Рудольфа не раз терпели подобное, и это не мешало им жить и процветать. Из предосторожности он снял табличку со своим именем с двери кабинета; что ж, невелика беда – он занимал это помещение уже много лет, и его хорошо знали. Клиентов стало меньше, ведь пациенты-арийцы были вынуждены его покинуть, но Адлер предполагал, что, когда страсти в городе поостынут, люди к нему вернутся. Он уповал на свой профессионализм и вполне заслуженную репутацию; и все же, по мере того как проходили дни, а напряжение в городе возрастало, Адлер все чаще задумывался о том, чтобы эмигрировать, спасаясь от бури, которую нацисты принесли в город.

* * *

Дожидаясь, пока ей дадут сдачу в булочной, Ракель Адлер положила таблетку в рот и, не запивая, проглотила. Она была одета по моде, в бежевых и бордовых тонах, – жакет приталенный, шляпка чуть набекрень, шелковые чулки и туфли на высоком каблуке; этой прелестной женщине не исполнилось и тридцати, но из-за строгих манер она казалась старше. Спрятав в рукава дрожащие ладони, Ракель нарочито легкомысленным тоном пыталась ответить булочнику, затеявшему разговор о покушении в Париже.

– Чего добивался этот юный болван, застреливший дипломата? Поляк, не иначе! – восклицал булочник.

Ракель только что дала последний урок своему лучшему ученику, пятнадцатилетнему мальчику, которого учила игре на фортепиано с семи лет: он был одним из немногих, кто воспринимал музыку всерьез. «Простите, фрау Адлер, вы же понимаете…» – сказала его мать, прощаясь с учительницей. Заплатила тройную цену за последний урок и чуть было не обняла, но сдержалась, боясь обидеть. Да, Ракель понимала. И была благодарна: эта женщина предоставляла ей возможность давать уроки на несколько месяцев дольше, чем следовало бы. Ракель сделала над собой усилие, чтобы сдержать слезы и удалиться с высоко поднятой головой; она была привязана к мальчику и не судила его строго за то, что он с гордостью носил короткие черные штаны и коричневую рубашку, форму гитлерюгенда, с девизом «Кровь и честь». Вся молодежь принадлежала к движению, это практически вменялось в обязанность.

– Только подумайте, какой опасности нас всех подвергает этот поляк! Вы слышали, что говорят по радио, фрау Адлер? – продолжал разглагольствовать булочник.

– Будем надеяться, что дальше угроз дело не пойдет, – отвечала она.

– Идите скорей домой, фрау Адлер. По улицам рыскают отряды взбудораженных юнцов. Вам не стоит ходить одной. Скоро стемнеет.

– До свидания, доброй ночи, – пробормотала Ракель, кладя хлеб в сумку, а сдачу в кошелек.

Выйдя на улицу, она полной грудью вдохнула холодный воздух и постаралась отогнать мрачные предчувствия, которые начали ее преследовать с рассвета, задолго до того, как она услышала сообщения по радио и тревожные слухи, носившиеся по кварталу. Подумала, что черные тучи предвещают дождь, и сосредоточилась на том, что ей еще оставалось сделать. Нужно зайти купить вина и свечей для пятницы; золовка, как всегда, придет к ним на Шаббат, а еще будут Штайнеры с детьми. Ракель почувствовала, что, несмотря на только что принятую таблетку, нервы могут ее подвести прямо на улице – как ей не хватало капель! – и решила отложить покупки на завтра. Через два квартала она увидела свой дом – один из первых образцов чистого стиля модерн, построенный в конце девятнадцатого века. Когда Рудольф Адлер покупал помещение для кабинета и квартиру для семьи, все эти линии, подражающие живой природе, изогнутые окна и балконы, витражи со стилизованными цветами возмущали консервативное венское общество, привыкшее к элегантности барочных зданий, но стиль модерн пробил себе дорогу, и вскоре их дом превратился в городскую достопримечательность.

У Ракели возникло искушение зайти на минутку в кабинет, повидаться с мужем, но она тотчас же отказалась от этой мысли. У Рудольфа хватало собственных проблем, ни к чему добавлять к ним еще и ее страхи. Вдобавок Самуил с самого утра ждал ее в доме у тетки. Лия Адлер была учительницей, она вызвалась давать уроки нескольким детишкам. Самуил был на пару лет младше прочих, но в учебе не отставал. Многих еврейских детей обижали в школе, и некоторые матери, принадлежавшие к общине, объединились, чтобы учить малышей частным порядком, а старшие получали образование в синагоге. Это чрезвычайная мера – так думали все. Ракель спешила забрать сына и не заметила, что кабинет мужа закрыт в такой неурочный час. Обычно Рудольф принимал пациентов до шести вечера, кроме пятниц, когда они садились ужинать до захода солнца.

* * *

Квартира Лии, скромная, но удачно расположенная, состояла из двух комнат, на стенах красовались вставленные в рамки фотографии преждевременно умершего мужа, а на подержанной мебели – сувениры, привезенные из поездок, которые они совершали вместе до того, как Лия овдовела. В дни, когда она принимала учеников, здесь пахло печеньем, только что из духовки. Ракель Адлер встретила у Лии еще троих матерей – они пришли за детьми, но задержались и теперь пили чай и слушали, как Самуил играет «Оду к радости». Мальчик выглядел таким трогательным: маленький, худенький, с исцарапанными коленками, непокорной копной волос, но при этом собранный, сосредоточенный, он раскачивался в такт звукам собственной скрипки, совершенно не обращая внимания на то, как он при этом выглядит. Когда отзвучали последние ноты, раздались восхищенные возгласы и аплодисменты. Лишь через несколько секунд Самуил вышел из транса и вернулся к окружившим его женщинам и детям. Он отвесил короткий поклон, тетка бросилась его целовать, а мать постаралась скрыть довольную улыбку. Пьеса не очень сложная, мальчик выучил ее меньше чем за неделю, но Бетховен всегда производит впечатление. Ракель знала, что ее сын – маленькое чудо, но всякая форма хвастовства приводила ее в ужас, и она никогда об этом не говорила – ждала, пока скажут другие. Она помогла Самуилу надеть пальто и положить скрипку в футляр, попрощалась с золовкой и другими женщинами и поспешила домой, рассчитав, что как раз успеет приготовить жаркое к ужину. Уже пару месяцев ей никто не помогал по хозяйству: прислугу-венгерку, которую она держала несколько лет, депортировали, а нанять другую ей не хватало духу.

Мать и сын прошли, не останавливаясь, мимо дверей врачебного кабинета и ступили в просторный вестибюль. Лампы под стеклом, расписанным водяными лилиями, освещали интерьер, выдержанный в зеленых и синих тонах. Они поднялись на второй этаж по широкой, в два пролета, лестнице, поздоровавшись с консьержкой, которая круглые сутки дежурила в своей каморке. Та не ответила. Она редко отвечала.

В квартире Адлеров, просторной и удобной, стояла тяжелая мебель красного дерева, призванная служить целым поколениям, но не сочетавшаяся с причудливыми, заимствованными у природы линиями архитектуры модерна. Дед Ракели, антиквар, оставил своим потомкам в наследство картины, ковры и украшения превосходного качества, хоть и вышедшие из моды. Ракель, выросшая в утонченной среде, старалась жить изысканно, хотя доходы мужа и то, что она зарабатывала уроками музыки, не шли ни в какое сравнение с богатством деда. Элегантность этой женщины заключалась в скромности, ибо вычурность отвращала ее так же, как и хвастовство. С детства ей внушили, что рискованно возбуждать в ближнем зависть.

В углу комнаты, возле окна, выходящего на улицу, стояло фортепиано фирмы «Блютнер», принадлежавшее семье целых три поколения. То был рабочий инструмент, на котором занималось большинство учеников Ракели, и одновременно ее единственная отрада в часы одиночества. Она мастерски играла с самого детства, но в ранней юности, поняв, что для сольных концертов ей недостает таланта, примирилась с тем, что станет преподавать. Преподавала она хорошо. Зато ее сын был музыкальным гением, какие встречаются редко. Уже в три года Самуил садился за фортепиано и наигрывал со слуха любую мелодию, даже если слышал ее всего однажды, но предпочитал скрипку, потому что, как он сам говорил, ее можно носить с собой повсюду. Ракель не могла больше иметь детей и всю материнскую любовь изливала на Самуила. Она обожала сына и не могла не баловать, ведь ребенок не создавал проблем, был вежливым, послушным и прилежным.

Через полчаса Ракель услышала с улицы какой-то нестройный шум и выглянула в окно. Увидела с полдюжины юнцов, похоже пьяных: они шли, выкрикивая нацистские лозунги и оскорбляя евреев. Кровососы! Гады! Убийцы! Это она уже слышала и читала в газетах и немецких брошюрах. Один нес факел, другие вооружились палками, молотками и обрезками металлических труб. Ракель отвела Самуила от окна, задернула шторы и собиралась уже спуститься и позвать мужа, но мальчик вцепился в ее юбку. Самуил привык оставаться один, но теперь так испугался, что мать решила немного подождать. Гомон на улице стихал, и она предположила, что шествие удаляется. Вынула жаркое из духовки и стала накрывать на стол. Радио включать не захотела. По радио всегда передавали скверные новости.

* * *

Петер Штайнер принял друга в подсобке своей аптеки, где их ждала партия в шахматы, начатая накануне вечером, и бутылка бренди, уже наполовину опорожненная. Знаменитая «Аптека Штайнера» принадлежала семье с прадедовских времен, с 1830 года, и каждое следующее поколение заботилось о том, чтобы поддерживать ее в превосходном состоянии. Там еще сохранились полки и прилавки резного красного дерева, бронзовые аптечные принадлежности, привезенные из Франции, и дюжина старинных хрустальных флаконов: не один коллекционер зарился на них и хотел купить; владелец уверял, что они стоят целое состояние. Витрины, смотрящие на улицу, были по краям расписаны гирляндами цветов, пол выложен португальской плиткой, несколько исхоженной за столетие с лишним, а клиенты возвещали о своем приходе звоном серебряных колокольчиков, подвешенных к двери. «Аптека Штайнера» выглядела так живописно, что привлекала туристов, о ней писали в прессе, ее фотографии помещали в альбомы как символ города.

От Петера не укрылось, что Рудольф Адлер пришел так рано в рабочий день.

– Что с тобой? – спросил он.

– Сам не знаю: трудно дышать. Похоже на сердечный приступ.

– Нет, дружище, для этого ты слишком молод. Это нервы, у тебя стресс. Выпей рюмочку – лечит от всех болезней, – возразил Штайнер, наливая ему двойную порцию.

– В этой стране уже невозможно жить, Петер. Нацисты нас обложили со всех сторон. Кольцо репрессий сжимается все теснее, захватывает всех. Нам нельзя заходить во многие рестораны и магазины, нашим детям угрожают в школах, нас лишают работы в государственных учреждениях, конфискуют наш бизнес, наше имущество, запрещают заниматься нашей профессией или любить человека другой крови.

– Такая ситуация неприемлема, скоро все наладится, вот увидишь, – проговорил Петер, не слишком-то веря собственным словам.

– Ты ошибаешься. Дела хуже с каждым днем. Нужно страдать избирательной слепотой, чтобы думать, будто мы, евреи, еще можем как-то нормально существовать. Мы под угрозой, насилия не избежать. Каждый день издаются новые законы.

– Мне так жаль, дружище, так жаль! Как я могу тебе помочь?

– Ты и так сделал для меня много, но теперь тебе нас не защитить. Фашисты считают нас злокачественной опухолью и хотят вырвать из тела нации. Шесть поколений моей семьи жили в Австрии! Унижения множатся. Что еще могут у нас отнять? Только жизнь, больше ничего не осталось.

– Никто не может отнять твое звание врача и твое имущество. Это была хорошая мысль – переписать кабинет и квартиру на мое имя.

– Спасибо тебе, Петер. Ты мне как брат… Самые низменные инстинкты вырвались на свободу. Гитлер уже давно у власти, и он попытается завладеть Европой. Я думаю, он втянет нас в войну. Ты представляешь себе, что тогда начнется?

– Еще одна война! – воскликнул Штайнер. – Нет, это будет коллективное самоубийство. Мы получили урок в предыдущей войне. Вспомни этот ужас… поражение…

– Мы, евреи, – козлы отпущения. Половина моих знакомых пытаются бежать. Я должен уговорить Ракель уехать.

– Уехать? Куда? – встревожился Штайнер.

– Лучше бы в Англию или в Соединенные Штаты, но туда почти невозможно получить визу. Я знаю людей, которые уехали в Южную Америку…

– Как это – ты, и вдруг уедешь? Что я буду без тебя делать?

– Может, только на время. И потом, я еще не решился, и сначала нужно уговорить Ракель. Мы годами трудились, строили эту жизнь – Ракель будет нелегко все бросить, оставить отца с братом. Уговорить Лию тоже будет непросто, но не взять ее с собой я не могу.

– Это отчаянное решение, Руди.

– Я обязан думать о Самуиле. Мой сын не должен расти парией.

– Надеюсь, ты не уедешь, но если уедешь, о твоем имуществе я позабочусь. Когда вернешься, оно будет ждать тебя в целости и сохранности.

Они налили по второй рюмке, и тут снаружи донеслись крики и топот. Друзья выглянули в дверь и увидели толпу, наводнившую улицу: мужчины, юноши и даже женщины выкрикивали угрозы и партийные лозунги, потрясали молотками, дубинками и другими увесистыми предметами. «К синагоге! В еврейский квартал!» – вопили идущие впереди. Полетели камни, послышался характерный звон разбитых стекол, сопровождаемый победными криками. Толпа была как единый зверь, воспламененный радостной жаждой крови.

– Помоги мне закрыть аптеку! – воскликнул Штайнер, но Адлер уже выскочил на улицу и побежал к своему дому.

* * *

Ночь наполнилась ужасом. Только через десять минут Ракель Адлер поняла всю серьезность происходящего: задернутые шторы заглушали грохот и крики. Она думала, что вернулась кучка юнцов, которые шумели чуть раньше. Чтобы отвлечь Самуила, попросила его что-нибудь сыграть, но мальчик словно оцепенел, уже предчувствуя трагедию, реальность которой Ракель пока отказывалась признавать. Вдруг что-то ударило в окно, и стекло разлетелось на тысячу осколков. Первой мыслью было подсчитать, во что им обойдется ремонт, ведь стекло было вырезано на заказ. И тотчас же второй булыжник разбил другое стекло, штора оторвалась от карниза и повисла на последнем креплении. Через дыру в окне Ракель увидела кусочек багрового неба, вдохнула запах дыма и копоти. Дикие вопли вихрем ворвались в квартиру, и тогда она поняла, что творится нечто куда более опасное, чем выходки пьяных юнцов. Яростному ропоту толпы вторили крики панического страха, звон бьющихся стекол не прекращался ни на миг.

– Рудольф! – в ужасе закричала она, схватила Самуила за руку и потащила к двери.

Мальчик едва успел подхватить футляр со скрипкой.

От кабинета Рудольфа квартиру отделяла только широкая мраморная лестница с деревянными, украшенными бронзой перилами, но Ракель туда не добралась. Теобальд Фолькер, сосед с третьего этажа, отставной военный, с которым она едва перемолвилась парой слов, перехватил ее в коридоре и преградил путь. Она оказалась прижата к широкой груди старого ворчуна, тот что-то невнятно бормотал, а она вырывалась и звала мужа. Прошло больше минуты, прежде чем она поняла, что Фолькер не пускает ее на первый этаж, потому что налетчики уже выломали дверь из резного дерева с витражом и ворвались в вестибюль.

– Идемте со мной, фрау Адлер! – рявкнул сосед голосом, явно привыкшим отдавать команды.

– Там мой муж!

– Вам нельзя спускаться! Подумайте о сыне!

И он подтолкнул ее вверх по лестнице, к собственной квартире, где Ракель никогда прежде не бывала.

Жилище Фолькера было таким же, как у Адлеров, но не светлым и изысканным, как у них, а темным и холодным: скудная мебель, из украшений только пара фотографий на полочке. Сосед силой затащил Ракель в кухню, а Самуил, вцепившись в свою скрипку и словно онемев, шел следом. Фолькер открыл узенькую дверцу стенного шкафа и жестами велел спрятаться там и сидеть тихо, пока он не вернется. Дверца закрылась, Ракель с Самуилом стояли в тесноте, прижавшись друг к другу, погруженные в полную тьму. Они слышали, как Фолькер передвигает что-то тяжелое.

– Что случилось, мама?

– Не знаю, милый, стой спокойно и молчи… – шепнула Ракель.

– Папа не найдет нас здесь, когда вернется, – проговорил Самуил тем же серьезным тоном.

– Это ненадолго. В дом ворвались злые люди, но они скоро уйдут.

– Это нацисты, да, мама?

– Да.

– Все нацисты плохие, мама?

– Не знаю, сынок. Должно быть, есть и хорошие и плохие.

– Но плохих, наверное, больше, – подытожил мальчик.

* * *

Теобальд Фолькер уже служил в армии, когда ему выпало на долю защищать Австро-Венгерскую империю в 1914 году. Он происходил из крестьянской семьи без каких-либо военных традиций, но сумел выслужиться. Ростом под метр девяносто, он обладал недюжинной силой, был по характеру дисциплинирован, то есть рожден для военной службы, но втайне писал стихи и мечтал, как славно было бы жить в мирном селении, возделывать землю и держать скот, рядом с женщиной, которую он любил с отроческих лет. За четыре года войны он потерял все, что придавало смысл жизни, – единственного сына, в девятнадцать лет погибшего в бою, обожаемую жену, которая с горя покончила с собой, и веру в родину: в конечном итоге оказалось, что родина – всего лишь идея и знамя.

Когда закончилась война, Фолькеру стукнуло пятьдесят два года, и он остался при звании полковника и с разбитым сердцем. Он сам уже не помнил, за что сражался. Поражение встретил, истерзанный призраками двадцати миллионов убитых. Для него не нашлось места в разрушенной Европе, где в братских могилах гнили вперемешку останки мужчин, женщин, детей, лошадей и мулов. Несколько лет он держался на должностях, недостойных его звания, разделяя жалкую участь побежденных, пока возраст и недуги не вынудили его выйти в отставку. С тех пор он жил один, читал, слушал радио и сочинял стихи. Раз в день выходил купить газету и все необходимое, чтобы приготовить еду. Медали героя все еще красовались на старом мундире, и Фолькер надевал его на каждую годовщину перемирия, ознаменовавшего распад империи, за которую старый воин бился четыре ужасных года. В такой день он чистил и отглаживал мундир, полировал до блеска медали и смазывал оружие; потом открывал бутылку крепкой водки и методично напивался, проклиная свое одиночество. Фолькер оказался среди немногих жителей Вены, которые не вышли приветствовать немецкие войска в день аннексии, поскольку не отождествлял себя с этими людьми, марширующими гусиным шагом. Наученный горьким опытом, он не верил в патриотический пыл.

В доме взрослые сторонились полковника, который даже не отвечал, когда с ним здоровались; дети его боялись. Все, кроме Самуила. Ракель и Рудольф большую часть дня бывали заняты, каждый на своей работе, а женщина, которая раньше ежедневно прибиралась у Адлеров, уходила в три часа. Если тетя Лия не навещала племянника, мальчик проводил по нескольку часов в одиночестве, делал уроки и занимался музыкой. Вскоре Самуил обнаружил, что, когда он играет на скрипке или на фортепиано, сосед незаметно спускается со своим стулом, садится в коридоре и слушает. Хотя его никто об этом не просил, Самуил стал оставлять дверь открытой. Он старался играть как можно лучше для публики из одного человека, который внимал в почтительном молчании. Они никогда не разговаривали, но, встречаясь в доме или на улице, обменивались легким кивком, еле заметным, так что Ракель не догадывалась о необычных отношениях, связывавших ее сына и Фолькера.

Заперев соседку и мальчика и прикрыв дверцу стенного шкафа кухонным столом, полковник поспешно переоделся в серый мундир с золотыми эполетами и полным набором медалей, нацепил кобуру с люгером, устаревшим, но в прекрасном состоянии, и встал в дверях своей квартиры.

* * *

Петер Штайнер задержался на несколько минут, закрывая витрину аптеки деревянными ставнями и опуская на дверь металлическую штору. Он надел пальто и выбежал через заднюю дверь, намереваясь догнать своего друга, но даже по узкой боковой улочке, выкрикивая угрозы, двигалась возмущенная толпа. Петер вжался в дверь подъезда, прячась от налетчиков, дожидаясь, когда они исчезнут за углом. Был он дюжий, краснолицый, с белокурым ежиком, жестким, как щетина; глаза, очень светлые, были словно подернуты поволокой, а мощными руками тяжелоатлета он выигрывал любое состязание в силе. Кроме своей жены, он никого не боялся, но все же решил избежать столкновения с разнузданной ордой варваров и пошел в обход, молясь, чтобы Рудольф Адлер поступил так же. Через несколько минут аптекарь убедился, что толпы наводнили весь квартал и пробиться к кабинету друга не получится. Думал он недолго – влился в человеческую массу, вырвал партийный штандарт из рук какого-то юнца, который не осмелился протестовать, и понесся в общем потоке, потрясая стягом.

Одолев эти несколько кварталов, Петер Штайнер постиг, в какой хаос погрузился тихий район, где традиционно жили и работали члены многочисленной еврейской общины. В витринах не осталось ни одного целого стекла, всюду горели костры, куда бунтующие бросали все, что выносили из домов и контор; подожженная с четырех концов синагога пылала под невозмутимыми взглядами пожарных, готовых вмешаться, только если пламя перекинется на соседние здания. Петер видел, как раввина волокли за ноги и его голова, вся в крови, колотилась о камни мостовой; видел, как избивали мужчин; как с женщин сдирали одежду и вырывали пряди волос; как хлестали детей по лицу, а на стариков мочились, пинали их ногами. С некоторых балконов зеваки подзуживали нападавших, а в одном окне кто-то приветственно поднял правую руку, в левой сжимая бутылку шампанского, но в большинстве особняков и многоквартирных домов двери были заперты, а на окнах опущены шторы.

Ужасаясь тому, что с ним происходит, аптекарь осознал, до чего заразительна звериная энергия толпы: он тоже чувствовал дикарскую тягу к свободе, рвался крушить, жечь и вопить до хрипоты – сам превращался в чудовище. Задыхаясь, покрытый потом, с пересохшим ртом и мурашками по всему телу от выброса адреналина, он скрылся за деревом и присел на корточки, стараясь отдышаться и обрести разум.

– Руди… Руди… – бормотал он все громче и громче, пока имя друга не вернуло ему рассудок.

Нужно отыскать его, спасти от яростной толпы. Петер поднялся на ноги и двинулся вперед: штандарт и чисто арийская внешность служили ему защитой.

Как Штайнер и боялся, врачебный кабинет Адлера был разгромлен, стены исписаны ругательствами и разрисованы партийными символами, дверь выломана, все стекла побиты. Мебель, стеллажи, лампы, медицинские инструменты, склянки с лекарствами – все разбросано по мостовой. А друг бесследно исчез.

* * *

Полковник Теобальд Фолькер встретил первых налетчиков, стоя со скрещенными руками на пороге своей квартиры. Дверь выломали меньше четверти часа назад, а они уже распространились по дому, точно крысы. Фолькер предположил, что консьержка или кто-то из жильцов выдал евреев, – может быть, даже пометил квартиры, потому что позже, обходя здание, он увидел, что нападавшие какие-то двери выломали, а какие-то не тронули. Дверь Адлеров осталась цела, поскольку была приоткрыта.

С полдюжины мужчин и юнцов, опьяненных насилием, – у всех на руках повязки со свастикой, – показались на лестничной площадке, выкрикивая оскорбления и нацистские лозунги. Один, вроде бы предводитель, столкнулся с полковником лицом к лицу. Он держал в руках железную трубу и уже занес ее для удара, но мгновенно остолбенел при виде монументального старца в мундире прошедших времен: ветеран властно взирал на него сверху вниз.

– Ты еврей? – пролаял налетчик.

– Нет, – отвечал Фолькер, не повышая голоса.

Тут раздались досадливые крики: налетчики не обнаружили никого в квартире Адлеров. Двое мужчин немного постарше поднялись по лестнице к Фолькеру.

– Сколько евреев живет в доме? – спросил один.

– Не могу сказать.

– Посторонитесь, мы обыщем вашу квартиру!

– По какому праву? – вопросил полковник, и рука его потянулась к кобуре с люгером.

Мужчины обменялись короткими фразами и решили, что не стоит возиться со стариком. Он такой же ариец, как и они, к тому же вооружен. Они спустились в квартиру Адлеров и стали помогать другим крушить все, что находили внутри, от посуды до мебели, и выкидывать в окна все, что попадалось под руку. Несколько человек втащили на балкон фортепиано, собираясь сбросить вниз и его, но инструмент оказался тяжелее, чем они думали, и его предпочли выпотрошить.

Вандалы орудовали несколько минут, а эффект получился, как от взрыва гранаты. Перед уходом они опорожнили на постели мусорное ведро, изрезали обивку мебели, стащили серебро, которое Ракель бережно хранила, облили бензином ковер и подожгли. Всем скопом сбежали по лестнице и смешались с разъяренной толпой на улице.

Фолькер выждал, а потом, убедившись, что налетчики действительно ушли, спустился в разграбленную квартиру Адлеров. Увидев, что горит только ковер, полковник с характерным для него несокрушимым спокойствием ловко ухватил его за края и сложил вдвое, чтобы сбить пламя. Потом принес из спальни одеяла, набросал их на ковер и потоптался, чтобы окончательно потушить огонь. Поднял опрокинутое кресло и сел, переводя дыхание.

– Я уже не тот, что прежде, – пробормотал Фолькер, сожалея о прошедших годах.

Он так и сидел, дожидаясь, пока утихнет барабан, стучащий в груди, и размышляя о том, насколько все серьезно. Все оказалось гораздо хуже, чем он себе представлял, когда слушал по радио призывы к манифестациям против еврейского заговора. Немецкий министр пропаганды, выступая от имени Гитлера, объявил, что манифестации в ответ на убийство дипломата в Париже партия не организует, но дозволяет. Негодование немецкого и австрийского народа вполне оправданно, сказал он. То было приглашение к грабежу, погрому, бойне. Полковник пришел к выводу, что обезумевшая толпа, на первый взгляд казавшаяся ордой, не имевшей никакой цели, кроме насилия, действовала не повинуясь порыву, а была подготовлена: жертвы назначены, безнаказанность обеспечена. Налетчики наверняка получили инструкции: громить только евреев, других не трогать: этим объясняется тот факт, что в доме разграбили только квартиры Адлеров, Эпштейнов и Розенбергов. Фолькера не обманула штатская одежда негодяев. Он знал, что орудовали группы молодых нацистов, тех самых, кто в последние годы сделал насилие политической стратегией, а после аннексии положил террор в основу управления государством.

Он все еще собирался с силами, когда в коридоре раздались шаги, и через мгновение перед ним предстал какой-то одержимый с нацистским штандартом в руках, которым он потрясал, как копьем.

– Адлер! Адлер! – хрипло орал он.

Полковник не без труда поднялся и вынул люгер из кобуры.

– Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Это квартира Адлеров! – набросился на него незнакомец.

Фолькер не ответил. И не сдвинулся с места, когда тот помахал древком штандарта у него перед носом.

– Где он? Где Адлер? – твердил здоровяк.

– Можно узнать, кто его ищет? – осведомился Фолькер и взмахом ладони отстранил древко, словно прогоняя муху.

Только тогда Петер Штайнер обратил внимание на возраст полковника и на мундир Великой войны: до него дошло, что перед ним не нацистский офицер. В свою очередь, Фолькер увидел, как вошедший выронил штандарт и в отчаянии стиснул голову руками.

– Я ищу друга, моего друга Рудольфа Адлера. Вы его видели? – спросил Штайнер голосом, охрипшим от криков.

– Когда в квартиру вломились, его здесь не было. Полагаю, что в кабинете его не было тоже, – отвечал Фолькер.

– А Ракель? А Самуил? Вы знаете, что с его семьей?

– Они в безопасности. Если найдете доктора Адлера, сообщите мне. Я живу в двадцатой квартире, на третьем этаже. Полковник в отставке Теобальд Фолькер.

– Петер Штайнер. Если Адлер придет, скажите, что я его ищу, пусть ждет меня здесь. Я вернусь. Запомните мое имя: Петер Штайнер.

Скрипач

Вена, ноябрь-декабрь 1938 года

Рудольфу Адлеру больше не суждено было вернуться к родному очагу и снова увидеть Ракель и Самуила. Ночью с девятого на десятое ноября 1938 года, Хрустальной ночью, так и не стемнело. От костров и пожаров небеса оставались светлыми до самой зари.

Петер Штайнер достал себе повязку со свастикой и, вооружившись штандартом, уже изодранным, грязным от пыли и пепла, исходил весь квартал вдоль и поперек, мысленно отмечая масштаб разрушений и количество жертв. Наконец часа в три ночи он узнал, что некоторые экипажи «скорой помощи» подбирали тяжелораненых. Тогда Штайнер направился в больницу, где представился главой добровольческого отряда, чтобы ему позволили пройти. Жертвы нападений лежали в коридорах, а врачи и медсестры работали не покладая рук, ведь они не получали приказа не принимать или выдавать евреев. Среди общей неразберихи санитар объяснил ему, что вновь поступившие еще не зарегистрированы официально, и посоветовал посмотреть в процедурных палатах и в коридорах, где прямо на полу, вдоль стен, лежали носилки.

Штайнер, совершенно вымотанный, обошел все палаты одну за другой. Он уже уходил, почти признав свое поражение, когда услышал голос, окликавший его по имени. Штайнер прошел мимо носилок, не узнав друга. Рудольф Адлер лежал на спине, с окровавленной повязкой на лбу; лицо его так распухло, что под синяками, порезами и ссадинами сделалось неразличимым. Нескольких зубов не хватало, Адлер едва мог говорить. Чтобы разобрать, что шепчет раненый, Штайнеру пришлось приникнуть ухом к самым его губам.

– Ракель…

– Ш-ш-ш, Руди, не говори ничего. С твоей семьей все в порядке. Отдыхай, ты в больнице, в безопасности, – отвечал Штайнер. От усталости и волнения на глазах у него выступили слезы.

Следующие несколько часов он провел рядом с другом, усевшись на полу в изножье носилок, клюя носом и слушая, как тот стонет и мечется в бреду. Пару раз к ним подходила медсестра, удостовериться, что пациент еще дышит, но не пыталась установить его личность и не интересовалась, что здесь делает, сидя на полу, посторонний человек. Бросив взгляд на повязку со свастикой, девушка не задавала вопросов. С восходом солнца Петер Штайнер не без труда поднялся на ноги: ломило все тело и пить хотелось, как верблюду в пустыне.

– Пойду сообщу Ракели, что я тебя нашел. Потом вернусь и останусь с тобой, пока тебя не выпишут, – сказал он другу, но не получил никакого ответа.

Дома его ждала жена – она этой ночью тоже не ложилась и не отходила от приемника: по радио сообщали, что беспорядки устроили евреи. Прихлебывая крепчайший кофе с бренди, Петер поведал ей правду. Помывшись и надев чистую рубашку, он отправился в дом Адлеров. По дороге Штайнер видел, как наводящие страх коричневые рубашки надзирают за женщинами, которые, стоя на коленях, оттирают пятна краски и крови с мостовой, а кучки зевак глазеют и насмехаются. Он узнал госпожу Розенберг, постоянную клиентку его аптеки. Петер едва стерпел, чтобы не вмешаться, но нужно было срочно поговорить с Ракель, и он проскользнул мимо, стараясь не привлекать к себе внимания.

Окна в подъезде были разбиты, на стенах намалеваны свастики, но надписи уже счищали, и рабочие делали замеры, чтобы заменить стекла. Поднимаясь по лестнице, Штайнер заметил, что дверь в квартиру напротив Адлеров выбита и болтается на одной петле; заглянув туда, он понял, что и соседи тоже не избежали погрома. В двадцатой квартире на третьем этаже его встретил Теобальд Фолькер, свежевыбритый, с мокрыми волосами, облаченный в мундир с полным комплектом медалей.

– Я должен поговорить с госпожой Адлер, – сказал Штайнер.

– Боюсь, это невозможно, – отвечал полковник: о том, где находится Ракель, он не собирался рассказывать никому, и меньше всего человеку, который прошлой ночью потрясал нацистским флагом.

– Вы знаете, где она? – настаивал Штайнер.

– Этого я не могу вам сказать.

– Послушайте, сударь… то есть полковник, вы можете мне доверять. Мы знакомы с Рудольфом Адлером двадцать лет, я лучший друг семьи, Самуил мне как сын. Я должен поговорить с Ракель. Ее муж тяжело ранен, он в больнице.

– Я ей передам, но не знаю, что можно сделать в таких обстоятельствах, – стоял на своем ветеран.

– Скажите ей, чтобы она готовилась эмигрировать как можно скорее. Как только мы сможем забрать Рудольфа из больницы, они должны уехать из страны. Многие евреи уже уехали. Рудольф планировал сделать то же самое. После того, что произошло ночью, никто из них не будет здесь в безопасности. Они должны уехать, от этого зависит будущее Самуила. Вы понимаете?

– Понимаю.

– Вы должны убедить ее, полковник. Ракель очень привязана к своему отцу, к дому, но мы подошли к такой черте, когда это вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю, поверьте.

– Мне вы можете не рассказывать, господин Штайнер.

– А еще скажите ей, что они не потеряют ни квартиру, ни врачебный кабинет. Ракель не знает, но недвижимость переписана на мое имя, ее не могут конфисковать.

* * *

Штайнер вернулся в больницу. При свете дня масштабы разорения стали видны воочию. Улицы были покрыты мусором, осколками стекла и обломками мебели, еще теплились угли костров, в стенах магазинов и домов зияли огромные бреши. Агенты службы безопасности прочесывали дом за домом и складывали в машины документы и архивы, вынесенные из контор и синагог, – сами здания подлежали сожжению. Вышел приказ депортировать мужчин-евреев. Длинные ряды арестованных двигались к грузовикам, на которых их должны были доставить в концентрационный лагерь, а родные с тротуаров махали руками, проливая слезы. Горожане большей частью сидели по домам, но были и такие, кто из расовой ненависти или чтобы подольститься к нацистам встречал колонны задержанных плевками и оскорблениями.

Придя в больницу, Штайнер обнаружил, что ситуация изменилась. Ночную сумятицу сменила военная дисциплина, никто не мог ни войти, ни выйти в обход постов. Власти составляли список пациентов и отбирали евреев, которые могли держаться на ногах, чтобы депортировать вместе с другими. Петер не смог выяснить, попал ли Рудольф Адлер в их число, однако предположил, что, учитывая тяжесть ранений, тот вряд ли способен передвигаться.

В последующие дни город понемногу возвращался к нормальной жизни. Озаренная пламенем кровавая оргия оставила в жителях Вены чувство стыда. Еврейскую общину обязали заплатить целое состояние «за ущерб, причиненный немецкому народу», и, точно как боялся Рудольф Адлер, недвижимость и прочее имущество евреев конфисковали власти или присвоили себе арийцы. Были закрыты принадлежавшие евреям магазины, конторы и школы, а в другие учебные заведения их дети ходить не могли. Когда стало известно, что задержанных для депортации могут отпустить, если они немедленно покинут страну, образовались нескончаемые очереди: люди сутками стояли перед отделами гражданского состояния и консульствами, чтобы получить паспорта и визы. Тысячи и тысячи семей уезжали, потеряв все, имея при себе лишь то, что помещалось в чемодане.

Ракель Адлер предупредили, чтобы она не ходила в больницу справляться о муже: ее могли задержать. Пришлось положиться на Петера Штайнера и его жену, которые дважды в день по очереди заполняли формуляр, всегда одинаковый, чтобы посетить пациента, и раз за разом получали отказ. Ракель даже не пыталась прибраться в своей разоренной квартире, как следует заперла ее и вместе с сыном на время перебралась к Фолькеру: хотела быть поблизости, когда вернется муж. Штайнеры предложили ее приютить, но в их небольшом доме и без того теснились шестеро детей и бабушка. Ракели удалось уговорить Лию, чтобы та уехала в деревню, в убежище, устроенное синагогой, и пробыла там до тех пор, пока они все вместе не смогут выбраться из страны. Там Лия пока что будет в относительной безопасности; впрочем, уже ни один еврей не мог быть уверен в завтрашнем дне.

Пока Ракель целыми днями переходила из кабинета в кабинет, из очереди в очередь, пытаясь получить документы на выезд, Фолькер присматривал за Самуилом. Старый полковник, на долгие годы замкнувшийся в скорби и разочаровании, обрел в преждевременно созревшем шестилетнем мальчике внука, которого мог бы растить, если бы его сын не погиб на войне. К роли дедушки он отнесся так серьезно, что, изменив своим привычкам вдовца, ни на минуту не оставлял мальчика одного. Всячески стараясь развлечь Самуила, заставить забыть тяжелый опыт последних дней и тревогу за отца, Фолькер водил его в парк, по музеям, слушать музыку, даже в кино на романтические комедии, в которых ни старый, ни малый ничего не понимали. Благодарный за такое внимание, Самуил играл для полковника на скрипке, устраивал настоящие концерты, которым тот внимал как зачарованный. Фолькер знал, что волшебные дни рядом с этим ребенком вот-вот подойдут к концу.

Вскоре после погрома, когда уже не оставалось сомнений, что железный ошейник, накинутый на евреев, стягивается все туже, грозя гибелью им всем, Ракель принесла новость: на следующий день ей назначена встреча с чилийским консулом.

– Чили? Это ведь так далеко, госпожа Адлер! – воскликнул Фолькер.

– Что поделаешь, господин полковник, это единственное, чего я добилась. Мне передали, что этот чиновник торгует визами, но денег не берет – только золото и ювелирные украшения. К счастью, я унаследовала от матери кольцо с бриллиантом и жемчужное ожерелье. Надеюсь, этого будет достаточно…

– У таких людей нет совести, сударыня. Он может вас обмануть.

– Поэтому мне нужна ваша помощь. Вы согласитесь пойти со мной? Явитесь в мундире, и он не осмелится вести нечестную игру. Я получу визы, и мы уедем, как только вернется Рудольф.

Так они и договорились, но в тот же вечер Петер Штайнер принес плохую новость: Рудольфа Адлера отправили в концентрационный лагерь в Дахау.

– Его увезли несколько дней назад, но я узнал только сегодня. Он не в том состоянии, чтобы там выжить, – заявил аптекарь.

– Надо его поскорее вытащить! – в ужасе вскричала Ракель.

– Ракель, если ты сможешь доказать, что вы немедленно эмигрируете, это будет проще. Нацисты не хотят видеть здесь евреев.

– Я надеюсь получить визы в Чили.

– Куда? – изумился Штайнер.

– В Чили, в Южную Америку.

– Дело может затянуться, – вмешался Фолькер.

– Ты не хочешь уехать с Самуилом? А Рудольфа мы отправим позже, – предложил Штайнер.

– Нет! Без мужа я никуда не поеду.

* * *

По мере того как дни шли, а возможность выручить мужа не предоставлялась, Ракель все больше впадала в отчаяние. Положение евреев в Австрии ухудшалось с каждым часом, и она даже думать не хотела о том, в каких условиях живет Рудольф. На первую встречу с чилийским консулом она пришла в таком нервном расстройстве, что на вопросы пришлось отвечать Фолькеру.

Консульство оказалось мрачной конторой – таких было много в здании, для центра города неожиданно безобразном. Несколько человек стоя дожидались своей очереди в приемной, где имелось всего два стула да письменный стол секретаря, хмурого коротышки, напустившего на себя важный вид. Им пришлось бы провести там часа два, не меньше, если бы Фолькер исподтишка не передал секретарю пару банкнот. Так они прошли без очереди.

С самого начала консул что-то заподозрил и насторожился. Когда Ракель рискнула намекнуть, что заплатит за визы для себя, мужа, сына и золовки, он сухо ответил, что ее запрос будет принят к рассмотрению, пройдет должным образом через все инстанции и через месяц-другой ее оповестят. Ракель поняла, что брать с собой Фолькера было ошибкой. Грозный ветеран смутил чилийца, который, похоже, очень осторожно проворачивал свои делишки.

– Попытаем счастья в других консульствах, – сказал Фолькер, когда они вышли, но Ракель заметила, как чилиец оглядывал ее с ног до головы, и решила явиться снова.

Через несколько дней, никому ничего не сказав, она добилась новой встречи с консулом. Надела обтягивающее платье из тонкой шерсти, туфли на высоком каблуке, накинула на плечи лисью горжетку, не забыла и жемчужное ожерелье с бриллиантовым кольцом, которыми собиралась подкупить консула. На этот раз она пошла одна.

Дипломат был весь прилизанный, с кокетливыми усиками и напомаженными волосами; он носил ботинки на толстой подошве, чтобы компенсировать свой малый рост. Он принял Ракель в том же кабинете, что и в прошлый раз, в комнате с высоким потолком, темной и потертой кожаной мебелью, портретом президента его страны и батальными полотнами. Несмотря на полуденный час, шторы были задернуты, комнату освещала только лампа на массивном письменном столе. Здороваясь с посетительницей, консул задержал ее руку на несколько секунд, которые показались ей нескончаемыми. Он говорил по-немецки скверно, и Ракель подумала было, что плохо его поняла, когда он сказал, что драгоценности – только плата за издержки консульства, но такая красивая женщина может добиться всего, чего пожелает. Он романтик в душе, добавил чилиец, обняв ее за талию и подводя к громоздкому дивану шоколадного цвета. Ракель Адлер была готова заплатить цену, которую от нее требовали.

Унизительная процедура продлилась меньше десяти минут, и Ракель пообещала себе тотчас же об этом забыть. То был незначительный эпизод трагической реальности, в которой она жила вот уже несколько месяцев. Потом консул привел в порядок одежду, пригладил расческой волосы, спрятал кольцо и жемчуг в ящик письменного стола и назначил ей свидание на следующей неделе, в гостинице, где он непременно вручит ей визы. Ракель была не в том положении, чтобы торговаться. Только одно было важно: спасти семью.

* * *

К началу декабря 1938 года Ракель Адлер трижды ходила на свидание с чилийским консулом, но все еще дожидалась визы в его страну. Женщина уже боялась, что этот тип не выполнит обещания, пока не насладится ею досыта. Она даже думать не хотела о том, что, взяв ее силой и забрав драгоценности, он может вообще не дать ей документы. Она держалась только на каплях и таблетках, которые ей поставлял Петер Шнейдер; дышала со всхлипами, взахлеб, как будто не хватало воздуха; у нее сосало под ложечкой, а дрожь в руках уже невозможно было скрыть. Женщина никому не рассказывала о том, что происходит в номере гостиницы, где она встречалась с чилийцем, но полковник Фолькер начал что-то подозревать.

– Вы получаете вести от мужа, госпожа Адлер? – как-то спросил он.

– Петер узнал, что он очень слаб, так и не оправился от побоев, но пока держится. Петер уверяет, что Рудольф получает мои письма, но сам не может ответить.

– Послушайте, история с чилийскими визами слишком затянулась, что-то я не доверяю этому консулу. Он может вас надуть. Мне кажется, пора позаботиться о безопасности Самуила.

– Я делаю все, что могу, господин полковник.

– Не сомневаюсь, но ждать больше нельзя. Вы же слышали – Великобритания предложила принять десять тысяч еврейских детей младше семнадцати лет. Множество английских семей готовы взять их под опеку. Самуил мог бы пожить там, в Англии, пока вы с мужем не устроитесь в Чили или где-то еще: тогда и заберете сына.

– Мне – расстаться с Самуилом? Да как вам такое в голову пришло!

Старый ветеран меньше всего хотел отпускать от себя этого ребенка, любовь к которому крепко укоренилась в его душе, но он лучше, чем Ракель Адлер, представлял себе весь масштаб угрозы и знал, что возможность спастись – это ненадолго, нужно ею воспользоваться, пока нацисты не запретили выезд. Он был уверен, что националистическая риторика Гитлера приведет к войне, а тогда уберечь Самуила будет гораздо труднее, если вообще возможно.

– Только что из Берлина выехала первая группа, человек двести детей, – поведал Фолькер. – Ехать недалеко, их сопровождают в пути и ждут в Англии. Удивительная женщина из Голландии, некая Гертруда Висмюллер-Мейер[4], добилась разрешения вывезти из Австрии шестьсот детей. Я слышал, что предпочтение отдают сиротам, детям из самых бедных семей и тем, чьи родители в концентрационном лагере. Самуил подпадает под эту категорию. Умоляю вас, госпожа Адлер, подумайте о безопасности ребенка.

– Вы просите, чтобы я отправила сына одного в чужую страну!

– Это временная мера. И единственный способ защитить Самуила. И решать надо скорее, детей повезут через несколько дней.

Петер Штайнер был согласен с Фолькером. Из-за цензуры, с одной стороны, и пропаганды – с другой трудно было узнать правду о том, что происходит в стране, но можно было осмыслить происходящее, сопоставив австрийские дела с весьма схожей ситуацией в Германии, а о том, что творилось там, Петер Штайнер был хорошо осведомлен: ему многое рассказывали и покупатели, и приятели по карточному столу.

Ракель в отчаянии бросилась к отцу и сестре, надеясь, что им придет в голову какое-то другое решение, но оба настаивали на том, чтобы она записала ребенка в группу голландки. Англия недалеко, твердили родные, мальчика можно будет навещать. Они и сами пытаются выехать – для начала в Португалию, а потом – туда, где их примут; исход евреев из Германии и Австрии приобретал размах, и получить визу становилось все труднее.

– Семья распадается на глазах, – рыдала Ракель.

– Сейчас главное – спасти Самуила, – убеждал ее отец.

– В этой ужасной неопределенности мы должны держаться вместе, – стояла на своем Ракель. – Расставшись сейчас, мы, возможно, никогда больше не увидимся.

– Когда вы с Рудольфом уедете в Чили или еще куда-нибудь, мы подождем, пока вы там обоснуетесь, и тогда попробуем присоединиться.

– Я не могу расстаться с Самуилом!

– Это для его блага. Ты должна принести эту жертву, Ракель. Другие семьи в общине тоже подумывают о Kindertransport, – уговаривал отец.

Хотя Ракель и старалась скрывать свои переживания, Самуил догадался о том, что происходит, и часто спрашивал об отце. Однажды, улучив момент, когда матери не было дома, он спросил у полковника, почему его собираются отправить так далеко. Фолькер развернул карту на кухонном столе, уселся рядом с мальчиком и показал ему, где Англия и где Вена и как добраться до Британских островов. Заверил, что расстаться с родителями необходимо, но это ненадолго: пусть Самуил представит себе, что это такое приключение.

– Мне надо подождать папу. Когда он вернется? Где он?

– Не знаю, Самуил. Ты уже мужчина, хотя и маленький. Ты должен помогать маме, ей без папы очень трудно. Покажи ей, что ты рад поехать в Англию с другими детьми.

– Но я не рад, господин полковник. Мне страшно…

– Всем нам бывает страшно, Самуил. Самым отважным людям бывает страшно, однако они преодолевают страх и исполняют свой долг.

– Вам тоже бывало страшно?

– Да, Самуил, много раз.

– Я бы лучше остался здесь, с мамой и с вами, пока папа не вернется.

– Я бы тоже хотел, чтобы ты остался со мной, но так не получится. Когда-нибудь ты поймешь.

Как только Ракель Адлер скрепя сердце примирилась с мыслью о расставании с сыном, ход событий ускорился. На следующий день представитель еврейской общины пришел в квартиру Фолькера, чтобы обсудить ситуацию. Отец Самуила попал в концентрационный лагерь, над женами узников тоже нависла угроза депортации, поэтому мальчика включили в список. Представитель разъяснил, что Kindertransport со всем тщанием готовят еврейские комитеты; они также вывозят детей из Польши, Венгрии и Чехословакии. Приют этим детям предложили и другие страны, но только Великобритания готова предоставить столько мест. Самуил поедет на поезде в Голландию, под Роттердамом сядет на паром, пересечет Ла-Манш и прибудет в английский порт Харидж.

* * *

Ранним утром 10 декабря Ракель и полковник отвели Самуила на вокзал. Одурманенная лекарствами Штайнера, Ракель двигалась как сомнамбула. Накануне с ней случилась паническая атака, и приступ был настолько серьезный, что Фолькер позвал аптекаря. Тот остался с Ракель наедине и в самых энергичных выражениях призвал успокоиться, ведь нельзя же, чтобы ее состояние передалось ребенку. Малыш держится из последних сил, и она не вправе так перед ним распускаться. Потом Штайнер вколол женщине сильное снотворное, свалившее ее с ног на девять часов. Тем временем полковник собрал чемоданчик Самуила, положил туда одежду, которую сам ему купил, – свободную, на вырост, чтобы надолго хватило. Положил десять марок в карман нового пальто и прикрепил к лацкану одну из своих боевых наград.

– Это медаль за отвагу, Самуил. Я заслужил ее на войне много лет назад.

– Вы отдаете ее мне?

– На время, чтобы ты помнил: нужно быть отважным. Когда тебе будет страшно, закрой глаза, потри медаль ладошками и почувствуешь огромную силу в груди. Пользуйся медалью, пока мы не встретимся снова: тогда ты мне ее вернешь. Береги ее, – наставлял полковник. Голос его прерывался от горя.

В тот день на вокзале собралась целая толпа родителей с детьми. Дети были всех возрастов, некоторые едва умели ходить, и их вели за руку ребята постарше. Многие малыши ревели, цепляясь за родителей, но в целом посадка проходила спокойно, поддерживался безупречный порядок. Десятки волонтеров, по большей части женщины, помогали всем и каждому, а полицейские в нацистской форме наблюдали издали, но не вмешивались.

Ракель и Фолькер подвели Самуила к пункту контроля, и девушка, не еврейка, а англичанка, нашла его имя в списке и повесила бирку на шею. Погладила по щеке и ласково проговорила, что скрипку взять не получится, каждый пассажир имеет право только на один чемодан, места очень мало.

– Самуил никогда не расстается со скрипкой, барышня, – объяснил Фолькер.

– Я понимаю, почти все дети хотят прихватить с собой что-то еще, мы не можем делать исключения.

– Вон того пропустили, – пожаловался Фолькер, показывая на трехлетнего малыша, прижимавшего к груди плюшевого медвежонка.

Обескураженная волонтерка втолковывала полковнику, что она всего лишь соблюдает инструкцию. Время поджимало, выстроилась очередь из детишек, родители окружили пункт контроля. Одни сетовали на задержку, другие твердили, что стоит, мол, позволить мальчику взять с собой скрипку, а англичанка настаивала на соблюдении правил.

И тогда Самуил, который с тех пор, как они вышли из дома, не произнес ни слова, положил на перрон потертый футляр, вынул скрипку, пристроил ее на плечо и заиграл. В ту же минуту вокруг маленького виртуоза воцарилась тишина; воздух наполнили звуки серенады Шуберта. Время остановилось, и на несколько волшебных минут эти люди, подавленные неминуемой разлукой с детьми, не уверенные в собственном будущем, забыли о своих тревогах, получили утешение. Самуил был невысоким для своих лет и в пальтишке на вырост выглядел трогательно хрупким. Закрыв глаза, он покачивался в ритме музыки, и это завораживало.

С обычным для него серьезным видом он принял аплодисменты и бережно положил скрипку в футляр. В этот миг люди расступились, пропуская полную даму, одетую в черное: она шла к поезду, а в толпе шепотом произносили ее имя – та самая голландка, которая организовала перевозку детей. Растроганная, она наклонилась к Самуилу, пожала ему руку и пожелала доброго пути.

– Можешь взять свою скрипку. Я провожу тебя к твоему месту, – сказала она.

Опустившись на колени посреди перрона, Ракель крепко обнимала сына и, не сдерживая слез, шепотом давала наставления, заставляла пообещать то, чего мальчик не мог исполнить:

– До свидания, милый мой, не забывай пить молоко и чистить зубы перед сном. Не ешь много сладкого. Ты должен слушаться тех, кто тебя примет; не забывай говорить спасибо. Мы увидимся очень скоро – вот вернется папа, и мы приедем к тебе, и тетю Лию захватим, а может быть, и дедушку. Англия красивая страна, тебе там будет хорошо. Я очень, очень тебя люблю…

Самый стойкий образ прошлого, который останется в памяти Самуила Адлера нерушимым до самой старости, сохранил эти последние отчаянные объятия и то, как мать, вся в слезах, опираясь на крепкую руку старого полковника Фолькера, махала платочком вслед уходящему поезду. В тот день кончилось детство Самуила.

Самуил

Лондон, 1938–1958 годы

Путь от Австрии до Англии длился три дня, и маленькому Самуилу они показались вечностью. Сначала волонтерки развлекали детей, они пели песни, но с каждым часом их все больше одолевали усталость и страх. Малыши плакали, звали родителей. На второй день почти все спали, скорчившись на жестких деревянных креслах или растянувшись на полу, но Самуил так и сидел неподвижно, вцепившись в свою скрипку, повторяя про себя мерное «тра-та-та» вагонных колес, грохочущих по рельсам. Поезд часто останавливался, солдаты, грозно жестикулируя, обыскивали вагоны, но холодная, властная манера госпожи Висмюллер-Мейер их останавливала. Наконец дождливым вечером они прибыли в темный и холодный голландский порт, строем вышли из поезда и, понурившись, обессилев, взошли на паром. Темная, цвета нефти вода вздымалась волнами, и многие дети, никогда не видевшие моря, расплакались от страха. Самуила укачало, он блевал, перегнувшись через перила так низко, что брызги соленой воды попадали в лицо.

В Англии их ждали семьи, согласившиеся приютить у себя маленьких беженцев; у каждого из принимающих была на груди табличка. Самуила встретили две женщины, мать и дочь; они просили девочку, достаточно взрослую, чтобы помогать по хозяйству, и долго препирались с волонтерами, пока мальчик ждал, прислонившись к стене, с чемоданчиком и скрипкой, в испачканном рвотой пальтишке. У этих женщин он пробыл недолго. Обе работали на фабрике, где шили военную форму, и, хотя их разделяло больше двадцати лет, казались двойняшками: обе говорили напыщенно, туго накручивали волосы на бигуди, носили мужскую обувь; у обеих воняло изо рта. Они жили в высоком, узком доме, битком набитом фарфоровыми фигурками, часами с кукушкой, искусственными цветами, салфетками, связанными крючком, и прочими предметами сомнительного вкуса и пользы; все это было расставлено, развешено и расстелено в ненарушимом порядке. Самуилу было запрещено что-либо трогать. Женщины были очень строгие, вечно в дурном настроении; вся их жизнь подчинялась бесчисленным правилам: они считали каждый кусок сахара и определяли, кому куда садиться и в какое время. Они не знали ни слова по-немецки, а мальчик по-английски не говорил, и это раздражало их еще больше. Кроме того, Самуил часами сидел в углу на корточках и молчал, а по ночам писался в постель. Когда волосы у него стали выпадать целыми прядями, его обрили наголо.

Скоро стало очевидно, что это место Самуилу не подходит, и его передали в другую семью, потом в третью, в четвертую; ни в одной этот болезненный, угрюмый беженец долго не задерживался. В конце года его поместили в сиротский приют на окраине Лондона, в красивой сельской местности, среди лугов и лесов. В таком буколическом окружении ужасающее каменное здание, служившее госпиталем во время Первой мировой войны, оскорбляло взор. Приют предназначался для детей постарше Самуила, и порядки там были строже, чем в военном лагере. Мальчикам предоставлялась дощатая кровать с тоненьким тюфячком; они питались рисом и овощами, как почти все в те военные времена; учились в залах, промерзающих зимой и невыносимо душных летом, и много занимались спортом, ибо стране было нужно молодое поколение, сильное духом и телом. Детские ссоры было принято завершать на ринге, в боксерских перчатках, проступки карались ударами розги по заду, трусость считалась худшим из пороков. Вначале Самуила освобождали от тренировок и наказаний, поскольку он был астматиком и к тому же много младше остальных воспитанников, но вскоре его лишили этих привилегий.

Все это время мальчик не расставался со скрипкой, но поскольку ему не разрешали играть, сочинял мелодии тайком и проигрывал про себя, в ночной тишине. Не расставался он и с боевой наградой, которую полковник Фолькер прикрепил к лацкану его пальто перед отъездом. Чтобы не потерять медаль, Самуил пришпилил ее к подкладке внутри футляра с инструментом. Он убедился, что медаль волшебная, в точности как и говорил полковник: достаточно было ее потереть, чтобы победить страх. Самуил берег медаль как зеницу ока, ведь полковник дал ему свой талисман на время, и когда-нибудь его нужно будет вернуть.

В Англии народ призывали к оптимизму, верили в победу, хотя война требовала колоссальных жертв – лилась кровь, истощались ресурсы. Немецкие бомбардировки, унесшие жизни сорока тысяч мирных жителей и превратившие целые кварталы в пепел, прекратились, не достигнув поставленной цели – запугать население и заставить правительство сдаться. Едва удалялись вражеские самолеты и звучали сирены, оповещая о конце бомбежки, люди выходили из убежищ, стряхивали с одежды пыль, изображая спокойствие, которого в глубине души никто не ощущал, и включались в работу: тушили пожары, искали выживших среди развалин. Все выдавалось по карточкам, еда была скудная, не хватало топлива для машин, да и для обогрева зимой, госпитали были переполнены, а на улицах встречались солдаты с ампутированными конечностями и голодные дети. Люди старались сохранять достоинство и держать себя в руках. Прославленный британский флегматизм помогал и к опасности, и к многочисленным невзгодам относиться с иронией, будто все это происходит в другом измерении. «Сохраняй спокойствие и иди вперед» – таков был самый распространенный девиз.

* * *

В 1942 году Самуил заболел воспалением легких. Лежа на железной больничной койке, одной из десятка, что рядами стояли в палате, он боролся за каждый вдох, то горя в лихорадке, то дрожа от ледяных сквозняков. В какой-то момент мальчик почувствовал, что умирает, и решил предупредить родителей. До этого он несколько раз писал им, но не получал ответа; только два коротких письма пришли от матери в первый год его изгнания. В краткие минуты просветления Самуил с большим трудом нацарапал послание родителям на листке из тетради. Помочь ему никто бы не смог, поскольку писал он по-немецки.

Дорогие мама и папа!

Я заболел. Предупреждаю вас: вдруг вы станете искать меня в школе и не найдете. Больница очень большая, ее здесь все знают. Иногда я как будто взлетаю и вижу самого себя, как я лежу на кровати. Неизвестно, умру я или нет, но на всякий случай оставляю вам мою скрипку на память. Еще хочу попросить, чтобы вы вернули медаль господину, который живет на третьем этаже. Медаль внутри футляра со скрипкой. Простите, что наделал ошибок, я почти разучился писать по-немецки. Ваш сын Самуил.

На конверте он вывел адрес: «Герру Рудольфу Адлеру и фрау Адлер, Вена, Австрия» и попросил медсестру отнести его на почту. Понимая, что письмо никогда не дойдет до адресата, добрая женщина отдала его Люку Эвансу: только он и его жена навещали мальчика.

Люк и Лидия Эванс, квакеры, много лет работали в зонах военных конфликтов и спасали детей. Они делали это во время Гражданской войны в Испании, потом в Европе, сотрудничая с еврейскими организациями. Самуилу они казались дряхлыми стариками, но им едва перевалило за сорок. Чувство, соединявшее их, было настолько сильным, что с годами они все больше становились друг на друга похожи: пара близнецов, невысоких, худеньких, с соломенными волосами и в круглых очочках.

У Лидии начиналась болезнь Паркинсона, со временем ей угрожала почти полная неподвижность, но в ту пору недуг еще не был заметен. Однако супругам пришлось оставить работу на местах сражений и вернуться в Англию, где они принялись помогать таким детям, как Самуил. У Эвансов не было своих детей, и они привязались к этому мальчику, такому умному и болезненно чувствительному. Из больницы, где он провел несколько недель, они забрали Самуила к себе домой. Он не вернулся в приют – нашел домашний очаг, в котором так нуждался.

Эвансы стали его семьей. Они отдали Самуила в квакерский интернат, но выходные и каникулы мальчик проводил с приемными родителями. Зная о его происхождении, Эвансы озаботились его религиозным образованием и какое-то время посылали на уроки в синагогу, но это продлилось всего несколько месяцев. Самуил не чувствовал себя членом общины, и, несмотря на старания раввина, религия его не заинтересовала. Христианство его тоже не привлекало, однако школа, куда он ходил, была в этом смысле либеральной, и никто не требовал от него перехода в новую веру. Он разделял ценности квакеров: простота, мир, правда, терпимость, могучая сила тишины. Эти черты прекрасно сочетались с его характером.

Эвансы и школа подарили мальчику стабильность; приступы астмы и ночные кошмары посещали его все реже, и облысение, которым он страдал все эти годы, прошло само собой. Проплешины исчезли, Самуил оброс целой гривой густых кудрей, и с той поры это стало самой заметной чертой в его внешности. Он любил учиться и играл в регби, поэтому влился в коллектив, хотя и не завел друзей. До конца жизни он не участвовал ни в каких командных играх, кроме регби: во-первых, занятия спортом были обязательны, а во-вторых, толкаясь, делая подсечки и кувыркаясь в пыли, он преодолевал комплексы и вымещал на противниках свои обиды. В отрочестве Самуил выделился из среды сверстников, поскольку наконец снова получил возможность играть на скрипке и поступил в школьный оркестр. Он слишком долго не практиковался, и, хотя его любовь к музыке осталась неизменной, он уже не был прежним маленьким виртуозом.

* * *

Самуилу было двенадцать лет, когда в мае 1945 года закончилась война. На всю жизнь он запомнит праздничный звон колоколов, ликование на улицах, в домах, в школе, повсюду: объятия, радостные крики, смех. Когда страсти улеглись, Европа подсчитала, чего стоила эта кровавая победа: разрушенные города, выжженная земля, концентрационные лагеря, где нацисты уничтожили двенадцать миллионов человек, половина из которых были евреями; массовые расправы, неисчислимые жертвы, беженцы, ищущие, где приклонить голову и отдохнуть. А вдруг, думал Самуил, среди них и его родители? Может быть, его ищут; может быть, они явятся в школу о нем спрашивать, а увидев, не узнают; зато он-то их узнает по фотографии, приклеенной внутри футляра для скрипки, рядом с медалью полковника Фолькера. Детскую скрипку мальчику уже заменили, но эти реликвии следовали за ним повсюду. Вряд ли родители сильно изменились за шесть лет разлуки. На фотографии отец был в очках, с усами, у него было серьезное лицо; зато мать улыбалась искренне и открыто: красивая черноглазая женщина с волнистыми волосами. На нем – темный костюм-тройка, немного старомодный, и галстук-бабочка, на ней – белая блузка, темный жакет с булавкой на лацкане и кокетливая шляпка.

Однако должно было пройти еще несколько лет, прежде чем он что-то узнал о своей семье. В 1942 году нацистские власти прибегли к «окончательному решению», как они называли истребление евреев, но детали Холокоста стали известны намного позже. Эвансы обращались в организации, которые оказывали помощь миллионам перемещенных лиц, но все их старания обнаружить Адлеров были напрасны. Они пускались на всяческие ухищрения, чтобы Самуил не увидел документальных фильмов о концентрационных лагерях, но однажды в субботу мальчик вырвался в кино, и там перед фильмом показали киножурнал, полный ужасов: груды трупов, черепа и кости; выжившие, похожие на скелеты. Напуганный Самуил отказывался думать, что там могли очутиться и его родители.

* * *

После школы полагалось пройти обязательную военную службу, но Самуил был от нее освобожден из-за астмы и травмы спины, заработанной при игре в регби. Это позволило ему получить стипендию и поступить в Королевскую академию музыки, самую старую консерваторию в Англии, основанную в 1822 году, куда попасть было очень непросто.

По одному из таинственных совпадений этот сияющий день, первый день занятий, когда Самуил приступил к систематическому изучению музыки, стал одним из самых черных дней в его жизни.

К дому Эвансов юноша шел пешком, чтобы немного остудить голову: он пребывал в такой эйфории, что казался пьяным. Пришел где-то около семи вечера, и едва переступил порог, тяжелое предчувствие обрушилось на него, будто удар кулаком в солнечное сплетение. Лидия вышла навстречу, чтобы его предупредить.

– Погоди, Сэм… – только и успела сказать она, схватив его за жилетку, но юноша рванулся вперед, не дав ей времени продолжить.

В гостиной сидела молодая женщина крепкого сложения и с такими светлыми волосами, что казалась альбиноской.

– Самуил?.. Я Хайди Штайнер. Ты помнишь меня? – заговорила она по-немецки. – Нет, конечно: где тебе помнить, ты был совсем маленький, когда мы виделись в последний раз. Я дочь Петера Штайнера.

Это имя тоже было незнакомо Самуилу. Он много лет не говорил по-немецки, но все сказанное понял. И ждал продолжения, а тяжесть в желудке не проходила, становилась сильнее. По языку он догадался, что речь пойдет о его родителях.

– Я смогла тебя найти, поскольку знала, что тебя вывезли в Англию на Kindertransport, а там записывали все данные детей. В твоей карточке значатся все семьи и приют, где ты жил до того, как тебя приняли Эвансы, и школа квакеров тоже.

Она добавила, что не смогла разыскать его раньше: прошли годы, прежде чем побежденным удалось наладить новую жизнь. Германия лежала в руинах, униженная, обнищавшая, и Австрия разделила ее судьбу.

– Вначале мы рылись в мусорных кучах, искали объедки, – рассказывала Хайди. – Голодали так, что не осталось ни собак, ни кошек, даже крыс всех переловили.

Петер Штайнер, отец Хайди, подозревал, что при нацистском режиме его свобода под угрозой; высокопоставленные друзья предупредили, что гестапо держит его под прицелом, обвиняя в симпатиях к коммунистам. Он спрятал деньги, которые в случае чего обеспечат его семью; он и не представлял себе, что поражение превратит эти банкноты в простые бумажки. Вместе со сбережениями Штайнер сохранил документ о купле-продаже клиники и квартиры Рудольфа Адлера, а также письмо, в котором объявлял, что покупка была фиктивной и законным владельцем является Адлер.

– Мне жаль, Самуил. Дом был разрушен при бомбежке, – сообщила Хайди.

Он понял, что женщина ходит вокруг да около, стараясь выиграть время. Что может значить для него какая-то собственность в Вене? Ради этого не стоило ехать так далеко.

Хайди поведала, что два ее брата, призванные в армию совсем юными, не вернулись с поля битвы. Одна сестра умерла от тифа, другая исчезла, когда русские оккупировали Австрию. Из шести детей Штайнера выжили только она и самый младший брат; осталась еще мать, но она в приюте для престарелых.

– Отца арестовали в сорок третьем году, признали коммунистом, конфисковали аптеку и наш дом. Он умер в Аушвице, – сказала Хайди.

– Соболезную, это ужасная трагедия… Но скажи: а о моих родителях что-то известно?

– То, что я должна рассказать, Самуил, очень печально, но за этим я и приехала. Нельзя жить в неизвестности – это хуже, чем скорбь… Твоего папу арестовали, когда он лежал в больнице, тяжелораненый, через два или три дня после Kristallnacht, этой подлой Хрустальной ночи… – Хайди запнулась, не зная, как продолжать.

– Прошу тебя, мне нужно знать: что с ним случилось?

– Последнее, что мы узнали: по свидетельству других узников, он умер вскоре после прибытия в Дахау от ушиба мозга.

– То есть, отправляя меня в Англию, мама не знала, что она уже вдова, – проговорил Самуил, едва сдерживая рыдания.

– Именно так.

– А мама? Что случилось с ней?

– Ей повезло не больше. Дожидаясь твоего отца, она упустила возможность эмигрировать. Ее сосед Теобальд Фолькер, отставной военный, а потом наша семья ее прятали. Сначала она жила у Фолькера, который защищал ее, пока мог, а когда он серьезно заболел, мой отец устроил ей укрытие в аптечной подсобке. Точнее, в подвале, где ей пришлось жить довольно долго. Потом эсэсовцы арестовали отца, прочесали аптеку и нашли твою маму: мы не успели ее предупредить.

– И что с ней сталось?

– Прости меня, Самуил, но я привезла тебе очень плохие вести… Ее отправили в Равенсбрюк.

– Женский концлагерь?

– Да. Там погибло больше тридцати тысяч узниц. В том числе твоя мать и твоя тетя Лия.

* * *

– Развлекайся, Сэмюэл, старайся радоваться жизни: ты должен жить за себя и за своих родителей, которые погибли раньше срока, – сказала ему однажды Лидия Эванс.

Но он всегда был не по годам серьезным, а трагическая судьба родителей надолго повергла его в молчание. Самуил не умел развлекаться, Лидия настаивала напрасно. После консерватории он поступил в Лондонский филармонический оркестр, очень престижный, хотя и основанный всего лет двадцать назад – небольшой срок для учреждения такого типа. Самуил знал, что на первый взгляд оркестр – самый яркий пример работы в команде, но на самом деле каждый музыкант – это остров. Такое положение очень подходило для его одинокой натуры.

Оркестр стал для него прибежищем, а музыка – единственным, что дарило наслаждение. С этим ничто не могло сравниться: в музыку погружаешься, как в океан, скользишь без усилия по волнам и течениям, соединяя свою скрипку с могучим хором других инструментов – их много, у каждого свой особый голос. В такие минуты прошлое стиралось из памяти, Самуил чувствовал, что распадается на части: тело исчезает, и дух, свободный, ликующий, поднимается ввысь с каждой нотой. В конце пьесы его заставал врасплох внезапный шквал аплодисментов, разом возвращавший музыканта в театральный зал. После концерта другие оркестранты отправлялись в бар пропустить рюмочку, а он шел пешком до квартиры, которую снимал в квартале, облюбованном иммигрантами с Карибских островов. Накрыв чехол скрипки пластиком, чтобы уберечь инструмент от туманов и дождей, музыкант шагал, напевая мелодии, которые только что играл. Полтора часа ходьбы по темным улицам – то был единственный род развлечения, знакомый Самуилу.

В дни, когда не было концертов, он устраивал себе долгую прогулку или катался на лодке по Темзе. Бывало, что Самуил терялся среди холмов или на реке его настигал такой плотный туман, что приходилось несколько часов искать обратную дорогу. Одинокие прогулки на свежем воздухе были как музыка: они приносили умиротворение. Музыкант часто навещал Эвансов. Друзей своего возраста он не завел и посмеивался над стараниями Лидии подыскать ему невесту. Люк тоже посмеивался:

– Оставь его, Лидия: он слишком молод, чтобы жениться.

Но, вообще-то, Самуил подозревал, что никогда не встретит женщину, которая его полюбит.

Все изменилось для него в двадцать пять лет, когда он решил во время отпуска съездить в Соединенные Штаты, планируя изучить культуру джаза: он полагал, что ничего более оригинального в западной музыке не возникало с девятнадцатого века. Самуила завораживали свобода и энергия джаза; то, как он смело принимал в себя разные стили, пересозидая себя при каждом исполнении; разнузданная творческая сила музыкантов, играющих в измененном состоянии сознания, в экстазе; гений звезд – Майлза Дэвиса, Луи Армстронга, Эллы Фицджеральд, Билли Холидей, Рэя Чарльза и многих других, чьи пластинки он слушал без конца, не в силах оторваться. Ему было необходимо услышать живой джаз, потеряться в синкопированном ритме, в меланхолии блюза, в необоримой силе инструментов, вступающих друг с другом в беседу, зовущих его за собой. А для этого нужно ехать туда, где родился джаз: в Новый Орлеан.

Летисия

Эль-Мосоте, Беркли, 1981–2000 годы

Летисия Кордеро имела гражданство и паспорт Соединенных Штатов, но, взглянув на нее, всякий бы догадался, что она происходит из других мест: кожа цвета молочной ириски, черные волосы, собранные в короткий конский хвост, индейские черты лица. Иногда ее спрашивали, не принадлежит ли она к одному из североамериканских племен: девушка говорила по-английски без акцента. Других корней в иных землях у нее не оставалось, и она пустила новые, в Калифорнии. Ее отец, Эдгар Кордеро, говорил, что в Сальвадоре живет какая-то дальняя родня, но Летисия никого не знала. Из их семьи в живых остались только она сама и отец.

Она прибыла в Соединенные Штаты, переплыв Рио-Гранде вместе с отцом, крепко в него вцепившись. Это произошло в начале января 1982 года, через двадцать четыре дня после бойни в Эль-Мосоте. Об этом она говорила очень редко. С отцом, пока тот был жив, – никогда: он спрятал свою боль в запертой шкатулке, в самом дальнем уголке памяти, считая, что только молчание сохранит эту боль в неприкосновенности. В словах воспоминания растворяются, искажаются, а он ничего не хотел забывать. Летисия тоже не упоминала об этом при американцах: в ее новой стране никто не знал, что это за Эль-Мосоте, а если бы она рассказала, что там произошло, ей бы никто не поверил. В самом деле, мало кто мог найти Сальвадор на карте, и трагедии этой страны, до которой было рукой подать, казались древней историей далеких краев. Эмигранты из Центральной Америки, на взгляд американцев, были все одинаковы: смуглые нищие люди, люди с другой планеты, неожиданно возникающие на границе с грузом своих проблем.

Из своего детства Летисия помнила немного: запах дыма от плиты, которую топили хворостом, буйную растительность, вкус молодой кукурузы, птичий хор, тортильи на завтрак, бабушкины молитвы, плач и смех братьев и сестер. Мать она никогда не забывала, хотя сохранился только один снимок: ее сфотографировали на деревенской площади, беременную первым ребенком. Эту реликвию дочь хранила в шкатулке, своем переносном алтаре, вместе с фотографиями отца, свидетельством о своем третьем браке – единственном, который что-то значил, – первым зубом своей дочери и другими священными предметами. Ярче всего из тех времен она помнила кровавую расправу, хотя и не присутствовала в деревне, когда все произошло. Эти образы Летисия собирала всю жизнь – искала и искала, стремясь понять. Так и получилось, что она как будто все видела своими глазами.

Многие поколения ее семьи жили в сальвадорской деревеньке Эль-Мосоте: двадцать с чем-то хижин, церквушка, дом священника и школа. Их лачуга, как и все прочие, была дощатая, с земляным полом, – две комнаты, где ютились родители, дети и бабушка. Радиоприемник, всегда включенный, был настроен на станцию, которая передавала новости и народную музыку; на стене висела раскрашенная от руки свадебная фотография родителей, застывших в торжественных позах, на полочке стояла гипсовая статуэтка Богоматери Мира, покровительницы Сальвадора. Кордеро, как и остальные жители деревни, принадлежали к евангелистам, хотя страна в целом была католической, но это не мешало им почитать Богоматерь Мира. Летисия и двое братьев спали на полу, на матрасе, бабушка делила постель с одним из внучат – с тем, который не мог ходить, поскольку родился с больными костями, – а родители с двумя младшими детьми занимали вторую кровать. Они держали кур, собак, кошек и свинью, животные бродили сами по себе, на воле, да и дети тоже: ребятишки играли в горах, в пещерах, среди диких зарослей и озер. И с самых юных лет помогали по хозяйству и в поле. Летисия ходила с матерью стирать белье на реку; его замачивали на ночь в воде с золой, потом мылили и били о камни. Чтобы не снашивать обувь, девочка шла в школу с единственной парой сандалий в руках и надевала их только на пороге. В тесное помещение школы набивалось много учеников – туда ходили дети из окрестных деревень, и единственная на всю школу учительница раздавала им пожелтевшие от времени учебники и заставляла себя уважать, пользуясь безотказным методом: в знак поощрения раздавала леденцы, в наказание била линейкой по рукам. Отец обрабатывал землю, как и все жители тех мест; на своем маленьком поле он, как и все односельчане, выращивал кукурузу, юкку и авокадо. Мы бедняки, говаривал отец, но все же не такие, как те, что гнут спину на кофейных плантациях; по крайней мере, семья не голодает. Воскресная служба была главным событием недели: в единственный выходной день все надевали праздничную одежду, пели гимны и молились, чтобы вредители не пожрали посевы, скот хорошо плодился, партизаны и солдаты оставили их в покое, а Иисус всегда был рядом. Кордеро молились еще и за Летисию, у которой уже несколько месяцев болел живот, а настои аниса, мяты и петрушки ничуть не помогали. Главным праздником в деревне было крещение восьмилетних детишек. Утром процессия направлялась к реке, ребят торжественно погружали в воду, а вечером пили, ели и плясали. Бабушка уже шила Летисии белое платье – заранее, готовясь к следующему году.

С каждой неделей боли усиливались. Девочка опухла, не хотела есть, то и дело засыпала, ходила как сомнамбула. Она так ослабела, что ее уже не отправляли стирать белье на реку или помогать бабушке на кухне, однако не позволяли пропускать школу. Однажды ее стошнило в школьном дворе. Вечером учительница сама привела ее домой и поговорила с отцом:

– Послушайте, дон Эдгар, у вашей дочери кровавая рвота, это очень серьезно.

– Да, бывает, что ее рвет. Ее осматривал врач от правительства, тот, что проезжал здесь четыре или пять недель назад, сколько мне помнится.

– И что он сказал?

– Что у девочки несварение желудка и анемия. Оставил капли и велел есть больше мяса и фасоли, но ей ничего не идет впрок. Все по-прежнему. Я бы сказал, даже еще и хуже.

– Нужно отвезти ее в больницу.

– Это слишком дорого, госпожа учительница.

– Посмотрим, что можно сделать, – отвечала та.

В воскресенье пастор обрисовал прихожанам сложившуюся ситуацию, и, как всегда в таких чрезвычайных случаях, каждый внес свою лепту: на эти деньги купили два билета на автобус, осталось немного и на дорожные расходы. Бабушка положила в сумку лучшее платье девочки, чтобы она выглядела прилично в столице, а в корзинку – хлеб, сыр и половину жареного цыпленка. Мать мало чем могла помочь в сборах, она отдыхала после долгих и трудных родов, но все же проводила мужа и дочь к автобусной остановке. Соседи, пастор и учительница тоже пришли попрощаться. Прочитав короткую молитву, священник вручил Летисии маленький пластмассовый крестик: он сверкает в темноте ночи, сказал святой отец, как любовь Иисусова – в самые мрачные времена.

Поездка в автобусе, битком набитом взрослыми, детьми, живыми курами и всякого рода котомками, по извилистым, неровным дорогам, могла лишить Летисию последних сил, но учительница дала отцу пузырек с каплями валерианы, которые сама принимала от бессонницы. От этих капель девочка почти всю дорогу проспала, приникнув к отцу, а вторая доза подарила ей сон и в городе, когда им пришлось провести ночь на скамейке в парке.

В больнице им сказали, что нужно записаться на прием и приехать через два месяца, когда подойдет их очередь, но пока Эдгар Кордеро заполнял формуляр, тряска в автобусе оказала свое действие: дочь рухнула на колени и ее вырвало кровью перед самой регистратурой. Девочку быстро увезли на каталке, отец смотрел, как она исчезает за дверью. Через несколько часов он узнал, что у Летисии прободение язвы, ее срочно прооперировали. Эдгару объяснили, что девочка потеряла много крови, требуется переливание, и она пробудет в больнице, пока состояние не стабилизируется. Здесь дожидаться бесполезно, сказали ему, лучше позвонить через несколько дней и выяснить, когда девочку можно будет забрать. Эдгара пропустили к дочери на несколько минут, но девочка еще не отошла от анестезии; отцу оставалось только поцеловать ее в лоб и уповать на помощь Иисуса.

Эдгар Кордеро вернулся в деревню автостопом, на попутных грузовиках, поскольку не мог использовать обратный билет на автобус: его следовало сохранить, чтобы позже отвезти Летисию.

* * *

Через два дня после операции Летисия еще оставалась в больнице с перевязанным животом и синяками на руках от уколов и капельниц, но уже понемногу ела кашку и, чтобы ноги окрепли, несколько раз в день проходила по коридору, опираясь на ходунки. Сначала кружилась голова и колени казались ватными, но Летисия упорно тренировалась, поставив себе целью быстро выздороветь и вернуться домой: ей не терпелось взять на руки новорожденного братика.

Эта бесплатная больница обслуживала обширную территорию с малообеспеченным населением, пациентов было много, ресурсов – мало, врачи сбивались с ног, медсестры, получавшие гроши за изнурительную работу, не справлялись. От сырости облезала штукатурка, ванны пятнала ржавчина, мусор переполнял баки, а простыни, если таковые имелись, были настолько изношены, что на просвет казались прозрачными; на некоторых койках матрас застилался куском полиэтилена. Пациенты месяцами дожидались приема, и если бы у Летисии не хлынула изо рта кровь, ей была бы уготована та же участь. Однако убожество обстановки компенсировалось внимательностью и компетентностью персонала.

Летисия была единственным ребенком в общей палате, где лежали взрослые. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, больные галдели, как на базаре, но ей было так же одиноко, как в пещерах, куда она тайком убегала поиграть с другими детьми. Девочка привыкла, что рядом спят братья, что вся семья теснится в маленькой хижине, что и сама деревня невелика; она скучала по матери и переживала: вдруг что-то случится с отцом и он не сможет за ней приехать. Хотела проверить, в самом ли деле крестик сверкает в темноте, но здесь не наступала ночь: свет никогда не гасили. Летисия плакала молча, чтобы никого не беспокоить.

На пятый день ее выписали. Она дожидалась отца, сложив сумку, вымывшись, с заплетенными косичками, с пластырем на животе вместо толстой повязки. Летисия заранее попрощалась с медсестрами и с пациентами в палате – так ей не терпелось уйти. Когда появился отец, девочка едва его узнала. Перед ней предстал нищий бродяга, грязный, растрепанный, небритый, насмерть перепуганный: такое впечатление, будто он заглянул в преисподнюю. Дежурная по этажу медсестра прервала свой обход, чтобы дать Эдгару Кордеро необходимые инструкции. Летисия восстановилась после операции, сказала медсестра, и через пару дней будет как новенькая, только надо хорошо кушать и отдыхать. И не поднимать тяжести, чтобы не разошлись швы.

– У меня ничего не болит, папа. Я могу все есть, и меня не тошнит, – добавила девочка.

Эдгар схватил ее за руку, забросил сумку на плечо и вышел под раскаленное полуденное солнце.

– Мы поедем на том же автобусе, папа?

– Мы больше никогда не вернемся в деревню, Лети, – ответил отец, и голос его прервался, захлебнувшись рыданием.

* * *

Через много лет Летисия задалась целью выяснить как можно больше о том страшном декабре 1981 года, который определил всю ее жизнь. Только по прошествии десяти с лишним лет правда начала понемногу выходить наружу, ведь ни правительству Сальвадора, ни Соединенным Штатам не улыбалось, чтобы стали известны подробности всего, что произошло в Эль-Мосоте и других окрестных деревнях. Бойню замолчали, расследование остановили, убийцам обеспечили безнаказанность. Кровавую оргию учинила оперативная группа военных, обученных инструкторами ЦРУ в недоброй памяти Школе Америк, в Панаме, чтобы сражаться с повстанцами Фронта Фарабундо Марти[5]. Вмешательство североамериканцев, защищавших свои политические и экономические интересы, годами подпитывало жестокие репрессии, от которых страдала страна. На деле операция была направлена против бедняков, как и в других странах во времена холодной войны. Речь шла о том, чтобы полностью искоренить левые движения, в особенности партизан.

В Эль-Мосоте партизан не было, только местные жители, и многие еще пришли из других деревень: стало известно, что прибудут солдаты и обеспечат всем безопасность. Но все вышло иначе. Десятого декабря бойцы батальона Атлакатль, полные воинственного пыла, высадились с вертолетов и за несколько минут заняли все окрестные селения: в их миссию входило запугать сельчан, помешать им поддерживать повстанцев. На следующий день они отделили женщин от мужчин, а детей отвели в дом священника, который называли «монастырем». Пытали всех, включая детей, надеясь добыть информацию; женщин изнасиловали, а потом всех казнили: кого расстреляли, кого зарезали ножом или зарубили мачете, некоторых сожгли живьем. Детей закололи штыками, дали по ним пулеметную очередь, а потом подожгли «монастырь». Останки маленьких тел обуглились до неузнаваемости. На стене школы кровью новорожденного написали: «Убьешь сопляка – партизаном меньше». Перебили скот, подожгли хижины и посевы. Миссию выполнили до конца: погибли восемьсот человек, половина из них – дети, средним возрастом по шесть лет. С жизнью в Эль-Мосоте было покончено.

Таких опергрупп было немало в восьмидесятые годы, во время гражданской войны, которая продлилась двенадцать лет и унесла семьдесят пять тысяч жизней, в подавляющем большинстве – мирных жителей, убитых солдатами.

* * *

Эдгар Кордеро приехал в деревню через два дня после резни, которая творилась, пока он с дочерью был в столице. Солдаты уже ушли, остались только трупы, облепленные мухами, гниющие на солнце. Лишь по этим следам он и понял, что случилось: рассказать уже было некому. Летисия так и не узнала, смог ли он похоронить мать, братьев и бабушку: отец никогда не говорил о том, что увидел. «Тебе лучше не знать», – неизменно отвечал он на все ее расспросы.

Когда они вышли из больницы, отец только и объяснил, что в деревне побывали солдаты и семьи у них больше нет. Придется уехать далеко и начать новую жизнь. Девочка не осознала всего масштаба трагедии, только ощутила в груди огромную пустоту. Проделать путешествие, которое задумал отец, она была не в состоянии. Им пришлось пробыть в городе больше двух недель, без денег и без знакомых. Они прибегли к помощи евангелической церкви – там им предоставили ночлег, кофе и хлеб на завтрак, но на день задерживаться не позволялось. Эдгар оставлял дочь в парке, в тени деревьев, а сам уходил искать работу – любую, какую угодно, лишь бы заработать на еду. Сидя под деревьями, одинокая и голодная, Летисия собиралась с силами, чтобы начать путь на север.

Большую часть пути они проделали автостопом, на попутных грузовиках или на крышах товарных поездов: денег на проезд не было. Ели то, что подавали добрые люди, или в церквях и приютах, где помогали мигрантам. Иногда отцу с дочерью удавалось задержаться на день или два во дворе такого приюта, где им давали тарелку горячей еды и разрешали помыться из шланга; обычно же они ночевали в чистом поле, скорчившись рядом с другими такими же странниками, сбившимися в кучу, чтобы защититься от воров, бандитов и полицейских облав. Поскольку проводника-«койота», который бы их направлял, у отца с дочерью не было, они следовали за потоком мигрантов, мужчин, женщин и детей, – всех их влекла надежда достичь севера. Двигались они медленнее других, поскольку Летисии не хватало сил; иногда отец сажал ее себе на плечи и шел вперед, подгоняемый болью и гневом. Самым пугающим воспоминанием Летисии стала ночная переправа через Рио-Гранде: девочка была веревкой привязана к груди отца, а тот держался обеими руками за автомобильную покрышку. Переплывая реку, Летисия потеряла крестик, который сверкал в темноте. Много позже она часто просыпалась с криком, живо ощущая тот страх, холод, темноту, безмолвие, творимые про себя молитвы и бурное течение реки.

Первое время в Соединенных Штатах им приходилось нелегко. Эдгар Кордеро находил работу то здесь то там, на сборе фруктов, на кирпичных заводах, а то и таскал мешки; долго ничего не продолжалось, и они все время перебирались с места на место. Жили то в семьях мигрантов, то в жалких съемных комнатушках, всегда готовые двинуться дальше, но девочка постоянно ходила в школу. Отец сердился на нее только за плохие оценки, а единственный раз в жизни ударил дочь, когда та украла в супермаркете блеск для губ.

Им помогали храмы евангелистов при латиноамериканских общинах. Церкви, как и прихожане, пребывали в движении, ведь они состояли из иммигрантов, часто нелегальных, которые переезжали с места на место в поисках работы. Отец Летисии нашел утешение среди единоверцев – он ходил на службы несколько раз в неделю и с заметным усилием читал Библию по-испански. Религиозные собрания были для беженцев единственной формой общественной жизни, там они чувствовали, что не одни на свете, а составляют часть человеческого содружества. Верующие помогали друг другу, создавали детские спортивные секции, швейные мастерские, для пожилых устраивали лотереи, по воскресеньям угощались рогаликами и горячим шоколадом, проводили собрания Анонимных Алкоголиков, – в общем, вели себя активно. Пастор встречал прихожан в дверях храма, люди здоровались друг с другом; многие уже знали отца и дочь и спрашивали, не нужно ли им чего-нибудь. Гимны, которые они пели так истово, остались в памяти Летисии. Пастор говорил, что Бог любит всех, независимо от цвета кожи, но отвергает грешников. В конце службы он приглашал тех, кому нужно попросить прощения или кого-нибудь простить, выйти вперед. И половина прихожан выходили: люди обнимались, некоторые впадали в транс от избытка чувств. А Эдгар плакал, потому что не мог простить убийц своей семьи.

* * *

Отец Летисии находил только самую низкооплачиваемую работу: он был нелегалом и не говорил по-английски – за него говорила дочь. Образование Эдгара ограничивалось двумя классами начальной школы, но он уповал на то, что Летисия выучится, получит профессию, и свято верил, что Иисус поможет ей получить стипендию.

В самые бедственные времена они познакомились с Крусом Торресом, мексиканцем, много лет прожившим в Соединенных Штатах; в его распоряжении была артель латиноамериканцев, и он занимался строительными работами. Крус разбирался в цементе, кирпичах, древесине и камне, трубах и электропроводке, мог заменить крышу и вырыть бассейн. Он принял участие в судьбе Эдгара – молчаливого и грустного мужчины, который потерял все и цеплялся за свою дочь, как за спасательный круг. Строитель догадался, что эта девочка – единственный смысл существования Эдгара. Под опекой Круса положение Кордеро улучшилось. Поскольку маленькое предприятие Круса находилось на севере Калифорнии, он убедил Эдгара перебраться туда и пообещал, что работа для него всегда найдется. Устроил для него по смешной цене две комнаты в Беркли. В этом городе имелись типовые жилища с фиксированной арендной платой, которую нельзя было повышать. Дом был сущий свинарник и разваливался на глазах, но Эдгару с дочерью он виделся дворцом.

Вместо того чтобы продолжать учебу, Летисия сбежала со своей первой любовью, даже не закончив среднюю школу. Несмотря на пережитую травму, неустроенность и нищету, она была симпатичной девушкой, легко завязывала разговор с незнакомцами на улице и всегда была готова повеселиться. Ритм праздника звучал у нее в крови. Летисия со всей страстью своих шестнадцати лет влюбилась в молодого американца, блондина атлетического сложения, такого же любителя развлечений, как и она сама. Они познакомились в баре, куда ей и входить-то не следовало, – во-первых, потому, что она не достигла совершеннолетия, а во-вторых, если бы ее отец узнал, его хватил бы удар. Эдгар придерживался строгих правил и следовал букве моральных догм, предписанных его религией, которая осуждала алкоголь, популярную музыку, танцы любого рода, вызывающую одежду и общественные бассейны.

– Девственница может забеременеть, если искупается вместе с мужчинами, – предостерегал Эдгар Кордеро.

– Ох, папа! В бассейнах столько хлорки, что ни один живчик в такой воде долго не протянет, – смеялась Летисия, но сомнение закрадывалось: а вдруг папа прав?

Жених, водопроводчик по профессии и алкоголик по призванию, достал для Летисии свидетельство о рождении, где ей прибавили два года, чтобы они могли пожениться. Этот подлог сослужил добрую службу: потом они развелись без бумажной волокиты. Их брак никогда не был законным, но Летисия узнала об этом гораздо позже, когда ее терпение лопнуло.

Девушка горько разочаровала отца, когда бросила школу и ушла из дома, а еще оставила церковь.

– Ты можешь оставить Иисуса, но Он никогда не оставит тебя, – повторял Эдгар и молился на коленях о спасении дочери.

Однако церковь требует веры, а вера пропала: Летисия задавала слишком много вопросов. Она верила, например, что святой Иуда помогает в безвыходных ситуациях, и носила с собой иконку святого Христофора, покровителя путников, чтобы не попасть в аварию. Церковь она оставила, поскольку не могла терпеть, чтобы очередной пастор указывал ей, что думать, как жить и даже за кого голосовать. Один из таких хотел заставить ее и дальше терпеть водопроводчика, который ее избивал, ибо Господь не приемлет жен капризных и надменных, считающих себя равными мужчине, в то время как в Библии ясно сказано: Ева создана из ребра Адама и поэтому должна ему покоряться. К мужчинам тот пастор был снисходительнее.

Любовный пыл новобрачных очень скоро вылился в агрессию: они заводились из-за ревности, из-за денег, из-за его пьянок, поскольку Летисии надоело складывать гамбургеры в «Макдоналдсе» и при этом не вылезать из долгов, пока супруг пропивает заработанное; одним словом, любой предлог был хорош, чтобы вспыхнула ссора, посыпались ругательства, крики, тумаки. Водопроводчик когда-то занимался боевыми единоборствами, и эта быстро прервавшаяся карьера оставила ему сломанный нос, зловещие татуировки с демонами и драконами и неуемную тягу к насилию. Их отношения длились недолго, Летисия быстро поняла, что живет с двумя разными людьми. Один, которого все знали, был заводным, компанейским и щедрым, он хорошо зарабатывал в своей профессии, но деньги у него не держались, он вечно покупал ненужные вещи, делал ставки или одалживал друзьям. Летисия влюбилась в эту версию, в короля вечеринок, но обнаружила, что внутри у мужа притаилось чудовище, которое выходит на свет божий под воздействием алкоголя. По ее мужу было незаметно, сколько он выпил, иногда он целыми днями вел себя нормально, даже будучи навеселе, но наступал момент, когда парень слетал с катушек.

Спиртное разжигало в нем неконтролируемую ярость, которая раньше помогала ему на борцовском ринге, но в обычной жизни она не находила применения и накапливалась в крови, требуя выхода. Летисия жила, не спуская с мужа глаз, определяя, насколько опасно он пьян, ведь если не успеешь укрыться в безопасном месте, получишь трепку. Два года она терпела, надеясь, что парень исправится, как он и обещал при каждом примирении, пока однажды ночью, когда муж уже был готов ее избить, Летисия не бросилась на него, словно бык на арене, и не ударила со всей силы головой в грудь. Такое нападение застало драчуна врасплох, он потерял равновесие и упал спиной на гранитный кухонный стол. Удар пришелся на затылок; муж застыл в луже крови, а Летисия быстрым шагом прошла двадцать два квартала до отцовского дома. Ей и в голову не пришло вызвать «скорую». Она явилась к отцу совершенно спокойная, в испачканных кровью туфлях и заявила, что убила своего мужа. Но вышло так, что Летисия его не прикончила, а просто оглушила. С того дня супруг ее зауважал. И не посмел возражать, когда она заявила, что уходит. Летисия никогда больше не виделась с этим парнем и никому больше не позволяла себя запугивать.

Водопроводчика заменил другой мужчина – чтобы выйти за него замуж, уже не требовалось фальшивого свидетельства о рождении, – но и этот быстро исчез из ее жизни. Они познакомились в ресторане, где оба работали официантами. Он был неплохим мужиком, но через несколько месяцев после свадьбы спутался с другой, с заурядной лахудрой, как называла ее Летисия в тех редких случаях, когда вообще о ней упоминала. Откровенно говоря, этот муж оставил по себе так мало воспоминаний, что в последующие годы она даже имени его не могла припомнить.

* * *

О Сальвадоре Летисия знала очень мало – только то, что успела преподать ей учительница в сельской школе Эль-Мосоте, – но все, что требовалось, нашла в публичной библиотеке. В интернете, книгах и журналах перед ней предстали сотни картин: тропическая растительность, очень много воды, яркие краски фруктов и цветов, горы и вулканы, лазурный Тихий океан. Летисия прочла книгу о птицах, на обложке которой красовался торогос[6], символ Сальвадора, птица с ярким опереньем и длинным хвостом. Беженку уже ничего не связывало с этой землей, но у нее было много друзей из Сальвадора, из региона Баия, а еще она сохранила акцент, некоторые традиции, слушала музыку, любила национальные блюда, но при этом не разделяла ностальгии своих соотечественников. Друзья Летисии каждый год ездили навещать родных, но она решилась поехать только однажды.

– Что мне там делать? – отвечала она, когда ее спрашивали о причинах.

У нее там не было ни родных, ни знакомых, и к тому же, по слухам, там было опасно. После того как в 1992 году были подписаны мирные соглашения между правительством и партизанами, официально закончилась гражданская война, но не насилие. Переполнявшие тюрьмы преступники и наркоторговцы, татуированные с ног до головы, входили в состав гнусных банд, с которыми никакое правительство было не в силах справиться.

В двадцать два года, между пьяницей-водопроводчиком и парнем из ресторана, который ушел к лахудре, Летисия съездила в Сальвадор. Отец отказался ее сопровождать: он поклялся, что нога его не ступит на землю, обагренную кровью его семьи. Летисия собиралась отыскать какую-нибудь родню – она знала, что оставались какие-то троюродные и четвероюродные братья, – но сохранилось слишком мало данных, чтобы их найти. Девушка направилась прямо в Эль-Мосоте, навстречу своим воспоминаниям и кошмарам.

Она нашла проводника, готового доставить ее в деревню, где прошло ее детство, однако тот сразу предупредил, что там ничего не осталось. Десять с лишним лет правительство замалчивало бойню, уничтожая доказательства, затыкая рот выжившим очевидцам, но после окончания гражданской войны правда вышла на свет. Все в округе помнили о случившемся. Летисия с проводником приехали в тот район на автобусе, а затем шли пешком. Она узнала местность, хотя растительность оказалась куда гуще, а климат – куда жарче, нежели ей помнилось. Они шли долго, иногда прорубаясь сквозь чащу, потому что тропа то и дело пропадала, но проводник хорошо знал дорогу. Пареньку было десять лет, когда случилась резня, и он выжил, прячась в холмах, где крестьяне укрывались во время гражданской войны. Солдаты появлялись каждые два-три месяца для проведения очередной жестокой операции, и тогда местные убегали в пещеры. Так продолжалось долгие годы, рассказывал проводник: он вырос, вечно убегая, и до сих пор не может успокоиться. Всю его семью тоже убили в декабре 1981 года. Солдаты выполняли приказы, никто не требовал у них отчета, вот они и дали себе волю.

– Зачем они убивали детей? Ни один дикий зверь не способен на такую жестокость. А это сотворили люди, такие же, как их жертвы, люди из народа, бедняки, – сокрушался проводник.

Летисия не нашла ни следа своего прошлого – ничего не осталось от матери, братьев и бабушки. Там, где раньше стояла их деревушка, на земле, среди сорных трав, лишь виднелись кости да различались развалины хижин. Никто сюда не приходил. В воздухе висело жужжание насекомых и ропот потерянных душ. Слышался детский плач, но, может быть, это тростник шелестел на ветру.

* * *

Эдгар Кордеро умер, когда Летисия жила с Биллом Ханом, своим третьим мужем. Эдгар так и не увидел внучку, появления которой ждал с великим нетерпением; дочь обещала ему, что назовет ее Алисией, в честь своей матери. Когда Эдгара нашли, он сидел на стуле, опустив голову на Библию, раскрытую на столе. Он не был ни болен, ни стар, просто жизнь в нем угасла – можно сказать, милосердная смерть. Пастор заверил, что Эдгар Кордеро вознесся на небо в объятиях Господа Иисуса. Крус Торрес занялся похоронами, оплатил все, от гроба до цветов, а потом повел скорбящих в мексиканский ресторан.

Летисия пришла под руку с мужем, с семимесячным животом, с распухшим от слез лицом – только чтобы не обидеть Круса.

– Теперь, когда дона Эдгара нет, помни, Летисия, что я тебе как крестный. Ты всегда можешь обратиться ко мне в случае нужды.

– Спасибо огромное, дон Крус, но Летисия – моя жена, я о ней позабочусь, – почтительно вмешался Билл Хан.

– Ну конечно, вот только никогда не знаешь, что может случиться. Надеюсь, Летисия, мы не потеряем друг друга.

Билл Хан происходил от первопроходцев, которые в 1849 году в погоне за золотом пешком пересекли американский континент. Его прапрадеды влачили нищенское существование, преследуя призрачную мечту, которая так и не сбылась. Некоторые их потомки ненадолго добивались процветания, но этому роду выпала тяжелая карма: много усилий и мало отдачи. Гордясь своим происхождением, Билл усердно изучал золотую лихорадку в Сан-Франциско, даже собрал письма и документы своих предков. Благодаря такому интересу к истории он получил работу в музее Окленда: зарплата скромная, но достаточная, чтобы прилично содержать жену. Он не хотел, чтобы Летисия работала, пока носит ребенка, да и потом, когда нужно будет ухаживать за новорожденной дочкой. Человек замкнутый, глубоко чувствующий, он влюбился в Летисию с первого взгляда, едва увидев ее в холле музея. Его пленили ее фигура, ее уверенная походка, а главное – благодарная улыбка, которой девушка его одарила, когда он показал, где находится кафе. Впечатление оказалось таким сильным, что он оставил свой пост, побежал за ней и, преодолев врожденную застенчивость, попросил позволения сесть за ее столик. С той минуты он стал методично ухаживать за девушкой, пока не добился успеха. Они жили в браке два с лишним года, и Летисия никогда еще не была так довольна жизнью. Этот мужчина, с виду невзрачный, обладал неисчерпаемым запасом нежности и удивительным чувством юмора.

И все-таки никогда не знаешь, что может случиться, как прозорливо заметил Крус Торрес в день похорон. Несколько недель Билл страдал от сильной головной боли, которую заглушал, горстями глотая обезболивающие; у него все расплывалось в глазах и немела шея, но он откладывал визит к врачу, надеясь, что симптомы исчезнут сами собой, как обычно бывает со всеми недугами. В тот вечер, перед закрытием музея, когда Билл Хан проверял, все ли в порядке, готовясь сдать пост ночной охране, коварная аневризма лопнула у него в мозгу. Вспышка боли ослепила Билла, он упал на пол, где его и нашли два часа спустя.

Летисия узнала об этом от полицейского, который попросил ее опознать труп. У нее под ногами как будто разверзлась бездна. Заплаканная, с дочкой на руках, она вошла в промерзший зал, где положили ее мужа. Долгим поцелуем припав к его губам, женщина повторила обещание, которым супруги обменивались много раз: они всегда будут вместе.

Вначале молодая вдова заточила себя в маленькой квартирке, где жила вместе с мужем: впав в отчаяние, она не отходила от дочери, выйти на улицу не хватало духу. Она никого не хотела видеть, но люди стучались к ней, предлагали еду и слова утешения. Билл всегда был готов помочь, а Летисия умела заводить друзей, веселиться и дарить – теперь пришла пора принимать дары; но недели шли, друзья и соседи снова зажили собственной жизнью, и вдова ощутила тяжкий груз одиночества. Она привыкла зависеть от Билла, постоянно ощущать его внимание, спать с ним в одной постели, положив посередине ребенка. Она не работала больше двух лет, на счету оставалось мало денег, надо было позаботиться о малышке Алисии. Летисия не могла позволить себе такой роскоши, как вечные слезы.

Все, что у нее было к двухтысячному году, – это двадцать семь лет, полуторагодовалая дочь и жизнь, которая разлезалась на глазах, точно кусок ветхой ткани. Тогда-то и явился Крус Торрес, и был он как посланец небес. Застав Летисию покинутой, тоскующей и бедной, он назначил ей пенсию и снял на год приличную комнату, чтобы она могла прийти в себя и начать жить самостоятельно. В это время Крус перестраивал старинный дом среди холмов Беркли – долгосрочный контракт, включавший много разнообразной работы. Строитель представил Летисию хозяйке дома, которой требовалась помощница по хозяйству. Та сразу, не задавая вопросов, наняла Летисию: рекомендации Круса оказалось достаточно.

Селена

Сан-Франциско, Ногалес, 2019 год

Двадцать третьего декабря Селена Дуран явилась в адвокатскую контору «Ларсон, Монтень и Ламберт», в небоскреб на улице Монтгомери в самом центре делового квартала Сан-Франциско. Фирма занимала три верхних этажа, оттуда открывался потрясающий вид на город. Сталь, бетон, огромные окна, мебель из кожи и алюминия, живые растения, приглушенные цвета, фотографии дюн и облаков. За двойной стеклянной дверью с гравированными золотом именами компаньонов ощущалась атмосфера уверенности, деловитости, расторопности, четкой иерархии. Секретарша в приемной велела Селене подождать, при этом не предложив сесть, и позвонила по внутреннему телефону. Девушку это позабавило: ледяная вежливость, чуть ли не враждебность явно имела целью произвести впечатление на посетителей. Но Селену не так просто запугать, она не робкого десятка.

Она ждала пятнадцать минут, стоя, изучая дюны и облака на стенах, и за это время заметила, как по коридору проходят и исчезают люди с накрытыми крышкой подносами. Наконец за посетительницей пришла женщина средних лет, которой было определенно неудобно в туфлях на каблуке и слишком тесном костюме из юбки и жакета.

– Селена Дуран? Добрый день. Я ассистентка мистера Ламберта.

– Мне назначена встреча, – сказала Селена.

– Да, знаю. Прошу следовать за мной. Извините за неразбериху. Сегодня последний рабочий день перед рождественскими праздниками. Вечером мы отмечаем конец года.

Селена подумала о подносах, которые проносили мимо нее, вообразила жареных омаров, свиные ребрышки и ломтики филе. Она позавтракала чашкой кофе и парой тостов в пять часов утра, чтобы успеть на первый самолет из Тусона в Сан-Франциско – он вылетал в семь пятнадцать. Время близилось к полудню, и девушка проголодалась.

Ассистентка провела ее по широкому коридору к двойной двери в самом конце и негромко постучала костяшками пальцев. Через пару минут Ральф Ламберт открыл дверь. Селена видела его фотографии в прессе, знала его репутацию; этот человек был лицом адвокатской конторы, которая выигрывала громкие процессы для клиентов, способных оплатить непомерные гонорары. Мужчина, лет шестидесяти с лишним, оказался ниже ростом и тщедушнее, чем она представляла себе по снимкам.

– Мы вас ждем, добро пожаловать, – проговорил он.

Селена вошла в просторный зал для конференций, с окном во всю стену и длинным столом, за которым сидели человек двенадцать. Еще столько же стояли у стены. Она решила, что это молодые члены коллегии.

– Мисс Селена Дуран, из «Проекта „Магнолия“», – объявил Ламберт и указал Селене на стул.

Девушка опустила на пол у двери огромную гватемальскую сумку, заправила за ухо выбившуюся прядь и, оставив без внимания предложение сесть, обратилась к группе, стоявшей у стены за председательским креслом.

Селена знала: во время подобных визитов нужно выглядеть представительно. Бабушка всегда об этом твердила, но в повседневной работе Селена больше ценила удобство, чем приличный вид, поэтому обычно ходила в джинсах, футболках и сандалиях. Этим утром она сделала над собой усилие, чтобы выглядеть так, как могло бы понравиться бабушке: завязала волосы в хвост, подкрасила губы и надела черное платье, которое называла «наряд попрошайки», потому что вынимала его из шкафа, только когда шла выбивать пожертвования. Такое платье, считала девушка, придает ей серьезный вид.

За столом, совсем близко от нее, сидел Фрэнк Анджилери, молодой адвокат, звезда фирмы; сотрудники за спиной называли его Фаворитом и шушукались, сгорая от зависти, что для своего баловня Ральф Ламберт приберегает самых видных клиентов: вот, например, только что поручил ему дело Альперстайна. Адвокат оглядел вновь прибывшую, но не смог определить ее статус. Он считал себя докой в таких делах, умеющим с первого взгляда угадать, кто есть кто, – это умение помогало ему в работе. Судя по имени, явно латиноамериканка, но выбивается из стереотипа – такая высокая, белокожая. Очень привлекательная, хотя, чтобы соответствовать стандартам, не мешало бы сбросить несколько килограммов. Что это, черт возьми, за проект такой?

– Добрый день. Я работаю в «Проекте „Магнолия“» для беженцев и иммигрантов, – представилась девушка. – Как вы знаете, на границе с Мексикой сложился серьезный гуманитарный кризис. Правительство проводит политику нулевой толерантности, по приказу свыше разлучают семьи, прибывающие к нам просить убежища. Такое практиковалось и до официального распоряжения. Тысячи детей разлучили с родителями, даже грудных младенцев вырывали из рук матерей. Мне довелось сопровождать в суд годовалого ребенка, оставшегося без родителей. Он спал в колясочке.

Это стало достоянием общественности с мая прошлого года, когда по телевидению показали первый репортаж. Волна негодования поднялась в стране, да и во всем мире; никто не остался равнодушным при виде детишек, запертых в тесные клетки, брошенных на пол, грязных и плачущих. В конце концов правительство поддалось давлению и было вынуждено отменить распоряжение, но к тому времени уже тысячи несовершеннолетних остались без родителей. Селена объяснила, что семьи до сих пор разлучают под разными предлогами и в местах задержания находятся сотни детей, чьих родителей отыскать невозможно, поскольку не велся соответствующий учет: никто не думал о будущем воссоединении. Кроме того, имеются тысячи и тысячи задержанных несовершеннолетних, которые прибыли сами, – они и теперь продолжают прибывать.

– «Проект „Магнолия“» старается им помочь, – продолжала девушка. – Мы не одни, существуют другие подобные организации. Почти сорок тысяч адвокатов и студентов-юристов работают pro bono[7] в этой области. Серийный убийца имеет право на адвоката, а иммигранты и беженцы – нет. Ребенка, предстающего перед судом без должной юридической помощи, почти в каждом случае депортируют. Если кто-то его защищает, ребенок может получить убежище.

– Мисс Дуран попросила помощи у нашей фирмы, и мы, разумеется, ее предоставим, – добавил Ральф Ламберт.

Фрэнк догадался, что это часть кампании по улучшению имиджа. У фирмы сложилась определенная репутация: ее адвокаты с успехом защищали явных преступников, плативших огромные деньги. Раньше контора этим бравировала, а теперь старалась скрывать, поскольку ветер подул в другую сторону. Общество перестало терпеть безнаказанность денежных мешков. Этим объяснялись неожиданные жесты доброй воли: назначать женщин на руководящие посты, нанимать сотрудников из цветных. Теперь в этих безупречных офисах можно было увидеть не только белых мужчин.

Иммиграция – скользкая тема, она могла создать больше проблем, чем принести бонусов, но Фрэнк решил, что Ламберт просчитал риски. Фрэнка впечатлило взвешенное красноречие девушки, и он устыдился, что раньше не обращал особого внимания на приграничную трагедию.

* * *

Селена спросила Ламберта, можно ли воспользоваться проектором, всего на несколько минут. Тот отдал распоряжение, ассистентка нажала кнопку на стене, и экран беззвучно опустился. Кто-то принес проектор, и Селена присоединила к нему свой компьютер. У нее был богатый опыт, она знала, что главное – завоевать внимание публики. Картинки на стене быстро сменяли друг друга: полный опасностей путь центральноамериканских семей от родных селений к границе, сотни людей едут на крышах товарных поездов, бредут пешком по пустыне, переплывают реку; пограничники и местные жители, присвоившие себе право с оружием в руках следить за исполнением закона; места заключения, прозванные «морозилками», куда помещают людей, привыкших к жаркому климату; душераздирающие сцены, когда агенты уводят рыдающих детей, а матери и отцы в отчаянии умоляют сжалиться. Селена пояснила, что такая практика продолжается, но скрытно, по ночам.

Никто не пошевелился. В зале воцарилась полная тишина. Многие не скрывали волнения, две женщины вытирали слезы.

– Чем мы можем помочь? – спросила одна из них.

– Нам нужны адвокаты-волонтеры, чтобы защищать несовершеннолетних и навсегда прекратить эти страдания. Чтобы больше никогда, ни за что.

– Я совсем не знаю закона об иммиграции…

– Он очень простой. Мы предоставим вам все необходимые данные.

– Тогда можете рассчитывать на меня.

– Как ваше имя?

– Роуз Симмонс. Не знаю, получится ли у меня, я не говорю по-испански.

– У нас есть переводчики. Большое спасибо, Роуз.

– Фирма предоставит вам свободное расписание и сохранит за вами зарплату, мисс Симмонс, но вы не можете пренебрегать вашими обязанностями здесь и дополнительные часы не будут оплачиваться, – пояснил Ламберт.

– Понимаю, сэр.

– Вы не пожалеете, Роуз, уверяю вас, – добавила Селена.

Фрэнк покраснел. Ему казалось, что Селена Дуран не сводит с него глаз, выделяет его среди прочих, избирает, судит.

– Наше дело не приносит ни денег, ни славы, поэтому почти все сотрудники – женщины. Уход за детьми в местах задержания, социальная и психологическая помощь тоже в женских руках, – продолжала Селена.

Поддавшись неудержимому порыву, Фрэнк тоже поднял руку и объявил, что готов сотрудничать. Раздался дружный хор восклицаний. Никто не ожидал такого от Фаворита, самого амбициозного члена команды. Ламберт сделал ему знак выйти в коридор, вышел сам и закрыл за собой дверь.

– Как вы собираетесь заниматься этим, Анджилери? Вы должны полностью посвятить себя Альперстайну.

– Займусь в свободное время.

– У вас нет свободного времени. Отпуска тоже нет.

– Я проведу Рождество с родителями в Бруклине, пробуду там два дня и захвачу с собой материалы по Альперстайну. Но напоминаю: мы не можем творить чудеса, любые присяжные его приговорят. Одной из его жертв, которую он накачал наркотиками и изнасиловал, было четырнадцать лет.

– Употребите все средства, чтобы дело не попало в суд. Допу́стите ошибку – можете попрощаться с карьерой.

– Не беспокойтесь.

* * *

После собрания Селена Дуран забрала свой компьютер, сложила заметки и принялась записывать данные Роуз Симмонс и Фрэнка Анджилери и объяснять, чем им предстоит заняться в «Проекте „Магнолия“». Сначала они пройдут онлайн краткий вводный курс по соответствующим законам, потом им выделят пару дел для тренировки. Они познакомятся с несовершеннолетними, рассредоточенными по разным местам заключения, подготовят защиту и будут представлять интересы детишек, когда дело дойдет до суда. Это может затянуться, сказала Селена, суды перегружены, тысячи и тысячи дел лежат без движения.

– Предупреждаю: стоит войти в этот мир, обратной дороги не будет, – добавила она и заговорщицки подмигнула.

– Раз уж вы нас заполучили, мисс Дуран… – начал Фрэнк.

– Зовите меня Селеной.

– Селена. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – принять приглашение пообедать с нами, – предложил Фрэнк.

– Я не смогу, – извинилась Роуз. – Сегодня родители мужа приезжают из Миссури на Рождество.

– А я вечером улетаю в Лос-Анджелес, – сказала Селена.

– Ты там живешь?

– Я живу в Аризоне, но моя семья – в Лос-Анджелесе. Проведу с ними сочельник, а на следующий день вернусь к работе.

Фрэнк молча возблагодарил небо за то, что Роуз оставила их одних, убедил Селену, что до ее вылета времени еще предостаточно, и повел девушку в «Бульвар», дорогой ресторан, где его шефы обедали с шампанским «Дом Периньон». Эта соцработница в поношенных ботинках, пальтишке из секонд-хенда, с сумкой кричащей расцветки, в которой помещался весь ее багаж, была полной противоположностью тем утонченным женщинам, с которыми он обычно красовался на публике. Фрэнк хотел произвести на нее впечатление, поприветствовав метрдотеля по имени, но она висела на телефоне, болтала по-испански. Им предоставили столик в глубине, у окна, и официант, который хорошо запоминал клиентов, щедрых на чаевые, принес им вместе с меню по бокалу просекко.

– Это игристое вино из региона Венето, на севере Италии, – пытался наставлять Селену Фрэнк.

– Неплохое, – согласилась та, одним глотком осушив бокал.

Фрэнк понял, что тратиться на дорогие напитки в ее случае бесполезно, Селена не отличит «Квинтессу»[8] от простого кулинарного вина. Было ошибкой напроситься в волонтеры, не получив достаточной информации, и еще одной ошибкой – пригласить эту женщину в ресторан; в том и в другом случае он влип по полной. Оба решения он принял, поддавшись соблазну; первое – чтобы показать Селене, какой он принципиальный и сострадательный, второе – чтобы подготовить почву для более интимной встречи в ближайшем будущем, когда он вернется из Бруклина. «Какой идиот», – выругал себя Фрэнк скорее в смущении, чем с досады. Но едва завязалась беседа, все его сомнения рассеялись.

Они выпили бутылку «Квинтессы», рассказывая о себе, – точнее, почти все время говорил Фрэнк, а Селена слушала с рассеянным видом. Ее удивило, что Фрэнк распространялся о трудностях своей работы, о выступлениях в суде, походя упомянул, что окончил Йельский университет, но так и не спросил, чем он будет заниматься в проекте. «Не стоит его торопить, этот зазнайка еще успеет спуститься с небес на землю», – с улыбкой подумала она.

Селена заказала медальоны С жареной картошкой. Фрэнк собрался было сделать замечание насчет калорий, но вовремя удержался. Он выбрал палтуса на пару: следил за фигурой. Почти все его прошлые девушки были вегетарианки и едва прикасались к тарелке – он не помнил, чтобы хоть одна из них ела хлеб или десерт, как Селена Дуран, которая мигом поглотила свое блюдо и смела салат.

Обед затянулся, и Фрэнк решил пропустить проклятый праздник в офисе и отвезти Селену в аэропорт: так он сможет пробыть с ней лишних полчаса. Тот факт, что позже ему придется снова ехать в аэропорт уже на свой рейс, его не расстраивал.

Селена, с утра ничего не евшая, наслаждалась профитролями под шоколадным соусом, а Фрэнк рассказывал, как проходит Рождество в Бруклине, где его семья жила с тех самых пор, как дед и бабка эмигрировали с Сицилии. То был единственный праздник, собиравший всю семью, и присутствовали все без исключения: его родители, двое дедов и две бабки, его братья с супругами, внуки, несколько кузенов, одинокая соседка, которая когда-то пела в опере, и чокнутый дядюшка Лука.

– Потрясает пистолетищем времен Гарибальди[9] и хвастается, что сражался в Интернациональных бригадах во время Гражданской войны в Испании. Если все так, ему сто три года, но выглядит он не больше чем на девяносто.

– Расскажи мне о твоих родителях, – попросила Селена, чтобы самой поменьше говорить и спокойно поесть.

– У них лучшая итальянская закусочная в Бруклине. Отец, мне кажется, за целую жизнь не прочел ни одной книги, но всех своих детей заставил получить образование. Мама – природная стихия, чаще всего она ласковая, но когда рассердится – спасайся, кто может. Она нас била деревянной ложкой. Однажды стукнула меня по голове крышкой от кастрюли с макаронами. Не то чтобы очень больно, но я до сих пор не подхожу близко, когда она готовит. С нами ни разу не сказала ни слова по-английски. У нас в семье скандалят и мирятся по-итальянски.

– А у нас по-испански. Итальянский язык тебе пригодится, он немного похож на испанский, – заметила Селена.

– Я изучал испанский в школе и в университете, но придется немного освежить знания.

– Дети, твои будущие клиенты, все понимают, если им улыбаешься и говоришь ласково: поверь, Фрэнк, с ними не нужно много слов. Мой испанский далек от совершенства, но работа помогает его улучшить, – призналась девушка.

– Ты, по крайней мере, говоришь.

– Благодаря прабабушке, которая говорила со мной только по-испански.

– Мало кто может похвастаться прабабушкой, – заметил Фрэнк.

– У нас в семье несколько поколений бессмертных женщин. Мужчины приходят и уходят или умирают, не задерживаются надолго, поэтому мы все носим фамилию Дуран, от прабабки. Она родилась в Мексике, как и бабушка – она у нас ясновидящая, но моя мать родилась здесь, как и моя сестра, и ее двое детей, и я.

– Ясновидящая, говоришь?

– Духовидица. Это природный дар. Мертвые общаются с ней. Иногда она их видит.

– Ты шутишь!

– Она знаменитость. Ты не слышал о Доре Дуран? О ней сняли несколько передач. Она участвовала в программе по исследованиям паранормальных явлений в Чепменском университете. К ней обращаются из полиции, приходят самые разные люди. За консультацией.

– О чем?

– По-разному бывает.

– Ну например?

– Недавно искали пропавшего мальчика девяти лет. Бабушка сказала, что тело в колодце.

– Она и убийцу смогла обнаружить? – спросил Фрэнк, стараясь не рассмеяться.

– Его никто не убивал, он упал случайно.

– Как твоя бабушка узнала?

– Иногда сон, иногда очень сильное ощущение или предчувствие. Бывает, что к ней приходит потерянная душа. С тем мальчиком так и было. Бабушка пошла забрать из школы детей моей сестры, ждала их, сидя на скамейке в парке, и тут мальчик вдруг возник рядом с ней. Бабушка похолодела с головы до ног, сердце бешено забилось. Мальчик сказал, где он находится, и сразу исчез.

– Ты росла, окруженная мертвецами, – просто мурашки по телу, – насмешливо проговорил Фрэнк.

– Я их не вижу и не слышу, они никогда меня не беспокоили, – ответила Селена, подхватывая последнюю каплю шоколадного соуса.

Они ушли из ресторана последними. Сели в машину, и Фрэнк отвез ее в аэропорт. Они договорились встретиться после Рождества в Аризоне, а тем временем Селена пришлет ему курс лекций, который следует изучить. Она объяснила, что у судей нет времени на бумажную волокиту, нужно упрощать по максимуму и действовать быстро, законные основания необходимы, но важнее вызвать сочувствие. Все зависит от судей, есть судьи понимающие, а есть козлы. Новые – все козлы.

В аэропорту Фрэнк провожал Селену до последнего, а потом следил взглядом, как она проходит контроль безопасности и исчезает внутри. Он надеялся, что девушка обернется, махнет рукой на прощание – уж это он по крайней мере заслужил, посвятив ей так много времени, – но Селена обманула его ожидания.

* * *

В городе Ногалес, в американском штате Аризона, в десяти минутах от города Ногалес в мексиканском штате Сонора, Селена Дуран снимала квартиру вместе с другой сотрудницей социальной службы. Предполагалось, что это временная мера, но она растянулась на два года, и, как говорил Милош Дудек, ее вечный жених, пора было решиться на что-то более стабильное. Выйти замуж, например, и вернуться в Лос-Анджелес, где жила ее семья и где он сам ее ждал, с каждым месяцем все больше обижаясь и теряя терпение. Селена по-прежнему находила предлоги отложить свадьбу, а Милош уже устал ждать. Большинство представительниц семьи Дуран считали Милоша хорошей партией: молодой, здоровый, без вредных привычек, зарабатывает больше, чем врач, гоняя гигантские грузовики-тяжеловозы через всю страну, а такая работа требует эмоциональной стабильности и физической выносливости. Он предлагал невесте обеспеченную жизнь и любовь, испытанную годами. Он мечтал о детях, о мирном домашнем очаге, где жена, всем довольная, будет ждать его возвращения из рейса. Грузовики двигались неспешно, рейсы были длинные. По мнению женщин семьи Дуран, Селена не понимала, как ей повезло: где еще она найдет мужчину, готового повиноваться малейшей ее гримаске и к тому же почти все время отсутствующего? Никакая разумная женщина не пожелала бы для себя мужа на полный рабочий день. Милош любил Селену с отроческих лет, дважды они чуть не поженились; ссорились, расходились, снова сходились и начинали все сначала. Милош устал от таких отношений. Ему в изобилии представлялись случаи познакомиться с другими женщинами, и время от времени он ими пользовался, но потом не мог припомнить даже имени очередной подруги. Селена была его единственной любовью.

До «Проекта „Магнолия“» Селена работала в службе здравоохранения, где приобрела навыки хорошего управляющего и организатора. На новой работе ей платили меньше половины прежнего заработка, зато она нашла свое место в мире. Узнав о том, как на границе разлучают семьи, она решила помочь, использовав накопившиеся три недели отпуска. Ознакомившись с «Проектом „Магнолия“», существовавшим уже почти тридцать лет, она, несмотря на возражения жениха и всей семьи, пошла туда волонтером. Стала одной из тысяч возмущенных людей, предложивших свою помощь. Неделю проработав с детьми, Селена отказалась от прежней работы. Не вернулась в Лос-Анджелес, вскоре стала частью команды «Магнолии» и с тех пор работала днем, а вечерами проходила дистанционные курсы юриспруденции и психологии. Она мечтала вернуться в университет, когда уляжется кризис на границе. Конечно, ее задолженность по студенческому кредиту к тому времени возрастет, но дело того стоит.

* * *

Фрэнк сообщил Селене, что приедет двадцать пятого декабря повидаться с ней и познакомиться с девочкой, которую ему предстоит защищать. Садясь в самолет, он не успел еще отойти от кулинарной оргии. Его мать начинала готовиться за неделю: manicotti[10], креветки scampi[11], омар, жареный угорь, салат с осьминогами, филе Веллингтон, ее прославленная рисовая запеканка со шпинатом и десерты: канноли[12], миндальная нуга и неприличное множество сортов домашнего печенья. Рождественский ужин начинался около четырех часов дня и продолжался до тех пор, пока они строем не шли на всенощную. Эту традицию почитали все, даже агностики, составлявшие половину семейства. Если бы кто-то случайно не насытился, всегда имелись ньокки[13] в томатном соусе, а если еда оставалась, мать воспринимала это как личное оскорбление. Среди этого семейства жизнелюбцев только Фрэнк и был худым. Порой глаза матери наполнялись слезами при мысли о том, как там живется ее бедному мальчику – одинокому и голодному, в этом Сан-Франциско, порочном городе атеистов, бродяг, наркоманов и педиков. Каждые две недели мама посылала ему срочной бандеролью замороженные фрикадельки.

Во время полета в Аризону с пересадкой в Денвере у Фрэнка было семь часов, чтобы изучить дело Альперстайна, магната, близкого к президенту, обвиняемого в торговле несовершеннолетними, расхищении общественных средств и отмывании денег. Фрэнк появился в телевизионных новостях рядом с этим типом, и маму чуть не хватил удар. Сын пытался объяснить по телефону, что каждый имеет право на юридическую защиту и его клиент невиновен, пока не доказано обратное, но мать, не желая слушать, закричала во весь голос: «Mi ha spezzato il cuore! Che peccato! Un mio figlio che difende un pedofilo!»[14] И повесила трубку. Она была права: Альперстайн – редкий мерзавец. Фрэнк послал матери примиряющую записку в коробке шоколадных конфет. Он был не в себе от ночного перелета из Сан-Франсиско в Нью-Йорк, избытка еды за родительским столом и недостатка сна, но хотел увидеть Селену: она и явилась причиной такого авиамарафона, ведь все другие вопросы адвокат мог бы решить и через «зум». Он думал о Селене больше, чем того требовали обстоятельства, хотя она и была далека от того идеала женщины, который он для себя запланировал; к тому же, судя по безразличию, выражавшемуся языком тела, он ее не особенно интересовал. Очень любопытно. Возможно, это какая-то необычная форма кокетства, думал Фрэнк. Он предоставит ей еще один шанс.

В аэропорту Тусона он взял напрокат машину и вскоре очутился в городе Ногалесе, расположенном посреди пустыни, с видом на холмы и горы, отделенном от своего мексиканского близнеца длинной темной змеей пограничной стены. Фрэнк ожидал, что будет жарко, но в это время года температура была умеренная, куда приятнее, чем декабрьский холод в Нью-Йорке. Офис «Проекта „Магнолия“» в такой ранний час был закрыт, и Селена ждала его у себя в квартире, что показалось ему очень хорошим знаком. Путешествие измотало Фрэнка, но, если девушка пустит его в ванную, он сможет вымыться, побриться, а потом пригласит ее поужинать. Разница во времени составляла минус три часа.

Дом был блочный, такой же, как все на этой улице, и ни одно дерево не оживляло пейзаж. Лифт не работал. Адвокат поднялся по лестнице сомнительной чистоты и очутился перед зеленой дверью. Ему открыла незнакомая женщина – она сказала, что делит квартиру с Селеной, предложила стакан воды и согнала с дивана кота, чтобы Фрэнк мог сесть. У него была аллергия на кошек.

Квартира состояла из гостиной-столовой, барной стойкой отделенной от кухоньки, длинного коридора, где виднелись две двери, ведущие, как предположил Фрэнк, в спальни, и ванной в самой глубине. Каждая стена своего цвета: небо, терракота, корица, мох и камень – цвета пустыни, надо полагать. Эффект был удручающий, и диван с обивкой в клеточку, купленный из вторых или третьих рук, отнюдь не добавлял красоты. Фрэнк с ностальгией подумал о собственной квартире – белой, голой, прибранной, простой, с мужским характером.

Женщина сказала, что Селена скоро вернется, и попрощалась: у нее была назначена встреча. Через полчаса, когда Селена пришла, Фрэнк лежал на диване, раскинув ноги, и тихо похрапывал с котом на груди. Она подложила ему подушку под голову и накрыла одеялом, поскольку ночью существенно холодало, а сама отправилась к себе в спальню, прихватив кота.

* * *

В шесть утра Фрэнка разбудил немилосердный свет и запах кофе; в первый момент он не понял, где находится. Во рту пересохло, на щеках двухдневная щетина, отчетливое ощущение, что он весь липкий от пота и от него воняет. Селена, в джинсах и с мокрыми волосами, поставила перед ним большущую чашку кофе.

– Подъем, молодой человек, у нас много дел, и мы здесь рано приступаем к работе.

– Мне нужно принять душ. В чемодане есть чистая рубашка.

Девушка показала, где ванная, покормила кота и принялась жарить сало и резать овощи для тортильи. Завтрак для нее был единственной домашней едой – остаток дня она перебивалась на бутербродах и газировке. Через полчаса Фрэнк Анджилери вышел из ванной, возрожденный к жизни. Он тщательно следил за собой, был до мелочей опрятен, любил долго стоять под очень горячим душем, возил с собой с полдюжины туалетных принадлежностей в маленьких бутылочках и никогда не пользовался шампунем и мылом из отелей. Аромат его лосьона для бритья и одеколона чуть-чуть отдавал мускусом, он где-то читал, что мускус – афродизиак. К тому времени тортилья остыла, а Селена, прижав к уху телефон, с кем-то разговаривала по-испански. Фрэнк подумал, что это ежедневный звонок семье, о которой она рассказывала. Распрощавшись, Селена принесла папку и выложила на стол ее содержимое.

– Твоя клиентка – Анита Диас, семи лет, – объяснила она Фрэнку. – Девочку разлучили с Марисоль Диас, ее матерью, в конце октября. Она находится в приюте два месяца. Мать отвезли в Техас, в изолятор временного содержания: на самом деле это частная тюрьма, печально известная дурным обращением и домогательствами, – огромный комплекс на отшибе, окруженный колючей проволокой. Вскоре Марисоль перевели – по-видимому, из-за проблем со здоровьем, ведь она прибыла сюда совсем без сил, после пулевого ранения, полученного у себя в стране, и долгого, тяжелого пути, – но это недостоверно. Предположительно, ее потом депортировали.

– Куда?

– Мы не знаем. Семья происходит из Сальвадора, но сведений о том, что Марисоль отправили в родную страну, нет; как правило, людей оставляют по ту сторону границы, в Мексике. Мы не смогли найти Марисоль.

– Как они с дочерью здесь оказались?

– В середине октября они пришли просить убежища на пропускной пункт здесь, в Ногалесе. Им отказали. Они не смогли пересечь границу. До сих пор действует президентский указ, не позволяющий пропускать беженцев. Через десять дней Марисоль перешла границу нелегально и оказалась на территории Соединенных Штатов, в пустыне, где ее задержали вместе с дочерью. На пограничной заставе она объяснила офицеру, что боится за себя и за дочь, они бегут от человека, который их преследует. Он убийца, он и ее пытался прикончить. Марисоль показала свежий шрам от пулевого ранения в грудь, которое едва не стоило ей жизни. Все это есть в протоколе. Но в протоколе не записан ответ офицера: «Я тебе не верю, вы все говорите одно и то же, мне платят не за то, чтобы я всех подряд пропускал в Соединенные Штаты».

– По закону страна обязана предоставлять защиту тем, кто просит убежища, – сказал Фрэнк.

– В теории да, но на практике к ним относятся как к преступникам. Их тут не хотят видеть. Политика нулевой толерантности, когда детей отрывают от родителей, направлена на то, чтобы их отпугнуть.

– А что с дочерью Марисоль?

– Как я говорила, она в приюте для несовершеннолетних. Я добилась для нее разрешения дважды поговорить с матерью по телефону. Потом мы потеряли след Марисоль.

– Как такое могло случиться?

– Беспорядок, злой умысел, небрежение, безнаказанность. Никто за это не заплатит, приказы спускаются из Белого дома, – заключила Селена.

– Известно, когда девочку вызовут на судебное заседание?

– Еще нет. В этом твоя задача, Фрэнк. Ты должен сделать так, чтобы ее не депортировали по суду, добиться, чтобы нам дали время найти мать или какого-то родственника в Соединенных Штатах, готового позаботиться об Аните. На нее давят, чтобы она дала согласие на добровольное перемещение, хотя, как утверждает мать, девочка в своей стране подвергается смертельной опасности.

– Ей всего семь лет! – воскликнул Фрэнк.

– Такое происходит ежеминутно. Настоящий абсурд. У одного моего клиента судья спросил, не согласен ли он на добровольную депортацию, чтобы вернуться в свою страну. Что мог ответить ребенок? Ему едва исполнился годик, он еще не говорит. А вот Анита очень толковая. Она отказывается возвращаться в Сальвадор без матери.

Селена поведала, что из коротких телефонных разговоров с Марисоль она узнала, что задержанные трое суток провели в так называемой «морозилке», а некоторые женщины были с детьми, совсем маленькими, младше двух лет; все дрожали от ледяной стужи, сбившись в кучу на бетонном полу, укрываясь одними лишь синтетическими одеялами. Предполагается, что задержанные проводят в таких камерах всего несколько часов, потом их допрашивают и переводят, но очень часто они находятся там по три-четыре дня. Пятилетний мальчик остался один – их задержали вместе с отцом, а потом разлучили. Он все время звал папу, женщины тщетно старались его успокоить. Условия были ужасные: кормили редко, элементарная гигиена отсутствовала, свет горел всю ночь, охранники сыпали оскорблениями. Анита жаловалась, что хочет пить, и охранник сказал: хочешь водички – возвращайся в свою страну. Слыша, как мальчик зовет отца, Марисоль предположила, что и с ее дочерью может произойти то же самое, и постаралась ее подготовить: сказала, что их наверняка разлучат на несколько дней, пусть она не пугается, за ней присмотрят, и скоро они снова соединятся. Наберись терпения, будь смелой девочкой, наставляла Марисоль: это испытание, надо его пройти, а потом они счастливо заживут в Соединенных Штатах.

– Марисоль отвели на допрос в наручниках и ножных кандалах, а когда она вернулась в камеру, Аниты уже не было. Больше Марисоль ее не видела. Как и многим другим матерям, ей не позволили попрощаться с дочерью, – рассказывала Селена. – Персонал не подготовлен к кризисной ситуации и перегружен работой. Некоторые просят перевода, им не хватает духу исполнять приказы.

Фрэнк Анджилери стиснул голову руками. За годы адвокатской практики он навидался всего, но только не узаконенных зверств, о которых рассказывала Селена.

– Ах, Селена! Я привык представлять корпорации и клиентов вроде Альперстайна, которые платят, чтобы обмануть закон. Не знаю, смогу ли я защитить Аниту.

– Главное, чтобы ты пришел на слушание и судья не подловил тебя на какой-нибудь технической детали: к этому можно прицепиться и прекратить разбирательство.

– Я совсем не знаю законов об иммиграции.

– Придется подучиться, Фрэнк. Я тебе помогу.

* * *

Приют, в который Селена привела Фрэнка, был одним из лучших среди многих, расположенных в разных частях страны. Обычно там содержалось от ста до четырехсот детей, но в этом насчитывалось всего девяносто два ребенка. Детям присваивался номер, поскольку персонал часто не мог произнести или припомнить имя, но Селена звала по имени каждого, это был для нее вопрос чести. «Они и так потеряли слишком много, будет ужасно, если они потеряют и свою личность», – пояснила она.

– Недавно в прессе описали один из таких центров: хаос, грязь, болезни, дети в кошмарном состоянии, у многих грипп, они не получают ни чистого белья, ни постели, ни ванной, ни мыла или зубной щетки. Вонь ощущается еще с улицы. Думаю, поэтому туда и перестали допускать журналистов. Но здесь ты такого не увидишь, здесь все нормально, – говорила Селена.

Приют состоял из десяти блоков с общим двором для малышей; самому младшему исполнилось одиннадцать месяцев, а старшей была Анита. Детей разделили на группы по восемь-десять человек, и за каждой присматривали двое воспитателей.

– Дети вообще не должны задерживаться в таких приютах, – объясняла Селена. – Если не объявляется близкий родственник или опекун, их помещают в приемные семьи. Иногда родственники не появляются, чтобы забрать детей, потому что они сами нелегалы и боятся, что их арестуют и депортируют. Случай Аниты – необычный, она задержалась здесь дольше положенного из-за административной путаницы.

Селена рассказала, что центры для детей постарше, которые нередко прибывают одни, подчас как настоящие тюрьмы: например, огромный подвал супермаркета в Техасе или военная база во Флориде. Некоторыми управляют частные предприятия, заинтересованные в том, чтобы как можно дольше содержать максимальное количество детей, – это приносит огромную прибыль. Ежедневные правительственные дотации на содержание каждого ребенка очень высоки. В такие центры не допускают ни правозащитников, ни журналистов, ни даже членов конгресса.

– Моя работа – следить за продвижением дел, которые ко мне попадают. Мы, социальные работники, валимся с ног, детей слишком много.

Она должна выяснить, каким образом ребенка разлучили с родителями, обеспечить своему подопечному приличные условия и юридическую защиту, постараться разыскать родственников и, если возможно, наладить психологическую помощь. Получать информацию нелегко: иногда ребенок слишком мал, ничего не помнит, или не умеет говорить, или до сих пор не оправился от травмы.

– Сотни детей, таких как Анита, находятся в этом лимбе, поскольку родителей невозможно найти, – говорила Селена. – Определенно понадобится год, а то и два, чтобы выяснить, кто они такие, и соединить их с семьями. Некоторые случаи безнадежны. Настоящий кошмар.

– Не понимаю, как эти люди отваживаются пересекать границу, зная, что у них могут отобрать детей, – изумился Фрэнк.

Селена обрисовала ему положение в регионе, откуда прибывали беженцы. Большинство – из Гватемалы, Сальвадора и Гондураса, печально известного Черного Треугольника, одной из самых опасных территорий в мире, где нищета медленно убивает всех, домашнее насилие убивает женщин, банды, наркодилеры и организованная преступность убивают в кровавых разборках, а продажное правительство убивает своей безнаказанностью. Ничего удивительного, что некоторые беженцы предпочитают больше никогда не видеть своих детей, только бы они не вернулись обратно, ведь для бегства из страны имелись какие-то причины. Какой бы жесткой ни была американская бюрократия, это все же лучше, чем террор у себя на родине.

– Но как решить эту проблему, Селена? – вопросил Фрэнк. – Нельзя же принять миллионы иммигрантов и беженцев.

– Только не возводя стены и тюрьмы, а тем более не разлучая семьи, Фрэнк. Нужна реформа иммиграционной системы и устранение причин, по которым люди покидают родные края. Никто просто так не оставляет все и не пускается наутек: людьми движет отчаяние.

– Это не в компетенции американского правительства.

– Американцы спровоцировали большинство конфликтов в регионе. Чтобы покончить с левыми движениями в этих странах, они вооружили, обучили и идеологически подготовили войска – по сути, финансировали репрессии. Внутри страны это оправдывалось тем, что мы распространяем демократию, но все происходило с точностью до наоборот: мы свергали демократические режимы и поддерживали кровавые диктатуры, защищая интересы американских компаний.

– Ты коммунистка, Селена?

– Сейчас уже почти нет никаких коммунистов, что ты как дурачок? Ну, может, где-нибудь в Китае или в Северной Корее. Речь не о левой, правой или какой-то еще идеологии, просто нужно искать практические решения.

Селена провела Фрэнка в один из так называемых «домиков», где все было устроено так, чтобы он как можно больше походил на домашний очаг. Отсек состоял из общего зала, трех спален по четыре кровати в каждой, ванной и кухоньки, где готовили смеси для грудничков и разогревали полдник. В углу стояла маленькая рождественская елка, на стенах красовались детские рисунки и мексиканские поделки из бумаги. Селена рассказала, что питание здесь неплохое, одежду поставляет приют, поскольку у детей, поступающих сюда, нет никакой одежды, кроме той, что на них; у них есть часы отдыха, они могут смотреть телевизор и играть; распорядок дня строго соблюдается. Другие центры обвинялись в дурном обращении с малолетними, даже в изнасилованиях, бывало, что дети умирали по недосмотру, но ей самой с такими случаями сталкиваться не приходилось. Дети, одетые в брючки и рубашки, были чистенькие, но Фрэнка поразила странная тишина, по контрасту с тем, что описывала Селена: тоска и безутешный плач в других приютах. Дети рисовали цветными мелками, и никто не поднял головы. Селена указала на единственную девочку, которая не принимала участия в занятии, а сидела на кровати с тряпичной куклой в руках.

– Анита! Это я, – позвала она по-испански.

Малышка тотчас же соскочила с кровати и бросилась к Селене, а та присела и прижала ее к груди. Девочка была худенькая, малорослая для своих лет, с золотистой кожей смешанной расы и тонкими чертами; ее черные волосы были кое-как обрезаны ножницами. Селена объяснила Фрэнку, что доверительные отношения с детьми удается установить очень редко – просто не хватает времени, их слишком быстро переводят, да и персонал постоянно меняется, – но Аниту она с самого начала взяла под опеку.

– Это Фрэнк, поздоровайся, – попросила Селена.

Девочка застыла. Селена предупредила Фрэнка, что Анита не доверяет мужчинам вообще, даже немногим сотрудникам приюта мужского пола, – очевидно, ее обидел кто-то из пограничников или какой-то человек из прошлого. Фрэнк встал на одно колено, чтобы сравняться с ней в росте.

– Не бойся. Фрэнк хороший. Он поможет тебе соединиться с мамой, – добавила Селена.

Помедлив какое-то время, которое Фрэнку показалось нескончаемым, Анита робко протянула руку, и он ее пожал. Только тогда адвокат заметил, что девочка слепая.

* * *

На следующий день Фрэнк улетел в Сан-Франциско. Он провел в приюте немало часов: сначала поиграл с Анитой, чтобы девочка к нему привыкла, потом расспросил ее в крохотном офисе, который ему предоставила Селена. В полдень вместе с ними перекусил подогретыми кукурузными хлопьями, а в шесть часов вечера, с блокнотиком, полным записей, взбудораженный тем, что ему довелось испытать, устроился в квартире Селены: та приготовила ему постель в гостиной. Вообще-то, он должен был уехать в Тусон, в отель рядом с аэропортом, где забронировал номер, но согласился без колебаний, едва девушка предложила переночевать у нее. К тому времени свой план соблазнения Фрэнк отложил на неопределенный срок, погрузившись в нечто более серьезное, чем задуманная им интрижка, и понимая, что любая такая попытка с его стороны будет неуместной, даже оскорбительной. Идея приударить за Селеной пришла к нему не в добрый час: дурная привычка, от которой лучше избавиться. Вдобавок девушка, того гляди, поднимет его на смех. Ему не удалось произвести на нее впечатление.

У Фрэнка оставалось два с половиной часа полета, чтобы просмотреть материалы, которые нужно будет обсудить с Ламбертом, но вместо этого он углубился в записи, сделанные во время разговора с Анитой. Девочка оказалась куда более зрелой, чем можно было ожидать, – наверное, сказались опыт, полученный в пути, и переживания, вызванные разлукой с матерью. Обстоятельства научили Аниту со всем справляться самостоятельно. Слепоту она компенсировала памятью и неустанным вниманием, от нее ничто не ускользало, как будто невидимая антенна помогала ей исследовать окружающее. Она не выпускала из рук Диди, свою куклу, и что-то ей нашептывала, но в остальном вела себя как большая девочка, что изумляло по контрасту с ее хрупкой фигуркой. Селена взяла на себя роль переводчицы, но Фрэнк понял все, что говорила девочка, что его изрядно порадовало: испанский, который он учил в школе и в университете, не испарился бесследно.

Анита подтвердила все, что рассказывала ему Селена, – говорила о своей прежней жизни, о пути из Сальвадора в Гватемалу, а потом через Мексику к границе с Соединенными Штатами. Она тосковала по маме и, говоря о ней, едва сдерживала слезы.

– Насколько я понял, Анита, ты не всегда была слепой, – сказал Фрэнк.

– Со мной случилась беда, когда я была маленькая. Я немного вижу при ярком свете. Я ходила в школу, научилась читать, хотя сейчас уже понемногу забываю. Та школа была не для слепых, – пояснила она.

Селена говорила Фрэнку, что в Соединенных Штатах, по-видимому, живет какая-то родня, двоюродная сестра или тетя, но найти ее не удалось. Возможно, это родня отца Аниты, Рутилио Диаса, который умер, когда девочке было около трех лет.

– С кем ты жила раньше, в твоей стране? – спросил Фрэнк у девочки.

– С Титой Эду. Это моя бабуля. И с дедулей, но он болеет и все время лежит в постели. Мама приезжала к нам на субботу и воскресенье.

– Мы знаем, что вы с мамой проделали трудный путь, он продлился чуть ли не месяц, и иногда вам приходилось забираться на крышу товарных поездов, – отметил Фрэнк.

– Да, вместе с другими людьми. Я была самая маленькая.

– Ты знаешь, почему вы отправились в путь?

– Потому что один человек хотел убить маму. Выстрелил в нее. Тита Эду водила меня к ней в больницу, и я очень испугалась, думала, что мама умрет, но мы молились и ставили свечи в церкви, и мама не умерла. Потом она немного поправилась, приехала за мной, и мы поехали. Тита Эду и мама долго плакали, а я не плакала, потому что обещала маме вести себя хорошо.

– Кто был тот человек?

– Дядя Карлос. У него была форма и пистолет.

– Знаешь его фамилию?

– Гомес. Иногда он приходил домой к Тите Эду, но она его не любила. Мама тоже.

– Расскажи мне о твоей бабуле. Как ее зовут?

– Эдувихис, – ответила девочка, не раздумывая.

– Я так понимаю, она свекровь Марисоль, мать ее мужа, Рутилио Диаса, – пояснила Селена Фрэнку. – Девичья фамилия Марисоль – Андраде. В замужестве она зовется Марисоль Андраде де Диас. В протокол ее записали как Марисоль Диас, для простоты.

– Моя Тита Эду очень хорошая. Она за мной присматривала, пока мама работала. Она тоже работала.

– Что за работа?

– С индиго. Она все знает об индиго и объясняет гостям и туристам.

Вечером у себя в квартире Селена помогла Фрэнку дополнить его записи, вспоминая детали одиссеи Аниты Диас, и они вместе стали вырабатывать стратегию защиты. Поужинали пиццей и засиделись допоздна, болтая и слушая латиноамериканскую музыку. После полуночи распрощались, она ушла в свою спальню, а он улегся на диван, покрытый кошачьей шерстью. Селена заснула, едва ее голова коснулась подушки, и кот пристроился рядом. Девушка и не подозревала, что Фрэнк ворочается на диване, думая о ней. В отрочестве, заметив, что она привлекает мужские взгляды, Селена осознала свою силу и недолгое время играла ею, но очень скоро в ее жизни появился Милош Дудек, и она перестала этим пользоваться, за исключением тех случаев, когда нужно было добиться от мужчины какого-то одолжения в пользу детишек, которых она защищала.

Их разделяла лишь тонкая стена, и Фрэнк чувствовал, как его влечет таинственная сила, которой он противился, приводя разумные доводы, перечисляя все, что его отталкивало в Селене, в чем они не сходились: ее небрежная одежда, отсутствие кокетства и утонченности; дурной вкус – поглядеть только на то, как она украсила квартиру, – в итоге список получился длинный, но закончить его никак не удавалось: он видел перед собой роскошное тело, ласковый взгляд, слышал певучую, уверенную речь, изумлялся способности Селены беззаветно и радостно заключать в объятия весь мир, даже если в этом мире столько боли. Думал он и о девочке Аните. Предчувствовал, что это судебное дело станет самым важным в его жизни, единственным и незабываемым. Если он совершит промах в деле Альперстайна, то лишится карьеры, как предупреждал Ламберт, но если совершит промах в деле Аниты, лишится душевного покоя.

Анита

Ногалес, ноябрь-декабрь 2019 года

Мама, наверное, очень близко, так мне показалось по телефону. А ты как думаешь, Клаудия? Ведь правда было слышно так, будто она совсем рядом? Хотелось плакать, но я не плакала. Ладно, плакала, но немножко, она не заметила, потому что я плакала про себя. Видишь ли, Клаудия, если бы мама могла за нами приехать, она бы приехала. Дело в том, что она не может. Она тоже расплакалась, поэтому я рассказывала, как нам здесь классно, в этом доме, с другими детьми, тут не так, как в «морозилке», тут есть двор и игрушки, даже иногда мороженое дают. Зачем бы мне ей говорить, что мы не хотим есть, потому что еда невкусная? Не то что у Титы Эду. Маме лучше этого не знать. Мисс Селена сказала, что на днях снова попробует до нее дозвониться, но это трудно, ведь маму перевели в другое место. Плакать нам ни к чему, от этого мама грустит еще больше. Если нам так захочется плакать, что даже голос прервется, я дам телефон Диди, пусть она поговорит.

Конечно, я помню, как маму уводили в цепях, но так всегда делают в «морозилке», это ненадолго, потом их снимают. Я почти ничего не могла разглядеть, но слышала голоса охранников, и как звенят цепи, и как женщины в «морозилке» кричали, зачем с нами так, мы порядочные люди, матери с детьми, не наркоши, не преступники, но их никто не слушал. Маму увели, она только и успела мне сказать, чтобы я не боялась, что она скоро вернется. Не знаю, Клаудия, вернулась ли она: как только ее увели, так и нас похватали и сунули в автобус.

Мисс Селена тоже объясняет, что мы здесь только на время: вот маме выправят бумаги и нас отвезут к ней. Нам здесь хорошо. Просто супер, так и скажем маме, когда снова с ней поговорим. Понятно, Клаудия? Не надо расстраивать маму, не надо говорить ей, что нам тоскливо и страшно, не надо спрашивать, зачем она отвезла нас на север, она знает, что делает. В Сальвадоре нам было хорошо, пока не появился этот Карлос, и мама перепугалась. Я тоже хочу вернуться к Тите Эду, хочу, чтобы все было как раньше, не хочу жить среди людей, которых мы не знаем и которые даже говорят не по-нашему, но не всякие хотения в этой жизни сбываются.

Когда тебе хочется кричать, Клаудия, делай, как я: думай о приятных вещах – о маме, когда она была счастлива и мы с ней спали в одной кровати, о Тите Эду с ее собаками и птицами, о школе, где ты рисовала пальцами, о том, как здорово прыгать через скакалку, водить хороводы, веселиться, когда на улице праздник, со всеми соседями, воздушными шарами и петардами; о пикниках на пляже. Как чудесно было жить там, в нашей стране! Ты помнишь какую-нибудь песню? Я помню. Давай споем «Пин Пон», не хочешь? Тогда «Рис с молоком», эта тебе всегда нравилась. «Рис с молоком, не прочь я жениться на девчоночке из столицы…» Когда мне хочется плакать, я думаю о кукурузных лепешках с сыром, которые Тита Эду пекла по пятницам, и о том, как она разрешала помогать ей на кухне. У меня хорошо получается месить тесто, для этого не нужно видеть. Мы украшали стол ветками и цветами из дворика и ждали маму, она приезжала поздно, на автобусе в восемь часов, но всегда приезжала. Тита Эду не позволяла ей ничего делать по дому, ведь она приезжала с работы, ей нужно отдыхать. Вечером в пятницу я массировала маме ноги, пока мы смотрели телевизор. Это нагоняло на нее сон, и потом мы ей пересказывали, что было в сериале. В субботу она уже не была такая усталая и вставала пораньше, чтобы помочь Тите Эду искупать дедулю и переделать всю работу по дому. Потом мы шли гулять. Я не хочу, чтобы ты об этом забыла, Клаудия, поэтому и рассказываю, хотя ты и сама все это знаешь.

Еще мне нравится думать о сказках, которые были в школе, и той книжке про фей и волшебных зверей, которая была у Титы Эду. Она нам читала ту книжку, помнишь? Я тоже умела читать, но не очень быстро, понемногу. Лучше всего было начать одну сказку, почитать чуть-чуть, потом страничку из другой, из третьей, перемешивая страницы, так сказка каждый раз была другая и книжка не кончалась никогда. Так я больше всего любила читать до того, как случилась беда. Теперь я могу читать только в мыслях, у себя в голове, пока не достану большущую лупу, у меня такая была в доме Титы Эду. Очень помогала мне в школе. На днях поговорю с мисс Селеной, вдруг у нее получится достать для меня лупу, надеюсь, это не слишком дорого.

Я тебе уже рассказывала об Асабааре, волшебном королевстве, где мы с тобой принцессы, мама – королева, а Тита Эду – фея-крестная. Это не на небесах, это лучше, чем небеса, потому что не надо умирать, чтобы там оказаться. Там нет ни святых, ни мучеников, только Богоматерь Мира, она одна всем правит. Есть живые люди на этой звезде, и гости с других планет, и звери всех видов, одних мы знаем, а другие здесь, на земле, не водятся. Разумеется, там много ангелов-хранителей и ангелинок, они оттуда спускаются, там их страна. Есть умершие дети, но их немного, и по ним незаметно, они как будто живые. Асабаар – это на звезде, далеко-далеко. Сегодня ночью, когда стемнеет и все заснут, мы выйдем во дворик посмотреть на звезду, самую яркую из всех, – это и есть Асабаар.

* * *

Не надо плакать, мы напугаем Диди, а здесь не любят детей, которые громко кричат. Мама расстроится, если узнает, что мы плачем и не хотим есть. Мы ей пообещали, что будем смелыми девочками. Не бойся, учительницы добрые, они нас не бьют, ничего такого; дети тоже хорошие, почти все хорошие, но с Рони и Луисито мы играть не будем, они плохие, но я больше и не позволю нас обижать, первому, кто попробует отнять у нас Диди, я врежу как следует по зубам, пусть меня потом наказывают. Рони противный, хуже Луисито. Он какашка-червячок, так он прозывается: Какашка-Червячок. Мы не станем с ним связываться, а подойдет ближе – плюнем в него. А подходящее имя для дурачка Луисито – Игуаньи Блевушки.

Слушай, Клаудия, сегодня ночью, пока ты спала, я видела мою ангелинку-хранительницу. Она такая маленькая. Я думала, ангелы и ангелинки высокие, в ночных рубашках, с большими крыльями из перьев, как их рисуют в церкви, но они не такие. Они размером примерно с попугая. У моей ангелинки крылышки маленькие и прозрачные, как оконные стекла, и у нее нет золотого нимба, зато есть во лбу антенна, и на ее конце – одно перо, как на хвосте у торогоса, и через него она говорит, ведь рта-то у нее нету. Я ее видела, потому что на ангелинок и ангелов смотрят не глазами, а умом, и не важно, что я немного слепая, я ее прекрасно видела, она была рядом с моей кроватью, вся белая, даже волосы белые, как облако. Я помню облака, я не забыла. Я испугалась сначала, а когда услышала, что это моя ангелинка, страх прошел. Она говорила молча, слова звучали у меня в голове, поэтому больше никто их не слышал, все другие дети спали, и ты тоже.

Она сказала, что у всех людей, всех-всех-всех, есть свой хранитель. И у тебя тоже. Поэтому нужно каждый вечер читать молитву, это как поздороваться: «Милая ангелиночка, сохрани меня среди темной ночи и ясного дня». Если ты девочка, тебе достается ангелинка, если ты мальчик, тебе полагается ангел. У мальчиков они тоже не такие, как в церкви, никаких больших крыльев и прочего, они такие же, как ангелинки, только синие, иногда зеленые, когда как.

Моя ангелинка нас отведет в Асабаар. Мама приедет за нами сюда, но если задержится, мы сможем встретится с ней в Асабааре. В следующий раз, когда мы туда отправимся, она нас будет там ждать. Может, она будет невидимой, такое иногда случается, но это не важно, мы услышим ее и сможем поговорить. Да, и Диди захватим. Но это наш с тобой секрет, не вздумай разболтать, иначе ангелинка рассердится и никуда нас не поведет. Нет, Клаудия, она не уйдет навсегда, не глупи, ангелинка-хранительница должна быть с девочкой, которая ей досталась, она не может уйти просто так, за здорово живешь. Твоя ангелинка останется с тобой, даже если рассердится, но если ты сохранишь секрет, она будет довольна.

* * *

Намочить постель – это случается почти со всеми детьми, сама видишь, здесь многие мочат постель, даже Какашка-Червячок, поэтому под простыню кладут полиэтилен, чтобы на матрас не протекало. Не знаю, почему это случается здесь, на севере: там, где тетя Эду, никто в постель не писался. Нас не станут наказывать. Мисс Селена сказала, что за это нельзя наказывать, это не нарочно, не то что драться или капризничать. Мне все равно, если с тобой приключится такое в моей постели, что тут поделаешь. Такова жизнь.

Рождество было классное, играла музыка, нам дарили подарки. Мне достались цветные карандаши, но мне они ни к чему, поэтому дали взамен пластилин. Я налеплю тебе мышат, они будут с тобой, как и Диди, – хочешь? Все малыши были довольные, никто не плакал, не скандалил. Тебя огорчило, что не было вертепа, но тут это не принято. Мне тоже его не хватало, хотя у нас в Сальвадоре фигурки были такие маленькие, что не разберешь, где святой Иосиф, а где пастухи. Это у нас с тобой первое Рождество без мамы и Титы Эду. В Рождество и в Новый год мама не работала, помнишь? У нее были выходные. Мы ходили на пляж к дяде Хенаро. Когда мы вернемся в Сальвадор, я попрошу, чтобы дядя Хенаро научил меня серфингу. Не думаю, что слепота помешает. Встречать Рождество без мамы и Титы Эду было грустно, но я развлеклась немного, когда пришел этот Фрэнк и сказал, что попробует сделать так, чтобы мы с мамой соединились как можно скорее. Фрэнк мне, вообще-то, понравился, хотя он говорит как-то странно. Не очень знает испанский. Наверное, он хороший, раз друг мисс Селены. Надеюсь, он исполнит то, что обещал.

Самуил

Новый Орлеан, Лондон, Беркли, 1958–1970 годы

Самуила Адлера, который вырос в Англии и вел размеренное существование, Новый Орлеан заворожил. 1958 год стал для города памятным, ибо в феврале впервые за двадцать лет выпал снег, а в марте Элвис Пресли приехал снимать фильм. Перед отелем собралась такая толпа восторженных поклонников, что ему пришлось подниматься по пожарной лестнице и проникать в номер через чердак. Через несколько месяцев, когда приехал Самуил, молодежь только и говорила что об Элвисе, в то время как критики громили его, а люди постарше повторяли разгромный отзыв Фрэнка Синатры: «Рок-н-ролл – самая брутальная, ужасная, отчаянная и порочная музыка, какую я имел несчастье слышать». Но Самуила идол рока с его неуемными бедрами совершенно не интересовал: он ехал в Новый Орлеан ради джаза.

Если бы он включился в жизнь общины иммигрантов из Карибского бассейна, среди которых жил в Лондоне, Новый Орлеан, возможно, не произвел бы такого сильного впечатления, но Самуил снимал жилье в непритязательном лондонском квартале лишь по причине арендной платы: что-то иное было ему не по карману. Он призраком проходил сквозь заполонявшую улицы шумную толпу цветных, ни с кем не заговаривая; запирался у себя и практиковался на скрипке, не слушая ритмы жестяных барабанов и радио, звучащее из соседних квартир; покупал на рынке самое необходимое, чтобы приготовить себе еду, всегда одни и те же продукты, не пробуя фруктов и овощей из других краев, не останавливаясь ни перед причудливыми клетками, где визгливо кричали птицы, ни перед загонами, где ожидали расправы куры и свиньи, ни перед корзинами, полными рыбы и морепродуктов, ни перед прилавками с цветами и кустарными поделками. Все это разом обрушилось на молодого человека, когда он приехал в Новый Орлеан. Вначале он мало что понимал: на улицах говорили на каджунском диалекте французского[15], и к американскому акценту английского ему тоже было трудно привыкнуть. Город устроил чужаку порядочную встряску, заставив забыть о чопорности и избавиться от застенчивости. Если Самуил собирается что-то узнать о джазе, нужно с головой погрузиться в безумие, каким по ночам живет Французский квартал.

В распоряжении Самуила было десять дней, и он решил целиком посвятить их музыке, не отвлекаясь на достопримечательности и местную еду, и ему бы это удалось, если бы судьба не послала ему Надин Леблан – в первом же баре, куда он вошел. Заведение, одно из многих на улице Бурбон, выглядело так же, как выглядело в начале века: мало света и много джаза. Бар был набит битком, все столики заняты, многие люди стояли, официанты сновали в толпе, удерживая на весу подносы с напитками. От запаха дыма, пота и духов Самуил зашелся в кашле, будто чья-то рука в перчатке сдавила ему горло. Роскошные афроамериканские музыканты играли с нотами как хотели, импровизировали соло и в ансамбле, ни разу не теряя нити. Иногда, солируя на пианино или на саксофоне, музыкант улетал в другую галактику, но неизменно возвращался и встраивался в ансамбль, а потом его сменял другой солист, и все это время басовые ноты неуклонно подчеркивали ритм, призывая вернуться на Землю. Как они это делают? Самуил знал, что существует некая система знаков для вступления солиста и окончания сольной партии, а также для перехода к другой композиции, но сам он ничего не заметил.

Он был погружен в музыку, следовал за ритмом, раскачивался на стуле, сам того не замечая, когда какая-то женщина села рядом и пустила ему в лицо струю табачного дыма. Самуил отпрянул, разозлившись на непрошеное вмешательство, но когда дым немного рассеялся, увидел, что рядом с ним не потаскуха, как он подумал вначале, а очень молодая и красивая девушка.

– Привет, Хамфри, – выкрикнула она, пытаясь перекрыть музыку.

– Я не Хамфри, – уточнил Самуил.

– Тебе не говорили, что ты вылитый Хамфри Богарт? Ни дать ни взять его брат-близнец. Ты снимался в кино? Хамфри Богарт – мой кумир.

– Кажется, он недавно умер?

– И все равно он мой кумир. Здесь невозможно разговаривать, пойдем со мной, Мистер Богарт.

Девушка схватила его за руку и оторвала от стула. Самуил едва успел положить банкноту на столик и последовал за ней.

На улице девушка подвела его к компании молодежи: они что-то пили среди толпы всех возрастов, обличий и рас, люди сновали туда-сюда и веселились, как на празднике. Музыка из баров и ресторанов смешивалась с многоголосым гомоном, жители окрестных домов, выйдя на балконы, громко переговаривались.

– Это что, карнавал? – изумился Самуил.

– Жирный Вторник – он в феврале. Это нормальный вечер пятницы. Завтра будет еще веселее, – объяснила девушка.

– Меня зовут Самуил Адлер, рад знакомству.

– А я Надин, – сказала она и, обращаясь к компании, представила своего нового друга, Мистера Богарта.

* * *

Надин Леблан принадлежала к старинной семье, давно обосновавшейся в городе, и в этом году дебютировала в обществе, проведя двенадцать лет в строгой монастырской школе, где, по ее словам, научилась говорить по-французски, врать, курить, ругаться на двух языках и удирать на улицу через окно третьего этажа. Я, толковала девушка Самуилу, наслаждаюсь каждой минутой свободы, которую беру с боем, перед лицом бессильного негодования родителей. «Я независима», – заявляла она. На самом деле это было не так: она полностью зависела от семьи, но уже не спрашивала разрешения и делала все, что хотела. После окончания школы девушки ее социального класса появлялись в обществе – на танцах, концертах, пикниках, прогулках верхом или на лодках, – чтобы их разглядели и назначили цену на матримониальном рынке. Семьи прилагали все старания, чтобы показать свои возможности, связи, богатство, а дебютантки блистали в свете, одетые по моде, притворяясь более добродетельными и скромными, чем были на самом деле. Погоня за женихами изматывала юных леди: следовало выйти замуж до двадцати пяти, чтобы на тебе не поставили клейма старой девы.

Среди барышень своего класса Надин составляла исключение. Раньше она эпатировала монахинь и родных, теперь задалась целью эпатировать весь город. Поддерживать репутацию девственницы-аристократки, чтобы заполучить такого же мужа, как ее отец или ее братья, и погрязнуть в супружестве и материнстве, – этого она хотела меньше всего. Девушка предпочитала служить предметом сплетен. Надин сама про себя говорила, что она непокорна от природы, и ей многое прощалось благодаря ее неотразимой привлекательности. Она ходила по барам, курила сигареты с мундштуком, пила, как боцман, впадала в транс и танцевала босиком, со спутанными волосами, потеряв всякий стыд, не замечая, какую неприязнь, смешанную с завистью, испытывают к ней девушки и юноши ее круга. К ужасу своей семьи, Надин хвасталась, что ее прабабка была чернокожей. Такая похвальба настолько уязвила расистское общество, что дело дошло до публикации в прессе. Но Самуила ничто не пугало. Он был заворожен: эта девушка была его полной противоположностью, она ломала рамки того, что считалось приличным, бросала вызов, искушала. Ее красота тоже отличалась от общепринятых стандартов: худая и плоская мальчишеская фигура, выразительное лицо с неправильными чертами, густые брови, пышные черные кудри, загорелая кожа; с ее полных губ, накрашенных красной помадой, не сходила кривоватая улыбка. Больше всего поражали очень светлые, ореховые глаза; они напоминали Самуилу глаза пантеры. Девушке был присущ врожденный инстинкт обольщения, и, несмотря на свою юность, она им пользовалась, как опытная, зрелая женщина.

– Я отведу тебя послушать лучший джаз в Новом Орлеане, – предложила она, узнав об интересах Самуила.

Музыкой дело не ограничилось. Включив его в группу друзей – а все они были моложе Самуила, богатые, развязные и спесивые, – Надин приобщила его к веселой жизни: они таскались по домашним вечеринкам, плавали по Миссисипи на пароходе, который сто лет назад служил игорным притоном; курили гашиш и пили простой виски на островке под названием Темпл, где в старые времена карибские пираты делили африканских рабов и добычу с захваченных кораблей; по ночам друзья бродили по кварталу заколдованных домов, зомби, призраков и вампиров: другие девушки визжали от страха, а Надин фотографировалась в обнимку со скелетом. Она отвела Самуила к ведьме с Гаити, огромной бабище с тюрбаном на голове и множеством цветных бус, – ее хибара находилась в квартале, где раньше жили свободные квартеронки, и там она пробавлялась гаданием и приворотами, торговала защитными амулетами, любовным, а также смертоносным зельем. Колдунья окропила Самуила жертвенной кровью курицы, окурила табачным дымом, погадала на ракушках и продала по разумной цене средство от сглаза: завернутый в тряпочку пучок трав и какие-то косточки.

– Можешь меня о чем-нибудь спросить, это входит в стоимость сеанса, – предложила она, но Самуилу, одурманенному алкоголем, ничего не пришло в голову.

Зато Надин воспользовалась предложением и спросила:

– Мы поженимся?

– Конечно поженитесь, красавица.

На четвертый день загула Надин оторвалась от компании и сосредоточилась на Самуиле. Ей хотелось остаться с ним наедине. Ее влекло к этому мужчине, так похожему на ее любимого актера. Никто из юнцов, которые за ней увивались, и в подметки ему не годился – сущие младенцы по сравнению с ним. Его европейская культура поражала девушку, молчаливость интриговала: англичанин явно что-то скрывал. Может быть, рядом с ней шпион, а его страсть к джазу – всего лишь прикрытие?

В свою очередь, Самуил быстро догадался, что под личиной роковой женщины, определенно усвоенной из фильмов, таится безрассудная девчонка, наивная, избалованная, но великодушная и очень умная. Они влюбились друг в друга с той необоримой страстью, какая отличает первую юношескую любовь.

Через десять дней Самуилу пришлось расстаться с любимой и вернуться в Англию. На прощание он попросил Надин выйти за него замуж.

* * *

Самуил и Надин провели в разлуке почти два года: чтобы выйти замуж, ей нужно было дождаться совершеннолетия. Родители не давали согласия на брак, поскольку жених не обладал ни состоянием, ни положением в обществе, – по сути, они вообще о нем ничего не знали, – а невеста еще не остепенилась, да, наверное, и не остепенится никогда. Надин по-прежнему ходила на вечеринки и кокетничала со своими многочисленными поклонниками, но прямо в день рождения объявила, что едет к любимому в Англию. Родители подняли крик до небес. Жить с мужчиной, не вступив с ним в брак! Она весело распрощалась с ними и уехала в костюме и шляпке цвета гиацинта, который очень шел к ее смуглой коже, и с маленьким чемоданчиком, вместившим весь ее багаж.

Они соединились в Лондоне гражданским браком, единственными свидетелями были Эвансы, которых Самуил представил как своих духовных родителей. Лишь тогда Надин узнала, что у ее мужа нет семьи, он осиротел в детстве, и эти супруги-квакеры – единственная стойкая привязанность, какую он испытывал в жизни. А еще ей открылось, что он вовсе не англичанин, а австрийский еврей, и невеста забавлялась, представляя, какую реакцию это вызовет у ее родичей, расистов и антисемитов.

Приняв решение выйти замуж, Надин Леблан выказала себя более зрелой, чем казалась всем ее бывшим знакомым. Ее муж зарабатывал на жизнь, играя в оркестре и давая уроки музыки; того, что приносили эти два занятия, едва хватало на скромное, без всяких излишеств, существование. В Новом Орлеане осталось приданое, которое готовилось с тех пор, как Надин исполнилось пятнадцать лет, – так было принято в богатых семьях: простыни и полотенца, вышитые скатерти, шелковое и кружевное белье, хрусталь баккара, приборы марки «Кристофль», лиможский фарфор, – одним словом, все необходимое, чтобы с изысканным вкусом обустроить дом. Пусть этим пользуются сестры, Надин такие вещи не интересовали. Она рассталась с прошлым без сожалений и, вопреки пессимистичным прогнозам семьи, не тосковала ни по родным, ни по дому. Она вознамерилась быть счастливой с Самуилом Адлером и добилась своего.

В единый миг белая ворона, как ее дразнили братья и сестры и как она сама себя называла то ли в шутку, то ли всерьез, совершенно преобразилась. В Новом Орлеане Надин Леблан принадлежала к многочисленному клану – целая сеть семейных и общественных связей обеспечивала ей благосостояние и защиту. Она не думала о деньгах, поскольку они никогда не кончались, была непочтительной и дерзкой, поскольку привыкла к безнаказанности, привилегии своего класса. Выйдя замуж, Надин спустилась с небес на землю, стала жить реальностью квартала иммигрантов и встретила эту реальность лицом к лицу, не оглядываясь назад и не думая о том, что она потеряла.

Надин обосновалась в неухоженой квартире Самуила на пятом этаже, без лифта, готовая превратить ее в уютный домашний очаг. Оклеила стены обоями, чтобы скрыть облупившуюся краску, купила разноцветные одеяла, чтобы потертый диван не так бросался в глаза и супружеская постель выглядела наряднее; наделала бумажных фонариков и расставила по всем углам горшки с живыми растениями. Она влилась в жизнь квартала выходцев с Антильских островов так легко, будто сама приехала с Ямайки, научилась готовить еду со специями, которых раньше не знала, и танцевать под карибские ритмы в местных барах и ресторанах, где соседи собирались по вечерам. Вскоре по приезде Надин приняла участие в уличном протесте против агрессии полицейских, которые оказались такими же расистами, как и американские, получила удар дубинкой по спине и осталась лежать на мостовой среди мусорных баков. Там ее и нашли последние демонстранты, которые расходились по домам, вдоволь накричавшись и заработав свою порцию синяков и ссадин. Пострадавшую отнесли в соседнее кафе, которое по вечерам превращалось в бар и танцевальный зал, и позвали врача, жившего неподалеку. Этот уроженец Тринидада не только получил медицинское образование, но и унаследовал мудрость знахарей. Определив, что переломов нет, он предписал покой, лед и аспирин. «Эта молодая женщина очень смелая и к тому же носит ребенка», – объявил он перед кучкой зевак. После инцидента Надин завоевала полное доверие общины. У нее появилось много друзей, в то время как Самуил, проживший в квартале несколько лет, не знал там ни души, пока молодая супруга не распахнула перед ним двери соседей.

* * *

За короткое время Надин изменила жизнь Самуила и смягчила его характер. Он понял, что никогда не сможет удержать ее – она ускользает, как песок сыплется сквозь пальцы; Самуил захотел по крайней мере следовать за ней, но и это оказалось неосуществимым. Наконец он отказался от мысли вечно ее догонять и только с восхищением следил за полетом этой вечно ускользающей жизни, так непохожей на его собственную. Надин была куда более стремительной, непредсказуемой, взрывной и страстной, обладала безошибочной интуицией, которая позволяла ей приходить к определенному выводу за несколько секунд, в то время как Самуил над тем же самым размышлял неделями, кроил и перекраивал свои планы. Общительная, любопытная и отважная, Надин вступала в разговоры с незнакомыми людьми, подбирала бездомных животных, исчезала, исполняя какие-то таинственные миссии, которые на поверку оказывались благотворительными. Ее веселость уравновешивала меланхолию ее мужа; ее раскованность камня на камне не оставляла от его вечных опасений. Самуил был уверен, что любит Надин и нуждается в ней гораздо больше, чем она любит его и нуждается в нем, и это наделяло девушку страшной властью.

Самуил всегда будет помнить ее такой, какой она была в Лондоне, в первый год брака, с выпирающим животом будущей матери, в ситцевом платье и шлепанцах, с сумкой, набитой овощами, с вызывающей походкой. Здесь, на этих улицах, таких колоритных, что они даже не казались английскими, среди смуглых людей, запаха кофе, автомобильных гудков, криков и музыки, Надин создала окончательную версию самой себя. Она решила воспользоваться сокровищами искусства и культуры, которые предлагал Лондон, и не без помощи мужа научилась ценить классическую музыку, обошла все музеи и посещала театр, когда позволял бюджет или когда находилась какая-нибудь работа за кулисами.

Камиль родилась в 1961 году в больнице антильского квартала; здесь Надин произвела на свет новую жизнь, разделив этот опыт с лежащей рядом эмигранткой с острова Сан-Томе, чьи предки были рабами. Потом, поднеся к груди новорожденных девочек, матери договорились дать обеим имя Камиль, в честь художника-импрессиониста Камиля Писарро, которым Надин восхищалась почти так же, как Ван Гогом. Негритянка слышала это имя у себя на острове, но думала, что так называется средство от глистов.

Маленькая Камиль росла как продолжение Надин и всегда была с нею – сначала в кенгурушке за спиной, потом семеня следом. С самого детства она вела себя как дрессированный зверек: могла часами молча сидеть в уголке, куда ее определяла мать, занимая себя одинокими играми, а позже – чтением. Отцу, Самуилу, доставалась чисто пассивная роль. Ему ни разу не довелось приготовить рожок или поменять пеленку; он, как и все в те времена, считал, что муж обеспечивает семью, а жена занимается детьми. Такой расклад устраивал необщительного Самуила: ему было трудно устанавливать связи с людьми, и с дочерью в том числе. Сломать этот эмоциональный барьер сумела только Надин. Общаться с Камиль музыкант начал позже, через три или четыре года, когда девочка уже рассуждала и проявляла чувство юмора. Такая дочь идеально подходила для пары, погруженной в собственные интересы: она нисколько им не досаждала и была вполне самодостаточной личностью.

Увлечение искусством, впоследствии принесшее Надин славу, началось в расположенном неподалеку от их квартиры скромном общественном центре, где висели дюжины гаитянских картин. Надин часами всматривалась в них, фотографировала, копировала, очарованная сюжетами и яркими красками. Она и сама хотела писать картины в таком стиле, но подлинного колорита не получалось, цвета выходили кричащими. Когда Камиль пошла в детский сад, Надин записалась в ремесленную мастерскую, где впервые увидела ткацкий станок. Едва освоив азы техники, женщина принялась ткать ковры в гаитянском колорите – со временем они станут цениться как подлинные произведения искусства.

Самуил не имел склонности к поэзии, но всегда думал, что ремесло ткачихи – прекрасная метафора личности его жены, которая шла по жизни, собирая и сплетая воедино людей и их истории, точно так же как она подбирала разноцветные нити и вплетала их в свои ковры.

* * *

В 1968 году, когда Камиль исполнилось семь лет, Самуилу предложили место в Симфоническом оркестре Сан-Франциско. Супруги долго не раздумывали: оплата предлагалась заманчивая, а им хотелось сменить обстановку. Они прибыли в Калифорнию в тот самый день, когда в Лос-Анджелесе застрелили Роберта Кеннеди, через два месяца после убийства в Мемфисе Мартина Лютера Кинга: вся страна бурлила в предчувствии больших перемен. Они временно устроились в пансионе в Хейт-Эшбери – этот район когда-то был раем для хиппи, но становился все буржуазнее по мере того, как последние дети цветов разбредались по миру.

После вступления в Симфонический оркестр Самуилу пришла в голову счастливая мысль перед концертами рассказывать публике о произведениях, которые будут исполнены; получив представление о композиторах и о последовательности пьес, люди лучше оценят сам концерт. Вначале его слушали тридцать-сорок человек, по большей части седовласые старцы, но слухи распространялись, с каждым разом собиралось все больше людей, включая и молодых, а со временем стал набиваться полный зал. Его рассказы, свободные по форме, но очень информативные, приобрели популярность, имя Самуила стало известным. Его пригласили на радио вести еженедельную программу по классической музыке, а чуть позже – читать лекции в Калифорнийском университете в Беркли. Записи его рассказов и две книги о развитии классической музыки на Западе в будущем превратятся для Самуила в самый стабильный источник дохода. К сожалению, в университете он не смог дать выход своей величайшей страсти. Предложенный им курс по истории джаза отдали темнокожему музыканту из Луизианы. Как любезно объяснили Самуилу, белый англичанин не самая подходящая кандидатура для этого предмета. Он утешался тем, что по несколько раз в неделю ходил в свои любимые клубы, где ему иногда позволяли импровизировать на пианино. То были минуты высшего наслаждения. Порой Надин приходила вместе с ним, но у нее были другие интересы.

В то время как ее муж, верный своей рациональной и склонной к одиночеству натуре, весь отдавался работе, не обращая особого внимания на обстановку в стране, где он очутился, Надин буквально жила на улицах, впитывала клокочущую энергию тех лет: борьба за гражданские права и против расизма, война во Вьетнаме и призыв на военную службу, заставлявший сотни тысяч молодых парней биться и умирать за дело, в которое они не верили; отголоски студенческой революции, требовавшей свободы выражения, – она потрясла основы Калифорнийского университета, а потом распространилась на другие штаты. Беркли стал юной и страстной душой страны. Жену Самуила заворожила прогрессивная, бунтарская, межрасовая, яркая культура этого города, который оказался ей как раз впору. Она отвозила Камиль в школу, садилась на автобус и весь день проводила в университетском кампусе: именно там разворачивались самые интересные события. Обедала Надин в одном из дешевых индийских ресторанов, где ела острые блюда, к которым пристрастилась в карибском квартале Лондона. Ходила на публичные лекции, участвовала вместе со студентами в маршах и протестах, в рок-концертах и самодеятельных спектаклях; просачивалась в аудитории, рисовала плакаты в поддержку самых разных группировок, от сельскохозяйственных рабочих Сесара Чавеса до «Черных пантер», и тесно общалась с ремесленниками, попрошайками и наркоманами Телеграф-авеню.

Именно тогда в Новом Орлеане умер ее отец, и Надин неожиданно получила наследство. Оказалось, что у этой ветви семейства Леблан водилось больше денег, чем она предполагала. Не спросясь у мужа, Надин стала подыскивать дом в Беркли. Нашла такой, который ей показался идеальным, и убедила Самуила, что его надо купить: дом был, ко всему прочему, с историческим прошлым, в нем раньше находился бордель, и там до сих пор томились падшие души жриц любви из былых времен. Такая родословная не произвела на Самуила впечатления, но ему понравилось, что дом расположен неподалеку от университета, а еще восхитила стоимость. Полуразрушенное здание отдавали за бесценок, хотя в лучшие свои времена это был роскошный особняк. Он находился на склоне холма, при доме был огромный сад, предполагалось и наличие великолепного вида на Залив, вот только деревья слишком разрослись.

* * *

Дом Адлеров, как и прочие местные особняки в стиле королевы Анны, был построен в начале века: с крышей из секвойи, с двумя башенками, пилястрами, балюстрадами и резьбой по фризам, с окнами оригинальной формы, куда были вставлены матовые стекла, через которые в дождь просачивалась вода, и пятью выщербленными ступеньками, ведущими к парадному входу. Прежний блеск до сих пор являл себя в деталях: от покрывшегося пятнами мрамора в ванных и шахматного дубового паркета до запыленных причудливых люстр на втором этаже, которые изливали потоки хрустальных слез, но при этом почти не поддавались мытью. Снаружи особняк казался готовой декорацией для фильма ужасов. Надин окрестила его «зачарованным домом».

– Как мы обставим и как будем отапливать такую громадину? – вот первое, что спросил Самуил при виде дома.

– Будем обживать его мало-помалу. Пока оставим закрытым весь второй этаж, – решила Надин.

Они также закрыли столовую и одну из гостиных. Надин обежала блошиные рынки в районе Залива и купила из вторых рук самую необходимую мебель для остальных комнат. Намереваясь вернуться к своим коврам, которые она забросила по приезде в Калифорнию, хозяйка оставила за собой комнату на втором этаже, с самым лучшим освещением, и установила там ткацкие станки.

Но вскоре пустые комнаты стали заполняться самым неожиданным для Самуила образом. Однажды в воскресенье он встал ранним утром на свою обязательную пробежку и прошел на кухню, чтобы сварить кофе для Надин – та не могла начинать день без кофеина. Самуил не на шутку перепугался, налетев со всего размаха на громадного незнакомца, стоявшего перед холодильником. Из самых глубин души хозяина дома вырвался не то вопль, не то звериный рык. Незнакомец спокойно повернулся с пакетом молока в руках.

– Мир тебе, – проговорил он и поднес пакет ко рту.

– Кто ты, черт возьми, такой? – выдавил Самуил тоненьким, дрожащим голосом.

– Эмброн, – ответил мужчина с молочными усами над верхней губой.

– Эмбрион?

– Эмброн, братец. Это мое имя. Намасте.

– Что ты делаешь в моем доме? Я вызываю полицию!

Эмброн был родом с Самоа. Почти двухметрового роста, он весил сто тридцать с лишним килограммов, грива черных волос доходила до середины спины, а усы были редкие и длинные, как у китайского мандарина. Он носил францисканские сандалии, саронг и майку с портретом Малкольма Икса, выставлявшую напоказ валики жира. Саронг Самуил принял за юбку. Угрожающий вид никак не вязался с мирным, беспутным нравом Эмброна. Надин познакомилась с ним на Телеграф-авеню, Эмброн был одним из тех хиппи и бродяг, что питаются воздухом, примазавшись к кустарям, которые пытаются заработать себе на жизнь своими изделиями. Эмброн хвастался тем, что никогда не работал, поскольку не намерен вкладываться в капитализм, но понемногу приторговывал гашишем и марихуаной. Он ночевал вместе с ему подобными в заброшенном здании, где угнездились бедняки, потерявшие надежду, и наркоманы, но старое пристанище им пришлось покинуть: там завелись крысы и санитарная служба заколотила окна и двери. Надин, считавшая парня своим другом, пригласила его к себе на несколько дней, когда настала зима и начались дожди.

Эмброн не слишком докучал хозяевам: он бродил по улицам или целый день дремал. И не спешил искать другой кров: «зачарованный дом» Адлеров казался ему весьма удобным. Настолько удобным, что он пригласил туда одну из своих подружек – маленькую, хрупкого сложения, у нее еще была дочь, ровесница Камиль. Женщина считала свою дочь воплощением кельтской богини, одевала в белые туники, украшала голову венками цветов. Девочка при этом казалась вполне нормальной.

– Долго они еще тут пробудут? – спросил Самуил у Надин.

– Почему ты спрашиваешь?

– Здесь не мотель. Мне не нравится, что они обосновались в гостиной и пожирают все, что есть в холодильнике.

– Какой ты буржуй, Мистер Богарт! Если не хочешь, чтоб они спали внизу, давай откроем одну из верхних комнат? – предложила жена.

Так началось нашествие гостей Надин. Не все происходили с Телеграф-авеню – иные прибывали даже из Сан-Франциско. Они менялись, одни задерживались надолго, другие нет, но их никогда не бывало меньше десятка, не считая детей. То была коммуна с переменным контингентом, без какого-либо устава, состоящая из богемы, артистов-неудачников, начинающих рок-звезд и попросту бродяг, в большинстве своем молодых и неимущих. Поскольку никто не вносил свою лепту в расходы по дому, а Надин нечасто удавалось продать ковер, всю эту братию тащил на себе Самуил.

Так продолжалось несколько месяцев. Очень скоро Самуил и Надин начали скандалить так яростно, что он предпочел как можно реже бывать дома. Его раздражало все: бесконечное мелькание незнакомых лиц, грязь и беспорядок, запах ладана и марихуаны, бубны и гитары, статуя Ганеши. В день, когда хозяин увидел, как в гостиной постояльцы занимаются любовью втроем, его терпение лопнуло.

– Только подумай, какой пример они подают Камиль! Ты должна сейчас же выгнать всех этих распутников из дома! – взорвался Самуил.

– Я не могу, Мистер Богарт. Им некуда податься! По крайней мере, нужно дать им хоть какое-то время.

– Я уже завтра не желаю никого тут видеть, в противном случае мне придется выдворять их с помощью полиции!

– Это мой дом. Я его купила. Или ты уже забыл?

– Ну тогда уйду я.

– Поступай как хочешь. Наш брак давно уже нас не связывает: мы живем как кошка с собакой и ни один не доволен.

– Что ты имеешь в виду?

– Уходи и не возвращайся.

Самуил перебрался в пансион и стал ждать, когда страсти поулягутся: к Надин обязательно вернется здравый рассудок. Через две недели он получил уведомление, что Надин Леблан начала бракоразводный процесс – такая возможность даже не приходила ему в голову. Самуил отбросил гордость и пошел в «зачарованный дом», чтобы обсудить какое-нибудь приемлемое решение. Дом был заперт. На телефонном столике лежала записка от Надин: «Я уехала в Боливию вместе с Камиль. Дом можешь забирать себе».

* * *

Самуил всегда мечтал иметь такие же отношения, какие связывали Люка и Лидию Эванс, его духовных родителей. То была необычайная пара. Они познакомились совсем молодыми в квакерской общине Лондона и на протяжении долгих лет служили ближнему, особенно детям, пострадавшим от войны. Пока Лидия была в силах, они отправлялись туда, где вспыхивал вооруженный конфликт, и без лишнего шума творили добро, поддерживаемые верой и любовью. Они ходили всюду, держась за руки, Самуил никогда не видел их порознь. Когда болезнь Лидии обострилась, Люк преданно ухаживал за ней, в последние годы только он ее мыл, одевал, кормил, вывозил на прогулку в кресле-каталке. Оба умерли пару лет назад – ее доконал Паркинсон, а он покончил с собой на следующий день после похорон жены. Самуилу хотелось бы разделить с Надин любовь такой высокой пробы, но ни один из двоих не обладал необходимым для этого талантом.

Примеру Эвансов было невозможно подражать. Внезапное исчезновение Надин и последовавший затем развод разрушили мечту о совершенной любви и усугубили одиночество, какое всегда окружало Самуила. Он пробовал встречаться с другими женщинами, но, стоило завязать разговор, через несколько минут он уже начинал говорить о Надин. В университете хватало возможностей, хотя одной из негласных норм было не вступать в отношения со студентками. Позже эта норма превратится в закон. Зачастую девушки сами предлагали себя преподавателям без всякого стыда: кто ради поблажек, кто – чтобы испытать свои чары и лишь немногие – поддавшись искреннему чувству. Самуил все это знал, испытал на себе, но ни разу не попался, опасаясь скорее не скандала, а того, что его поднимут на смех. Он видел, как некоторые коллеги идут на поводу у собственного тщеславия, уверенные, что достойны любви девушек вдвое моложе себя. Из осторожности он принимал студенток, настежь распахнув двери своего кабинета, и не допускал фамильярности: это укрепило его репутацию отстраненного сухаря, истинного британца. Без Надин общественная жизнь Самуила почти свелась к нулю, ведь это Надин заводила друзей, а он, обладая приятной наружностью, безупречными манерами, элегантным видом и способностью слушать, выступал всего-навсего ее спутником.

У Самуила случилось несколько приключений чисто сексуального характера, которые не доставляли удовольствия и длились слишком долго, поскольку он не знал, как прервать связь, не обидев партнершу. У него развился комплекс: он стал считать себя весьма посредственным любовником – счастье, которое Самуил разделял с Надин, дарила только она.

Позже он получил первую весточку от Надин: та сообщала, что они уже не в Боливии, перебрались в Гватемалу, где сохранилась превосходная традиция ткацкого ремесла. Она вложила в конверт несколько фотографий Камиль – загорелой, худой, босоногой, растрепанной и счастливой. В школу ей ходить не обязательно, она многому учится у природы и у туземцев с озера Атитлан, сообщала Надин. На одной фотографии Камиль окружали женщины в народных костюмах, а на другой ее держал за руку мужчина в шортах. На обратной стороне – имя: Орландо, аргентинский антрополог.

Самуил взял отпуск за свой счет в университете и в Симфоническом оркестре, собрал чемодан, запер «зачарованный дом», попрощался с неприкаянными душами и отправился в Гватемалу.

Анита

Ногалес, февраль 2020 года

Ты так и не смогла увидеть твою ангелинку-хранительницу, потому что всегда спишь, когда она прилетает. Меня будит звук полета, это как будто протирают стекло. Мою ангелиночку я вижу каждую ночь, мы крепко дружим.

Я говорила тебе, что она белая, как облако? Я много помню об облаках, они плывут по небу и меняют форму, иногда похожи на какого-то зверя, или на поезд, или на сладкую вату, такую в цирке продают. Думаю, ты цирка не помнишь, Клаудия, ты была слишком маленькая, когда мы туда ходили. Это еще до аварии было. Клоуны бросались тортами и стреляли из водяных пистолетов, акробаты на трапеции летали, как птицы, а шесть собачек танцевали на задних лапках. Мама сказала, что самые лучшие цирки – здесь, на севере. Однажды она поведет нас в самый большой цирк, там даже слоны есть. Может быть, когда мы туда пойдем, я смогу немного лучше видеть. Ангелинки тоже меняют форму, как облака, иногда они похожи на крохотных женщин, иногда на цыплят или паруса, но я их все равно узнаю по голосу, который звучит у меня в голове.

Кажется, это хорошая мысль – взять с собой мисс Селену, когда мы с тобой отправимся на Асабаар, но пока что я ей ничего не скажу, пусть сначала ангелиночка получит разрешение. А Фрэнка приглашать не буду, пускай сперва исполнит что обещал, чтобы мы с мамой были вместе. Асабаар очень далеко, но ангелинки и ангелы зажмуривают глаза, произносят заклинание, и вот они уже на месте, в мгновение ока. И мы туда попадем точно так же. Теперь нам надо поесть, Клаудия. Есть не хочется, но это пицца. Мисс Селена говорит, что во всем мире не найти ребенка, которому не нравится пицца. Пупусы[16] здесь не пекут, но если дают мексиканскую еду, я иногда ем. Кесадильи более-менее вкусные. Надо спросить, есть ли в Асабааре пупусы, наверняка есть.

Надеюсь, в Асабааре есть деревья и травы, это мне интереснее, чем пупусы. Я помню зеленый цвет. Он самый лучший, он все связывает, так меня мама учила. Здесь только кактусы, от них даже тени нет, на них колючки, они кусаются, как пчелы, лучше не подходить близко. Мисс Селена рассказывала, какие тут горы, просто фантастика, красные, как клубника, фиолетовые, как свекла, оранжевые, как манго. Вот бы их увидеть. Она принесет мне большую лупу, такую, как надо, и платить ничего не придется, а еще книжку с видами Аризоны и каньона Колорадо, это одно из чудес света. С лупой я смогу что-то из этого рассмотреть. Мисс Селена такая добрая с нами, даже с Диди, хочет сделать ей волосы, она ведь почти лысая, и сшить новое платье, но ты никогда ее не выпускаешь из рук. Но постирать-то ее придется, Клаудия, от нее уже плохо пахнет. Такую, как есть, мы не сможем взять ее на Асабаар, что о нас подумают: будто мы нищенки.

* * *

Ты видела, как это было, Клаудия. Какашка-Червячок начал первый, я защищалась, еще не хватало, чтобы этот шкет меня побил. Он приставучий, наглый, всегда дерется, когда никто не видит, но я его не боюсь. Я не виновата, что у него из носа кровь пошла. Я хотела стукнуть его по пузу, но он дернулся, а поскольку я вижу плохо, ботинок пришелся ему прямо по роже. Кровищи было! Это нечестно, что наказали только меня, а ему приложили лед и дали мороженое, чтобы он прекратил верещать. Позже пришла мисс Селена и освободила меня от наказания.

Я не по своей воле тебя бросила, Клаудия, меня отвели в кабинет и поставили в угол лицом к стене, мне-то какая разница: смотришь туда или сюда – всюду одно и то же. Я объясняла, что драку начал Какашка, а мне велели молчать, мне нельзя говорить, я наказана за то, что вела себя агрессивно. А Какашка? Вот уж кто агрессивный. Ты знаешь, я не плакса, но тут чуть не захлебнулась от страшного воя, и если бы мисс Селена не пришла и не уладила дело, вообще бы умерла. Многие захлебываются в воде, но есть и такие, кто захлебывается, вдыхая воздух. Я долго не могла успокоиться. Если бы я так вопила у Титы Эду, она бы сунула мне голову в ведро с холодной водой, и все дела, как рукой снимает, но здесь это запрещено, если кто-то такое сделает с ребенком, его арестуют. Почему так? Гораздо хуже, когда ребенка сажают в «морозилку» или оставляют без мамы, правда ведь, Клаудия?

Пока я стояла в кабинете, одна учительница говорила другой, что нас скоро передадут в приемную семью, мы здесь находимся дольше, чем принято. Я не осмелилась спросить, что это значит, они бы тогда поняли, что я подслушиваю, и наказали бы меня вдвойне. Слух у меня хороший, еще до аварии был чуткий, он и теперь помогает узнать, о чем люди шушукаются, хотя я не все понимаю по-английски. Эти учительницы говорили по-испански. Мне не понравилось вот это, про приемную семью. Не хочу, чтобы кто-то меня принимал. Я не сирота.

Больше всего меня беспокоит, что ты забудешь маму, с малышами такое бывает. Поэтому я буду тебе все время про маму рассказывать, а если ты закроешь глаза и будешь внимательно слушать, то все равно как ее увидишь. Она красивая, наша мама. Раньше у нее были длинные волосы с золотыми прядками, просто прелесть, я их расчесывала, маме это очень нравилось, но в дороге пришлось остричься очень-очень коротко. Пришлось обрезать волосы и мне тоже, чтобы не спутывались. Представь, каково было бы ехать на крыше поезда с длинными волосами или идти сквозь пустыню в такую ужасную жару. Ну да не важно, волосы отрастут. Мне они уже почти закрывают уши, только пряди очень неровные. Мисс Селена как-нибудь на днях отведет меня в парикмахерскую, если, конечно, мне позволят выйти. Я ей объяснила, что мама нам обеим остригла волосы. Это было в Мексике, когда мы собирались залезть на поезд, чтобы мужчины не пялились на нее и не приставали. Она сказала, что будет называть меня «сынок», а я ее – «папа», но я все время забывала и говорила «мама». Конечно, она приедет уже не такая лысая. Мама веселая, много смеется, а когда смеется, видно, что передние зубы у нее немного редкие; ну, много смеялась она еще до Карлоса. Она любит играть, любит музыку, помнишь, мы танцевали с ней все подряд, даже свиш, а иногда Тита Эду снимала шлепанцы и танцевала тоже, но получалась у нее только сальса.

Селена

Лос-Анджелес, Сальвадор, февраль 2020 года

Семья Дуран состояла из одних женщин, начиная с прародительницы, которая в свои восемьдесят четыре года, искалеченная артритом и слегка ослабевшая рассудком, продолжала возглавлять это маленькое матриархальное племя. Старуха похвалялась тем, что была одной из воинственных аделит[17], которые сражались в армии Панчо Вильи, но во времена Мексиканской революции[18] она еще даже не родилась. В молодости у нее был рост сто сорок пять сантиметров, с годами она несколько усохла, но оставалась неутомимой, властной и острой на язык. На самом деле она прибыла в Соединенные Штаты в 1954 году, пересекла аризонскую пустыню с младенцем на руках, бедная до абсолютной нищеты, полуграмотная, без документов, и при этом не знала ни слова по-английски. Ей было восемнадцать лет. Вначале она собирала апельсины и салат на юге Калифорнии, привязав девочку к спине. Она зарабатывала меньше доллара в час, и, как почти все мигранты, работающие на земле, голодала ради того, чтобы еда появилась на чужих столах. Через десять лет, надорвав спину и дочерна опалив лицо под солнцем, женщина нашла работу на консервной фабрике, где трудилась, пока дочь и внучка не заставили ее уйти на пенсию. С возрастом у нее разыгралось воображение, и когда Фрэнк Анджилери познакомился с прародительницей, она была похожа на отощавшую от голода восьмилетнюю фантазерку. Рядом с ней ее правнучка Селена казалась великаншей.

Фрэнк пришел в гости с букетом цветов и бутылкой лучшего портвейна, какой только смог найти, поскольку Селена сказала, что прабабушка завершает каждый день, со всей возможной скоростью перебирая четки и выпивая рюмочку этого напитка.

– Как, ты говоришь, зовут твоего дружка? – в третий раз спросила у Селены старуха.

– Вы же не такая дряхлая, прабабуля. Почему вы спрашиваете одно и то же?

– Чтобы позлить тебя, девочка. – Старуха рассмеялась, тряся подбородком, будто пережевывая воздух немногими зубами, какие у нее еще оставались.

– Я так и думала. Это Фрэнк Анджилери, адвокат, он представляет слепую девочку, которую разлучили с матерью.

– А! Анита Диас, бедняжка…

– Она самая, прабабуля. Видите, какая у вас хорошая память?

– Я помню то, что хочу помнить, и забываю то, что другие пытаются вколотить мне в голову. Как вам наша семейка, молодой человек? – спросила она у адвоката.

– Я под впечатлением. Четыре поколения…

– Пять. Не хватает моих прапраправнуков, – перебила его родоначальница. – Первые мужчины, которые появились в нашей семье. Я родила Дору в восемнадцать лет. Мы, женщины Дуран, залетаем в юности.

– Не успеваете хорошенько подумать о последствиях, – насмешливо проговорила Селена.

– А ты, умная такая, дойдешь до климакса, так никого и не родив, – упрекнула ее прабабка.

– Не переживайте. В один прекрасный день возьму и выскочу замуж, – отозвалась Селена.

– Думаешь, для этого нужно замуж выходить? Я была девой, когда родила Дору.

– Девой, прабабуля?

– Ну да, как Дева Гуаделупская и другие девы из календаря.

– Вы же знаете: мой жених такой правильный, он не захочет детей вне брака, – объявила Селена.

– А вы, молодой человек, – что вы думаете насчет того, чтобы иметь детей? – вдруг спросила старуха у Фрэнка.

– Хватит, мама, оставь адвоката в покое, – крикнула ее дочь Дора с кухни, где они с матерью Селены готовили обед.

* * *

В то воскресенье Фрэнк прибыл в Сан-Франциско утром, чтобы повидать Селену, и собирался улететь обратно в шесть вечера. За последние месяцы дневные перелеты в Лос-Анджелес превратились для него в рутину, хотя обычно он это делал на личном самолете Альперстайна. Лимузин забирал адвоката из дома и отвозил в аэропорт, другой ждал в Лос-Анджелесе и доставлял к вилле магната в Парадайз-Коув-Блаффс – резиденции в тысячу квадратных метров посреди парка в версальском стиле, с выходом на частный пляж. Дело Альперстайна уладилось на прошлой неделе с помощью денег. Больших денег. Обвиняемый избежал суда и не закончил свои дни за решеткой, но никто был не в силах спасти его репутацию: пресса смаковала малейшие детали скандала. Фрэнка это немного порадовало, настолько противно было ему защищать богатея, в очередной раз купившего себе безнаказанность. В своей конторе Фрэнк получил поздравления и комиссионные, было объявлено, что скоро ему выделят угловой кабинет с двумя окнами на верхнем этаже. Зато мать снова обругала его по телефону: хватает же совести защищать преступника.

Селена собиралась провести несколько дней с семьей в Лос-Анджелесе, а поскольку от Сан-Франциско всего час полета, девушка предложила встретиться: заодно она представит Фрэнка своей бабушке-ясновидице, ведь адвокату так хотелось с ней познакомиться. В последний раз они с Селеной виделись в конце декабря, в Ногалесе, в приюте, где содержалась Анита, но часто созванивались. С той встречи между ними установились добрые дружеские отношения: поначалу они вдвоем старались только добиться для девочки права убежища, но вскоре уже болтали обо всем на свете. Фрэнк легко сближался с женщинами и умел находить с ними общий язык, потому что детство провел в окружении сестер. Ему было трудно определить свои чувства к Селене. Он ценил их дружбу и не хотел каким-нибудь ложным шагом поставить ее под угрозу, но должен был признать, что желание постоянно общаться с этой девушкой слишком походило на влюбленность.

Для Селены, которая росла, а потом работала почти исключительно в женском окружении, отношения с Фрэнком оказались внове. Единственным мужчиной, которого она близко знала, был ее парень; они планировали пожениться в апреле. Точнее сказать, планировали Милош и женщины семьи Дуран, а Селена ждала апреля со стеснением в груди. Они с Милошем были вместе уже восемь лет, хотя во многом не сходились, часто не соглашались друг с другом и избегали определенных тем: в политике, например, они всегда придерживались противоположных мнений, да и в вопросе иммиграции тоже не могли договориться. Она работала с беженцами, а он считал, что нелегально пересекать границу – это преступление, за которое следует наказывать по всей строгости закона; что достроить стену вдоль границы с Мексикой, как на том настаивал президент, – дело первостепенной важности для национальной безопасности: какой смысл вести войны в далеких странах, когда орды нелегалов наводняют твою родину? Милош не одобрял того, чем занималась Селена, а ее совсем не интересовала его работа. А еще ему не нравилось, что невеста живет в Аризоне, хотя он и считал, что это временно, до тех пор, пока они не поженятся. Милош был совершенно уверен в своей любви к Селене и полагал, что она отвечает тем же. Не принимал в расчет, что, стоило ему заговорить о близящейся свадьбе, Селена меняла тему.

Работа, которую выбрал Милош, соответствовала его темпераменту. Она требовала внимания, дисциплины, терпения, физической выносливости; следовало трезво оценивать свои возможности, быть осторожным, досконально знать свою машину и разбираться в карте, сносить одиночество и скуку. Водитель без вредных привычек мог хорошо обеспечить семью, сделать накопления, вложить деньги и относительно молодым уйти на пенсию, а потом заняться еще каким-нибудь делом. Таков был его план – он не собирался весь остаток жизни провести за рулем грузовика. А пока Милош развлекался, слушая радио, подкасты и аудиокниги; по просьбе Селены учил испанский. Не пил, не употреблял стимуляторы для бодрости, как делают многие дальнобойщики. Следил за собой. Вот уже несколько лет парень перегонял фуры, но с тех пор, как ушел из армии, ничуть не прибавил в весе.

Селене нравилось его мускулистое тело, светлые глаза, выступающие скулы, бронзовый загар, большие мозолистые руки, запах, тембр голоса. Все это вызывало желание. Больше всего ее привлекало, что Милош обладает лучшими в ее понимании мужскими качествами: силой, отвагой, ответственностью. Укоренившаяся с годами привычка приносила ощущение стабильности, Селена чувствовала себя любимой и защищенной, но ничто не спасало ее от сомнений. Эти сомнения зазвучали громче с декабря прошлого года, когда она познакомилась с Фрэнком Анджилери. Селена знала, что Милош не мыслит будущего без нее. А еще она знала, что будущее рядом с ним внушает ей тревогу. Девушку не влекли ни идеальный дом, ни дети, ни комфортная семейная жизнь, о которой мечтал ее жених. Следовало срочно принимать решение, Милош не заслуживал неопределенности. До апреля оставалось всего ничего.

По мнению женщин семьи Дуран, у этой пары все складывалось замечательно: много нежности, мало страсти, у каждого свое личное пространство. Но Селена опасалась, что ее пространство сузится, стоит им пожениться.

* * *

Доре Дуран, знаменитой бабушке Селены, было шестьдесят шесть лет, и она придерживалась стиля, царившего четыре десятилетия назад. Из любопытства Фрэнк заглянул в интернет, где нашел веб-страницу провидицы, несколько интервью и видеороликов о ее сбывшихся пророчествах. Дора красила волосы в черный цвет и чрезмерно подводила глаза; словно по контрасту, мать Селены, которая была на двадцать лет моложе, ходила в джинсах, свободном свитере и без макияжа. Рядом с величавой Дорой ее дочь казалась совсем незаметной, так что Фрэнк даже не расслышал ее имени, Селене пришлось несколько раз его повторить: Кассандра. Отец Селены, много старше своей жены, умер, когда девочке было четыре года, а ее сестре Лейле – шесть. Кассандра два месяца носила траур, потом поступила в университет и получила специальность техника в медицинской лаборатории. С тех пор она стала опорой семьи – то есть оплачивала счета, – но голос ее в семейном совете отнюдь не был решающим.

Семья Дуран – прабабуля, Дора, Кассандра и Селена – очень напоминала Фрэнку его собственную, с той лишь разницей, что здесь были одни женщины. Они относились друг к дружке с той же грубоватой нежностью, что и все Анджилери; с той же безусловной преданностью и абсолютным доверием, но без всякой сентиментальности. Женщины семьи Дуран, столь непохожие на женщин семьи Анджилери, все же имели с ними много общего: такие же сильные, практичные, прямые, как его мать и сестры, и такие же гостеприимные. Дом Дуранов в Лос-Анджелесе походил на дом его родителей в Бруклине: он был маленький, битком набитый мебелью и дешевыми безделушками, теплый, пахнущий едой и кофе. За этим столом, пробуя многочисленные блюда домашней кухни, попивая пиво и текилу, слушая, как все говорят одновременно, шутят и смеются, Фрэнк чувствовал себя превосходно. Он знал, на чем основана совместная жизнь этих женщин, и мог подобрать к ним ключи.

Мысль о том, чтобы отправиться в Сальвадор на поиски Марисоль Диас, пришла в голову Фрэнку. Он никому бы в этом не признался, но решил так поступить, узнав, что Дора Дуран не получила никакой весточки из Запредельного Мира. В надежде, что бабушка подскажет, где находится Марисоль, Селена показала ей фотографию из официального рапорта, хранившегося в приюте, а также фотографии Аниты, но Дора захотела познакомиться с девочкой лично. Внучка отвезла ее в Аризону и добилась, чтобы их пропустили в приют; хотя посещения и были запрещены, им удалось немного пообщаться с Анитой. Девочка произвела на Дору сильное впечатление.

– Думаю, у Аниты есть дар, но не такой, как у меня. Возможно, ей будет ведомо грядущее, когда она чуть подрастет, – сказала она Селене после визита в приют.

– Почему вы так думаете, бабушка?

– Анита видит невидимое, воображает будущее, угадывает то, что должно случиться.

– Она живет в своем мире, говорит сама с собой, у нее богатое воображение, – объяснила Селена.

– Думаю, она переносится в другое измерение. Я почувствовала ее власть. Когда я взяла ее за руки, она передала мне свою силу.

– Вы ощутили какое-то послание от Марисоль?

– Нет. Надеюсь, ей никогда не придется выходить со мной на связь, но на всякий случай буду прислушиваться.

Дора Дуран, которая трехмесячной крошкой пересекла пустыню, закутанная в материнскую шаль, начала приобретать репутацию ясновидящей в возрасте тринадцати лет. Как говорила прабабуля, этим талантом женщины ее рода обладали еще со времен испанских конкистадоров в Мексике, но очень немногие имели возможность его развить. Возвращаясь в реальный мир, старуха рассказывала, что она все время общается с ушедшими душами, но они не надоедают ей своими проблемами, как Доре, а развлекают всякими сплетнями.

– С первой менструацией у Дориты заколодило мозг, – объясняла прабабушка. – Сказали, это менингит. Она оправилась, но голову ей все-таки сильно напекло, и с тех пор она одной ногой здесь, а другой там.

Фрэнк Анджилери ее не понял, его школьный испанский недотягивал до разговора о паранормальных явлениях, но Селена перевела.

– У прабабули на этот счет есть разные теории, – добавила она. – Вроде того, что бабушке в ухо забрался скорпион или что она поела ядовитых грибов с кладбища.

– А у вас, сеньора, есть своя теория? – спросил Фрэнк у Доры.

– Нет. И на самом деле я бы предпочла, чтобы мертвые оставили меня в покое, – ответила Дора.

– У некоторых остаются в этом мире незаконченные дела, и они сообщаются с Доритой, чтобы их разрешить, – вмешалась прабабушка. – Поэтому и Кеннеди являются так часто.

– Они ни разу не приходили, прабабуля, откуда вы это взяли! – воскликнула Селена.

– Кто уходит с миром, тот больше никого не беспокоит. Типы, которые застрелили Кеннеди, были подосланы, настоящие убийцы так и не искупили своей вины. Кеннеди хотят справедливости, – упорно твердила прабабка.

– Прошло больше полувека, прабабуля. Думаю, они уже все умерли.

– Чему я и рада. Наверняка они жарятся в аду, – отвечала старуха.

– Если бы Марисоль Диас погибла по несчастной случайности или насильственной смертью, она бы не ушла с миром, верно? – сделал вывод Фрэнк и покраснел, чувствуя себя доверчивым дурачком: что бы сказали коллеги, если бы услышали такие речи?

– Вот именно, молодой человек, – кивнула старуха.

– Это не обязательно, – возразила Дора, которая вернулась с кухни с тарелками в руках. – Если бы все мертвые, кто не упокоился с миром, говорили со мной, я бы совсем помешалась.

Она не была ни помешанной, ни шарлатанкой, как многие так называемые эзотерики, которые в изобилии водятся в тех краях. Дора могла бы процветать, утешая родственников посланиями из загробного мира, благо желающих всегда хватало, но она с огромным почтением относилась к Божественному дару и считала, что взимать за него плату грешно; Бог наделил ее даром, чтобы она помогала и служила людям, а не ради личной выгоды. Дора зарабатывала на жизнь в школе, а когда вышла на пенсию, пополняла свой скудный доход тем, что изготовляла торты для дней рождения, свадеб и детских праздников – то были настоящие произведения искусства, увенчанные сахарными фигурками, замечательно передававшими портретное сходство. По фотографиям она копировала жениха и невесту или девочек, одетых принцессами в день пятнадцатилетия[19]. Китайцы делали то же самое, но не так похоже, к тому же фигурки были гипсовые. А у нее – съедобные, вот что объяснили Фрэнку.

– Вчера я готовила целую свору марципановых собачек для дня рождения одного песика из Беверли-Хиллз. Отпразднуют с другими псами в отеле «Четыре сезона»: только представьте, на что богачи выкидывают деньги! – заключила она.

* * *

Вечером, после обильного мексиканского обеда, который опустился в желудок цементной плитой, Фрэнк попрощался с Селеной во дворике, где прабабка выращивала кругленьких длинноухих кроликов в качестве живых талисманов. Фрэнк воздержался от упоминания о том, как его мать готовит кролика с розмарином и грибами.

– Я собираюсь взять неделю отпуска. Я это заслужил, я работал как каторжный над делом Альперстайна. Что, если нам отправиться в Сальвадор и поискать Марисоль?

– Нам с тобой? – удивилась Селена.

– Одному мне не справиться. Ты изучила дело до последней запятой, и ты говоришь по-испански. Мы уже выяснили, что Марисоль нет в лагерях беженцев по ту сторону границы. Продолжив поиски в Сальвадоре, мы ничего не теряем. Ну же, Селена, это самое разумное, что мы можем предпринять.

– Даже не знаю, Фрэнк…

– Поездка тебе ничего не будет стоить. Я приглашаю.

– С какой стати?

– С такой, что я не меньше твоего заинтересован в том, чтобы помочь Аните. Один мой друг работает в Сальвадоре, в американском посольстве, он нам поможет. Давай соглашайся…

Селена подумала, как бы отреагировал Милош, если бы узнал, что его невеста куда-то едет с другим мужчиной. Наверное, того требует ее работа и она вовсе не обязана кому-то что-то объяснять. Она скажет, что ехать необходимо, но о Фрэнке – ни слова, тем более о том, что он оплачивает расходы. Домашним тоже ничего не скажет: они все встанут на сторону Милоша, тут рассчитывать на солидарность клана Дуран не приходится.

* * *

Они вылетели в Сан-Сальвадор самолетом авиакомпании «Авианка» во второй понедельник февраля, купив обратные билеты на следующую субботу. Взяли с собой минимум багажа, копию рапорта о Марисоль, которую Селена получила благодаря сотруднику приюта, питавшему к ней слабость, и записи всего, что они сумели выяснить с помощью Аниты. Для Фрэнка эта поездка вылилась в настоящее приключение. До знакомства с Селеной он очень мало знал о Центральной Америке – просто место на карте, далекое и полное тайн. Новости из этого региона поступали почти всегда скверные: революции, партизаны, кровавые диктатуры, массовые убийства, гражданская война, коррупция, торговля людьми, наркотики, а в последние годы еще и банды преступников, такие как «Мара Сальватруча»[20]. Одна страна не отличалась от другой, все они казались Фрэнку более-менее одинаковыми, кроме Коста-Рики, куда он ездил в отпуск и где занимался серфингом в кристально прозрачных водах и фотографировал пеликанов и черепах. Эта страна в 1948 году распустила вооруженные силы и семь десятилетий жила в мире и процветании. Земной рай понемногу заселялся американцами, в основном вышедшими на пенсию. Взяв на себя защиту Аниты Диас, Фрэнк погрузился в историю и политику региона, откуда происходили беженцы и мигранты, которыми занималась Селена.

Кроме интернета и прессы, адвокат мог рассчитывать на информацию, которую предоставляла Селена. Фрэнк понял причины, по которым столько людей, даже дети без родителей, пускались в опасный путь на север, искать убежища в Соединенных Штатах. Тяжелая дорога и враждебный прием их не пугали – куда хуже казались им неизбывная нищета и безнаказанное насилие, от которых они бежали.

– В этом мире никто ни от чего не застрахован, Фрэнк. Любой из нас мог бы угодить в подобную ситуацию, – говорила Селена, но он даже представить себе не мог, чтобы кто-то из его окружения попал в такую беду. Когда он обмолвился об этом матери, та напомнила, что когда-то его отец, дед и бабка эмигрировали, спасаясь от сицилийской мафии.

В Сан-Сальвадоре был современный аэропорт с полным набором бутиков и магазинов народных промыслов. Скопилось столько народу, что им пришлось долго дожидаться получения въездного штампа в окошке регистрации. Перелет занял почти пять часов и обоим показался очень долгим, они устали, но вместо того, чтобы ехать прямо в отель, решили перекусить знаменитыми пупусами из Олокилты, о которых Селена столько слышала. Фрэнк сразу подумал, что еде с таким названием доверять не стоит, но решил на эти дни забыть о разборчивости в пище: не хватало еще выставиться перед Селеной глупым снобом. Как только они вышли из здания аэропорта, на них обрушилась тропическая жара.

– Да это турецкая баня! – воскликнул Фрэнк.

– Дыши глубже. Ко всему можно привыкнуть, – отдуваясь, посоветовала Селена.

Они поймали такси, а через двадцать минут уже стояли перед сковородой из черной глины, поставленной на живой огонь, и две женщины в синих фартуках вручную стряпали лепешки из рисовой и кукурузной муки. Они купили пару «бешеных» пупусов величиной с тарелку, с начинкой из сыра, фасоли и шкварок, и запили все это пивом. Так началось их знакомство со страной.

* * *

Фрэнк настоял на том, чтобы остановиться в хорошем отеле, – он все оплатит, ведь и билеты на самолет он купил в бизнес-класс, и Селена не возражала; очевидно, что из них двоих он располагал куда большими средствами. Они легли поздно, каждый в своем номере, и спали плохо: он думал о близости Селены, а она – о том, что у них всего четыре дня на то, чтобы найти Марисоль. От влажной жары на улице путешественники покрылись сыпью, у обоих распухли руки и ноги. А в гостинице, под кондиционером, они, напротив, дрожали от холода.

Анита лучше помнила бабушку, с которой жила с самого рождения, чем мать, но воспоминания ее, служившие ориентирами для поиска, были смутными.

– Мы знаем имя бабушки и знаем, что она работает с индиго, – такой итог Фрэнк подвел на следующий день, когда они завтракали на террасе.

– Анита упомянула, что бабушка принимает посетителей и туристов. Мы можем начать с археологического парка «Каса Бланка», там есть музей и магазинчики с индиго. Это в Чальчуапе, – предложила Селена.

– Далеко отсюда?

– Я спрашивала у портье – он сказал, примерно час двадцать на автобусе.

– Нам нужно как-то передвигаться, давай возьмем машину напрокат, – предложил Фрэнк.

– Движение здесь непредсказуемое, Фрэнк. Лучше закажем розовое такси на целый день. Это тоже портье посоветовал.

– Розовое такси?

– Такси для женщин, и водят их женщины. Очень надежные.

Чтобы сесть в машину, пришлось показать таксистке паспорта, поскольку Фрэнк выпадал из ряда привычных для нее пассажиров. Автомобиль был выкрашен в розовый цвет, на заднем сиденье лежали зеркальце и предметы косметики, чтобы поправлять макияж. Таксистка Лола, в белой униформе, маленькая, с пышными формами, говорливая и симпатичная, выдала целый поток информации. За время поездки она прочитала длинную лекцию о местной политике, новом президенте, набеге саранчи, бандах и мерах предосторожности, которые следует предпринимать.

– Твердят о том, что тут небезопасно, в прессе только об этом и кричат, можно подумать, что все мы в руках бандитов и наркош, но это преувеличение, – трещала Лола. – Мы тут живем спокойно и хорошо проводим время. Мы народ веселый, любим танцевать и петь. Помогаем друг другу и заботимся о семье. Я, например, по воскресеньям готовлю на всех, семья у нас большая и очень дружная. Жаль, что у нашей страны за границей такой плохой имидж. Каждый сальвадорец знает, как уберечь себя, куда можно ходить и в какие часы, как избегать опасных мест и подозрительных личностей. Со мной вам бояться нечего, я знаю эту страну как свои пять пальцев.

Узнав, что туристов интересует индиго, Лола прочитала им еще одну лекцию, о «синем золоте» – оно было известно с шестнадцатого века и обесценилось, когда изобрели синтетические красители, но страна по-прежнему славится народными промыслами. Затем таксистка перешла на доколумбовы пирамиды, предложила туда съездить, но у них не было времени на достопримечательности, и они направились прямиком к музею, колониальной постройке посреди парка.

В мастерской по производству индиго, где женщины по старинной методике изготовляли естественную краску и продавали изделия всех оттенков синего, хорошо знали донью Эдувихис, которая проработала там тридцать лет. В то утро ее на работе не было, но им дали адрес, и Лола быстро доставила своих пассажиров в рабочий квартал Чальчуапы.

Бабушка Аниты отнеслась к посетителям с недоверием, вела разговор со двора, через решетку, увенчанную колючей проволокой, а ее многочисленные собаки подняли лай; но когда Селена объяснила, что знакома с ее внучкой, и показала фотографию, старуха расчувствовалась, открыла им дверь и пригласила войти. Псы потянулись следом, виляя хвостами. Эдувихис двигалась легко и проворно, как молодая, но ее заметно старила печать страдания на лице. Вся ее жизнь прошла в трудах, в постоянных усилиях. Много лет эта женщина ухаживала за больным мужем, прикованным к постели, практически одна подняла на ноги пятерых детей и двоих из них похоронила.

– Моя девочка… Вот уже несколько месяцев я ничего о ней не знаю – где она? – спросила женщина с дрожью в голосе.

– С ней все хорошо, сеньора, она в Аризоне, в Соединенных Штатах, – отвечала Селена.

– Вы ее видели?

– Да, совсем недавно. Я вам привезла фотографии.

– Как я по ней скучаю!

– И она скучает по вам. Анита обожает свою Титу Эду.

Эдувихис пригласила их присесть, предложила «колу-шампань» – апельсиновую газировку, разлила ее по пластиковым стаканчикам. Лола предупреждала, чтобы они не пили воды: в этот квартал ее привозят на грузовиках раз в неделю и она не всегда чистая. На кухне возле порога стояли два бидона. Дом был блочный, квадратный, очень простой, всюду чистота и порядок, линолеум на полу, москитные сетки на окнах, открытых для проветривания.

– Аните исполнится восемь лет, она встретит свой день рождения без мамы, без бабушки, одна-одинешенька… Мне от этого так больно, просто нож острый в сердце, – расплакалась Эдувихис.

– Мы его отпразднуем, не переживайте. Даже пиньяту приготовим. Я уже выяснила, какой она хочет подарок: что-нибудь, чтобы слушать музыку. Фрэнк ей купит.

– Ей понравится. Анита знает все модные песенки. У нее очень хороший слух, она попадает в тон, это ее развлекало после аварии, пока она не вернулась в школу. Там ее учили играть на гитаре. Вы слышали, как она поет?

– Еще нет, сеньора, но, раз уж мы об этом заговорили, я позабочусь, чтобы вокруг Аниты было много музыки. Мы будем петь и танцевать вместе, – заверила ее Селена.

– Анита – девочка особенная, сызмальства такой была. В три года уже разговаривала, как взрослая. В пять лет я научила ее читать. Всегда такая прилежная, занималась сама, за ней и присматривать не нужно было. А как заботилась о сестренке! Говорила, что, когда мамы нету дома, она будет мамой Клаудии, ведь она старшая. А после аварии стала серьезной, уже не смеялась, как раньше.

– Что это была за авария, сеньора? – спросила Селена.

– Лобовое столкновение. Грузовик врезался в школьный автобус.

– Мне так жаль…

– Нам давно уже не везет. Теперь и Марисоль пропала! Вы не догадываетесь, где она? Мне она звонила три месяца назад, с тех пор я о ней ничего не знаю.

– Из-за нее мы и приехали, сеньора, – проговорил Фрэнк.

Бабушка извинилась, что ей больше нечего предложить, но, если гости останутся на обед, она быстро сбегает на рынок. Рассказала, что Рутилио, старший сын, был ей ближе всех: всегда такой ответственный, он заменил семье отца, когда тот заболел; никаких вредных привычек – не пил, не дрался, не гулял с женщинами, жил только ради дочек и Марисоль; они долго встречались и поженились, когда она забеременела. Рутилио почти и не успел узнать Клаудию – он погиб, когда девочке исполнилось всего три месяца. Он работал на фабрике строительных материалов, и по необъяснимой случайности его залило свежим цементом. Вовремя вытащить его не смогли. Эдувихис подозревала, что ее сына убили, ведь ему угрожали, он был профсоюзный активист, поднимал шум, сплачивал рабочих.

– Кто ему угрожал? – спросил Фрэнк на своем школьном испанском.

– Какие-то громилы, нанятые дирекцией, но ведь ничего не докажешь.

– Может быть, члены банды? – предположила Селена.

– К бандам Рутилио никакого отношения не имел. И потом, бандиты убивают напоказ, чтобы запугать людей, а угрожать и устраивать несчастные случаи не в их духе.

* * *

Фрэнк и Селена просидели у Эдувихис несколько часов; та все-таки настояла на своем и купила курицу – домашнюю, не с птицефабрики, ведь они особые гости. Обед состоял из густого куриного супа с зеленью, который варился, пока они рассматривали фотографии, листали тетради, в которых Анита делала домашние задания до аварии, повредившей ей зрение, изучали две почтовые открытки, присланные Марисоль по дороге на север. Узнали, что она позвонила Эдувихис, перед тем как явиться на пограничный пропускной пункт, и потом еще раз, из центра задержания в Техасе, где выпросила у кого-то сотовый. За две минуты разговора беглянка успела сообщить свекрови, что их с Анитой разлучили.

– Она меня уверяла, что это нормально, что с Анитой все хорошо и скоро они опять будут вместе, но она просто хотела меня успокоить, я знаю, – рассказывала бабушка. – Здесь всем известно, что на севере разлучают семьи, это показывают по телевизору. Вот только вчера мы видели трехлетнего малыша, он хватался за ноги своего папы, плакал, кричал, бедняжка, а его схватили за руки и оторвали силой. А еще видели детишек, которых «койоты» оставляют одних в пустыне. Даже совсем маленьких!

Фрэнк и Селена узнали, что Марисоль работала горничной с понедельника по пятницу в резиденции одного политика, в столице. Его дом в жилом комплексе «Антигуо Кускатлан» был одним из четырех на закрытой территории, охраняемой днем и ночью. По пятницам в шесть часов вечера Марисоль заканчивала работу и садилась на автобус до Чальчуапы, чтобы провести конец недели с семьей. Остальное время бабушка, у которой в мастерской по производству индиго был скользящий график, присматривала за внучкой. Эдувихис была «пунтера», самый важный человек в сложном процессе превращения семян хикилите в красящую пасту: она определяла нужную степень окисления. Имея богатый опыт, она также рассказывала экскурсантам о каждом этапе работ, от семян до окрашенной ткани.

После смерти мужа, случившейся пять лет назад, у Марисоль были ухажеры, но она их отвадила: слишком уставала, хотела просто проводить время дома. И все еще горевала, думала, что ей никогда не найти такого спутника жизни, как Рутилио, который вдобавок стал бы хорошим отчимом.

– Моя невестка соблюдает приличия, она никогда не водила этих типов ко мне домой, – уточнила Эдувихис и добавила, что единственным исключением стал Карлос Гомес, охранник в закрытом жилом комплексе, где Марисоль работала горничной.

Он приходил без приглашения; униформа как будто наделяла его всемогуществом. В первый раз Марисоль говорила с ним на улице, хотя они и были знакомы, но потом уже было невозможно захлопнуть дверь у него перед носом. Гомес являлся без предупреждения, в любой час, и желал видеть Марисоль.

– Марисоль заявила, что этот человек стрелял в нее перед тем, как она убежала из страны с Анитой, – заметила Селена.

– Моя невестка что-то обнаружила. Какой-то секрет. Мне она ничего не рассказывала, но я слышала их разговор с Гомесом. Я не подслушивала, просто стены здесь очень тонкие.

– Вы сумели понять, о чем шла речь?

– Нет. Марисоль ему обещала, что ничего никому не скажет, это ее не касается, пусть только оставит ее в покое. Он то угрожал ей, то начинал приставать, лапал и пытался поцеловать. Она его очень боялась.

Бабушка тоже боялась Гомеса: тот иногда приходил посреди недели, зная, что Марисоль дома нет, и хотел увидеть Аниту. Требовал, чтобы девочка называла его «дядя Карлос», приносил маленькие подарки, игрушки или сласти. «Чтобы малышка ко мне привыкла, полюбила меня», – говорил он. Марисоль ужасно нервничала и велела свекрови ни под каким предлогом не оставлять Карлоса Гомеса наедине с девочкой.

– Но однажды в пятницу он забрал Аниту на выходе из школы. Это случилось уже после аварии. Посадил к себе в машину, и девочка не сопротивлялась, потому что он сказал, что это я велела. Учительница хотела вмешаться, но он представился дядей Аниты и добавил, что собирается отвезти ее к подружке на день рождения. Но заметил, наверное, в зеркальце заднего вида, что учительница сфотографировала его машину на мобильник.

Тем вечером Марисоль, вернувшись из города, застала свекровь в отчаянии: девочка не вернулась. Эдувихис, как всегда, пошла за внучкой в школу, и учительница сообщила ей про дядю и день рождения и показала фотографию. Эдувихис узнала машину и сразу поняла, что Аниту похитил Карлос Гомес.

– Почему вы не обратились в полицию? – спросил Фрэнк.

– В полицию? Скажете тоже! Этот Карлос Гомес служил в полиции, пока его не выгнали, и он пошел в охранники, а это все равно что привратник, только в форме и с оружием. У него в полиции все еще много друзей.

Марисоль каждые две минуты звонила Гомесу, но тот не отвечал на звонки. Наконец, где-то около полуночи, когда уже вся улица знала, что девочку похитили, а мама с бабушкой не находят себе места, он приехал, весело сигналя клаксоном. Пока Анита бежала в объятия бабушки, он объяснил, что возил девочку на пляж. «В следующий раз ты должна поехать с нами, Марисоль, чтобы твоя дочка спокойно развлекалась. Мне не нравятся визгливые девчонки», – добавил он угрожающим тоном. С этого дня, заразившись страхом от матери и бабушки, Анита пряталась, стоило Гомесу появиться.

– Думаю, ее спасла фотография, которую сделала учительница. Гомес понял, что его могут опознать, – продолжала Эдувихис. – Но он не оставил намерения завоевать Марисоль. Мне он тоже приносил подарки – так, по мелочи, ветчину, хороший кофе, или оставлял подношения для Марисоль. Если я гнала его, он бесился. Так продолжалось несколько месяцев. Гомес потерял терпение, обнаглел окончательно. Угрожал без конца, не выпускал Марисоль из виду, следил за каждым ее шагом, устраивал сцены ревности, как будто они пара.

– А она?

– Избегала этого негодяя как могла! Даже видеть его не желала! – взорвалась бабушка. – Так все и продолжалось, пока мерзавец чуть ее не застрелил. Поэтому ей и пришлось уехать. Что еще ей оставалось? Я не хотела, чтобы она забирала внучку, но ведь Марисоль не могла оставить ее здесь, на милость Гомеса, правда?

Эдувихис дала им адрес Хенаро Андраде, брата Марисоль, который работал с туристами на Коста-дель-Соль, в зоне самых популярных пляжей. Он единственный из всей родни Марисоль жил в Сальвадоре, остальные – в Гватемале.

* * *

Селена и Фрэнк вечером вернулись в столицу. На следующий день Лола повезла их в «Антигуо Кускатлан». Селена назначила Карлосу Гомесу встречу, позвонив по номеру, который дала Эдувихис: сказала, что она мексиканка, в Сальвадоре проездом и ей хотелось бы с ним побеседовать, а телефон ей дала подруга. Сыпь у Селены прошла, но Фрэнк исцарапал себя до живого мяса. Лола не впервые возила пассажира с такой проблемой. Она вынула из бардачка пластиковый контейнер с таблетками без этикетки и велела принимать по две штуки каждые четыре часа. Фрэнк отрешенно повиновался, не задавая лишних вопросов.

Над улицами богатого района высились тенистые деревья. Снаружи было сложно рассмотреть закрытую территорию, где работал Карлос Гомес: как и большинство роскошных жилищ в городе, она была обнесена решеткой, а дальше поднималась непроницаемая стена растительности. Фрэнк остался в розовом такси Лолы, которое припарковалось за углом, а Селена нажала кнопку интеркома и представилась. Гомес был на смене, но попросил товарища его подменить, пока он поговорит с мексиканской туристкой, и вышел на улицу.

Селена признала, что этот парень действительно хорош в своей форме цвета хаки со множеством карманов и ремней, в тяжелых походных ботинках, очках-авиаторах и черном берете; он выглядел как коммандо в боевой экипировке. А самой Селене не требовалось особо стараться, чтобы произвести впечатление: опыт подсказывал, что этого вояку она покорила с первого взгляда. Гомес, вначале державшийся начеку, преобразился, когда девица в декольтированном платье подошла ближе, встряхивая волосами, улыбаясь и покачивая бедрами.

– Чем могу служить, сеньорита? – любезно осведомился он.

– Давайте где-нибудь присядем, капитан? Жара просто адская…

Ни один посетитель не мог проникнуть в квартал без приглашения, и в обязанности Гомеса, помимо прочего, входила охрана территории – ему даже полагалось осматривать каждую машину изнутри и снаружи, перед тем как открыть ворота, – но он просто не мог показать себя исполнителем чужих приказов, когда перед ним стояла такая женщина: мать ее, ну прямо красотка. Ему нравились молоденькие, еще не вполне развитые, невинные, но эта бабенка была что надо, пальчики оближешь. Он пропустил гостью через калитку для пешеходов рядом с воротами и галантно проводил к скамейке, полускрытой в гуще тропических растений, буйно разросшихся в саду. Они сели, и Селена разглядела шикарный бассейн и стоявшие вдалеке дома. В пределах видимости никого не наблюдалось, только две немецкие овчарки угрожающе рычали издали, пока Гомес их не отогнал.

– Скажи, милая, что я могу для тебя сделать, – повторил охранник, уже переходя на «ты».

– Я же говорю, капитан, твой телефон мне дала подруга.

– Что за подруга?

– Марисоль Андраде, мы познакомились в Мексике.

– Когда это было? – Парень сразу насторожился и прищурил глаза.

– Несколько месяцев назад, где-то в начале октября прошлого года, точно не помню.

– С этой Марисоль у меня нет ничего общего.

– Но ты ее знаешь, правда? – не отставала Селена.

– Она работала в одном из домов. Здесь полно прислуги.

– Но она была особенная. Она рассказала, что между вами кое-что произошло.

– Кто ты такая? Что тебе от меня надо? – рявкнул Гомес, вскакивая со скамейки.

– Да ладно тебе, капитан, не горячись: я знаю, это вышло случайно. – Женщина в тонком платье до середины бедра, с влажным от пота вырезом на груди, улыбнулась, откинула с лица прядь волос, скрестила ноги.

– Уходи, тебе нельзя здесь оставаться, – приказал Гомес, хватая ее за руку.

Селена сделала вид, что оступилась и чуть не упала, но охранник крепко ее держал. Они стояли, глядя друг другу в глаза, разделенные лишь несколькими сантиметрами.

– Я просто хочу поговорить, капитан. Где бы мы могли встретиться? Марисоль рассказывала о тебе, мне стало любопытно. Мне нравятся сильные мужчины, заставляющие себя уважать… – проворковала Селена, растягивая слова.

* * *

Карлос Гомес назначил встречу на вечер в «Цветке юкки» – темном, мрачном заведении с барной стойкой, танцполом и латинской музыкой. У него не было денег, чтобы отвести Селену в место, достойное такой женщины, но он рассчитывал, что после пары рюмок и танцев с обжиманием цыпочка поймет, что ее лапает настоящий мужчина, и укротить ее будет несложно. Проще простого. Всегда срабатывало. За сорок лет его жизни Марисоль оказалась единственной, кто перед ним устоял, – но это не он провалился, а она дура. Гомес до сих пор не мог понять, какого черта он так ею увлекся, – Марисоль была тощей, костлявой бабенкой, да еще и с двумя детьми в придачу. Надо было отделаться от нее сразу, пока все не усложнилось.

Фрэнк и Лола, следовавшие за Селеной, расположились за соседним столиком: она заказала пиво, он – минеральную воду. По такому случаю Лола избавилась от своего белого балахона и надела сережки. Фрэнк сказал, что она чудесно выглядит, а Лола, сдавленно хихикая, предупредила, чтобы он не питал надежд, потому что она, к сожалению, замужем.

Пока Селена прихлебывала отвратительную «маргариту», теплую и приторную, Гомес пил уже третью кружку пива. Он утратил бдительность и разговорился. Мексиканочка опасности не представляла – еще одна горячая штучка, она у него в руках, и они закончат вечер как полагается. Гомес тискал ее во время танца: роскошная самочка, беленькая, а как двигается, от нее пахнет потом и духами, а самое лучшее – зубы и ноги, эти сандалии и кораллового цвета ногти, высший класс. Он заказал виски, чувствуя себя щедрым, галантным, открытым, уверенным. Мексиканка слушала разинув рот, она была очарована; женщины любят насилие и хотят, чтобы ими помыкали, – даже если они сопротивляются, даже если кричат, он прекрасно это знал и в социальных сетях цеплял девчонок своей брутальностью. С мексиканкой приятно говорить, она умеет слушать.

– Стрелять я не хотел, просто всегда ношу с собой пистолет, я научился стрелять еще в детстве, отец научил, ствол вот здесь, я даже не снимаю его, когда танцую, хочешь, покажу тебе, я не выпускаю его из рук, потому что этого требует мой долг, я даже во сне с ним не расстаюсь, мы ведь должны защищать хозяев, за это нам и платят, чтобы никакому паршивцу не пришло в голову чего-нибудь спереть, собаки не помогают, их травят, здесь много ублюдков, воров, бандитов, для этого мы и нужны, нас шестеро, мы дежурим по восемь часов, двое на смене. В день, когда это произошло, я заступил в ночную смену, с десяти вечера и до шести утра, было пасмурно, разгар сезона дождей, темнеет рано, напарник обходил периметр, а я стоял у входа и – я говорил, что было поздно? – в саду тогда горело мало фонарей, но после происшествия с Марисоль их стало больше, теперь у нас есть фонари с датчиками движения, они тут же включаются, если почуют собаку или птицу, а еще ярче, если появится нарушитель, но в ту ночь было ни зги не видно. Еще «маргариту»? Я услышал, что кто-то ступает по гравию, на всякий случай достал пистолет, никогда не знаешь, что может случиться, спросил «кто идет», никто не ответил, я снова крикнул, потом еще раз, и опять ничего, потом увидел какую-то тень среди папоротников, там точно кто-то прятался, я приготовился защищаться, приказал выйти на свет, а когда он начал убегать, я и выстрелил – в воздух, чтобы припугнуть, я не хотел убивать, я и предположить не мог, что это Марисоль, зачем ей бродить по парку в одиннадцать вечера, сама во всем виновата, почему она спряталась, почему не ответила, почему побежала… Что говоришь? Выстрел был в грудь, а не в спину? Ну, подробностей я не помню, все есть в полицейском протоколе, хорошо, что не насмерть, представь, какой бы поднялся шум, если бы… Эй, парень! Еще виски! – приказал он официанту.

– По словам Марисоль, это ты назначил ей встречу в саду, сказал, что должен поговорить с ней по поводу ее дочери, – перебила его Селена, сочиняя на ходу.

– Она набрехала. А еще набрехала, что я собирался встретиться с ней у нее дома, как она заявила полиции. Она мне никогда не нравилась, я не трачу время на таких сучек, у меня полно шикарных женщин, чего мне таскаться за этой костлявой уродиной. Вот что в ней точно было роскошным, так это волосы, но она сбрила их, как чесоточная. Она была сумасшедшей.

– Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени, будто она умерла?

– Я знать не знаю, жива она или мертва! Мне плевать. Она вышла из больницы и исчезла, ушла.

– Куда?

– Ко всем чертям, наверное. Ты же с ней виделась в Мексике?

– Она ехала на север, хотела попросить убежища в США.

– Ха! Как и тысячи других горемык. Всех депортировали.

– Ее депортировали?

– А ты как думаешь, красотка? Думаешь, гринго приняли ее с распростертыми объятиями?

– Ты видел ее после этого? – настаивала Селена.

– Нет! Хрен знает, где она. А если бы вернулась, я бы узнал.

– Откуда?

– У меня свои источники.

– Если ее здесь нет, может, она в Мексике? – предположила Селена.

– Там ее тоже нет.

– С чего ты так уверен?

– Я же сказал, у меня есть источники. Но почему мы говорим об этой шлюхе? Что тебе до нее? – грозно спросил Гомес и крепко сжал запястье Селены.

– Ничего. Мне все равно, расскажи лучше о себе… Только отпусти… – ответила она.

– Лучше не зли меня! – пригрозил Гомес.

– Мне больно…

Карлос Гомес пристально на нее поглядел. Остекленевшие от выпивки глаза налились кровью. Селена выдержала его взгляд – целую минуту, которая показалась ей бесконечной, пока он наконец не отпустил ее запястье и не откинулся назад со стаканом в руке.

– Точно не хочешь еще «маргариту»? Ну, тогда потанцуем…

* * *

Сказав, что ей нужно попудрить носик, Селена поднялась из-за стола – Гомес, уже сильно поддатый, только покивал. Она незаметно выскользнула из бара, за ней последовали Лола и Фрэнк. Они сели в такси и отправились поужинать в небольшой французский ресторанчик в Сона-Роса[21], где Фрэнк намеревался порадовать дам хорошим вином и белыми скатертями – его начинала тяготить местная обильная еда. Он предложил Лоле взять с собой мужа, но таксистка заявила, что желает хоть раз в жизни развлечься без него. Она устроилась в кресле и, не раскрывая меню, заказала «манхэттен»[22].

– Не знаю, что это, я только в кино видела, но всегда хотела попробовать, – призналась она.

Лола с головой погрузилась в миссию двух гринго, как она называла Фрэнка и Селену, и у нее возникло несколько теорий о судьбе Марисоль. Лола рассказала, что, пока они были у бабушки Эдувихис в Чальчуапе, она сходила в библиотеку, залезла в интернет и откопала сведения о Карлосе Гомесе – и о скандале, на котором оборвалась его карьера в Национальной гражданской полиции. Его обвинили в изнасиловании и жестоком избиении одиннадцатилетней девочки – но перед самым судом родители отозвали заявление, и дело развалилось. В одной газете была версия, что полиция заставила родителей замолчать с помощью денег, чтобы избежать очередного скандала – у сальвадорской полиции и так хватало проблем, – но Лоле кажется, что куда вероятнее другое: Гомес угрожал семье.

– Поэтому неудивительно, что Марисоль боялась за Аниту, – подытожила Лола. – Этот мужик – сущий дьявол. Да и потом, яблоко от яблони… Ведь его отец был военным, он уже давно в отставке, но всем известно, что он командовал войсками в Эль-Мосоте. Вы знаете, что там людей сжигали заживо? И даже детей, представьте себе! Этот психопат так и не поплатился за свои преступления – и Карлос Гомес тоже.

Еда оказалась по-настоящему французская, как и значилось в меню. Лоле такая готовка не понравилась: за половину этой цены они могли бы вдоволь набить пузо в другом месте, например на пляже, когда поедут искать брата Марисоль. Около полуночи Лола, высосав две банки пива, два «манхэттена» и по бокалу вина и шампанского, доставила Фрэнка и Селену в отель и уехала, напевая, в розовом такси, пообещав забрать их завтра, чтобы отправиться на встречу с братом Марисоль.

* * *

За те дни, что они провели вместе, Фрэнк и Селена значительно сблизились. Фрэнк брал ее за руку или под руку, они прикасались друг к другу, делились едой из своих тарелок, пили из одного бокала – словом, между ними росло чувство сообщничества, которое возникает у тех, кто уже знает, что ночь любви неизбежна. Вместо того чтобы разойтись по комнатам, как они без воодушевления поступали прежде, Фрэнк и Селена отправились в сад – в этот час там никого не было. Зонты уже убрали, но шезлонги были на месте, и они легли рядом друг с другом, слегка одурманенные ужином и пробудившимся желанием. В ту среду дневная жара сменилась теплым вечерним ветерком, разносившим по воздуху сладкий аромат лилий и свежескошенной травы. В спокойной воде бассейна отражалась луна. Музыка и голоса в отеле давно смолкли, и лишь стрекотание сверчков нарушало тишину сада.

Селена почувствовала, что мягко проваливается в шезлонг: тело стало ватным, веки отяжелели, на руках выступил пот, между ног стало влажно, а в воздухе витал навязчивый аромат тропических цветов. «Я слишком много выпила», – пробормотала она, почти засыпая. Провести ночь здесь, так близко к Фрэнку, но не прикасаясь к нему, ощущать его энергию, его напряжение – вот это блаженство, подумала она. А Фрэнк был уже начеку: он внимательно следил, как ведет себя девушка, и изучал разделявшее их огромное расстояние – пропасть шириною в полметра между креслами.

С того момента, как они встретились в аэропорту Лос-Анджелеса, чтобы сесть на самолет, и Селена явилась в выцветших джинсах, в отвратительной футболке с изображением Фриды Кало и с бесформенной гватемальской сумкой, которую он видел столько раз, Фрэнк обреченно признал, что влюбился. Только сейчас, в эту ночь, полную лилий и сверчков, Фрэнк понял, что с момента их знакомства в Сан-Франциско не переставал думать о Селене – с того самого декабрьского утра, когда она ворвалась в его идеальную жизнь и втянула в отчаянную авантюру, похожую на попытку остановить прилив.

Анита Диас стала первым ребенком; вскоре, изучив основы иммиграционного права, Фрэнк занялся еще двумя детьми, не сказав об этом в офисе, потому что, как весьма доходчиво объяснил ему начальник, у адвоката не бывает ни выходных, ни отпуска. Он крал время у фирмы. Фрэнк стал одним из тысяч юристов, добровольно представляющих интересы несовершеннолетних на границе. Он сопровождал одного из этих детей в суде, и когда тот получил убежище быстрее, чем ожидалось, поскольку судьей был человек старой закалки, начавший работать еще до новой волны ультраконсервативных судей, назначенных правительством ярых противников иммиграции, Фрэнк почувствовал такую радость, что его голос дрогнул и он убежал в туалет, чтобы умыться холодной водой. Оттуда он позвонил матери, которая поздравила его таким же взволнованным голосом и пообещала как можно скорее выслать еще фрикаделек.

При знакомстве Селена сказала ему, что изучает право по интернету, но собирается вернуться в университет, как только сможет, чтобы получить диплом – она хочет стать иммиграционным адвокатом. Сначала Фрэнк подумал, что это плохая идея – столько учиться, чтобы посвятить себя самой неблагодарной отрасли юриспруденции, – но потом изменил мнение. Сейчас защита Аниты и других детей заботила его куда серьезнее, чем кабинет с двумя окнами на верхнем этаже, который выделила ему фирма.

– Селена, я думаю, ты знаешь, что я тебя люблю, – наконец пробормотал Фрэнк.

Он готовился полтора месяца, чтобы сделать признание как можно убедительнее и романтичнее, но, раскрыв рот, позабыл все, что было отрепетировано, и просто мямлил, как подросток.

– Это не любовь, Фрэнк, а только желание плюс возможность, – с улыбкой произнесла она со своего шезлонга.

– С твоей стороны, может, и так. А с моей – любовь.

– Ты уверен?

– Да. И думаю, что ты чувствуешь ко мне нечто большее, чем дружбу, если только у меня от любви к тебе не начались галлюцинации, – ответил он.

– Я не могу говорить о любви, Фрэнк, потому что единственная любовь, которую я знаю, – та, что я навсегда разделила с Милошем. До него я просто не жила.

– Ты бы хотела, чтобы здесь вместо меня был он?

– Нет.

– Тогда дадим этому желанию возможность и посмотрим, что выйдет.

Так они и поступили, и для Фрэнка эта ночь была незабываемой.

* * *

Селена была чувственной и страстной женщиной, но для нее секс, как и почти все в жизни, был подчинен голосу сердца. Ее сексуальность пробудилась с Милошем Дудеком, когда она была еще девственницей, и раскрывалась только с ним. Во время их недолгих расставаний у Селены случались интрижки, но они не оставляли в душе никакого следа. В постели Милош особо не изощрялся. Он точно знал, что нужно сделать, чтобы удовлетворить свою женщину, – это было очень важно для него, он считал это основой отношений в благополучной паре. Он знал тело Селены лучше, чем свое, доверял их взаимному притяжению и своей мужественности. Милош был уверен, что у Селены нет претензий по этому поводу, потому что, если бы появились, она бы ему сказала. И был прав. Селена получала с Милошем такое естественное удовольствие, что и представить себе не могла, что бывает по-другому, как рассказывала ее сестра Лейла.

Фрэнку досталась молодая женщина с простыми вкусами, которая хотела ему угодить, ничего не просила для себя и отдавалась наслаждению с несколько смущающей невинностью. Обычно он сначала раздевал партнершу, быстро или медленно, по обстоятельствам, возбуждая ее умелыми ласками, но Селена даже не дала ему приблизиться и несколькими легкими движениями скинула с себя одежду. Никакой стыдливости, никаких попыток соблазнить партнера или самой притвориться соблазненной. Раздевшись, она выглядела точно так же, как и в одежде: широкие бедра, маленькая грудь и сильные ноги, которые являли себя и под летним платьем, изгибы, округлости; не видны ни мышцы, ни кости – тревожный признак. «Если она не займется своей фигурой, то станет как нимфа с полотен Рубенса», – с восторгом подумал Фрэнк и засмеялся. Она поцеловала его в губы и толкнула на большую гостиничную кровать.

Фрэнк не привык к такой нежности на первом свидании, этого с ним никогда – вернее, почти никогда – не случалось, и теперь он был обескуражен. А Селена не привыкла к бесконечным прелюдиям, акробатике и грязным разговорам. Вопросы Фрэнка, что ей нравится, напоминали прием у гинеколога – и, вместо того чтобы возбуждать, только смешили. К счастью, у Фрэнка хватило ума не обижаться, и он быстро отказался от тактики, которой с успехом пользовался прежде, едва увидел, что Селена ее не оценила. Фрэнк с удивлением пришел к выводу, что его внушительные познания и огромный опыт произвели на Селену эффект, прямо противоположный ожидаемому, и как только он понял, что ему нужно не впечатлять, а полностью отдаваться, они сумели поладить. Селена пошла в номер Фрэнка не для того, чтобы участвовать в цирке эротических трюков, а чтобы заниматься любовью. Этим они и занялись той ночью и двумя следующими ночами, пока оставались в городе. Они просто любили друг друга.

* * *

В четверг утром в отеле появилась Лола – свежая и без видимых признаков похмелья. Сначала она повезла их в американское посольство, где у Фрэнка была назначена встреча с Филом Доэрти, важным чиновником, одним из лучших его друзей. Они были знакомы еще со школы, Фрэнк выступал шафером на его свадьбе. Он просто не мог уехать из города, не поздоровавшись. Снаружи здание посольства напоминало казарму, со всех сторон окруженную неприступной стеной, на которую – чтобы придать ей более дружелюбный вид – были нанесены веселые фрески. Объясняться с вооруженной до зубов охраной не пришлось: Фил ждал у боковой двери. Он обнял друга и провел гостей внутрь. Лола решила покружить по окрестностям и забрать их после встречи, потому что не могла припарковаться на прилегающей территории, за которой следили патрульные машины. Фрэнк и Селена провели приятный час в одном из залов для важных гостей, попивая свежевыжатый ананасовый сок. Друзья поговорили о своей жизни, о политике Соединенных Штатов, о новом президенте Сальвадора – молодом популисте, уже успевшем разругаться с американцами, – и, разумеется, о проблеме массовой эмиграции сальвадорцев.

– Люди уезжают из-за отсутствия возможностей, но в первую очередь из-за того, что здесь опасно. У Сальвадора репутация одной из самых жестоких стран мира. Здесь никто не может контролировать банды, торговцев людьми и наркобаронов, – сказал Доэрти.

– Поэтому мы и здесь, Фил. Я представляю интересы девочки, которая в октябре приехала с матерью в Аризону, чтобы просить убежища, – ответил Фрэнк и изложил другу все детали расследования, которое они проводят, чтобы мать и дочь воссоединились.

– Но почему именно она? – спросил Фил. – Ведь тысячи детей находятся в такой же ситуации.

– Меня глубоко тронула история Аниты: ее разлучили с матерью и отправили в приют. У меня много детей на попечении, и я люблю их, но Анита со мной дольше всех, и она полностью покорила мое сердце, – ответила Селена.

– Потому что она слепая?

– И это тоже, но даже если бы и нет…

– Мать депортировали?

– Мы не знаем. В лагерях на мексиканской границе ее нет.

– Что будет, если ее не найдут?

– Тогда Аниту могли бы объявить брошенным ребенком и дать ей специальную визу, но ты понимаешь, как много времени это займет.

– Можете на меня положиться, если я могу чем-то вам помочь, – предложил Фил.

Селена говорила мало, но произвела на Фила такое впечатление, что, прощаясь с ними, дипломат отвел Фрэнка в сторону и шепнул на ухо, что эта женщина – просто находка.

– Я знаю, – ответил Фрэнк.

– Не упусти ее, старина. Женись.

* * *

Лола привезла их на пляж Эль-Тунко, где брат Марисоль работал инструктором по серфингу. Таксистка собиралась доставить их за час, из-за пробок поездка заняла почти вдвое больше времени, но даже ужасная жара была забыта, едва они добрались до длинного серого пляжа, на который накатывали сильные волны. Здесь народ кишмя кишел и в будний день – половину составляли туристы, – и было трудно протиснуться через магазины, бары, спортивные и сувенирные лавки. Лола объяснила, что на этом пляже тренируются олимпийские сборные серфингистов из разных стран.

Хенаро Андраде ждал их в одном из простецких ресторанчиков с ледяным пивом и креветками в чесночном соусе. Это был молодой человек, широкоплечий и мускулистый; тело его покрывали татуировки, волосы выцвели на солнце, в улыбке открывались неровные зубы. Он знал, что Карлос Гомес преследовал Марисоль, и однажды отважился поговорить с громилой, чтобы тот оставил сестру в покое, но это привело лишь к новым угрозам – уже в адрес брата. Опасный типчик, предупредил Хенаро, по уши во взятках, ведет мутные дела, как в свое время и его папаша. Хенаро не получал известий от сестры уже полгода. Последний раз они виделись, когда Марисоль лечилась от ранения. Когда ее выписали из больницы, она пару месяцев пряталась в доме Хенаро, а едва встала на ноги, забрала Аниту и отправилась на север.

Хенаро Андраде рассказал все, что знал о Гомесе. Когда того выгнали из полиции, он устроился в частную охранную компанию, каких по всей стране великое множество, и проработал там несколько лет, пока против этой компании не возбудили уголовное дело: она оказалась прикрытием для торговли оружием и нелегального провоза беженцев. Затем его взяли в похожее агентство, которое обслуживало квартал, где работала Марисоль.

– И никого не заинтересовал его послужной список? – спросил Фрэнк.

– Клиенты ладят с агентством и не просят рекомендаций у каждого охранника, которого им присылают.

– Что ты имеешь в виду под нелегальным провозом, Хенаро?

– Мигранты платят контрабандистам до десяти тысяч долларов, иногда и больше, чтобы их переправили в Соединенные Штаты. Есть ответственные дельцы, а есть банды, которые кидают на деньги, бросают мигрантов на полпути или вымогают еще большую сумму. Если они или их семьи не платят, люди исчезают. Марисоль не смогла заплатить всю сумму.

– Ей удалось самой пересечь Гватемалу и Мексику, – сказала Селена.

– Для женщин это опасное предприятие – их насилуют, похищают, убивают. И никто ничего не расследует, они как расходный материал. Я ее предупреждал.

– Она собиралась просить убежища на пропускном пункте, но ее остановили еще до того, как она ступила на территорию Штатов. Теперь так поступают со всеми. Поэтому она нелегально пересекла границу через пустыню, – объяснила Селена.

– Это было безумие – пускаться в такое путешествие с девочкой на руках. Не знаю, увижу ли я когда-нибудь сестру и племянницу.

– Вы не знаете, где сейчас может быть ваша сестра?

– Она не выходит на связь.

– Странно, что Марисоль не попыталась выяснить, что стало с ее дочерью, – произнесла Селена.

– Вы знаете, почему Гомес в нее стрелял? – спросил Фрэнк.

– Это было умышленно. Моя сестра случайно узнала, что Гомес связан с какими-то военными, которые толкают оружие одной из банд. Даже тут коррупция. Он должен был избавиться от свидетеля.

Хенаро настаивал, что, раз уж они оказались здесь, им нужно окунуться в море, и одолжил гидрокостюм Фрэнку – тот занимался серфингом на многих пляжах, но редко на такой большой волне, и никогда ему не попадался такой смелый инструктор, как Хенаро, который пристрастился к серфингу еще в детстве. Лола и Селена предпочитали лежать в тени, наслаждаясь кокосовым мороженым.

– Наши волонтеры из «Проекта „Магнолия“» не нашли Марисоль в лагерях для беженцев на мексиканской границе. Это просто перевалочный пункт, вокруг хаос, банды творят что хотят, а полиция на все закрывает глаза. Тысячи людей ждут там возможности попросить убежища, – сказала Селена Лоле.

– Почему ты думаешь, что Марисоль могла оказаться там?

– Потому что так обычно и происходит. Задержанных запихивают в лагеря по ту сторону границы – и не важно, откуда ты родом. Если бы ее депортировали по закону, ее имя было бы зарегистрировано, но я не добилась официального подтверждения. Сотрудники иммиграционной службы не дают никакой информации.

– И как я раньше об этом не подумала! – воскликнула Лола. – Если ее выслали сюда, то наверняка самолетом и ее прибытие было зарегистрировано. Мой муж работает в аэропорту, он может раздобыть нам сведения, – добавила она и стала набирать номер на телефоне.

В семь вечера, съев по порции окуня с жареной маниокой и салатом, они вернулись в столицу. В десять муж Лолы сообщил, что Марисоль Андраде де Диас не числится среди депортированных, прибывших в страну за последние полгода.

Анита

Тусон, март 2020 года

Мисс Селена пропала на несколько дней, потому что уезжала в Сальвадор. Она привезла мамины фотографии от Титы Эду, а с ними и карточки бабули, собак и даже попугаев, и все замечательные. Мисс Селена описала мне каждую фотографию, и теперь я ношу их в своем рюкзаке, чтобы все знали, что у меня есть семья и что никто не сможет меня удочерить. Селена летала на самолете вместе с Фрэнком. Мы с мамой добирались очень долго, но на самолете она туда долетела за вечер – так же быстро, как до Асабаара с ангелинкой, и глазом моргнуть не успеешь. Наверное, здорово полетать на самолете.

Тита Эду переживала, потому что раньше мы не могли с ней поговорить. Теперь у нее есть номер мисс Селены, и я смогу общаться с бабулей каждую неделю. Тита Эду знает, как это сделать: нужно купить карточку и по ней она сможет звонить. Мисс Селена все устроит. Однажды у меня тоже будет мобильный телефон. Но говорю тебе, Клаудия, если мы начнем плакать, когда позвонит Тита Эду, то разобьем ей сердце. Мы должны пообещать, что не будем рыдать, иначе я скажу мисс Селене, что лучше ей не звонить.

Фрэнк очень занят документами, которые ему нужно оформить, чтобы мы встретились с мамой, поэтому он не приходит, но я, по крайней мере, могу говорить с ним по «Фейстайму». Мне кажется, я поняла почти все, что он сказал о судье. Может быть, это будет женщина. Так даже лучше. Фрэнк собирается объяснить, что у меня не очень хороший английский, и мне почти наверняка разрешат говорить по-испански, там есть переводчики – так называют людей, которые быстро соображают на английском и на испанском. Не нужно громко реветь, плакать можно, только тихонько. Я знаю, что не нужно говорить обо всем, а вот что я должна рассказать: про Карлоса и маму, про больницу и весь наш путь, особенно про часть, которую мы проделали пешком, это было очень долго и утомительно, про грузовики, забитые людьми, крышу поезда, которая пугала меня больше всего, потому что он едет очень быстро и любой, кто упадет под колеса, погибнет или останется без ног. Фрэнк понимает, что нам пришлось бежать из-за Карлоса. Он сказал, что его нельзя называть дядей Карлосом, потому что так называют любимого человека, а он плохой и причинил нам зло. Судьи не знают об этом, здесь так не говорят, а всех называют «мистер» или «мисс».

С тех пор как нас привезли в этот дом, я не могу увидеть мою ангелинку, потому что здесь жуткий беспорядок и всегда включен телевизор, вокруг один шум. Но она со мной, это ее работа, она должна заботиться обо мне. Как только я ее увижу, попрошу забрать нас отсюда, чтобы мы ждали маму в другом месте. Нет, Клаудия, как ты могла подумать, что мы сможем позвонить ей по телефону? Ты видела в церкви ангелов с телефонами? У ангелов нет сотовых. Можно было бы отправить письмо, но у меня плохой почерк. Раньше я была лучшая в классе, а теперь читать и писать разучилась. Такова жизнь.

Мисс Селена велела мне не волноваться, «приемная семья» – всего лишь название, это не значит, что нас возьмут в чужую семью. У нас есть своя, мы не одни. На английском это место еще называют foster home. Без разницы, как оно зовется, мне все равно тут не нравится. Здесь как будто семья: папа, мама, братья и сестры, но мне не нужна новая мама, у меня уже есть, ее зовут Марисоль, папа умер, а братьев и сестер мне не хочется. Я пару раз об этом говорила, но, наверное, лучше не надо, потому что на нас могут разозлиться и выгнать на улицу.

Кажется, нужно бы называть мамой женщину, ответственную за приемную семью, но я объяснила, что не буду так называть никого, кроме своей мамы. Я хотела обращаться к ней «сеньора Мария», но ей это не понравилось. А еще ей не понравилось, что она не может взять меня в семью. Думаю, она немного рассердилась, потому что я услышала, как она сказала мисс Селене, что я глупая и дерзкая. Это неправда. Меня никто в жизни не называл глупой или дерзкой, спроси у Титы Эду и моих школьных учителей. По крайней мере, эта сеньора Мария говорит по-испански – думаю, она мексиканка, потому что вместо cipotes говорит chamacos[23]. Так было в Мексике, помнишь, когда мы ехали через Мексику? Единственное, что хорошо в этом доме, так это что здесь нет ни Какашки-Червячка, ни Игуаньих Блевушек. А другие дети тут еще маленькие и нас не обижают.

* * *

Я уже поняла, как связаться с ангелинкой. Все просто. Нужно дупло в дереве или ямка в земле, можно и между камушками. Я положу туда сообщение, и оно будет там лежать, пока ангелинка его не заберет. Так же делают, чтобы поговорить с феями, гномами, эльфами и всеми волшебными существами леса и воды. Лучше оставлять записку в ямке, но можно и проговорить вслух. Я скажу ей, что очень устала ждать здесь, на севере, но мы не можем вернуться в Сальвадор без мамы, ни за что, а приемные семьи – это плохо. Не подыщет ли она другое место? Вот бы переехать к мисс Селене. Я знаю, ей бы тоже этого хотелось, но она сказала, что так нельзя. Нужно тщательно обдумать то, что я хочу сказать в сообщении, нельзя требовать слишком многого. Только бы мама вернулась.

Сегодня вечером мы полетим на праздник в Асабаар, но будет неправильно там передать послание моей ангелинке, лучше попозже. Все люди, звери и волшебные существа, с которыми мы уже знакомы, собираются пойти на праздник в костюмах, потому что это как будто карнавал. Нам дадут костюмы: тебе – костюм бабочки, чтобы ты могла летать, а мне – колибри, чтобы я могла летать вместе с тобой. Я хотела нарядиться русалкой и поплавать в море с дельфинами и морскими котиками, но я должна сопровождать тебя. Обрати внимание, Клаудия, это наш первый праздник на Асабааре, и мы должны хорошо себя вести, чтобы нас пригласили снова. Не забудь со всеми поздороваться и сказать спасибо.

Мне придется помыть Диди, иначе мы не сможем взять ее на Асабаар, ее не пустят. Я искупаю Диди в тазу во внутреннем дворике, чтобы не испачкать ванную. Я перелила немного шампуня в чашку для зубных щеток, и она станет как новенькая, это лучше, чем с мылом. Потом высушу на солнце. Так Тита Эду стирает свои жилетки, а поскольку Диди сделана из ткани, то и ей это поможет. А если не высохнет, то возьмем ее влажной.

* * *

После того как все лягут спать и погасят телевизор и свет, я тебя разбужу и мы тихо выйдем во дворик. Будь осторожна, Клаудия, не шуми, поняла меня? Ангелинка будет ждать, но, возможно, она притворится невидимой. Не важно. Если она сказала, что будет там, значит так оно и есть. Ангелинка не может лгать, это запрещено, иначе их выгонят с работы. Для них это очень плохо.

Надо пробраться между стеной и кустами и закрыть глаза. Не открывай их, Клаудия, потому что ты испугаешься и все испортишь. Это трудное путешествие, нужно следовать инструкциям. Как когда мы вошли в автобус с Титой Эду и она повторяла нам указания – а кто не послушается, тому щипочек. Я расскажу тебе об Асабааре, на этой звезде я вижу прекрасно, как до аварии. Я говорила тебе, что там мы были принцессами, мама – королевой, а Тита Эду – феей-крестной, но я ошиблась, кажется, я неправильно поняла мою ангелинку: на Асабааре люди, звери и волшебные существа равны. Приветствовать всех надо поклонами, как я тебя учила. Я расскажу тебе о пальмах и пейзажах, о ярких цветах, алмазном городе, потоках орчаты[24] и чая каркаде, о радуге и небе, которое не голубое, а розовое, порою даже желтое; о колодцах, полных мороженого, которое можно есть бесплатно, потому что там все бесплатно, обо всех видах зверей, они там ручные и ласковые, потому что им никто не досаждает и они всегда сыты; о музыке и огромном цирке, где мы можем летать на трапециях и кататься на слонах, и никто не боится, потому что, если кто-то упадет с трапеции, он останется плавать в воздухе, как воздушный шар.

* * *

Никто нас больше не разлучит с Диди, Клаудия. Сеньора Мария рассердилась без повода, потому что нет ничего плохого в том, чтобы намочить постель, так говорила мисс Селена в приюте, а потом и здесь, в приемной семье. Сеньора Мария не имела права забирать у нас Диди, я доходчиво объяснила ей, что это несправедливо, и сказала, что если она ее не вернет, то я позвоню Фрэнку, моему адвокату. Она чуть не ударила меня, она была готова, но передумала и вместо этого заперла меня в шкафу. Ненадолго, мне было совсем не страшно. В шкафу полно грязных вещей и плохо пахнет, потому что там стоят еще и вонючие ботинки. А помимо плохого запаха и духоты – ничего страшного. Ты знаешь, Клаудия, что темнота меня не пугает из-за моих глаз, но меня волновало, что сеньора Мария не отдала Диди. Я сказала, что в следующий раз она может наказать нас вдвоем. Сеньоре Марии это не понравилось, она сказала, что я над ней смеюсь.

Мисс Селена говорила с сеньорой Марией про шкаф и все такое, я слышала, хотя они закрыли дверь и пытались говорить тихо. Сеньора Мария сказала, что занимается этим делом уже много лет и никогда не встречала такой нахалки, что помимо слепоты у меня есть проблемы с психикой и что я ненормальная. Мисс Селена ответила, что в моей жизни нет вообще ничего нормального. И в этом она права. Затем мисс Селена попросила меня проявлять побольше уважения к сеньоре Марии, у нее много работы с детьми, которых она опекает. Кроме того, из-за вируса, который летает по воздуху, у нее нет помощников: нельзя отправить детей в сад или школу и даже в парк их не отвезти, потому что все закрыто. Вот почему она злится, а вообще-то, она неплохой человек. Так сказала мисс Селена, но она не знает сеньору Марию.

А еще я слышала, что меня хотят отвести к психологу. Я знаю, что это такое, потому что ходила к психологу, когда мы попали в аварию. Это скорее как учитель, а не врач, меня не будут осматривать или делать уколы. Я поеду с мисс Селеной и смогу взять с собой Диди, и ты тоже поедешь со мной, Клаудия. Не плачь, надо оставаться спокойными. Мы не одни. Ветер знает мое имя – как и твое. Я здесь, с тобой, я знаю, где ты, а ты знаешь, где я. Видишь? Бояться нечего. Мама найдет нас, ей достаточно просто позвонить мисс Селене или Тите Эду по телефону. Об ангелинке тоже не стоит беспокоиться. Она всегда знает, где мы, и никогда нас не покинет.

Летисия

Беркли, май-июнь 2020 года

Как и каждое утро, за исключением воскресного, Летисия зашла в кондитерскую «Брунелли», чтобы купить капучино себе и Мистеру Богарту. Она напомнила официанту, что в одном из стаканчиков не должно быть кофеина. Летисия приняла это решение, не посоветовавшись с хозяином, поскольку кофеин вызывал у него тахикардию. Она считала, что без ее заботы этот человек уже давно бы лежал в могиле. Овдовев, он умирал от горя, отказывался от еды, едва притрагивался к овощному пюре, куриному бульону и прочей полезной пище, которую Летисия для него готовила. На лестнице ему явилась Надин, почившая супруга, и несколько женщин в старомодных платьях – дамы легкого поведения, занимавшиеся своим ремеслом в этом доме много лет тому назад. Мистер Богарт описывал их Летисии с такими подробностями и столь убедительно, что она тоже начала их видеть, хотя и не верила в призраков. Если бы они существовали, ее посетила бы целая деревня.

Не требовалось много фантазии, чтобы представить, отчего души скорбят в этом доме – большом, темном, с запертыми комнатами, где много мебели и мало света; дом то и дело стонал от болей в суставах, а порой, когда менялся напор воды, трубы угрюмо всхлипывали. Летисия убирала это жилище уже двадцать лет и знала его, как никто; ее метла и тряпка побывали в каждом закутке, кроме чердака. Сначала особняк показался ей ужасным, но со временем она его полюбила. На месте Мистера Богарта она бы перекрасила стены в светлые тона, чтобы немного освежить пространство, и выкинула бы половину мебели, ветхой, как и сам дом, – а особенно истершиеся ковры, которые, по словам Мистера Богарта, были старинные и очень ценные. Он купил их во время поездки в Турцию. Летисия была уверена, что хозяина надули. Мистер Богарт не объяснил, как его убедили купить настолько замызганные ковры, когда вокруг продается так много новых.

Надин и легкомысленные барышни исчезли, когда хозяин начал принимать антидепрессанты, которые вернули его к миру живых, но не смогли вернуть к нормальной жизни, пока на помощь не пришел Пако. Летисия подобрала пса, который копался в мусоре неподалеку от ее дома. Блохастый был настолько тощ и вонюч, что чудом выжил. Он представлял собой смесь полудюжины разных пород, с мордой гиены, но с миролюбивым характером, как у Махатмы Ганди; ничто не могло потревожить его спокойствия. Летисия вычистила пса и, как только зажили язвы, отвезла к Мистеру Богарту, чтобы облегчить тому страдания. Вскоре человек и собака стали неразлучны.

Мистер Богарт был женат пятьдесят с лишним лет, и его жена так быстро сгорела от болезни, что он не смог подготовиться к ее уходу. Он тщательно скрывал свои чувства, но Летисия догадывалась, насколько сильно он любил Надин – иначе бы она ему не привиделась. Летисия знала, что призраки часто являются безумным старикам, но хозяин был в здравом уме и твердой памяти. Работая в доме престарелых, она заметила, что на смертном одре, когда стариков одолевает одиночество, им являются покойники. Она считала, что и мертвым, наверное, тоже одиноко. Но Мистер Богарт видел жену скорее из-за любви, нежели от одиночества. «Любовь никого не щадит», – подумала Летисия. В этом она убедилась еще в пансионате, где жила пара влюбленных, каждому лет по девяносто. Все дни они проводили вместе, глядя друг другу в глаза, тихие и счастливые, но пожениться им не удалось: дети пожилой дамы не хотели неприятностей с наследством, довольно внушительным. Поэтому Летисии пришлось инсценировать брачную церемонию: она оделась в черное и представилась сотрудницей из государственных органов. Все плакали от ее торжественной речи, старики были счастливы, а детям не рассказали.

Тахикардию у Мистера Богарта вызывал не только кофеин, но и новости, поэтому перед тем, как включить телевизор, Летисия всегда давала хозяину лекарство. С тех пор как в Белом доме засел этот президент, Мистер Богарт то и дело злился. И не он один – почти все в Беркли, кроме Летисии, потому что ей было плевать на политику: кто бы ни оказался наверху, для тех, кто внизу, ничего не меняется – они, как и прежде, еле сводят концы с концами. Раньше Летисия зарабатывала на хлеб тем, что драила посуду в забегаловках, ухаживала за чужими детьми и стариками, мыла собак, развозила по домам яйца и сыр, – это был более тяжелый и низкооплачиваемый труд, нежели ее теперешнее занятие; сейчас Летисия может выбирать клиентов и брать почасовую оплату за услуги по уходу.

В семь тридцать утра Мистер Богарт ждал ее, лежа в постели, а Пако храпел у него в ногах. К ее приходу окно уже было открыто, даже зимой, чтобы выпустить собачий дух, хотя Летисия подозревала, что все дело в старике, потому что от Пако плохого запаха не было. Комната была большая и мрачная, как и весь дом, и совсем походила бы на пещеру, если бы Летисия не ставила в вазы цветы, которые сама же и покупала. Когда она приезжала, хозяин садился в кресло, такое же потертое, как остальная мебель, и они вдвоем пили кофе и смотрели новости. После этого Мистер Богарт принимал душ и самостоятельно одевался, поскольку страшился самой мысли, что Летисия увидит его голым. Летисия не раз предлагала Мистеру Богарту относиться к этому проще, потому что в будущем ей придется подтирать ему задницу. «Уверяю тебя, когда этот день наступит, я покончу жизнь самоубийством», – отвечал он. Если не считать тахикардии и высокого давления, Мистер Богарт ничем серьезным не болел и выглядел симпатичным для своих восьмидесяти шести лет – у него даже лысины не намечалось. Опрятный и учтивый, он начисто брился и со вкусом одевался, будто для фотоснимка, у него были повадки и манеры старомодного джентльмена. Мистер Богарт ходил в спортзал, катался на каяке и на велосипеде. Летисия боялась, что он может упасть и сломать позвоночник, и умоляла поставить в одной из пустых комнат велотренажер, но хозяин ее не слушался. Посмотрев новости, они расставались до следующего утра: Мистер Богарт занимался спортом, готовил лекции и радиопрограмму, а Летисия заканчивала уборку и в десять часов уходила к другим клиентам.

* * *

Однажды утром Летисия увидела на двери кофейни первый сигнал того, чему было суждено изменить ее жизнь, да и жизнь всего мира. «С завтрашнего дня „Брунелли“ закрывается на неопределенный срок из-за эпидемии Covid-19». Вот уже несколько дней вирус был главной темой в прессе, но до этого момента Летисия не воспринимала его всерьез.

– На какое-то время это последний капучино из «Брунелли», Мистер Богарт, – объявила она. – Нужно будет заказать кофемашину.

Включив телевизор, они узнали, что с полуночи следующего дня в Калифорнии вводится режим самоизоляции: никто не должен выходить на улицу, если только его работа не представляет особую значимость, остальным придется трудиться из дома. Чума началась в Китае и быстро распространилась по планете, оставляя за собой след из тяжелобольных и трупов. Почти сразу же Летисии начали звонить клиенты, чтобы сообщить, что временно отказываются от ее услуг. Она прикинула, что, если эта беда затянется, ей придется потратить все скудные накопления. А еще ей позвонила Алисия – дочь, которая жила на военной базе в Южной Калифорнии. Ее муж служил лейтенантом ВМС, а она работала медсестрой.

– Здесь привыкли выполнять приказы, мама, и нам здесь безопаснее, чем где угодно, не волнуйся, – сказала Алисия.

Запрет на выход из дома серьезно ударил по Мистеру Богарту, привыкшему к своему неизменному распорядку; теперь он не сможет ходить в спортзал, читать лекции, встречаться каждую неделю со своим квартетом, как раньше. А еще не сможет до полуночи сидеть в одном из клубов Сан-Франциско, слушая и играя джаз. Он наполнялся несвойственной для его возраста энергией, когда садился за фортепиано во время джем-сейшена. Единственное, что хозяин мог делать из дома, – это записывать свою программу для радио с классической музыкой.

– Надеюсь, ты меня не бросишь… – сказал он Летисии.

– Кажется, лучше мне не приходить к вам, Мистер Богарт. А то вдруг я принесу вирус? В вашем возрасте это смертельно опасно.

– Все мы от чего-нибудь умрем.

– Мои клиенты уже отказались от меня из предосторожности. Вирус – штука серьезная.

– Если нас посадят на карантин, ты должна остаться здесь, с нами.

– В этом доме?

– Да, в этом самом доме. Все займет две-три недели, не может же эпидемия продлиться дольше. Взаперти мы с Пако умрем от скуки. Да и что мы будем есть? Я даже яйца сварить не сумею.

– Вы знаете, что у меня есть работа в других местах.

– Но ты ведь сама говоришь, что клиенты от тебя отказались. Я буду платить больше, а у тебя появится куча свободного времени. Что скажешь?

– Вам нужна не уборка и еда, а компания, так?

– Именно. Здесь тебе будет удобно. Подумай о том, каково будет остаться одной в твоем доме на колесах, – как в одиночной камере без связи с внешним миром.

– Мой дом небольшой, но очень уютный.

– Соглашайся, Летисия!

– Мне придется взять с собой Панчито, моего попугая…

– Никаких проблем. Добро пожаловать, Панчито!

Летисия отправилась взять все самое необходимое: попугая, одежду, вязальные спицы, пряжу, витамины и роман, который она читала в книжном клубе. На обратном пути Летисия зашла в супермаркет и набила багажник двухнедельным запасом продуктов. Вернувшись, она встретила Мистера Богарта, который готовился выгуливать собаку (это еще разрешалось). Он был очень доволен, что они будут жить вместе, и предположил, что, если попытка окажется удачной, Летисия сможет жить у него постоянно.

– Конечно, мы бы подписали соглашение о зарплате, – повторил он.

– Ни за что, – ответила Летисия, думая, как тяжело будет круглые сутки его обслуживать; ей пришлось бы терпеть неудобства брака со стариком и притом не иметь никаких преимуществ – если тут вообще бывают преимущества.

Мистер Богарт не обиделся, но принялся настаивать, пока наконец не сломил ее сопротивление, предложив лучшую комнату с видом на сад и отдельной ванной – комнату, где раньше располагалась мастерская его жены. Там все еще стоял ее любимый ткацкий станок и несколько гобеленов. Летисия быстро устроилась на новом месте, готовая подолгу нежиться в ванне и смотреть телевизор до поздней ночи. Ее давно уже зацепила бразильская мыльная опера из двухсот сорока серий, дублированная на испанский язык.

* * *

Камиль, дочь Мистера Богарта, позвонила около четырех часов (у нее в Нью-Йорке было уже семь вечера), пожаловалась, что из-за пандемии теперь нельзя ходить в офис – она была редактором модного журнала, – и перечислила все свои беды: ей придется планировать следующий номер из дома, торжественный прием, где хотели собрать средства для балета, отменен, ее любимый салон красоты закрыли, рестораны, которые продают еду в картонных коробках, кажутся ей ужасными, да и что она будет делать без филиппинки, которая убирает ее пентхаус? Об отце Камиль не спросила. Отношения были натянутые.

В момент особой печали Мистер Богарт посетовал, что Камиль интересуют только деньги и положение в обществе – она не похожа ни на его дочь, ни на дочь Надин Леблан. О Мартине, своем единственном внуке, он тоже был не очень высокого мнения.

– Фашист похлеще Муссолини, – заявил Мистер Богарт, и Летисии пришлось искать эту фамилию в интернете.

Ей тоже не нравился Мартин, но она считала, что он явно не дурак, раз в таком молодом возрасте уже работает советником президента. То была вторая причина, по которой дедушка его не любил. Летисия знала Мартина с детства и в последний раз видела на похоронах Надин, когда ему было лет двадцать восемь, а он уже облысел, как Муссолини. С дедушкой Мартин не виделся пять лет.

Отец Мартина – мошенник, по словам Мистера Богарта, – заработал деньги на бизнесе, поступая весьма дальновидно, но не слишком порядочно; впрочем, после развода Камиль досталась очень приличная сумма. Мартин вырос на Манхэттене, в доме со швейцаром, учился в лучших частных школах и университетах и с юности слыл фанатичным расистом и страшным консерватором, что не нравилось большинству его друзей и учителей. Но Мартин не только не страдал, но даже хвастался враждебностью, которую вызывает у людей; к тому же вокруг него всегда вертелась кучка подпевал. Он любил унижать соперников – в этой игре ему всегда удавалось победить.

Мистер Богарт пытался вспомнить, каким умным и жизнерадостным ребенком был Мартин, прежде чем стал радикалом; как они смотрели детские передачи по телевизору и как дедушка учил его шахматам, когда Мартину исполнилось пять лет. В семь он уже обыгрывал своего учителя. Они собирали пазлы, и, пока дед находил две детали, Мартин складывал десять. На каникулах, когда мама отправляла ребенка в Калифорнию к бабушке с дедушкой, они брали лодку, ловили палтуса и осетра в заливе Сан-Франциско и катались на велосипедах по холмам. Мистер Богарт пытался установить с внуком отношения, которые не сложились у него с дочерью. Старик рассказывал Летисии о том времени, задаваясь вопросом: какого черта его мальчик так изменился?

Она тоже с грустью вспоминала первый год их знакомства: Мартин тогда был на пороге юношества. Несколько месяцев он вел себя как обычный ребенок, с аппетитом уплетал ее блины. Но как только пошел в среднюю школу, начал превращаться в подонка – из тех, кого так ненавидел хозяин. Летисия запомнила первый сигнал этих тревожных перемен. Как-то бабушка Надин велела внуку отнести посуду на кухню, а Мартин в ответ бросил тарелку на пол и заявил, что это обязанность Летисии: разве не она работает в их доме прислугой?

Летисия жалела, что у Мистера Богарта такая маленькая и такая скверная семья. Помимо товарищей по квартету, у него почти не было друзей – овдовев, он стал избегать прежних знакомых. Пока была жива Надин, двери дома были открыты, они часто принимали гостей; Летисия научилась готовить острые блюда по рецептам Нового Орлеана, чтобы хозяйка могла щегольнуть перед друзьями. Без Надин особняк осиротел, друзья отдалились, а Мистер Богарт не приложил никаких усилий, чтобы их удержать, потому что в них не нуждался. Он замкнулся в себе. А может быть, он и всю жизнь был таким, думала добрая Летисия.

* * *

С начала пандемии прошло два месяца, а Летисия все еще жила в доме своего хозяина. Она и предположить не могла, что самоизоляция настолько затянется. Пришла весна, а с ней праздник пчел и цветов; садовники в это время не работали, но хорошая погода немного развеяла всеобщее уныние. Вирус не собирался давать слабину, в стране погибло уже более девяноста тысяч человек, в остальном мире – еще сотни тысяч, в то время как несколько лабораторий соревновались в дикой гонке за создание вакцины. Пандемия стала политическим оружием: одни все списывали на происки оппозиции и отказывались носить маски, а другие следовали указаниям вирусологов. По мере того как число смертей росло, а больницы заполнялись, правительство пыталось преуменьшить значение пандемии и рекомендовало совершенно дикие методы лечения – например, щелочные инъекции. Летисия видела дочь и внучку только по «Фейстайму» раз в два-три дня и потеряла всех клиентов, но денег, получаемых от Мистера Богарта, хватало, чтобы оплачивать счета, покрывать немногочисленные расходы и помогать дочери. Сравнивая себя с другими, Летисия чувствовала, что ей повезло.

За это время они с Мистером Богартом установили распорядок, который устраивал обоих. Хозяин потребовал, чтобы она обедала с ним за одним столом, а не на кухне, как раньше.

– Когда ты уже будешь называть меня по имени, Летисия? Мы знакомы сто лет, а ты все еще называешь меня Мистер Богарт.

– Никогда, хозяин. Нужно соблюдать субординацию, фамильярности между начальником и подчиненным плохо кончаются, – ответила Летисия.

Она знала, что его зовут не Богарт; прозвище в самом начале знакомства дала ему будущая жена, потому что в молодости он был похож на Хамфри Богарта – такое же печальное лицо и сдвинутая набекрень шляпа; этот актер снимался так давно, что Летисия о нем никогда раньше и не слышала. Но довольно скоро она его узнала, потому что несколько раз по просьбе хозяина посмотрела «Касабланку». Сначала Летисия не хотела, потому что фильм был черно-белый, но вскоре вошла во вкус и просила ставить его хотя бы раз в неделю. Она запомнила наизусть несколько диалогов и, чтобы приободрить старика, декламировала их с преувеличенным драматизмом. Она пыталась представить, каким был бы Хамфри Богарт в свои восемьдесят, но актер не дожил до старости и скончался из-за курения в пятьдесят семь лет незадолго до ее рождения. Хозяина звали Самуил Адлер, но для нее он навсегда остался Мистером Богартом.

* * *

Надин, жена Мистера Богарта, не верила, что умирает, хотя диагноз был страшный, поэтому и не подготовилась к смерти. У Летисии было много свободного времени, и она воспользовалась этим, чтобы навести порядок в хаосе, который остался после Надин. Поначалу Мистер Богарт противился.

– Я скажу тебе, когда почувствую, что готов, тогда и делай с вещами жены что хочешь, – сказал он.

Мистер Богарт всеми силами пытался не допустить, чтобы дочь прикасалась к тому, что осталось после Надин, но Камиль сумела тайком забрать все, что захотела.

– Тоска этого заточения заставляет меня задуматься. Перед уходом я должен привести в порядок мою жизнь и этот дом, – сказал Самуил.

– Откуда такие мысли, сэр? При должной заботе вы проживете до ста лет.

– Уж не ты ли будешь обо мне заботиться?

– А кто еще? Правда, чтобы поддерживать крепость духа, небольшой роман вам бы не повредил, а это никогда не поздно.

– Что ты несешь, женщина! – усмехнувшись, воскликнул Мистер Богарт.

– Я серьезно. Можете найти девушку в интернете. Если хотите, я помогу. Да вас с руками оторвут: одинокий восьмидесятилетний мужчина из Калифорнии, без особых хворей, симпатичный, в здравом уме, да еще и при деньгах.

– Ты их считала, что ли? – спросил он.

– Нет, но знаю, что в них нет недостатка. Сейчас много пожилых женщин ищут партнера и крайне мало стариков, которые могут связать два слова и не носят подгузники. А те немногие, кто есть, хотят женщину моложе лет на тридцать, но это не ваш случай, – сказала Летисия.

– Молоденькая девушка бы не помешала…

– Даже не думайте, хозяин. При отборе кандидаток надо держать ухо востро, потому что многим нужны только деньги. Со мной по соседству жил семидесятипятилетний ветеринар, сдавал в аренду кое-какую недвижимость. Он попал в лапы одной пятидесятилетней сучки и через год умер. А вдова получила солидное наследство. Говорят, она его отравила.

– Придется дождаться конца пандемии, Летисия. Прежде чем думать об этих ужасающих перспективах, надо навести в доме порядок.

– То есть вы даете мне разрешение…

– Да, но ничего не выбрасывай без спроса.

– Обещаю, – ответила Летисия, даже не думая подчиняться.

И она принялась за работу, удивляясь, какой огромный след оставляет человек за жизнь. В шкафу Летисия нашла платья семидесятых годов, туфли на платформе и индийские юбки с зеркальцами; в то время Надин одевалась, как хиппи, хотя уже была матерью Камиль и начинала зарабатывать имя своими ткацкими изделиями. По ее одежде Летисия могла отмерять эпохи; много вещей уже поела моль. В восьмидесятые от богемного стиля Надин не осталось и следа: к тому времени она стала признанной художницей и одевалась, как мужчина. Летисия нашла ее фотографии в костюме, галстуке, очках в черной оправе и ботинках. В пятьдесят лет Надин внезапно перешла на короткие юбки, узкие свитера и высокие каблуки, словно хотела выглядеть сексуально, чтобы порадовать очередного любовника, но в какой-то момент мода ей надоела, и все последующие годы до самой смерти она носила выцветшие джинсы и спортивные рубашки, которые подчеркивали ее мальчишескую фигуру, и так она выглядела куда привлекательнее, нежели с провокационными декольте времен менопаузы.

Из ящиков и комодов Летисия выбросила просроченные лекарства, старую косметику, украшения ручной работы – все самое ценное в день похорон забрала Камиль. Летисия нашла дневники и письма, которые намеревалась прочитать. Ей это не показалось предосудительным, потому что вдовец не проявлял к этим запискам особого интереса; возможно, он не искал подтверждения тому, что и так подозревал.

* * *

Дни становились длиннее и все были одинаковыми, сливались друг с другом.

– Сегодня – как вчера, а завтра будет как сегодня, – говорила со вздохом Летисия.

Хозяин заказал капучинатор, и день начинался, как раньше, с чашечки кофе и новостей по телевизору. Затем Мистер Богарт одевался и в маске и перчатках выводил Пако на прогулку, а Летисия в это время занималась уборкой. Вдвоем они ездили в магазин: он оставался в машине, а она делала покупки, тоже в маске и перчатках. Люди жаловались, что пропали некоторые товары: мука, дезинфицирующие средства, сухое молоко, туалетная бумага.

– Видно, что они бед не знали, – ворчала Летисия.

Обедали они чем-нибудь легким, часто салатом, а днем каждый занимался своими делами: он – музыкой, иногда читал или крутил педали на велотренажере, она смотрела бразильскую мыльную оперу и копалась в прошлом этой семьи, особенно Надин; любопытство Летисии уже граничило с манией – она предчувствовала, что жизнь хозяйки как-то связана с ее собственным прошлым.

Чтобы не превратиться в дикарей, Мистеру Богарту пришло в голову ужинать по всем правилам этикета. Британские колонисты в самых отдаленных уголках империи поступали точно так же. Они наряжались к столу, чтобы поесть чечевицы и жаркого из тигра под брезентовым навесом, им прислуживали туземцы в белых перчатках. Что, впрочем, не мешало им вести себя по-дикарски. Мистер Богарт выходил к ужину в пиджаке, а Летисия снимала фартук, надевала серьги и красила глаза.

– Чудесно выглядишь, Летисия, – всякий раз повторял он, упражняясь в искусстве делать комплименты.

– И вы тоже, Мистер Богарт.

Летисия накрывала стол длинной скатертью, ставила хорошую посуду, хрустальные бокалы, а Мистер Богарт включал музыку попроще, предполагая, что она не оценит классику. Перед ужином они выпивали: он – водку со льдом, она – какой-нибудь коктейль, «пина коладу», «куба либре», «кровавую Мэри», «маргариту» с манго, кокосовый «мартини» или другие смеси, которые изобретала под настроение. В ту пору, когда семья принимала гостей, в доме был хороший бар и до сих пор оставался немалый запас спиртного, которое Летисия решила понемногу пускать в ход, чтобы не пропадало. За ужином они вели беседу, что помогло им лучше узнать друг друга. Летисия аккуратно выведывала информацию – если она проявляла чрезмерное любопытство, Мистер Богарт замолкал. Человек он был немногословный, но после второй-третьей рюмки лед таял и он начинал рассказывать о прошлом и о жене. Он по ней скучал.

– Вам не кажется, что вы слишком много думаете о Надин и создаете из нее легенду?

– Мы все имеем право выдумать свою легенду.

– Мне вот свою выдумывать без надобности.

* * *

Летисия много лет проработала в этом доме, но ни разу не поднималась на чердак. Туда было сложно попасть. В потолке второго этажа находился люк, который открывался, если потянуть за ручку с железным стержнем и крюком на конце. Затем из люка выпадала складная лестница. Летисия никогда не видела, как туда залезают, поэтому в первый раз дернула ручку слишком сильно и лестница едва не свалилась ей на голову. Подниматься было трудно: ступеньки хлипкие, перекладины дрожат. На чердаке царила тьма, если не считать скудных лучей дневного света, которые просачивались через пару маленьких слуховых окон, и Летисии потребовалось некоторое время, чтобы нащупать выключатель и поменять перегоревшие лампочки. Чердак напоминал огромную пещеру площадью в целый дом – это был еще один дополнительный этаж. Его никогда не чистили, повсюду лежала пыль, с балок, подобно кружеву, свисала паутина. Мышей Летисия не видела, но знала, что они есть, потому что заметила помет. Настоящая отдельная вселенная, полная сокровищ и загадок, где можно месяцами копаться в коробках, в покрытых плесенью чемоданах, комодах и старинных шкафах. Здесь лежали игрушки Камиль и игрушки Мартина, несколько искусственных рождественских елок, полдюжины велосипедов разной степени ветхости, всякий спортивный хлам, станки Надин… коротко говоря, все, что только можно себе представить. Летисия обнаружила потайные отсеки между балками, где хранились ценные вещи, – там она нашла целую коллекцию нераспакованных предметов из серебра: чайный сервиз, несколько подносов, канделябры, комплект столовых принадлежностей, включая вилки для омаров и крохотные вилочки для улиток, пепельницы, которыми уже никто не пользовался, и рамки для фотографий всех размеров. Мистер Богарт объяснил, что купил этот хлам, когда ездил с женой в Мексику, но они поссорились и расстались прежде, чем местная почта отправила посылку. Когда ее доставили, он уже жил один; он бросил коробки на чердак и забыл о них.

– Что будем со всем этим делать? Я не могу провести остаток дней, полируя вилки для устриц, – сказала Летисия.

– Оставь где лежит. Камиль заберет, когда я умру.

Самым интересным для Летисии были дневники, письма и фотографии из сундуков Надин. Ей хватило времени и терпения, чтобы разобрать почерк женщины, чья жизнь ее так заинтриговала. Летисия сожалела, что не осмелилась расспросить Надин обо всем при жизни: художница любила вспоминать и рассказывать, но Летисия считала, что ее роль ограничивается уборкой, стиркой и готовкой и она не может терять время, докучая хозяйке своими вопросами. Однако в отсутствие Надин Летисия смогла углубиться в историю ее жизни, благо Мистер Богарт не запрещал. Она успела открыть едва ли десятую часть ящиков и сундуков, а уже узнала много интересного.

Выяснилось, что Леблан – это девичья фамилия, а другую Надин никогда не использовала. Летисии подумалось, что любовь, которую испытывал к Надин ее муж, достойна двойного уважения, поскольку та оказалась женщиной весьма своеобразной. Быть женой – большой труд, рассуждала Летисия, но если ты настолько глупа, чтобы выйти замуж, то должна придерживаться определенных правил или, по крайней мере, создавать видимость. Надин даже не давала себе труда соблюдать приличия. Неверная по своей натуре, она почти не пыталась это скрывать; после нее оставалось столько улик, что поймать ее было проще простого. Более того, в свое время Надин сделала служанке несколько признаний, хвастаясь своей любвеобильностью, – сама Летисия считала это качество не достоинством, а скорее недостатком. Надин рассказывала о своих романах, когда все это уже не имело значения, поскольку к тому времени она изрядно постарела. Всему свой возраст, думала Летисия: возраст, когда по горячности можно делать глупости, – это молодость; в старости это неприлично, но не ей судить, каждый сам уживается со своей совестью.

Надин говорила, что у ее мужа тоже случались интрижки, еще много лет назад, до того как Летисия стала у них работать, но тому не было никаких доказательств. У Надин же была масса любовников, в этом Летисия не сомневалась. И точно знала, кто был последним: Бруно Брунелли, итальянец, владелец кондитерской с таким же названием, с филиалами в Беркли, в Сан-Франциско и в аэропорту. До пандемии Летисия каждый день покупала там кофе и собиралась туда вернуться, когда жизнь наладится, поскольку не видела в этом этического противоречия. Брунелли остался в прошлом – он уехал доживать последние годы в своей родной деревне в Италии и передал бизнес сыну.

В одном из дневников Надин писала: «Я дождалась, когда он закроет кафе. Он взял меня на кухне. Я пробовала миндальную пасту и ванильный крем с его губ, мы занимались любовью на столе, и я вернулась домой вся в сахарной пудре».

– Святая Дева! – воскликнула Летисия, читая эти строки: хозяйка была уже седой, когда предавалась утехам среди пирожных Бруно Брунелли.

* * *

Из дневников, найденных на чердаке, Летисия узнала и о других «безрассудствах», как называла их Надин. До Бруно ничего серьезного не происходило, и она ограничивалась только инициалами счастливчиков и парой фраз о месте и обстоятельствах встречи, чтобы не забыть об этом окончательно; судя по краткости заметок, кондитер оказался куда более интересным мужчиной. В одном из дневников Летисия увидела буквы «К. Т.» – дата совпала с тем временем, когда Крус Торрес переделывал старый дом. Ей так хотелось отыскать в этих записях что-нибудь о себе и об отце, что она боялась делать поспешные выводы, но рядом с инициалами «К. Т.» Надин сделала краткое описание, которое вполне соответствовало знакомому облику: «Сильный, пылкий, жесткие черные волосы, длинный шрам на плече, мозолистые руки рабочего, он шепчет мне по-испански, я почти его не понимаю, нас объединяют желание и любовь». Инициалы появлялись в дневниках несколько раз. Это вполне мог быть Крус Торрес, который серьезно помог Летисии и ее отцу в тяжелые времена и которому она была обязана работой в доме Адлеров.

Ремонт старого дома в Беркли длился несколько месяцев, поскольку в процессе возникли новые проблемы. В одном месте образовалась дыра, в другом прорвало трубу; когда чинили желоба, сорвали черепицу, при замене оконных рам расшатались двери. Надин руководила ремонтом, в то время как муж посвящал себя лекциям и музыке, не проявляя ни малейшего интереса к работе Круса Торреса и его бригады; он почему-то считал, что этому дому уже ничего не поможет, его нужно либо принять таким, какой он есть, либо вовсе снести бульдозером.

Тогда Летисия и заметила, что, несмотря на очевидные различия, подрядчика и Надин Леблан связывают любопытные отношения. Крус Торрес был по меньшей мере на десять лет моложе, принадлежал к другому социальному классу, другой расе и не обладал утонченностью Надин. Летисия много раз видела, как они пили на кухне кофе и шептались – при ней они замолкали или меняли тему. Однажды, через пару лет после того, как Крус Торрес закончил работу, ей показалось, что она увидела их в маленьком ресторане, – они держались за руки. Когда в 2008 году Круса депортировали, Надин стала регулярно ездить в Мексику.

Летисия подсчитала, что, если Надин Леблан и Крус Торрес были любовниками, роман с Бруно Брунелли, видимо, оказался относительно коротким. Надин было шестьдесят девять, когда она рассталась с мексиканцем, и семьдесят два, когда Брунелли уехал в Италию. Возраст не помешал бы ей найти замену, если бы подвернулся кандидат. Надин была яркой, дерзкой, энергичной, ошеломляюще непосредственной, с густой копной седых волос; от звонкого смеха, способного разбудить и мертвого, у ее глаз собирались морщинки. Она гордилась тем, что в ее жилах течет французская, испанская и африканская кровь, называла себя мулаткой и рассказывала, что одна из ветвей ее семьи была чернокожей и богатой, но из-за того, что она смешалась с таким количеством белых, они лишились и темной кожи, и состояния. Летисия вспоминала хозяйку с ностальгией – та была щедрой и веселой, полной противоположностью мужа, который шел по жизни с рюкзаком, в котором носил плохие воспоминания и боль минувших дней. Летисия безутешно скорбела, когда Надин в одночасье заболела и сгорела от рака. С тех пор годы пролетали с такой быстротой, что Летисия все еще удивлялась, что Надин нет в доме.

Они с Мистером Богартом заботились о Надин в дни ее агонии. Муж оставил все, чтобы быть с ней, ушел из университета и Симфонического оркестра, забросил каяки и велосипед; дни и ночи он проводил с женой. Когда тоска становилась нестерпимой, он сбегал на несколько часов в один из джаз-клубов. До болезни хозяйки Летисия убиралась два раза в неделю, но потом стала приходить ежедневно. Теперь все было на ней. Надин не могла ничего делать; муж не вмешивался в домашние заботы, а если изредка и заходил на кухню дать указания, Летисия тут же его останавливала. Она оплачивала счета, бегала по банкам, аптекам и больницам и даже общалась с Камиль, у которой всегда было на все свое мнение, но не нашлось времени, чтобы навестить родителей в таких страшных обстоятельствах. Мистер Богарт взял за правило давать Летисии деньги на месяц вперед и никогда не спрашивать, как она их расходует, но она вела тщательный учет и сохраняла все квитанции, чтобы никто не мог обвинить ее в растрате.

* * *

Открыв тайны чердака, Летисия заинтересовалась остальной частью дома; в этих стенах прошла большая часть жизнь Надин Леблан. Летисия думала, что знает особняк лучше всех на свете, но ничего не ведала о его прошлом.

– У этого дома богатая история, – сказал Мистер Богарт. – Его построили как летнюю резиденцию одного банкира, он приезжал сюда на пароме из Сан-Франциско. Потом здесь жил владелец игорного заведения, а в комнатах наверху, судя по всему, располагался бордель для серьезных клиентов, которым требовалась конфиденциальность.

Мистер Богарт рассказал, что какое-то время в доме была психиатрическая лечебница для голливудских звезд, злоупотреблявших наркотиками и алкоголем. Вскоре после того, как Мистер Богарт с женой выкупили дом, он стал прибежищем для хиппи, которых приглашала Надин, благо места было полно, – пока ему не надоело содержать коммуну патлатых бездельников и они не развелись.

– Что? Вы развелись? – недоверчиво переспросила Летисия.

– Да.

– А что случилось с Камиль?

– Когда деньги закончились, хиппи сбежали, а Надин уехала с дочкой в Боливию.

– И что им было делать в Боливии?

– Изучать ткани. К тому времени Надин уже серьезно этим занялась. Пробыла в Боливии пару месяцев, а затем поехала в Гватемалу. Текстиль там потрясающий.

Мистер Богарт рассказал, что жена влюбилась в эту страну и поддерживала контакт со всеми деревнями, где успела пожить, – некоторые вскоре были уничтожены в ходе геноцида народа майя, учиненного правительством и военными; результатом стали двести тысяч жертв, полтора миллиона беженцев и шестьсот с лишним деревень, стертых с лица земли. Большинство женщин, у которых училась Надин, были убиты вместе с их семьями и общинами. В девяностые годы Надин вернулась в Гватемалу и с тех пор посвятила себя продвижению ткачества этой страны: она размещала станки и ткани в эксклюзивных магазинах и галереях, а всю прибыль отправляла ткачихам.

– Я поехал в Гватемалу, чтобы ее отыскать. Был уверен, что без этих трутней, живущих за мой счет, мы сможем начать все сначала. И вот результат. Мы поженились. И не в последний раз.

– Да объясните уже, как такое возможно?

– Мы с Надин женились трижды. Первые два раза регистрировались официально, а на третий раз просто обменялись клятвами. Каждый раз мы договаривались о новой форме отношений.

– И вы никогда не влюблялись в других? – спросила Летисия.

– Было дело, но мы так много вложили в наши отношения, что стоило попытаться их спасти. Послушай, Летисия, люди меняются, и пары тоже. Мы с Надин пережили несколько разных этапов. Сначала мы старались создать семью, и все кончилось этими хиппи; потом мы оба прошли через глубокий экзистенциальный кризис и выбрали открытый брак – получилась катастрофа. На третьем этапе она посвятила себя искусству, а я – работе, и мы перестали заботиться о наших отношениях. Мы были уже довольно пожилыми, когда наконец обрели стабильность.

– Стабильность и, наверное, любовь?

– С моей стороны – много любви. Надин была фантастической женщиной. Ты ее помнишь?

– Конечно. Я помню, как вы устроили вечеринку в саду, а затем отправились в Аргентину. Кажется, лет пятнадцать тому назад.

– Да, когда мы в последний раз подтвердили наше обязательство быть вместе.

– Если бы миссис Надин не умерла, вам пришлось бы снова пожениться.

– Весьма вероятно. А ты, Летисия? Я никогда не спрашивал, есть ли у тебя любимый…

– У меня было три брака, два развода и одно вдовство. Первые два мужа не в счет. Третий был любовью всей моей жизни, я родила от него дочь, но судьба забрала его у меня слишком рано. Он умер внезапно, в музее.

– Не знал, что ты вдова, – произнес Мистер Богарт.

– Я люблю его и буду любить до самой смерти…

* * *

Чем сильнее Летисия углублялась в дневники Надин, тем проще было расшифровывать записи. Спустя несколько недель она заподозрила, что инициалы, встречающиеся на протяжении последних пятнадцати лет жизни Надин, – не обозначения каких-то мимолетных любовников, а скорее шифры. Летисия изумилась, когда обнаружила, что описания работ Надин – тоже ключи: каждый цвет соответствовал чему-то, что не имело с тканью ничего общего. Рядом с инициалами «К. Т.» часто упоминался желтый. В папках, где Надин хранила сотни рисунков и образцов шерсти – этих папок Летисия сначала не заметила, – нашлись газетные вырезки и страницы из книг о нелегальной иммиграции. Летисия знала, что Надин интересовалась этой проблемой – делала пожертвования и работала волонтером в одном храме в Ист-Бэй[25], поддерживала базирующуюся в подвале церкви организацию, которая помогала людям без документов. Летисия рассудила, что и шифр в дневниках как-то связан с этой деятельностью.

Охваченная любопытством, она позвонила в Мексику Крусу Торресу. Последний раз они разговаривали два года назад, но он сразу узнал ее голос. Крусу было семьдесят, вот уже двенадцать лет, как он вернулся в Мексику и поселился в городе Пуэбла, где на деньги, скопленные за долгие годы работы в Соединенных Штатах, открыл небольшую гостиницу. Когда Крус Торрес в молодости эмигрировал на север, в Мексике у него осталась жена, которую он всегда поддерживал и которая родила ему троих детей. Летисия несколько раз ее видела, но по мере того, как нелегальное пересечение границы становилось все опаснее, та приезжала все реже. Когда Круса Торреса депортировали и он навсегда вернулся на родину, его жена умерла. Он жил с одной из дочерей, и вместе они управляли гостиницей.

После короткого обмена новостями Летисия сказала, что наконец-то взялась приводить в порядок то, что Надин Леблан оставила на этом свете.

– Извините, дон Крус, не хочу вас обидеть, но я нашла письма и дневники миссис Надин, где речь идет и о вас…

– Ты знаешь, что мы были друзьями.

– Больше чем друзьями, правда?

– О таком не спрашивают. Что ты хочешь узнать?

– Она помогала мигрантам. Я поговорила с монахиней из храма в Беркли, и она мне кое-что рассказала. Я пока не могу с ней встретиться, но схожу, когда вирус закончится.

– Я рад, что сестра Морин еще жива. Эта ирландка просто несгибаемая! Что она тебе рассказала?

– Что миссис Надин привозила к ним людей, что доставляла мигрантов от самой границы, а во время рейдов укрывала целые семьи. Думаю, она записывала инициалы этих людей в своих дневниках, а цвета обозначали обстоятельства каждого дела. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Думаю, ты права, но записей я не видел, – ответил Крус.

– Ваши инициалы всегда идут рядом с желтым.

– Я переправлял людей через границу и привозил их в местечко около Сан-Диего. Возможно, желтый обозначает перевозку.

– Вам не кажется странным, что Надин использовала шифр? Похоже на игру в шпионов.

– Она должна была проявлять большую осторожность, Летисия, ведь в ее руках находились судьбы очень уязвимых, беззащитных людей.

– Где вы познакомились, дон Крус?

– В Мексиканском музее Сан-Франциско, на выставке, посвященной мигрантам. С потолка свисали пластиковые пакеты с вещами, собранными в реке, где утонуло так много несчастных, в том числе детей, – которые пытались добраться до Соединенных Штатов. Надин очень тронул детский башмачок, плавающий в грязной воде в одном из мешков. Мы разговорились. И примерно год спустя она наняла меня для ремонта.

– Значит, это вы ее вовлекли в работу с мигрантами?

– Нет. Это она меня завербовала. Она тогда уже работала с сестрой Морин. Было много эмигрантов из Гватемалы. Надин была сильно привязана к этой стране, эмоционально и профессионально, из-за тканей. На это она тратила все, что зарабатывала.

– Но ведь Надин занималась этим долгие годы – не понимаю, как муж мог не знать, – удивилась Летисия.

– Надин не хотела, чтобы он знал, иначе она могла его скомпрометировать. То, чем мы занимались, было незаконно. Но думаю, его это не особо интересовало, он был весь в своей музыке. Истинно слеп тот, кто не хочет видеть.

– Я так понимаю, поэтому вас и депортировали, дон Крус.

– Нет. Вовсе нет. Меня арестовали вместе с другими ребятами во время рейда. У меня были кое-какие проблемы с законом: штраф за вождение в нетрезвом виде, работа электриком без лицензии, уклонение от уплаты налогов… Мелочи, но их хватило, чтобы выставить меня за границу. Больше всего я сожалею, что не смог попрощаться с Надин, когда она заболела.

– Думаете, мне стоит рассказать хозяину, чем занималась сеньора Надин? – спросила Летисия.

– Зачем? Оставь его в покое. Он расстроится, если узнает, что его жена хранила от него столько секретов и не давала вмешиваться в ее дела. Мне кажется, она с самого начала приняла, что они совершенно разные, и решила не делиться с ним своими проблемами.

– И все же они были хорошей парой.

– Конечно, ведь они до конца оставались вместе.

* * *

Жизнь Летисии и Мистера Богарта осложнилась, когда он решил подняться на чердак, на второй ступеньке потерял равновесие, рухнул на пол и подвернул лодыжку. Он лежал неподвижно и дышал с трудом – скорее от шока, нежели от удара. Опасаясь перелома или возможного приступа, Летисия с трудом дотащила хозяина до машины и отвезла в отделение неотложной помощи, где их встретил медицинский персонал, с головы до ног одетый в зеленые комбинезоны, в перчатках, масках и лицевых защитных экранах из прозрачного пластика. Внутрь Летисию не пустили, и им пришлось распрощаться, когда Мистера Богарта, бледного как простыня, увезли на носилках. Следующие шесть часов ему делали рентген и проводили осмотр, а Летисия говорила с ним по телефону с парковки у госпиталя, пока не сел аккумулятор. Лодыжка опухла, но кости целы. По словам врача, единственное, что требовалось больному, – это отдых и обезболивающие; кроме того, ему прописали массаж с маслом из каннабиса.

– Так теперь называют марихуану – представьте, глупость какая! Снимает боль, но здесь это легально, поэтому мне не придется иметь дел с наркоторговцами, – объяснила Летисия хозяину.

Она не жалела о случившемся, потому что теперь могла спокойно сидеть на чердаке, не боясь, что ей помешают.

Мистер Богарт больше не мог ни выгуливать Пако (а это была единственная пешая прогулка, которую он совершал до падения), ни крутить педали велотренажера, ни водить пикап, поэтому Летисии приходилось садиться за руль, гулять с собакой, а также по-прежнему выполнять роль домработницы и компаньонки.

– Мы проводим вместе так много времени, что это чудо, как мы друг друга еще терпим. Этот медовый месяц – самый длинный в моей жизни, – язвил Мистер Богарт. – Судя по тому, как затягивается эта пандемия, мы останемся взаперти навсегда. Впрочем, для меня это не так уж и плохо…

– Как ваша лодыжка? – перебила Летисия.

– Все так же. И я запрещаю рассказывать об этом Камиль, потому что у нее уже витает мысль упечь меня в дом престарелых. Если она узнает о падении – воспользуется этой возможностью, чтобы на меня надавить. Она мечтает продать дом; университет сделал хорошее предложение, они хотят эту землю и платят целое состояние. Но я покину этот дом только в гробу, слышишь? Позаботься обо мне до конца, ты еще молода и полна сил.

– Да, но я не могу защитить вас от дочери. У меня нет никаких прав. Камиль может объявить вас недееспособным.

– Я не собираюсь сходить с ума и доживать дни в сумасшедшем доме среди чокнутых стариков, питаясь одним желе, – пробормотал он, и оба согнулись от смеха, представив такое развитие событий. – Знаешь, Летисия, ты самый жизнерадостный человек, которого я встречал в жизни: тебя все веселит, ты напеваешь, когда готовишь, а пылесосишь вообще в ритме румбы.

– Мы, сальвадорцы, все такие. Раньше говорили, что Сальвадор – страна улыбок, но думаю, после гражданской войны улыбаться там стали меньше.

– У тебя, должно быть, хорошая жизнь.

– Не жалуюсь, потому что сейчас все в порядке, но так было не всегда.

– Сколько лет мы знакомы? – спросил Мистер Богарт.

– Двадцать. Меня привел Крус Торрес – строитель, который ремонтировал дом. Я была молодой, когда начала работать на вас и сеньору Надин.

– Ты все еще молодая.

– Я хорошо выгляжу для своих сорока семи, правда? Мы стареем лучше белых, – насмешливо ответила Летисия.

– Все так. Я знаю, что ты копаешься в вещах Надин. Что ты ищешь? – спросил Мистер Богарт.

– Ничего, не волнуйтесь. Я просто хочу прибраться. Вы даже не помните, что́ у вас на чердаке, а там полно хлама. Я думаю, там обитают и те легкомысленные дамы, которые повсюду вам мерещились, помните?

– Скажи им, чтобы спускались, здесь их никто не потревожит. И пусть возьмут с собой Надин.

Анита

Тусон, апрель – июнь 2020 года

В приюте было лучше. Не нравится мне в приемных семьях. Думаю, в этой еще хуже, чем у сеньоры Марии, потому что здесь одни мальчики и они очень невоспитанные. Постоянно дерутся и даже не умеют говорить спасибо. Грубые они, эти мальчишки. Тита Эду научила бы их уму-разуму за неделю, точно тебе говорю. А еще здесь приходится говорить по-английски. Я уже устала от этого, вечно будто с тряпкой во рту. А ты и на испанском не хочешь говорить, и есть не хочешь. Сколько можно, Клаудия! Ты уже не ребенок, ты большая. Сеньора Мария выгнала нас из-за твоих истерик. Мы же кончим тем, что станем уличными попрошайками, – ты этого хочешь? У сеньоры просто не хватило терпения, и я ей не нравилась. Кажется, она меня ненавидела. Нас выгнали не по твоей вине, Клаудия, ты очень тихая девочка. Хорошо, что мы оттуда выбрались.

Психолог говорила по-испански и не хотела, чтобы мисс Селена была со мной в кабинете. Мне дали несколько кукол, чтобы поиграть, но я объяснила, что это для малышей, а мне скоро восемь. Психолог сказала, что тогда мы просто поговорим. Она спрашивала меня о Диди, о тебе, о нашей прежней жизни и о маме. Еще она спросила о доме сеньоры Марии, о том, как я намочила постель, и о чулане, но я не стала об этом говорить, не знаю, откуда она узнала. Мне пришлось рассказать о «морозилке», о том, как увели маму, а меня забрали и силой усадили в автобус, хотя я лягалась, кричала и рыдала. Не люблю об этом вспоминать, потому что снова хочется плакать. У психологов плакать нехорошо – я это поняла, еще когда ходила к школьному. Они начинают нервничать. Потом мисс Селена велела мне не волноваться, потому что меня переведут в другую семью. Но эта новая семья тоже плохая, хотя хозяйка здесь лучше, чем сеньора Мария. Она сказала, что мы подружимся, что она всегда хотела дочерей, но Бог ей не дал и что я теперь буду ей как дочь. Я объяснила, что так не будет, потому что у меня есть настоящая мама. Я не могу называть ее мамой. И не могу называть ее тетей, потому что здесь так не говорят. Мне разрешили называть ее Сьюзан, хотя звучит это как-то странновато. А ее мужа не обязательно называть папой или дядей – достаточно просто «мистер Рик». Из уважения, чтобы не обижался. А с мальчишками, которые никакие мне не братья, лучше вообще не разговаривать.

* * *

Эти розовые таблетки нужно жевать и глотать, потому что это витамины. И даже не противные. Надо закрыть глаза и представить, что по вкусу они похожи на клубничный леденец или конфету. Сьюзан говорит, что мне нужно больше есть и принимать витамины, потому что я очень худая и могу больше не вырасти. Я не виновата, если у их еды такой странный вкус. Сьюзан сказала, что она никогда не встречала человека, который бы не любил сэндвичи, и что она поищет рецепт пупусов в интернете, но я не думаю, что у нее выйдет: она очень занятая, а из еды только сэндвичи готовить и умеет. Она сказала, что нужно пить витамины, а прививку мне уже один раз делали, когда я приехала сюда на север, мне не надо делать ее второй раз. Сьюзан дает мне таблетку и следит, пока я не проглочу, а потом мне приходится открывать рот и показывать, что я не спрятала ее под языком. Да и как спрятать? Она же огромная.

Нужно делать то, что говорят учителя по «зуму», потому что в школу ходить нельзя. Это все из-за вируса. Школы закрыты, и детям приходится учиться дома, поэтому мальчики, которые мне не братья, сидят здесь целыми днями и достают меня. Сьюзан не может их контролировать, они делают что хотят, ничему не учатся, только играют себе в видеоигры и смотрят телевизор. Зато когда приезжает мистер Рик, они ведут себя как следует, потому что его уважают. Мистер Рик – большой авторитет в этом доме. Он пытается со мной подружиться, но выходит плохо.

Я мало что вижу по «зуму» – точнее, почти ничего не вижу, но слышу все, что говорит учитель. Уроки рассчитаны на малышей. Я объяснила Сьюзан, что хоть я маленько слепая, но не совсем дурочка и могу учиться вместе с детьми моего возраста. Я довольно хорошо понимаю по-английски. Мисс Селене придется уладить это дело, потому что сейчас я ничему не учусь, а только время теряю.

* * *

Мистер Рик работает на почте и каждый день уходит из дома. Некоторым разрешают выходить на службу, но в маске. Почта – она как мусоровоз или «скорая помощь», должна работать всегда. От мистера Рика странно пахнет. После аварии я не обращала внимания, кто как пахнет, если только от кого-нибудь не воняло, но теперь я могу узнавать людей по запаху. Например, когда я кладу вещи в стирку, то знаю, какая рубашка кому принадлежит. Эти мальчишки все дурно пахнут, но каждый по-своему. Тита Эду сказала, что я стала как собака и меня можно использовать в аэропорту, чтобы ловить тех, кто перевозит наркотики. От одних людей пахнет счастьем или добротой, а от других – злом. Сьюзан пахнет терпением и печалью. Мистер Рик пахнет чем-то пригоревшим на дне кастрюли. Возможно, это запах почты.

* * *

Ангелинка сказала, что она невидимая и порой ей тяжело принять зримый облик, но мне не стоит переживать, ведь она всегда рядом и знает, что я хочу к маме. Она работает над этим, как и Фрэнк. Она подала мне отличную мысль насчет грусти – сказала, вместо того чтобы плакать, я могу стать невидимой. Здесь тоже надо постараться. Нужно сильно сосредоточиться. То же самое она делает, чтобы стать видимой, а мне надо наоборот. Я научу тебя, Клаудия, мы будем тренироваться вместе, когда останемся одни.

Быть невидимыми полезно по разным причинам. Например, когда достают эти мальчишки, которые мне не братья, – вместо того чтобы драться (все равно не поможет, они старше), мы можем сосредоточиться и стать невидимыми, и тогда они ничего не смогут нам сделать. Так же можно поступить, когда мы не хотим, чтобы с нами говорили, или когда мы напуганы.

Но ни за что, ни за что нельзя становиться невидимкой, если мистер Рик, один из мальчишек постарше или любой другой мужчина потрогает нас там, внизу, как однажды сделал Карлос. Нас никто не может трогать. Так научила меня Тита Эду. Если ко мне прикоснутся, я должна закричать как можно громче. И ты тоже, Клаудия, обещаешь? Мистер Рик не должен ничего со мной делать, когда я сплю. Я стараюсь не спать как можно дольше, слежу, что происходит, потому что моей дорогой ангелинке может потребоваться помощь. Если я увижу мистера Рика или кого-нибудь из мальчиков постарше возле своей кровати, то буду громко-громко кричать. И ты должна сделать то же самое. Это неправда, что, если мы закричим или расскажем об этом, нас выгонят. Если нас выставят на улицу, мы позвоним мисс Селене. У меня есть ее номер, я могу достать сотовый. Еще у меня есть номер Фрэнка, но он живет подальше, и ему понадобится больше времени, чтобы приехать.

Эта приемная семья, или как там она называется, – сплошное свинство. Терпеть не могу столько шума. Худшее, что с нами случалось здесь, на севере, – это «морозилка», когда нас забрали у мамы. Второе – вот этот дом. Сьюзан говорит, что она не выдерживает, что ей надоел шум мальчишек, что, если бы у нее были такие девочки, как я, которые не устраивают беспорядок и помогают с уборкой и стиркой, ее жизнь изменилась бы и стала проще, а сейчас она жутко устала. Думаю, именно поэтому она все свободное время лежит на диване, смотрит телевизор и ест; такой большой живот у нее не потому, что внутри живет ребенок. Посмотри, какой тут беспорядок, я постоянно натыкаюсь на разбросанные по полу вещи, все вокруг липкое, не говоря уже о туалете. Ужасный запах, аж тошнит. Если бы это увидела Тита Эду, ее бы хватил удар. Единственное, на что у Сьюзан есть силы, – это ругаться с мужем. Она ждет, когда он вернется с работы, чтобы начать на него орать. Мне кажется, Сьюзан меня любит, но не сможет меня защитить. Мне нужно быть начеку, чтобы ребята постарше не попытались отнять Диди и не начали опять драться и чтобы стать невидимой, когда придет мистер Рик.

* * *

Ты видела, Клаудия? Все получилось! Маленькая щелка в стене – то, что нужно, чтобы оставить послание моей ангелинке. Она вытащила нас из этой семьи. Наконец-то мы уходим отсюда. Мисс Селена сказала, что мы пробыли тут недолго, но мне кажется, что прошло три месяца или три года, даже не помню. Мы уже давно здесь, на севере, смотри, как изменилась погода, сейчас тут жарче, чем в Сальвадоре, только воздух кажется сухим. И дождей нет. Помнишь шум дождя? Сильнее, чем под душем. Здесь год делится на весну, лето, осень и зиму, но трудно понять, что есть что. Я отсчитываю времена года по жаре: было жарко, когда мы приехали; в приюте было прохладно; довольно жарко, но не очень в доме сеньоры Марии; а тут у Сьюзан – страшно жарко. Да, прошло много времени. Надо потерпеть. Такова жизнь.

И мы все еще ждем маму. Странно, что она не начала искать нас, даже не позвонила. Должно быть, у нее сейчас просто нет телефона. Когда мисс Селена сможет поговорить с мамой, она скажет, где нас искать. Мы не потерялись, Клаудия. Без паники, нас просто разлучили. По крайней мере, мы можем время от времени разговаривать с Титой Эду. Не обязательно рассказывать о мистере Рике, потому что она далеко и я не хочу разбивать ей сердце. Хорошо, что мистер Рик это сделал, Клаудия. Я знала, что так все и будет, я чувствовала это здесь, в животе, эта мысль сидела во мне. Вот что я чувствовала, когда он был рядом, дарил мне сладости и гладил. С другими детьми он ничего такого не делал. Он плохой человек, как и Карлос. Я знаю, что было очень страшно, но в то же время это и хорошо, потому что теперь нас отправят в другое место, а не в новую приемную семью, как у сеньоры Марии. Моя ангелинка с этим справилась, но теперь ей нужно как можно скорее найти маму. Мисс Селена никогда не говорит «найти», но я не глупая, я понимаю, что она не знает, где мама, потому что, если бы знала, уже бы ей позвонила.

Когда мистер Рик прокрался в комнату, я проснулась от запаха почты, но даже пошевелиться не успела, а он уже одной рукой заткнул мне рот и лег на меня сверху, а другой начал стягивать с меня трусики; он урчал и пыхтел, как пес, и приговаривал, что, если я буду вести себя тихо, он даст мне все, что я захочу, а если нет – он меня задушит. Я уже и не могла пошевелиться, начала задыхаться, а он раздвинул мои ноги и начал что-то туда засовывать. Но потом я смогла укусить его за руку и закричала во все горло, как учила Тита Эду: «Сьюзан! Сьюзан! Help!»[26] Мистер Рик вскочил, но, кажется, запутался в своих шортах. Я вопила и вопила, в доме все проснулись, и я не знаю, как Сьюзан очутилась в комнате, хотя даже минуты не прошло, а ее муж еще валялся на полу. Тогда я ей обо всем рассказала, и Сьюзан разозлилась еще больше, а мистер Рик хлопнул дверью и ушел. Вот почему рано утром приехала мисс Селена; думаю, Сьюзан ей позвонила. К счастью, ты этого не слышала, дорогая, ты была единственной, кого не разбудили мои крики.

Мистер Богарт

Беркли, июнь – сентябрь 2020 года

За свою долгую жизнь Самуилу Адлеру доводилось видеть города, опустошенные войной, но он не видел ничего подобного опустошению этой пандемии: покинутым улицам и зданиям Нью-Йорка, Рима и Шанхая, где не осталось ни души. Все выглядело как в научно-фантастическом фильме. Власти Калифорнии решительно боролись с вирусом, но в других штатах царила неразбериха; каждый губернатор и мэр действовал в зависимости от политических настроений, не обращая внимания на доводы ученых. Вынужденный несколько месяцев оставаться на карантине, Самуил наблюдал по телевизору, как в мире замерла жизнь, и чувствовал запах дыма от близких пожаров, которые тем летом уничтожили миллионы гектаров леса. Иногда дым был густой, как туман, а солнце горело неровным оранжевым светом в красном небе. Самуил сказал Летисии, что они в любой момент должны быть готовы к эвакуации, держать при себе документы, наличные, заправить пикап бензином и положить в кузов бутыли с водой, запас корма для собаки и попугая, одеяла и все самое необходимое.

– Если нам суждено сгореть заживо, к чему все эти приготовления? – хмыкнула Летисия.

– Слушай, что тебе говорят, женщина, не надо этого фатализма.

– Посмотрим, что убьет нас раньше: вирус или пожары.

– Я не боюсь, что мы умрем от вируса, потому что мы принимаем все меры предосторожности, но боюсь, что он превратит меня в невменяемого старика и отнимет последние дни. Все, что держало меня в тонусе – лекции, музыка, – теперь прекратилось. Планы поехать на Галапагосы и остров Пасхи тоже рухнули.

– Так даже лучше. Черепах и огромные статуи можно увидеть и здесь. Вам нужно поберечь себя.

Самуил осознавал, что люди его поколения умирают, – у него осталось мало знакомых ровесников. Раньше казалось, что смерть – это то, что происходит с другими; теперь он сам почувствовал, как она ходит за ним по пятам. С тех пор как Самуил потерял жену, старение ускорилось. Он много думал о своем конце, о том, что это может случиться внезапно и он не успеет привести в порядок свои дела. После него останется много заметных следов, как и после Надин, но худшие следы – те, что известны лишь ему: сентиментальный мусор, сожаления, подлые и гадкие поступки. Теперь Самуил каждый день выполнял упражнение: прощал обиды и воздавал благодарности. Он научился этому у Надин, но практиковать стал только в последние годы, когда она уже не могла вести его по этому пути. Время от времени жена являлась Самуилу, как внезапный порыв ветра, и тогда он замирал, затаив дыхание, чтобы ее не спугнуть, и кротко просил побыть с ним еще немножко.

Лодыжка болела; скрючившись, он хромал в своем ортопедическом ботинке, но отказывался говорить о недугах и злился, если Летисия чересчур усердно за ним ухаживала. Падение с лестницы пошатнуло уверенность Самуила; он передвигался осторожно, не осмеливался садиться за руль и опасался, что больше никогда не сможет кататься на велосипеде. Неужели это начало конца? Как долго он сможет сопротивляться неизбежному увяданию тела? А разума? Самуил ни с того ни с сего забывал слова, имена и мысли, и тогда его охватывал страх перед забвением, перед ужасающей перспективой: а вдруг он продолжит жить, но будет не в состоянии помнить и думать? Самуил прикинул, что, если выдержит сердце и с ним не произойдет несчастный случай, он сможет дотянуть до девяноста лет; это означало, что в его календаре остается еще около полутора тысяч дней. Совсем немного: они таяли на глазах, и фактически он уже растратил более сотни, сидя взаперти.

– Если бы не ты, девочка и Пако, я был бы одинок и подавлен, хуже, чем приговоренный к смерти, – признался Самуил.

– Не забывайте о Панчито, – напомнила Летисия.

Самуилу не особо нравился этот попугай-алкоголик, который при малейшей возможности совал клюв в стакан с водкой, а затем ходил, распушив перья, и врезался в стены.

– Вы будете нужны девочке еще как минимум лет десять, Мистер Богарт, так что и не думайте умирать.

* * *

Все началось с того, что Летисии позвонил некий Фрэнк Анджилери, который представился адвокатом и сообщил, что защищает несовершеннолетнюю Аниту Диас. Летисия ответила, что понятия не имеет, кто такая Анита, и повесила трубку. Через полминуты он перезвонил, и Летисия снова повесила трубку. На третий раз ответил Самуил и попросил объяснений. Адвокат сказал, что ему нужно поговорить с Летисией Кордеро об одном семейном вопросе, поэтому она взяла другую трубку, и они выслушали адвоката вместе: Летисию его слова растрогали, Самуила – заинтриговали.

– Речь идет о девочке, которой недавно исполнилось восемь лет. В прошлом октябре она вместе с матерью прибыла из Сальвадора на границу в Ногалесе. Их разлучили, Аниту отправили в приют. Поскольку вернуть ее матери или другому члену семьи не удалось, девочку временно определили в приемную семью. Там ей жилось несладко. Тогда ее перевели в другую семью…

– Я ее не знаю, – перебила Летисия.

– Подожди, – попросил Самуил. – Давай дослушаем историю до конца.

– Мы выяснили, что Летисия Кордеро – двоюродная сестра отца этой девочки.

– А где сам отец? – спросил Самуил.

– Умер в две тысячи пятнадцатом году. Его полное имя – Рутилио Диас Кордеро. В Сальвадоре фамилия отца – в данном случае Диас – ставится перед фамилией матери, которая используется редко.

– Так вот почему у девочки фамилия Диас.

– Именно. Вы знаете, кем был Рутилио Диас, миссис Кордеро? – спросил адвокат.

– Я живу здесь с детства. И никаких отношений с родственниками из Сальвадора не поддерживаю, – ответила Летисия.

– Но вы не думаете, что она может быть из вашей семьи?

– Не знаю… Как вы меня нашли?

Фрэнк Анджилери объяснил, что нанял детектива, работающего с его фирмой, – эксперта по поиску улик и доказательств, а также свидетелей и подозреваемых. Детектив выяснил, что еще до того, как они потеряли контакт с Марисоль Диас, женщина упомянула двоюродную сестру по имени Лети или Летисия, которая живет в Калифорнии. Но человека с фамилией Диас или Андраде, как у Марисоль, найти не удалось. Тогда детектив связался с бабушкой Эдувихис из Сальвадора и узнал, что ее фамилия Кордеро; следовательно, эту же фамилию носил покойный супруг Марисоль. Анджилери искал Лети или Летисию Кордеро в надежде, что документы у нее в порядке, – в противном случае все поиски были бы тщетны.

– Мы потратили много времени, но нам повезло, – заключил адвокат.

– Меня больше никто не зовет Лети. Так меня называли в детстве, – прошептала Летисия.

– Хотите познакомиться с племянницей?

– Не знаю…

– А что случилось с матерью? – вмешался Самуил.

– Она исчезла. Мы думаем, что ее депортировали.

– Исчезла?

– В Сальвадоре ее не видели. Может быть, Марисоль депортировали в другую страну – иногда случается путаница. Многих просто отправляют в Мексику и велят дожидаться, пока судья не вызовет их на рассмотрение дела. Это может тянуться месяцами и даже годами. По ту сторону границы расположены лагеря беженцев, десятки тысяч людей живут в палатках, в ужасных условиях.

– Мне это известно. Я читаю газеты.

– Общественность не знает и половины того, что происходит.

– Короче говоря, мистер Анджилери, сейчас у Аниты Диас нет ни матери, ни отца, верно? – спросил Самуил.

– Верно, сэр. Пока мы пытаемся найти мать, что очень непросто, было бы замечательно, если бы об Аните позаботился один из членов семьи. Я оформляю ей право на убежище и ищу Марисоль Диас для воссоединения семьи, но это может занять много времени, особенно сейчас, из-за пандемии. Анита умная, воспитанная и вежливая девочка.

Возникла почти минутная пауза, пока Летисия вытирала слезы, а Самуил думал о своем прошлом. Мучительные образы, которые он прятал в укромном уголке своего сердца, хлынули потоком: крики, дым, страх, его мать, такая красивая и печальная, прощается с ним на вокзале. А еще старый полковник Фолькер в мундире, вручающий ему волшебную медаль за отвагу. Восемьдесят лет спустя Самуил все еще хранил ее рядом со скрипкой. За свою карьеру музыкант несколько раз менял инструменты, но медаль и фотография родителей всегда лежали в футляре. Он не мог вспомнить только отца, который пропал за несколько дней до того, как Самуила отправили в Англию. Любил ли отец его так же сильно, как – он уверен – любила мать? Самуил забыл почти все, что произошло перед ужасной Хрустальной ночью. А до этого – был ли он счастливым ребенком? Самуил задавался вопросом, намеренно ли он вычеркнул из памяти первые шесть лет жизни или просто был слишком мал, чтобы их помнить? Анита, когда ее разлучили с матерью, была постарше. Она ничего не забудет.

– Я хотел бы объяснить ситуацию вам лично, показать документы и несколько фотографий, но из-за вируса это крайне проблематично, – заключил Анджилери.

– Один момент. Пожалуйста, можете перезвонить нам через десять минут? – попросил Самуил.

Десять минут он потратил на то, чтобы убедить Летисию, что их долг – помочь несчастной девочке, которая уже так много страдала. Родственники они или нет – не важно. Судьба подарила им возможность помочь Аните, и было бы непростительно отказываться, чтобы просто не нарушать привычный комфорт.

– У нас полно места. Ты посмотри, сколько тут комнат, – уговаривал Самуил.

– А кто будет заботиться о девочке? Вы? – отвечала Летисия.

– Мы оба о ней позаботимся.

– Вы забыли, каково иметь дело с детьми, Мистер Богарт. И потом, у девочки травма, она скучает по матери, ее лишили всего, что она знает: семьи, друзей, школы, родины, языка. Можете себе представить, каково это?

– Как никто другой.

– Господи, кошмар. Несчастная девочка…

– Вот именно, Летисия, несчастная. Давай скажем Анджилери «да», а там разберемся.

– Но пообещайте: что бы ни случилось, вы не будете жаловаться. И если уж эта девочка окажется здесь, она покинет ваш дом, только чтобы воссоединиться со своей мамой, согласны?

– Обещаю.

* * *

Так началось это приключение. Через два дня Анджилери организовал им встречу в «зуме» с Анитой Диас и Селеной Дуран, которую он представил как соцработницу, которая знает эту девочку, как никто. Самуил понял, что и она, и адвокат всем сердцем любят Аниту и делают все возможное, чтобы найти ее мать. Анджилери не упомянул, что девочка слепа, и сначала они этого не заметили – изображение по «зуму» было плохое, – но вскоре догадались. И это обстоятельство избавило Летисию от последних сомнений.

Анита вызвала у Самуила бурю тяжелых воспоминаний; сердце у него рвалось на части. Он страдал аритмией – неприятное состояние, которое бессмысленно постоянно отслеживать, – но у него выработалась привычка измерять пульс через сонную артерию и прислушиваться к биению сердца. Зияющая рана в груди все росла и росла, пока он по «зуму» смотрел на Аниту, такую маленькую и хрупкую. В ее возрасте он был таким же.

– Когда приедет девочка? – спросил он Селену Дуран.

– В течение двух недель. Я ее привезу. Мы сдали тест на ковид, он отрицательный, но на всякий случай посидим на карантине.

– Как будете добираться?

– На машине, – ответила Селена.

– Из Ногалеса? Но ведь это далеко!

– По дороге остановимся у моих подруг. Их тоже проверят на ковид. Мы будем осторожны, не волнуйтесь.

– Что мы должны сделать для Аниты?

– Ничего особенного. Она неприхотлива. Ей просто нужны покой и забота.

– Я тревожусь из-за ее слепоты: дом большой и тут полно вещей.

– Не беспокойтесь, мистер Адлер. Анита видит расплывчатые фигуры, как сквозь тусклое стекло или сквозь вазелин. При хорошем освещении и с лупой она даже может читать, если шрифт крупный. У нее обострены ощущения пространства и направления, она легко запоминает, не спотыкается и быстро осваивается где угодно.

После звонка в «зуме» Летисия развила лихорадочную деятельность. В запасе было две недели, но она не хотела терять ни минуты. Сначала она переехала на второй этаж, чтобы спать поближе к Аните. Комнату девочки она оклеила лимонно-желтыми обоями с ромашками и бабочками, заказала постельное белье с диснеевскими персонажами – что, по словам Самуила, выглядело ужасно.

– Бедняжке нужна радость. Она не сможет увидеть рисунки, но сумеет различить цвета, – объяснила Летисия.

Вооружившись стремянкой, кисточкой и ведром с раствором, она поклеила обои на стены по инструкции, которую нашла в интернете, пока старик и собака восхищенно за ней наблюдали. Кладовую и холодильник заполнили едой до отказа – так, что можно пережить любую осаду. Решили дождаться приезда девочки, прежде чем заказать ей одежду, поскольку не знали ее размера, зато купили игрушки и аудиокниги.

– Вряд ли Анита умеет читать шрифт Брайля, – рассудил Самуил.

– Должно быть, она сильно отстала в учебе.

– Как только появится возможность, запишем ее в школу для слепых во Фримонте; это примерно в сорока минутах отсюда.

– Может быть, она еще плохо знает английский, – заметила Летисия.

– Девочка провела в этой стране несколько месяцев – наверное, немного уже говорит. Я позабочусь о том, чтобы она хорошо выучила язык. Летисия, я преподаю много лет. Если я смог научить музыке абсолютных бездарей, то смогу обучить эту девочку и английскому, и еще много чему.

* * *

Селена позвонила в назначенный день за полчаса до приезда. Летисия постаралась приготовить сальвадорские блюда, чтобы Анита чувствовала себя как дома: фасоль, жареные бананы, кукурузные лепешки и пирожные, а также орчату – напиток из зерен, семян, риса, молока и специй. Самуил с Летисией так волновались, что в десять утра выпили по двойному виски, чтобы успокоить нервы.

– А что мы будем делать, если Анита нам не понравится, Мистер Богарт? – спросила Летисия.

– Это было бы ужасно. Эмпатия – загадочная штука, она не подчиняется ни одному известному правилу, возникает спонтанно или не возникает вообще, ее невозможно вызвать умышленно.

Но ничего вызывать и не пришлось: как только из пыльной машины Селены Дуран вышла маленькая девочка с рюкзачком за плечами, она полностью покорила обоих. В своем поношенном платье, в кроссовках, обутых на тонкие ножки, в маске, из-под которой выглядывали испуганные глаза, она была похожа на олененка. Анита неуверенно шагнула к дому рука об руку с Селеной, прижимая к себе тряпичную куклу. Летисия наклонилась и взволнованно обняла девочку:

– Я Летисия, твоя тетя. Это Мистер Богарт и пес по кличке Пако, а на кухне живет попугай Панчито. Еще есть две кошки, которые приходят к нам поесть, – иногда они остаются тут спать, но они полудикие, и у них нет имен, – сказала Летисия дрожащим голосом.

– Добро пожаловать, – только и смог произнести Самуил.

Он правильно сделал, что не подошел ближе; только спустя некоторое время Анита почувствует себя комфортно рядом с ним. Позже Самуил узнал, что она не доверяет мужчинам, и предположил, что седина ее успокаивает.

Поначалу обстановка была напряженной, но атмосфера разрядилась, когда Летисия подала орчату и пирог «Три молока», – по ее словам, любимое лакомство в Сальвадоре. Она вручила девочке один из купленных подарков: куклу, которая ходила, как зомби, подпитываясь от батареек в животе. Анита потратила несколько минут, пытаясь понять, как она работает, но со своей игрушкой не рассталась. Самуил спросил, знает ли Анита какие-нибудь песни, и попросил напеть детскую песенку, которую потом сыграл на пианино, украсив фиоритурами в барочном стиле. Аните это понравилось, и она вспомнила другие простые мелодии, с которыми Самуил проделал то же самое. Затем Летисия приготовила для нее ванну, поскольку девочка устала с дороги, а Самуил уединился с Селеной, чтобы получить необходимые инструкции.

– Спасибо, что привезли к нам Аниту.

– Нет, сэр, это я должна благодарить вас и Летисию за такой прием. Девочка сильно пострадала от жестокости иммиграционной системы.

– Разлучать семьи бесчеловечно, это позор для страны… – возмущенно проворчал Самуил.

Селена объяснила, что слепота Аниты сравнима с состоянием пациента, который страдает прогрессирующим заболеванием желтого пятна. Она повредила роговицу в автомобильной катастрофе два года назад, но в ее случае повреждение не оказалось прогрессирующим.

– Мне кажется, есть способы лечения, которые должны помочь, – добавила Селена.

– Вероятно, пересадка роговицы. Я выясню, – пообещал Самуил.

– Марисоль, ее мать, сказала на допросе, что они бежали из Сальвадора под угрозой смерти и что в Соединенных Штатах она надеется получить помощь для Аниты. Это сыграло с ней злую шутку: чиновник понял так, что она может стать бременем для системы здравоохранения.

– Сравнительно недалеко отсюда есть школа для слепых. Я возьму на себя расходы. Девочка никак не обременит систему.

– Думаю, что, если ей помогать, Анита сможет посещать и обычную школу. Она умеет читать и писать. Она хорошо учится и отлично запоминает на слух: ей достаточно прослушать один раз – и она сможет повторить через несколько недель.

– Это мне нравится – значит, я смогу учить ее музыке.

– Судья разрешил ей остаться в стране, пока мы не найдем мать, – сказала Селена. – Фрэнк Анджилери доказал, что девочка – жертва административной путаницы. К сожалению, это не единственный случай, но состояние Аниты смягчило судью. Я думаю, ему не очень хотелось, чтобы в прессе появилось сообщение о том, как он депортировал маленькую слепую девочку, разлученную с матерью.

– Надолго она с нами?

– Не могу сказать. У нее есть разрешение на временное убежище. В начале февраля мы с Фрэнком Анджилери ездили в Сальвадор на поиски Марисоль Диас. И не сумели найти.

* * *

До приезда девочки Летисия и Самуил прожили в режиме самоизоляции несколько месяцев и стали подобием старой семейной пары; они придерживались своего распорядка, уважали личное пространство друг друга и весело проводили время, когда были вместе. Вынужденное сожительство в условиях пандемии предоставило им удивительную возможность друг друга узнать – и чем больше они узнавали, тем больше ценили. Девочка изменила привычный ритм жизни, но в то же время и сблизила их. С ней они стали настоящей семьей.

Первая ночь Аниты в доме Самуила была трудной, потому что девочка, казалось, была напугана: она забилась в угол и сидела на полу, сжав перепачканную Диди. Желтые обои и новые простыни, которые по приезде обрадовали Аниту, хотя она едва различала цвета, ночью внушали ей тревогу – у девочки никогда не было отдельной комнаты. Самуил подумал, что Анита права; при виде этих обоев его тоже бросало в дрожь. Чтобы уложить девочку в постель, потребовалось около часа, и она уснула только за полночь. На следующий день Летисия снова увидела, что Анита лежит в углу, свернувшись калачиком, и тихо плачет. Летисия обнаружила, что малышка намочила постель.

– Не переживай, Анита, это может случиться с кем угодно, – сказала она, пытаясь ее утешить.

– Раньше, когда мы жили с Титой Эду, я никогда не писала в постель. Не знаю, почему это сейчас началось, – всхлипывая, ответила Анита.

– Тише, солнышко, ничего страшного, мы просто заменим простыню, и все.

Летисия сообщила о происшествии Самуилу, но тот не удивился.

– Она уже взрослая для такого, – заметила Летисия.

– Что будем делать?

– У себя на родине она спала с бабушкой или матерью. Значит, будет спать со мной. Может быть, в кровати Камиль? Она достаточно широкая.

– Бери что хочешь. Придется нам подвигать мебель.

Это была сложная задача. Самуил вовсе не был инвалидом, но прежние силы его уже покинули. Несмотря на его больную лодыжку, они смогли разобрать кровать Камиль и поставить ее у Летисии. С тех пор как Анита начала спать с тетей, постель оставалась сухой. Решение показалось Самуилу не вполне гигиеничным, но он принял его без раздумий, потому что помнил страх, который чувствовал по ночам, когда одиноким мальчиком приехал в Англию и прятал голову под подушку, чтобы никто не слышал его рыданий.

Иногда Самуил в ужасе просыпался от одного и того же кошмара. Темно, глубокая ночь, ветки стучат в окно, слышен крик совы. Он лежит на жесткой, узкой постели, ему холодно, он жутко замерз – и вдруг чувствует под своим телом что-то теплое и понимает, что обмочился. Сколько раз Самуил переживал это в детстве? Стыд, унижение, сдавленный плач, ругань, наказания, насмешки других детей. Воспоминания о том времени были ярче, чем ощущение настоящего, поэтому он бесконечно сострадал Аните, которая сейчас переживала то же самое. Он в точности понимал ее чувства и знал, почему она зовет маму во сне, знал, почему часами сидит у входной двери, слушая шум с улицы, в ожидании, когда появится Марисоль.

В последний раз Самуил видел свою мать среди толпы, когда она провожала его на вокзал. Он был совсем маленький, на нем мешком висели пальто и шерстяной шарф, ботинки хлябали. Он уехал на поезде вместе с сотней других детей. Долгие годы этот образ был мутным, бессвязным, неясным, но в какой-то момент юности он смог сложить кусочки мозаики воедино и понял, в чем дело. Дети в поезде были евреями, и его мать, как и остальные семьи на платформе, решила отправить его в Англию одного, на попечение незнакомцев, без малейшей уверенности в будущем, чтобы спасти от жестокости нацистов. Ракель надеялась, что это временно и совсем скоро они снова будут вместе.

* * *

Много лет назад, в 1995 году, Самуил Адлер посетил Музей Холокоста в Вашингтоне. До этого он съездил в Вену, чтобы увидеть район, в котором родился. В здании, где прежде располагались клиника и квартира его семьи, теперь был банк. Еще Самуил побывал на руинах Дахау, Равенсбрюка и Освенцима – совершил путешествие на дно человеческой мерзости. От лагерей почти ничего не осталось, но сохранились развалины бараков, заборы из колючей проволоки, сторожевые вышки, трубы от печей крематориев, и этого было достаточно, чтобы дать полное представление о преступлениях, которые там совершались. Самуил осматривал зловещие сооружения в давящей тишине – не было слышно ни птиц, ни шелеста травы. Он был уверен, что в воздухе незримо присутствуют мужчины, женщины, старики, дети – миллионы и миллионы душ.

В музее он изучил списки жертв геноцида и нашел в них имя своей матери – Ракель Сара Адлер, а также имена тети Лии и всей семьи по материнской линии, но не отыскал отца. Нацисты вели педантичный учет своих злодеяний, даже гнуснейшие из них были тщательно задокументированы, но некоторые записи так же систематично уничтожались в конце войны.

Для Самуила это мучительное паломничество было неизбежным. Когда мальчик сел на Kindertransport, он утратил свои корни, потерял родителей, бабушку и дедушку; с ним не попрощались, ему ничего не объяснили. Он вырос в ожидании. Ностальгия и тоска были самыми сильными чувствами тех лет. Он прожил детские годы, разрываясь между суровым настоящим, от которого хотел сбежать, и туманными фантазиями о семье и доме, которые подпитывались все более смутными воспоминаниями о мифическом прошлом.

Самуил ходил по музею три дня от открытия до закрытия. Он впитывал истории, запоминал фотографии, осязал присутствие незримых душ, безутешно рыдал и проклинал с яростью, накопившейся за десятилетия. Самуил признал, что его судьба не исключительна, что он лишь одна из миллионов жертв. Он понял, что единственным выходом для матери было разлучиться с ним, чтобы дать ему возможность спастись. Он осознал, что ее страдания были куда тяжелее, нежели его собственные, и что Ракель умерла с именем единственного сына на устах. И тогда Самуил понял, что никогда не сможет изгнать своих демонов и должен научиться с ними жить.

* * *

В последующие месяцы Самуил и Летисия настолько сильно вжились в роли дедушки и тети Аниты, что едва могли вспомнить свое существование до ее приезда. Они переставили мебель так, чтобы девочке легко было перемещаться по квартире, сдвинули диваны, убрали ковры, о которые она могла споткнуться, и поставили столько ламп, что, по словам Самуила, дом своим ослепительным сиянием представлял угрозу для пролетающих мимо самолетов. Летисия отвечала за бытовые задачи – кормить, купать и причесывать Аниту, – а Самуил развлекал и обучал девочку. Она плохо ела, накормить ее стоило немалых усилий, но Самуил настоял, чтобы она сидела за одним столом со взрослыми. Девочка правильно пользовалась ложкой, вилкой и салфетками, у нее были хорошие манеры, и, прежде чем подняться из-за стола, она всегда просила разрешения.

– Большое спасибо, тетя Летисия, большое спасибо, Мистер Богарт, – говорила она по-английски, чтобы Самуил ее понимал.

Сначала она сторонилась его, но вскоре, почувствовав себя в безопасности, перестала бояться и даже к нему потянулась. Старик занимался с Анитой, чтобы она смогла пойти на уроки, как только откроется школа. Он заказал учебные тексты для ее возраста – все на английском – и просиживал с девочкой по три часа в день. Анита училась с большим желанием. Поскольку она не умела писать от руки, Самуил нашел для ученицы старую пишущую машинку, которую она освоила с грехом пополам, и заказал компьютер со специальной клавиатурой для слепых.

Но самым интересным для Аниты было фортепиано.

– Это проще, чем печатать, потому что я, если сделаю ошибку, сразу услышу некрасивый звук, – говорила девочка.

У нее не было проблем с дисциплиной: она понимала, что для развития ловкости пальцев нужно ежедневно играть гаммы.

– Есть зрительная память – у тебя с этим сложно; есть аудиальная – и с ней у тебя полный порядок; а для музыки нужна эмоциональная и мышечная память. Твои пальцы должны запоминать звуки и играть самостоятельно, движимые чувствами, – повторял Самуил.

– Я могу играть на слух, – утверждала девочка.

– Да, но чтобы заниматься серьезно, нужно научиться читать ноты и упражняться каждый день.

Самуил стал рисовать огромные ноты черным маркером – их Анита могла прочесть через лупу. Вскоре он заказал в интернете несколько партитур со шрифтом Брайля и приступил к изучению этой системы, чтобы затем научить девочку. Аните придется читать ноты пальцами и запоминать.

Эта странная жизнь взаперти с Летисией, Анитой и животными вернула Самуилу волю к жизни. Потеряв жену, он чувствовал, что утраты, разлуки, исчезновения, смерти, расстояние и забвение неизбежно накапливаются. А еще приходит безразличие: его чувства иссякали. Он признался Летисии, что не скучает ни по дочери, ни по внуку, которых так любил и баловал в детстве. Надин говорила, что семью не выбирают и нужно благодарно принимать того, с кем выпадет жить, но Самуил был не согласен; он полагал, что любовь не дается просто так, ее нужно заслужить, а внук только и заслужил, чтобы жизнь дала ему несколько встрясок, чтобы поубавить спеси и научить состраданию.

Любовь к Аните оказалась самым естественным чувством даже для нелюдимого старика. Самуил рассуждал, что в обычные времена девочка пошла бы в школу и они бы виделись гораздо реже, но, поскольку она всегда была рядом, он с каждым днем все больше к ней привязывался. Если они не были вместе, он слышал ее где-то в доме или видел в окно, как она играет с Пако в саду, как в жаркие дни окатывает себя водой из шланга. Анита часами сидела в саду одна, увлеченная своими загадочными играми. А ненадолго оказываясь под крышей, она наполняла собой весь дом. Первые дни Анита ходила вдоль стен, молчала, держалась как можно ближе к Летисии и подальше от Самуила, но вскоре стеснение пропало. Она аккуратно перемещалась по дому, запоминая расстояния, положение окон и дверей, пока не научилась свободно ходить, подниматься и спускаться по лестнице, ни на что не опираясь, и даже бегать по коридорам за Пако. Анита стала его новой хозяйкой; пес следовал за ней повсюду, ложился рядом и, если бы Летисия разрешила, спал бы с ней в одной постели. Самуил смирился, что потерял друга; у животного оказалось призвание поводыря.

– Пако будет тяжело, когда девочка уйдет, – заметила Летисия.

– А разве она уйдет? Как по мне, так пусть бы росла здесь, стала бы моей внучкой.

– Это будет возможно, только если не найдется ее мать.

– Такого я желать не могу, это было бы подло, – заключил Самуил.

* * *

После падения с лестницы Самуил понял, что больше никогда не будет подниматься на чердак. Он понятия не имел, что там: вероятно, темная пещера, полная семейного хлама, который накапливался и множился долгие годы. Путем непрестанных расспросов Летисия раскрыла некоторые тайны и несколько раз вскользь упомянула имя Бруно Брунелли, чтобы выяснить, сколько известно Самуилу, но его ответы не удовлетворили ее любопытства. То было личное, не важное, не стоило вытаскивать это дело на свет. Самуил знал о Брунелли; отношения жены с кондитером продлились пару лет, как же он мог их проглядеть. Это было настолько легкомысленное увлечение, что Надин и не пыталась его скрывать. Знал Самуил и о других изменах. Ему было известно, что самые долгие и глубокие отношения, единственные, которые переросли в настоящую любовь, были у Надин с Крусом Торресом – последним, кого бы он мог заподозрить. Жена со слезами призналась ему, когда мексиканца депортировали. Она не уточнила, как долго они с Крусом любили друг друга, но Самуил подсчитал, что отношения начались при ремонте дома и закончились спустя восемь лет; то был важный для Надин период зрелости. Некоторое время Самуил ревновал ее задним числом, пока не понял, что уехавший в Мексику Торрес не представляет опасности для брака и не влияет на теплые чувства и дух товарищества, которые Самуил разделял с Надин. Он предполагал, что мексиканец был пылким любовником и дал Надин то, в чем она нуждалась и чего он, Самуил, дать не мог или не умел. Спустя десятки лет совместной жизни любовь становится братской, а секс – кровосмесительным, размышлял Самуил. Нельзя требовать абсолютной моногамии в течение пятидесяти пяти лет брака.

Тем временем несколько лабораторий работали над созданием вакцины, и Самуил не сомневался, что у медиков все получится. Он многое повидал за свою жизнь, но ему трудно было думать о будущем – он словно застрял в неизменном настоящем пандемии. Какой будет новая жизнь? Двери и окна открываются, человечество возвращается на улицы, поначалу нерешительно, а затем отдаваясь эйфории. Самуил представил, как толпы людей обнимаются, точно на карнавале. Но это, конечно, не его случай. Он планировал воспользоваться этой долгой чумой, чтобы дистанцироваться от людей, которых не ценил, и избавиться от обязательств, к которым потерял интерес. Самуил мало кого мог выносить, но так искусно это скрывал, что заслужил репутацию славного малого. Никто не смел обвинить его в высокомерии или эгоизме – разве что в эксцентричности. Надин говорила, что эксцентричность достойна особого восхищения, когда дополняется британским акцентом. До приезда Аниты Самуил цеплялся за работу и свои занятия, чтобы поддерживать мозг в тонусе, опасаясь погрузиться в туман старости, что в его возрасте было вполне реально. С этой девочкой у него появилось достаточно новых дел, чтобы защититься от призраков деменции.

* * *

Теоретически Летисия была настолько занята Анитой и работой по дому, что у нее не могло оставаться ни сил, ни времени, чтобы копаться на чердаке, но на практике вышло иначе; она взяла девочку в сообщницы, и они проводили целые дни, развлекаясь в поисках забытых сокровищ из прошлого. Анита сразу научилась пользоваться выдвижной лестницей и перемещалась по чердаку так ловко, будто прекрасно видела все балки и груды хлама. Самуил разрешил взять игрушки Камиль и Мартина, которые пылились там десятилетиями, а еще рождественские елки и искусственные сосны с лампочками – их они расставили по дому. Дожидаться декабря не было нужды. Анита взяла набор глиняных чайников и чашек и предложила выпить тошнотворного чайку, приготовленного ею из найденных в саду листочков. Самуил проглотил варево, подсластив его парой ложек меда. Девочка катала свою ужасную Диди и Пако на английской машинке, принадлежавшей Камиль, а новая кукла-зомби лежала брошенной. Аните нравилось держаться за ошейник или намордник Пако – ради близости, а не по необходимости. Она настаивала, чтобы ей не помогали.

– Я могу сама, – твердила она, как мантру.

Самуил был поражен. Он никогда не жил в воображаемом мире, с самого детства спустившись с небес на суровую землю, но ей, пережившей муки, подобные тем, которые перенес он, удавалось улетать в фантастическое измерение. Чердак, сад, пустые комнаты были ее любимыми укрытиями.

Прислушавшись к шепоту девочки, Самуил узнал об Асабааре, далекой звезде, на которую она часто летала и брала с собой Пако. Асабаар был идеальным миром торжествующего счастья, местом, где воссоединяются разлученные. Поначалу Анита говорила на смеси двух языков, но все больше училась и смотрела телевизор, английский стал преобладать, и Самуил понемногу начал ее понимать.

– Ты заметила, что Анита говорит сама с собой? Наверное, у нее есть воображаемый друг – так часто бывает у одиноких детей, – сказал он Летисии.

– Она разговаривает с младшей сестрой.

– Что? С какой сестрой? – удивился Самуил.

– С Клаудией. Она погибла в той аварии, из-за которой Анита ослепла. Клаудии было три года, а Аните только исполнилось шесть. Они были очень близки. Тряпичная кукла принадлежала сестре, поэтому Анита так ее и любит.

– Откуда ты все это знаешь?

– Потому что я спросила у нее, Мистер Богарт.

– Она сказала, что Клаудия умерла?

– Да. Она ведь не сумасшедшая и знает, что Клаудии здесь нет. Бедная девочка… Сначала умер отец, потом сестра, она потеряла зрение, мать чуть не убили, и ей пришлось покинуть дом и бабушку, а здесь их разлучили и она осталась совсем одна. Анита воскресила сестру, чтобы хоть она была рядом.

– Не знаю, как она сможет оправиться после такого… – пробормотал Самуил.

– Она сильная. Надеюсь, со временем все наладится, – ответила Летисия.

* * *

Несколько недель Самуил думал об изменениях, которые внесет в свое завещание. Он назначил своему адвокату встречу по «зуму», чтобы дать все инструкции, и уведомил об этом Летисию. После его смерти дом перейдет в доверительную собственность Аните, а она, как тетя девочки, будет им управлять.

– Не говорите так, а то смерть накликаете. А что скажет Камиль? Она обвинит во всем меня – мол, домработница обманом заставила старика изменить завещание.

– Камиль унаследует все остальное имущество. И она не узнает, пока не станет слишком поздно. У меня есть справки от двух врачей, подтверждающие, что я полностью дееспособен. Вот увидишь, с Камиль все устроится. Надин всегда говорила, что этот дом должен быть убежищем для тех, кто в нем нуждается. Я хочу, чтобы он помог Аните получить образование.

– А кто сказал, что она останется здесь?

– Где бы она ни оказалась, ей понадобится образование. Если ты продашь дом, денег хватит. Если захочешь его сдавать, это будет приносить хорошую ежемесячную ренту.

– Сдавать? Да он же разваливается!

– Не преувеличивай. Конечно, придется кое-что починить, когда кончится пандемия, – сказал Самуил.

– Здесь столько комнат… Вы говорили, что раньше здесь было веселое заведение.

– Ради бога, Летисия, не вздумай открыть здесь бордель!

– Это сложно, но я могла бы сдавать комнаты студентам. Что-то вроде пансиона, как считаете?

– Если ты считаешь, что так лучше, – в добрый путь. Меня-то уже похоронят. Никакого крематория, я хочу могилу рядом с Надин.

– Гляжу, вы мне сильно доверяете.

– Я не сомневаюсь в твоих способностях, честности и привязанности к Аните. Какие новости от Фрэнка Анджилери?

– Он говорит, если в ноябре после президентских выборов сменится правительство, они обязательно попытаются воссоединить семьи.

– Пустые иллюзии, Летисия. До выборов осталось полтора месяца, и никто не гарантирует результат, – заметил Самуил.

– Вы всегда такой пессимист!

– Я не могу быть оптимистом в этом дерьмовом мире, но сейчас у меня есть желание его изменить, чего раньше со мной не бывало.

Анита

Беркли, сентябрь 2020 года

В этом саду глубоко в кустах мы построим секретный домик, чтобы его никто не нашел, и приготовим чай с водой и листочками – специально для ангелинок и волшебных обитателей леса. Я знаю, какие листочки нужны. Мы пригласим и Пако, но он не любит чай, ему больше нравятся печенюшки или косточки. Возьму печенье, оно всегда есть на кухне у тети Лети, но с косточкой будет сложнее. Мы обязательно пригласим Мистера Богарта, Клаудия, потому что он старенький и очень к нам добр. Он такой хороший, что когда-нибудь мы возьмем его на Асабаар. Мистер Богарт говорит, что, когда вирус кончится, я пойду в школу, но мне нравится учиться с ним, потому что он никогда не сердится, даже если я делаю ошибки или играю не те ноты. Не сердится даже из-за того, что Пако теперь больше любит меня.

А еще мы поставим ловушку, чтобы защищаться от жестоких мальчиков и плохих мужчин. Сначала нужно выкопать большую яму и раздобыть сеть, как на пляже Эль-Тунко. Яму прикроем ветками и листьями, чтобы злодей ее не заметил и свалился вниз, а потом мы набросим сеть и поймаем его живьем. А там разберемся, что с ним делать. Там видно будет. Если это окажется Карлос или мистер Рик, мы бросим его умирать от голода и жажды. А если, например, Какашка-Червячок, мы закидаем его камнями, оставим там на всю ночь, а на следующий день отпустим. С чего ты взяла, что в этом саду водятся змеи, Клаудия? Здесь их нет, они остались в Сальвадоре. Зато тут живут эльфы, маленькие, с длинными заостренными ушками, всякие феи, нимфы и даже единорог, а может быть, и два, это не точно, они пугливые и всегда прячутся, поэтому мы их не видели. А еще есть клад, который закопали пираты. Когда мы его найдем, отправим Тите Эду золотые монеты, чтобы ей больше никогда не пришлось работать. А что до пиратов, то это было сто лет назад, а сейчас они пропали – их депортировали.

* * *

Мистер Богарт заставил меня поговорить с глазным врачом по «зуму», и мне пришлось три раза рассказать про аварию и объяснить очень подробно, что я вижу и чего не вижу, но ему все равно придется осмотреть меня вживую. Но пока он не может, потому что у него полно срочных дел из-за вируса, а мое не такое срочное. Это он так думает. А для меня оно срочное, потому что я уже устала быть слепой. Мистер Богарт сказал, что мне сделают пересадку, а тетя Лети – что врачи вынут глаза у мертвого человека и вставят их мне и, если повезет, достанутся голубые. Это страшно, я не хочу, чтобы у меня вытаскивали глаза и вставляли другие, от мертвого. Мистер Богарт говорит, чтобы я не верила Летисии, пересадка – пустяковое дело, и никто не собирается вытаскивать мои глаза. Но все равно Тита Эду на всякий случай помолилась за меня святой Люсии, покровительнице зрения.

Мне нравится этот дом, здесь так круто, правда? Тетя Лети рассказала, что его называют «зачарованный дом», потому что тут живут духи, но они меня не пугают и, надеюсь, тебя тоже, Клаудия, потому что это элегантные дамы, которые ходят так осторожно, что никто их не замечает. Мистер Богарт говорит, что призраков не существует, но это он просто так. Тетя Лети сказала, что один из духов – жена Мистера Богарта, очень красивая и веселая женщина, ее зовут Надин. Я ее не вижу, надо подождать, пока мне сделают операцию, но, если поднапрячься, я чую запах ее парфюма. Я его узнаю́, потому что тетя дала мне флакончик с остатками духов, который лежал у нее на комоде. Я не могу ими пользоваться, потому что, когда я ими попрыскалась, у Мистера Богарта случился припадок. Он заперся в кабинете и не пускал меня, хотя я битый час стучалась в дверь.

Когда мы последний раз говорили с Титой Эду, она была какая-то странная, правда же, Клаудия? Все твердила, что здесь, на севере, мне будет лучше, что мне надо привыкнуть и остаться в Америке, потому что так хотела мама, поэтому мы сюда и приехали. Она сказала, что, когда я пойду в школу, надо получать хорошие оценки, хорошо выучить английский и совершить первое причастие, но без нее и без мамы я не хочу. Еще она сказала, что всегда будет звонить мне и всегда будет любить меня всей душой, но что я должна забыть про нее, потому что воспоминания ранят сердце.

Как я могу забыть про Титу Эду? Когда она так сказала, я заплакала, а потом она тоже заплакала, и мы плакали долго-долго, пока у нас не кончились слезы, и решили, что я никогда не смогу ее забыть и что она приедет сюда, в Калифорнию, как только придумает, с кем оставить дедушку.

Я спросила Мистера Богарта, сможет ли мама жить с нами, когда приедет? Она будет помогать тете Лети с уборкой, потому что дом очень большой, в нем пять ванных, а всех комнат и не сосчитать. Мистер Богарт согласился и обнял меня, но я заметила, что его голос был немного грустный. Так бывает со стариками, Клаудия, им вдруг становится грустно – и непонятно почему. Когда приедет мама, мы станем жить все вместе и никогда не расстанемся. Представь, что это будет за жизнь, Клаудия! Настоящее волшебство!

Селена и Самуил

Беркли, Сан-Сальвадор, сентябрь 2020 года

Каждую неделю Селена Дуран разговаривала с Самуилом по «зуму», расспрашивала про Аниту, но под конец они переключались на другие темы, и время пролетало так быстро, что они решали созвониться на следующий день. Им нужно было многое обсудить: успехи Аниты в ее новой маленькой семье, ее учебу, окулиста из Стэнфорда, который будет лечить ее, когда кончится пандемия, и как Анита поправилась, хотя у нее все еще нет аппетита. Самуил вел себя как типичный дед: рассказывал Селене разные истории про девочку, Летисию, Пако и Панчито и заставлял слушать, как Анита играет на пианино. Он сказал, что его ученица одарена таким прекрасным слухом и так прилежна, что могла бы стать концертирующей пианисткой; было несколько известных слепых пианистов, в том числе один японский мальчик, которого Анита постоянно слушала на YouTube. Она уже умела различать звучание каждого инструмента в оркестре и училась ценить джаз.

Иногда по «зуму» к ним подключался Фрэнк Анджилери – он рассказывал о юридической стороне дела. Приходилось работать быстро и без никакой помощи. Адвокаты несовершеннолетних часто сталкивались с судьями, которые не способны были понять, что перед ними ребенок, – они считали, что он, раз прибыл в страну один или был разлучен с семьей, заслуживает того, чтобы с ним обращались как с преступником: он ведь нарушил закон. Фрэнк всегда лучился оптимизмом: препятствия его не только не пугали, но даже подстегивали. План состоял в том, чтобы Анита навсегда осталась в Соединенных Штатах. Если мать не найдут, девочка сможет претендовать на получение вида на жительство, то есть «грин-карту», поскольку тогда она будет считаться брошенной несовершеннолетней. Процедура займет два-три года. Если будет доказано, что мать умерла, Анита наверняка получит убежище и, возможно, со временем Летисия сможет ее удочерить. Терпение, призывал Анджилери, бюрократия – дело медленное.

Старик ждал встречи с Селеной, как молодой жених. В былые времена их еженедельные свидания были бы невозможны, потому что девушка жила в Аризоне, но спасибо пандемии: они говорили через экран так, будто находились в одной комнате, и даже вместе пили чай: она в своем кабинете, а он в своем. Самуил предполагал, что Селене с ним не слишком скучно, потому что порой она отвлекалась от темы Аниты и рассказывала ему о своей жизни – о своем странном женском семействе, с которым хотела бы его познакомить, о проблемах на работе и о делах сердечных. Селену, чьи профессиональные цели были предельно ясны, мучила неопределенность в области чувств.

– Хотела бы я, чтобы мой отец был таким, как вы, – однажды сказала она.

– Скорее я бы мог быть вашим дедушкой. На самом деле я плохой отец для своей дочери и не очень хороший дед для внука. И мне из-за этого совестно.

* * *

Селена рассказала Самуилу о Милоше Дудеке, о том, как в Ираке и Афганистане он дослужился до сержанта, но ушел из армии разочарованным и убежденным в бессмысленности американского присутствия в этих странах. Военный опыт сформировал личность Милоша и отдалил от отца, чей взрывной характер пугал его в детстве и подавлял в юности. Милош не вернулся к семье в Чикаго и навещал родных только по особым случаям; не скучал он и по общине поляков, в которой вырос. Он обладал внешностью гладиатора, был старателен в работе и несколько старомодно предан Богу, стране и семье, но больше всего Селену привлекала его романтическая душа. Они встретились, когда он ушел из армии, а она только окончила среднюю школу; Милош был закален военной службой и приступал к жизни дальнобойщика, а она была избалованной девушкой из женской семьи, которая почти не видела мира вне дома и школы.

Познакомившись с Селеной, Милош поверил и затем верил еще несколько лет, что сможет научить ее уму-разуму, поможет повзрослеть и направить ее жизнь в нужное русло. Он хотел поскорее сыграть свадьбу, она же собиралась учиться. Милош не получил высшего образования и рядом с образованными женщинами терялся, чувствуя себя неполноценным. Он считал, что от профессии Селены не будет никакого толку, потому что ее будущее – стать женой и матерью, но она занялась социальной работой, не спрашивая его мнения, а когда Милош высказался на этот счет, Селена рассмеялась. «Ты просто пещерный человек, Милош. Вот поэтому я тебя люблю – ты мой проект», – весело сказала она. Проект заключался в том, чтобы изменить Милоша, и со временем она достигла некоторых успехов. А вот проект Милоша провалился – оказалось, что Селена не питает склонности к домашнему хозяйству.

– Не знаю, почему он меня любит, – призналась она Самуилу. – Он дотошный, аккуратный, пунктуальный, боится микробов и моет овощи с мылом, терпеть не может мотовство, путаницу и излишества. Он живет по расписанию и строго придерживается режима. А я, наоборот, живу одним днем, у меня жуткий беспорядок, я разбрасываю вещи и не запираю дверь, не знаю, сколько денег у меня в кошельке, теряю ключи… Одним словом, катастрофа.

Селена не призналась Самуилу в любовной связи с Фрэнком. Она чувствовала, что запуталась, и стыдилась, что предала Милоша. Фрэнк знал, что Селена помолвлена, он видел кольцо на пальце, но сказал, что, пока девушка не замужем, она свободна, и наделил себя правом ее завоевать. Он считал, что, если Селена столько лет избегает замужества, то это потому, что она не влюблена. Как и остальные сотрудники его юридической фирмы, он с марта сидел на самоизоляции и работал из дома. Рассмотрение дел приостановили – в работе судов объявили перерыв. Процесс Аниты Диас тоже заморозили. За месяцы карантина, которые тянулись гораздо дольше, чем можно было ожидать, жизнь Фрэнка круто изменилась. Он скучал по ресторанам и барам, путешествиям, спортзалу и теннису, но больше всего ему не хватало Селены. Прощайте, планы на совместную жизнь. Пришлось их отложить. Он назначал Селене свидания в «зуме» и отправлял разнообразные подарки, от книг и цветов до кетогенного меню[27], которое ежедневно доставляли в ее квартиру в Ногалесе.

Авиаперелеты были ограниченны и считались опасными, но в июне Фрэнку надоела разлука, и он поехал навестить Селену. Он арендовал машину, взял снаряжение для кемпинга, и они провели выходные на озере Патагония. Стояло лето, но вокруг не было ни одного туриста, все закрыто – плюс для небольшого импровизированного медового месяца. За эти пару дней Фрэнк хотел показать Селене, что она не сможет без него жить. У него почти не было походного опыта, но, вдохновленный любовью, он учился на ходу и почти достиг цели. Фрэнк пришел к выводу, что, будь у него еще три дня, ему бы удалось убедить Селену бросить все, включая работу, и остаться с ним в Сан-Франциско до конца пандемии. Фрэнк строил планы на будущее: он собирался оплатить Селене университет, чтобы она получила юридическое образование без студенческих кредитов, а когда его возлюбленная закончит учебу, он уйдет из фирмы и они откроют собственное дело. Фрэнк уже видел золотые буквы на двери: «Адвокатская контора Анджилери и Дуран».

Тем временем Милош, как обычно, сидел за баранкой, не подозревая ни о существовании Фрэнка, ни о роли, которую тот играл в жизни Селены. Большинство коллег Милоша, как и люди из консервативных городов, где он останавливался, считали вирус выдумкой оппозиции. Маска приобрела политическое значение. Милош всегда ее надевал, не боясь подвергнуться насмешкам. Его ужас перед микробами и болезнями обострился, он постоянно мыл руки и дезинфицировал все, что попадало в поле зрения. Поскольку Милош не мог гарантировать, что не заражен, он перестал посещать дом Дуранов и видеться с Селеной, но часто звонил, чтобы сказать, что обожает ее и считает минуты до их встречи, а еще – чтобы спросить, где она и чем занимается. Внимание Фрэнка льстило Селене как доказательство любви, но когда точно так же вел себя Милош, это беспокоило ее как знак недоверия. И ведь он прав, что не доверяет, думала Селена, стыдясь своего обмана.

– Я очень люблю Милоша, он преданный, как пес, – призналась она Самуилу. – Он ждет меня много лет. Он ни в чем не сомневается, жизнь для него очень проста – достаточно только придерживаться правил.

– Что он думает о вашей работе с детьми? – спросил Самуил.

– Говорит, что эту проблему должно решать правительство, что нельзя принять все миллионы иммигрантов, мы должны сохранить нашу страну, наши ценности. Но он понимает, что разлучать детей с родителями – ужасно, и даже не представляет, на что бы пошел, если бы у него забрали ребенка. Говорит, что это совсем не по-американски.

– Он ошибается – это куда более по-американски, чем кажется. Детей забирали у рабов и продавали. Детей забирали у индейцев, чтобы «цивилизовать» в ужасных государственных приютах. Тысячи детей умерли от болезней и голода, и у них даже нет могил.

– Вы правы, Самуил. Здесь дети священны, только если они белые.

* * *

Самуил знал, что между Селеной и Фрэнком что-то произошло во время их февральской поездки, за несколько месяцев до того, как к нему привезли Аниту. Селена не говорила всего, но достаточно было сложить два и два, чтобы догадаться, о чем она до сих пор умалчивает. Хотя старик никогда не видел их вместе вживую, а только иногда в «зуме», было очевидно, что Фрэнк влюблен; Селена обладала притяжением, по силе сопоставимым с гравитацией.

– Наверное, прекрасно, когда в жизни есть только одна любовь, как у вас, Самуил, – сказала однажды Селена.

– А сколько у вас?

– Моим единственным парнем был Милош, как я и сказала. Мы собирались пожениться в апреле, но начался ковид, и свадьбу отложили. Он поставил ультиматум: либо мы поженимся, когда появится вакцина и кончится пандемия, либо мы больше никогда не увидимся. Милош говорит, что не может ждать, он хочет семью, детей.

– А вы – что вы решили?

– Не знаю, хочу ли я выходить замуж. Я не готова к детям, мне хочется учиться и работать. Брак накладывает обязательства пожизненно – немалый срок, вам не кажется?

– Да, но если бы я был влюблен, то думал бы иначе.

– Тогда, возможно, я не влюблена…

– Этого недостаточно. Как бы вы себя чувствовали без Милоша? – спросил Самуил.

– Очень грустно, это самый добрый человек на свете…

– Но вы бы не чувствовали себя одинокой, верно?

– Нет.

– Понимаю. Есть другой мужчина, поэтому вы в замешательстве.

– Да.

– И что вам предлагает этот другой, Селена?

– Общие дела, новый интересный мир, которого у меня никогда не было, другую обстановку, идеи, проекты, планы, свободу и пока никакой семейной жизни.

– Предлагает ли он такую же любовь, как ваш жених?

– Не думаю, что когда-нибудь я стану центром его жизни, как для Милоша. Но он предложил мне жить вместе, и я думаю, что, если все получится, со временем любовь вырастет и укрепится.

– Так бывает не всегда.

– Самуил, что вы посоветуете?

– Подождать. Вам не нужно выбирать между ними.

– Милош не согласится еще раз отложить свадьбу. Он годами терпел мои капризы. Я не имею права играть его чувствами.

– Это не лучший повод для свадьбы. Здесь я советую думать только о себе и не поддаваться давлению ни того ни другого, иначе потом можете пожалеть.

* * *

Самуил, в свою очередь, рассказывал о своем прошлом, о Надин Леблан, о своей музыке, о неизбежном наступлении старости – Селену интересовало все. Память сохранила только лучшее и худшее, остальное было утрачено по пути, но Селена хотела знать подробности. Она постоянно задавала вопросы о Надин, очарованная ее личностью, искусством, активностью и самоотверженностью. Самуил обнаружил, что, по странному совпадению, Надин стояла у истоков «Проекта „Магнолия“», некоммерческой организации, в которой работала Селена. Собственно, именно его жене проект и обязан названием. Магнолия – символ Нового Орлеана, ее родины. Самуил ничуть не удивился, когда Селена сообщила об участии Надин в этой организации. Он рассказал, что Надин была посредственной женой и матерью, потому что полностью отдавалась своим ткацким станкам, друзьям и секретным делам, о которых редко упоминала, но от этого он не переставал ее любить – напротив, еще больше восхищался. То же чувствовала и Камиль, много спорившая с матерью, но благодарная за то, что из-за постоянной занятости мать за ней не надзирала, что давало девушке свободу.

– Мне Надин тоже уделяла не слишком много внимания. Сначала я возмущался, думал, что она недостаточно меня любит, но с годами привык и перестал просить о том, что она не способна дать, – признался Самуил.

Чтобы отвечать на вопросы Селены, ему приходилось копаться в памяти и размышлять. «Я уйду первой, Самуил. Не трать понапрасну время, которое у тебя осталось», – сказала Надин за несколько дней до начала агонии. Вспоминая свое прошлое, Самуил с болью осознал, что действительно зря потратил время и, покинув этот мир, оставит лишь пыльный след, который исчезнет с первыми лучами солнца. Он ничего ни для кого не сделал. До того как в дверь его дома постучалась Анита, он восемьдесят с лишним лет просто наблюдал за миром, защищаясь от неопределенности за расчетливой осторожностью. Сиротское эмигрантское детство сделало его замкнутым; Самуил нашел убежище в музыке. Надин говорила, что равнодушие – один из самых страшных грехов и рано или поздно его придется искупать. И была права. В старости этот грех принял вид упорного демона, донимавшего Самуила в кошмарах и в моменты тишины, когда его охватывало одиночество. «Как бы я хотел начать все сначала», – думал Самуил, представляя себе другую жизнь, подобную той, что прожила Надин, – полную наслаждений, страданий, риска, испытаний и падений, смелую жизнь.

– Мы с Надин прожили вместе десятки лет, но каждый из нас находился в собственном мире. И все равно я очень по ней скучаю, – сказал он Селене.

– Удивительная женщина. Как по ней не скучать…

– Она не должна была умереть раньше меня. В первые месяцы вдовства она мне являлась. Я не склонен фантазировать и не верю в духов, но точно вам говорю, что видел, как Надин ходит по комнатам, поднимается по лестнице, садится за стол. Теперь я не вижу ее с той же ясностью, но иногда чувствую, что она рядом. Вы знаете, что такое происходит и с Анитой, когда она воображает сестренку?

– Да. Мы делали ей психологическое обследование в Тусоне, потому что она отказывалась от еды, разговаривала сама с собой, не играла с другими детьми и писалась в постель.

– Простыни она больше не мочит, – перебил Самуил.

– Я рада, потому что она из-за этого жутко страдала.

Бабушка Эдувихис объяснила, что Анита начала разговаривать с сестрой после аварии, рассказала Селена. В Сальвадоре девочка несколько месяцев лечилась у школьного психолога и делала первые шаги, чтобы смириться со смертью Клаудии, но тут случилось путешествие в Соединенные Штаты. Обследование показало, что у Аниты сбой в эмоциональном развитии. Как и всем детям, которых разлучили с семьями, ей требовалась терапия, но на это не было денег.

– Я позабочусь о том, чтобы терапию начали, как только это станет возможным, – пообещал Самуил. – Думаю, присутствие Клаудии утешает Аниту, как меня – присутствие Надин. Своего рода смесь любви и желания помнить. Анита не сумасшедшая, а у меня, уверяю вас, нет болезни Альцгеймера.

– Ну конечно нет! – воскликнула Селена. – Меня нисколько не удивляет, что нас посещают духи, – у меня ведь тоже бабушка ясновидящая. А вдовство всегда тяжело переносить. Вам бывает одиноко?

– Раньше да, очень часто. А теперь нет. Благодаря вам я стал счастливее, чем за все последние годы. Под конец жизни у меня появилась цель. Теперь на мне большая ответственность, и я могу искупить свой грех равнодушия.

– Ответственность за Аниту?

– Да. Селена, какой чудесный подарок вы мне сделали!

* * *

В третий вторник сентября Селена неожиданно позвонила Самуилу. Вероятно, что-то важное: обычно они общались по субботам. Взволнованный голос подтвердил его подозрения.

– Самуил, вы сейчас один?

– Да, в кабинете.

– Закройте, пожалуйста, дверь. Это конфиденциальный разговор.

– Секундочку… Анита слышит через стены, а что не слышит – о том догадывается. Для нее нет секретов.

– Она не услышит то, что говорю я, будьте осторожнее с тем, что говорите вы. Помните, я рассказывала о Лоле, таксистке из Сальвадора?

– Ну да. Что такое?

– Она мне только что звонила. Там ужасный скандал. Серия преступлений. Обнаружилось несколько тел во внутреннем дворе одного дома в городе Чальчуапа. Некоторые лежат там несколько лет, но большинство появилось недавно.

Лола рассказала, что соседи услышали женские крики и вызвали полицию. Наряд приехал только через час – было уже поздно. Полицейские нашли тело молодой женщины, которую насмерть забили железной трубой. Хозяина дома арестовали, но по просьбе соседей, давно подозревавших, что там происходит неладное, перекопали внутренний дворик и обнаружили человеческие останки.

– Пока среди жертв только женщины и девочки. Подозревают, что есть еще тела, – сообщила Селена.

– Очередной случай насилия над женщинами… – пробормотал Самуил.

– Недвижимость принадлежит Карлосу Гомесу, бывшему полицейскому, которого несколько лет назад уволили по обвинению в изнасиловании несовершеннолетней. Это человек, который стрелял в Марисоль Диас.

– Да что вы! – вскрикнул Самуил.

– Его задержали. Он главный подозреваемый, других арестовали как членов банды, которая похищала женщин и девочек, а затем пытала их и убивала. Лола опасается, что среди жертв окажется Марисоль.

– Вы с Анджилери не нашли ее следов в Сальвадоре.

– Многовато совпадений, вам не кажется? – заметила Селена. – Этот человек хотел убить Марисоль, и, скорее всего, ему удалось.

– Как?

– Не думаю, что ее депортировали на родину; вероятно, отправили в Мексику, чтобы она ждала, когда рассмотрят ее дело. Мы знаем, что лагеря контролируются бандитами. Не исключено, что Марисоль похитили и увезли в Сальвадор.

– Но кто и зачем?

– На границе процветает торговля людьми – в особенности женщинами и детьми. Карлос Гомес был замешан в этом бизнесе, у него есть связи. Как он сам мне сказал, у него свои источники.

– Думаю, эти похищения стоят денег, Селена, а судя по твоим словам, Карлос Гомес – простой сторож.

– Сотрудник охранной службы. Вряд ли ему пришлось платить. Бандиты улаживают подобные дела между собой, услуга за услугу. Гомесу нужно было заставить Марисоль замолчать, а заодно он хотел отомстить за отказ. Несложно было похитить ее в Мексике, доставить в Гватемалу, а потом нелегально переправить по суше в Сальвадор – вот почему нет никаких записей о ее въезде в страну.

– Это недоказуемо, Селена.

– Я только что вспомнила: когда мы говорили с Карлосом Гомесом в Сальвадоре, он упомянул, что у Марисоль были очень красивые волосы, а потом она коротко остриглась. Откуда он узнал? Она срезала волосы, когда приехала в Мексику, перед тем как сесть на поезд. Гомес не мог видеть Марисоль без волос, если только ее не привезли обратно. Если бы она вернулась по своей воле, пошла бы к свекрови или брату, но там ее никто не видел. Ох, Самуил, боюсь, что в этом дворе лежит и Марисоль. Что будет с Анитой?

– Я буду заботиться о ней, пока смогу, – ответил Самуил. – Но не нужно забегать вперед, дождемся, когда опознают тела.

– Я должна рассказать вам еще одну вещь, о которой я не говорила раньше, потому что это безумие.

И тогда Селена рассказала ему о видении своей бабушки Доры Дуран. Самуил впервые услышал об этой женщине, когда Селена рассказывала о своей семье, и, узнав, что Дора ясновидящая, проникся к ней уважением. Он знал, что Селена познакомила ее с Анитой в Ногалесе и что бабушка почувствовала в девочке большую силу. Самуил не верил в паранормальные явления, пока к нему не явился призрак жены. Психиатр, с которым он консультировался, сказал, что у этого есть рациональное объяснение: галлюцинации, вызванные старостью и глубокой депрессией. Доказательством справедливости такого диагноза стало то, что посещения Надин закончились после терапии и приема лекарств, однако Самуил не был уверен, что страдает психическим расстройством. Если что-то невозможно объяснить, считал он, это еще не значит, что этого не существует, но обсуждать свои идеи с психиатром не стал. И сейчас был готов трактовать свои сомнения в пользу Доры Дуран.

– Марисоль Диас явилась моей бабушке во сне. Она была под землей, и притом не одна.

– Извините, Селена, но это классический случай пророчества задним числом.

– Это было в июне, Самуил, задолго до того, как во внутреннем дворе Карлоса Гомеса нашли этих женщин.

* * *

В тот же день Фрэнк объяснил Селене и Самуилу, что сон ясновидящей из Лос-Анджелеса ничем не поможет: только представьте лицо судьи, если адвокат, запрашивая убежище для Аниты, приведет подобный аргумент. Преступления в Чальчуапе никак не меняют положение девочки, если только не докажут, что ее мать числится среди жертв. Фрэнк немедленно связался со своим другом Филом Доэрти, который предоставил ему все имеющиеся сведения об убийствах. Доступ к месту преступления закрыт, туда не может проникнуть даже пресса, но у Доэрти есть связи; к тому же он умеет использовать весомый статус американского дипломата.

Вскрывшиеся зверства потрясли страну, хотя насилие было так распространено, что газеты ежедневно публиковали число погибших за сутки. Карлоса Гомеса и его подельников пришлось отправить в одиночные камеры, чтобы их не убили другие заключенные. Президент пообещал добиться справедливости и объявил о создании специального подразделения прокуратуры по борьбе с преступлениями против женщин и детей. Эдувихис Кордеро несколько раз обращалась в полицию, чтобы заявить об исчезновении невестки и о преследовании, которому Марисоль подвергалась со стороны подозреваемого. Со дня огласки зловещих преступлений бабушка оказалась в числе тех, кто с самого рассвета дежурил около «дома ужаса» – так окрестила его пресса. Каждый из этих людей искал своих пропавших. Судмедэксперты, защищенные с ног до головы, как космонавты, проводили раскопки с осторожностью археологов, поскольку тела были свалены друг на друга и кости часто смешивались. При первых раскопках обнаружили двадцать трупов, поиски продолжались.

Селена убедила Фрэнка, что нельзя сидеть сложа руки и ждать результатов опознания. Процесс шел медленно, в газетах появились предположения, что влиятельные люди, причастные к убийствам, хотят замять дело. Вскоре возобновил работу аэропорт Сан-Сальвадора, который несколько месяцев был закрыт для иностранцев; Фрэнк немедленно купил два билета.

* * *

На сей раз Селена открыла Милошу правду: она объявила, что собирается во второй раз отправиться в командировку с Фрэнком Анджилери, с которым близка уже несколько месяцев. Сначала она написала Милошу по электронной почте, а затем все подтвердила по телефону, радуясь, что благодаря пандемии у нее есть повод избежать личной встречи. Селена боялась реакции своего настойчивого возлюбленного, но выяснилось, что он уже давно подозревал нечто подобное и в целом успел подготовиться. Терпение Милоша иссякло, он пришел к выводу, что, если бы Селена любила его так же сильно, как он ее, никакие препятствия, даже этот треклятый вирус, не помешали бы им быть вместе. Милош говорил, что способен понять многое, но никогда не сможет простить ей, что она вот так предала его, да еще и лгала несколько месяцев. Разговор получился напряженный и короткий. Прощаясь, Милош заявил, что больше не желает о ней знать, для него пришло время начать новую жизнь и забыть о Селене. Она нанесла ему глубокую рану; на этот раз все серьезно, сказал Милош, – примирения, как раньше, не будет.

Для Селены это был конец бурных отношений, которые утомили ее и внушили ей угрызения совести. В последний раз попрощавшись с Милошем, девушка заплакала от облегчения. Она терпела давление восемь лет и, лишь оказавшись на свободе, поняла, как тягостна была эта навязчивая любовь, захватившая ее в расцвете юности. С Фрэнком она ничего подобного допустить не могла. Селена любила его, правда любила, но почти ничего о нем не знала и не хотела, чтобы он торопил события или включал ее в свои планы; ей требовались свобода и время, как и советовал Самуил. Впервые Селена почувствовала, что ее будущее принадлежит ей одной. Она приготовилась наслаждаться любовью с Фрэнком без обременений и обязательств.

* * *

При въезде в Сальвадор пассажиров сразу же помещали на карантин, но Фрэнк и Селена избежали этой участи, потому что Фил Доэрти встретил их у трапа и отвез в VIP-зал аэропорта. Их в частном порядке оформил сотрудник иммиграционной службы в маске и перчатках: он проставил штампы в паспортах и сказал «добро пожаловать». Затем Фил отвез Селену и Фрэнка к себе домой, где его жена приготовила комнату: там они будут лучше защищены от вируса, чем в отеле. Хозяйка и не подумала спросить, хотят ли гости жить раздельно, предположив, что они женаты.

Той ночью Селена и Фрэнк занимались любовью как можно тише, давясь шепотом и смехом, но скрип кровати их выдал. Они не провели вместе ни одной ночи с июня, когда сбежали на озеро Патагония и до самого рассвета выясняли разницу между удобным матрасом и спальным мешком.

На следующий день Фил отвез их в Институт судебно-медицинской экспертизы, куда доставляют останки после эксгумации. Там тоже было полно людей, терпеливо ожидающих результатов. Среди них оказался и Хенаро Андраде, брат Марисоль, – он узнал Селену с Фрэнком и помахал. Селена подошла.

– Знаешь что-нибудь о сестре? – спросила она.

– Ничего. Я здесь уже два дня караулю. Многие, как и я, приехали издалека.

– Вам что-нибудь сообщают?

– Да, когда есть что сообщить. Опознали тела уже трех жертв и опубликовали имена, а родственники смогли забрать останки для захоронения. Вас туда впустят?

– Надеемся. Если появятся новости о Марисоль, я тебе сразу же позвоню.

Директор института принял их в своем кабинете и рассказал об обычном порядке процедуры, уточнив, что пришлось обратиться за помощью к патологоанатомам из других городов, поскольку работы под завязку. Карлос Гомес во всем сознался и назвал имена девяти подельников, но подозревали, что в этом зловещем клубе извращенцев участников еще больше. На допросе Карлос Гомес сказал, что в его дворике, если он ничего не путает, от тридцати до сорока тел; он не знал точного числа, потому что некоторые лежали там уже много лет, а учета он не вел. Карлос Гомес не выказывал никаких признаков раскаяния – скорее, наслаждался зловещей славой.

Директор отвел Фрэнка и Селену в прозекторскую; все столы были заняты; новые тела ждали очереди в холодильниках. Первое, на что они обратили внимание, – запах смерти и дезинфицирующих средств, от которого не спасали никакие маски. Всюду царили чистота и порядок. Патологоанатомы действовали эффективно и аккуратно, почти не разговаривая, и выглядели такими же испуганными, как Селена и Фрэнк.

– Это наша работа, – объяснил директор. – Мы привыкли к смерти в самых разных проявлениях, но иногда тоже не выдерживаем. Самое страшное – когда попадаются дети…

Они подошли к столу, где вокруг крошечного тела суетились четыре человека. Один из медиков объяснил, что это двухлетняя девочка. Его голос дрогнул, и он кашлянул через двойную маску, пытаясь сдержать гнев и ужас.

– По нашим оценкам, это маленькое тело похоронили около года назад. Мы проведем ДНК-тест для опознания; есть три-четыре семьи, которые ищут пропавших девочек, но те немного старше. Вряд ли вы хотите знать, как она умерла, – с вызовом прибавил патологоанатом.

– Мы здесь не из-за нездорового любопытства, доктор. Мы ищем молодую женщину, – заявила Селена.

– Мне жаль… Она член семьи?

– Она мать девочки, для которой мы пытаемся получить убежище в Соединенных Штатах, – ответила Селена и пересказала драму Аниты.

– Здесь почти все останки принадлежат молодым женщинам. У нее есть какие-нибудь особые приметы?

Селена показала ему копии фотографий, которые предоставила Эдувихис Кордеро, и снимок из рапорта, составленного в иммиграционном отчете в Ногалесе.

– Ее зовут Марисоль Андраде де Диас. Как видите, доктор, она приехала в Соединенные Штаты с мужской стрижкой. Еще у нее щель между передними зубами. Если она и есть среди жертв, ее труп недавний, не старше девяти месяцев, потому что я разговаривала с ней по телефону в прошлом декабре.

– Она была ранена в грудь. Пуля прошла в двух сантиметрах от сердца и задела пару ребер. Возможно, остался след? – спросил Фрэнк.

– Может быть. Я покажу вам прибывшие тела.

Патологоанатом направился к холодильникам – трем этажам металлических ящиков – и принялся по очереди их открывать. В некоторых отсеках лежали кости и гнилые тряпки, но в большинстве своем тела были целыми, на разных стадиях разложения. Ни одна женщина не подпадала под описание, ни у кого не было таких же коротких волос. Селене пришлось выйти на воздух, опираясь на Фрэнка и Фила, потому что у нее уже подкашивались ноги. Едва она вышла во двор, ее вырвало.

– Эксгумация продолжается, останки привезут в ближайшие дни. Если найдется кто-то с приметами Марисоль, я вам сообщу, – прощаясь, пообещал директор.

* * *

Фил Доэрти предоставил гостям машину с водителем и охранником из посольства. Он считал, что розовое такси – это стильно, но не соответствует серьезности обстоятельств. А Лолу дипломат в тот же день пригласил в гости, и за парой «манхэттенов» ей рассказали об увиденном в институте.

На следующий день Фрэнк и Селена отправились в Чальчуапу, чтобы увидеться с Эдувихис Кордеро. Женщина постарела и похудела, но чувствовала себя не подавленной, а разъяренной и готовой действовать. Группа активистов организовала в социальных сетях массовую общенациональную акцию протеста. План предусматривал день тотальной забастовки всех женщин: никто не пойдет на работу, не будет заниматься домашним хозяйством – все выйдут на улицу, чтобы протестовать против убийств женщин. Эдувихис уже мобилизовала своих подруг и коллег.

– Это война против женщин. Нас безнаказанно пытают, насилуют и убивают. Хватит! – кричала бабушка.

Они вместе поехали к «дому ужаса». На машине с дипломатическими номерами им удалось миновать кордоны безопасности и приблизиться к зданию. Это был добротный дом на окраине города, с большим прилегающим участком. Эдувихис сказала, что дело не ограничивается старыми преступлениями, как заявляет правительство, – большинство женщин убиты недавно.

– Они заслуживают справедливости, как и тысячи других женщин и девочек, которых безнаказанно убивают.

– Надеемся, Марисоль среди них не было, – проговорила Селена.

– Никто не избавит меня от мысли, что Карлос Гомес убил мою невестку. Он уже пытался. Даже если ее не найдут в этом дворе, я все равно уверена, что ее больше нет на свете, – решительно сказала Эдувихис.

– Если она не появится, положение Аниты окажется неопределенным, – вмешался Фрэнк.

– Я молюсь, чтобы моя внучка снова увидела мать, но еще я молюсь, чтобы она осталась с тетей на севере – если Марисоль умерла. Что я могу дать ей здесь? Любовь, и ничего больше. Я не могу ее защитить, дать хорошее образование, вернуть зрение. Что с ней будет?

– Мы сделаем все возможное, чтобы ей помочь, Эдувихис. Обещаю, – сказала Селена и обняла старушку.

– И я обещаю вам: если Анита останется в Штатах, я сам приеду за вами, чтобы вы смогли навестить внучку. Девочка так сильно по вам скучает, – добавил Фрэнк.

В этот момент с участка выехала белая машина, и охранник сказал, что это передвижной морг, где хранят замороженные тела, пока в институте не освободится место.

– Вы видели тело? – спросила Селена.

– Нет. Еще две жертвы. Я знаю только, что они тоже женщины, – ответил охранник.

Фрэнк и Селена попрощались с Эдувихис, заверив ее, что, как только появятся какие-нибудь новости, они сразу же ее известят. А потом вернулись в институт, чтобы ждать вместе с другими людьми, оплакивающими своих пропавших родственников.

* * *

Через несколько дней Селена с Фрэнком прибыли в аэропорт Сан-Франциско, а оттуда направились прямиком в Беркли. Дом Самуила Адлера, обладающий неоспоримым очарованием старинного особняка, утопал в огромном саду, где уже были заметны признаки скорой осени. День сменялся вечером, солнечный свет лился сквозь облака, придавая зданию с башенками и причудливыми пилястрами несколько театральный вид. Ворота сада были открыты, Фрэнк и Селена вошли; об их прибытии заливистым лаем возвестил Пако. Звонок не работал с 1978 года.

Услышав лай, Анита выглянула за дверь, держась за ошейник Пако. Селена взбежала по ступенькам и крепко обняла девочку.

– Мама с вами? – спросила Анита.

– Нет, Анита, – прошептала Селена, стараясь держаться спокойно.

Словно что-то почувствовав, девочка не стала приставать с расспросами. Взяла гостей за руки и провела в дом. Она едва дождалась, пока они поздороваются с остальными членами семьи, потому что хотела показать компьютер со специальной клавиатурой для слепых, полдюжины рождественских елок – Летисия опрыскивала их хвойным ароматизатором, а Анита отыскивала по запаху – и еще много других вещей, которыми не могла поделиться с Селеной через «зум». Девочка все еще была очень худой, но нездоровая бледность прошла. Анита показала, как с помощью лупы читает огромные ноты, которые рисовал для нее Самуил. Она не горела желанием изучать шрифт Брайля, потому что не хотела идти в школу для слепых.

– Мои глаза вылечат, и я пойду в нормальную школу, как раньше, – объявила она.

Наконец Летисии удалось отвлечь Аниту на кухне, и Фрэнк с Селеной смогли поговорить с Самуилом в его кабинете.

– Есть новости, – произнесла Селена.

– Вероятно, очень важные. Фрэнк, мы наконец-то встретились вживую.

– Мы не могли поступить иначе. Я даже не знаю, с чего начать… – замялась Селена.

– Не нужно ходить вокруг да около, я уже слишком стар.

– Это… это касается Марисоль… Мы только что вернулись из Сальвадора… вы же знаете про преступления в Чальчуапе. Ее нашли.

– Боже мой! – воскликнул Самуил и схватился за сердце, почувствовав боль в груди. – Вы уверены, что это она?

– Да. Марисоль нашли не в общей могиле, а в свежей яме на другом конце участка, поэтому ее эксгумировали последней. Это она, нет никаких сомнений. Ее брат Хенаро опознал тело, и я тоже, по фотографиям.

– На рентгене виден след от попадания пули в грудь, – добавил Фрэнк. – Она погибла несколько месяцев назад, тело смогли опознать, хотя жаркий и влажный климат ускоряет разложение.

– Мы вместе с Эдувихис и Хенаро похоронили Марисоль. Самуил… Самуил, вы хорошо себя чувствуете? – встревоженно спросила Селена.

– Да… да. Это все моя тахикардия, она порой доставляет беспокойство. Ничего страшного… – ответил хозяин, глотая таблетку.

– Вы очень бледны. Я позову Летисию.

– Нет, прошу вас, не надо. Через пару минут я буду в порядке. Расскажите мне все, что знаете.

– К чему подробности? Это просто зверство. Надеюсь, Анита никогда не узнает, как умерла ее мама. Но она должна знать, что больше ее не увидит, – взволнованно сказал Фрэнк, потирая лоб.

– И кто ей скажет? Я не смогу, – пробормотал Самуил с дрожью в голосе. – Но девочка не может жить ожиданием, как я в ее годы. Удар будет тяжелым, но он неизбежен.

– Почему бы нам не подождать? – предложила Селена. – Хотя бы немного – Анита еще очень ранимая, ей нужно время. Она привыкнет к этому дому, преодолеет свою травму. Забота и помощь психолога…

– Селена, вы заблуждаетесь. Нельзя преодолеть травму, можно лишь научиться с ней жить, – перебил старик.

– Сейчас я тоже не могу ей сказать. Она только-только зажила нормальной жизнью. Вы с Летисией приняли ее в семью, окружили заботой, скоро она пойдет в школу, у нее появятся друзья… Как мне рассказать ей о матери?

– Если вы не против, давайте дождемся, когда удовлетворят запрос о предоставлении убежища. Теперь есть доказательства, что Анита сирота, это все меняет, – заметил Фрэнк.

– А пока мы с Летисией будем готовить ее к разговору. Правда, не знаю как, но мы попробуем, – произнес Самуил, который понемногу начал приходить в себя. – На вас юридическая сторона дела. За остальное отвечаем мы с Летисией. С нами Анита в безопасности.

Эпилог

Беркли, январь 2022 года, год и четыре месяца спустя

Однажды в субботу, когда Самуил и Анита разбирали на фортепиано сонатину, в «зачарованный дом» пришли, как это часто бывало, Селена и Фрэнк. Пандемия еще не кончилась, но, поскольку большинство людей сделали прививку, жизнь вернулась в нормальное русло и стало можно ходить в гости. Селена переехала в Сан-Франциско и училась в Юридическом колледже Гастингса. Самуил, Летисия и Анита стали ее семьей. А Самуил, в свою очередь, нашел в ней любящую дочь, какой никогда не была Камиль. Селена не могла жить вместе с ними в Беркли, как ей не раз предлагали, потому что это было слишком далеко от университета.

Отношения между Селеной и Фрэнком оказались глубже, чем представлялось обоим, но девушка настояла на сохранении независимости. Селена не жила в просторной квартире Фрэнка, а снимала комнату в студенческом квартале. Она знала, что Фрэнк может быть таким же властным и ревнивым, как Милош, хотя это проявлялось и не так открыто.

– Я тебя тренирую, и это займет много времени, потому что работы еще непочатый край, – говорила Селена, а Фрэнк смеялся, хотя в глубине души понимал, что это не шутка.

Столь же решительно Селена отвергла его предложение о создании совместной фирмы:

– Так не пойдет, Фрэнк, в конечном итоге я буду делать всю работу, а тебе достанутся слава и признание.

По субботам в доме у Самуила все собирались на high tea[28] – и поводы для праздника были серьезные: Фрэнк сумел добиться, чтобы Аните предоставили убежище. А еще ей сделали операцию на глазах. Летисия готовила на кухне любимый чай хозяина, у которого были весьма четкие представления о чаепитии: он пристрастился к файв-о-клок в Англии, и пятьдесят лет в Соединенных Штатах не изменили его привычек. На одной башенке из трех подносов он расставил в определенном порядке пикантные канапе и выпечку; на другой – булочки со свежими сливками и джемом. Никакого чая в пакетиках, который Самуил называл «чаем в презервативах»; для церемонии использовались чашки из лиможского фарфора, которые принадлежали семье Надин, и серебряные чайники, возвращенные с чердака. Отполировать их было нелегко, но на помощь подоспела Анита – такая работа не требовала хорошего зрения. Женщины использовали это время, чтобы посмотреть мыльную оперу на испанском, потому что Летисия была убеждена: девочка не должна забывать родной язык – иначе как ей общаться с любимой Титой Эду?

В ту субботу Фрэнк и Селена впервые увидели Аниту после трансплантации роговицы. Девочке только что сняли повязку, которую она носила три дня. По словам врача, операция прошла успешно, и он надеялся, что клетки приживутся хорошо. Обычно Анита встречала гостей в шортах или брюках, но на этот раз вышла в сшитом Летисией праздничном платье.

– Мне приходится носить очки и нельзя тереть глаза. В сентябре я пойду в школу. В обычную, не для слепых, – сказала Анита.

– Наша девочка пойдет в четвертый класс – из-за возраста, но она вполне подготовлена и к пятому, – добавил Самуил.

– Сейчас я вижу нечетко, но потом зрение улучшится, – сказала Анита и вместе с Пако отправилась на кухню помогать Летисии.

Ни Самуил, ни Летисия не сообщили Аните о судьбе матери, потому что всякий раз не могли найти нужных слов. Из-за этого они записались к специалистке по психологическим травмам у детей, которая приезжала на дом два раза в неделю. Она говорила по-испански, так как еще в юности эмигрировала из Мексики, и понимала, что в таких случаях «зум» использовать нельзя. Поначалу Анита не хотела с ней разговаривать, как будто знала, что она вестница несчастья, но после трех-четырех сеансов освоилась. Психологу пришла в голову мысль, что нужно привезти из Сальвадора бабушку, чтобы она помогла рассказать правду.

Фрэнк сделал визу для Эдувихис меньше чем за сутки благодаря своему другу Филу Доэрти. Бабушка впервые отправилась в столь долгое путешествие. Она приехала с тремя огромными чемоданами, набитыми подарками: кофе, тамариндовыми конфетами, сырами и даже жареной курицей, купленной в аэропорту перед посадкой. Лола прислала бутылку чапарро, традиционного домашнего напитка из кукурузы и сахара, – Эдувихис провезла его через границу контрабандой. Тита Эду поселилась в одной из комнат дам легкого поведения, которую заботливо приготовила Летисия, и целую неделю баловала внучку, прежде чем осторожно рассказать об ужасной смерти матери.

Анита, казалось, восприняла эту новость стойко, но держалась, лишь пока Тита Эду не вернулась в Сальвадор. Нечеловеческим усилием девочка обуздывала боль, чтобы бабушка могла спокойно уехать, и только потом дала выход эмоциям. Анита прошла через тяжелый период: приступы рыданий чередовались со вспышками ярости, она била посуду, часами где-то пряталась вместе с собакой, вновь стала мочить постель, но терапия, постоянное общество Пако и терпеливое внимание Самуила и Летисии помогли ей постепенно принять потерю. Анита прилепилась к Летисии, ходила за ней по пятам и спала, сжимая ее руку, с куклой Диди на подушке. Тете пришлось смириться с тем, что Пако тоже спит с ними, – ей надоело прогонять пса: тот всякий раз немного выжидал, а когда понимал, что опасность миновала, подбирался к Аните и сворачивался калачиком рядом. Через несколько месяцев истерики стали реже, а вскоре совсем прекратились.

Как-то вечером в этот тяжелый период Самуил объявил Аните и Летисии, что должен сказать кое-что важное. Он позвал их в свое святилище – музыкальный кабинет, где они расположились тесным кружком с Пако в ногах, в мягком свете расписных стеклянных ламп от Тиффани, среди прекрасных музыкальных инструментов, собранных Самуилом. Он редко говорил о себе и был очень замкнутым человеком: делился сокровенными мыслями и воспоминаниями только с любимой Надин, но за несколько недель, наполненных страданиями Аниты, он стал воспринимать ее горе как свое. Слезы девочки положили конец его легендарному хладнокровию. В тот памятный день Самуил начал говорить нерешительно, но вскоре плотина, сдерживавшая его давние печали, прорвалась, и он рассказал все, о чем так долго молчал. Самуил поведал о своем несчастном детстве, о потере семьи, изгнании на чужбину, где он был одиноким и напуганным сиротой, пока в его жизни не появились Люк и Лидия Эванс, давшие ему заботу и любовь. В конце концов Самуил зарыдал, Анита и Летисия тоже заплакали. Затем он открыл футляр для скрипки, вынул медаль и вложил ее в руку Аните.

– Что это? – спросила девочка, ощупывая металл чуткими пальцами.

– Волшебная медаль. Она принадлежала герою войны, полковнику Теобальду Фолькеру. Он дал мне ее на время, но прошло много лет, он давно умер, и я не смог ее вернуть. Я храню ее с пяти лет.

– А почему она волшебная?

– Если ее потереть, она придаст сил. Мне всегда помогало. Теперь она твоя, Анита. Потри ее, когда понадобится, ее сила никогда не иссякнет, – сказал Самуил, прикрепив медаль к рубашке девочки.

Психолог предупредила Самуила и Летисию: хотя Анита начала принимать случившееся и привязалась к ним, ей будет крайне трудно преодолеть страх быть брошенной, потому что она пережила очень много потерь в слишком уязвимом возрасте. Однако Самуил был настроен оптимистичнее: девочка часами сидела за фортепиано, увлеченная музыкой, а он лучше всех знал силу этого искусства. Музыка облегчила его страдания, стала опорой в детстве и придала смысл существованию. Того же он желал и Аните.

Однажды девочка в строжайшей секретности пригласила Самуила полететь с ней на Асабаар. Старик слышал это слово, когда Анита разговаривала сама с собой, но она никогда не упоминала об Асабааре открыто, даже при Летисии. Он понял, что это знак огромного доверия, и собирался пересечь мифический порог рука об руку с девочкой. Так Самуил стал единственным, кто узнал об Асабааре, звезде духов, и, поскольку он умел хранить тайны, ему удавалось часто туда наведываться. В больнице, перед самой операцией на глазах, девочка разрешила Самуилу раскрыть тайну Летисии, Фрэнку и Селене. И пообещала, что скоро и их возьмет с собой.

– Летисия сказала, что Анита больше не разговаривает с Клаудией, – заметила Селена, пока они ждали чай.

– Клаудия не умерла, она сейчас с матерью на Асабааре. Еще Анита пригласила Надин, и мы, когда отправились туда, встретили всех троих, – буднично ответил Самуил.

– Самуил, о чем вы? – спросил Фрэнк со смесью беспокойства и насмешки в голосе.

– Не переживайте, я еще не совсем из ума выжил, – улыбнулся Самуил. – Я думал, что Асабаар – убежище Аниты, место, где ей нужно было спрятаться от всего мира, но теперь я знаю, что это нечто большее. Это таинственное царство воображения, которое можно увидеть лишь сердцем.

Благодарности

Джоанне Кастильо, за дружбу и помощь. Агентству Carmen Balcells, за любовь и верность. Дженнифер Херши, моему мудрому редактору.

Фрэнсис Риддл, моей английской переводчице, которая внесла большой вклад в финальную версию.

Хорхе Мансанилье, как всегда.

Хуану Альенде, за вычитку бесконечных черновиков.

Роджеру Кукрасу, за поддержку и любовь.

Николасу Фриасу, за заботу о моем психическом здоровье (и здоровье всех, кто меня окружает, когда я не пишу).

Лори Барра и Саре Хиллесхайм, за работу с беженцами и мигрантами в моем фонде.

Энни Токси Лопес, за ценную информацию о Сальвадоре.

Элизабет Суберказо и Джону Хассету, за внимательное прочтение рукописи.

Кэти Кукрас, за помощь в описании слепоты Аниты.

Кристобалю Бассо, за знание нот для слабовидящих.

Соне Назарио, за сведения о беженцах и мигрантах на южной границе США.

Марии Вольтьен и Оливии Пенья из Young Center for Immigrant Children’s Rights.

Лорен Дасс, Габриэле Корралес и Лилиан Апонте Миранде из Florence Immigrant and Refugee Rights Project.

Венди Янг из Kids in Need of Defense (KIND).

Сюзанне Чиполла и Кели Рейнольдс из компании Olmos & Reynolds Law Group LLP.

Майклу Смиту и сестре Морин из East Bay Sanctuary Covenant.

Саше Чаноффу из RefugePoint.

Организации Women’s Refugee Commission.

Джейкобу Собороффу, за книгу «Разлученные: внутри американской трагедии» («Separated: Inside an American Tragedy», 2020).

Примечания

1

Перевод Норы Галь. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Имеются в виду Гершель Гриншпан (1921 – после 1942), который, желая отомстить за свою семью, депортированную в Польшу, 7 ноября 1938 года в Париже выстрелил в немецкого дипломата Эрнста фом Рата (1909–1938), спустя два дня скончавшегося. В Германии под предлогом возмездия за это покушение 9–10 ноября 1938 года устроили Ночь разбитых витрин, она же Хрустальная ночь; Гриншпана почти два года продержали в тюрьме во Франции, в итоге выдали в Германию, где его отправили в Заксенхаузен, а затем в Магдебург; дальнейшая его судьба неясна.

3

Энгельберт Дольфус (1892–1934) – австрийский политический деятель, канцлер Австрии в 1932–1934 годах; 25 июля 1934 года был убит нацистами.

4

Гертруда Висмюллер-Мейер (1896–1978) – голландская участница Сопротивления; за девять месяцев до начала Второй мировой войны организовала международную акцию Kindertransport, благодаря которой было спасено более десяти тысяч еврейских детей.

5

Фронт Фарабундо Марти – созданный в 1980 году Фронт национального освобождения Сальвадора; был назван в честь одного из руководителей рабочего движения в Сальвадоре Фарабундо Марти (1890–1932).

6

Торогос – бурый момот, Eumomota superciliosa, обитающая в Центральной Америке птица семейства момотовых.

7

На безвозмездной основе (лат.).

8

«Квинтесса» – изысканное красное калифорнийское вино.

9

Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – итальянский военный и политический деятель, герой итальянского национально-освободительного движения Рисорджименто; в 1830–1840-е годы участвовал в ряде гражданских войн в Латинской Америке.

10

Маникотти – итало-американское блюдо из крупной пасты, фаршированной мясом и овощами, запеченными с соусом и сыром, аналог итальянских каннеллони.

11

Креветки scampi – крупные креветки с длинными тонкими клешнями и острыми шипами.

12

Канноли – традиционный сицилийский десерт: вафельная хрустящая трубочка с начинкой из сыра (обычно рикотты), пропитанная сиропом.

13

Ньокки – альпийские клецки яйцеобразной формы.

14

«Он разбил мне сердце! Грех-то какой! Мой сын защищает педофила!» (ит.)

15

Вариант французского языка, на котором говорят в Луизиане и на юго-востоке Техаса каджуны – субэтническая группа франко-канадцев (акадийцев), депортированных британцами из Канады в середине XVIII века.

16

Пупусы – кукурузные лепешки, популярные в Сальвадоре и Гондурасе.

17

Аделитами таких женщин называли в честь знаменитой народной песни тех лет «La Adelita».

18

То есть между 1910 и 1920 годом.

19

Для мексиканских девочек это особый праздник, символический переход из детства во взрослую жизнь.

20

«Мара Сальватруча» – международная преступная группировка, действующая на территории Центральной и Северной Америки, была создана в 1980 году.

21

Сона-Роса – фешенебельный квартал Сан-Сальвадора.

22

«Манхэттен» – коктейль на основе виски и вермута.

23

Парни, мальчишки (мекс. диалект исп. языка).

24

Орчата – типичный мезоамериканский напиток.

25

Ист-Бэй – район восточного побережья залива Сан-Франсиско.

26

На помощь! (англ.)

27

Имеется в виду набор продуктов для низкоуглеводной диеты.

28

Чаепитие (англ.).

Content

Исабель Альенде
Ветер знает мое имя

Адлеры

Скрипач

Самуил

Летисия

Селена

Анита

Самуил

Анита

Селена

Анита

Летисия

Анита

Мистер Богарт

Анита

Селена и Самуил

Эпилог

Благодарности

Примечания