Кирилл Шелестов

Смерть Отморозка. Книга Вторая

Часть четвертая. Чужая жена

Глава первая

От Анны Норов вернулся уже далеко за полночь и, едва лег, сразу провалился в сон. В три он привычно поднял голову с подушки, сонно посмотрел на часы и впервые за долгое время не захотел вставать. Он закрыл глаза и тут же опять забылся. Спал он чутко; его разбудил звук осторожных шагов по скрипучим ступенькам. Сквозь щель входной двери он увидел полоску света, автоматически зажигавшегося, как только кто-то выходил из спальни или появлялся на лестнице.

Спросонья он подумал, что Анна зачем-то спускалась на кухню и теперь возвращается, но шаги были не ее, более тяжелые. Ляля? Но что понадобилось Ляле на втором этаже, где кроме их спален других комнат не было?

Он с трудом поднялся, голый, все еще туго соображая. Не зажигая ночника, в слабом отблеске светящихся часов, протирая глаза, прошлепал босиком к выходу, но тут шаги замерли. Норов открыл дверь, чтобы посмотреть что происходит, невольно зажмурился от света и тут же получил сокрушительный удар кулаком в лицо.

Он влетел назад в спальню, упал на спину и выключился. В себя он пришел от боли; его избивали ногами. Пинали тяжелыми ботинками, куда придется: по ребрам, голове, бедрам. Ничего не видя, не понимая, он инстинктивно попробовал закатиться под кровать, но не смог — пространство было слишком узким. Прижатый к комоду, он корчился на спине, пытаясь прикрыть то голову, то гениталии; спрятаться было некуда.

Удары сыпались один за другим. С такой яростью Норова еще не били. Оглушенный, ослепленный, он предпринял последнюю попытку вырваться. Перекатившись на бок, прямо под удар, получил еще раз, но прыгнул вперед, через угол кровати в узкий промежуток между нею и стеной; сильно ударился плечом об острый угол радиатора, и, несмотря на боль, вцепился в рюкзак со спасительным пистолетом. Кто-то схватил его за ногу и потащил назад, и, перевернувшись на спину, он, не целясь, пальнул в темноту.

***

Еще на Украине Норов начал думать о том, как он потратит свою долю за сахар. Он рассчитывал получить тысяч двести двадцать-двести сорок долларов, — в тогдашней России это были огромные деньги. Но вышло еще больше, даже после подарка тренеру и расплаты с чеченцами.

В науку его не тянуло, у него был слишком живой ум. Вариант госслужбы он даже не рассматривал; оставался частный бизнес. Но чем заняться? Все вокруг что-то лихорадочно покупали и тут же перепродавали, но Норов торгашей презирал, деньги копить не умел, коммерческой жилки в нем не было.

Приятель-журналист уговаривал его запустить собственную газету. Соблазн был велик, и все же Норов после долгих колебаний отказался от этой затеи по соображениям сугубо практическим: в России не существовало ни одного прибыльного издания, все средства массовой информации финансировались либо государством, либо частными лицами. Торчать в чужих приемных, выпрашивая деньги, его совершенно не прельщало.

В конце концов, в его голове сложился проект, отчасти медийный, но в большей степени коммерческий. Он слышал, что где-то в Сибири предприимчивые ребята запустили газету бесплатных объявлений, окупавшуюся за счет рекламы. Это был первый опыт в стране, результатов эксперимента Норов еще не знал; затея показалась ему рискованной, но перспективной.

Однако пускаться в такое предприятие в одиночку он побаивался; ему нужен был партнер, надежный, деловой, обладающий способностями к коммерции, которых он сам был лишен. Но где же такого найти? Толковые ребята среди его друзей, конечно же, имелись, но все они уже где-нибудь работали.

Многократно перебрав в голове своих приятелей, переговорив с тем и другим и нарвавшись на отказ, Норов решился обсудить предприятие с Володей Коробейниковым. С Володей он познакомился уже работая в газете; близкой дружбы между ними не завязалось; они были разными людьми и по темпераменту, и по интересам. Володя был высоким блондином, склонным к полноте, рассудительным, осторожным, с деловой хваткой. Он был старше Норова тремя годами, закончил Плановую академию по специальности «экономика и финансы» и возглавлял коммерческий отдел в Саратовском книжном издательстве.

Еще несколько лет назад это была завидная должность: при советской власти издательство процветало и насчитывало несколько сотен сотрудников, у него имелись собственные производственные мощности. Теперь, лишенное государственной поддержки, оно сокращало объемы. Техника изнашивалась, росли задолженности, издательство катилось к банкротству. Заработки сотрудников неуклонно падали, а у Володи имелась семья, которую нужно было кормить. Норов слышал, что Володя ищет новую работу.

Он предложил Коробейникову партнерство: тридцать процентов будущей прибыли, притом что финансирование на первом этапе Норов целиком брал на себя. Тот думал целых три недели, наконец согласился, но с условием, что уволится из издательства не раньше, чем убедится, что новое предприятие выходит на прибыль. Условие показалось Норову несправедливым: получалось, что Коробейников, становясь партнером, будет работать по остаточному принципу, тайком от своего начальства. Но выбора у него не было; они пожали руки.

***

Начали они скромно: сняли в офисном центре кабинет, где сидели секретарша и верстальщик, он же компьютерный дизайнер. Третьим в их компании был сам Норов. Первый номер вышел на четырех полосах форматом А4; все объявления Норов беззастенчиво позаимствовал из других изданий.

Газета выходила раз в неделю, и уже третий номер был на четверть заполнен объявлениями, которые присылали по почте и телефону, а для шестого выпуска заимствовать и вовсе не понадобилось. К середине четвертого месяца Норов и Коробейников перешли на восемь полос.

Чтобы оживить содержание и увеличить число читателей, Норов придумал печатать истории из жизни голливудских звезд и прочих знаменитостей. Интернета и социальных сетей в ту пору еще не существовало; провинция жила скучно, но американские фильмы, распространяемые на кассетах без всяких лицензий, смотрела жадно и знаменитостями интересовалась живо. В отсутствии достоверной информации, о них ходили самые невероятные сплетни.

Норов нанял в Москве агента, который в отелях, специализированных магазинчиках «Союзпечати» и у частных лиц скупал за гроши иностранную периодику недельной, а то и месячной давности. Раз в неделю поездом через проводников он переправлял газеты в Саратов. Бывшая однокурсница Норова, преподававшая в университете английский, девушка с чувством юмора, к тому же не лишенная литературных способностей, согласилась делать для его издания дайджесты зарубежной прессы в той части, где рассказывалось о нравах звезд: разводах, скандалах, судебных процессах, новых ролях. Ее веселые обзоры имели большой успех; саратовская публика их проглатывала.

В течение первого квартала Норову пришлось покрывать убытки, приносимые газетой. Деньги таяли, он нервничал, но Володя не сидел без дела. Он обзванивал десятки предприятий в поисках рекламы, заставлял этим заниматься секретаршу и соглашался на бартер, который более или менее успешно продавал через газету. Вскоре он принял в рекламный отдел двух сотрудников, посадив их на проценты от прибыли, а затем еще двоих — в коммерческих отдел; они отвечали за реализацию бартера. Тиражи постепенно начали расти. Через полгода газета вышла на окупаемость, а потом стала приносить и прибыль.

К концу второго года Норовская газета выходила уже дважды в неделю на шестнадцати полосах и распространялась не только по всей губернии, но и еще в двух поволжских регионах: Самарском и Астраханском. На третий год присоединились Казань и Нижний Новгород. Это был успех, на который не рассчитывали ни Норов, ни Коробейников.

Через два года после выхода первого номера Норов получал в среднем от двенадцати до пятнадцати тысяч долларов от рекламы в газете и не меньше пятнадцати от деятельности коммерческого отдела, который покупал и продавал все подряд по всему Поволжью. Володя, давно уволившийся из издательства, развернулся в полную силу. В отличие от Норова, он вовсе не считал зазорным «крутить купи-продайку» и делал это с размахом и удовольствием; в коммерческом отделе насчитывалось уже четыре человека и шестеро в отделе рекламы. Кроме них в газете работало два верстальщика, два выпускающих редактора, компьютерный дизайнер, корректор. Были и журналисты фрилансеры, в основном писавшие статьи на криминальные темы. Редакция занимала в офисном центре четыре комнаты; у Норова и Коробейникова был кабинет на двоих.

С тридцатью тысячами долларов ежемесячного дохода Норов чувствовал себя в Саратове вполне состоятельным человеком. Он приобрел трехкомнатную квартиру в центре, сделал там евроремонт и поменял свою изрядно потрепанную «девятку» на новый джип «Гранд Чероки».

***

В небольшой спальне выстрел прогремел как из пушки; у Норова от грохота заложило уши. Нападавший отпрянул, выпустил его, повернулся и кинулся бежать. Норов, голый, с пистолетом в руках, ринулся следом.

Свет на лестнице снова включился. Норов успел разглядеть огромную мужскую фигуру в черной одежде, с черной балаклавой на голове, с прорезями для глаз и рта. Разбуженная выстрелом Ляля уже сидела на диване, вытаращив глаза. При виде зловещего незнакомца и голого Норова она громко закричала и зажмурилась.

Огромный человек кубарем скатился с лестницы и через гостиную, мимо Ляли рванул к выходу. Норов поскользнулся на ступеньках, упал, больно ударился копчиком и спиной. Не желая упустить врага, он выстрелил ему вдогон, пуля ударилась в каменную стену.

— На пол, сука! — по-русски крикнул Норов.

Человек на мгновение замер, колеблясь. Норов пальнул еще раз, беря в полуметре над головой громилы. Пуля попала в высокое французское окно гостиной, звук выстрела слился со звоном двойного стекла; часть осколков брызнула внутрь на каменный пол. Ляля на диване пронзительно заверещала. Незнакомец бросил отчаянный взгляд на дверь, до которой еще оставалось несколько метров, понял, что не успеет, и неохотно растянулся на полу, прямо посреди осколков.

***

Когда тираж Норовской газеты перевалил за сто тысяч, в нее со всех сторон полилась политическая реклама. Особенно интенсивной она становилась накануне очередных выборов. Единого дня голосования в России долгое время не было; законодательные собрания всех уровней сами назначали дату перевыборов. Помимо районных, городских, областных и общероссийских депутатов избирались еще главы районных администраций, мэры и губернаторы; короче, выборы в стране шли беспрерывно.

У Норова было много друзей среди демократов. Ссылаясь на бедность, они просили его бесплатно размещать их материалы. Он готов был идти навстречу, однако Володя Коробейников решительно этому воспротивился. Володя был равнодушен к политике, но деньги считать умел.

— Бабки сначала нужно заработать, а уж потом их раздавать, — внушал он Норову. — Иначе сам окажешься среди нуждающихся.

За деньги Коробейников готов был печатать и демократов, и коммунистов, и правых, и левых.

— Нравятся тебе демократы? — насмешливо спрашивал он. — На здоровье! Помогай им из своих личных средств. Но за политическую рекламу платить будут все, даже ты, на общих основаниях.

По этому поводу они долго спорили и едва не поссорились. Норов был уязвлен цинизмом партнера, но не признать правоту его делового подхода не мог. Скрепя сердце, он уступил.

***

Однокурсник Коробейникова, богатый саратовский бизнесмен, задумал двинуться в областную думу и обратился к Володе за советом. Шансы у него, по мнению социологов, были невелики, он и сам это понимал и собирался пригласить пиарщиков из Москвы. Но тут возникала опасность. Пиар-агентства росли в ту пору, как грибы после дождя, доморощенные политтехнологи развешивали в своих кабинетах сомнительные дипломы американских университетов и спешили рубить капусту. Однокурсник не хотел нарваться на проходимцев, заплатить большие деньги и остаться ни с чем. Он спрашивал, нет ли у Володи знакомых в этой среде.

Бизнесмену повезло, у Володи имелся отличный специалист по части выборов. Все избирательные технологии он знал, как свои пять пальцев, никогда не проигрывал и как раз сейчас был еще свободен. Брал он, правда, за свою работу дорого, но меньше, чем москвичи. Этим специалистом оказался никто иной как Норов.

Когда Володя поздравил Норова с назначением начальником избирательного штаба и сообщил, что завтра ему предстоит познакомиться с кандидатом, Норов оторопел. Он, конечно, имел некоторое представление о выборах, но сам этим никогда не занимался. Он категорически заявил, что не станет участвовать в подобной афере, но Коробейников со смехом возразил, что отказываться поздно, так как он уже взял аванс. Что касается технологий, то, по мнению Володи, это просто — чушь собачья, они у всех одинаковы. Толпы дураков зарабатывает этим на жизнь; неужели они, два умных человека, не выберут хорошего парня куда ему хочется?

Для Норова это была первая кампания, он страшно нервничал, дергался и без надобности входил в каждую мелочь. Коробейников держался довольно спокойно, повторял, что не сомневается в успехе и, чтобы ободрить Норова, нередко задерживался допоздна на заседаниях штаба, несмотря на скандалы с женой.

Бизнесмен, вопреки социологическим прогнозам и своей неказистой внешности, в депутаты прошел. Торжествующий Володя изо всех сил раздувал значение этой победы в деловых и политических кругах Саратова, создавая Норову репутацию непревзойденного политтехнолога. Уже на следующий год на выборах в городскую думу к Норову обратились сразу три кандидата. Богатых среди них не было, но тариф Володя назначил умеренный; они согласились без возражений. Все трое финишировали успешно. Победу Норов и Коробейников отпраздновали бурным загулом с девочками. Сдержанный Коробейников на сей раз не скрывал своей радости по поводу открывшегося у Норова таланта, сулившего большие заработки.

Норов действительно тонко чувствовал политическую конъюнктуру, понимал, какой образ лучше всего подойдет кандидату; что и когда он должен говорить и делать; как правильно выстроить кампанию, чем должны заниматься активисты и какие тексты сочинять пиарщики. Ему нравилось организовывать процесс, он получал настоящее удовольствие, когда выстроенный им механизм набирал обороты. При этом сам он не испытывал никакого желания куда-то выдвигаться, предпочитая оставаться за кулисами.

Так у них с Коробейниковым возникло еще одно прибыльное направление: выборы. Политика не только приносила хорошие деньги, но и способствовала возникновению полезных связей, позволяя Володе расширять бизнес. Через четыре года после запуска газеты они уже были долларовыми миллионерами: оба ездили на черных «Мерседесах» с охраной, часто отдыхали за границей, купили по большому участку на берегу Волги и построили там дома.

***

Ляля визжала так, что заглушила бы полицейскую сирену.

— Да замолчи же! — сердито прикрикнул на нее Норов.

Та испуганно зажала рот рукой. Наступила тишина, и Норов сразу испытал облегчение.

Свет на лестнице уже погас, дом погрузился в темноту. На ночь Норов, по французскому обычаю, оставлял снаружи на участке подсветку; перед сном Ляля опустила в гостиной все жалюзи, но на входной стеклянной двери экрана не было, и попадавший сквозь нее причудливый свет цветных лампочек позволял рассмотреть и предметы в гостиной, и огромную черную фигуру, распростертую на полу. Притихшая Ляля, сжавшись на диване в игривой ночнушке, сползшей с одного плеча, не сводила с мужчины перепуганных глаз.

— Кто это? — со страхом спросила она у Норова.

— Друг детства, — морщась от боли, сквозь зубы ответил Норов. У него еще не восстановилось дыхание. — Забыл постучаться.

— Ты весь в кровище! Как думаешь, его Вовка прислал? Он меня хотел убить, да?

— Нет, только изнасиловать. Спальни перепутал.

— Пидарас!

Лялина неспособность думать о ком-то, кроме себя, была почти трогательной. Потрясенная, она даже не среагировала на наготу Норова.

На лестницу выскочила Анна, бледная, перепуганная, в своем длинном мягком платье. Увидев голого окровавленного Норова с пистолетом в руках, она воскликнула в ужасе:

— Господи, что здесь происходит?!

— Пытаюсь выяснить, — проворчал Норов.

Капая кровью из разбитой брови, он босиком прошлепал по ледяному каменному полу к выключателю у камина; чувствуя, как все еще колотится сердце, зажег свет, переложив пистолет в левую руку, взял в правую небольшую увесистую чугунную кочергу. Затем осторожно, стараясь не наступить на осколки стекла, приблизился к распростертому на полу мужчине.

— Привет, — сказал он по-русски.

Ответа не последовало, но Норов был уверен, что непрошеный гость — русский. Французы не вламываются в чужие спальни, ночью, в балаклавах, да и кому он мог так насолить во Франции?

***

Как-то в офис к Норову нагрянул знакомый бригадир и таинственно сообщил, что с ним желает встретиться «один человек». «Людьми» бандиты уважительно именовали лишь криминальных авторитетов, обычные граждане под эту категорию не подходили.

Встреча состоялась на следующий же день, — бандиты и уголовники нетерпеливы и тянуть не любят. «Человек» оказался вором в законе из Энгельса, втором по величине городе Саратовской области. Это был невысокий, худощавый мужчина, с плоским черепом, покрытым редкими пегими волосами, лицом в резких морщинах, серым волчьим взглядом глубоко посаженных глаз и сильным носом над тонкими губами. Прозвище, или как выражаются в уголовных кругах, «погоняло», у него было Моряк. Моряком он, впрочем, не являлся, во флоте не служил, он вообще нигде никогда не служил, ибо большую часть своей жизни чалился не в портах, а совсем в других местах, далеких от морей и океанов.

Моряк прибыл к Норову в сопровождении долговязого парня бандитского вида, представившегося Вадиком. На Моряке был черный, дорогой, но мешковатый костюм; слишком длинные рукава пиджака налезали на красные, обветренные, покрытые татуировками кисти. Пальцы были с грубыми жесткими костяшками, зато над ногтями явно поработала маникюрша. Голос у Моряка был тихий, хрипловатый; говорил он мало, веско, матерных слов почти не употреблял, курил марихуану, держа самокрутку большим и указательным пальцем. Предупредивший о его визите бригадир играл роль посредника.

Кроме Норова присутствовал еще Володя Коробейников. Моряк оглядел обоих цепким взглядом и, не пожимая рук, опустился в кресло за стол; бандиты последовали его примеру, секретарша Норова внесла зеленый чай и сухофрукты, — Норов знал предпочтения уголовников.

Начал Вадик. Он без обиняков поведал, что мэр Энгельса, оседлавший город еще с советских времен, всем давно остозвиздел, коммерсов обдирает, работает с мусорами, а местных пацанов щемит; бухает, лось охерелый, а для города ниче не делает. Поймал, бля, мыша и еб-т не спеша. Отгрохал себе домину, как у президента; под зятя все МУПы отдал, дочке торговый центр в собственность отжал; катит, сука, по беспределу, а нормальные пацаны из-за него лапу сосут. Им, бать, саратовским пацанам в глаза смотреть стремно.

Слушая его, саратовский бригадир сочувственно кивал. Потом заговорил Моряк. Не сводя с Норова жесткого, оценивающего взгляда, он сообщил, что имеется пацанчик, коммерс, но путевый, не замусоренный, не ссученный, с головой. Короче, надо его задвинуть на место мэра.

Норов и Коробейников переглянулись, несколько ошеломленные.

— Ну че, возьмешься? — нетерпеливо спросил бригадир. — А то нам, бляха-муха, еще в одно место заскочить надо.

***

Круглыми от ужаса глазами Анна смотрела вниз, на распростертого на полу незнакомца в черном.

— Ты его убил? Убил?!

— Нет еще.

— Как он сюда попал?

— Сейчас узнаем. Ты кто?

И не дожидаясь ответа, Норов с размаху врезал лежавшему кочергой по спине.

— Уй, бля! — взвыл тот.

— Это фамилия или имя? — спросил Норов и влепил кочергой еще раз, по ребрам.

— Сука!

— Видать, все-таки, фамилия, — заключил Норов, замахиваясь вновь.

— Не бей его! — крикнула Анна, торопливо сбегая по лестнице вниз. — Это же Миша!

— Миша? — удивленно оглянувшись, повторил Норов, все еще не понимая.

— Какой Миша? — подхватила с дивана Ляля. — Ты его знаешь, Ань?

— Снимай свой колпак! — потребовал Норов.

— Пошел на х. й!

Теперь догадался и Норов.

— Вежливый он у тебя, — сказал он Анне.

Анна уже сбежала вниз, метнулась по направлению к мужчинам, но остановилась, вернулась и бессильно опустилась на ступеньку, держась за сердце.

— Миша, что ты тут делаешь? — неверным дрожащим голосом спросила она.

Человек на полу завозился, сел, медленно, неохотно стянул с головы балаклаву. Это был Гаврюшкин.

— Че, че! — сварливо отозвался он. — За тобой приехал!

— Да кто это?! — воскликнула Ляля с недоумением.

Анна ответила не сразу.

— Это мой муж, — проговорила она едва слышно.

— Ладно?! — ахнула Ляля. — Долбанись! Хорошо, что я не замужем!

***

В девяностые годы прошлого века бандиты и уголовники были едва ли не более горячими сторонниками реформ в России, чем демократы. Перемены открывали им путь во власть и к легким деньгам. К слову сказать, подмяв под себя большие заводы, города и поселки, они зачастую оказывались отнюдь не худшими владельцами. Те, кто с помощью силовых структур позже сменили их, были жаднее и беспощаднее.

— Прежде чем ответить, я должен познакомиться с кандидатом, — сказал Норов.

— Знакомься, кто тебе мешает, — усмехнулся Моряк. — Вадик, свистни Илюху.

Оказалось, что кандидат прибыл с уголовниками и остался дожидаться в машине. Вадик сгонял вниз и вскоре вернулся вместе с ним.

«Пацанчик» был высоким крупным молодым очкариком, лет тридцати пяти, не больше; с темно-русыми волосами и добродушным улыбчивым лицом. Двигался он косолапо, вперевалку и производил впечатление увальня, однако голубые глаза из-под очков смотрели умно и лукаво. С Моряком он держался уважительно, но без страха, свойственного большинству коммерсантов в отношении грабивших их бандитов. Такой же доброжелательно-вежливый тон он взял и с Норовым. Звали его Илья Круглов.

Норов попросил его рассказать о себе; тот охотно поведал, что родился и вырос в Энгельсе, закончил с отличием Саратовский университет, вернулся в родной город, где открыл собственное дело, — фабрику по производству мебели. К этому он вскоре добавил торговлю матрасами и световыми приборами; у него было два магазина в Энгельсе и четыре больших — в Саратове. Бизнес его шел успешно, — на его предприятиях работало около тысячи человек, хотя местные власти строили против него козни и всячески притесняли, поскольку дочка мэра тоже хотела заняться светом и мебелью.

Городские нужды Круглов знал во всех подробностях, особенно занимала его тема ливневки, старой и прогнившей. Он считал, что ее необходимо менять и строить новый коллектор, иначе город захлебнется в дерьме. В разговоре он часто останавливался и, заглядывая в глаза собеседнику, спрашивал с утвердительным нажимом:

— Согласен? Правильно?

Его знакомство с Моряком Норова не удивило. В небольших городах вроде Энгельса все друг друга знали, тем более что Илья был, по местным меркам, большим коммерсантом, а Моряк — главным уголовным авторитетом.

— Нужно подумать, — сказал в конце встречи Коробейников, почесывая висок с видимой озабоченностью. Он никогда не отвечал сразу, — пауза позволяла назвать правильную цену.

— А че думать-то? — отозвался бригадир с легким неудовольствием. — И так все ясно.

— С нашей стороны все будет правильно, — выразительно прибавил Вадик. — Это означало, что оплата гарантируется.

— Мы посчитаем, — пообещал Володя.

— Считай, — усмехнулся Моряк.

Легкое презрение, — презрение вора к барыге, прозвучавшее в его интонации, Норова задело.

— Мы примем во внимание только общие расходы, — проговорил он спокойно. — Наших гонораров в смете не будет. Бухгалтера можете дать своего. Если мы, конечно, возьмемся.

Он перехватил сердитый взгляд Володи.

— А ты че, бесплатно что ль пахать будешь? — удивился бригадир.

— Мы разберемся, — сказал Норов и, улыбнувшись Пацанчику, прибавил его любимую фразу: — Согласен? Правильно?

— А если я пролечу? — забеспокоился тот.

— Ты не пролетишь.

Его уверенность понравилась Моряку.

— Должок за нами хочешь оставить? — хитро прищурился Моряк. — Тоже дело. А скоко ты, в натуре, на этих замутках навариваешь?

— У вас какое население? Двести тысяч?

— Двести пятьдесят, — поправил Круглов.

— Примерно две сотни зеленью, — подытожил Норов. — Плюс сотня в случае победы.

— Нормально, — кивнул Моряк. — Короче, в доляну решил зайти? Ладно, поглядим.

Уходя, он пожал руки Норову и Коробейникову, чего не сделал при знакомстве.

***

Норов бросил кочергу, отошел от Гаврюшкина к лестнице и тяжело опустился на ступеньку рядом с Анной. Кружилась голова и подташнивало, вероятно, из-за сотрясения мозга. Он хотел взять Анну за руку, но не решился. Она подняла на него трагические глаза, полные слез.

— Ты весь в крови! Тебе нужен врач! Постой, я сейчас.

Она вскочила, взбежала по лестнице в спальню, вернулась с мокрым полотенцем и принялась обтирать ему лицо и тело.

— Бровь разбита, вот тут тоже все рассечено. Надо зашивать!

— Потом. В холодильнике есть лед. Сунь его в пакет и принеси, хорошо? Лучше в два пакета.

— Да, да, одну минуту! Только немного вытру тебя.

Норов действительно был весь измазан кровью, которая шла не только из рассеченной брови и скулы, но и из уха.

— Больно? Тебе больно? — осторожно прикладывая полотенце, повторяла Анна, заглядывая ему в глаза.

— Ты не его жалей, ты меня, блин, жалей! — мрачно подал голос сидевший на полу Гаврюшкин.

— Тебя-то за что? — отозвалась Ляля. — Тебе-то ничего, а он, вон, весь пораненный!

— А может, у меня душа поранена?! — с глухим надрывом возразил Гаврюшкин.

— А ты стишок сочини, авось, полегчает, — посоветовал Норов.

***

Мэром Энгельса был некто Сидихин, толстый, краснолицый самоуверенный хам. Подчиненные боялись его раздражительного нрава: он устраивал им разносы на совещаниях, крыл матом без всякого стеснения и увольнял при малейшем выражении несогласия.

Городом он управлял почти пятнадцать лет, привык ощущать себя хозяином и любые посягательства на свою власть считал наглостью. Его встречи с избирателями обставлялись торжественно: с хлебом-солью, обязательной трибуной и толпой угодливых чиновников. Муниципальных служащих на них привозили автобусами, раздавали им плакаты и портреты мэра. Выступал Сидихин резко, бранчливо, ругал оппонентов, уверял, что такие как они прохиндеи и развалили страну, а такие как он, Сидихин, ее спасают; на них она и держится.

Изучив его манеру и замашки, Норов рекомендовал Пацанчику контрастную линию поведения: тот сам ездил за рулем, повсюду появлялся без охраны, с жителями держался запросто, говорил с ними не «в государственном масштабе», а об их насущных проблемах. Его предвыборным лозунгом, написанном на борту его «нивы», было: «Долой старый мусор с наших улиц!». В этом призыве горожане легко улавливали намек на надоевшего мэра и, завидев машину Пацанчика, многозначительно ухмылялись.

Административный рычаг, сильно расшатанный перестройкой и нетрезвыми непоследовательными реформами Ельцина, не был тогда давящим неумолимым прессом, каким он сделался позже. Главным оружием обеих сторон — и правящей и оппозиции, — являлись подкуп и компромат. Подкупом занимались бандиты — они знали в Энгельсе все ходы и выходы; Норов оставил за собой идеологию и агитацию. Он не столько топил Сидихина в грязи компромата, сколько делал его смешным на грубый простонародный лад.

Например, тот, в числе прочего, напирал в своих выступлениях на семейные ценности, призывая женщин рожать больше. Как-то утром жители Энгельса, проснувшись, обнаружили, что городские фасады и заборы покрылись призывами: «Засадихин, отдай алименты!». «Засадихин» звучало обидно; о реакции мэра можно было догадаться по тому, что все дворники в этот день старательно замазывали надписи краской. Народ потешался.

Вскоре появился еще один призыв, отражавший невоздержанность мэра в употреблении алкоголя: «Засадихин, пора опохмеляться!». Замазали и его, но прозвище «Засадихин» к мэру уже приклеилось.

***

— Ляля, брось, пожалуйста, одеяло, я завернусь, — попросил Норов. — А то я чувствую себя Роденовским мыслителем.

— Возьми халат, — Ляля кинула ему его же банный халат, который надевала накануне. — А почему мыслителем?

Халат упал, не долетев до лестницы. Анна вскочила, подняла его и укутала Норова.

— Это такая скульптура, — пояснил Норов. — Сидит голый мужик и думает, кому вломить.

Гаврюшкин расслышал в этих словах намек на себя.

— А че тут думать? — враждебно отозвался он, поднимаясь на ноги и потирая бок. — Тебе!

Анна вышла на кухню за льдом. Пересекая гостиную, она на секунду задержалась подле Гаврюшкина, коротко на него взглянула и прошла мимо. Гаврюшкин насупился.

— Я тебя все равно достану, Нор! — угрюмо пообещал он.

— Не надо мне «тыкать», — сказал Норов. — И не называй меня «Нором».

— А как мне тебя называть? — огрызнулся Гаврюшкин. — Ты будешь мою жену трахать, а мне тебя за это Пал Санычем величать?!

— Это было бы уважительно по отношению к твоей жене.

— Сука!

— Ты другие слова знаешь?

Услышав их перепалку, с кухни прибежала Анна с пакетами льда.

— Что здесь опять происходит?! — воскликнула она.

— Общаемся, — ответил Норов. — Учимся хорошим манерам.

— От — бись ты со своими манерами! Учитель, бля!

— Похоже, он — необучаемый, — вздохнул Норов.

— Да перестань же! — взмолилась Анна. — Пойдем в ванную, я помогу тебе умыться, и смажем твои раны мазью…

— Сделай мне, пожалуйста, кофе, а потом уж я пойду рожу мыть.

— Ты уже ему кофе делаешь?! — ревниво осведомился Гаврюшкин.

— Я всегда ему кофе делала, — сдержанно ответила Анна.

***

Илья Круглов победил в первом же туре, набрав почти 53 процента; Сидихину не помогли даже подтасовки. Тот долго не мог поверить в свое поражение, требовал пересчета голосов и пытался оспорить результаты выборов в суде, но из этого ничего не вышло.

Пацанчик оказался отличным мэром, трудягой, лишенным тщеславия. Он выбивал фонды в Москве и в областной администрации, ремонтировал дороги и дома, знал меру в воровстве; даже обновил-таки ливневку и построил желанный новый коллектор. Он по-прежнему ходил по улицам без охраны; жители Энгельса его очень любили, он легко переизбрался на второй срок, затем и на третий.

В течение многих лет Норов два раза в месяц приезжал в Энгельс и парился в русской бане с ним и Моряком. Норов не был страстным поклонником русской бани, но из уважения к хозяевам, хвалил ее. Между ними сложилась своеобразная дружба; они гораздо реже говорили о возникавших время от времени практических делах, чем о жизни, женщинах или запутанных житейских ситуациях, в которые случалось попадать им самим и их знакомым. То, что им удавалось находить общий язык, на первый взгляд, казалось необъяснимым: Моряк был уголовником-рецидивистом, жившим по воровским законам; Илья — напротив, порядочным, законопослушным человеком, изобретательным предпринимателем, технарем, искренне переживавшим за простой народ. Норов — одиночкой, правдоискателем, которого характер и судьба занесли в политику. Их взгляды не всегда совпадали, они нередко спорили; но главным было то, что свои убеждения все трое ставили выше личной выгоды.

Конечно, каждому случалось, в силу тех или иных обстоятельств, изменять принципам, но они понимали, что поступать так нехорошо, неправильно, и старались этого избегать. Недостаток гибкости не позволял им занять положение выше того, которое они уже достигли, но никого из них это не огорчало. Друг с другом им было легче, чем с людьми своего социального круга.

Традицию совместных походов в баню они сохранили даже когда Норов после уголовного дела вышел в отставку. Илья сильно переживал за него, пытался помочь, жалел, что ему пришлось уйти с должности. Моряк же, наоборот, сокрушался, что Норов не сел, соскочил. Он был уверен, что если бы тот «оттянул хотя бы трешку», то с помощью Моряка верняком бы короновался. Высокое мнение Моряка о себе Норов ценил, но сожалений его не разделял. «Тянуть треху» в обмен на воровскую корону его не прельщало.

***

На кухне Норов попробовал устроиться с чашкой кофе на высоком табурете, но острая боль в ребрах заставила его снова встать и выпрямиться.

— Болит? — с беспокойством спросила Анна, заметившая его гримасу.

— Не очень. Пройдет.

Через минуту на кухне появился Гаврюшкин, а за ним и Ляля, в пуховике, накинутом поверх ночнушки. Она поеживалась от холода.

— Я тоже кофе хочу! — буркнул Гаврюшкин, ни на кого не глядя.

Анна молча сделала большую чашку и ему. Гаврюшкин уселся на табурет, шумно отхлебнул и сморщился.

— Горько! А сахар есть?

— Нет, — ответил Норов. — Там, в вазочке — шоколад.

— Я не ем сладкого.

— Тогда зачем тебе сахар?

— Как ты сюда добрался? — спросила Анна мужа. — Разве самолеты еще летают?

— Чартером. До Ниццы чечены подбросили. Помнишь, мы с ними в прошлом году в Москве в ресторан ходили? Они с Каримовым работают…

— Каримов — это который сенатор, миллиардер? — вмешалась Ляля. — Мы с Вовкой тоже с ним обедали в «Президент-отеле». Умный мужик, импозантный такой, одевается стильно. Только, когда нанюхается, дурной становится, прям наглухо крышу сносит. А с другой стороны, может себе позволить, — денег-то у него хватит любой скандал замять. У него ж тут вилла в Ницце, он ее за сто сорок миллионов евро купил.

— За сто двадцать, — поправил Гаврюшкин.

— Вилла — роскошная! Я, правда, сама там не была, мне Вовка ее издали показывал…

— Ты будешь чай? — перебила Анна, включая чайник. Тема чужого богатства ее, в отличие от Ляли, не занимала.

— Можно, — согласилась Ляля. — Хоть согреюсь, а то тут теперь такой сквозняк, караул! Пашк, тебе правда нужно бровь зашивать, там прям мясо видно!

— А ты не смотри, — посоветовал Норов.

— Она права, — начала было Анна.

— Не права, — упрямо мотнул головой Норов.

— Он решил сюда перебраться на время эпидемии, — продолжил свое Гаврюшкин. — Каримов-то.

— Ну, правильно, а че в России торчать? — вставила Ляля. — А есть чем зашить, Паш?

— А чеченов своих вперед послал, чтобы они к его приезду все приготовили. Вот я с ними вчера и проскочил. Утром в Москву, а вечером — во Францию. Одним днем управился. До Ниццы долетели, там я у них «мерс» взял и сюда. Всю ночь гнал.

Последняя фраза прозвучала упреком Анне.

— Как же тебя не остановила полиция? — спросила она.

— Так они мне пропуск электронный сделали, дипломатический, из нашего консульства, прямо на телефон прислали.

— Российского дипломата и без пропуска видно, — заметил Норов. — Кто еще ночью в балаклаве по Франции на «Мерседесе» гоняет?

— Отвянь, Нор!

— Как ты меня нашел? — спросила Анна.

— Нашел вот…

— Ты за мной следил?

— Ниче я не следил!..

— Ты следил! — Анна была возмущена. — Как ты мог?!

— А ты как могла?! — парировал Гаврюшкин.

Вопрос, между прочим, был не лишен оснований. Анна не нашлась что ответить.

***

Одним из самых верных показателей народного обнищания является проституция. Чем беднее население — тем она выше. В девяностых годах прошлого века борделей, именуемых массажными салонами, в России было больше, чем булочных, но и они не вмещали всех особ женского пола, нуждающихся в заработке. Проститутки десятками выстраивались вдоль оживленных трасс; выходили на дороги и в городах. Конкуренция между ними была страшная, доходило до драк. Салоны нуждались в рекламе. Серьезные общественно-политические издания размещать их объявления отказывались, и они тащили их в газету Норова.

Набранная средним шрифтом, реклама массажных салонов занимала не меньше двух полос и не только обеспечивала постоянный приток наличных, но способствовала росту популярности газеты: братва и таксисты начинали чтение именно с этих объявлений; ими же, как правило, и заканчивали.

Мамок и сутенеров в рекламном отделе знали в лицо и по именам. Денег им всегда было жалко, и они норовили рассчитаться бартером, хотя бы частично. Коробейников и его ребята пользовались бесплатными услугами девочек, но Норов от этих развлечений уклонялся; он с юности не испытывал удовольствия от заученных ласк. А уж о том, чтобы не заплатить женщине, в его случае не могло быть и речи.

Содержатели притонов, всегда отличавшиеся чрезвычайной сообразительностью, быстро поняли его запросы и стали предлагать ему не профессионалок, а любительниц, — девушек, избегавших работать в салонах из страха огласки, но нуждавшихся в деньгах и не возражавших против тайных нечастых встреч с солидными нежадными мужчинами. Такой контингент мамки называли «чистенькими». В основном это были студентки, приехавшие в Саратов из сел и пригородов; продавщицы и официантки. Очень много было молодых учительниц и медсестер, которым платили гроши. Большинство из них было замужем или имело постоянных партнеров.

От профессиональных проституток они отличались и внешне, и манерами. Богатым сексуальным опытом они не обладали, оказавшись в постели с малознакомым мужчиной, смущались. Многие даже не решались просить потом деньги.

Норов был с ними деликатен и щедр. Перед тем как везти девушек к себе, он проводил с ними вечер в ресторане, чтобы они успели немного привыкнуть, и его охрана доставляла туда пышные букеты роз. Кроме цветов, он обязательно делал им подарки: духи или мелкие ювелирные украшения, а утром незаметно совал в их сумочки по две стодолларовые купюры, что существенно превышало тогдашние тарифы в провинции. Если девушка не производила на него впечатления, он просто давал ей сто долларов, и водитель сразу после ресторана отвозил ее домой.

В постели он был бережен, никогда не принуждал женщин к тому, чего они не хотели. Порой ему удавалось доставить удовольствие партнерше, в таких случаях он был так рад и горд, что платил вдвойне.

***

Глядя на распухавшее лицо Норова, Анна не находила себе места.

— Послушай, ты понимаешь, что может начаться заражение?! — не выдержала она.

— Хорошо. Принеси, пожалуйста, перекись и пластырь.

Пока Анна искала то и другое, Норов включил холодную воду и сунул лицо под струю, чтобы промыть рану. Потом он велел Анне покрепче промокнуть ее салфеткой и обработать перекисью. После этого она, следуя его указаниям, порезала пластырь мелкими полосками и, соединив края раны, заклеила ее вдоль и поперек сеточкой. Ссадина на скуле была не такой глубокой, но Анна, на всякий случай, таким же образом обработала и ее.

Прижимая к лицу пакет со льдом, глотая горячий кофе и кутаясь в халат, Норов исподволь рассматривал Гаврюшкина. За годы что они не виделись тот набрал килограммов двадцать, раздался в плечах и спине, разбух в животе, огрубел и начал лысеть на темени. Он все еще оставался красив и моложав, но печать брюзгливости, которой отмечены физиономии российских чиновников, портила и его черты.

— Че уставился? — с вызовом осведомился Гаврюшкин.

Норов не стал отвечать, просто отвел взгляд. Анна избегала смотреть на мужа. Неловкость испытывали все четверо.

— Может, покушать хочешь? — обратилась к Гаврюшкину Ляля.

— Можно. Только что-нибудь легкое, — ответил Гаврюшкин.

— Совсем диетическое, — пообещала Ляля, открывая холодильник.

Норов усмехнулся, удивляясь про себя его способности испытывать голод в такую минуту.

— Че щеришься? — тут же вскинулся Гаврюшкин.

Норов вновь не ответил.

— У чечен обратный рейс на послезавтра заказан, — проговорил Гаврюшкин, обращаясь к Анне. — Надо на него успеть, иначе застрянем неизвестно, насколько.

— Вы в Москву, да? — встрепенулась Ляля. — Ой, а возьмите меня с собой!

Ей никто не ответил.

— Где Левушка? — спросила Анна Гаврюшкина.

— У моей мамы,

— Почему ты не отвез его к моим родителям?

— А почему ты своей маме доверяешь больше, чем моей? — с обидой возразил он.

— Что ты ему сказал?

— Что мы с тобой скоро прилетим, а че еще? Что ты к чужому дядьке от него сбежала? Знаешь как он обрадовался, что мы скоро вернемся?! Прыгал даже! Он уж подарок тебе приготовил, своими руками сделал… не буду тебе говорить, он не велел, после сама увидишь…

Анна подняла на него влажные глаза, губы у нее дрогнули, она принялась нервно теребить манжет своего платья.

— Скучает очень по тебе, — еще нажал Гаврюшкин. — Каждый день спрашивает, когда ты вернешься,… — он вздохнул.

— Мы с ним общаемся по телефону дважды в день, — проговорила Анна будто оправдываясь.

— Ну, телефон же матери не заменит! Он тебе не показывает, а сам расстраивается, что тебя нет.

— Меня нет всего четыре дня!

— Пять! Ты ж из Саратова в Москву в четверг улетела. А он без тебя не может! У него опять аллергия началась на этой почве…

— Насморк? — Анна сразу забеспокоилась.

— Да там не только насморк! Нужно к врачу вести, может, снова курс пропишет.

— Я в Москве отличного детского аллерголога знаю, — вновь встряла Ляля. — Он в мой клуб ходит. К нему и депутаты детей водят, и из администрации. Сейчас ведь у многих эта проблема, аллергия.

— Я нашим докторам не сильно верю, — возразил Гаврюшкин. — Особенно детским. Их только бабки интересуют. Угробят ребенка и глазом не моргнут. Мы его в Германию собираемся везти. Там и врачи лучше, и оборудование — не сравнить.

— Ну, Германия — конечно, главнее, — согласилась Ляля.

Разговор о здоровье сына растревожил Анну. Чтобы скрыть охватившее ее волнение, она подошла к раковине и, открыв кран, принялась мыть чашки, оставшиеся с вечера. Норов видел ее спину с опущенной головой, и в другое время подошел бы и попытался ее успокоить. Но в присутствии Гаврюшкина сделать этого не мог.

***

Богатый, галантный и щедрый Норов казался бедным девушкам принцем из сказки. Они в него часто влюблялись; он тоже, случалось, увлекался, и между ним и какой-нибудь из них порой завязывались романтические отношения. Впрочем, далеко это не заходило, — типаж был для него все-таки простоват. Бальзаковских белошвеек или флоберовскую аптекаршу среди них, пожалуй, еще можно было отыскать, но ни тургеневских девушек, ни Татьяны Лариной не наблюдалось даже близко.

Иные, побойчее, привозили с собой на свидание подруг, предлагая заняться любовью втроем. Норов быстро вошел во вкус группового секса, и обычный — вдвоем — вскоре стал казаться ему пресным.

Отец Николай, которому Норов каялся на исповедях, неустанно порицал его за разврат. Он ругал Норова «прелюбодеем», читал душеспасительные нотации, пугал тем, что на том свете бесы таких, как он, подвешивают за «грешный уд», накладывал епитимьи и даже несколько раз не допускал до причастия. Чрезмерной суровости он, впрочем, избегал, — и по дружбе, и потому что уже приступил к строительству Собора Святых Новомучеников, а Норов был там главным спонсором.

Епитимьи Норов переносил стойко, лишение причастия было для него суровым наказанием, но от распутства он не отступал. Оказаться подвешенным на том свете за «грешный уд» он не боялся; он вообще был убежден, что, вопреки сентенциям отца Николая, его образ жизни никому не причиняет зла. Разве не радовались девушки встречам с ним? Разве не обрывали они телефоны его охране? Звонили даже те, которых он не видел в глаза, слышавшие о нем от подруг и жаждавшие познакомиться.

Да вернись он на путь целомудрия и воздержания, как того требовал отец Николай, десятки саратовских девчонок остались бы безутешными и, что гораздо хуже, — без средств к существованию. Что ж тут хорошего?

***

— У него каждые полгода — обострения, — продолжал Гаврюшкин, будто бы объясняя Ляле семейную проблему, но косясь на Анну. — Задыхается, нос закладывает, глаза слезятся. А всякий раз курс колоть тоже нельзя, — иммунную систему ребенку посадишь. Жалко пацана, лекарство-то сильное. Вот и не знаем, что делать.

Анна, не поворачиваясь, продолжала возиться с посудой, но Норов видел, что она вот-вот расплачется.

— Ну и скотина! — не удержался Норов.

— Я скотина?! — вскинулся Гаврюшкин, будто только этого и ждал. — Потому что за сына переживаю? А ты — кто? Тебе ж на всех класть, и на людей, и на семью, и на работу! Только о себе думаешь! Своей семьи нет, так ты в чужую полез? Телок тебе, старому козлу, не хватает?! Тебя убить за такое мало! В тебе вообще есть что-нибудь человеческое?! Ты, поди, даже и не знаешь, сколько у тебя детей!

— Не знаю, — согласился Норов. — А ты знаешь?

— Лично у меня — один сын! И я для него все делаю!

— Неужели ты за десять лет больше никого не изнасиловал? — саркастически осведомился Норов. — Стерилизовался что ли?

— А я и тогда никого не насиловал!

— Нет, конечно. Это Маша тебя изнасиловала, ты же вон какой беззащитный. Ты, поди, и не воруешь, и взяток не берешь, столп общества!

Анна повернулась к Норову, кусая губы. Глаза ее были полны слез.

— Он не насильник, — проговорила она тихо, с трудом.

Норов взглянул на нее с сочувствием.

— Он хороший, порядочный парень, — кивнул он. — Извини, что затронул эту тему. Будем считать, что Маша сама себя избила и изнасиловала.

— Конечно, сама! Я что ли?! — вскипел Гаврюшкин.

Анна коротко взглянула на него, и он сразу замолчал. Вообще было заметно, что при всей своей агрессии и габаритах, он слушается ее и дорожит ею.

— Он не насиловал ее, — повторила Анна, уже тверже, спокойнее. — У них были близкие отношения, довольно долгие…

***

Для осуществления своей давней мечты — пристроить сына в Москву на большую должность, — Мураховский-старший не жалел ни времени, ни денег. Пустив в ход все свои связи, раздав огромные взятки, он, наконец, сумел пропихнуть Леньку вице-президентом в одну из крупных структур «Газпрома» с перспективой возглавить ее в ближайшие два года. Леньке полагалась не только большая зарплата, но и бонусы, которые выплачивались привилегированными акциями компании. Нефть и газ в ту пору, правда, торговались на низкой отметке, но Мураховский-старший твердо верил, что они взлетят вверх, а с ними — и карьера сына.

Отходную Ленька делать не стал, хотя приятели этого от него ждали. Уехал он тихо, ни с кем особенно не простившись, «по-еврейски», — как недовольно заметил отец Николай, по-прежнему большой любитель выпить, напрасно надеявшийся на грандиозный праздник.

С Норовым накануне отъезда Ленька, однако, встретился, звал с собой, опять соблазнял деньгами и перспективами. Но Норов в очередной раз отказался. Москвы он не любил, денег ему хватало, а своей свободой он поступаться не желал.

***

— У них с Машей была любовь? — недоверчиво усмехнулся Норов. Слово «любовь» он произнес с подчеркнутой иронией.

— Примерно с полгода, — подтвердила Анна, без тени улыбки.

— Даже больше! — вставил Гаврюшкин.

— Просто ты не замечал, — продолжала Анна. — Она действительно в него влюбилась…

— Рожать от меня хотела, — вновь не утерпел Гаврюшкин. — Я потому ее и послал! На хрен мне такое счастье!

— И она решила ему отомстить, — заключила Анна.

Норов смотрел на нее во все глаза. Он и впрямь не замечал ничего подозрительного между Гаврюшкиным и своей секретаршей. После пары ночей, проведенных с Машей в его доме, и нескольких эпизодов на работе, в комнате отдыха, он самонадеянно полагал, что Маша питает к нему нежные чувства. Собственно, он и держал ее в приемной и платил ей приличные деньги лишь потому, что ощущал себя перед ней обязанным. Да знай он о ее связи с Гаврюшкиным, он, конечно же, не преминул бы избавиться от такой бестолковой сотрудницы!

— Это он тебе рассказал? — все еще сохраняя сарказм, спросил Норов, кивнув на Гаврюшкина.

— Я знала с самого начала. Вернее, знала об их отношениях, ну и догадалась о том, что произошло на самом деле. Когда ты ему не поверил, я сказала Маше, что она должна рассказать тебе всю правду, иначе это сделаю я. Она пообещала, но все тянула, боялась, что ты ее уволишь. А потом началось уголовное дело, и тебе стало не до нее.

Сейчас Анна пыталась говорить в своей прежней интонации помощника — сдержанной и бесстрастной, уже забытой Норовым. Но это не вполне ей удавалось, она волновалась.

— Если она хотела ему отомстить, почему же попросила меня его не наказывать?

— Испугалась в последнюю минуту, когда увидела, что ты серьезно настроен. Она все-таки не совсем бессовестная.

— «Не совсем»! — передразнил Гаврюшкин. — Крыса толстая!

— Не говори так! — строго прервала его Анна. — Она тебя любила.

— Ничего себе любила! Меня чуть не переломали из-за нее!

— А кто эта Маша-то? — встряла Ляля. — Откуда она взялась-то, жаба такая?

Все посмотрели на нее, но никто не ответил.

— А че, не жаба что ли? — продолжала Ляля. — На ровном месте оговорила человека!

Ее возмущение, вероятно, отчасти объяснялось тем, что ей нужно было побыстрее выбраться из Франции, и она надеялась, что Гаврюшкин ей в этом поможет.

***

Через месяц после отъезда Леньки обнаружилось одно неприглядное обстоятельство: не добившись успеха с Норовым, он сманил в Москву Володю Коробейникова, причем все переговоры велись за спиной Норова. Норов обоих считал близкими друзьями и был уязвлен этим двойным предательством. Из гордости он не показал своей обиды ни тому, ни другому. Да и что толку было на них обижаться? Оба были людьми деловыми, коммерческими, на жизнь смотрели трезво и практично: купил, продал, обменял. Не то что он, с его дурацким неизжитым романтизмом.

Володя, впрочем, попытался с ним объясниться. Он поведал Норову, что всегда мечтал поработать в большой корпорации на серьезных оборотах. Ведь «на трубе» можно по всей Европе развернуться, а тут — что? Нет, ну правда, Паш, что здесь делать? Телок по бартеру жарить? Нормальному человеку тут торчать — только время терять.

Норов удержался от упреков, ограничившись сухой констатацией того, что он, собственно, телок по бартеру и не жарил. Они договорились, за какую сумму и в какие сроки Норов выкупит долю Володи, и Норов подарил ему на память свой «Патек Филипп» из белого золота, — Володя очень любил дорогие часы. Тот был страшно рад, но в ответ ему ничего не подарил.

Ленька и вовсе виноватым себя не считал. Он позвонил Норову как ни в чем не бывало, произнес длинную тираду о том, что люди имеют право выбора, каждый живет и работает с кем хочет. Он, Ленька, Норову, между прочим, первому Москву предлагал, он и сейчас готов его взять к себе. Норов сдержанно поблагодарил и ответил, что не видит смысла возвращаться к данной теме.

С некоторым опозданием ему стало ясно, что близкой дружбы между ними уже не существует. Наверное, ее никогда и не было, во всяком случае, с Ленькиной стороны, а, может быть, Ленька просто не умел дружить иначе.

***

Норов, избитый и обескураженный, сидел на табурете и молчал, не зная, что сказать. Гаврюшкин злорадствовал.

— Я тебе это с самого начала объяснял! — торжествовал он. — Но ты же у нас самый умный, на хер ты других слушать будешь?! Я тогда на тебя как на бога глядел, а ты какой-то бляди поверил, а мне — нет! А эта сука толстожопая, между прочим, потом и Мухину давала, которого на твое место поставили, — он сам мне рассказывал. Прям в кабинете ему сосала! Только он ее все равно выгнал! И правильно сделал. А че со всякой тварью церемониться? Он себе помоложе и покрасивее взял. Вот так, Нор, нормальные люди поступают!

— Прекрати! — осадила его Анна.

Норов автоматически сделал глоток, обнаружил, что кофе в его чашке уже нет, поднялся со стула, и, скрывая, замешательство, приготовил себе новую порцию.

— И я тебе еще одну вещь скажу, чтоб уж до кучи! — ликуя, продолжал Гаврюшкин.

— Да перестань же! — воскликнула Анна.

Но Гаврюшкина было не удержать, слишком много в нем накопилось за прошедшие годы.

— Ты ведь на меня думал насчет тех бумаг по «Наружной рекламе»? Так, да? Что это я их Шкуре слил, Курт Аджикину этому, алкашу долбанному? В предатели меня записал! А я тебя не сдавал, Нор! У меня такой привычки сроду не было: людей сдавать! Я там вообще не при делах!

Норов остро взглянул на Анну. О его подозрениях относительно той давней истории Гаврюшкин мог узнать только от нее, другим Норов их не высказывал. Анна потупилась.

— В таком случае, как у него оказались документы? — холодно спросил Норов у Гаврюшкина.

Но Гаврюшкин вдруг осекся. На его лице, еще мгновенье назад торжествующем, неожиданно появилось виновато-испуганное выражение, будто он в запале сболтнул лишнее. Он бросил торопливый взгляд на жену, но та молчала. Молчал и Норов, ожидая ответа. Напряженная пауза тянулась не меньше минуты, пока наконец Ляля не решила прийти им на помощь.

— Ой, да мало ли как… — начала она.

— Не надо, — оборвал ее Норов.

— Только не говори, что документы слили аудиторы, — обращаясь к Анне, металлическим голосом произнес он.

Гаврюшкин беспокойно заерзал. Анна наконец подняла голову и посмотрела в лицо Норову. Сейчас ее круглые глаза были светлыми и прозрачными; в них он увидел такой страх, что сам невольно испугался. Ему вдруг расхотелось знать правду.

***

Уход Володи Коробейникова поставил Норова в трудное положение. Володя вел дела расчетливо, умно и умело, к тому же был отличным финансистом, тогда как сам Норов в бухгалтерии плавал. Считать деньги он не умел.

Ему позарез нужно было найти замену Володе, но среди знакомых никого подходящего он не видел, — он и Володю-то нашел почти чудом. Умные ребята еще, пожалуй, встречались, но вот с порядочными в России всегда была незадача. Агентства по персоналу приводили к нему разных претендентов, он брал трех или даже четырех, но ни один не прошел испытательного срока. Прибыль, между тем, начала падать, и Норов совсем загрустил. Пребывая в полном тупике, он все чаще вспоминал Сережу Дорошенко.

***

— Аудиторы не отдавали документы, — наконец медленно и с усилием выговорила Анна.

— Значит, все-таки он? — Норов ткнул пальцем в Гаврюшкина, не поворачиваясь в его сторону.

Она отчаянно замотала головой.

— Кто?

Она не ответила, только сглотнула.

— Кто, я тебя спрашиваю?! — он почти кричал.

Она смотрела на него напряженными круглыми глазами и молчала. По лицу ее разливалась бледность.

— Да я, Нор, я! — вдруг хрипло и зло выкрикнул Гаврюшкин: — Я их отдал!

— Нет, — возразила Анна очень тихо. — Это… это… я отдала документы…

— Ты?! — вытаращился на нее Норов. — Ты?!

— Я, — повторила она неслышно.

— Мамочки! — испуганно выдохнула Ляля.

***

Сережа прозябал в Кривом Рогу и писал Норову длинные жалостливые письма. Деньги за сахар, на которые он так рассчитывал, не принесли ему удачи; он купил на них квартиру, а оставшиеся вложил в какое-то предприятие, сулившее небывалую выгоду. Но, как водится, его кинули; он остался ни с чем, чуть ли не в долгах.

В своих посланиях Норову он пытался оправдаться за прошлое, объяснял, что не догадывался о происхождении сахара, просил прощения за то, что втянул Норова в такую аферу. Последнее письмо он прислал на день рождения Норова. В нем он трогательно и поэтически вспоминал об их долгих прогулках в Саратове, о разговорах об Эсхиле, Платоне и Плутархе, рассуждал о музыке и театре. Он признавался, что общения с Норовым ему не хватает, как воздуха.

Норов видел, что Сережа ни словом не упоминал ни про Костю Ляха, ни про Петро. Его молчание относительно Кости еще можно было как-то объяснить, — в конце концов, Сережа был далек от бандитских кругов и судьба известного полтавского бригадира его не особенно волновала. Но ведь Петро-то являлся близким родственником его жены! Не могло же его внезапное исчезновение оставить их обоих равнодушными! Тем более что у Петро осталась семья, малолетние дети…

Нет, Сережа, несомненно, о многом догадывался! Но он не желал знать правду, он ее боялся. Он прятал голову под крыло, — так он поступал всегда. В этом трусливом молчании он был весь. Тот Сережа, которого Норов прежде не понимал, но теперь знал как облупленного, до кончиков ногтей, до донышка его мелкой души. Он обманул и предал Норова не по подлости, а по слабости; все по тому же нежеланию знать правду. А сейчас по слабости просил его о помощи.

Он был слабым человеком, слабым и ненадежным. Но в одном, по мнению Норова, на него можно было положиться: Сережа не был вором. Он вышел из тех же интеллигентских кругов, что и сам Норов; в этих кругах могли дать слабину, испугаться, спрятаться. Но в них не крали.

***

Кровь бросилась в голову Норова и застучала в висках. Он смотрел на Анну и не видел ее, у него расплывалось в глазах.

— Зачем ты это сделала?! — не слыша своего голоса, в бешенстве закричал он.

— Я хотела, чтобы ты уволил Серпер! — пролепетала она дрожащими губами. — Она интриговала против меня, искала тебе новых помощников, пыталась от меня отделаться! Я боялась, что ты ее послушаешь…

— Ты что, совсем идиотка?! — грубо и зло оборвал Норов. — Да я бы ее и так выгнал! Из-за каких-то бабьих страхов ты меня предала?!

— Я не предавала тебя! — испуганно вскрикнула Анна. — Разве я могла тебя предать?! Я понимаю, что совершила ужасную подлость, но я не хотела! Клянусь тебе, не хотела!.. Я без умысла! — Она всхлипнула. — Ты же понимаешь, что я никогда не смогла бы сознательно причинить тебе зла! Я собрала все эти документы для тебя… из них было видно, что она ворует, Серпер! Что они все там воруют! Я думала, ты ее уволишь, а ты возил их с собой… и ничего не предпринимал… неделю за неделей…

Она всхлипывала все чаще.

— Я поняла, что ты решил оставить все как есть! А Серпер мне сказала: «Все равно ты отсюда уйдешь!». И… я… ревновала ее к тебе!

Она задохнулась слезами, но Норова это не смягчило. Гаврюшкин поднялся, неловко подошел к ней, хотел обнять, но она замахала на него руками.

— Я не думала, что эта публикация причинит какой-то вред тебе! — причитала она сквозь всхлипывания. — Я консультировалась с двумя юристами, они мне сказали, что для тебя это совершенно безопасно! Что тебе ничего не будет!

И видя, что все ее объяснения бесполезны, что он остается чужим и враждебным, она завыла, как простая баба на похоронах. Лицо ее сделалось некрасивым.

— Почему ты не призналась мне раньше?

— Я… я… не смогла!.. У тебя был такой трудный период… Прости!.. Прости, пожалуйста! Я приехала сюда сейчас, чтобы рассказать тебе правду.

— Но ты ее не рассказала!

— Я… не успела… Я испугалась потерять тебя… навсегда!

— Паш, да хватит ее мучить! — не выдержала Ляля. — Она ж не со зла! Ты погляди на нее, неужели тебе ее не жалко?

— Нет! — отрезал Норов. — Мне никого из вас не жалко!

Рыдающая Анна протянула к нему руку, но он отступил.

— Не подходи! — проговорил он с отвращением.

— Прости, прости, пожалуйста! Я не хотела! Я бы лучше умерла, чем причинила тебе вред! Я хотела лишь вывести ее на чистую воду…

Ему было жарко и не хватало воздуха. Он сдерживался из последних сил и боялся, что вот-вот потеряет самообладание.

— Дура! — зло выплюнул он и выскочил с кухни.

Забыв про острую боль в боку, он пулей взлетел по лестнице, ворвался в свою спальню и лихорадочно принялся одеваться. Анна в слезах вбежала следом.

— Прости меня, пожалуйста! — молила она, подвывая. — Я собиралась признаться тебе… мне не хватило мужества!

— Уйди отсюда, — процедил он сквозь зубы. — Я тебя видеть не могу!

— Не говори так! Не говори так, я прошу тебя!

Он шагнул к двери.

— Прочь с дороги!

— Куда ты? Не уходи, пожалуйста! Я прошу тебя! Ну пожалуйста!

Гаврюшкин, не усидев на кухне, тоже поднялся следом за женой, не зная, как ее утешить.

— Ань, да идет он на хер! — с состраданием выговорил он. — Сдался он тебе, хорек старый!

— Когда я вернусь, чтоб вас обоих тут не было! — отчеканил Норов. — Ни тебя, ни этого твоего…

Он не договорил. Анна попыталась преградить ему дорогу, но мимо нее и ее мужа, высоких, красивых, крупных, он, маленький, худой, яростный, с распухшим безобразным лицом, вылетел прочь.

Глава вторая

Темнота на улице была беспросветной. Тяжелые мартовские тучи, обложив небо, прятали и луну, и звезды. Где-то вдалеке, меж деревьями, мерцали огоньки Кастельно, но дороги они не освещали. Норов ринулся в гору, ничего не видя вокруг, будто в черной бездне. В спешке он не захватил фонарика и теперь то и дело соскальзывал с асфальта на обочину, в мокрую траву, выскакивал назад, забирал в противоположную сторону и двигался зигзагами.

Черт, как она могла?! Он так доверял ей! Он доверял ей больше, чем кому бы то ни было! Чем всем на свете! Что вообще-то, Кит, свидетельствует лишь о том, что ты никогда не умел разбираться в людях. Гаврюшкин прав: ты не был таким умным, как думал о себе. Ты и сейчас не такой умный, Кит… Идет он к черту, Гаврюшкин! Идут они оба к черту! Пусть катятся на все четыре стороны вместе с этой вечно жующей Лялей! Откуда они все взялись на мою голову?! Постой, Кит, а как же любовь? Любовь с чужой женой? Мне не нужна чужая жена! Мне вообще никто не нужен!

Пронизывающая боль в боку не позволяла набрать в легкие воздуха, и он дышал часто и неглубоко открытым ртом. Похоже, Гаврюшкин сломал ему ребро. Черт! Муж сломал тебе ребро; жена — карьеру. Неплохо ты умеешь подобрать себе компанию, Кит.

Да черт бы с ней, с карьерой! Я едва не схлопотал «червонец»! Меня до сих пор тошнит от одного воспоминания о камере! Этот ночной храп, духота, запах чужого пота и кислой капусты, вонь от нестиранных носков! Тощий матрас, жесткие нары, тупые, тягучие разговоры сокамерников, — с утра до вечера одно и то же! Гул труб по ночам, грохот кормушки! А эти огромные крысы в подвале, разбегавшиеся при приближении, когда вели на допрос. А шмон! А осмотр! «Повернись! Наклонись! Раздвинь ягодицы! Подними мошонку!».

Брось, Кит, не строй из себя недотрогу. Экий ты стал стыдливый! Небось, когда ты телок драл так, что сережки брякали, то и мошонка сама поднималась, и ягодицы раздвигались, и ноздри раздувались! Конечно, тюрьма — не самое приятное место, кто спорит, но шмон в ней — не худшее из того, что случается в жизни. Подумаешь, встать раком со спущенными штанами и раздвинуть жопу! Средний российский чиновник проделывает это десять раз на дню. А после ставит в такую же позу своих подчиненных. У нас это именуется чинопочитанием. Запомни, Кит, пригодится.

Мне не пригодится!

***

Городской бюджет был вечно пуст. Наличные в мэрии добывались главами районных администраций и начальниками профильных департаментов, собиравшими их с коммерсантов. Они аккумулировались у первого зама и дальше распределялись в соответствии с указаниями мэра. Бегать к первому заму с просьбами о деньгах Норов считал ниже своего достоинства; вместо этого он запустил несколько проектов, одним из которых явилось создание муниципального предприятия «Городская наружная реклама». Эта затея в финансовом отношении оказалась одной из самых удачных.

В девяностые годы рынок наружной рекламы переживал период бурного роста в Москве и Петербурге, но в провинции он еще только складывался. Шустрые москвичи одолевали Норова просьбами о выделении мест под рекламные конструкции; предлагали взятки и взаимовыгодное сотрудничество. Но Норов не хотел взяток. Он разрешил москвичам войти в Саратов со своими сетями, обязав их за это составить подробную карту города, с указанием всех лучших мест.

Сережа Дорошенко, к тому времени уже работавший с Норовым, едва увидев размеченную москвичами карту, чрезвычайно возбудился. Он предлагал Норову оформить лучшие места на собственные фирмы и заключить с мэрией долгосрочные договоры о рекламном обслуживании. Осинкин, мэр Саратова, согласился бы без всяких колебаний. Он был обязан Норову победой и в благодарность поначалу готов был сделать для него все что угодно.

Поступить таким образом было бы и дальновидно, и прибыльно и, в конечном счете, безопаснее. Но Норову мешала природная щепетильность; это означало бы открыто воспользоваться служебным положением. Так делали все вокруг, а он не мог. Десятую часть этих мест он распределил между столичными фирмами, остальные передал в долгосрочную аренду «Наружной рекламе».

Москвичи помогли и с изготовлением первых конструкций, они же обеспечили крупные заказы, за которые брали агентское вознаграждение. А вот с директорами Норову не везло. Их подбором занимался Сережа, и после полугода его безуспешных стараний Норов отдал сеть в управление москвичам. Это приносило хорошие деньги, но потом вышло постановление, запрещавшее государственным муниципальным предприятиям такую форму сотрудничества. К тому времени в приемной Норова уже утвердилась Анна, и он, видя, что она исполнена служебного рвения, поручил поиски директора ей.

Анна не доверяла агентствам по подбору персонала, Анна вообще не доверяла никому и стремилась все делать сама. Разместив объявления о найме на работу, она приступила к собеседованиям. В итоге из доброй сотни кандидатов она выбрала Свету Серпер.

***

Серпер была маленькой, щуплой, некрасивой молодой женщиной, сутулой, с напряженным взглядом исподлобья, редкими светлыми волосами, толстыми губами и крупными кривыми зубами. На Норова она произвела неприятное впечатление, да и не только на Норова. Маша, с присущей ей бесцеремонностью, назвала Серпер «страхолюдиной». Но Анна была настойчива, как умела быть только Анна.

— Мы же не фотомодель ищем, а директора, — убеждала она Норова. — Я навела о ней справки; она чрезвычайно целеустремленный человек. Работа для нее — на первом месте, а семья — на втором!

— У нее есть семья? Вот уж не подумал бы!

— Она замужем и у нее дочь. Она очень умна, Павел Александрович, честное слово! Вы поговорите с ней еще раз, — сами убедитесь.

— Сколько ей лет?

— Тридцать четыре.

— Выглядит она старше. В ее возрасте умные целеустремленные люди давно уже департаментами командуют, а она все еще где-то прозябает.

— Это потому что у нас в стране большинство женщин начинает карьеру с постели начальника, а у Светы для этого неподходящая внешность. У нее просто не было шанса.

— Умный человек всегда находит свой шанс; на везение рассчитывают дураки да бездельники. И зря ты не принимаешь во внимание внешность. Недостатки в лице — это своего рода предупреждение, вроде дорожных знаков, можешь их игнорировать, но потом — не жалуйся!

— И что же, по-вашему, написано у нее на лице?

— «Осторожно, злая собака!». Характер — скрытный, злопамятный, самолюбивый, с плохо скрываемым чувством неудовлетворенности да еще каким-то большим комплексом, возможно, вывихом психики, который может обнаружиться в любую минуту и доставить много проблем окружающим.

— Павел Александрович, да ведь она же не уродлива, просто некрасива.

— Не просто некрасива, а очень некрасива. И зубы у нее кривые, и в глаза не смотрит, а косит в пол, и фамилия у нее недобрая: что-то среднее, между змеей и Цербером.

— Вы придираетесь! Так любого человека можно забраковать. Это, между прочим, фамилия ее мужа.

— А какая у нее девичья?

— Кособрюхова.

— Знаешь, я бы на ее месте, пожалуй, тоже взял фамилию мужа.

— А вот я в ней уверена!

И Норов в конце концов уступил. Лучшей кандидатуры у него на тот момент все равно не было.

***

На вершине холма он свернул налево. Отсюда дорога описывала круг и через Кастельно возвращалась к его дому; в сумме получалось около девяти километров — с учетом местности примерно два часа ходьбы быстрым шагом. Анне с ее Гаврюшкиным вполне хватит времени, чтобы собраться, а ему — чтобы остыть и успокоиться. Надеюсь, они прихватят с собой Лялю; да она сама теперь от них не отцепится. Кстати, Кит, тебе не кажется, что Гаврюшкин и Ляля были бы отличной парой? Она подходит ему гораздо больше, чем Анна. Они будто вылеплены из одного теста, вернее, из того вещества, из которого вылеплена вся нынешняя Россия за редким исключением.

Ни один народ не придумал столько красивых сказок о себе, сколько сочинили мы. Особенно любим мы распространяться о своей душе. Она у нас щедрая, отзывчивая, при этом еще и страшно загадочная. Нас послушать, у нас не душа — а кот в мешке. А ведь в большинстве своих поступков русский человек совершенно предсказуем. Куда он бросит мусор: в урну или на тротуар? Высморкается в носовой платок или под ноги прохожим? Оставит машину на стоянке или где придется? Соврет или скажет правду? Украдет, если представится возможность? Выругается матом при женщине? Пролезет без очереди? За кого проголосует на следующих выборах? То-то и оно, что все про него известно наперед! И никакого кота в мешке!

А ты не думал, Кит, что, возможно, именно в этом и был смысл русской революции: в окончательном разрыве с Европой? Не в свержении самодержавия, конечно, нет! Мы ничего не имеем против самодержавия: большевики сразу же установили кровавую диктатуру, которая в несколько ослабленном виде держится и до нашего времени. Глубинной целью русской революции, несознаваемой нашим дремучим народом, было уничтожение ростков европейской цивилизации, — виноградной лозы, привитой Петром к дикому, косматому русскому карагачу.

Мы не любим учиться. В Европе университеты возникали уже в XII веке, а у нас вплоть до второй половины 19 века не существовало школ для крестьянских детей; в результате еще сто лет назад 80 процентов населения оставалось безграмотным. И никакой потребности в образовании оно, наше население, не испытывало. Зачем нам учиться? Чему? Мы и так все знаем. Последние опросы показывают, что 75 процентов россиян и сегодня считает, что учиться им нечего.

Русский народ всегда инстинктивно ненавидел европейское просвещение, носителем которого являлась русская интеллигенция. Представителем которой, к слову сказать, ты, Кит, являешься, пусть и не вполне типичным. Ни в одной стране мира интеллигенция не совершала таких страшных преступлений и таких героических подвигов ради свободы своего народа, как в России. И ни в одной стране мира народ с таким зверским остервенением не терзал, не мучил, не топтал и не убивал свою интеллигенцию.

Образованное сословие вырубили под корень, выжгли землю, из которой оно вырастало, и посыпали пеплом и солью. И наступили Гаврюшкины, Ляли и Брыкины. Аминь.

***

Серпер привела с собой толстую, коротконогую бухгалтершу, не то татарку, не то казашку, очень кокетливую; худую, молчаливую, белоглазую, бесцветную женщину, по имени Вера, и исключительно уродливую особу женского пола, с глубоким сексуальным голосом, которую Серпер представила как мастера «горячих продаж по телефону». Все дамы были ровесницы Светы: от тридцати до тридцати пяти лет; их она называла «своей командой».

Среди Норовских подчиненных крутился симпатичный улыбчивый паренек, Гена Шишкин, лет двадцати семи. Числился он ведущим специалистом, но в чем именно Гена Шишкин специализировался, Норов никак не мог запомнить. Проку от него не было, но и выгонять было жалко; зла он никому не причинял; отличался предупредительностью и услужливостью, к тому же имел семью, — на его рабочем столе стояла фотография двух симпатичных детишек. Серпер искала коммерческого директора, и Норов предложил ей попробовать Гену, авось сгодится?

В команду Серпер добавила еще и юриста, который, по ее словам, хорошо разбирался в хозяйственном праве и обладал полезными связями в нужных инстанциях. Норову юрист показался косноязычным пьяницей, о чем он и сообщил Серпер. Та, вероятно, передала его слова юристу, потому что с тех пор тот его боялся, как огня, и при появлении Норова в «Наружной рекламе» запирался в своем кабинете.

За работу Серпер взялась рьяно. Она была агрессивна, безжалостна к конкурентам, последовательна и умела выжать из подчиненных все, до последней капли. Набрав около пятнадцати менеджеров по продажам и распределив между ними обязанности, она ежедневно требовала персональные отчеты с цифрами, проводила с ними частые тренинги и регулярно обновляла их состав, переманивая из других фирм лучших сотрудников.

Помимо обычных конструкций она занялась так называемыми «перетяжками» — длинными полосками специальной материи с напечатанной на них рекламой, которые натягивались над дорогами. Эти «перетяжки» начались в Москве и Петербурге и быстро распространялись по провинции.

В столице их, по выражению рекламщиков, «пристреливали» к домам, но Света крепила их к световым опорам, то есть, уличным фонарям, принадлежащим «Горсвету», подчиненному мэрии. Это позволило ей быстро монополизировать рынок «перетяжек». С учетом изношенности этих опор, подобный вид рекламы был довольно опасен; во время сильного ветра фонари угрожающе раскачивались и под тяжестью растяжек того и гляди могли рухнуть на дорогу, прямо на проезжавшие машины. Гаишники бурно протестовали против «перетяжек», однако Серпер сумела их умаслить посредством ежемесячной мзды начальнику «ГорГАИ».

Через полгода после назначения Серпер «Наружная реклама» приносила уже по триста тысяч долларов в месяц, большую часть которых Серпер отдавала наличными. Эти деньги давали Норову возможность платить в конвертах и своим сотрудникам, и подкупать прессу. Самой Серпер он неофициально положил восемь процентов от чистой прибыли и еще регулярно награждал ее премиями. Оклады ее «команды» тоже были очень высокими.

Анна не одобряла подобной щедрости, а Сережа Дорошенко, которого Норов к тому времени уже сделал своим младшим партнером, называл это непростительным расточительством.

«Неужели ты не понимаешь, что если я переменюсь и стану жадным, то это отразится и на тебе? — уговаривал его Норов.

Дорошенко все понимал, но денег на Серпер ему все равно было жалко.

***

Первые километра четыре Норов прошел быстрым шагом, почти бегом. Постепенно лихорадка внутри него несколько улеглась, сердце застучало ровнее, гнев отступил. От испарины на лбу голове сделалось холодно; он набросил капюшон и сбавил темп. Он давно не вспоминал те события, — не было желания.

Поначалу Серпер вела себя с Анной заискивающе, старалась подружиться, но Анна с сотрудниками не сближалась, держалась особняком, показывая, что на работе для нее существует лишь один человек — Норов, и служит она только ему. Вечная отличница, она вообще отличались высокомерием, и порой брала начальственный тон с руководителями подразделений, многие из которых были гораздо старше ее по возрасту. Ее самоуверенность людей раздражала, но, видя расположение к ней Норова, народ сносил ее манеры молча.

А вот Серпер, освоившись, с поведением Анны мириться не стала. Характером она, как верно угадал Норов, обладала самолюбивым и властным, и вмешательства в свои дела не терпела. Встав на ноги и почувствовав себя увереннее, она несколько раз осадила Анну, и та надулась, ведь Анна была убеждена, что своей карьерой Серпер обязана именно ей. А вот Серпер уже так не считала. Отношения между ними испортились.

Неприязнь быстро переросла во вражду, обострявшуюся соперничеством за сферы влияния. Анна, не удержавшись в привычных ей границах служебной корректности, даже несколько раз намекнула Норову, что Серпер вовсе не так честна в расчетах, как он полагает. Серпер, в свою очередь, попросила оградить ее от мелочных придирок Анны и не позволять Анне отдавать приказы сотрудникам «Наружной рекламы», через голову Серпер.

Норов служебных склок не выносил; выйдя из терпения, он вызвал обеих к себе, отчитал и под угрозой увольнения запретил им взаимные жалобы. Но это остудило их лишь на время.

***

В городской администрации Норов командовал несколькими департаментами, однако его собственный штат был сравнительно небольшим — около полусотни человек. С ними вместе Норов занимал нуждавшийся в ремонте старинный двухэтажный особняк в центре города. Под «Наружную рекламу» он отдал небольшое здание, тоже принадлежавшее мэрии, расположенное в нескольких кварталах. Во избежание ненужных конфликтов между Серпер и Анной, Норов почти перестал вызывать Серпер к себе; вместо этого он начал заглядывать к ней. Это только растравляло Анну, заставляя ее подозревать Серпер в интригах за своей спиной. Ее отзывы о Свете сделались резче и несправедливее.

Серпер была старше Анны, хитрее и гораздо искушеннее в закулисных маневрах. Оценив ситуацию, она сменила тактику: в то время как Анна не скрывала своего недоброжелательства, Серпер предпочитала его не демонстрировать; наоборот, об Анне она отзывалась с неизменным уважением, хвалила ее служебный пыл и преданность Норову, но при этом сожалела, что работа совсем не оставляет девочке времени для личной жизни. В таком напряженном режиме, без отдыха, Анна легко может подорвать свое здоровье, а ведь она еще так молода! Конечно, Серпер не берется советовать шефу, но может быть, стоит поберечь Анечку? Принять, например, еще одного помощника? Ведь работают же с ним два секретаря, так почему же помощник — один?

Серпер взялась даже подыскать подходящего кандидата, дабы не нервировать Анечку всеми этими собеседованиями и смотринами, она ведь у вас — такая собственница! Вскоре она уже показывала Норову то одну, то другую красивую, холеную, длинноногую девушку с университетским дипломом и знанием английского. Девушки оптимистично заверяли, что готовы трудиться днем и ночью, при этом их вид и наряд свидетельствовал, что ночь они, пожалуй, считают более подходящим временем для самоотверженного труда.

Об этих встречах Норов Анне не говорил, но она каким-то образом узнала. Это совсем выбило ее из колеи. Она ходила напряженная, молчаливая, путала поручения и в письмах допускала несвойственные ей глупые ошибки. Она похудела еще сильнее, и сыпь на бледном лице сделалась ярче, заметнее. Наконец, она спросила Норова напрямую, звенящим голосом, собирается ли он ее уволить.

Он искренне удивился: что за ерунда? С чего она взяла? Конечно, не собирается! Даже если она сама подаст заявление, он ее не уволит, пусть не надеется. Тогда почему он ищет ей замену? Он не ищет… Ищет! Она точно знает! Серпер набирает девушек через кадровые агентства на ее должность! Ах это… Вот выдумала! За свою должность она может быть спокойна. Он всего лишь подумывает о том, чтобы ее немного разгрузить, взять ей помощника. Помощника к помощнику?! Почему бы и нет? Ей не нужен помощник! Ее не надо разгружать! Она сама справляется со своими обязанностями и, если нужно, готова работать больше.

Видя, как болезненно она реагирует, Норов попросил Серпер прекратить поиски.

***

В Кастельно он вошел еще до рассвета. Окна домов в деревушке оставались темными, но на подходе горели фонари. Норов двинулся по насыпи вдоль городской стены, выходившей на кладбище и красиво освещенной ночными прожекторами. При виде высоких каменных крестов, молчаливо выступавших из черной ночи, он невольно замедлил шаг.

Он любил деревенские кладбища. Здесь, на тихих небольших погостах, среди крестов, памятников и засохших цветов ему было хорошо и спокойно. Смерть не пугала его. Он часто о ней думал; она представлялась ему не страшным обрывом в пропасть, а обретением покоя, отдыхом. «Устал я жить, зову покой и смерть»… «Отрадно спать, отрадней камнем быть…»… «И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять». Да, это было бы хорошо. Кстати здесь, через стену от кладбища, часто играли дети.

Теперь, когда он дышал ровнее, боль в боку отступила. Собственно, в чем виновата Анна, Кит? Уйти с работы тебе пришлось бы в любом случае, это был вопрос времени. Ты же понимаешь, что с твоим характером ты не мог оставаться на государственной службе. Судьба каждого человека определяется его поступками; а поступки — характером. А чем определяется характер? Наследственностью. Еще волей и отчасти воспитанием. Тогда получается, что все в значительной степени предопределено этой самой наследственностью, — наличием или отсутствием неких качеств? А как же свобода воли? И, кстати, чем определяется воля: характером или воспитанием?

Черт, откуда я знаю! Воля определяется Шопенгауэром! Посредственный каламбур, Кит. Ничего, для деревенских покойников сойдет. Никогда не мог осилить философию. Еще с университета, едва заслышав «оно», «единое», «иное», начинал нервно чесаться, как одолеваемая блохами собака. В конце концов, все эти философские категории: пространство, время, субстанция, акциденция сходятся здесь, на кладбище. Разве нет?

***

Да, я знаю, что и Цезарь, и последний бродяга одинаково ответственны за свою судьбу, за свои взлеты и падения. Палач, рубящий голову, или убийца, вонзающий нож в спину, — всего лишь ставят точку в конце строки, но строка эта всегда написана тобой и никем иным. Разница между сильным человеком и слабым лишь в том, что сильный это понимает, а слабый винит в своих несчастьях окружающих и обстоятельства.

Понимаю, что оказался в тюрьме не из-за Анны и не из-за тех дурацких документов. Формально, с точки зрения закона, нарушения в «Наружной рекламе» меня не касались; прокуратура не имела права меня арестовывать, но ей отдал распоряжение губернатор. В те годы от губернатора зависело назначение областного прокурора; прокурор желал перед ним выслужиться, а губернатор жаждал меня убрать…

Нет, Кит, ты не прав. Дело не в губернаторе. Суть в том, что в стране наступили другие времена, сменились нравы. Чиновники еще при Ельцине воровали так, что брала оторопь; они вошли во вкус, они хотели большего. Демократия им мешала; свободная пресса кусала их, не давала покоя. Новая власть разделяла их чаяния, она готова была закрыть глаза на грабеж и мародерство, но требовала от них безоговорочного подчинения. Она их нагибала, по ее любимому вульгарному выражению. И подавляющее большинство нагнулось, не задумываясь. Какая разница, как воровать, лишь бы воровать! И большинство получило индульгенции, а жалкое меньшинство уехало за рубеж, впрочем, тоже не с пустыми руками.

Губернатор нагнулся и раздвинул ягодицы одним из первых. А ты не пожелал нагибаться; в этом, собственно, и заключалась суть конфликта. Заметь, Кит, не конфликта между тобой и губернатором, а между тобой и всеми остальными. Ведь в мэрии к тому времени тоже уже не чаяли от тебя избавиться. Ты стал всем чужим, Кит. Разве ты это не понимал? Понимал, но… короче, да, тут я малость не рассчитал, признаю…

Малость? Не смеши, Кит. Ты не осознал главного, Кит. Того, что так жить хотела вся Россия, от мала до велика: воровать, врать и нагибать. Собственно, так она всегда и поступала, как только у нее появлялась к тому хоть малейшая возможность. Она молилась не Христу, проповедовавшему милосердие и прощение, а Ивану Грозному и Сталину, истреблявших людей толпами, десятками тысяч, со зверской жестокостью. Она жестока, Кит, твоя Россия. Она любит кровь и не прощает слабость.

Перед каждым новым зверем она встает раком, раздвинув жопу. И вовсе не от страха, Кит, а в экстатическом обожании! Потому что зверь обещает ей, России, поставить в эту позицию весь прочий мир. А это и есть заветная русская мечта: нагнуть весь мир, отыметь его и ограбить. С нее начинаются древнерусские летописи, сочиненные нашими святыми монахами, — с хвастливых выдумок о наших грабительских походах; ее проповедуют сегодня продажные телевизионные пропагондоны. Мы всех нагнем! С нами Бог!

Ты не хотел в этом участвовать, Кит. Что ж, твое право, но не мешай другим! Ты попер не против губернатора, а против всей России. Ты сделался врагом народа, Кит. И тебя убрали.

Грустно. Я ведь был убежден, что воюю как раз за народ… не за себя же! Ведь лично я ни в чем не нуждался: я был богат, окружен красивыми женщинами; у меня была семья, прекрасный дом, вояжи по Европе, в глазах толпы, это же сказка!.. Жалеешь, Кит? О, нет, ничуть. Если бы я за это держался, я бы вел себя иначе. Нет, я не жалею. Мне лишь немного стыдно за то, что тогда мне не хватило ума и цинизма правильно оценить ситуацию и уйти самому. Что поделать, я был моложе и глупее.

Ты полагаешь, что сейчас поумнел? Посмотри на свою побитую рожу, — разве умные люди в старости так выглядят? Иди ты к черту, умник! На себя посмотри!

***

Однажды, забирая у Норова документы, Анна поинтересовалась, как бы невзначай:

— Вы уже подписали Серпер командировку в Штаты?

— Еще не успел, а что?

— Но собираетесь?

— Пусть едет. Она любит учиться, это хорошо.

Света действительно часто ездила в командировки на разные семинары, проводившиеся в России и заграницей. Норов приветствовал подобную любознательность.

— Интересно, чему она там собирается учиться? — словно размышляя вслух, произнесла Анна. — Что общего между рекламой в Майями и саратовскими перетяжками на фонарях?

Норов хмыкнул. Это простое соображение как-то не приходило ему в голову, он был занят другими проблемами и предоставлял Серпер самостоятельно определять маршруты своих командировок. Рекламный рынок стремительно рос, и Серпер наращивала обороты. Она приносила уже по четыреста тысяч долларов ежемесячно, причем, по-прежнему значительную часть — наличными. Зачем было вмешиваться?

Он вообще подумывал о том, чтобы доверить ей серьезную должность в мэрии, скажем, руководителя департамента в одном из профильных комитетов.

— Значит, Света едет в Майями? — рассеянно уточнил он.

— Причем вместе с Геной Шишкиным.

На сей раз Норов удивился.

— Зачем ей там Гена Шишкин?

— На этот вопрос я вам ответить не могу. Может быть, он носит ей чемодан, а может быть, записывает ее гениальные высказывания. Английского, кстати, Гена Шишкин не знает, он и по-русски то изъясняется через пень колоду. Но Серпер берет его во все свои поездки, включая заграничные, и отели при этом выбирает не самые дешевые. В прошлом году, например, они вдвоем накатали на сорок тысяч долларов. Я видела бумаги из бухгалтерии… случайно.

— Прилично, — покачал головой Норов, отметив про себя, что вряд ли бумаги из бухгалтерии могли попасть к Анне случайно.

— Огромные деньги, — бесстрастно подтвердила Анна. — Ваши командировки обошлись дешевле…

— Просто я оплачиваю отели из своих денег.

— Она тоже оплачивает из ваших. Между прочим, Шишкин моложе ее на восемь лет…

— Меня это не касается, — холодно ответил Норов.

Продолжать подобный разговор было, с его точки зрения, некорректно.

***

Дня через два он заехал к Серпер на чай; она встретила его нарядная, веселая, в макияже. С некоторых пор Норов стал замечать в ее внешности перемены; она начала краситься, носить платья вместо прежних бесформенных джинсов, посещать парикмахера и маникюршу. Выглядела она теперь гораздо привлекательнее, чем прежде. О причинах подобных метаморфоз он как-то не задумывался, просто делал ей комплименты, дарил духи или что-нибудь из золота.

Ходить вокруг да около он не стал. Как только секретарша Светы, разлив чай, удалилась из кабинета, он спросил прямо:

— У тебя роман с Геной Шишкиным?

Улыбка сразу сползла с ее лица.

— С чего вы решили?

— Я задал вопрос.

— Это имеет значение?

— Имеет.

Она слегка оскалилась, показав кривые зубы.

— Потому что я женщина?

— Потому что это — нарушение производственной этики.

— Если бы я была мужчиной, вы не стали бы спрашивать! Мужчинам можно иметь служебные романы, а мне нет?!

Голос у нее срывался, некрасивое лицо стало злым.

— Послушай, — успокаивающе заговорил Норов. — Служебные романы это всегда плохо. Но они действительно случаются, в том числе и у меня. Однако тут есть грань, которую я никогда не перехожу и тебе не советую, потому что в моем понимании она отделяет мелкий проступок от серьезного. Секс с секретаршей нежелателен, но сравнительно безопасен, секс с бухгалтером или коммерческим директором недопустим. Улавливаешь разницу? От них зависят финансы, ты можешь оказаться в неприятном положении, когда тебе придется закрывать глаза на злоупотребления…

Вместо ответа Света всхлипнула, коротко, конвульсивно, вздрогнув узкими плечами.

— Вы хотите, чтобы я его уволила?

— Это было бы самое правильное.

Она заплакала. Сидя перед Норовым, опустив голову, она размазывала по лицу слезы, оно пошло безобразными красными пятнами. Ему стало жаль эту сильную, умную некрасивую женщину, которая, видимо, никогда прежде не была счастлива.

— Ну, хорошо, — смягчился он. — Оставь его, если хочешь, только убери от коммерческой деятельности, переведи в помощники.

— Он не пойдет!

— Почему?

— Ему гордость не позволит!

— Кому гордость не позволит, Гене Шишкину? Откуда у него гордость?

— Он совсем не такой человек, как вы о нем думаете! Вы его не знаете!

— Ну раз гордый, тогда увольняй.

— Я не могу!

— Почему?

— Потому что!.. Потому что… я люблю его!

Она разрыдалась и выбежала из кабинета. Норов посидел еще с минуту, допил чай, поднялся и вышел в приемную. Серпер нигде не было видно.

— Когда Светлана вернется, передайте ей, пожалуйста, чтобы она на днях заехала ко мне для завершения разговора, — сказал он секретарше, смотревшей на него с испугом и недоумением.

***

Так в чем же, Кит, виновата перед тобой Анна? Разве она толкала тебя во власть, уговаривала начать войну с губернатором, фрондировать перед Кремлем? Ты всю свою жизнь делал что хотел, ты был слишком своеволен, Кит, а за своеволие нужно платить.

И потом, Кит, разве ты не счастлив сейчас? У тебя есть все, о чем только можно мечтать: ты свободен, ты независим! Ты живешь там, где тебе хочется, ты занимаешься тем, что тебе нравится! Разве у тебя есть хоть одно несбыточное желание?

Так из-за чего же ты взбесился? Из-за каких-то бумажек, неосторожно отданных много лет назад глупой девчонкой, боявшейся тебя потерять? Ты не прав, Кит, ты кругом неправ. Ты промахнулся даже со злосчастным Гаврюшкиным, все эти годы презираемым тобой. Он оказался отнюдь не насильником и не негодяем, а совсем даже неплохим, порядочным парнем. Если уж на то пошло, это ты предал его, а не он тебя!

Согласен: я ошибся с Гаврюшкиным, но зла ему я не причинил. Мое увольнение из администрации, в конце концов, обернулось мне лишь во благо, это тоже правда. Но все же отдавать те документы Анна не имела права. Мои прошлые ошибки так же мало служат ей оправданием, как и мои нынешние приобретения. Моя судьба — это мой выбор, но с ее стороны такой поступок был предательством.

Пусть так. И ты не простишь, Кит? Прогонишь от себя женщину, которая тебя любит? Не нагнетай по поводу любви. Любовь — это жертва, ей никогда не приходилось жертвовать ради меня; тайный побег от мужа на недельку во Францию — не великий подвиг.

Хорошо, Кит, давай иначе: кто любит тебя, кроме нее? Сестра? Наверное и мать тоже… А из посторонних? Не знаю, допускаю что никто. Вот видишь!.. Не вижу. Какая мне разница, любит меня кто-то или нет? Я не нуждаюсь в этом. Зачем? Чужая любовь накладывает обязательства, а я хочу оставаться свободным.

А сам ты ее любишь? Тоже не знаю. Я был с ней счастлив в эти дни, неожиданно и полно… но можно ли это называть любовью? Скажем так: ее я люблю, больше, чем других. Но ведь других ты прощаешь! Ну, это совсем не трудно: я к ним равнодушен, они не могут сделать мне больно; они не предают меня, ибо я на них не полагаюсь. Обманывают, по мелочи, бывает, но это даже забавно.

Получается, ты не можешь простить единственного человека, которого, возможно, любишь? А можно ли вообще любить, не прощая, а, Кит? Запросто! Любовь нередко бывает беспощадной. Ну уж нет, Кит! Только в том случае если любовь к себе выше любви к другому… Тебе не кажется, что опять мы ступаем на топкую почву философских дефиниций? Сейчас увязнем.

Никаких дефиниций, Кит. Объясняю на пальцах. В детстве мать твердила тебе: «Простить можно все, кроме предательства!». Помнишь?.. Еще бы! Определение предательства целиком зависело от нее, вернее, от ее настроения. Под эту категорию подходило все: и порванные штаны, и двойка в дневнике. Ну да, а как же иначе? Ведь она отдала мне всю жизнь, а я ответил ей черной неблагодарностью, не выучил урок! Подрался! Не вымыл полы! Нашел потерянные кем-то деньги и не отнес в милицию! Потащился в церковь на Пасху! Она на меня полагалась, а я ее предал!

Боже, как я ненавидел эту ее фразу! Больше, чем рассказы в учебнике о коммунистической партии. По сути она означала, что не прощается ничего. Ни-че-го! Однако из того, что моя мать была не права, вовсе не следует, что простить можно все. Даже Бог не прощает всего… Откуда ты знаешь, Кит? От попов? Не слушай попов, Кит, они учат за деньги. Бог прощает все или это — не Бог.

Да, но я-то точно не бог, и я не способен простить абсолютно все. Нет, Кит? Нет. Даже любящей раскаявшейся женщине? Фу, как мелко! Quelle honte, Kit! (Стыдно, Кит!) Ты меня разочаровал!

***

Серпер не появлялась целую неделю. Норов не звонил ей, ждал. Он не собирался менять свою позицию. Серпер отвечала за финансы, которые были нужны для больших политических планов, он считал недопустимым ставить эти планы в зависимость от ее запоздалых увлечений.

Как-то вечером, уже ближе к девяти, когда он по обыкновению еще сидел в кабинете, секретарша доложила, что к нему просится Шишкин по личному вопросу.

— Пусть войдет.

Гена появился, смущенно улыбаясь, и остановился в дверях, всем своим видом изображая, как ему неловко отрывать Норова от важных дел. На щеках у него были симпатичные ямочки, должны быть, они нравились Серпер. Норову они не нравились, весь Гена ему теперь не нравился в своем новом качестве любовника стареющей некрасивой директрисы.

— Проходи, — Норов кивнул ему на кресло перед собой. — Слушаю.

Ни чая, ни кофе он Гене не предложил. Гена все понял и поскучнел с лица.

— Пал Саныч, — нерешительно начал он. — Мне тут Света сказала, что вы меня увольнять хотите?..

Он запнулся и посмотрел на Норова, возможно, надеясь на возражение. Норов молчал.

— Из-за того, что у нас с ней… короче, из-за наших с ней отношений?..

По большому счету, Серпер не имела права передавать Гене их разговор, хотя, каким образом она могла бы объяснить ему его внезапное увольнение? Норов вновь не ответил, рассматривая Гену с любопытством, будто видел впервые. Гена был смазлив, что-то ухарское проглядывало в его замашках, — он хорошо бы смотрелся в русском народном хоре — в поддевке и сапогах.

— Пал Саныч! — взмолился Гена. — Войдите в мое положение!

— В каком смысле? — усмехнулся Норов. — Сгонять сегодня к твоей жене, пока ты будешь ублажать Свету? Или наоборот, вдуть Свете, пока ты попыхтишь на жене?

— Пал Саныч! Я что, по своей воле, что ли?! Да на хрен мне эта страхолюдина старая?! У меня жена — на одиннадцать лет ее моложе! Красивая девчонка! Мне с ней в постели — вышак! У нас с ней детей двое! Да если уж так, между нами, Пал Саныч, разве мало вокруг телок, молодых да симпатичных?

— У Светланы есть свои неоспоримые достоинства, — с сарказмом произнес Норов. — Она — твоя начальница. Твой заработок зависит от нее.

— О чем и речь! — простодушно подхватил Гена. — Я ее видеть уже не могу! Меня от нее иногда блевать тянет.

— Тем не менее, ты с ней спишь.

— А куда мне деваться, Пал Саныч?! Она меня, можно сказать, приговорила. Мне ж семью содержать нужно, а там зарплата хорошая, она мне премии выписывает. Вот и приходится терпеть. Я, считайте, в сексуальном рабстве.

Он сокрушенно вздохнул.

— Да ты никак хочешь, чтобы я тебе посочувствовал?

— Пал Саныч, заберите меня от нее, а? Вот как мужчина мужчину прошу! Поставьте на какую-нибудь фирму, у вас же их много! Хоть на вашу собственную, хоть на государственную. На МУП какой-нибудь направьте.

— Кем же ты себя видишь?

— Ну… если честно… директором! Я не подведу, Пал Саныч!

— Точно не подведешь? — насмешливо прищурился Норов.

— Отвечаю! Я работы не боюсь.

Норов задумчиво потер подбородок.

— Проблема, однако, тут имеется.

— Какая, Пал Саныч?

— У нас с тобой могут не сложиться отношения. Видишь ли, в отличие от Светы, я не живу со своими директорами.

— Пал Саныч, я ж серьезно! Заберите, а? Ну, пожалуйста! Христом Богом прошу!

— Да ты, никак, православный?

— А как же!

Гена, расстегнув пуговицу на рубашке под галстуком, вытащил наружу средних размеров золотой крест. Скорее всего, это был подарок Серпер, вряд ли бы он купил такой крест сам.

— Я подумаю, — ответил Норов сухо.

***

После визита Гены уважения к Серпер у Норова значительно поубавилось. Если она не догадывалась об истинных чувствах любовника, значит, была толстокожа и не так умна, как он о ней думал. А если все же догадывалась и, тем не менее, продолжала с ним отношения, то в этом было какое-то паучье сладострастие, как выражался Достоевский. Сама она, однако, еще не появлялась. Неужели надеялась, что все как-нибудь само собой обойдется?

Анна чувствовала, что над Серпер нависла угроза; она торжествовала и едва это скрывала. Видимо, желая поторопить вынесение приговора, она прибегла к решающему аргументу: положила на стол Норова папку с секретными документами. Это был анализ деятельности «Наружной рекламы» за предыдущий год, проделанной серьезной аудиторской фирмой. Тут были копии бухгалтерских отчетов, «черных» и «белых», к которым Анна имела доступ, а также фотографии рекламных конструкций и «перетяжек».

Из заключения аудиторов следовало, что Серпер грубо занижала цифры, показывая среднюю заполняемость конструкций по году на уровне 75 процентов, в то время как она составляла не меньше 90. Предоставляемые ею скидки рекламодателям были больше тех, что существовали на рынке; некоторые кратковременные рекламные кампании, оплаченные наличными, не были отражены даже в черных финансовых отчетах. И прочее, и прочее…

Проще говоря, не довольствуясь огромной зарплатой, премией и расходами на свое содержание, Света со своей командой ежемесячно «отвинчивала» около ста — ста двадцати тысяч долларов. Крали, похоже, все: смазливый Гена Шишкин, блеклая белоглазая Вера, толстозадая кокетливая бухгалтерша, даже алкоголик-юрист; но больше всех, конечно же, сама Света. Она, несомненно, руководила процессом и распределяла украденное.

Особую статью составлял бартер. Некоторые торговые фирмы оплачивали изготовление и размещение рекламы не живыми деньгами, а своими товарами и услугами. Бартер среди рекламщиков всегда считался невыгодным, поскольку стоимость товаров фирмы неизменно завышали; Света объясняла Норову, что отдает под него лишь непроданные конструкции, чтобы те не пустовали. Но это не соответствовало действительности, — согласно отчету, под бартерную рекламу часто шли и хорошие места.

В счет бартера Серпер и ее сотрудники отдыхали в отпусках за границей, делали ремонты и обставляли квартиры, одевались, лечились в платных клиниках. Бесцветная белоглазая Вера сумела удивить Норова: оказывается, она по бартеру вставила себе грудные импланты и брала по четыре норковых шубы за сезон.

Общий объем бартера определить было сложно, но по осторожным неофициальным оценкам специалистов из двух московских рекламных фирм, он составлял не менее тридцати-сорока тысяч долларов в месяц. И это — в дополнение к тем ста с лишним сотням, которые нашли аудиторы! Частично это подтверждалось документами. Получалось, что Света и ее шайка прикарманивали почти треть прибыли.

Такой наглости Норов от Серпер не ожидал.

***

Пройдя вдоль городской стены, Норов вышел из Кастельно с другой стороны. К дому вело две дороги: одна короче, другая — длиннее. Он свернул на боковую, описывавшую более широкий круг. Сейчас он, уже не торопясь, двигался по тропинке, заросшей травой, — старой, длинной и жухлой, и свежей, еще мелкой. В темноте травы почти не было видно, но ноги быстро промокли от росы; во время его прогулок это случалось часто, он привык и не обращал внимание.

Света Серпер, которую он считал серьезным умным руководителем, которую он собирался назначить на важный пост в городской администрации, оказалась воровкой и бессовестной невоздержанной бабой, которая на украденные деньги содержала смазливого молодого любовника.

От нее необходимо было избавляться как можно быстрее, но без лишнего шума. Мэрия находилась в войне с областной администрацией; область имела существенный перевес в силах, — губернатор не преминул бы воспользоваться скандалом. Прежде всего, требовалось срочно подыскать Серпер замену. Норов конфиденциально переговорил с Дорошенко, тот взял на поиски нового директора месяц.

В эти дни Норов ходил хмурый, злой и пару раз срывался по пустякам. Особенно его раздражал победный вид Анны, — как будто это не она уговорила его взять на работу Серпер. О своем решении уволить Серпер он ей не говорил, не хотел добавлять ей удовольствия. Поначалу он брал папку к себе домой, потом с отвращением засунул подальше в ящик стола.

***

Серпер все-таки явилась к Норову, через три недели после их разговора, — отсиживаться дальше в кустах было уже невозможно. Была она притихшая и заискивающая, без тени свойственной ей агрессии. С жалкой улыбкой она сообщила, что подыскала Гене Шишкину место в крупной фирме, и что в течение месяца он из «Наружной рекламы» уйдет. Кажется, она ожидала одобрения, но Норов лишь уточнил дату и сдержанно кивнул.

Чувствуя его холодность, она принялась распространяться о своей благодарности ему, — без него она бы так и оставалась мелкой сошкой, сидела бы пыхтела в какой-нибудь конторе, а он ее оценил и поднял. Напоминание о его кадровом промахе, заставило его поморщиться. Серпер истолковала его гримасу по-своему, решила, что он счел ее слова недостаточными, и добавила пафоса.

Норов пересилил себя, простился с ней ровно, без видимых признаков неудовольствия, и Серпер ушла от него повеселевшая, в убеждении, что ей удалось все исправить и вернуть его расположение. Она даже почти дружески поболтала с Анной, чего давно уже не случалось.

Должно быть, именно этот визит и послужил для Анны последней каплей. Она испугалась, что Норов простил ее врага.

***

После статьи Курта Аджикина прокуратура возбудила проверку. В «Наружную рекламу» нагрянули следователи с обыском, изъяли документы; Серпер и ее «команду» вызвали на допрос. Серпер запаниковала.

Она примчалась к Норову в состоянии близком к истерике, бледная, безобразная, с трясущимися от страха толстыми губами. Он выслушал ее и попытался успокоить. Он объяснил, что прокуратура наведывается в мэрию регулярно, как только у нее возникает нужда в деньгах или в чем-то еще, вполне материальном. Это, так сказать, издержки производства; неприятно, но не смертельно. Он все уладит, ей нечего опасаться.

Затем он позвонил лучшему адвокату Саратова, с которым сотрудничал уже несколько лет, попросил, чтобы тот представлял интересы Серпер в ходе следствия, расходы он, разумеется, брал на себя. Потом, прямо при ней, связался с городским прокурором и договорился о встрече. У Серпер отлегло.

На первый допрос она отправилась с адвокатом Норова. Позже адвокат рассказывал, что следователь был вежлив, но давил. Серпер сильно нервничала, сбивалась и запиналась. Адвокату ее поведение не понравилось, уверенности в ее стойкости у него не было.

С ее подчиненными дело обстояло еще хуже: белоглазая Вера исчезла и на работе не появлялась, Гена Шишкин готовился удариться в бега, о чем откровенно сообщил адвокату. Толстозадой коротконогой бухгалтерше бежать было некуда, — ее ребенку едва исполнился год, она пребывала в ступоре и, по циничному выражению адвоката, готова была ради спасения своей шкуры не только подписать все, что угодно, но и дать следователю прямо на столе.

Адвокат недоумевал: неужели Норов не мог подыскать для руководства такой важной фирмой кого-то посерьезнее, чем эта шайка мелких жуликов? В ответ Норов лишь виновато разводил руками.

Хорошая новость заключалась в том, что самому Норову, по твердому убеждению адвоката, опасаться было нечего, — против него не существовало ни единой улики, ни одного документа. Даже если бы из Серпер и выжали неблагоприятные для него показания, это был бы ничем не подтвержденный оговор, который ни один суд не примет в качестве доказательства. Мнение адвоката единогласно разделяли и юристы Норова.

***

И все же ситуация Норову совсем не нравилась, в нем постепенно нарастало чувство тревоги. Первым делом он встретился с городским прокурором, своим давним приятелем, которому было поручено проведение проверки. Тот несколько виновато объяснил, что никогда не начал бы действий против Норова по собственному почину, но приказ областного начальства не подлежал обсуждению. Он, впрочем, обещал, что проверку его ведомство проведет формально; никаких уголовных дел по ее итогам возбуждаться не будет.

Убаюканный его заверениями, Норов недооценил размеров угрозы и не стал обращаться к друзьям в Москве. А зря. На второй допрос Серпер взяла не Норовского адвоката, а другого, рекомендованного ей пьяницей-юристом, — видимо, Норовскому она не доверяла. Вернувшись из прокуратуры, она не позвонила Норову. Это его насторожило, однако звонить ей и узнавать, как прошел допрос, Норов не стал, чтобы она вдруг не подумала, будто он опасается.

На следующий день вызвали уже его самого. Он поехал и не вернулся; его арестовали.

***

Гораздо позже он узнал, что допрашивал Серпер лично городской прокурор, его друг и собутыльник, с которым они вместе ездили на охоту и парились в бане с девочками. Друг-прокурор положил перед Серпер постановление об ее аресте и без обиняков предложил на выбор: либо дать показания против Норова, либо немедленно отправиться в камеру. К Норову прокурор действительно относился неплохо, но рисковать из-за него карьерой, конечно, не собирался.

Адвокат, рекомендованный пьяницей-юристом, тут же посоветовал Серпер сотрудничать со следствием. И она написала явку с повинной.

Двумя часами позже таким же образом поступила и толстозадая бухгалтерша.

***

Согласно показаниям Серпер и ее бухгалтерши, на путь преступления их толкнул лично Норов. Он давал им прямые распоряжения о том, с кем заключать договоры и на каких условиях. Он запугивал их, угрожая в случае неповиновения физической расправой.

От Норова же Серпер и бухгалтерша узнавали расчетные счета «однодневок», на которые они отправляли полученные за рекламу деньги. Что происходило дальше с деньгами, они не имели ни малейшего понятия. По-видимому, их забирал себе Норов, который жил роскошно, на широкую ногу, в отличие от них, перебивавшихся с хлеба на воду. Обеих он склонял к сожительству, обещая крупное финансовое вознаграждение, но они, будучи женщинами замужними и твердых принципов, его домогательства отвергли.

Они раскаивались в содеянном, готовы были компенсировать государству причиненный ими материальный ущерб. Обе просили себе охрану, поскольку опасались беспощадной мести со стороны Норова, известного своими связями с бандитами.

Их показания составили канву обвинительного заключения, предъявленного Норову. На основании полученных сведений, следователь вынес решение заключить Норова под стражу с целью обеспечения безопасности свидетелей и устранения помех следствию.

***

В камере Норов провел лишь три с небольшим недели, точнее, 26 дней, потом вмешалась Москва, и губернатора вынудили сдать назад. Что такое 26 дней? Миг, щелчок пальцами, если ты на свободе. Но тот, кто оказался за решеткой, считает свой срок до часа.

Через две недели после выхода на волю, в Нижнем Новгороде, в кабинете заместителя полномочного представителя президента по Приволжскому федеральному округу Норов, похудевший, почерневший, с запавшими глазами, лихорадочно блестевшими от бессонницы, торговался со своим бывшим другом, городским прокурором, о деталях завершения дела.

Уход Норова из мэрии был делом решенным, к этому уже не возвращались; речь шла о формулировках. Для обеих сторон они были важны. Прокуратура предлагала закрыть дело в отношении Норова «за недоказанностью», Норов настаивал на «отсутствии состава преступления». Заместитель полпреда был в этом вопросе на стороне Норова, так что Норов здесь мог рассчитывать на победу. Камнем преткновения оставалось то, как поступить с Серпер и ее «командой». Вот тут согласия достичь никак не удавалось.

Стараниями губернатора, история получила большую огласку, о ней много писалось в прессе: и в местной, и в центральной. Практически во всех публикациях Норов выставлялся вором и бандитом; везде говорилось о признаниях, данных его подчиненными. Соответствующие сюжеты были показаны в новостях федеральных каналов. Губернатор знал, что делает: он понимал шаткость обвинений, и нарочно, еще в ходе следствия сжигал мосты, только не за собой, а за прокуратурой.

Своего он добился: прокурор области полагал, что после подобной шумихи полное снятие обвинений со всех участников поставит его в глупое положение и отразится на его дальнейшей карьере. Ему перевалило за 50, и он резонно опасался отправки на пенсию.

И вот теперь прокуратура жаждала отправить за решетку всю шайку из «Наружной рекламы». Серпер как организатор должна была получить лет шесть, толстозадой бухгалтерше можно было выписать и поменьше, с учетом малолетнего ребенка и чистосердечного раскаяния. Ну, а с Геной Шишкиным и белоглазой Верой можно было вообще не заморачиваться, влепить по «трешнику» и — до свидания. Заместитель полпреда в принципе не возражал, их судьба его не волновала, но Норов упирался.

— Да пусть сидят, Саныч, — по-приятельски уговаривал его прокурор. — Ты че, их жалеешь, что ли?! Они ж тебя предали, со всеми потрохами сдали! Ты их показания-то почитай, я их нарочно с собой прихватил, — Он хлопнул рукой по пухлому портфелю из черной кожи, лежавшему на столе. — Почитай, не пожалеешь! Никакого романа не надо, я тебе отвечаю!

Читать показания в кабинете заместителя полпреда Норов не собирался, он и так их знал. Знал он и том служебном рвении, которое проявлял его друг в ходе следствия, как он давил на обвиняемых и запугивал свидетелей; лез из кожи, выслуживался, ему было не до дружбы. Собственно, ему и сейчас было не до дружбы — чего дружить с отставленным чиновником — он просто выполнял поручение начальства.

Внутри Норова все кипело, он с удовольствием разбил бы своему другу его толстую рожу в кровь, но он заставлял себя оставаться спокойным и насмешливым.

— По моему мнению, прокуратуре надо проявить гуманность, — с легкой улыбкой говорил он. — Все-таки, обвиняемые добросовестно сотрудничали со следствием, а в обмен, я уверен, им давались обещания…

— Да какие еще обещания, Саныч?! — прокурора раздражала его несговорчивость, причины которой он не понимал. — Ты бы слышал, как они тебя поливали! Все приплели, что было и чего не было, как говорится, и друзей и бл…й!

Заместитель деликатно кашлянул.

— В самом деле, Павел Александрович, — вкрадчиво вмешался он. — Почему вы не хотите отдать их в руки правосудия? Пусть суд решает. Зачем ставить наших коллег из прокуратуры в неловкое положение?

Норов посмотрел на руки прокурора, хваткие, с короткими мясистыми пальцами — руки правосудия. Он не раз видел, как они считают доллары в пачках, как мнут груди проституток, как нажимают курок подаренного дорогого ружья на браконьерской охоте, как лихо поднимают рюмки с коньяком.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Полагаю, затея с судом принадлежит губернатору, — пояснил он заместителю. — Он надеется поймать меня в ловушку. В суде обвиняемые и их адвокаты начнут выгораживать себя, валить все на меня, — у них просто не останется иного выхода. Я не хочу, чтобы мое имя опять трепали. Моя вина не доказана, я был арестован незаконно. Тем не менее, я ушел в отставку, заплатил за свои ошибки должностью, разве этого недостаточно?

Заместитель задумчиво потер переносицу. Его руководитель, полномочный представитель президента, высоко ценимый в Кремле, в конфликте между Норовым и губернатором неофициально был на стороне Норова. Заместитель получил инструкции: в переговорах по возможности идти Норову навстречу. Но не слишком ли многого требовал Норов?

— Я должен посоветоваться, — проговорил заместитель, поднимаясь.

Отсутствовал он примерно полчаса. В это время прокурор горячо уговаривал Норова не упрямиться и войти в его, прокурора, положение, — не может же он вернуться к начальству с пустыми руками. Норов слушал его с рассеянной улыбкой, неопределенно кивал, но не отвечал. Прокурор даже в конце засомневался: в себе ли он?

Заместитель вернулся и занял свое место во главе стола.

— Суда не будет, — объявил он. — Дело Павла Александровича закрываем «за отсутствием», по остальным — «за недоказанностью».

— Бл. ь! — в сердцах выругался прокурор. — Ну вот какая тут на хер справедливость?! Насмешка над законом! Эх, был бы Сталин, навел бы порядок!

Разобиженный, он ушел, даже не пожав Норову на прощанье руку.

— Передайте мою искреннюю благодарность вашему руководителю, — сказал Норов заместителю.

— Обязательно, — осклабился в ответ заместитель. — Он хотел бы встретиться с вами лично, недельки через три-четыре, когда все уляжется. Он поручил мне это организовать. Вы не против прилететь в Москву? Полагаю, речь пойдет о ваших дальнейших служебных перспективах, — эти слова он произнес, понизив голос, хотя в кабинете кроме них никого не было.

Перспектив Норов не видел, государственная служба для него закончилась. По большому счету, можно было и не встречаться, но поблагодарить полпреда лично все-таки следовало.

— Буду рад, — кивнул Норов.

***

Суда Норов не желал не только по причине огласки. За годы работы в мэрии пресса полоскала его вдоль и поперек, он давно уже утратил прежнюю чувствительность. Главная причина, по которой он не отдал Серпер и ее шайку прокуратуре, заключалась в том, что он собирался решить их судьбу сам. Возможности рассчитаться с ними у него были.

Месяц спустя после встречи в Нижнем Новгороде Норов парился в бане с Ильей Кругловым, мэром Энгельса, и Моряком. Баня была русской, простой, без всякой роскоши, но с хорошей парной, выложенный каким-то особым способом, а в предбаннике имелся небольшой бассейн с ледяной водой. Девочек они никогда не вызывали; Моряк считал, что люди они — серьезные, и базар у них серьезный. А с шалавами — какой базар? Дурь одна, баловство. Остальные не возражали: Пацанчик был примерным семьянином, а Норов проституток не любил.

И мэр, и вор были в курсе Норовской истории, — у обоих имелись свои источники в органах — однако, эту тему они не затрагивали, проявляли деликатность. И лишь когда красные, истомленные, они, завернувшись в длинные простыни, перебрались из парной в комнату отдыха, где их ждал накрытый стол, Моряк закурил самокрутку с марихуаной и спросил, как бы между прочим:

— Ты корешей-то своих лечить думаешь, или как?

— Думаю, — подтвердил Норов. — Как раз хотел посоветоваться.

Для него это был главный вопрос. Собственно, он и приехал, чтобы обсудить способы «лечения» Серпер и ее «команды».

— Что пьем, Паш? — спросил мэр, по-хозяйски оглядывая бутылки.

— Да он винишко красное всю дорогу тянет, — с усмешкой ответил за Норова Моряк. — Фраер козырный.

Ему нравилось поддразнивать Норова; «козырный фраер» звучало насмешливо и в то же время уважительно. Себе он налил в хрустальный бокал минералки и с удовольствием выпил. Заядлый наркоман, он был равнодушен к спиртному. Пацанчик предпочитал пиво, крепкие напитки употреблял редко, хотя выпить за компанию мог много, не пьянея. С годами он потолстел, нарастил брюшко, но природного добродушия и веселости не утратил.

— Я, наверное, отойду, а вы тут пока поговорите, — сказал Илья.

Он и раньше сторонился уголовщины, а сейчас, будучи мэром, полагал, что ему не пристало участвовать в обсуждении дел такого рода. Вот только уйти ему было некуда: баня состояла из парной, комнаты отдыха, где они располагались, и предбанника. В предбаннике было холодно, в парной — жарко. Илья взял бутылку пива и отодвинул кресло подальше, в угол, делая вид, что не слышит.

— Ну, что скажешь? — спросил Норов Моряка.

Моряк не спешил с ответом. Вопрос Норова подразумевал, что организацию всего процесса Моряк возьмет на себя. Моряк задумчиво почесал синие наколки на плечах, сделал несколько затяжек и свел брови.

— Ну, гляди, — степенно и негромко заговорил он. — Биксу, которая всю эту херню закрутила, надо на глушняк ставить.

Норов переменился в лице и, не донеся бокал с вином до рта, поставил его на стол. Начало было слишком резким. Моряк заметил его реакцию.

— Че задергался? — хмыкнул он.

— Может быть, все-таки обойтись без мокрухи?

Моряк неодобрительно пожал татуированными плечами и развел руками:

— А как?

Не дождавшись ответа, он прибавил с укором:

— Мне что ль это надо? Ты сам попросил. Я тебе грамотный рамс раскидываю, а ты сразу по тормозам!

— Нет, нет, продолжай, — успокоил его Норов. — Я просто хочу принять во внимание все варианты…

— А какие еще варианты? — ворчливо проговорил Моряк.

Он затянулся и выпустил едкий дым.

— Ну, раз уж ты такой добрый, давай ее кислотой обольем.

— Хорошо, — преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул Норов.

Кислота была ненамного лучше убийства, если вообще лучше, но отступать ему уже было некуда. В случае повторного отказа Моряк обиделся бы и прекратил разговор.

— А ебаришку можно просто поломать да на больничку отправить, пускай после всю жизнь на таблетки горбатится.

С этим предложением Норов не спорил.

— А с остальными что? — спросил он.

— А че с ними сделаешь? — скривился Моряк. — Шалавы все же. Морды им бить — стремно. Разве что попугать до кучи?.. Да они, чай, и так испугаются, когда узнают, что с этой падлой сотворили.

Илья, слышавший весь их разговор, не вытерпев, обернулся к ним.

— Бухгалтершу просто так нельзя отпускать! — напомнил он. — Та еще сука! Сначала воровала, а после на Пашку всех собак вешала.

— За то, что воровала, ей не предъявишь, — авторитетно возразил Моряк. — Воровать — не западло, у каждого — своя работа. Мы — че, легавые, что ли, за такое подтягивать? А вот за то что ссучилась да мусорам все слила, можно ее малость того…

Он потер подбородок, прикидывая.

— Ну, допустим, табло порезать слегонца… Чисто для острастки. Как, Саныч? Катит?

Моряк называл Норова «Санычем», так же, как и прокурор.

Норов слушал их, и чувство стыда поднималось в нем. Они были его друзьями, он ценил их готовность помочь ему, но уверенности в том, что именно такой мести он ищет, у него не было. Он отпил вина, выигрывая время.

— Надо подумать, — в затруднении проговорил он.

Илья понимал природу его сомнений.

— Наказывать все равно придется, — сочувственно отозвался он. — Иначе тебя люди не поймут, уважать не будут.

— Ты загасись пока где-нибудь, уехай на полгодика, — обратился Моряк к Норову. — Мусора ведь тоже не дураки, первым делом тебя дернут. В Испании на солнышке погрейся или там в Италии.

— Хорошо.

— Пацанам надо будет че-нибудь кинуть, — прибавил Моряк. — Они с меня много не попросят, но хоть полтинник гринами, чисто на бензин…

Пятьдесят тысяч долларов за такое было по меркам Энгельса многовато. Моряк, вероятно, собирался забрать себе больше половины.

— Я заплачу, сколько нужно, ты же знаешь.

— Ты только не тяни, Паш, — предостерег Пацанчик. — Сам знаешь, у нас доброту за слабость принимают.

— Я подумаю, — повторил Норов.

***

Домой он возвращался поздно ночью и, сидя на заднем сиденье «Мерседеса», мягко гасившего своей тяжестью дорожные ухабы, вспоминал другую встречу, состоявшуюся за несколько месяцев до его ареста, когда он еще и не помышлял о мести.

К нему на работу вдруг нагрянула бывшая подруга, с которой у него в далекие газетные времена был короткий, но бурный роман. Закончился он, однако, болезненно для его самолюбия: девушка без предупреждения и объяснения ушла от него к богатому бизнесмену, за которого вскоре вышла замуж.

Дела у бизнесмена шли хорошо, и жену он любил, она была красива, с роскошной копной рыжеватых волос и великолепной фигурой. Вместе они часто катались в Европу, отдыхали на островах, посещали светские тусовки; ее фотографии мелькали во всех местных глянцевых саратовских журналах. Позже у них родилась дочь.

Норову как-то случайно попалось на глаза ее интервью; она авторитетно давала советы саратовским дамам как одеваться. Советы были претенциозными, бренды она перечисляла известные и дорогие. Норов невольно хмыкнул, вспомнив, как когда-то, приезжая в его съемную, тесную квартиру, она расхаживала по ней голой, — одежда им обоим только мешала. Ее длинные, стройные ноги, в черных чулках сводили его с ума. Она не снимала их в постели; они сходились по пять-шесть раз за ночь, — до жжения в паху.

А потом ее мужа убили, — в девяностых годах с коммерсантами это случалось часто. Ей достался его бизнес: пара магазинов, ресторан, недвижимость, сдаваемая в аренду. Работать с «крышей» покойного мужа она отказалась, — они его не уберегли, у нее не было к ним доверия. Кажется, она обратилась к ментам, и те за плату гарантировали ей неприкосновенность.

Тем не менее, однажды в принадлежавшем ей магазине элитной мебели прогремел взрыв. По счастливой случайности, она вышла из своего директорского кабинета в торговый зал, — это спасло ей жизнь. Однако она получила множественные осколочные ранения, в том числе, и лица.

Она долго лечилась за границей, но подробностей Норов не знал. После того, как она его бросила, он избегал встреч с ней, про взрыв в магазине он услышал в телевизионных новостях. И вот теперь ее привезла к Норову младшая сестра, которая и ввела ее в кабинет, поскольку сама она передвигалась с трудом, на костылях. Она сильно исхудала, широкие брюки на ней болтались. Лицо ее почти полностью закрывал платок, как у мусульманки, глаза прятались под круглыми темными очками. Сестра усадила ее в кресло и оставила их с Норовым вдвоем.

Она приехала просить денег на пластическую операцию, которую собиралась делать в Италии. Операция предстояла трудная, многоступенчатая и стоила дорого, у нее самой денег уже не было; то, чего не забрали менты и бандиты, она потратила на лечение. Просила она «сколько не жалко».

— Смотри, что эти твари со мной сделали, — сказала она.

Она стащила с правой руки тонкую шелковую черную перчатку. Норов увидел безобразный обрубок худой обваренной кисти, на которой не хватало трех пальцев. Она медленно размотала платок и сняла темные очки.

Кожа на лице была оплавлена, как после ожога, в рубцах, буграх и отвратительных шрамах. Один глаз отсутствовал, и пустующая глазница с темной мякотью в глубине смотрелась жутко. Губы были обрезаны, отчего рот скалился. Глядя на эту уродливую маску, он испытал приступ отвращения и невольно отвернулся.

Она следила за его реакцией.

— Страшно? — жалобно спросила она дрогнувшим голосом.

— Извини, — пробормотал он. Но заставить себя посмотреть ей в лицо и ободряюще улыбнуться не сумел.

— Не хочешь меня больше? — Она, должно быть, желала пошутить, но вместо этого заплакала.

Он отдал ей тридцать тысяч долларов, — все, что было у него на тот момент в сейфе. И на следующий день отправил еще двадцать. Вряд ли она рассчитывала на такую сумму, — в конце концов, когда-то она поступила с ним некрасиво и даже не извинилась. Но он желал поскорее забыть о встрече, о той жуткой безобразной маске, которую она теперь носила вместо лица; отделаться от воспоминания, откупиться.

***

И вот сейчас он, умный, сильный, щедрый, справедливый Норов, собирался отдать приказ, чтобы подобное сделали со Светой Серпер. Изуродовали, обезобразили, превратили в отталкивающую калеку. Без этого окружающие его люди не поймут его и перестанут уважать. И он уже не будет в их глазах умным, сильным, щедрым и справедливым Норовым.

Ну уж нет! Плевал он и на окружающих и на их мнение! Он поступит так, как считает нужным.

Он вытащил мобильный телефон и набрал Моряка.

Тот еще не спал.

— Ну че ты там надумал? — весело поинтересовался Моряк.

Похоже, он уже успел вколоть дозу.

— Давай отложим, — прикрывая телефон и глядя в широкую неподвижную спину охранника в черном пиджаке на пассажирском сиденье, негромко проговорил Норов.

— Че так? — удивился Моряк.

— Не хочу.

Моряк помолчал, подумал и хмыкнул.

— Ладно, — насмешливо проговорил он. — Базару нет, дело твое. Гляди, потом не пожалей.

В Энгельс Норов не приезжал месяца два, а когда появился, то ни Пацанчик, ни Моряк к прежнему разговору уже не возвращались. Ему показалось, что их обращение с ним немного переменилось; то ли потому что он уже не был во власти, то ли оттого, что оба сочли отказ от мести слабостью.

После ухода из Кремля Ельцина, Пацанчик в разгар построения «вертикали власти» благоразумно вступил в «Единую Россию», но особого доверия в партии не стяжал, — был слишком самостоятелен и личную преданность выражал недостаточно рьяно. Его мягко вынудили уйти в отставку в 2009-м. Моряк умер еще раньше; в последние годы он сильно пристрастился к наркотикам и загнулся от передозировки. Норов был на его похоронах, хотя понимал, что об этом напишут в прессе. Илья не приехал; в ту пору он еще оставался мэром, и публичное появление на похоронах вора в законе могло обернуться для него серьезными неприятностями.

***

Темнота постепенно рассеивалась, сменялась ровным серым сумраком; впереди на холме смутно проглядывали очертания дома. Последние два километра дорога поднималась круто вверх. Норов хотел прибавить шагу, но ноги уже не слушались, он и так отмахал километров девять.

Правый глаз почти совсем заплыл, он на ходу прикладывал к нему холодную поверхность телефона, чтобы уменьшить опухоль. Стареешь, Кит, раньше ты успел бы закрыться.

Между прочим, смешная история получается, Кит, а? Ты когда-то простил всю серперовскую шайку, этих гадких пиявок, которые тебя обворовывали и в благодарность едва не посадили. Ты из-за них провел месяц на нарах, нахлебался помоев, лишился работы, но простил. А любящую женщину ты простить не хочешь. Молодец, Кит! Вот это — по-нашему, по-норовски! Выгони ее к черту! И еще скажи что-нибудь обидное напоследок, чтоб лучше тебя запомнила! Только поторопись, а то вдруг она уже уехала.

Куда она уехала?! Как куда? Домой, Кит. К мужу и сыну, ты ведь сам велел ей убраться до твоего возвращения! Эй, Кит, постой! Куда это ты так припустил? Я за тобой не поспеваю. Куда ты мчишься, старый конь? Не «старый», а «гордый», умник. «Куда ты скачешь, гордый конь?». Да погоди же! Гордые кони так не летают, Кит. Вот как раз гордые и летают!

Глава третья

Анна и Гаврюшкин сидели за большим кухонным столом, не глядя друг на друга, и молчали. На тяжелом лице Гаврюшкина читалась не проходившая обида, уголок его рта болезненно подергивался; Анна была бледна и измучена. Видимо, все три часа, что Норов отсутствовал, прошли в упреках и ссорах, от которых оба устали. Перед Гаврюшкиным стоял нетронутый йогурт, который достала ему Ляля, и лежал нарезанный в тарелке сыр, — он ни к чему не прикоснулся.

На каменной кухне, продуваемой ветром из разбитого окна гостиной, было холодно и неуютно, включенный электрический радиатор не спасал от сквозняка. Анна зябко куталась в плед; толстый большой Гаврюшкин, сидя на высоком табурете, горбился. Он был в обтягивающем джемпере с низким вырезом, такого же фасона, что и у Брыкина, только черном. На открытой шее, заросшей черной щетиной, нервно катался кадык. Забытый впопыхах Норовым пистолет лежал на столе, ближе к Анне. Она прикрыла его бумажной салфеткой, — должно быть, он ее пугал.

Норов, запыхавшись, влетел на кухню, морщась от боли. Анна поспешно поднялась со стула, нервно сжимая пальцы и затравленно глядя на него, будто в ожидании приговора. Гаврюшкин вскинул черные, ненавидящие глаза. Норов, не снимая куртки, бросился к Анне.

— Прости меня! — выпалил он. — Прости, ради бога, старого, злого дурака!

Он схватил ее руки и принялся их целовать. Она сразу обмякла, тихонько всхлипнула и в следующую секунду, плача, уже обвила его длинными слабыми руками. Норов бережно усадил ее обратно на высокий стул и остался стоять рядом, чтобы она могла, не пригибаясь, прятать лицо на его плече. Она гладила его по затылку в шапке и по спине, прижималась щекой к его щеке и вздрагивала всем своим полным мягким телом. Его щека и шея были мокрыми от ее слез, он и сам ощущал комок в горле.

— Прости! — бормотал он ей на ухо. — Мне стыдно. Угораздило же тебя такого дурака выбрать!

— Ты не сердишься? — спрашивала она, отирая глаза тыльной стороной маленькой ладошки. — Ты больше не сердишься на меня? Я не переживу этого!

Оба на миг забыли о Гаврюшкине; но он был тут и напомнил о себе.

— Нор! — возмущенно взревел Гаврюшкин. — Ты че творишь?

Норов повернул к нему свое опухшее, лицо с мокрыми глазами, один из которых был закрыт красно-лиловой шишкой.

— Ты тоже меня прости! — с чувством произнес он. — Я кругом не прав перед тобой.

Гаврюшкин оторопело замолчал, но лишь на секунду.

— Ну и сука! — взорвался он. — Я так и знал, что ты какую-нибудь подлянку придумаешь! Да пошел ты на х… со своим прощением! Аня, не верь ему! Это ж — змей! Он это спецом!

Он не мог ясно выразить обуревавшие его чувства. Анна, затихнув на плече Норова, не ответила.

— Сука, Нор! — бесился Гаврюшкин. — Я все равно тебя, гада, прикончу!

Норов, стараясь не потревожить Анну, протянул руку, нащупал выглядывавший из-под салфетки пистолет, и, не глядя, толкнул его по поверхности стола к Гаврюшкину.

— Прикончи, только отстань!

Гаврюшкин схватил пистолет, вскочил и через стол прицелился в Норова. Анна подняла голову с плеча Норова.

— Положи пистолет! — скомандовала Анна мужу спокойно и твердо.

— Ты едешь домой?

— Положи пистолет!

— Да или нет?!

Она не ответила.

— В последний раз спрашиваю?! — он угрожающе возвысил голос.

— Да перестань же! — воскликнула Анна.

— Тогда я убью его!

— Никого ты не убьешь! — сердито возразила Анна и снова опустила голову на плечо Норова. — Хочешь убить, обоих убей! Взрослый человек, а такую чушь несешь, слушать стыдно!

Гаврюшкин подумал и нехотя положил оружие на стол.

— За бабой спрятался, — мрачно заключил он. — Ну и кто ты, Нор, после этого? Сука, самая натуральная.

***

Из Кривого Рога Сережа Дорошенко прибыл в Саратов зимой, с одним старым чемоданом, в высокой потертой ондатровой шапке-ушанке. Эта шапка сильно потешала охрану Норова, — в России таких не носили с советских времен. Когда-то они были признаком принадлежности к номенклатуре; позже их можно было увидеть лишь на пенсионерах. Кроме чемодана и облезлого символа коммунистической эпохи Сережа привез с собой жену и двухлетнего сына.

Норов помог ему снять квартиру и дал денег на обустройство. Ежемесячный оклад Сереже он назначил в 5 тысяч долларов, плюс проценты с прибыли. Это было гораздо меньше, чем получал Володя Коробейников, но по саратовским меркам, очень прилично, а по украинским и вовсе — целое состояние. Сережа был безмерно счастлив.

В дела он въезжал медленно и туго, со скрипом и пробуксовкой. В своих письмах к Норову он рассказывал о том, что занимался бизнесом, но бизнес его, очевидно, был каким-то случайным, мелким. Несмотря на все объяснения Норова, сути того, что делалось в фирме и чем ему предстояло руководить, он никак не схватывал. К тому же у него массу времени отнимали семейные заботы.

Жена его оказалась привередливой, прижимистой и неумной, ей не нравились снимаемые ими квартиры, а плата казалась слишком высокой; они часто переезжали с места на место. Ребенок, не привычный к суровой русской зиме, простывал и болел, Дорошенко искал ему хороших врачей и обзванивал всех знакомых подряд, спрашивая рекомендации. Он собирался вызвать с Украины в помощь свою мать, только что вышедшую на пенсию, но та не хотела ехать без мужа, Сережиного отца, тоже пенсионера. И Дорошенко, и его жена, не успев еще толком обжиться, уже строили планы по покупке собственного жилья и считали, сколько денег нужно для этого накопить.

Вся эта суета раздражала Норова и, видя его реакцию, Сережа в общении с ним бытовых тем избегал. Но с охраной и сотрудниками он постоянно советовался относительно своих проблем. До Норова это конечно же доходило, и он испытывал досаду, понимая, что житейская тина занимает Сережу больше, чем работа, и что с таким отношением к делу хорошим руководителем тот никогда не станет. По его мнению, Сереже вообще не стоило тащить с собой в Саратов жену и малолетнего ребенка; следовало сначала войти в курс дел, найти подходящее жилье, должным образом все подготовить, а уж потом вызывать семью.

Авторитетом у подчиненных Дорошенко не пользовался; в отличие от Володи Коробейникова, с которым они его постоянно сравнивали, он был некомпетентен и нерешителен, по каждому вопросу бегал за советом к Норову. Вскоре сотрудники тоже повадились ходить к Норову, — напрямую, минуя Дорошенко, — так получалось быстрее. Норова это лишь дополнительно сердило.

Дорошенко прозвали в фирме Пыжиком, — то ли из-за нелепой шапки, то ли потому что он безуспешно старался изобразить из себя дельного начальника.

***

Гаврюшкин, никого не спрашивая, хмуро сделал себе большую чашку кофе и, морщась, выпил ее до половины, как горькое лекарство.

— Блин, даже сахара в доме нет! — проворчал он. — А туда же, строит из себя неизвестно кого!..

— Возьми шоколад! — еще раз предложил Норов.

Не отвечая, Гаврюшкин поднял на Анну черные трагические глаза.

— А как же сын? — с надрывом произнес он. — Значит, тебе уже на него наплевать?

— Как ты можешь так говорить?!

— Ты летишь со мной домой?

— Я прилечу сама…позже!..

— На чем? Самолеты в Россию уже не летают!

— Я найду способ.

— А что я скажу Леве? Что мама бросила его ради любовника?

— Это ложь! Ты этого не сделаешь! — гневно воскликнула Анна, вскакивая.

Гаврюшкин понял, что зацепил.

— Сделаю, не сомневайся! Пусть знает правду!

— Ты не способен на такую низость!

— Плохо же ты меня знаешь!

— Ты еще в пианино наложи, — посоветовал Норов. — Оно в гостиной стоит. Уж гадить так гадить!

— Заткнись, Нор! — огрызнулся Гаврюшкин.

Их перепалку прервал звенящий голос Анны:

— Если ты посмеешь сказать Левушке что-нибудь плохое обо мне, я заберу его и уйду от тебя навсегда!

— Не заберешь!

— Заберу.

Она стояла прямая, решительная, ее круглые глаза были сейчас светло-зелеными, прозрачными, как холодная талая вода.

— И я расскажу ему, наконец…

— Стой! — вскрикнул Гаврюшкин, не дав ей договорить. — Молчи! Не вздумай!

Похоже, он испугался.

***

Первый большой провал случился у Дорошенко через месяц после начала работы. Крупные московские компании, имевшие рекламные договоры с газетой Норова, особенно те, в которых был иностранный капитал, отказывались сбрасывать деньги на «однодневки». Они настаивали на официальной оплате безналом напрямую. Эти средства Володя Коробейников обналичивал через фирмы своего приятеля, имевшего в Поволжье большую сеть магазинов по продаже электроники. Зачитывался он с приятелем рекламой, получалось взаимовыгодно.

Эту практику Володя как человек добросовестный, подробно объяснил Дорошенко, для чего даже специально прилетал на выходные в Саратов; он передал ему все координаты и проконтролировал из Москвы первую «обналичку». По завершении процесса Дорошенко заверил, что все понял и дальше справится сам.

Однако, когда он приступил к самостоятельным действиям, то допустил нелепую ошибку в формулировке платежного поручения. В результате сто шестьдесят восемь тысяч долларов ушли не под «обнал», а прямиком на закупку партии широкоформатных телевизоров и прочей техники.

Норов был в ярости от такой глупости. Он крыл Дорошенко последними словами, обещал засунуть ему в зад его облезлую ондатровую ушанку, а его самого отправить назад по почте на Украину в том самом обшарпанном чемодане, с которым Дорошенко сюда притащился. Перепуганный Дорошенко хлопал длинными ресницами, моргал голубыми глазами и умоляюще лепетал:

— Пал Саныч, ну что вы сердитесь, мы эти телики, в крайнем случае, реализуем… Я лично на себя это возьму… Вещь-то нужная…

Сотрудники, набившиеся в приемную, чтобы насладиться разносом Пыжика, прислушиваясь к долетавшим из кабинета угрозам Норова и оправданиям Дорошенко, покатывались со смеху.

Деньги Норову, в конце концов, удалось спасти. Правда, владелец магазинов как истинный торгаш, потребовал за это семь процентов, но все же так было гораздо лучше, чем потерять все. Половину этой суммы Норов вычел из зарплаты Дорошенко. Он считал, что в случившемся виноваты в равной степени они оба: напортачивший Дорошенко и сам Норов, поставивший такого идиота руководить своей фирмой.

Норов уже понял, что, пригласив Дорошенко, совершил большую ошибку, как говорят в бизнесе, «сработал в минус». Однако выгонять его Норову было жалко. Все-таки это был Сережа, старый друг, сочувствовавший ему и во время драмы с Лизой, и когда он расходился с Ланой. С кем еще во всем Саратове Норов мог поговорить о Платоне и Аквинате, Гомере, Лейбнице, Бахе, Дюрере? Да что там в Саратове, кого они теперь интересовали во всей России? Сережа был интеллигентом, как и сам Норов; сколько их еще оставалось?

Но на самом деле разгадка его привязанности к Дорошенко крылась не в Сережиной интеллигентности, а в том, что у сильных людей есть инстинктивная потребность заботиться о слабых, — в этом заключается их собственная слабость.

***

— Неужели ты готова разрушить семью из-за этого старого козла? — предпринял еще один заход Гаврюшкин.

— Нюша, можно я стукну чем-нибудь по этому громкоговорителю? — спросил Норов. — Мне кажется, там что-то заело.

— Я те стукну! — тут же вскинулся Гаврюшкин. — Мало я тебе вломил? Еще захотел? Я тебя, хорька, в унитаз засуну и смою!

Норов выдвинул ящик стола и, порывшись, достал тяжелый металлический молоток с рифленой поверхностью для отбивки мяса.

— Я все-таки попробую, — решил он. — Хуже не будет.

— Да перестаньте же! — воскликнула Анна.

На кухню осторожно заглянула Ляля.

— Я кушать хочу! — проговорила она жалобно. — Я, конечно, извиняюсь, что прерываю, но вы ж мне утром так и не дали покушать! Можно я из холодильника че-нибудь возьму и исчезну? А вы тут дальше ссорьтесь…

— Ладно, — сказал Норов. — Пойду-ка я душ приму. Тоже полезно. Заодно той дрянью от синяков намажусь, которую ты вчера купила.

Он взял пистолет со стола, посмотрел в ненавидящие черные глаза Гаврюшкина, сделал над собой усилие и произнес:

— Еще раз прости. Я виноват перед тобой. Ты честный, хороший парень.

Гаврюшкин молчал, ничуть не смягченный.

— Большой, — не удержавшись, прибавил Норов. — Только без гармошки.

Про гармошку, конечно, можно было и не говорить. Ребячество, Кит. Ребячество и ревность.

***

Дорошенко все-таки нашел свою нишу, к большому облегчению Норова, иначе пришлось бы все-таки отправлять его назад, пусть и не в чемодане и без шапки в заду. Он сумел оказаться полезным в избирательных компаниях, правда, в специфической роли. Норов не умел торговаться и не любил это делать, а вот у Дорошенко к этому были и вкус, и способности. Кандидатов он ошкуривал с безукоризненной вежливостью, уважительно, внешне дружелюбно, но без всякого милосердия. Апеллируя к славе Норова, не знавшего поражений, Дорошенко навязывал им московские цены, и те в конце концов соглашались.

Впрочем, тут была палка о двух концах: за победу предстояло бороться, а некоторые кандидаты считали, что после подписания договора и внесения значительного аванса она им уже обеспечена. Дорошенко было безразлично: победят они или проиграют, в выборах его интересовали только деньги, но Норов ощущал ответственность за результат. К тому же принципы не позволяли ему работать с теми, кого он считал идейными противниками. Дорошенко не понимал подобных ограничений, но, не смея возражать, лишь неодобрительно молчал.

Осенью, во время кампании, объединявшей депутатские выборы нескольких уровней, Дорошенко набрал группу аж из двенадцати кандидатов и уговорил Норова за нее взяться.

Для каждого из претендентов был создан отдельный штаб, который возглавил либо друг кандидата, либо его соратник. Вообще-то, ставленники кандидатов, как правило, мало подходили для такой должности, Норов предпочел бы заменить их другими руководителями, более дельными, но кандидаты больше доверяли своим. Штабы располагались в разных комнатах двухэтажного здания, снятого специально под выборы. Технические сотрудники сидели все вместе в большом зале, заставленном компьютерами, принтерами и ксероксами. К залу примыкала просторная комната, где хранили печатную продукцию, она была завалена плакатами, листовками и пачками газет.

В здание непрерывным потоком шли активисты, агитаторы, расклейщики листовок и ответственные за различные акции, в том числе и не вполне законные, хулиганские, — последних Норов называл «безобразниками». Работа шла круглосуточно, Норов спал по три-четыре часа в сутки, иногда уходил с работы далеко за полночь, лишь для того, чтобы переодеться, принять душ, побриться и вернуться. Он литрами пил кофе, стараясь не терять концентрации на совещаниях, но, едва сев в машину, сразу выключался.

И все же двенадцать кандидатов одновременно было слишком много даже для него. В кутерьме и суматохе он не успевал контролировать работу всех штабов, убежденный, что его страхует Дорошенко. Его уверенность подкреплялась тем, что он по щедрости пообещал Дорошенко тридцать пять процентов с прибыли. Однако, несмотря на всю свою любовь к деньгам и страх перед Норовым, Дорошенко тайком от него то и дело сбегал домой, — у него, как назло, в очередной раз болел ребенок.

В итоге оба забыли про неуклюжего толстого фермера из Обшаровки, выращивавшего подсолнухи, который мечтал протиснуться в районный совет. Тот, конечно, с треском проиграл.

Собственно, больше всех в поражении был виноват начальник штаба, племянник фермера, который посреди избирательной кампании вдруг запил и перестал появляться на работе. Но обиделся фермер на Норова. Он подал на Норова в суд за невыполнение обязательств и проиграл, но не успокоился и разослал всем саратовским изданиям полуграмотную жалобу, в которой ругал Норова мошенником и обманщиком.

Это было первым поражением Норова, он сильно его переживал, хотя и пытался отшучиваться.

***

Ванная комната с туалетом примыкала к спальне Норова, но двери между ними не было, широкий проход оставался открытым, и малейший шум оттуда, включая звук смываемой в унитазе воды, был слышен в спальне. Дом строил отец Лиз, и трудно сказать, чем объяснялась такая особенность: его просчетом или какой-то новой архитектурной модой. Так или иначе, но подобное решение Норов не считал удачным, и если бы в спальне ночевал не один человек, а двое, оно создавало бы кучу неудобств.

Норов стоял перед зеркалом, замотанный полотенцем, рассматривая свой покрытый кровоподтеками и ссадинами торс, когда в спальню постучала Анна.

— Я принесла тебе мазь, — сообщила она через дверь. — Можно войти?

— Конечно, только не пугайся, я без галстука.

Анна вошла, держа тюбик в руке. За ее спиной неотступно маячил Гаврюшкин.

— Господи, ты весь в ранах! — воскликнула она.

— Херня! — тут же ревниво заспорил Гаврюшкин. — Подумаешь, пара синяков и рожа распухла! Когда мы в Чечне воевали…

— Тебе обе ноги оторвало, — перебил Норов. — Но ты все равно пошел в атаку и подбил семнадцать танков. Знаю. Я тебя, кстати, не звал.

— Меня не зовут, я сам прихожу! — парировал Гаврюшкин.

— Я уже заметил. А когда тебя посылают, ты сам уходишь?

— Тебе срочно нужен врач! — взволнованно перебила Анна. — Дай я тебя натру.

Не обращая на мужа внимания, она принялась бережно натирать Норова мазью. Гаврюшкин засопел. Не в силах перенести это зрелище, он повернулся, чтобы уйти, но передумал и остался.

— Ты слышишь меня? — спросила Анна Норова. — Я позвоню врачу!

Он поморщился.

— Что, больно?

— Да нет, терпимо. Вот тут — полегче, не жми, ладно?

— Все-таки больно?

— Похоже, ребро сломано.

— Сломано ребро?!

— Не слушай его, он спецом! — тут же встрял Гаврюшкин из — за ее спины. — Дай-ка я сам пощупаю!

— Себя щупай, — посоветовал Норов. — Гляди, как возбудился!

— Нор, я тебя…

— Не надо! — перебил Норов. — Только не это! Что за разнузданные сексуальные фантазии: насиловать другого мужчину в присутствии собственной жены!

— Я тебя кончу!

— А это я уже слышал. Нют, как ты живешь с таким занудой? Даже наш бессменный вождь хоть изредка да меняет набор своих обещаний.

— Аня, не верь ему насчет ребра, он все врет! — не унимался Гаврюшкин.

— По-твоему, он сам сломал себе ребро?! — гневно обернулась к мужу Анна.

— Он спецом на жалость бьет.

— Говори лучше «сознательно», — посоветовал Норов. — Звучит не так глупо.

— Не умничай!

— Не буду. Нютка, попроси его, пожалуйста, выйти, мне нужно одеться.

— А чем я тебе мешаю? — с вызовом осведомился Гаврюшкин.

— Слишком страстно смотришь, я смущаюсь.

— Бл. ь, Нор!

— Не распаляйся! Сходи на кухню, попей холодной водички и потом попробуй еще раз выразить свои чувства без «бл. дей» и «Нора».

— Сука!

— Месье Поль! — раздался снизу голос Лиз. — Бонжур! Вы меня слышите? Как ваши дела? Я пришла убираться. Ой! У вас тут что-то случилось! Стекло разбито… вы видели?

— Привет, Лиз! — крикнул Норов. — Минуточку! Я сейчас спущусь.

— Пойду тоже переоденусь, — сказала Анна.

— Да и тебе неплохо бы сменить наряд, — заметил Норов Гаврюшкину. — А то в этом джемпере у тебя брюхо выпирает, могут подумать, что ты — беременный. Дать тебе мой халат?

— Пошел на х..! — ответил Гаврюшкин, машинально втягивая живот.

***

Кампания с двенадцатью кандидатами была трудной и нервной, но ее финансовые итоги превзошли ожидания. На двоих Норов и Дорошенко заработали чистыми больше миллиона долларов, и Дорошенко смог осуществить свою заветную мечту — купить загородный дом. Он приобрел небольшой, но ухоженный коттедж с участком в восемь соток, расположенный поблизости от тихого ведомственного санатория, в полукилометре от Волги. Его жена тут же взялась обставлять и благоустраивать новое жилище, и Дорошенко в очередной раз занял у Норова денег.

Сам Норов по-прежнему жил один, в большом красивом доме, куда приезжал лишь ночевать. Дом находился под круглосуточной охраной, туда ежедневно приходила домработница. Необходимость ее присутствия диктовалась тем, что Норов редко возвращался один, обычно его сопровождали две-три девушки, которые, в отличие от него, аккуратностью не отличались.

Им непременно хотелось перепробовать все деликатесы из Норовского холодильника, даже после долгого вечера в ресторане; сладкое шампанское они готовы были пить бутылками, и лучше — в джакузи, куда они обязательно залезали все вместе. Они не укладывались, не исследовав все помещения в доме, не нажав все выключатели и что-нибудь не сломав. Словом, следы своего пребывания они оставляли повсюду и нередко разрушительные.

Если Норов задерживался на деловых встречах, то девушек привозила к нему охрана, и они, дожидаясь его, развлекали себя выпивкой и игрой на бильярде, бывшем тогда в моде. Большой бильярдный стол располагался в цокольном этаже; Норов в одиночестве порой гонял шары. С девушками он играл на раздевание, — это облегчало переход от одной фазы к другой.

Счет девушкам Норов не вел, их было много, контингент постоянно менялся, он не запоминал ни лиц, ни имен, и порой заново знакомился с теми, с кем уже спал. Подобная забывчивость их, конечно, обижала, но они терпели, — он много платил и делал дорогие подарки.

Иногда из дома что-нибудь исчезало: безделушки, аксессуары, дорогие ручки, парфюмерия, мелочи одежды; однажды даже пропал высокий итальянский торшер, — черт знает, как девицы ухитрились его спереть незаметно для охраны. Домработница, обнаружив пропажу, с негодованием докладывала Норову, но он только отмахивался.

Денег на женщин он никогда не жалел. Сережа Дорошенко, ведавший финансами фирмы, был в курсе его трат и сильно сокрушался по этому поводу. Он частенько приговаривал со вздохом:

— Эх, Пал Саныч, вот бы и мне стать вашей женщиной!

Эта шутка, которую Сережа повторял и в присутствии своей жены, заставляла Норова испытывать неловкость.

***

Когда Норов появился на лестнице, Лиз возилась у разбитого окна, заметая осколки стекла в пластиковый совок.

— Бонжур, Лиз, — сказал Норов.

— Бонжур, месье Поль, — отозвалась она, аккуратно орудуя веником. — Я сейчас тут все уберу, вы не волнуйтесь. Интересно, как же такое могло получиться?

Увлеченная своим занятием, она рассуждала, не поднимая головы, стараясь не пропустить ни одного осколка.

— Случается, что птицы ненароком ударяются, но чтобы стекло разбилось, такого еще не было!

Она выпрямилась с совком в руке, только тогда увидела заплывшее лицо Норова и замерла.

— Тут двойные рамы и очень прочные стекла… — по инерции еще произнесла она, и, прервавшись на полуслове, замолчала. Совок наклонился, и осколки из него вновь посыпались на пол.

— Я тоже рад вас видеть, — сказал Норов.

— Ой! — опомнившись, воскликнула Лиз. — Простите!

— Надеюсь, у вас все в порядке?

— Э-э… да… спасибо. А у вас?

— Все отлично. Не считая того, что подмигивать теперь могу только одним глазом.

Он показал, как может теперь подмигивать, но Лиз это не позабавило. Она смотрела на него с изумлением и страхом.

— Я тут немного поспарринговал, — пояснил Норов и сделал несколько боксерских движений. — Пропустил пару раз. Отвык уже, годы…

— Разве тут кто-то еще, кроме вас, занимается боксом? — удивилась Лиз.

— Я нашел одного парня, — туманно ответил Норов.

— Здесь? У нас?

— Да нет… он живет в другом месте, неподалеку. Можно сказать, мне повезло.

— Вы считаете, вам повезло? — с сомнением отозвалась Лиз.

***

К середине девяностых годов русские уже прочно освоили все заграничные морские побережья. Большинству полюбились недорогие Египет и Турция, те, кто побогаче, предпочитали Лазурный берег, Испанию и Италию.

Норов курорты не любил. Забитые туристами отели, груды некрасивых лоснящихся от пота и крема тел на пляжах, обжорство, праздность, лень, –

все это было не для него. Он не понимал, как можно получать удовольствие, часами жарясь на шезлонге под палящим солнцем, как бифштекс. Для него провести и пятнадцать минут в таком положении, без движения, было пыткой. Барахтаться в море, крутя над поверхностью волн головой, чтобы не нахлебаться соленой воды, представлялось ему, бывшему пловцу, карикатурой на плаванье, а от вида неприветливых физиономий соотечественников и их пингвиньей походки вразвалку ему хотелось выругаться.

Он пристрастился к подводному плаванию и несколько раз в году улетал на острова: Мальдивы, Маврикий, Кубу, где в компании таких же заядлых ныряльщиков погружался с аквалангом на дно морей и океанов. Он совершенствовался в этом умении, повышал свою квалификацию, регулярно сдавал экзамены и в конце концов получил сертификат инструктора.

Но то было лишь спортивное хобби; его настоящим открытием стала Европа. В Европу он ездил часто, преимущественно осенью и зимой, когда заканчивался туристический сезон и начинался культурный: театральный, выставочный, музыкальный. Он вновь и вновь обходил художественные галереи Рима, Лондона, Парижа, Мадрида, Флоренции и Вены, любуясь полотнами великих мастеров; он посещал концерты классической музыки и оперные спектакли; молился в величественных соборах, игнорируя наставления отца Николая, призывавшего не доверять католицизму.

В прошлом веке Европу еще не запрудили китайцы, еще не терзали терактами мусульмане, ее столицы были праздничными, гостеприимными, чистыми и безопасными. На главных улицах итальянских городов по старинке стелили ковровые дорожки, в музеи можно было попасть без очереди, а на оперных премьерах в Вене и Ля Скала еще встречались дамы в длинных вечерних платьях с высокими шелковыми перчатками и мужчины в торжественных смокингах.

Яркость Европы, разнообразие ее архитектуры, неисчерпаемость ее культурного богатства, улыбчивая приветливость европейцев, пьянящий дух свободы, разлитый повсюду, — все это составляло разительный контраст с тусклой, серой Россией, с ее толстыми, тупыми коротко стрижеными бандитами в черных кожаных куртках; толстыми надутыми новыми русскими в ярких пиджаках, их вульгарными тощими подругами, обвешанными бриллиантами, и непреходящей злобой нищего народа на грязных улицах.

Частые полеты в Европу сделались для Норова жизненной необходимостью, он ждал их с нетерпением, как тайные побеги в «самоволку» из унылой солдатской казармы.

Секретари планировали его вояжи с исключительной тщательностью. Они сравнивали культурную программу в разных городах, созванивались, уточняли, рассчитывали даты так, чтобы каждый визит был максимально насыщен мероприятиями. Затем, получив его одобрение, заказывали места в ложах, сьюты в дорогих отелях, обеды в «мишленовских» ресторанах, лимузины и индивидуальные экскурсии.

Вся эта вип-мишура стоила чертову кучу денег, но она была частью праздника, вроде торжественного вечернего наряда на званом ужине, и он ее тоже любил.

***

Много позже, отойдя от дел и поселившись в далекой французской деревне, он осознал, что та нарядная, сияющая, переливающаяся разными огнями и цветами столичная Европа, в которую он двадцать с лишним лет назад влюбился, с ее музеями, театрами, дорогими отелями, лимузинами и вышколенной обслугой, была чем-то вроде великолепного, хорошо срежиссированного спектакля, в котором принимали участие десятки тысяч человек, а зрителями, купившими дорогие билеты в партер и ложи, были богатые туристы, вроде него.

Настоящая Европа, будничная, работящая, прозаичная, скупая и скромная, была совсем иной, похожей на ту, праздничную, ничуть не больше, чем рабочая спецовка на расшитое мишурой и блестками вечернее платье. Подавляющее число простых европейцев бывали в столицах своих стран не больше одного-двух раз в жизни; роскошь видели разве что в кино и, в отличие от русских, воспитанных на сказках про щучье веленье, не отравляли себя грезами о богатстве.

К этой непритязательной, приветливой, повседневной Европе он привязался даже сильнее, чем к той, парадной, показной. Он перестал ездить в любимые им когда-то столицы, тем более что облик их стремительно менялся: целые кварталы заселяли мигранты, не говорящие на европейских языках, по главным улицам толпами бродили туристы в трусах и сланцах; в музеи выстраивались многочасовые очереди… Нет, туда его давно не тянуло. Все переменилось, а главное — он сам.

***

— Как вы думаете, Лиз, сколько времени займет замена стекла? — спросил Норов, чтобы вывести Лиз из оцепенения.

— Я попробую вызвать людей из фирмы, которая устанавливала здесь окна, — озабоченно проговорила Лиз. — Но неизвестно, работают ли они во время карантина?

— Может быть, пообещать им двойную оплату? Разумеется, все расходы — за мой счет.

— Спасибо, месье Поль, это очень любезно с вашей стороны, но не уверена, что это поможет. Боюсь, установка новых стекол займет время. Как же вы будете тут жить с разбитым окном?

— Неудобно, — согласился Норов. — Может быть, дырку как-то получится заделать?

— Я поговорю с папа, надеюсь, он что-то придумает, иначе вы тут совсем замерзнете! Особенно мадам Анна, она же любит тепло. Может быть, вы с мадам Анной на время переедете в другой наш жит? Там сейчас как раз никого нет. Мы с Жаном-Франсуа поможем вам с переездом.

— Благодарю вас, Лиз, это хорошая идея, я обсужу ее с Анной… А вот и она!

На лестницу из своей спальни вышла Анна в джинсах и свитере, а следом Гаврюшкин.

— Бонжур, Лиз, — произнесла Анна.

— Бонжур, мадам Анна, — ответила Лиз, не без удивления разглядывая Гаврюшкина.

— Хэлоу, — сказал Гаврюшкин.

И, видимо, чтобы Лиз лучше его поняла, без улыбки помахал ей с лестницы рукой.

— Хэллоу, — озадаченно пробормотала Лиз.

— Дальний родственник, — пояснил Норов. — Нагрянул сегодня утром без предупреждения, хотел сделать нам приятный сюрприз.

— Ваш родственник, месье Поль?

— Не совсем. Скорее, родственник Анны. В каком-то смысле — друг семьи.

— Месье говорит по-французски?

— Сомневаюсь. Он и по-русски-то не особенно красноречив. Да вы не беспокойтесь из-за него, Лиз. Он скоро улетит назад. Просто не обращайте на него внимания.

Гаврюшкин между тем подозрительно прислушивался к их разговору, пытаясь уловить, о чем они беседуют. Лиз вновь посмотрела на него.

— Вы уверены, что месье не останется здесь ночевать? — спросила она. — Может быть, привезти еще один комплект постельного белья?

— Че она на меня так таращится? — по-русски поинтересовался Гаврюшкин у Анны. — Нормальных людей что ли не видела?

— Просто у нее другие представление о норме, чем у тебя, — ответил Норов.

Объяснение не показалось Гаврюшкину убедительным.

— Ю — окей? — сурово обратился Гаврюшкин к Лиз.

Лиз поспешно закивала.

— Простите, я очень плохо говорю по-английски, — произнесла она с сильным акцентом.

— А вы общайтесь с ним через Анну или меня, — предложил Норов. — Мы постараемся ему объяснить.

— Спасибо, месье Поль.

— Че ты ей сказал? — подозрительно осведомился Гаврюшкин.

— Что с тобой лучше не разговаривать.

— Это почему еще?

— Потому что любой человек после первой же фразы жалеет, что с тобой заговорил.

— Бля, Нор! Ты опять?

— Именно это я и имел в виду.

— Если месье все же захочет остаться, он может переехать с вами, в другой жит, — предложила Лиз. — Там много места. Целых шесть спален — хватит на всех.

— В этом нет необходимости, — прохладно возразил Норов. — Месье торопится домой.

— В Россию?

— Да, в Россию.

— Че-че про Россию? — насторожился Гаврюшкин.

— Кстати, у нас тут еще одна знакомая, — продолжал Норов, не отвечая ему.

— Месье приехал не один? — догадалась Лиз, бросая взгляд на постельные принадлежности, разложенные на диване.

— Русские любят компании, — уклончиво заметил Норов. — Сейчас я вас познакомлю. Ляля, ты где? — позвал он.

***

В свои европейские путешествия Норов пытался брать девушек, но архитектура, живопись и музыка их волновали меньше, чем модные бутики и обеды в «звездных» ресторанах, и он отказался от их компании. Он приглашал с собой и Дорошенко, но тот, в прошлом заядлый театрал, уклонялся, несмотря на всю свою услужливость. Пыжик как раз предпочитал морские курорты, снимал дорогие виллы в Ницце или Италии и отдыхал там со своей глупой невежественной женой, для которой, по мнению Норова, и Египта-то хватило бы за глаза.

Европа пробудила в Норове еще одну страсть: к красивой одежде. Тряпки надолго стали его слабостью. В нем с детства нарастал протест против замызганной, неухоженной, грязной и тусклой советской провинциальной жизни. Одеваясь элегантно, он будто разрывал свою связь с ней, переставал быть обитателем болота.

Он привозил из Европы вороха одежды. В лучших бутиках Парижа, Рима и Лондона его узнавали в лицо, и однажды директор очень известного торгового дома, специализирующегося на элитной мужской одежде, предложил ему заказывать вещи по индивидуальной мерке, напрямую. Норов согласился и вскоре горько об этом пожалел.

Итальянские дизайнеры дважды в год стали доставлять ему в Саратов коллекции, состоявшие из десятков летних и зимних костюмов, рубашек, брюк, плащей, пальто, джемперов, даже носков и белья. Стоила каждая коллекция не меньше полутора сотен тысяч долларов. Но дело было не только в дороговизне, но и в том, что его безупречные костюмы смотрелись в саратовском захолустье неуместно, как нарядная новогодняя елка на летнем замусоренном волжском пляже. К тому же вещей было так много, что Норов даже не успевал их надеть хотя бы по разу, — появлялись новые. Он не раз давал себе слово отказаться от этой комедии, в которую ввязался по глупому тщеславию, но итальянцы были так обходительны и любезны, так старались угодить, так тонко хвалили его изысканный вкус, что он вновь и вновь откладывал разрыв. Злясь на себя, он с грустью наблюдал, как они, отправляясь в аэропорт, радостно набивают карманы пачками долларов, — как и все европейцы, они предпочитали наличные.

Его огромный, почти ненадеванный гардероб теперь пылился в подвале его саратовского дома, куда он никогда не спускался. Ни костюмов, ни меховых пальто, ни плащей из змеиной кожи он давно уже не носил, а подарить их было некому; все вещи были сшиты точно по его фигуре, он же при маленьком росте был хорошо сложен: широк в плечах и груди, узок в талии и бедрах. Выбросить все это барахло за ненадобностью было бы варварством, — некоторые вещи были подлинными произведениями искусства. И он хранил этот музей одежды как напоминание о прежнем расточительстве и суетности, — неприятное, но полезное.

***

Пашенька, сын Норова и Ланы, подрастал, но отношения между ним и отцом теплее не становились. Лана еще раз вышла замуж, за бизнесмена из Новосибирска и, бросив свой театр, уехала жить к новому мужу. Бизнесмен прежде был женат, причем дважды, у него имелись дети от обоих браков, сын и дочь, которых он не отдал женам, и которые проживали с ним. Лана забрала с собой старшего сына, Никиту, а Пашеньку оставила на попечении родителей.

Пашенька был светлоглаз, темнорус и в детстве очень красив. Он отличался природной смышленостью и превосходной памятью, но был слишком непоседлив и нетерпелив. Норовской любви к книгам он не унаследовал. Читать он научился рано, ему еще не было и четырех, но к шести годам чтение разлюбил и совсем забросил. Он был очень непоседлив, ничто его не интересовало и не могло занять надолго; сосредоточиться на чем-то одном хотя бы пять минут было выше его сил.

Пашенька ходил в частный детский сад и, знакомясь с другими детьми, выбирал в друзья тех, кто был слабее него, кем он мог командовать. Лет с шести он уже пристрастился к компьютерным играм и проводил за ними часы. Норову это не нравилось, он пытался ограничивать сына, но бабушка с дедушкой заступались за внука и объясняли Норову, что теперь «все дети так».

Бабушку и дедушку Пашенька не слушался, собственно, он никого не слушался, кроме Норова, которого скорее побаивался, чем любил. Норов, в свою очередь, старался подружиться с мальчиком, но у него не получалось. Пашенька был равнодушен к искусству, спортом занимался лишь из-под палки и избегал всего, что требовало усилий. Норов не знал, чем увлечь сына, как привить ему полезные навыки. Обеспокоенная бабушка даже показывала Пашеньку врачам, и те нашли у мальчика «гиперактивность», считавшуюся особенностью развития современных детей. Этим специалисты объясняли Пашенькину неусидчивость. Но Норов в новомодные диагнозы не верил; в глубине души он полагал, что сын просто слишком избалован и капризен.

Норов купил им просторную «трешку» в центре города, с хорошим ремонтом, предоставил машину с водителем и ежемесячно отправлял солидные суммы. От их прежнего недоброжелательства не осталось и следа, теперь они вели себя с ним чрезвычайно предупредительно.

Приезжал он к ним раз неделю, ссылаясь на дела, и они понимающе кивали. Но настоящая причина заключалась в том, что ему трудно давалось общение с мальчиком. Душевного родства, искренности и непосредственности между ними не существовало. Отправляясь к сыну, Норов, заранее настраивался и придумывал, куда с ним поехать, о чем говорить, во что играть. Пашенька тоже в его обществе чувствовал себя скованно и, похоже, по нему не скучал.

Когда пришло время отдавать Пашеньку в школу, Норов выбрал английскую гимназию, которую заканчивал сам. Там была все та же директриса, постаревшая, еще больше отяжелевшая, но отнюдь не утратившая деловой хватки.

Норова и его сестру она отлично помнила, чем он занимался теперь, знала, держалась с ним доброжелательно и уважительно. Обсудив возможность добровольного взноса на ремонт школы десяти тысяч долларов и последующих небольших инвестиций в объеме двух-трех тысяч в год, она приняла Пашеньку под свое крыло и пообещала лично следить за его успехами.

***

Ляля выплыла из кухни со своей прежней светской улыбкой, о которой Норов уже успел забыть, и чашкой кофе в руке. Норов представил их с Лиз друг другу.

— Мы виделись на дне рождения Мелиссы, — вспомнила Лиз. — Ведь это вы покупали Паниссо у бедного месье Камарка, не так ли? Очень красивое шато и расположено замечательно. Ваш друг тоже здесь?

Улыбка сошла с лица Ляли.

— Нет, он уже уехал, — состроив гримасу, ответила она на своем ужасном французском.

— Такое несчастье, что месье Камарка убили!

Ляля погрустнела и молча кивнула. Лиз заметила перемену в ее лице, но истолковала ее по-своему.

— Теперь, наверное, ваша покупка отложится? — сочувственно продолжала она. — Бедную Клотильду тоже убили, вы слышали? Такая красивая женщина! Настоящее зверство! Ее родители в отчаянии, особенно Ришар, ее отец. Она была их единственной дочерью. Даниэль все время плачет, всем так его жаль! Но особенно жалко Мелиссу. Такое горе для девочки! Ей только-только исполнилось девять лет! Все вокруг потрясены этими преступлениями! Подобного у нас еще не было!

Она разволновалась.

— Это все иммигранты! — с неприязнью отозвалась Ляля. — Вы, французы, слишком добрые. Пускаете к себе, кого попало, а потом удивляетесь, что у вас преступность растет да теракты на улицах!

— Вы считаете, что это был теракт? — удивилась Лиз.

— Нет, конечно, но убил наверняка кто-то из них!

— Я че-то не пойму, это кто? — негромко обратился Гаврюшкин к жене, указывая глазами на Лиз. — Домработница?

— Домовладелица.

— Домовладелица? — переспросил он. — Прям хозяйка дома? А зачем она тогда тут убирает? Прислать что ль некого?

— Здесь это не считается зазорным, — сухо ответила Анна.

— Так это — не его дом? — сообразил Гаврюшкин. — Не Нора? Блин, у него че, даже денег нет дом купить?!

— Лиз предлагает перебраться в другой жит, пока не вставят новые окна, — прервал их дискуссию Норов, адресуясь к Анне.

— Здорово! — обрадовалась Ляля. — А то мы здесь без стекол вконец задубеем!

— Нам с Аней без разницы. Мы сегодня уезжаем в Ниццу, — заявил Гаврюшкин.

Анна посмотрела на него прозрачными прохладными глазами, но ничего не сказала. Лиз слушала их, не понимая, щурясь, с некоторым беспокойством, как делают французы, общаясь с иностранцами.

— Мы обсуждаем перспективы переезда, — пояснил ей Норов.

— Только боюсь, сегодня это сделать не получится, — предупредила Лиз. — Мне потребуется немного времени, чтобы все там подготовить. Завтра с утра, подойдет? Но я попрошу папа приехать сюда и заделать эту дыру, — не спать же вам с разбитым окном…

— Ой! — перебила Ляля по-русски. — Ребята, к нам, кажется, жандармы!

Все обернулись к окну. На площадку перед домом неспешно въезжал полосатый джип с надписью «жандармерия».

***

Учеба в начальных классах давалась Пашеньке легко, но учиться он не любил; не слушал объяснения учителей, тайком играл в принесенные из дома компьютерные игрушки, а когда их отбирали, принимался крутиться и мешать другим. Ему часто делали замечания и оставляли записи в дневнике. Усадить его за домашнее задание стоило немалых усилий; родители Ланы пускали в ход и уговоры, и посулы. Обычно дедушка помогал ему делать уроки, впрочем, вернее было сказать наоборот: Пашенька помогал дедушке с уроками, потому что большая часть работы приходилась как раз на дедушкину долю.

Все это Норова сильно беспокоило, и своими сомнениями в отношении сына он делился на исповеди с отцом Николаем. Тот делал скорбное вдумчивое лицо и назидательно объяснял Норову, что так оно всегда и бывает: грешат родители, а страдают детки. Жил-то ведь Норов с матерью сына невенчанным, а это, по церковным понятиям, прелюбодейство, смертный грех, вот и расплата. Отец Николай, кстати, Норова предостерегал, да он слушать не хотел. Теперь трудно что-то исправить, но все в руках Божьих. Надо верить, чаще молиться и, главное, — приобщать мальчика к православной вере, водить в храм, заставлять трудиться, помогать по дому, а если не слушается, то и ремешком немного поучить, — с любовью, конечно.

Родительский опыт отца Николая был гораздо богаче Норовского. У него к тому времени имелось уже трое детей, которых он вместе с женой с ранних лет учил грамоте, счету, Закону Божьему и английскому языку. Отцом он был любящим, но суровым и требовательным; провинившихся наказывал без колебаний. Результатами своего строгого воспитания он заслуженно мог гордиться: ребята помогали по дому, заботились друг о друге, двое старших ходили в школу и учились на «пятерки». Младший тянулся за ними.

И все же в полезности ремня Норов крепко сомневался. Он часто думал о том, что было бы правильно забрать Пашеньку от бабушки с дедушкой к себе, но не представлял, как это осуществить в реальности. Пришлось бы полностью поменять образ жизни, а к такому подвигу он не был готов. Да и результат такого эксперимента был неясен. А вдруг он закончился бы не сближением, а ссорами и еще большим отчуждением? Однако, сознание того, что он по малодушию и эгоизму уклоняется от выполнения своего отцовского долга, увеличивало чувство вины перед сыном, и без того в нем сильное.

Это покаянное настроение отца Пашенька чутко улавливал и порой пытался на нем играть. Однажды утром бабушка позвонила Норову на работу и сообщила, что Пашенька наотрез отказался идти в школу, не помогли ни ее уговоры, ни угрозы дедушки. Как быть, она не знала, плакала, просила Норова приехать и «повлиять».

***

Дверь она открыла ему заплаканная. Смущенный и раскрасневшийся дедушка виновато выглядывал из гостиной. К приезду Норова они уже успели поссориться между собой, наглотаться валидола и напиться валерьянки. Из их рассказа выяснилось, что Пашенька уже дважды пропускал школу, но от Норова это скрывали.

Узнав о вызове отца, Пашенька струхнул, убежал в свою комнату, разделся и залез в кровать, изображая больного. Норов прошел к нему; тот лежал под одеялом, глядя на отца расширенными от страха светлыми глазами. Норов был не столько рассержен, сколько расстроен.

— Здравствуй, мой хороший, — сказал он, сохраняя свой обычный тон. Он всегда называл сына «мой хороший», пряча за внешней доброжелательностью неловкость, которую испытывал в его обществе. — Что случилось?

— Да вот, пап, заболел немного, — ответил Пашенька, отводя взгляд.

— Чем?

— Не знаю… голова что-то побаливает.

Норов потрогал его лоб и убедился, что он прохладный, температуры у мальчика не было.

— Вызвать врача?

Пашенька замялся.

— Может, я так отлежусь? — неуверенно произнес он.

— Так не получится, — возразил Норов. — Нельзя прогуливать школу.

— Я не прогуливаю, пап. У меня голова болит.

— Полагаю, тебе лучше встать и отправиться на занятия.

— Да ведь уроки уже закончились!

Норов посмотрел на часы.

— Еще нет одиннадцати. Я подвезу тебя, и на пару уроков ты еще успеешь.

— А что я скажу учительнице?

— Попробуй рассказать ей про больную голову.

— Она мне не поверит!

— Тогда почему в это должен верить я?

Тон Норова становился неласковым, и Пашенька сменил тактику.

— Я к маме хочу! — вдруг захныкал он. — Отправь меня к маме!

— Я не могу сделать этого сейчас посреди учебного года, — возразил Норов. — Давай дождемся лета, когда мама приедет, и обсудим с ней эту возможность.

— Я не хочу ждать лета!

— А вот капризничать не надо, — произнес Норов строго. — Я этого не люблю.

Пашенька перепугался еще больше.

— Почему мама меня бросила? — вновь принялся хныкать он. — Никиту взяла, а меня бросила! Все дети с мамой живут, я один — с бабушкой и дедушкой!

Ему, наконец, удалось довести себя до нужного состояния, страх перед отцом ему помог, — он расплакался, как-то через силу. Норов смотрел на него молча, не успокаивая и не ругая, с тяжелым чувством. Ему было неловко за Пашеньку, за его притворные слезы, и в то же время он не мог не испытывать вины перед этим слабым, избалованным мальчиком.

Видя, что разжалобить отца не удается, Пашенька перешел от всхлипываний к подвыванию. Норов молча поднялся и вышел из его комнаты. Бабушка с дедушкой караулили его у входа.

— Ну что? — спросила бабушка с надеждой.

Норов лишь пожал плечами.

— Павел Александрович! — взмолилась бабушка. Родители Ланы теперь обращались к нему по имени-отчеству. — Павел Александрович! Вы должны что-то с ним сделать!

— Например?

— Выпороть!

— Что ты несешь?! — возмутился дедушка. — Как можно бить ребенка?!

— Можно! — убежденно воскликнула бабушка. — Когда других средств не остается, то можно! Тебе — нельзя, ты — не отец, а Павел Александрович — отец! Он имеет право! Павел Александрович! Я сама против физических наказаний, но есть же исключения… особые случаи… — голос ее прервался, она задыхалась от волнения.

Норов смотрел на нее и ничего не отвечал. Она закрыла лицо пухлыми руками и расплакалась.

— Я не знаю, что делать! — всхлипывала она. — У меня нет сил! Я чувствую себя беспомощной старухой…

Дедушка обнял ее и прижал к себе.

— Ну будет, будет, — приговаривал он, гладя ее по седой голове. — Ну что ты в самом деле…

Норов поспешно вышел из квартиры в подъезд, где его на этаже ждала рослая охрана. Возможно, все они были правы: и бабушка, и отец Николай, — но бить Пашеньку он не мог. Рука у него не поднималась.

***

Жандармский джип припарковался поближе к дому, из него сначала бойко выпрыгнул чернявый водитель, затем неспешно вылез толстый важный большой Лансак в фуражке и золотых круглых очках. Сегодня с ними был еще долговязый белобрысый худой жандарм в форме.

— Я сваливаю! — поспешно объявила Ляля, кидаясь к лестнице. — Только ментов мне не хватало! Ань, я у тебя посижу!

И, прыгая через ступеньки, она исчезла в спальне Анны. Лиз проводила ее изумленным взглядом.

— Все равно Лиз тебя видела! — попыталась урезонить Лялю Анна.

— Паш, скажи, чтоб она меня не сдавала! — крикнула уже из-за двери Ляля.

Через мгновенье она высунулась вновь.

— Тут, кстати, интернет есть?

— Есть, — отозвался Норов. — Только Лиз мне не подчиняется!

— Ты ей деньги платишь! — парировала Ляля и вновь закрыла дверь.

Видя реакцию Ляли, Гаврюшкин тоже заволновался.

— Зачем они сюда приперлись, Нор? Че им надо? — беспокойно спрашивал он. — Нор, ты не говори им, кто я! Мне нельзя светиться! Никто на работе не знает, что я тут.

— А ты залезь на дерево и каркай, — посоветовал Норов. — Вдруг жандармы примут тебя за большую беременную ворону?

Неожиданный визит был неприятен ему самому; ничего хорошего он не сулил.

Глава четвертая

После переезда Дорошенко в новый дом Норов взял привычку наведываться к нему в гости по выходным. Сережиной жене он что-нибудь дарил из запасов, хранившихся на такой случай в багажнике машины, а ребенку привозил сладости или игрушки. Пользуясь тем, что дружеский визит начальника воспринимается подчиненными как знак особого отличия, он о своих визитах заранее не предупреждал, — звонил уже с дороги. Ему всегда были рады, во всяком случае, делали вид.

Норов приезжал то один, то в компании своих случайных подружек, одной или двух, — в зависимости от того, сколько их оказывалось под рукой. Привозить в семейный дом дам такого пошиба было, конечно, не особенно прилично, но Норов по-свойски не стеснялся ни Сережи, ни его жены.

Однажды в конце лета Норов застал у Дорошенко симпатичную семейную пару; оба были молоды, стройны, спортивны, — такие не часто встречаются в провинции, где толстеют и опускаются рано. Муж, высокий, темноволосый, с задумчивыми карими глазами и приятным баритоном, был немногословен, серьезен и внимателен к жене — голубоглазой блондинке, тоже высокой, которая, в отличие от него, легко и задорно смеялась. Звали их одинаково, Олег и Ольга, и совпадение имен подчеркивало их сходство.

Приехали они на скромных отечественных «Жигулях», оставленных у ворот дома, снаружи. Машина была чисто вымытой, без вмятин и царапин, — за ней следили. С собой они привезли девочку, лет 12, темноволосую и темноглазую, еще нескладную и застенчивую, похожую на Олега. Ее тоже звали Ольга.

Женщины готовили на кухне обед, а мужчины жарили во дворе шашлык; Дорошенко считался по этой части большим специалистом. Олег умело, со знанием дела помогал ему, а младшая Ольга под руководством матери накрывала на стол. Норов присоединился к мужчинам. В ходе необязательного разговора выяснилось, что у Олега и Ольги есть еще сын, 16-ти лет, который остался дома.

— Сколько вам лет? — удивился Норов.

— Мне — 38, Ольга — на год старше.

— Вы оба выглядите гораздо моложе!

— Спасибо, передам Оле, она будет рада. Женщины всегда переживают по поводу возраста и внешности.

— Все переживают, — заметил Дорошенко, помахивая картонкой над потрескивающим шашлыком и морщась от дыма.

— Ты тоже? — спросил Норов.

— Конечно! Хочу всегда выглядеть молодым и красивым.

— Зачем?

— Чтоб девочкам нравиться!

— А как же твои семейные ценности?

— Одно другому не помеха, — Дорошенко хмыкнул.

Норов заметил легкое неодобрение, мелькнувшее в лице Олега, — тот, похоже, был из правильных, на сторону не гулял.

Во время общего обеда шашлык запивали красным вином, недорогим и не очень хорошим, видимо, покупая его, жена Дорошенко, по привычке экономила. Олег и Ольга вино хвалили, они явно не были избалованы. Жена Дорошенко, гордясь достатком, объясняла Ольге, как устроен дом, и Ольга искренне восхищалась его удобством. Ей все здесь нравилось: размеры, сад, старый клен возле террасы. Своего желания переехать из квартиры в собственный дом она не скрывала, но зависти не проявляла. Сережа, в свою очередь, держался с Олегом несколько покровительственно и именовал его Олежкой.

Сережа расспрашивал Олега о работе. Тот был главным инженером на машиностроительном заводе, который при советской власти считался флагманом отрасли. В новые времена, в условиях развала промышленности, завод утратил свое значение, его продали за гроши олигарху, который обитал в столице, много времени проводил в Штатах, а в Саратове почти не показывался. Его представители растаскивали завод по кускам, распродавая, в первую очередь, принадлежавшую предприятию недвижимость. Помешать этому Олег не мог. Он говорил об этом сдержанно, с горькой иронией, но было заметно, что гибель предприятия, которое он считал родным, была для него болезненной темой.

Речь зашла о политике, в ту эпоху в России все разговоры неизбежно сводились к политике. Олег оживился, и они с Норовым слегка заспорили. Дорошенко, воспользовавшись моментом, попросил разрешения включить телевизор, там шел футбол. За несколько последних лет Сережа успел побывать и гражданином мира, и демократом-рыночником, и консерватором-государственником, и русским националистом, и украинским националистом, и либералом-западником. Сейчас к политике он относился утилитарно, — он на ней зарабатывал.

Олег в целом поддерживал реформы в стране, но разгул дикого капитализма его удручал. Распродажу производств, доставшихся в наследство от Советского Союза, поспешную приватизацию целых отраслей он считал варварством и новым большевизмом. Норов утешал его тем, что все эти негативные явления носят временный характер, их нужно просто пережить, перетерпеть, чтобы затем встать на новый, цивилизованный путь развития.

В будущее Норов смотрел с оптимизмом. Оперируя цифрами экономических показателей и статистическими данными, он доказывал, что России потребуется десять — пятнадцать лет на преодоление экономического кризиса, после чего должен наступить период долгого и неуклонного подъема. Олег с его доводами не соглашался; он был настроен более скептически. Он не любил Ельцина и высказывал опасения, что у его правительства нет ясной экономической программы, что самого Ельцина волнует только власть и что рядом с ним слишком много воров и проходимцев.

Слушая мужа, Ольга сочувственно кивала и изредка вставляла реплики, подтверждавшие его правоту. Вероятно, все это они не раз обсуждали между собой. Маленькая Ольга, сидевшая за столом вместе со взрослыми, молчала, но по ее лицу Норов видел, что она следит за дискуссией и понимает ее. Жена Дорошенко явно скучала и вскоре вовсе ушла из-за стола под предлогом посмотреть, как там сын, с которым в это время занималась няня.

Когда компания перешла от шашлыка к десертам, Дорошенко принес гитару и попросил Олега спеть. Тот не стал ломаться, взял гитару, покрутил колки и исполнил своим приятным баритоном несколько песен бардовского репертуара, все еще модного с советских времен в интеллигентских кругах. Ольга ему подпевала, не сводя с него веселых, любящих глаз.

***

— Bonjour à toutes et à tous, — со снисходительной начальственной интонацией проговорил Лансак, первым важно входя в гостиную. — О, мадам Пино, вы тоже здесь? Приятная неожиданность! Может быть, нам и с вами удастся побеседовать? Заодно, а?

— Боюсь, не получится, месье Лансак, — вежливо ответила Лиз. — У меня сегодня много работы. Привет, Виктор, привет Мишель.

— Привет, Лиз, — нестройно отозвались жандармы, появляясь следом за своим шефом.

Виктором оказался чернявый; белобрысого звали Мишелем. Они представляли собой занятную пару: невысокий, плотный, черноволосый и подвижный Виктор со смышлеными веселыми глазами, и длинный, светловолосый худой, анемичный простоватый Мишель, с полуоткрытым будто от удивления ртом. Виктору было лет сорок, Мишелю — вряд ли больше 25.

— У вас что-то с лицом, месье Норов? — осведомился Лансак, бесцеремонно разглядывая Норова. — Вы опять упали? На сей раз, похоже, с самого верха лестницы?

Чернявый Виктор прыснул. Долговязый Мишель крутил головой по сторонам с простодушным деревенским любопытством, разглядывая Норова, его гостей и обстановку дома.

— Кажется, у меня аллергия на ваш одеколон, — с досадой ответил Норов. — Едва почувствую, сразу раздувает.

Лансак пропустил эту реплику между ушей.

— Я смотрю, у вас тут была веселая вечеринка, — проговорил он, кивая на разбитое окно. — Отмечали начало карантина, месье Норов? Это, кстати, не пуля сюда попала?

— Пуля, месье Лансак? — недоверчиво переспросила Лиз. — Откуда тут пуля?

— Вот и я удивляюсь, мадам Пино. До того как в наших местах поселился месье Норов, у нас все было тихо-спокойно, сами знаете. А тут вдруг одно убийство за другим. Да вот еще пули летают. Даже мне не по себе.

Он поежился и, обернувшись, посмотрел на Норова сквозь круглые очки. Взгляд его был откровенно насмешливым и недобрым.

— Не могли бы вы объяснить цель вашего визита? — с легким раздражением осведомился Норов.

— Могу, — все так же насмешливо согласился Лансак. — Вы уже знаете про убийство месье Камарка и, конечно, слышали про убийство мадам Кузинье, не так ли? В настоящее время мы опрашиваем всех людей, знакомых с ними и проживающих поблизости.

— Разве убийствами занимается сельская жандармерия?

— Нет, месье Норов, это дело полиции. Но нам часто поручают предварительные опросы. Должен сказать, что со вчерашнего дня во Франции в связи с карантином вообще особое положение. Почти треть отделений в наших краях временно закрыта, людей не хватает. Нам приходится успевать повсюду.

— Я видела в новостях, что в Тулузе какие-то беспорядки? — вспомнила Лиз. — Вы не в курсе?

— Подростки жгут машины, — охотно пояснил чернявый. — В знак протеста против карантина.

— В арабских кварталах? — предположила Лиз.

Лансак посмотрел на нее с многозначительной улыбкой.

— Мы не делим людей по национальности, мадам Пино, — дипломатично возразил он. — Туда сегодня стянуты дополнительные силы полиции и отправилось начальство. Короче, нас призвали на помощь. Надеюсь, вы не возражаете против того чтобы ответить на пару вопросов, месье Норов?

— Если недолго, — ответил Норов.

— Вот и хорошо. Благодарю вас.

Сегодня Лансак держался не столь надменно, как во время предыдущей встречи, однако его вежливость не обманывала Норова. Неприятное ощущение, возникшее при виде жандармов, не покидало его.

— Может быть, нам следует позвонить адвокату? — по-французски спросила Анна, обращаясь к Норову.

Лансак изобразил удивление.

— Простите, мадам Поль-ян,… — он запнулся.

— Полянская, — подсказал Норов.

— Поль-янска, — с трудом раздельно повторил жандарм. — Зачем вам адвокат, мадам Поль-янска?.. Это же не допрос, всего лишь дежурный опрос свидетелей. Вы ведь не совершили ничего дурного, не так ли?

Последнюю фразу он произнес с нажимом и выжидательно посмотрел на Анну, прищурившись сквозь очки. Она ответила ему холодным взглядом прозрачных глаз.

— Мы и в прошлый раз не совершили ничего дурного, — напомнила она. — Всего лишь ехали в аптеку за лекарствами, однако вы все равно едва нас не оштрафовали.

— Но все-таки, не оштрафовал, мадам Польянска, — возразил Лансак. — Хотя формально имел на это право.

— Давайте перейдем к делу, — перебил Норов.

— Конечно, — кивнул Лансак.

— Можно я продолжу работу? — спросила Лиз. — Вам всем, наверное, лучше перебраться на кухню или в кабинет месье Поля, чтобы я вас не беспокоила. Я собираюсь включить пылесос…

— Пойдемте на кухню, — пригласил Норов. Ему не хотелось видеть в своем кабинете жандармов.

— Как скажете, месье Норов, — кивнул Лансак.

***

После обеда жена Дорошенко повела обеих Ольг показывать высаженные ею цветы, она обожала садовничать и огородничать. Мужчины остались одни на веранде.

— А вас не тянет заняться политикой непосредственно? — поинтересовался у Олега Норов. — Чувствуется, она вас сильно занимает.

— Вообще-то я депутат районного совета, — признался тот с негромким, виновато-застенчивым смешком, очень ему шедшим. — Серьезным уровнем, это, конечно, не назовешь, но все-таки…

— От какой партии?

— Я — демократ, но шел как независимый.

Норов понимающе кивнул. После невыполненных обещаний и реформ, разоривших население, демократы в народе утратили свою прежнюю популярность, и то, что Олег не афишировал на выборах свою партийную принадлежность, свидетельствовало об его умении трезво оценить ситуацию.

— Собираетесь идти дальше?

Олег посмотрел ему в лицо своими грустными карими глазами.

— Хочу принять участие в следующих выборах, — серьезно подтвердил он.

— В область, в город? Или уж сразу в Государственную думу?

— В город… — он на секунду заколебался и повторил уже тверже: — В город, да.

Норову захотелось его подбодрить.

— Думаю, вас выберут, тем более что времени подготовиться у вас достаточно, ведь следующие городские выборы только через три года.

— Я имел в виду выборы будущего года…

— А какие у нас выборы в следующем году? — удивился Норов.

— Мэра, Павел Александрович, — подсказал Дорошенко.

— Мэра? — переспросил Норов и уставился на Олежку. — Вы хотите избираться мэром?

— Ну… вообще-то, да… — смущенно улыбнулся он. — Такие планы у меня имеются.

— Вы считаете, что у вас есть шансы?

Вопрос был слишком прямым, даже бестактным; Норов все еще не мог поверить.

— Ну… как вам сказать… Мне кажется, есть… пусть и немного…

Норов перевел взгляд на Дорошенко, ожидая от него разъяснений, но тот только развел руками, словно снимая с себя всякую ответственность.

***

— Прошу, — сухо сказал Норов Лансаку, указывая в сторону кухни и пропуская его вперед.

Прежде чем пройти, Лансак окинул вопросительным взглядом Гаврюшкина.

— Ваш друг, месье Норов?

— Я бы не сказал.

— Тогда что этот месье здесь делает?

— Заехал в гости.

Гаврюшкин, напряженно прислушивавшийся к их разговору, догадался, что спрашивают про него.

— Че он хрюкает? — подозрительно поинтересовался он у Норова.

— Спрашивает, не друг ли ты мне?

Гаврюшкин даже выпрямился от возмущения.

— Ноу! — решительно заявил он Лансаку и для убедительности помотал головой. — На х. й мне такой друг?! Ай эм хасбанд.

Он постучал себя по груди, затем показал на Анну.

— Pardon? — озадаченно проговорил Лансак. — Vouz voulez dire “un epoux”? Ou non? (Вы сказали «муж»? Верно?)

Лиз вновь напряженно сощурилась, как делают французы, когда не понимают иностранцев.

— Хасбанд зет вуман, — пояснил Гаврюшкин и вновь ткнул пальцем в сторону Анны. — Нор, переведи им.

— Ты и так неплохо справляешься, — с досадой ответил Норов.

— Позвольте ваши документы, — обратился Лансак к Гаврюшкину. — Паспорт, — это слово он старательно произнес по-английски.

Гаврюшкин заколебался.

— Нор, скажи им, что у меня нет с собой документов, — сказал он.

— Тогда тебя загребут для выяснения личности.

— Блин! Ин зе кар, — сказал Лансаку Гаврюшкин, показывая за окно на улицу. — Паспорт ин зе кар.

— Так это ваш черный «Мерседес»? — спросил Лансак по-французски.

Про «Мерседес» Гаврюшкин понял.

— Майн, — подтвердил он, кивая. — Майн кар. «Мерседес».

— Надо тебе было все-таки залезть на дерево, — вполголоса заметил Норов. — Каркать у тебя лучше получается, чем говорить.

— Вы крайне неудачно его запарковали, — продолжал Лансак, обращаясь к Гаврюшкину. — Его очень трудно объехать. Лучше его переставить. Переведите ему, месье Норов, будьте любезны. И попросите месье принести документы.

Норов перевел. Гаврюшкин ругнулся:

— Блин, Нор, все из-за тебя!

— Извини. Зря ты откликнулся на мое приглашение и приехал сюда.

Сердитый Гаврюшкин направился к выходу. Лансак выразительно посмотрел на долговязого Мишеля, и тот поспешил за Гаврюшкиным. Вероятно, Лансак опасался, что Гаврюшкин сбежит, а чернявого Виктора предпочитал держать при себе.

***

— Значит, вы хотите стать мэром Саратова, — с сомнением покачал головой Норов. — Что ж, это по-русски, по-бонапартовски.

— Любить, так уж королеву! — с усмешкой поддакнул Дорошенко.

Норов покосился на женщин, в отдалении присевших у грядки с огурцами. На королеву толстая жена Дорошенко не походила.

— Ну какой из меня Бонапарт! — смутился Олег. — Кстати, моя фамилия Осинкин.

— Тоже воинственно.

Дорошенко засмеялся. Олег не обиделся.

— Я отдаю себе отчет в том, что кампания будет трудной, но я не боюсь.

— Верю.

— Почему вы так скептически улыбаетесь?

— Думаю, вы не боитесь, потому что вас не били по-настоящему.

— Павел Александрович, — примирительно вмешался Дорошенко. — Но ведь совсем не обязательно лезть в драку. Разве нельзя организовать кампанию мирно, в доброжелательном ключе? Мне кажется, люди устали от войн, от этой грязи, которую видят по телевизору, на страницах газет. Везде одно и то же: тот вор, а этот — еще хуже. Бандиты, убийства, коррупция… сколько можно?! Хочется чего-то спокойного, положительного.

Норов нахмурился. Он знал в Дорошенко это обывательское желание отсидеться в кустах в минуту опасности. Оно его раздражало.

— Футбола, например? — саркастически осведомился Норов. — Притомился от сражений, да, Сережа? Ведь ты так много воевал! Раны болят?

— Да я не в этом смысле, Павел Александрович… — поспешно принялся оправдываться Дорошенко.

— Сколько, по-вашему, будет стоить кампания в мэры? — не слушая его, спросил Норов у Осинкина.

— Ну… — замялся тот. — Не могу в данную минуту ответить точно. Миллиона три долларов?

— Миллионов десять, — поправил Норов.

— Так много? — недоверчиво переспросил Осинкин.

— Это — если Сережа ничего не украдет.

— Пал Саныч! — с укором воскликнул Дорошенко. — Разве я ворую?!

— Прошу прощения, хотел сказать, «не завысит смету».

— Десять миллионов! — ошеломленно повторил Осинкин. — Я, конечно, не могу не доверять вашей оценке, но мне она представляется несколько… чересчур…

— У нынешнего мэра — в руках весь административный ресурс плюс избирком, — пояснил Норов. — Чтобы получить доступ к прессе и развернуть агитацию, вам придется тратить в три больше.

— Не обязательно, — возразил Осинкин. — Люди ведь не дураки, они понимают, где правда, а где их обманывают.

Подобные разговоры Норов считал пустыми. Он даже не стал спорить.

— Вы найдете три миллиона? — вместо этого спросил он.

— Нет, — ответил Осинкин и немного покраснел. — Таких денег мне никто не даст. Вот если бы вы возглавили мою кампанию…

Он прибавил это как бы в шутку, но с надеждой.

— Я не возглавлю, извините. Вы мне симпатичны, но за утопические проекты я не берусь.

— Жаль, — грустно проговорил Осинкин.

Он помолчал, вздохнул и прибавил:

— Но я все равно пойду.

И он опять издал свой застенчиво-виноватый смешок.

***

Гаврюшкин и долговязый жандарм вернулись через несколько минут. Гаврюшкин протянул Лансаку паспорт в черной кожаной обложке, которую тот снял и принялся листать документ.

— Гав-руш, — начал выговаривать он, но не сумел с первого раза дойти до конца. — Гав-руш-кин. — Он сделал ударение на последний слог и посмотрел на Гаврюшкина. — Так?

— Ну, примерно, — недовольно отозвался тот по-русски и прибавил. — Боле-мене. Ладно, ес.

Перед представителем власти он заметно убавил привычный уровень агрессии.

— Вы сказали, что вы муж мадам Полянски? — продолжал Лансак на ломаном английском. — Я правильно вас понял?

— Ес, ес, — закивал Гаврюшкин.

Лансак еще полистал паспорт, и взглянул на Анну. Она покраснела. Лансак задумчиво перевел взгляд на опухшую физиономию Норова, и в его лице вдруг появилось нечто вроде улыбки, той тонкой, едва приметной улыбки, которой умеют в пикантных ситуациях улыбаться лишь французы, даже если они — толстые важные жандармы.

— А! Теперь понятно, по какому поводу состоялась вчерашняя вечеринка, — как бы про себя негромко заметил он.

Чернявый Виктор хмыкнул.

***

— Ты бы лучше отговорил своего Олежку от этой затеи, — сказал Норов Дорошенко. В понедельник утром они обсуждали дела в кабинете Норова, и Норов вдруг вспомнил про Осинкина. — Жалко его, славный парень. Неглупый, интеллигентный, кажется, порядочный. Сломает себе шею ни за грош.

— Пробовал, не так-то это просто. Олежка только с виду мягкий, а на самом деле — упрямый. А может, пусть его? Поучаствует, набьет шишек, наберется опыта. Не получится с первого раза — вдруг пролезет со второго?

— Не уверен, что он захочет во второй раз соваться. Отобьют желание. Пресса искупает его в канализации, бандиты сожгут его трудовые «Жигули», с работы его выгонят, а в результате наберет он процентов пять, в лучшем случае — семь.

— Паш, — вкрадчиво проговорил Дорошенко. — А, может быть, все-таки возьмешься? Представляешь, избрать мэра Саратова! Вопреки всем прогнозам! Красиво!

— Сережа, в отличие от тебя, я никогда не увлекался фантастикой.

— Я читаю только научную фантастику, Павел Александрович. Если во главе кампании встанете вы…

— То меня вместе с ним похоронят в братской могиле, а ты убежишь в Кривой Рог. Ты, кстати, давно его знаешь?

— Да уже лет десять, если не больше. Когда я в лаборатории работал, мы на их заводе заказы размещали. Он очень порядочный человек; никаких взяток, подарков, — ничего такого. Деньги для него вообще на втором месте. Он — идейный, как ты.

Дорошенко старался льстить Норову при каждом удобном случае.

— Не такой уж я и идейный. Ну, ладно, допустим… в порядке ненаучной фантастики… А деньги мы где возьмем?

— Как только саратовский бизнес увидит, что ты за него…

— То все от нас разбегутся! Коммерсанты никогда не станут ссориться с властью, ты же знаешь.

— Но есть же недовольные! К тому же у нас имеются и другие источники финансирования. Обсуди эту тему с Ленькой, вдруг он заинтересуется? Заполучить в Саратове собственного мэра, плохо ли?

***

На кухне Лансак и чернявый Виктор сели с одной стороны стола, Анна и Норов расположились с другой. Гаврюшкин устроился в торце, а долговязый молодой Мишель остался стоять, — для него табурета не хватило. Лансак достал блокнот и ручку.

— Pardon! — спохватился он. — Забыл вам представить моих подчиненных: жандарм Дабо, — он кивнул на белобрысого Мишеля.

Тот что-то доброжелательно промычал, продолжая с любопытством глазеть на Норова.

— И … Пере, — закончил Лансак, чуть повернувшись в сторону чернявого Виктора.

Перед тем как назвать фамилию своего водителя, он произнес какой-то длинный, по-французски пышный и совершенно непереводимый титул, что-то вроде «marechal des logis» и еще «chef». Подумав, Норов сообразил, что чернявый — сержант, а может быть, даже старший сержант.

— Enchanté! — осклабился Виктор Пере.

— Enchanté! — с опозданием произнес туповатый Мишель.

— Не могу сказать, что рад вас видеть, парни, — по-русски проворчал Норов, но заставил себя вежливо улыбнуться обоим.

— Для начала несколько вопросов общего характера. Ваша профессия, месье Норов?

— Директор по развитию рекламной фирмы.

— Российской?

— Российской.

Норов действительно сохранил одну из своих фирм, совсем небольшую. Существовала она номинально, прибыли не приносила, но позволяла ему получать скромную законную зарплату и без запинки отвечать на вопросы о своем трудоустройстве.

— Вы снимаете этот дом у мадам Пино?

— У мадам и месье Пино, верно.

— Сколько времени в году вы обычно проводите во Франции?

— Около полугода.

— Чем вы тут занимаетесь?

— Размышляю.

Чернявый Виктор взглянул на Норова с веселым недоумением, стараясь понять, шутит ли тот. Но Норов оставался серьезен.

— Размышляете? — Лансак поднял над очками белесые брови; он тоже был удивлен. — О чем же вы размышляете, месье Норов?

— О смысле жизни.

Чернявый хотел хихикнуть, но посмотрел на начальника и передумал. Белобрысый Мишель приоткрыл от напряжения рот, — он не понимал, о чем говорят.

— Вы думаете о смысле жизни? — недоверчиво повторил Лансак. — И фирма вам это оплачивает?

— Да. Ведь это — моя фирма.

— А! — понимающе усмехнулся Лансак. — Это другое дело. Вы неплохо устроились, месье Норов.

— Не жалуюсь.

***

Фамилия мэра Саратова была Пивоваров, ему исполнилось 54 года, он был выходцем из партийно-хозяйственной верхушки, носил один и тот же серый костюм и один и тот же галстук в мелкий горошек. Невысокий, с лысым теменем и остатками редких волос на висках, с бабьим лицом, тусклым взглядом из-под очков, в разговоре он слегка шепелявил, и, как многие люди с дефектами речи, был утомительно многословен. В целом он был настолько невзрачен, что вряд ли его сумела бы описать собственная жена.

Городское хозяйство он знал хорошо и по мере возможностей старался его улучшить, однако возможностей у него имелось совсем немного: муниципальный бюджет трещал по всем швам, — городские налоги забирала областная администрация. Пивоваров, конечно же, воровал, как без этого? но, будучи трусоват, старался держаться в рамках. Ездил он скромно — на «Волге» с одним водителем; хотя и его дочь, и зять раскатывали на дорогих иномарках с телохранителями.

Сам по себе Пивоваров, по мнению Норова, не был серьезным противником, но за ним стоял губернатор, а это была уже совсем другая весовая категория. Там били жестко.

Губернатор Мордашов был из деревенских; нахрапистый, хитрый, честолюбивый. В двадцать три года он уже возглавил отстающий колхоз в родном селе и быстро вывел его в передовые. Методы он при этом практиковал русские народные; нерадивых односельчан выгонял на работу лично, бранью и угрозами, а пьяниц и прогульщиков воспитывал зуботычинами.

Начальство оценило его эффективность; он был назначен первым секретарем райкома партии, затем переведен в горком, откуда его, еще совсем молодого, взяли в обком на пост второго секретаря. Он умел разговаривать с простым народом, которому нравились его напор, решительность и грубый юмор. Перед начальством он, при необходимости, мог разыграть из себя сельского простака, этакого валенка, готового горы свернуть по приказу сверху, — навык в России чрезвычайно ценный, умных ведь у нас в государственных органах не особенно жалуют. Но валенком Мордашов, конечно же, не был.

Когда в стране начались перемены, он быстро перековался в демократы, и был избран главой областного совета депутатов. Во время путча 1991 года Мордашов одним из первых региональных руководителей выступил на стороне Ельцина, и несмотря на противодействие своих бывших коллег — коммунистов, грозивших ему тюрьмой, вывел на улицы народные толпы в поддержку свободы.

Ельцин этого ему никогда не забывал. Он хвалил его, ставил в пример другим губернаторам, не замечал его промахи, закрывал глаза на самодурство, которым и сам отличался; выделял области большие транши из федерального бюджета, а однажды на официальном мероприятии при иностранных журналистах даже назвал своим преемником, чем поверг в шок все свое кремлевское окружение и привлек к Мордашову интерес зарубежной прессы.

Образования у Мордашова практически не было; уже находясь на партийной должности, он заочно закончил сельскохозяйственную академию и защитил кандидатскую диссертацию, разумеется, кем-то за него написанную. Однако он обладал той смекалкой и практичностью, которая, в сочетании с природной силой, делает иного русского человека выдающимся начальником, правда, при этом почти всегда самодуром и казнокрадом.

Мордашову еще не было пятидесяти, он находился в самом расцвете сил. Областью он управлял как своей вотчиной. Весь агропромышленный комплекс возглавляли его родственники, бизнесом в Саратове по существу заправлял его сын, а культурой занималась жена, закончившая торговый техникум. С крупными коммерсантами Мордашов обращался как со слугами; они это сносили и заискивали перед ним. Пивоваров подчинялся ему беспрекословно. Порой свои распоряжения губернатор передавал ему не лично, а через замов, сына или жену, — для Пивоварова и они были начальниками. За это Мордашов его поддерживал, заступался за него в Москве и позволял отламывать куски от городского пирога.

Война с Мордашовым была делом рискованным. Норову было что терять; он отдавал себе отчет в опасности подобного предприятия. Но именно риск его и манил.

***

— Расскажите мне о вашем знакомстве с месье Камарком, месье Норов.

Норов пожал плечами:

— Я практически не был с ним знаком.

— Но у вас с ним был инцидент на дороге? — напомнил Лансак.

— Сколько можно повторять, что это — ваши фантазии! — холодно возразил Норов. — Ни у месье Камарка ко мне, ни у меня к нему не было никаких претензий, вам это отлично известно.

— Вы виделись с ним накануне убийства?

— Да.

— Где?

— В Ля Роке, в субботу, на дне рождения Мелиссы, дочери месье Пино и мадам Кузинье.

— Только там?

— Насколько помню, да.

— Однако месье Кузинье уверяет, что вы встречались с месье Камарком накануне, в пятницу в Броз-сюр-Тарне, в кафе, принадлежащем месье и мадам Кузинье. Вы были там с мадам Поль-янска.

Гаврюшкин прислушивался к их разговору, ничего не понимал, и напряженно морщил лоб.

— Да, мы действительно туда заезжали на чашку кофе.

— Вы помните свою встречу с месье Камарком?

— Она была мимолетной.

— О чем вы с ним говорили?

— Мы с ним в тот день вообще не разговаривали, не уверен даже, что поздоровались.

— Зато на следующий день на дне рождения вы с ним поссорились, не так ли?

— Поссорились? Что за ерунда? Там было множество свидетелей…

— И они утверждают, что у вас с месье Камарком вышел резкий спор о войне, — закончил за него Лансак. — Припоминаете?

— Между обычным застольным спором и ссорой такая же разница, как между жандармом из Кастельно и следователем из Тулузы, — сдерживаясь, возразил Норов. — Мы действительно разошлись во мнениях относительно некоторых исторических событий.

— Например?

— Например, по поводу войны 1812 года.

— И только?

— Еще мы рассуждали об особенностях национальной культуры, французской и русской.

— Каких особенностей?

— Вряд ли я сумею вам объяснить. Для понимания предмета нужны знания хотя бы французской культуры.

Лансак сделал вид, что не заметил колкости.

— У меня складывается впечатление, что у вас с месье Камарком были напряженные отношения.

— У вас складывается ошибочное впечатление. У меня не было отношений с месье Камарком.

— Но вы же с ним спорили!

— Я и с вами сейчас спорю, что отнюдь не означает наличия между нами отношений. Мы дискутировали с месье Камарком об итогах наполеоновских кампаний и причинах возникновения авторитарных режимов. Каждый из нас остался при своем мнении. По-вашему, это достаточная причина, чтобы я в тот же вечер отправился в Альби и забил месье Камарка насмерть подвернувшейся под руку дубиной? Вы полагаете, что я так часто делаю?

Чернявый Виктор хмыкнул и тут же покосился на Лансака: не заметил ли он? Белобрысый Мишель взирал на Норова в недоумении, не понимая, как он может противоречить его начальнику. Лансак расслышал сарказм.

— Я не утверждал, что это сделали вы, месье Норов, — несколько мягче проговорил он, поправляя очки.

— А я, в свою очередь, не настаиваю, что это сделали вы, — вернул ему Норов.

Лансак не ожидал подобного выпада.

— Я?! — уставился он на Норова.

— Почему бы и нет? Вы, например, могли прикончить его за то, что он отказался платить вам штраф. Или потому что вам не нравились его кожаные штаны. Вы же не носите кожаных штанов, месье Лансак?

Лансак в негодовании уже открыл рот, чтобы разразиться едкой тирадой, но Норов его опередил.

— Но так или иначе, мы с вами воспитанные люди. И умеем держать наши подозрения при себя.

Смешливый Пере прыснул, успев отвернуться от Лансака, а долговязый Мишель, пораженный дерзостью Норова, так и стоял с открытым ртом, глядя на него во все глаза.

***

После ухода Володи Коробейникова к Леньке Мураховскому, Норов почти не общался ни с тем, ни с другим, но проект с Олежкой увлекал его все больше, и он заставил себя позвонить Володе. Идею он изложил достаточно осторожно, чтобы не напугать осторожного Володю, но Володя, отличавшийся сообразительностью в делах, сразу все понял и обещал передать Леньке. Заинтересованный Ленька сам перезвонил Норову и захотел познакомиться с Осинкиным; встречу договорились организовать в Саратове.

В Саратов Ленька наведывался довольно часто. Здесь все еще обитали его родители, давно имевшие квартиру в Москве, дом на Рублевке и виллу в Испании. Мураховский старший довершал разграбление вверенного его попечению треста; разветвленный семейный бизнес требовал присмотра и, навещая родителей, Ленька заодно принимал участие в производственных совещаниях.

Ленька, Осинкин и Норов втроем встретились в ресторане за ужином. Разговор носил самый общий характер: немного о политике, немного об охоте, немного о женщинах. Ленька рассказал пару скабрезных анекдотов, Осинкин улыбался напряженно, через силу; понимая, что ему устраивают смотрины, он вообще держался довольно скованно.

Обсуждение итогов состоялось поздно вечером, в бане, на лесной базе отдыха, принадлежавшей прежде тресту, а теперь — Мураховским. Проходило оно без Осинкина, зато с участием Дорошенко, Володи Коробейникова и толпы проституток.

Большого впечатления на Леньку Осинкин не произвел.

— Парнишка, конечно, неплохой, но какой-то задроченный, — резюмировал Ленька со свойственной ему грубостью. — Морда им жопу подотрет и выкинет.

Мордой он называл Мордашова, так в Саратове называли за глаза губернатора все, им недовольные. Они сидели в мягких махровых простынях за накрытым столом в просторной комнате отдыха с кожаной мебелью, баром и телевизором. Играла музыка, в соседнем помещении резвились в бассейне с подогревом девушки.

— Он не задроченный, Леонид Яковлевич, — заступился за Осинкина Дорошенко. — Просто скромный. Как я, — Сережа улыбнулся, показывая, что шутит. — Но он — боевой, я вам на зуб отвечаю.

— Зубы побереги, — поморщился Ленька. — Нашел бойца! Ты еще скажи, что ты — боевой.

Тон Леньки в обращении с Дорошенко стал совсем бесцеремонным.

— Ну, я тоже ничего, — шутливо выкатил грудь Сережа.

— Ага. Чемпион Кривого Рогу по боям без правил под одеялом с местными доярками.

Все засмеялись, и Сережа тоже, хотя и не без натуги. Ленька подцепил вилкой с тарелки ломоть жирной копченой красной рыбы, донес до рта, хотел было откусить, но покосился на Норова и вернул кусок на тарелку:

— Пашка, как тебе худым удается оставаться? — с завистью спросил он.

— Думаю много, Лень. От дум все выгорает. Не пробовал?

— Иди ты! — отмахнулся Ленька. — Мыслитель!

— Да он каждый день в зал ныряет, — улыбнулся Володя Коробейников. — То бокс, то железки.

— Времени, значит, много, — недовольно проворчал Ленька. — А мне вот — некогда.

— Ясное дело, — согласился Норов. — Ты то капусту рубишь, то в бочках ее солишь. А нам в деревне чем заняться? Коровам хвосты накрутили, и — айда по бабам!

— Да я, вроде, тоже в зал хожу, а толку? — вздохнул Ленька и шлепнул себя по объемному животу.

Ленька всегда был толстым, но в Москве он набрал еще килограммов десять и выглядел огромным. Зато костюмы его теперь были только от Бриони.

— А ты почему худой? — придирчиво спросил Ленька у Дорошенко. — Тоже в зал ходишь или просто при Пашке жрать боишься?

— Занимаюсь немного спортом, — засмеялся Дорошенко. — Стараюсь себя не запускать, беру пример с Павла Александровича.

— Боксируешь или качаешься? — уточнил Володя.

— В основном, качаюсь. Но взял и инструктора по боксу.

— За Пашкин счет? — деловито спросил Ленька.

— Почему это за Пашин? — обидчиво Дорошенко. — Я всегда за себя сам плачу.

— Ты?! — ахнул Ленька. — Кому ты сказки рассказываешь! Откуда у тебя вообще деньги?

— Лень, кончай грубить! — вмешался Норов.

— Да ладно, я же шучу, — отмахнулся Ленька. — Серега, ты же не обижаешься?

— Нет конечно, — с готовностью отозвался Дорошенко.

— А то на обиженных воду возят, — прибавил Ленька, показывая, что на самом деле Сережины обиды его ничуть не волнуют.

Он посмотрел на девушек в бассейне, и одна помахала ему рукой.

— Вон ту возьму, — решил он. — Блондинку. Красивая, сучка.

— Двух возьми, — предложил Дорошенко. — Одной тебе мало будет.

— Двух дорого, — притворно вздохнул Ленька. Он любил прибедняться. — Я ж — не ты, деньгами не швыряю. Сколько вы им тут, кстати, платите? Долларов по пятьдесят? По сто?

— Нисколько, — ответил Дорошенко. — Это порядочные девушки. Они только за любовь соглашаются. Просто ты той очень понравился.

— Ага, за любовь! — усмехнулся Ленька. — Значит, Пашка опять им бабла уже вгрузил! Так что ли, Паш? Запретил с нас брать?

— Какие запреты? Мы живем в свободной стране.

— Да ладно, не отпирайся! Знаю я тебя!

— Паша вечно нам контингент портит, — добродушно проворчал Володя Коробейников. — Надает им денег, а они потом на простых парней, вроде нас, даже не глядят. Ты их по бартеру бери, — поучительно заметил он Сереже. — Я ж тебе объяснял.

— Так ведь не я тут командую, — развел руками Сережа.

— Какой у этого Осинкина рейтинг? — вернулся к теме Ленька. — Ноль целых, две десятых?

— Меньше, — ответил Норов. — Но рейтинг я ему, допустим, подниму, проблема не в этом.

— А в чем, в бабках?

— И в этом тоже. Но главное — Мордашов.

— Морда? — усмехнулся Ленька. — Морда — он такой, шутить не любит. Он вашему бойцу враз письку оторвет. А заодно и вам.

— Но ты же нас в Москве подстрахуешь? — живо откликнулся Дорошенко. Перспектива остаться без жизненно-важного органа его смутила. — Не отдашь на съедение?

— Против Морды я не потяну, — задумчиво проговорил Ленька. — Он Ельцину напрямую звонит, а я — что? Считай, шпана. Да и потом, у нас с ним сейчас нормальные отношения. Он папу не трогает, мы ему не мешаем. Если у него возникают какие-то пожелания: кандидата на выборах поддержать, деньжат подбросить, мы делаем. Папа с ним недавно встречался на юбилее театра, они там обнимались-целовались. Он папе обещал почетного гражданина Саратова дать. А тут — война!

— Есть за что воевать, — хитро заметил Дорошенко. — Целый Саратов на кону, не шутка.

— Риски очень большие, — подал голос Володя Коробейников. — Мордашов парень мстительный.

— Ты-то сам что молчишь? — обратился Ленька к Норову. — Морда ведь тебя убивать будет, не этого донхуяна криворожского.

— Один я, конечно, на баррикады не полезу, — проговорил Норов. — Но если ты поддержишь, то возьмусь.

Ленька без тени улыбки поскреб грудь, густо заросшую черной шерстью.

— Не знаю, Пашка, не знаю… И хочется, и колется, и мамка не велит…

В тот вечер он так ничего и не решил. Он перезвонил Норову через несколько дней, уже из Москвы.

— Ладно, — сказал он. — Была, не была! За компанию и жид удавился. Сделаем так: я даю полмиллиона зеленью, и ты начинаешь. Через месяц-полтора смотрим: есть результат — продолжаем; нет — разбегаемся. Мое имя нигде не должно фигурировать! С тобой до конца кампании мы встречаемся только в Москве. Все связи — через Володю. Идет?

Подобное предложение не решало ни одной из проблем. Пятьсот тысяч долларов для избирательной кампании такого уровня были смехотворной суммой. Давая их, Ленька оставлял за собой возможность выйти из предприятия в любую минуту. Таким образом, все риски, в том числе, финансовые, ложились на Норова. Брать на себя одного такую ответственность было неразумно, но отступать ему уже не хотелось.

***

— Где вы были в субботу вечером, месье Норов?

Тон Лансака был прежним, бесстрастным, лицо слегка насмешливо, но у Норова возникло ощущение, что шеф жандармов что-то прячет в рукаве. Он подобрался.

— Какое время вас интересует?

— Ну, скажем, около девяти вечера.

Норов потер лоб, изображая задумчивость.

— Точно уже не помню. Наверное, дома. Возможно, гулял.

— Вы гуляете так поздно? В темноте?

— Я не боюсь темноты, особенно здесь, в Кастельно, где вы с вашими подчиненными бдительно охраняете мою безопасность. Но к девяти я уже обычно возвращаюсь.

Он посмотрел на Анну и, увидев, что она напряжена, ободряюще ей улыбнулся.

— Вернулся, не помнишь? — спросил он ее.

— Да, кажется, — подтвердила она.

Лансак бросил на нее короткий взгляд, затем полистал свои записи и поднял бесцветные глаза на Норова.

— Один из ваших соседей утверждает, что видел вашу машину, направляющуюся к Альби в районе девяти часов вечера.

Вероятно, это и был козырь из рукава.

— Какой сосед? — поинтересовался Норов, выигрывая время.

— Не важно.

— Он ошибается, — пожал плечами Норов.

— Что ж, мы проверим. По дороге от вашего дома до Альби есть четыре участка с видеокамерами. Мы уже запросили записи.

А вот это уже было неприятно. Слова некоего соседа, по большому счету, мало что значили, но камеры — совсем другое дело, запись с них являлась уликой. Норов невольно нахмурился.

— Вас это беспокоит, месье Норов? — вкрадчиво осведомился Лансак, продолжавший наблюдать за ним.

— Ничуть, — поспешно ответил Норов. — Почему это должно меня волновать?

— Кстати, камера есть и на главной площади в Альби, — прибавил Лансак с нажимом. — Преступник наверняка на ней окажется. Как вы думаете, месье Норов?

Кажется, он не считал нужным скрывать своих подозрений.

— Надеюсь, — ответил Норов как можно небрежнее. — И надеюсь, на лбу у него будет надпись «Убийца», а в руке он будет нести огромную дубину, чтобы вы могли безошибочно отличить его от всех остальных. Хотя, какая мне, собственно, разница?

Разница на самом деле была огромной. Про камеру на площади он совсем не подумал. Черт! Ему следовало бы сообразить, — ведь их сейчас навешали повсюду. Впрочем, даже если бы он и вспомнил о ней, — что бы это изменило? Откуда было ему знать, что из Жерома к этому времени уже сделали отбивную?! Вот угораздило! Сначала какой-то паскудный свидетель, заметивший его машину, потом камеры на дороге, и вот — камера в Альби! А ведь это еще не все, Кит! Что еще? Отпечатки твоих пальцев в офисе Жерома!.. Ух ты! Неужели влип? Спокойно, Кит, их еще могут и не обнаружить… А могут и обнаружить! Убей, не помню, за что я там хватался!

Он опять взглянул на Анну. После слов Лансака о камерах она напряглась еще больше.

— Вы еще не посмотрели записи с этой камеры? — Норов заставил себя улыбнуться Лансаку. — Я полагал, что полиция с этого и начала.

— К сожалению, это займет некоторое время, — ответил Лансак с досадой. Сотрудников нам сейчас очень не хватает.

Было заметно, что он недоволен нерасторопностью коллег и что ему не терпится.

— А на офисе месье Камарка разве не было камеры? — поинтересовался Норов.

— Увы! — сердито отозвался Лансак. — Его секретарь не раз ему предлагала, но месье Камарк не хотел, чтобы некоторые из его клиентов попали в кадр.

Норов сразу испытал огромное облегчение. Хоть тут повезло! Краем глаза он заметил, что Анну тоже слегка отпустило.

— А вдруг убийца сбежит? — почти весело спросил Норов.

— Не сбежит! Мы его поймаем.

Норов хотел пошутить по этому поводу, но в лице Лансака было столько мрачной решимости, что он промолчал.

***

План предстоящей кампании Норов обдумал тщательно. Главным соперником Пивоварова считался Егоров, лидер саратовских коммунистов, бывший первый секретарь горкома партии. Человек решительный, последовательный и принципиальный, он, в отличие от Пивоварова и Мордашова, не вышел из партии после ее запрета, и в условиях подполья продолжил борьбу против режима Ельцина, ненавидимого большинством населения, особенно в провинции. Губернатора и мэра Егоров называл предателями и отступниками и требовал от власти защитить интересы народа.

Коммунисты в ту пору вообще были смелы и шумны: они обличали «уголовников и коммерсантов, засевших в Кремле», требовали повышения заработной платы, снижения цен, социальных льгот и гарантий. Они устраивали митинги, перекрывали улицы, раздавали листовки. Их популярность среди возрастной части населения была чрезвычайно велика. Пенсионеры, более других пострадавшие от ельцинских реформ, выходили за коммунистов толпами. А голосовали в первую очередь именно они.

Олежка пока являлся аутсайдером. Его неплохо знали в его округе, но в городе мало кто слышал его фамилию. Перед Норовым стояло две задачи: не дать ни одному из главных претендентов — ни Егорову, ни Пивоварову, — победить в первом туре, набрав более пятидесяти процентов, и вывести Осинкина во второй тур, оставив позади одного из них. Первая задача была сложной, вторая казалась неразрешимой.

Преимущества и недостатки Осинкина Норов оценивал трезво: тот был умным, ироничным, обаятельным парнем, но не зажигательным оратором и не крикуном-популистом из тех, кого особенно любит простой народ. Масштаб его был камерным, не площадным. На фоне блеклого, косноязычного трусоватого мэра он смотрелся бы выигрышно, но его шансы одолеть в прямом противостоянии Егорова представлялись сомнительными. Тот был прирожденным лидером, вождем толп. Следовательно, притопить нужно было именно его.

Такая необходимость Норова совсем не радовала: идейно он оставался противником коммунистов, но честность Егорова ему импонировала. Прежде он не раз помогал Егорову и деньгами, и своими медийными ресурсами, у них даже сложились почти дружеские отношения. Однако тут ситуация менялась: Егоров становился главным соперником, с ним предстояла борьба, причем борьба обдуманная, скрытая. Нельзя было оттолкнуть от себя Егоровских избирателей, на чьи голоса Норов рассчитывал во втором туре.

Имелась и еще одна опасность: если бы Осинкин с первых же шагов взялся резко критиковать Пивоварова, что, казалось бы, напрашивалось для повышения его рейтинга, то подвластный губернатору избирком просто снял бы его с гонки, придравшись к какому-нибудь нарушению, которые во множестве допускали все кандидаты и их штабы.

Словом, путь к победе был тернист, извилист и пролегал между Сциллой и Харибдой. Критику действующего мэра можно было временно оставить коммунистам, а на Егорова следовало натравить кого-то со стороны. Самого же Осинкина до поры до времени предстояло вести каким-то параллельным курсом, расширяя его узнаваемость, но слегка придерживая, чтобы бросить в решающий бой лишь на заключительном этапе.

Для осуществления столь сложного плана Норову требовался джокер. Необходимо было ввести в игру еще одного кандидата, никому раньше не известного бесшабашного сорвиголову, анархиста-популиста, батьку Махно, который не побоится воевать на всех фронтах, ругать и власть, и коммунистов. Такого Соловья-разбойника почти наверняка снимут, но до этого он должен успеть наделать шума. В наличии подобного политического камикадзе не имелось, но нужный образ можно было и слепить, если только кто-то согласится взять на себя эту роль. У Норова в этой связи родилась одна дерзкая идея.

***

— Кто-нибудь будет кофе? — спросила Анна. Ей хотелось разрядить напряженную атмосферу. — Месье Лансак?

— Почему бы и нет? — осклабился жандарм с неожиданной для него любезностью.

— Сделай, пожалуйста, и мне, — попросил Норов.

Анна подошла к машине.

— Мне тоже плесни, — подал севший голос Гаврюшкин.

Он изо всех сил пытался следить за допросом. Смысла разговора он по-прежнему не понимал, но тон жандарма ему явно не нравился. Он хмурился.

Анна приготовила кофе всем, в том числе и чернявому Пере. Белобрысый Мишель отказался, поблагодарив. Последнюю чашку кофе она взяла себе, хотя обычно предпочитала чай. Норов понял, что она волновалась. Лансак, кажется, тоже это заметил. Пока гудела машина, он выжидающе молчал.

— Вы хорошо знали мадам Кузинье, месье Норов? — снова приступил он к допросу.

— Виделись изредка, — сдержанно ответил Норов.

— Три дня подряд перед ее гибелью, — напомнил Лансак.

— Я же не знал, что она погибнет, — возразил Норов. — Иначе все три дня я бы провел с вами, чтобы обеспечить себе алиби.

Пере, сделавший большой глоток, хмыкнул от неожиданности, выплюнув кофе назад в чашку. Норов подождал, пока он прокашляется и оботрет рот, и прибавил:

— Впрочем, мы с вами и так встречаемся слишком часто.

Лансак оставил эту реплику без ответа.

— Расскажите о вашей последней встрече с мадам Кузинье в Нобль Вале.

— Мы встретились на выставке, она была с мужем и дочерью. Мы посмотрели картины, затем выпили кофе в кафе на площади и разъехались. Вот и все. Мелисса подарила мне открытку с осликами. Показать?

— Вы встретились случайно?

Норов помедлил, соображая. Из соседней комнаты доносились звуки пылесоса Лиз.

— Не совсем. Вообще-то мы с мадам Полянской не собирались в Нобль Валь, это была идея мадам Кузинье. Она позвонила и предложила вместе посмотреть выставку.

— Вы интересуетесь живописью?

— Не местной. Надеюсь, это не задевает ваше самолюбие? Однако, мадам Полянская снисходительнее меня, да и Нобль Валь — красивый городок, вот мы и решили туда заглянуть.

— По словам месье Кузинье, когда все пили кофе на площади, вы с мадам Кузинье отошли в сторону и о чем-то беседовали вдвоем. Вы помните этот эпизод?

— Более или менее. Кажется, ей захотелось покурить, и она попросила составить ей компанию.

— Вы курите?

— Нет, но компания красивых женщин мне нравится.

— О чем вы разговаривали?

— Должно быть, о живописи. Но совершенно точно не о жандармах.

— Ее муж утверждает, что во время вашего разговора она выглядела нервно.

— Живопись действует на людей по-разному.

— Больше вы ее не видели?

— Нет.

— Она вам не звонила?

— Насколько помню, нет.

— Не могли бы проверить по списку звонков в вашем телефоне?

— Зачем?

— А вдруг она звонила?

— Если она звонила, и я этого не запомнил, значит, разговор был неважным.

— Неважным — с вашей точки зрения, месье Норов, — выразительно поправил Лансак.

— Простите, месье Лансак, — с усмешкой возразил Норов. — Но я вообще смотрю на мир своими глазами, а не вашими. Иначе я тоже служил бы жандармом в Кастельно.

***

В России девяностых годов, согласно всем опросам, подавляющее большинство мужского населения в возрасте до 30 лет мечтало стать бандитами. Жизнь бандита была овеяна уголовной романтикой, близкой выходцам из бесчисленных пролетарских подворотен, и сулила легкие деньги. Требовалось лишь ввалиться оравой со стволами к какому-нибудь барыге, нагнать на него, как тогда выражались, изжоги, вывезти в багажнике в ближайший лесок, отмудохать, заставить копать могилу, а потом получать с него ловэ. Плохо ли? В бандиты шли все кому не лень: и бывшие спортсмены, и дворовая шпана, и качки из подвалов, и выгнанные из органов менты, и бездельники, и неудачники.

К ментам коммерсы бегали редко, прослыть «замусоренным» считалось западло, да и менты вмешиваться не любили, пусть сами разбираются, мы-то причем?

Но так было только поначалу; вскоре бандитов развелось едва ли не больше, чем коммерсантов, между ними возникла напряженка. Даже за гребаных ларечников приходилось сражаться, и вот, вместо того чтобы беспечно прогуливать в кабаках отжатые у барыг бабки, братва мыкалась по стрелками и палила друг в друга почем зря. А тут еще оживились менты, подогретые капустой, которую им засылали предприниматели.

Бандитский бизнес день ото дня становился все опаснее, в нем выживали самые жестокие, не боявшиеся ни крови, ни тюрьмы; случайные попутчики спрыгивали на ходу, как с разогнавшегося поезда. Многие при этом калечились, ибо, перестав быть бандитами, становились добычей своих вчерашних собратьев.

Среди мелких саратовских бригадиров был некто Вася Кочан, двадцатитрехлетний рослый, красивый наглый парень, из бывших единоборцев. Кочан — была его фамилия, хотя все принимали ее за прозвище. Кочан лихо начал, прикрутил несколько приличных фирм, навербовал братвы, принялся наезжать на чужих коммерсантов, и тут его осадили, прошив на стрелке автоматной очередью.

Кочан выжил, но долго лечился по разным больницам в России и даже за границей, перенес с полдюжины операций и пришел к выводу, что надо слегонца сбавить обороты. То есть, не бросая основного бизнеса, — а то свои же порвут, — найти другие приработки, более спокойные. В рейтинге популярности на втором месте после бандитизма значилась политика. Ею Кочан и решил заняться. А че? Тоже нормально.

Накануне думских выборов, тех самых, в которых Норов вел двенадцать кандидатов, Кочан подъезжал к Норову и интересовался, как насчет того, чтобы выбрать его, Кочана, в какие-нибудь депутаты. Только не в районные, в районные ему на хер не надо. В районные только лохи лезут. Лучше в областные, или уж, на крайняк, в городские. Сколько, кстати, на эту байду бабок надо? Полтинника хватит?

Норов дипломатично ответил, что у него на руках и так целый выводок кандидатов, со всеми подписаны договоры, нарушить их нельзя, а Кочан — парень серьезный, им нужно заниматься; у Норова просто сил не хватит.

Кочан, со свойственной ему самоуверенностью, решил обойтись собственными силами; создал штаб из братвы, взял в пиарщики непросыхавшего Шкуру, смело выдвинулся в областную думу и, разумеется, проиграл. Политических амбиций он тем не менее не оставил, вступил в какую-то заштатную патриотическую организацию, дал по этому поводу интервью в малотиражной газете тому же Курту Аджикину, но внимания к себе не привлек и постепенно стух.

Про Кочана-то Норов и вспомнил, обдумывая план кампании.

***

Он встретился с Кочаном и поинтересовался, есть ли у того политические планы? Выяснилось, что планов у Кочана — вагон, бабок только нет, а так бы он развернулся. Ну, а если Кочану дадут деньги, двинется он, допустим, в мэры? В мэры? В натуре? Е-мое! Ну ни хера себе! А че, запросто! Прикольно, бать. Попробовать-то всегда можно. А смысл просто так сидеть-то? А сколько бабок дадут? Ну, допустим, полтинник зеленью…

Бать, Норов че, прикалывается над ним?! Кочан че, блин, лох голимый? Да полтинник Кочан сам кому хочешь может дать. Че на него сделаешь, на полтинник-то? Хотя бы уж лям. А морда у Кочана не треснет? Не треснет, не ссы. Ляма нет. А сколько есть? Сказано, полтинник. Не, гнилой базар. Короче, так: за полтинник Кочан в такую херню даже впираться не будет, себе дороже. Норов вообще-то и не просит, чтобы Кочан впирался за полтинник. Он сказал, полтинник для начала; сперва один полтинник, после второй… А когда второй? Ну, скажем, через неделю-две. А после че? А после еще полтинник. Бать-колотить, в натуре барыжий какой-то базар! Ты че, коммерс, что ли? Ты сделай Кочану шаг навстречу, он тебе два в обратку сделает. Дай сразу лям и всех делов! Сказал же, нету столько. А сколько есть? Сотни три для начала наберется, но — частями. Опять, блин, частями! Дай хоть две катьки сразу! Сразу нельзя, ты их потратишь. Екорный бабай, а че, на них смотреть, что ли? Кочан же их не на телок потратит! Смотреть не нужно, ими нужно правильно распорядиться. Да Кочан все правильно сделает, не боись. Он в этом вопросе рубит от и до. Ты че, Кочана, что ль, не знаешь? А че надо делать-то?

Надо мочить мэра и коммунистов, Кочан не побоится? Кто побоится? Кочан? Кого? Козлов этих? Да Кочан ваще никого не боится. Он их порвет, как газету, он хоть Ельцина порвет, были б ловэ! Ему только с мусорами в ломы бодаться, с ними, блин, геморроя много, себе дороже в оконцовке. У Кочана, кстати, у самого идеи были, чтоб в мэры двинуться; короче, гляди: ты засылаешь двести сразу, через неделю еще двести…

Стоп, так не катит. Я даю двести частями и помогаю тебе на эти бабки раскрутиться, а когда ты раскрутишься, коммерсы тебе принесут, сколько надо… Кто?! Коммерсы?! Ха! Ну ты, бать, сказанул! Принесут, жди! Им пока паяльник в жопу не засунешь, хрен они хоть копейку дадут! Барыги, блин. Ну хотя бы за три катьки Норов отвечает? За три отвечает. А за четыре? За четыре отвечает. А за пять? За пять — нет. Мало, блин! Ну, извини, проехали, забудь про этот разговор. А че ты сразу в откат? Ладно, бать, считай, договорились. Умеешь ты, нах, подъехать. Держи кардан. Кочан — не фуфлыжник, он еще никого не кидал, Норову любой за него скажет. Он, если в мэры пролезет, крохоборничать не станет, путевую должность Норову найдет. Кочану умные люди нужны.

***

Лансак заглянул в свой блокнот.

— Поговорим о ваших друзьях, месье Норов…

— Минуту, месье Лансак, — прервал Норов. — Когда вы приехали сюда, вы сказали, что это ненадолго. Но мы с вами беседуем почти полтора часа, а ваши вопросы все не кончаются. Я ведь, кстати, не обязан на них отвечать, не так ли?

— Разумеется, месье Норов. Но вам нечего скрывать?

— Месье Лансак, оставьте, пожалуйста, эти полицейские уловки для местных фермеров.

— Разве вы не хотите помочь правосудию, месье Норов?

— Не испытываю ни малейшего желания.

— Вот как? — поднял над золотыми очками белесые брови Лансак. — Почему же?

— Потому что до французского правосудия мне не больше дела, чем вам до русского.

Лансак подавил отразившуюся на его лице досаду.

— Месье Норов, — чуть сбавил он тон. — Я очень прошу вас ответить еще на несколько вопросов. Обещаю, что это не займет много времени.

Норов посмотрел на стенные часы. Была половина двенадцатого, приближалось священное время обеда, которое ни один француз не пропустит даже ради любовного свидания или под угрозой гильотины. Чернявый Виктор, кстати, уже давно с беспокойством ерзал.

— Хорошо, — кивнул Норов. — Какие именно из моих друзей вас интересуют?

— Тот русский, который был с вами сначала в Броз-сюр-Тарне, после в Ля Роке.

— Я был там с мадам Полянской.

Анна кивнула:

— Это правда, мы были вместе.

— Однако месье Кузинье уверяет, что в обоих местах с вами был еще русский господин…

— Он был не со мной, а с месье Камарком, — поправил Норов.

— Вы не подскажете его фамилию?

— Да вы ведь сами ее знаете.

Лансак слегка усмехнулся.

— Не уверен, что сумею правильно ее произнести, — сказал он.

— Произносите, как вам заблагорассудится. Я все равно ее не помню.

— Нет? — вновь поднял брови над очками Лансак.

— Это было случайное знакомство, — вмешалась Анна. — В самолете на рейсе из Москвы в Париж рядом со мной сидела девушка, мы разговорились, и выяснилось, что обе летим в Тулузу. Здесь ее встречал друг. Мы обменялись телефонами и расстались.

— Но потом встретились вновь?

— Тоже практически случайно. Та девушка позвонила мне и спросила, не хотим ли мы поужинать вместе. У них был заказан стол в каком-то ресторане. Но мы уже приехали в кафе мадам Кузинье в Броз-сюр-Тарне и отказались. Они по дороге завернули на минуту к нам, потом за ними заехал месье Камарк, с которым они собирались ужинать, и они отбыли.

— И вы не спросили фамилию вашего соотечественника? — недоверчиво уточнил Лансак.

— Зачем? — пожал плечами Норов.

Лансак в сомнении покачал головой и полистал записи.

— Его фамилия Брикин? — спросил он, делая ударение на последний слог.

— Возможно, — согласился Норов.

— Секретарь месье Камарка говорит, что месье Брикин собирался купить шато у месье Камарка для своей подруги. Ее фамилия — Куз-йакин.

Фамилия Ляли далась Лансаку еще труднее, чем фамилия Брыкина. В ней он тоже поставил ударение на последнем слоге.

— Секретарю месье Камарка виднее.

— Месье Брикин не упоминал вам об этом?

— Что-то говорил, вы правы.

— Что именно?

— Что он хочет купить шато у месье Камарка.

— И все?

— И все. Повторяю, мы были едва знакомы.

— Никаких подробностей?

— Я, во всяком случае, их не помню.

— А вам, мадам Поль-янска, мадемуазель Куз-йакин что-нибудь сообщала об этом?

— Она радовалась предстоящей покупке, показывала фотографии, приглашала съездить вместе, посмотреть, но на выходные у нас были другие планы…

***

Стартовал Осинкин с двумя целыми, семью десятыми процентов узнаваемости, пятым из девяти кандидатов, чуть-чуть выигрывая у Кочана. То обстоятельство, что столь безнадежного кандидата поведет Норов, администрацию не встревожило, там все внимание было приковано к Егорову.

Горизбирком сходу отказал тому в регистрации, найдя в собранных им подписях недействительные. Это была чистая придирка — коммунисты, зная, что власть считает их главными врагами, собирали подписи вживую и проверяли их очень тщательно. Однако отстрелить Егорова на подступах губернатору не удалось. Фракция коммунистов в Государственной думе, тогда еще грозная, немедленно заявила протест, дело ушло в Верховный суд, и там Егорова быстро восстановили. Всех других кандидатов, включая Осинкина и Кочана, зарегистрировали без особых проблем.

Воодушевленный победой над местной властью, не сумевшей его остановить, Егоров принялся митинговать. Вновь зазвучали проклятья компрадорскому режиму, грабительской приватизации, обрекшей могучий советский народ на нищету; угрозы возмездия бесстыжим олигархам, развалившим великую страну, и ворью, оккупировавшему высокие кабинеты. От речей Егорова пенсионеры возбуждались, пели «Интернационал» и готовились идти в «последний и решительный бой».

Кочан действовал не менее смело, но иными методами. Норов нанял ему самых отвязных фрилансеров; в рабочем кабинете у них висел такой густой запах марихуаны, что даже Кочан, сам любивший «дернуть пяточку», выгонял всех на улицу. Для начала фасады домов и городские заборы в Саратове покрылись большими картинками, выполненными по трафарету черной краской: три толстые, самодовольные крысы во фраках, обнявшись, и переплетя длинные хвосты, плясали канкан и нагло усмехались. Под каждой из крыс была подпись, не оставляющая сомнений в том, на кого намекает изображение: «Самогонкин», «Мордастый», «Коммунякин». И призыв: «Трем толстякам — три пинка!»

В реальности из трех персонажей, послуживших прототипами этому нелестному групповому портрету, толстым можно было назвать разве что губернатора, да и то с некоторой натяжкой: коммунист Егоров был коренастым и плотно сбитым, а Пивоваров и вовсе худощавым. Но карикатура была дерзкой, злой и доходчивой, — как раз то, что нравится народу.

Следом стала выходить газета с вызывающим названием «По Кочану» и лозунгом: «Кочан сказал — Кочан сделал!». Собственно, это была даже не газета, а боевой листок, небольшого формата, отпечатанный на четырех полосах скверной бумаги. В основном он состоял из писем жителей города к кандидату в мэры Василию Кочану и его ответов.

Письма журналисты, разумеется, сочиняли сами. В них вымышленные авторы, рядовые жители Саратова, пенсионеры, студенты, молодожены, работяги, — рассказывали о бытовых проблемах, жаловались на городские власти, просили Кочана вмешаться и призвать чиновников к ответу.

Кочан отвечал серьезно и солидно, вникал в суть жалоб, давал юридически грамотные советы, обещал помочь всем нуждающимся, но напоминал, что для этого ему необходима победа на выборах, а значит, всеобщая поддержка. Его ответы, само собой, тоже писались журналистами, сам он в трех словах делал четыре ошибки и не произносил даже самой короткой фразы, не начав и не закончив ее матерным междометием.

В газетке также освещались неприглядные эпизоды из прошлой и настоящей жизни Пивоварова и Мордашова, характеризующие их трусость, подлость, лживость, патологическую склонность к воровству и взяточничеству. Часть фактов была выдумана, но описывалось все в ярких красках и потому запоминалось. Пивоваров и Мордашов обозначались лишь инициалами, но все сразу понимали, о ком речь, и эта показная осторожность лишь придавало правдоподобия историям. Кочан обещал после победы отдать обоих под суд, а Егорова выгнать из большой квартиры в центре города, полученной им еще в бытность начальником, и переселить на окраину, в одну из барачных коммуналок, которые он вместе с Мордашовым и Пивоваровым понастроил некогда для простых работяг.

Братва Кочана страшно гордилась популярностью своего бригадира, верила в его победу и возила в багажниках автомобилей по стопке экземпляров каждого выпуска для бесплатной раздачи.

Словом, администрация давила Егорова, Егоров громил администрацию, а Кочан бил всех без разбору. Норов тем временем «разгонял» Осинкина.

***

— Месье Норов, вы не знаете, где сейчас находится месье Брикин?

— Понятия не имею.

— Когда вы в последний раз с ним виделись?

— В воскресенье на празднике по случаю дня рождения дочери мадам Кузинье и месье Пино.

— Он был там со своей подругой?

— Да, они приехали втроем: месье Камарк, месье Брикин, как вы его называете и мадам Куз-йакин.

Произнося эти фамилии, подобно Лансаку, на французский лад, Норов не смог сдержать улыбки.

— В каком настроении они были?

— В превосходном. Веселы.

— Они не ссорились?

— Месье Брикин и его девушка? Помнится, между ними вышла небольшая размолвка: месье Брикин хотел подарить девочке на день рождения 100 евро, а мадам Куз-йакин просила, чтобы он ограничился пятьюдесятью. Месье Брикину удалось настоять на своем… Вы считаете, это имеет какое-то отношение к убийству месье Камарка?

— Я имею в виду, не ссорились ли месье Брикин и месье Камарк?

— При мне они только обнимались и целовались. У меня создалось впечатление, что они очень нравились друг другу.

— Вот как?

— Вас это удивляет? В наши дни в Европе между мужчинами это встречается часто и, насколько я могу судить, приветствуется прогрессивной французской общественностью. Уверен, что вы тоже очень нравитесь своим подчиненным.

Виктор Пере вновь хмыкнул.

— Потрудитесь оставить свои догадки при себе, месье Норов.

— Боюсь, тогда я не смогу отвечать на ваши вопросы.

— Придерживайтесь, пожалуйста, фактов…

— Факт заключается в том, что сейчас без пяти двенадцать. Пора обедать, месье Лансак.

— Мы заканчиваем. Вы уехали с праздника вместе с месье Брикин?

— Нет, я приехал с мадам Полян-ска и с ней же уехал. В некоторых вопросах я старомоден и довольно постоянен.

— А месье Брикин?

— Насколько я знаю, он уехал со своей подругой.

— С тех пор вы его не видели?

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— Он вам не звонил?

— Нет. И не писал.

— А мадам Куз-йакин?

— Нет.

— А вам, мадам Пол-янска?

Он взглянул на Анну и его глаза остро блеснули из — под очков. Вопрос жандарма застал Анну врасплох.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросила она, выигрывая время.

— Я задал очень простой вопрос: мадам Куз-йакин вам звонила?

— Н-нет… Нет, не звонила.

Анна не умела лгать. Лансак это сразу почувствовал.

— Вы уверены? — с нажимом переспросил он.

— Я… точно не помню….

— Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить. Посмотрите по списку входящих звонков на своем телефоне.

Анна машинально взяла свой телефон, бегло взглянула на монитор и тут же отложила.

— Возможно, звонила.

— О чем вы говорили?

— У меня не сохранилось в памяти. Должно быть, о чем-то неважном.

— Вы не знаете, где она?

— Нет. Не знаю…

Норов вновь ободряюще улыбнулся ей. В том, что Лансак заметил ее замешательство, он не сомневался. Но Лансак и без того был предубежден против них и подозревал во всех грехах, и вряд ли ответы Анны могли изменить его отношение.

***

Под Осинкина Норов собрал небольшую, но сильную команду из лучших журналистов и опытных организаторов. Платил он много, и ребята старались. Главной задачей на первом этапе было повышение рейтинга. Журналисты придумывали различные информационные поводы, не связанные впрямую с политикой, и договаривались с телевизионщиками, чтобы Осинкин чаще мелькал на экране; агитаторы неустанно совершали поквартирные обходы, раздавая листовки и убеждая граждан, что лучшего мэра, чем Осинкин, просто не бывает.

В Саратове вещало восемь телеканалов, главный, государственный, получал дотации от областной администрации и работал на Пивоварова; других кандидатов туда просто не пускали. Имя Егорова там произносилось лишь в ругательном контексте, а имена Кочана или Осинкина не произносилось вовсе.

Но остальные каналы охотно брали деньги и показывали Осинкина без возражений, — он хорошо говорил, был импозантен, словом, как выражаются телевизионщики, «картинки не портил». Порой он представал в домашнем интерьере: в своей скромной «трешке», с женой и детьми, иногда на даче в шесть соток с покосившимся домиком, требовавшим ремонта, и часто на улицах города. Такой ракурс был непривычным для населения; в советские времена политики прятали свои семьи от глаз общественности, все личное вообще было под запретом. Ленька, следивший из Москвы за ходом кампании, предупреждал Норова, что наши граждане такой подход могут не понять. Норов считал иначе, к тому же ему все равно приходилось рисковать.

Осинкин проводил по восемь-десять встреч в день, хотя людей на них приходило совсем немного, иногда три-четыре человека. Но написанные от руки объявления регулярно развешивались на дверях подъездов, и Осинкин со своими активистами неутомимо прочесывал город, не пропуская ни одного квартала. О политике он говорил мало, в основном — на житейские темы, близкие горожанам: о забитых мусором дворах, о плохих дорогах, о городском транспорте, который то и дело ломался, о протекающих крышах, об острой нехватке детсадов, школ и больниц. Говорил рассудительно, по-деловому, подчеркивая, что изменить город можно только общими усилиями, всем вместе. «Вместе», «в команде» — вообще были его любимыми словами.

Встречи с избирателями и телевизионные выступления Осинкин иногда заканчивал песней Окуджавы под гитару: «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Пел он задушевно, приятным баритоном и грустно проникновенно улыбался. По этой песне в городе его уже узнавали. Женщины за сорок его обожали, пожилые тетки между собой ласково именовали «Олежкой».

Норов дал приказ агитаторам распространять прозвище «Олежка» в массах, а призыв «Вместе!» с восклицательным знаком он вынес в главный лозунг избирательной кампании Осинкина. Нанятые машины разъезжали по городу с надписью «Вместе!» на борту и через репродукторы ретранслировали песню Окуджавы в исполнении Осинкина. Всем без исключения это нравилось, даже Леньке.

Но самого Норова на самом деле тошнило и от лозунга «Вместе!», и от песни, которую он считал фальшивой и приторной. Желание «взяться за руки, чтобы не пропасть поодиночке», по его мнению, испытывали только ничтожества да трусы. Скопом, неразличимой толпой, бездарной серой массой, они топтали и казнили талантливых, ярких и сильных людей, которые всегда шли своим путем, в одиночку.

***

Допрос закончился только в начале первого. Он тянулся около трех часов, без перерыва, и к концу его все устали, особенно Анна. Притомился даже молчавший все время белобрысый Мишель, который все-таки притащил из гостиной стул и уселся в уголке. Один лишь Лансак оставался бодр. Ощущая себя ищейкой, он в охотничьем азарте, казалось, был готов допрашивать Норова хоть до вечера, однако сакральное значение обеда он понимал. Да и Норов, с беспокойством поглядывавший на Анну, настойчиво попросил его завершить беседу.

— Что ж, месье Норов, — неохотно проговорил Лансак, поднимаясь. — Я записал ваши ответы и передам их следователю. Думаю, он сам захочет с вами встретиться. Вы не собираетесь покидать Францию в ближайшие дни?

— Каким образом я могу это сделать в условиях карантина?

— Ну, какие-то рейсы, наверное, все же остались. Я слышал, посольства других стран эвакуируют своих граждан из Франции. А у вас, мадам Поль-янска, какие планы?

— Я еще не решила.

— Я бы попросил вас тоже задержаться, так, на всякий случай. Вдруг следователь захочет поговорить и с вами?

— Вот дубина! — вслух по-русски сказал Норов. — После просьбы жандарма остаться даже ангел сбежит.

— Улетит, — улыбнулась Анна слабой, утомленной улыбкой.

***

Рейтинг Осинкина рос медленнее, чем хотелось бы. Ленька был разочарован и, выдав первые полмиллиона, с последующими траншами тянул. У Норова быстро образовались долги перед типографиями, средствами массовой информации и сотрудниками штаба. Он несколько раз звонил Володе Коробейникову, напоминая о деньгах, но Володя, обычно деловой и четкий, на сей раз мямлил что-то невразумительное о занятости Леньки правительственными проектами и о временных финансовых сложностях. Было ясно, что Ленька приказал ему выкручиваться как угодно, но дополнительных средств не выделять.

Норов отловил по телефону самого Леньку и попытался объяснить ему, что если сейчас потерять темп, то кампанию можно будет сворачивать, потом ее уже не разгонишь. Однако Ленька пустился в пространные рассуждения о том, как он расспрашивал об Осинкине своих саратовских знакомых, и практически никто из них ничего о нем не слышал, и что даже Ленькина мама, в чью интуицию он, Ленька, свято верит, считает, что шансов у Олежки нет.

Норов с сарказмом заметил, что если Ленька в политике полагается на интуицию своей мамы, а не на мнение Норова, то может быть, ее и следует назначить начальником штаба? И пусть она выбирает кого сочтет нужным, хоть ленькиного папу, хоть самого Леньку. На этом разговор и закончился.

Деньги, между тем, нужны были позарез. Норов, нервничая, послал Дорошенко по бизнесменам, но тот вернулся ни с чем. Переступив через гордость, Норов поехал сам, но тоже без особого успеха, — в Олежку бизнесмены не верили. Некоторые, правда, готовы были немного раскошелиться — не под Осинкина, а под Норова, — но при этом выдвигали непомерные требования. Получалось все равно что брать у диких ростовщиков.

Осинкин был в курсе финансовых проблем. Возвращаясь после встреч поздно вечером в штаб, он обязательно заглядывал в кабинет Норова, и, хотя Норов старался держаться уверенно, по его озабоченному лицу было видно, что положение критическое. Осинкин опускался в кресло и подавленно молчал. Секретарша приносила им кофе — оба договорились отказаться от спиртного до конца кампании — и они глотали горький надоевший напиток, изредка обмениваясь короткими, ничего не значившими фразами. Все было ясно без слов: в этой войне они могли рассчитывать только друг на друга, надежных союзников у них не было.

Ольга тоже часто приезжала в штаб, шла к пиарщикам и агитаторам, старалась быть полезной, и иногда ей это удавалось. Поначалу она держалась весело, шутила, но безденежье придавило и ее. Ситуация ухудшалась, и первым дрогнул Дорошенко.

— Павел Александрович, а может, ну их, эти выборы, а? — неуверенно проговорил он однажды, когда они с Норовым были вдвоем. — Раз денег нет, зачем из кожи лезть?..

Норов не сомневался, что эта мысль прображивала в нем давно.

— Устал? — холодно спросил Норов. — Или опять домашние проблемы?

— Никаких проблем! — поспешно ответил Дорошенко. — Я за вас переживаю…

— Не надо. Я сумею о себе позаботиться.

Сережа больше эту тему не поднимал, но вскоре наступил черед и Осинкина.

— Ну что, Паша, сворачиваем лавочку? — с виноватым смешком спросил он как-то вечером за кофе. — Хорошая была идея, но не получилось…

— Давай без нытья! — резко ответил Норов. — Мы выиграем! Надо потерпеть.

На самом деле Норов не знал, удастся ли им добиться перелома, но выбрасывать на ринг полотенце он не собирался. Он вложил триста тысяч долларов из личных денег, — больше у него в тот момент под рукой не было. Это дало возможность расплатиться по всем долгам, но чтобы продвинуться дальше, требовалось еще. Оставшийся на мели Кочан взял его в осаду. Он звонил Норову каждые два часа, приезжал к нему в офис, без спроса врывался на совещания и горько упрекал Норова в том, что тот подставил его перед пацанами; как теперь Кочану в глаза пацанам смотреть? Кочан ведь перед ними подписался! Кочан думал, что Норов пацан, а Норов оказался не пацан!

И тогда Норов, плюнув на все правила, выдернул из бизнеса еще сто пятьдесят тысяч. Узнав об этом, испуганный Дорошенко прибежал к нему в кабинет и принялся доказывать, что так поступать нельзя, что политтехнологи никогда не вкладывают собственных денег, это — непрофессионально. Их дело — зарабатывать на выборах, а не терять.

— А кто здесь политтехнолог? — недобро прищурившись на него, спросил Норов. — Ты?

— Почему только я? — растерялся Дорошенко. — Мы оба… Вы в первую очередь…

— Нет, Сережа, я не политтехнолог. И не коммерсант. Я просто человек, у которого есть принципы, хотя в наше время это звучит глупо. И чем бы я ни занимался, я стараюсь их не нарушать. Я не брошу парня, которого ты подсадил мне на шею, как не бросаю тебя, хотя если взвесить приносимую тобой пользу и причиняемый тобой же вред, то я не уверен, что польза перевесит. А если я начну поступать, как расчетливый бизнесмен, то тебе очень быстро придется сменить столь полюбившуюся тебе профессию политтехнолога на забытое ремесло челнока.

Вливание было произведено как нельзя кстати. Машина вновь набрала обороты: штабисты встряхнулись, посыпались свежие идеи; заработал печатный станок; забегали активисты и расклейщики плакатов. Воодушевленный Кочан ринулся в новую атаку. На домах и заборах появилось воззвание: «Наш мер Кочан!», написанное вкривь и вкось, зато очень крупно. Норов попросил ребят при случае сообщить Кочану что слово «мэр» пишется через «э оборотную», на что Кочан ответил, что ему по херу, как пишется, смысл-то тот же.

Активисты из городской администрации попытались было высмеять безграмотность претендента, дописав еще две буквы и превратив слово «мер» в «мерин», но были пойманы бдительной братвой и жестоко наказаны.

Видя всеобщее оживление, взбодрился и Осинкин. С удвоенной энергией он обрушился на избирателей с задушевными разговорами и песнями. Теперь, возвращаясь в штаб, он смотрел на Норова глазами преданной собаки и, прощаясь, крепко, с чувством стискивал ему руку.

Народу между тем на встречи с Осинкиным приходило все больше. Однажды явилось полторы сотни человек, хотя встреча была объявлена лишь накануне. В тот вечер Осинкин зашел к Норову вместе с Ольгой.

— Паша, я хотела тебе сказать что-то очень важное,… — волнуясь, начала Ольга. — Я не очень умею выражать свои чувства… Ну вот, у меня даже слезы навернулись!.. — Она оборотилась назад и помахала рукой у глаз, давая ресницам просохнуть. — Извини… В общем… Тебя нам Бог послал!

И она порывисто расцеловала Норова. Олежка подошел за ней и тоже стиснул его, по-мужски крепко.

Глава пятая

Лиз дождалась, пока жандармы уедут, и вошла на кухню.

— Все в порядке, месье Поль? — спросила она. — Почему так долго? Что он от вас хотел? Я там пылесосила, почти ничего не слышала.

— Месье Лансак желал знать, не я ли убил Камарка и Клотильду.

— Ну что вы, зачем вы так говорите?! — с упреком воскликнула Лиз. — Конечно, он так не думает! Просто он такой человек… немного тяжелый… Не принимайте на свой счет, он со всеми так…. Между нами, его тут не очень любят, — прибавила она, машинально понижая голос.

— Я слышала, что во Франции жандармы вежливы, — сказала Анна. — Но этот Лансак не показался мне особенно вежливым.

— В обычное время он тоже вежлив и никого не беспокоит. Просто сейчас такая нервная обстановка: эпидемия, люди умирают, карантин, а тут еще эти страшные убийства… Его ведь тоже можно понять. Между прочим, в Тулузу из-за беспорядков, собирается прилететь сам министр, вы слышали, да? По телевизору сегодня говорили. Короче, месье Лансак, видно, остался здесь за начальника, ну и пытается показать себя…

На кухню прибежала Ляля.

— Свалили что ли? — перебивая Лиз, нетерпеливо осведомилась она. — Блин, думала, не дотерплю! Сижу там, как дура: ничего не вижу, не слышу! В туалет даже боялась зайти, а вдруг они услышат?

Прерванная довольно бесцеремонно, Лиз не стала продолжать беседу.

— Я привезла вам чистое белье, месье Поль. Подниму его наверх? — деловито спросила она.

Вещи Норова она стирала у себя дома, а потом привозила уже выглаженными.

— Конечно, Лиз, делайте все, что считаете нужным, — как обычно.

— Спасибо, месье Поль.

— Да че они хотели-то? — не отставала Ляля, не замечая, что стоит на пути Лиз, которая, выходя, молча ее обогнула. — Про меня че-нибудь спрашивали?

— Спрашивали, где ты, — ответила Анна.

— Вы им не сказали? — испугалась Ляля.

— Конечно, сказали, — усмехнулся Норов. — Ведь это наш долг. Сказали, что ты наверху, в спальне, залезла под кровать, хочешь в туалет, но боишься при них выйти. Они как люди вежливые пообещали отъехать ненадолго, дать тебе возможность сделать свои дела, а потом вернуться.

— Блин, Пашка, ты прикалываешься, а я почти купилась! — с облегчением выдохнула Ляля. — Значит, не спрашивали?

— Спрашивали, — серьезно повторила Анна.

— Зачем я им?

— Они нас подозревают, — пояснил Норов.

Ляля совсем перепугалась.

— А я-то при чем? Это все Вовка!

— Вот ты им и объясни.

— Валить надо отсюда! Срочно! Едем в Париж, в консульство!

— Я тебе со вчерашнего дня рекомендую это сделать.

— Нор, не знаю как насчет нее, но тебя они подозревают конкретно! — вмешался Гаврюшкин. — Я, конечно, по-французски не рублю, но по морде этого очкастого видел: он под тебя копает.

— Мне тоже так показалось, — согласилась Анна.

— Дергаем, ребята! — не унималась Ляля. — Че тут высиживать? Ждать, пока закроют?!

— Ань, собирай вещи! — скомандовал жене Гаврюшкин.

— Возьмите меня с собой! — взмолилась Ляля.

— Да объясняю же: не мой самолет! — отозвался Гаврюшкин. — Меня самого чисто по дружбе берут.

— Ну ты же можешь с ними поговорить! — упрашивала Ляля. — Какая им разница: одним пассажиром больше, одним меньше? Скажи, я им заплачу, как в Москву вернусь.

— Кому заплатишь? Каримову? На хрен ему эти копейки? Нор, ты тоже не тяни, сваливай, пока не поздно. Езжайте вместе в Париж, — Гаврюшкин кивнул на Лялю. — Обратитесь в консульство, вас вывезут.

— Поехали, Паш! — тут же захныкала Ляля.

Анна переменилась в лице; неизбежная перспектива скорой разлуки возникла перед ней со всей очевидностью.

— Голова у меня что-то разболелась, — поморщился Норов. — Давление, видно, на улице меняется. Пойду, пройдусь немного.

— Можно я с тобой? — тут же встрепенулась Анна.

— А как же чемодан? — подал голос Гаврюшкин. — Кто его собирать будет, я?

— Может быть, тебе лучше прилечь? — сказал Норов. — Мне кажется, ты утомлена.

— Нисколько! — запротестовала Анна. — Со мной все в порядке, только немного знобит, но у меня это часто. Не надо обращать внимания. Мне лучше побыть на воздухе…

Выглядела она и впрямь нездоровой: ее бледность усилилась, под печальными большими глазами обозначились темные жилки. С минуту Норов колебался.

— Пойдем! — решил он наконец. — Ты права: продышаться всегда полезно.

Оба понимали, что им необходимо поговорить, обсудить ситуацию; сделать это дома, при Гаврюшкине, не представлялось возможным. Но Гаврюшкин был начеку.

— Нор! — взорвался он. — Ты по-новой ее сманиваешь?!

— Спецом, — подтвердил Норов.

— Какие прогулки, Паш, рвать когти надо! — вмешалась Ляля.

— Рви, — одобрил Норов.

— Простите, я не помешала? — это вновь была Лиз.

На мгновенье все замолчали.

— Я положила ваше белье в комод, месье Поль. Могу я начать уборку наверху?

— Да, да, начинайте.

— Только дайте мне три минуты переодеться, — попросила Анна, торопливо выходя с кухни.

— Аня! — вслед ей воззвал Гаврюшкин. — Сейчас не до гуляний!

Она не ответила.

— Я дозвонилась до папа, месье Поль, — сообщила Лиз, обращаясь к Норову. — Он сейчас приедет, посмотрит, что можно сделать с окном. Сегодня вечером мы с ним в любом случае подготовим второй жит, чтобы завтра утром вы могли переехать.

***

Норову порой казалось, что они с Осинкиным продираются сквозь непроходимую лесную чащу; каждый шаг давался с большим трудом, а просвета все не было. Но все же они продвигались: в рейтинге кандидатов Осинкин поднялся с пятого места на четвертое. Забавной неожиданностью стало то, что на третьем месте оказался Кочан. Помощники Норова шутили: может быть, стоило взяться за Кочана?

В цифрах, правда, успехи Осинкина выглядели все еще скромно: за Пивоварова готовы были голосовать 34 процента избирателей, за коммуниста Егорова 27, за Кочана — целых 9, за Осинкина, соответственно, — 7.5. Однако у Пивоварова с Егоровым имелся высокий антирейтинг; у Кочана он в два раза превышал уровень симпатий к нему, а вот у Осинкина он практически равнялся нулю, — Олежка нравился.

Первой ласточкой перемены в настроениях явился визит одного из бизнесменов, который уже успел отказать в финансировании и Дорошенко, и Норову. Теперь он приехал сам и привез с собой пятьдесят тысяч долларов на кампанию Осинкина, при этом никаких особых условий не выдвигал, просто просил в случае победы его не забывать.

Затем прорезался Ленька. Как ни в чем не бывало он поинтересовался ходом дел. Норов готов был обложить его последними словами сверху донизу, но вместо этого с наигранной беспечностью сообщил, что все отлично, Ленька может его поздравить: он только что продал за семьсот тысяч зеленью должность заместителя по благоустройству. На следующей неделе собирается выставить на торги должность заместителя по имуществу, надеется сорвать миллиона полтора, а то и два.

С его стороны это была чистая импровизация, но Ленька поверил.

— Ты что, схерел?! — заорал он вне себя.

— Почему? — притворно удивился Норов. — Чем ты недоволен?

— Да ты на всю голову долбанулся! — кипел Ленька. — Ты знаешь, сколько эти должности на самом деле стоят?!

— Они стоят ровно столько, сколько за них платят. Вчера за них ничего не давали, во всяком случае, мне, сегодня — уже семьсот, завтра — посмотрим.

— Значит, так: я категорически запрещаю тебе что-нибудь продавать! Ты понял? Понял?!

— На каком основании, позволь спросить?

— На таком! Все расходы по выборам я беру на себя. Ясно? Целиком! И верни эти семьсот косарей немедленно!

— Леня, подожди, не горячись. Что скажет по этому поводу твоя мама?

— Она скажет, что ты когда-нибудь нарвешься!

— Прости, не расслышал, что-то со связью: когда бабки?

— Да завтра, блин! Завтра! — Ленька сердито бросил трубку.

На следующий день к Норову действительно явился заместитель директора банка, принадлежавшего Мураховским, и привез семьсот тысяч долларов в банковской упаковке. Он попросил пересчитать деньги и написать расписку, — «для формальности». Ни того, ни другого Норов делать не стал, сообщив, что он обойдется без формальностей.

***

Анна и Норов вышли из дома.

— Поедем куда-нибудь, — предложил он.

— Да, да! — с готовностью кивнула она.

Ей было безразлично куда, лишь бы подальше отсюда. В машине она сразу схватила его руку и крепко прижала к своей щеке. Он почувствовал, как по его кисти покатились теплые слезы.

— Ну что ты, моя девочка? — ласково заговорил он, трогаясь. — Не надо, не расстраивайся, все наладится.

— Не наладится! — жалобно возразила она. — Все плохо!

— Вовсе нет…

— Плохо, плохо! — всхлипывала она. — Ужасно! Я не знаю, как быть!

Он хотел высвободить руку, чтобы погладить ее по голове, утешить, но она не дала. Он свернул на обочину, затормозил и, повернувшись к ней, обнял. Она ткнулась лицом в его плечо.

— Ну перестань, — шептал он, касаясь губами ее волос и гладя по широкому, вздрагивавшему плечу. — Успокойся…

Погода на улице была серой и неприветливой. Тусклое небо низко висело над пустыми полями; вдали чернели голые деревья. Дул ветер, накрапывал мелкий дождь; его капли ударялись по стеклу и искривленными линиями сбегали вниз. Они были совсем одни на дороге; вокруг было холодно, хмуро, безлюдно.

— Я не знаю, что делать! — в отчаянии воскликнула Анна.

Он и сам не знал, только не мог в этом ей признаться.

— Давай все-таки, поедем, — мягко проговорил он, высвобождаясь из ее объятий. — Тут неподалеку есть одно очень спокойное место, мы там вдоволь поплачем вместе…

***

Бросить Осинкина в бой Норов собирался на финише — за две-три недели до голосования, не раньше. Однако обстоятельства сложились иначе.

Кампания, набирая обороты, вступила в последнюю, самую горячую фазу: охрипшие кандидаты метались с одной встречи на другую; типографии тоннами печатали макулатуру; в штабах круглосуточно шли совещания; по подъездам в третий раз ходили усталые агитаторы; «безобразники» клеили по ночам свои плакаты, сдирали и замазывали чужие.

Кочан, окрыленный своими успехами, уже не сомневался в близкой победе. Его рейтинг достиг 15 процентов, значения антирейтинга он не понимал и щедро раздавал братве должности в будущей администрации. Норова он одолевал требованиями денег и наседал на своих штабистов, чтобы те поддали жару. Они, однако, и без пришпоривания лезли напролом, нарушая на каждом шагу законы о выборах. На Кочана сыпались предупреждения избиркома, но он не обращал на них внимания.

Наконец терпение администрации лопнуло и после очередного явного беззакония его сняли. Случилось это в четверг, за три с небольшим недели до выборов.

Кочан поначалу просто не мог поверить в такую «подлянку». Он прилетел к Норову, рвал и метал, осыпая матерными угрозами этих козлов: Мордашова, Пивоварова и всю их долбанную шайку. Похоже, он ожидал, что народные массы в знак протеста вывалят на улицы, но они остались дома. Пивоваров сурово высказался на государственном телевидении, что бандитам во власти — не место. Взбешенный Кочан велел своей братве поперек всех щитов с портретами Пивоварова написать: «Сука конченная».

Егоров на вопросы журналистов относительно снятия Кочана отмолчался, и лишь штаб Осинкина сделал заявление, что применение подобных мер к оппозиционным кандидатам считает недопустимым.

Для решающего прорыва, по мнению Норова, было рановато; Олежку могли срубить так же, как Кочана. Но теперь, когда он лишился своей главной ударной силы, отсиживаться и тянуть дальше было нельзя, иначе весь протестный электорат уходил к коммунистам.

В воскресенье Осинкин выступил по телевидению с давно заготовленной речью. До этой минуты он воздерживался от прямой критики властей, но тут он разнес мэрию в клочья. Он резко обличил взяточничество и воровство городских чиновников, привел вопиющие примеры безответственности и разгильдяйства. Политику областной администрации он назвал антинародной и предательской. После этого он торжественно озвучил программу революционных реформ, которые должны были в короткие сроки обеспечить процветание городу.

Над этой программой целых две недели трудилась присланная Ленькой из Москвы команда экономистов и журналистов. Программа содержала оригинальные проекты в сочетании с конкретными цифрами инвестиций. Цифры, по правде сказать, были весьма приблизительными, а предлагаемые идеи — утопическими, однако выглядела программа эффектно.

Норов знал ее слабые места, но сам Осинкин свято верил в нее и заражал зрителей своей искренностью и убежденностью. «Программу Осинкина» — так велел Норов именовать ее активистам, — напечатали многие издания, разумеется, не бесплатно, а агитаторы распространили ее отдельными брошюрами.

***

Буквально на следующий день в офис к Норову ввалился целый отряд налоговой полиции с автоматчиками в масках. Охрану положили на пол; обыск продолжался шесть часов, сотрудников не выпускали из кабинетов; изъяли все документы, печати, электронную технику. Затем последовала блокировка счетов, повлекшая остановку работы Норовских фирм.

Перепуганный Дорошенко тут же впал в ступор. Норов и сам не ожидал от властей столь грубого натиска, однако, понимая, как много стоит на кону, старался не терять хладнокровия. Он обрывал телефоны знакомых в поисках выходов на силовиков. Отец Леньки находился в дружеских отношениях с начальником налоговой полиции; он устроил Норову неофициальную встречу с глазу на глаз. Генерал, человек умный, ловкий, из бывших «гэбистов», откровенно признался Норову, что действовал по личной просьбе Мордашова, который, конечно, не являлся его прямым начальником, но все же отказывать ему было не с руки.

При этом старшего Мураховского генерал уважал, да и к Норову относился с симпатией и перекрывать ему кислород не собирался. Он объяснил Норову, что и при советской-то власти старался избегать жестких методов, а уж сейчас зачем зверствовать? Обо всем можно договориться мирно, верно? Но создать видимость все-таки надо, сам понимаешь. Давай вместе думать, как выкручиваться.

Сошлись на том, что Норов закинет генералу сто пятьдесят тысяч долларов наличными, тот негласно разблокирует часть счетов, дав возможность работать, а проверки заволокитит месяца на три. К тому времени выборы давно закончатся, а как быть дальше — видно будет.

Прощаясь, генерал уже по-дружески попенял Норову на бардак в его бухгалтерии.

— Политика — политикой, но закон-то никто не отменял! Что ж ты прямо в лоб обналичиваешь да еще и документы у себя хранишь? Если уж твои бухгалтеры — такие идиоты, что ничего по-умному сделать не умеют, ты вели им хотя бы следов не оставлять! Пусть лучше все сожгут, а потом заявят, что бумаги при переезде пропали или, там, в подвале их затопило, — не мне, конечно, тебя таким вещам учить…

За бухгалтерию, между прочим, отвечал Дорошенко, и все упущения, о которых поведал Норову генерал, были на его совести. Покаянно кивая, Норов поблагодарил генерала и вернулся в офис с намерением немедленно вышвырнуть Дорошенко к чертовой матери, но тот куда-то благоразумно слинял, предварительно отключив телефон.

Норов позвонил Леньке и передал ему итог разговора.

— Хорошо отделался! — заключил Ленька. — Нормальный мужик — генерал. Мог бы и три сотни тебе зарядить, да и все четыре. Пришлось бы раскошелиться, а куда денешься? Через Москву такую канитель заминать — дороже раза в три получится. А донхуяна этого криворожского гони пинками! Я и так удивляюсь, зачем ты его терпишь?!

С тем, что все обошлось не так уж плохо, Норов был полностью согласен. Правда, избирательная кампания Осинкина, помимо того, что была чрезвычайно нервной, влетала ему самому в копеечку: он вложил в нее полмиллиона долларов и не стал их возвращать из Ленькиных средств, ему это показалось неправильным. Денег было, конечно, жаль, но Ленька и так уже ввалил уже больше трешника, а до конца было еще далеко; плати да плати.

Немного остыв, он решил Дорошенко не выгонять, подождать до конца выборов, а потом засунуть куда-нибудь в мэрию, авось хоть там окажется полезным.

***

Норов спустился на машине вниз по узкой дороге, свернул на широкое автомобильное шоссе и через полкилометра въехал на стоянку турбазы, на которой в воскресенье вечером встречался с Клотильдой. Здесь было совершенно пусто: ни одной машины, ни одного гуляющего.

Норов и Анна выбрались из автомобиля и, обойдя шлагбаум, запрещающий транспорту въезд на территорию, по узкой дорожке двинулись внутрь.

Турбаза представляла собой два искусственных озера, густо обсаженные высокими тополями и вязами; одно было побольше, около километра в окружности, другое маленькое, метров двести-триста. В дубовой рощице за большим озером пряталась деревянная беседка. Озера сообщались между собой широкой подземной трубой, вода в них не застаивалась, водилась рыба, и довольно крупная, но ловля ее разрешалась лишь в отведенные дни. Купанье было и вовсе запрещено, впрочем, в такой день вряд ли кого-нибудь посетила бы идея искупаться.

Норов часто приходил сюда ранним утром, еще до рассвета, когда темное, глубокое небо, неровно и холодно озаренное луной, отражалось вместе с высокими деревьями в неподвижной черной воде, — как будто тайно от всех рассматривало себя в зеркало внизу. На фотографиях эти ночные перевернутые пейзажи выглядели совсем фантастически.

Мелкий дождь то усиливался, то стихал; ветер налетал порывами и бросал в лицо колючие холодные капли. Норов и Анна медленно брели по дорожке вдоль озера. Серое, ровное, тусклое небо равнодушно висело над ними. Анна не выпускала его руки из своей.

— Надень капюшон, — попросил он.

Она послушно накинула капюшон.

Они обогнули озеро и, дойдя до его середины, остановились возле одной из деревянных скамеек, почерневшей и влажной. Анна устало опустилась на нее с краю.

— Промокнешь, — попытался он ее удержать.

— У меня длинный пуховик, он — водоотталкивающий. Я только минутку посижу, переведу дыхание, и опять пойдем…

Поколебавшись, он сел с другой стороны от нее. Джинсы сразу промокли. Он обнял ее, и она обхватила его под курткой своими длинными руками, ища головой место на его плече.

— Я не знаю, что делать! — вновь горестно воскликнула она.

Влажными от слез глазами она смотрела на темную свинцовую воду, в мелкой ряби от пронизывающего ветра. Он ничего не ответил.

— Я не могу от тебя уехать! Я не хочу расставаться!

Он тяжело вздохнул.

— Давай куда-нибудь сбежим! В какую-нибудь далекую деревушку, где нас не знают. Снимем там дом, будем жить!.. А как же Левушка?! — спохватилась она в следующую секунду. — Я же не брошу его одного! Господи, ну зачем он сюда приехал! Неужели нельзя было немного подождать! Я столько лет ждала этого! Я не смогу еще раз пережить разлуку! Не хочу!

Она опять расплакалась. Он гладил ее голову под капюшоном по волосам, по мокрой щеке и молчал. Он не знал, как ее утешить, у него самого сердце разрывалось от безысходной тоски.

***

Теперь Осинкину и Норову на каждом шагу вставляли палки в колеса. Саратовские типографии получили запрет на печать их продукции, и приходилось обращаться в соседние регионы, платя вдвое дороже, да еще потом доставляя тиражи в Саратов на грузовиках. От телевидения их почти отрезали; в избирком на них посыпались жалобы, и им сходу вынесли два предупреждения, поставив тем самым на грань снятия. Дважды в их штаб приходили с обыском силовики, причем оба раза приводили с собой журналистов с государственного телеканала, и те потом в своих репортажах бросали зловещие намеки на то, что в штабе Осинкина творится что-то криминальное, может быть, там под прикрытием выборов даже торгуют наркотиками.

Встречи с избирателями им всячески пытались срывать: то развешивали плакаты с извещением, что встреча не состоится по причине болезни кандидата, то вдруг появлялись шумные подвыпившие парни, начинали что-то выкрикивать. Норовская охрана их отгоняла, но на подмогу хулиганам тут же как из-под земли появлялась милиция.

Но чем сильнее было противодействие властей, тем уверенней Осинкин набирал очки. Публикуя официальные рейтинги, губернаторская пресса давала ему не больше четырех процентов, но все знали, что это неправда.

За две недели до выборов в Саратове проходил концерт авторской песни. Вообще-то бардовская тема уже вышла из моды, вытесненная блатным шансоном, но советская интеллигенция еще помнила знаменитые многотысячные туристические фестивали в Поволжье. Песни, которые когда-то пела вся образованная Россия, еще звучали в эфире, а их авторы — вчерашние кумиры — продолжали ездить по городам с гастролями, собирая на свои выступления залы, пусть и не столь большие, как прежде.

Мэрия решила воспользоваться этим мероприятием для продвижения Пивоварова. Под концерт отдали здание филармонии, с залом на шестьсот мест; часть расходов администрация взяла на себя, что позволило сделать билеты недорогими. В результате свободных кресел не оказалась. Пивоваров пришел с женой, явился и губернатор с супругой; все четверо сидели вместе в окружении чиновной свиты, на «директорском» восьмом ряду, отделенном от предыдущих широким проходом.

Перед концертом Пивоваров поднялся на сцену и, пришепетывая, поведал о заслугах городской администрации и его лично в развитии города. Его речь несколько раз прерывалась ироническими репликами с мест. Чиновники начали было ему хлопать, но их не поддержали. Недовольный губернатор оглядел зал, будто стараясь запомнить непокорных.

В концерте принимало участие восемь исполнителей. Все были уже немолоды, имениты, однако держались демократично, шутили с публикой и охотно пели на «бис». Начали, как водится, менее прославленные, а когда народ разогрелся, вышли «звезды». Им подпевали.

Последнего любимца проводили овациями, и вдруг появился ведущий и вместо того, чтобы завершить концерт, объявил, что сейчас выступит саратовский бард Олег Осинкин. На минуту воцарилось недоуменное молчание, и сбоку из-за кулис вышел Олежка, с гитарой и своей грустной улыбкой.

Зал взорвался аплодисментами. Люди в зале хлопали не только из симпатии к Осинкину, но и из фрондерской неприязни к властям, попытавшимся превратить интеллигентский праздник в казенное мероприятие. Пивоваров был в смятении, губернатор что-то раздраженно бросил директору дворца, сидевшему неподалеку от него. Тот помчался за кулисы.

Но прежде чем Осинкина успели прогнать, он взял аккорд и запел своим задушевным негромким баритоном «Возьмемся за руки, друзья». Весь зал, стоя, поднявшись с мест и взявшись за руки, пел с ним вместе. Когда он закончил, раздался новый шквал аплодисментов. Осинкин скромно поклонился.

— О-леж-ка! — скандировали люди. — О-леж-ка!

Ликующий Норов прятался на галерке и наблюдал, как губернатор, Пивоваров и их жены, злые и надутые, поспешно покидали зал, а вокруг них суетились испуганные чиновники.

Норов был автором этой дерзкой демонстрации; его ребята сумели договориться с организаторами концерта, москвичами, не боявшимися городских властей. Вся затея обошлась ему в десять тысяч долларов, но она того стоила. По распоряжению губернатора мероприятие в прямом эфире показывали по губернскому телевидению. Растерявшиеся при появлении Осинкина режиссеры не остановили вовремя трансляцию; торжество Олежки и позор Пивоварова видел весь Саратов.

***

В середине озера торчал небольшой островок с двумя десятками деревьев, с оголенными толстыми кряжистыми корнями, уходящими в воду. По краю островка было виднелось несколько неподвижных темно-коричневых холмиков.

— Что это? — всхлипнув и шмыгнув носом, спросила Анна, указывая рукой на холмики. — Камни? У меня почему-то такое ощущение, что они — живые…

— Это выдры, — ответил Норов. — Видимо, им, как и нам, надоело сидеть в норах, и они решили подышать свежим воздухом.

— Тут живут выдры?

— Несколько семейств.

Анна достала телефон, навела на них фотокамеру и сильно увеличила, чтобы разглядеть лучше.

— Смотри, вон те двое жмутся друг к другу, совсем как мы! — Она медленно, чтобы не потерять изображение, перевела камеру вбок. — А там их больше! Четверо! Наверное, это родители с детенышами! Они плавают?

— Да, но сегодня, видимо, холодно даже для них.

— Какие они милые!

— Не такие безобидные, как кажутся. Они непрерывно роют подземные тоннели, видишь те дыры? Изгрызли весь берег, он теперь осыпается. Смотри, корни деревьев на острове совсем голые. Если не принять мер, они погибнут, а островок, наверное, уйдет под воду.

— Он исчезнет? Какая жалость! Неужели такие милые зверьки губят деревья?

— Целый островок, а на нем весной любят отдыхать птицы — черные цапли. Еще недавно он был вдвое больше.

— А ведь они, наверное, думают, что никому не причиняют зла! Просто плавают, играют, существуют…. Они уверены, что остров принадлежит им, ведь они тут живут, а люди приходят и уходят. Их истребят, как ты считаешь?

— Кто?

— Ну, люди, лесники. Ведь нельзя же допустить, чтобы они разрушили тут все! Ой, мне их так жаль! И деревья тоже жаль! А больше всего — нас с тобой! Господи, ну что же нам делать?!

***

После выступления на концерте Осинкин стал для властей врагом номер два, — врагом номер один, по-прежнему, оставался Егоров. На государственном телеканале вышло часовое журналистское расследование, из которого следовало, что Осинкин разворовал и погубил предприятие, составлявшее некогда предмет гордости всей страны. Пытаясь избежать уголовного преследования, он в поисках неприкосновенности обратился к «политическому махинатору» Норову, известному своими криминальными связями, в частности, дружбой с бандитом Кочаном. Осинкин заплатил Норову из украденных у народа денег, и теперь один тащит другого во власть.

Репортаж был смонтирован из кадров старых документальных хроник и милицейских съемок, с какими-то прикрытыми простынями трупами на улицах, мчащимися под звук завывающих сирен милицейскими машинами; с путанными рассказами анонимных «источников», показанных со спины, и со зловещим музыкальным фоном. Все в нем было бессовестным и грубым враньем, однако тему «криминального дуэта» подхватили и другие прикормленные администрацией СМИ, стараясь создать у жителей города впечатление, что к власти рвутся уголовники.

Осинкин, впервые попавший под подобный обстрел, был потрясен. Он не находил слов, чтобы выразить свое возмущение.

— Это же наглая ложь! — бурлил и негодовал он. — Мы должны ее опровергнуть! Подать в суд!

— Да не переживай ты так, — успокаивал его Норов. — Ты же не ждал, что они начнут петь тебе дифирамбы? Зато теперь все о тебе говорят.

Но Осинкин не мог не переживать. Ему было стыдно перед родственниками, друзьями, избирателями. Ольга тоже пребывала в шоке. Едва скрывая слезы, она рассказывала, что дочери не дают прохода в школе. Осинкин хотел на выходные уехать с ней и детьми за город, чтобы дать семье передышку, но неумолимый Норов его не отпустил. До выборов оставалось чуть больше двух недель, нельзя было терять ни часа.

Сам он с наигранной веселостью повторял своим штабистам слова Алкивиада: «Пусть ругают, лишь бы не молчали», но про себя отлично сознавал, что это — совсем не та слава, о которой мечтают начинающие политики. Впрочем, кое-что имелось в запасе и у него. Свою газету он до поры до времени держал в резерве, но теперь ввел в сражение этот последний ресурс. Началась публикация разоблачительных материалов о городской и областной администрациях под общим названием «Воры в законе».

В статьях вскрывались коррупционных схемы; рассказывалось о семейном бизнесе губернатора, о десятках миллионов долларов, которые выжимали из области его жена, сын и родственники. Приводились примеры того, как силовики помогали им душить конкурентов и забирать чужой бизнес. Пивоваров представал в неприглядной роли губернаторского приказчика, помогавшего разворовывать городское имущество.

Домыслов в статьях почти не было. Утверждения опирались на копии документов со списками фирм и номерами счетов; на секретные справки из досье спецслужб, на оперативные материалы отдела по борьбе с организованной преступностью. Были и фотографии из уголовных дел и снимки роскошной недвижимости, принадлежавшей губернаторской семье.

Этот залп тяжелой артиллерии Норов втайне готовил несколько месяцев, с тех пор, как решил поддержать Осинкина, приберегая его для решающего штурма. Служебные материалы ему за деньги сливали менты, а статьи на условиях анонимности писали лучшие журналисты. Саратовский обыватель был поражен. Подлинных размеров коррупции не представлял никто, даже близкие к губернатору чиновники.

Норов увеличил тираж своей бесплатной газеты в десять раз, но она все равно разлеталась в считанные часы после выхода, причем, не только в Саратове, но и во всех регионах, где выходила. На «блошином» рынке ее продавали за деньги. Секреты губернатора и мэра обсуждались в очередях и в общественном транспорте. Несколько материалов с помощью Леньки перепечатали независимые московские издания. Для саратовцев это был сигнал того, что поддержка губернатора в Кремле слабеет.

Удар был настолько мощным, что власть растерялась. Сначала с Норовым связался помощник губернатора и попытался напугать «большими неприятностями», ожидающими его и Осинкина. Норов ответил, что после визита налоговой полиции, ареста счетов и публичных рассказов о своем уголовном прошлом он опасается только ВИЧ-инфекции, но постарается не вступать в близкие отношения с незнакомыми женщинами. Затем Норову позвонил сын губернатора, Миша, и предложил встретиться.

***

Норов понимал, как ждет от него Анна твердых мужских заверений в том, что он все устроит, что все будет хорошо. Больше всего на свете ему хотелось бы так и поступить, но это означало бы солгать.

— Нам обоим следует серьезно подумать, прежде чем принимать решение, — переламывая себя, произнес он.

— О чем?

— О последствиях наших поступков. Мы же — не выдры.

Для нее это прозвучало слишком жестко, он почувствовал, как она сжалась. Черт, Кит, не надо! Пожалей ее. Неужели это обязательно делать сейчас! А когда? После того, как мы натворим такого, чего нельзя будет исправить?

— Остаться, значит — полностью изменить нашу жизнь, твою и мою. Ты понимаешь это?

— Да… конечно,… — почти беззвучно пробормотала она. — Только для меня это — не минута, это — для меня все! Вся моя жизнь… Нет, нет, извини… ты прав.

Она тихонько кивнула, соглашаясь.

— Если ты остаешься со мной, значит, уходишь из семьи, переезжаешь с сыном ко мне в Петербург, — продолжал он. — Мальчик готов расстаться с отцом? Ведь меня он совсем не знает. У меня — маленькая квартира, втроем нам будет тесновато, необходимо найти что-то другое. Нужно будет устраивать его в школу. В Петербурге с этим большая проблема, особенно в центре. Да, еще надо будет купить машину… впрочем, все это — не главное, обычная семейная суета… Просто я от нее совсем отвык.

В замешательстве он поежился.

— Придется отказаться от Франции, — сказал он и замолчал, неприятно пораженный этой внезапной мыслью.

— Почему? — испуганно спросила она.

— Я провожу здесь по полгода. Ты же не сможешь ездить со мной, а оставлять вас одних в чужом городе было бы нехорошо, неправильно… Есть еще финансовая сторона… Видишь ли, мне, наверное, придется опять чем-то заняться, иначе нам не хватит денег. Организовывать новый бизнес? Какой?…

Он помолчал, хмурясь, подумал и проговорил мрачно и твердо:

— Нет! Я не готов все менять. Такой оборот не для меня! Прости…

Отчужденное выражение его лица испугало ее еще больше.

— Но я вовсе не прошу от тебя подобной жертвы! — поспешно возразила она, беря его за руку.

— Не для меня! — повторил он сердито. — Десять лет я жил один… не десять, гораздо больше… собственно, я всегда жил один, даже, когда у меня была семья…. У меня и тогда имелась холостяцкая квартира, не для встреч с любовницами, а чтобы побыть одному, подумать, отдохнуть от людей. Я там часто ночевал…

— Да, да, я знаю, я же посылала туда домработниц…

— Я не коллективный, не семейный, не стадный. Для меня одиночество — такая же потребность, как дышать!

— Я знаю, знаю,… — теперь уже она пыталась его успокоить.

— Я не смогу жить как все, я пробовал! — Он все более ожесточался на нее и себя. — У меня не получится. Не выйдет ничего хорошего. Да я и не хочу, не хочу!

Последние слова прозвучали почти зло.

— Милый, пожалуйста, не волнуйся! — молила она. — Я не имела в виду ничего подобного! Это было бы совсем непорядочно по отношению к тебе — нагрянуть через десять лет и объявить: «Отныне мы будем жить вместе! Бери меня с ребенком!» Разве я способна на такое?! Ведь ты знаешь меня лучше всех! Что ты, любимый, что ты?! Я не хочу ломать твою жизнь, не хочу ее отравлять! Я ничего не прошу от тебя! Я просто люблю тебя, хочу, чтобы ты был счастлив. Я благодарна тебе за все, что между нами было! Забудь, пожалуйста, о проблемах, их нет! Я все устрою, правда!

Он потер мокрый от дождя лоб, стряхивая с себя острое, внезапное раздражение.

— Извини, — пробормотал он. — Я понимаю, что должен был сказать другое… Но… я не смогу! Прости…

***

Миша Мордашов был младше Норова лет на восемь, ему не исполнилось и двадцати семи. Отец хотел поставить его во главе какой-нибудь большой госкорпорации, но пока не получалось, мешала не столько молодость Миши, сколько его репутация. Миша вел себя совсем не как руководитель крупного государственного предприятия.

В Саратове о его подвигах ходили легенды. На черном «мерседесе» с мигалками, в сопровождении машин с охраной, он гонял по встречной полосе на бешеной скорости, устраивал дебоши в ресторанах, громил ночные клубы, зажигал шумные частные вечеринки с участием приглашенных из Москвы звезд. Он организовывал рейдерские захваты, отбирал чужой бизнес, вывозил своих должников в лес и лично избивал.

Мишу всю жизнь опекала мать, он был ее любимцем, — отец пропадал на работе и в его воспитании не участвовал. У Миши было два университетских диплома — юридический и экономический, но посещением занятий он себя не утруждал. Имея отца — губернатора, он был убежден, что ни юридические, ни экономические законы на него не распространяются, а, следовательно, изучать их и не стоит.

Ему принадлежала большая сеть заправок и автомоек, несколько торговых центров, большая строительная фирма и множество мелких предприятий. Его люди контролировали в Саратове вывоз мусора и похоронный бизнес, — и то и другое считалось золотым дном. За широкой папиной спиной Миша ощущал себя хозяином области.

Норов был с ним поверхностно знаком. Они виделись на разных мероприятиях, в ресторанах и ночных клубах. Летом пересекались во время отдыха на катерах — у каждого была своя небольшая флотилия. Только катер Норова стоил две сотни с небольшим, а яхта Миши — четыре миллиона. Они здоровались, обменивались дежурными фразами, но не приятельствовали.

***

— Я боюсь за тебя! — сказала Анна на обратном пути.

— Чего за меня бояться?

— Этот идиот Лансак тебя подозревает! А вдруг он тебя арестует?!

— На каком основании?

— Против тебя столько улик! Камеры на дороге… мы там наверняка есть! А если ты еще попал на камеру в Альби? Что тогда?

— Ровным счетом ничего.

— Тебе надо срочно уезжать!

Она подняла к нему лицо в слезах. Он остановил машину и поцеловал ее в мокрые прекрасные глаза.

— Вовсе нет. Любой суд встанет на мою сторону: у меня нет никакого мотива.

— А вдруг они решат, что Брыкин тебя нанял?

— Ерунда!

— Для тебя — ерунда! Но они тут верят в русскую мафию!

— В мире существует итальянская мафия, албанская, грузинская, азербайджанская, чеченская и так далее. А вот русской нет! Забавно, не правда ли?

— Почему?

— Не знаю, не думал. Может быть, в нас нет подлинного чувства национального родства?

***

В гостиной возился отец Лиз, приземистый старик маленького роста, в допотопных очках, с лысым шишковатым черепом и большими грубыми руками. Он приехал на машине с прицепом и привез два больших листа фанеры. Выпилив полосу нужного размера, он приспосабливал ее, чтобы закрыть дыру в окне. Норов и он часто встречались и относились друг к другу с симпатией.

Увидев разбитое и распухшее лицо Норова, Эрик в первую секунду даже испугался, но расспрашивать из деликатности не решился. Они расцеловались, Норов представил его Анне; старик не решился подать ей руки, лишь неловко поклонился издали, щуря сквозь допотопные очки светлые водянистые глаза. Анна, грустная и молчаливая, устало опустилась на стул возле пианино.

— Мешаю, Поль? Скоро закончу, — сообщил старик. — На всякий случай, заклею тут все скотчем, чтоб не дуло, но боюсь, все равно будет немного тянуть.

Он говорил на том простонародном местном диалекте, который Норов разбирал с трудом, а Анна вообще не понимала.

— Спасибо, Эрик. Сколько я тебе должен?

Отец Лиз по деревенскому обычаю называл его на «ты», и Норов отвечал ему тем же.

— Ничего не должен, Поль. За стекло придется заплатить, но это ты решай с Лиз. Я отсюда прямиком поеду в другой жит, она будет меня там ждать. Я тут постарался, сделал что мог, но все же вам лучше переехать на время. По ночам еще холодно. Я сам сплю с открытым окном даже зимой, но мадам замерзнет, верно? — он улыбнулся Анне, показывая крепкие еще зубы. — Поль мне говорил, что вы, русские, любите тепло, верно?

— Это правда, — Анна попыталась улыбнуться в ответ.

— Всегда этому удивлялся, — словоохотливо продолжал старик. — У вас там такой мороз, а вы говорите, что боитесь холода. Как же вы тогда переносите русские зимы?

— Холода снаружи, а в домах у нас жарко, — пояснила Анна.

— Сколько градусов?

— Снаружи — двадцать пять и внутри — двадцать пять.

— Двадцать пять?! Плюс?! — ужаснулся старик. — Сваришься, верно, Поль? Я бы задохнулся. Восемнадцать, ну, двадцать, еще куда ни шло, но больше? Нет, невозможно.

Норов протянул ему двести евро.

— Это очень много, Поль! — запротестовал старик. — Я на столько не наработал!

— Перестань, Эрик. Еще раз спасибо.

Старик сунул деньги в карман и совсем развеселился.

— Так ты меня разбалуешь. Начну приезжать каждый день, всегда же найдется, что починить, верно?

***

Встречу Миша назначил в банкетной комнате модного мясного ресторана. Норов по обыкновению приехал чуть раньше, Миша опоздал на полчаса. Норов уже собрался уходить, но тут вошли два больших охранника, хмуро, не здороваясь, оглядели Норова, стены и мебель. Затем появился Миша, толстый, наглый, веселый, в сопровождении администратора и официанта.

Пожав руку Норову вялой и влажной ладонью, не знавшей труда, Миша грузно уселся в кресло напротив.

— Заказал уже? Филе-миньон возьми, не пожалеешь, они тут путево делают. Миньон ему принеси, — бросил он официанту. — Салат будешь? Тогда с креветками. Мне — как обычно. Че пьешь? Воду? Че так? Зашился? Куришь, нет? А, ну да, ты ж у нас — спортсмен. Мне — коньячка, грамм сто, «Хенесси, Икс-О».

Он решал за Норова, не сомневаясь в его согласии. Когда за администратором и официантом закрылась дверь, Миша достал сигарету, закурил и перешел к делу.

— Ты че херней занялся? Про папу г…о всякое пишешь, про маму, про меня!

— А ты не читай, — посоветовал Норов. — Лично я не читаю, какую вы с папой про меня херню пишете.

— Ну ты сравнил! Где ты, и где папа!

— А где папа? — спросил Норов, поднимая скатерть и заглядывая под стол.

Миша хмыкнул, показывая, что ценит его чувство юмора.

— Ты че вообще добиваешься? Чтоб коммуняка пролез, пока мы с вами бодаемся?

— Вам-то чего коммунистов опасаться? — пожал плечами Норов. — Твой папа в прошлом коммунист, да и Пивоваров тоже. Чай, договоритесь.

— Коммуняки папу ненавидят! — возразил Миша. — А то ты не знаешь!

— Знаю, — согласился Норов. — Я другого не знаю: кто любит твоего папу?

Миша ничуть не обиделся.

— Я люблю, — засмеялся он. — Мама. И еще пара телок. Папе хватает. Короче, не будем го-о жевать.

— Надеюсь, — кивнул Норов, глядя на входящего с подносом официанта.

Миша дождался, пока официант поставил тарелки на стол и исчез.

— Мое предложение: вы завязываете тявкать на нас и начинаете мочить Егорова. А во втором туре вы поддерживаете Пивоварова.

Миша взглянул на Норова и принялся за еду, будто он не делал предложение, а объявлял условия, которые не могут быть не приняты. Норов тоже взял вилку, но есть не стал.

— А если во второй тур проходит Осинкин?

— Не, — замотал головой Миша с набитым ртом. — Ему не светит. У него отрыв от Егорова не то на десять, не то аж на двенадцать процентов.

— На восемь, — уточнил Норов.

— Ну, на восемь. Один хрен, не догонишь. В этом вся суть: мы с вами закусились, поливаем друг друга го — м, а Егоров-то чистенький выскакивает! Улавливаешь?

— Стараюсь.

Миша посмотрел на Норова блестящими наглыми глазами. От поминутного упоминания им г — а за столом Норова коробило, но Миша этого не замечал.

— Я эту херню вчера Пивоварову подробно разжевал, — прибавил Миша. — Он, кстати, со мной согласился.

То, что недоученный Миша считал себя вправе «разжевывать» мэру города ошибки его политической стратегии, наглядно демонстрировало расклад сил в структурах местной власти.

***

Из кухни в гостиную неслись запахи жареного мяса, лука, чеснока. Норов, морщась, отправился туда. Ляля что-то готовила; она возилась у плиты, а Гаврюшкин взгромоздился за столом на высоком табурете, на котором обычно сидел Норов. В том, что он интуитивно занял именно это место, было что-то мистическое и комическое одновременно.

Анна вошла следом за Норовым. Ляля им обрадовалась, Гаврюшкин приветствовал мрачным взглядом исподлобья.

— Вовремя вы! — весело сообщила Ляля. — Я тут обед варганю. Через пять минут все будет готово! Проголодались?

— Спасибо, нет, — сказал Норов, подошел к окну и распахнул его.

— Ты что делаешь? — воскликнула Ляля. — Тут и так холодрыга!

— Пусть проветрится, не люблю кухонной вони.

Анна включила вытяжку над плитой. Ляля сбегала в прихожую и вернулась в куртке.

— Как же ты готовишь? — кутаясь, спросила она у Норова.

— Я не готовлю.

— Что же ты кушаешь?

— Долго объяснять.

— Поль, я закончил! — крикнул из гостиной Эрик. — Уезжаю.

Видимо, он стеснялся заходить на кухню, где были посторонние люди. Норов проводил его до двери и попрощался. В гостиную вышла Анна.

— Я пойду к себе, прилягу ненадолго, — сказала она, ни к кому не обращаясь.

— А кушать ты не будешь что ли? — поинтересовалась с кухни Ляля.

— Нет, спасибо.

— Скушай что-нибудь, — сказал Гаврюшкин, выходя следом за ней. — Ты ж вообще сегодня не ела.

— Не хочу. Мне надо прилечь

— А когда же собирать чемоданы?

— Мне надо прилечь! — нервно повторила Анна.

Обеспокоенный ее тоном и нездоровым румянцем на ее бледном лице, Норов хотел потрогать ее лоб, но как-то постеснялся при Гаврюшкине. Он поймал себя на том, что не знает, как вести себя с Анной в обществе ее мужа.

— Полежи, конечно, — уступил Гаврюшкин. Он подошел к ней ближе. — Только недолго, ладно? Трогаться надо. Люди же не будут из-за нас в Ницце торчать.

— Дай ей отдохнуть, — негромко проговорил Норов за его спиной.

Гаврюшкин недобро сверкнул в его сторону черным взглядом:

— Не лезь, Нор, это наше дело.

— Я пойду, — тихо сказала Анна через его плечо Норову. — Прости меня, пожалуйста…

— За что?

Она не ответила, по щекам опять покатились слезы. Анна начала подниматься и вдруг покачнулась, схватилась за перила.

— Голова? — с тревогой спросил Гаврюшкин. — По-новой кружится?

— Нет, нет! — поспешно ответила она. — Просто оступилась.

Она продолжила подниматься, но уже медленнее, держась за перила.

— Что у нее с головой? — тихо спросил Норов у Гаврюшкина, следя за Анной снизу.

— Не твое дело! — отрезал тот.

***

— Классный миньон! Ты че не кушаешь? — упрекнул Миша Норова. Сам он ел с нескрываемым удовольствием. — Попробуй!

— Если мы соглашаемся, что тогда? — по-прежнему не притрагиваясь к еде спросил Норов.

Миша сделал озабоченное лицо, пожевал.

— Ну, тогда папа вас, наверное, простит, — задумчиво проговорил он. — Если, конечно, хорошо себя вести будете.

Он взглянул на Норова и вдруг расхохотался.

— Купился, да? Че, думал, я с такой херней к тебе поеду? За кого ты меня принимаешь? Да нет, у нас же серьезный базар. Короче, так: если ты соглашаешься, — он говорил «ты», а не «вы с Осинкиным», подчеркивая, что главным в их тандеме считает Норова, — то мы берем Осинкина замом по социалке, — это раз. Два: ставим твоего человека на какой-нибудь департамент. Ресурсный, — подчеркнул он. — Типа благоустройство или там транспорт.

Должность зама по социальным вопросам была расстрельной. На больницы, школы, детские сады, библиотеки денег в бюджете никогда не было; учителя и врачи роптали. Что касается департамента по благоустройству, то хотя на него и выделялись приличные средства, синекурой он тоже не являлся. Возглавить его означало взять на себя ответственность за прорванные трубы, неубранный зимой снег, прохудившиеся крыши, неустройство во дворах, — короче, за все обветшалое городское хозяйство. Но возможностей рубануть как следует там представлялось множество, тут Миша не кривил душой.

И все же серьезным подобное предложение назвать было трудно. Вероятно, ни Мордашов, ни Пивоваров все-таки не воспринимали Осинкина как конкурента, скорее, пытались откупиться от Норова.

Норов не спешил с ответом.

— Ну, — поторопил его Миша. — Че скажешь?

— А может, поступим наоборот?

— Как наоборот? — озадачился Миша.

— Твой папа помогает Осинкину избраться мэром, а мы за это берем Пивоварова замом по социалке.

Миша перестал жевать и смерил Норова недоверчивым взглядом.

— Ты че, бля, совсем того? Или это юмор у тебя такой?! Я к тебе с нормальным, бать, разговором приехал, а ты мне в ответку какие-то смехуечки травишь! — неприметно для самого себя он начал раздражаться. — Я ведь могу встать, послать тебя на х… да уйти, и разбирайся ты сам с папой, как хочешь! Че ты вообще, бля, добиваешься? Ну, допустим даже, тебе повезет, протащишь ты своего певуна в мэры… шансов, конечно, ноль, но допустим. Дальше-то что? Папа его с го — м сожрет. Он же — фуфел, твой Осинкин, турист, бля. Мелко плавает и жопу видно. Да его на какой-нибудь херне подставить — как два пальца обос — ть! В два счета на нарах окажется, а с ним и ты под замес попадешь! Этого хочешь, да? Кто такой вообще мэр против губернатора? Нет никто! Го — о! У вас в Москве — один Мураховский, а у папы везде — люди! Он с Ельциным бухает! Ты, бать, вникни в суть!

Хотя Миша и горячился, о Мураховском он наверняка упомянул неспроста. Он давал понять Норову, что отлично осведомлен об источниках его финансирования.

— Не кипятись, — примирительно сказал Норов. — Вредно для пищеварения, еще подавишься ненароком. Отвечаю коротко и ясно: твое предложение мне не подходит.

— Да почему, бать?!

— Нет смысла объяснять, ты все равно не поверишь.

— А ты, бать, попробуй!

Он не привык к отказам, его толстое лицо было красным, злым. Норов пожал плечами.

— Ладно, попробую. Для меня дело не в бабках и не в чинах.

— Хочешь сказать, тебе деньги не нужны?

— Мне хватает.

— А на хер ты тогда во власть лезешь?!

— Я хочу сделать что-то хорошее.

— Для кого?!

— Для людей.

— Для каких, бать, людей?!

— Для тех, кто нас окружает, для жителей Саратова.

— Для быдла что ли?

Норов нахмурился.

— Почему ты решил, что они быдло? Потому что твой папа жмет из них соки? А ты гуляешь по кабакам, жрешь миньоны, хлебаешь коньяк и пьяный гоняешь на тачке с мигалками?

Миша побагровел. Норов ожидал, что тот взорвется, но Миша пересилил себя и вместо этого вдруг недобро ухмыльнулся, показав крупные блестящие зубы с большой щелью посередине.

— Я еще и телок в жопу трахаю! — проговорил он с бесстыдным вызовом. — И много чего другого делаю. А знаешь, почему? Потому что могу! А быдло не может. Оно вообще ни х. я не может, только канючить: «дайте, дайте!». А я не прошу, бля, я беру! И папа, бля, берет. Поэтому у нас все есть, а у них, бля, ничего! Нет и не будет. И ты тоже сам все взял, не дожидался, пока тебе с барского стола кость кинут. Поэтому мы с тобой здесь сидим, а они в очередях за лапшой давятся. Они привыкли, чтобы ими командовали. Мы живем, как хотим, а они — как им велят! Я миньоны кушаю, а они сосут х… и будут его сосать всю жизнь. Потому что они — быдло!

Норов поднялся.

— Приятно было познакомиться, — сдержанно произнес он, не подавая Мише руки.

Миша покачал головой, будто удивляясь про себя, и вновь принялся за еду.

— Говорили мне, бля, что ты отмороженный, — пробормотал он. — Но чтоб настолько! Пургу какую-то гонит! Народ бля… Какой, на х… еще народ?

— А мне говорили, что ты — умный, порядочный человек, — спокойно заметил Норов от двери.

В лице Миши мелькнула подозрительность.

— Кто это тебе такое сказал?

— Смотри-ка, — улыбнулся Норов. — Даже ты сам в это не веришь.

***

— Пашка, погоди, совсем забыла! — спохватилась Ляля, торопливо входя в гостиную. — Ты же свой телефон тут оставил, он трезвонит-трезвонит! Раз сто тебе звонили! Я хотела тебе сразу сказать, да ты на меня накинулся с этой жарехой, у меня из головы все вылетело!

Норов взял из ее рук свой французский телефон и посмотрел на монитор. Там было восемь вызовов от Лиз. Удивленный такой настойчивостью, он перезвонил.

— Месье Поль! Приезжайте, пожалуйста, немедленно! — сдержанная Лиз была близка к истерике. — Я вас умоляю! Скорее!

— В чем дело?

— Жан-Франсуа! Он хочет убить себя! Он заперся и не открывает!

— Что-то случилось?

— Это все из-за Клотильды!

— Из-за Клотильды?

— Пожалуйста, месье Поль! Поторопитесь!

— Еду!

Озадаченный, он поднял голову, и встретился глазами с вопросительно-тревожным взглядом с Анны, которая, услышав слова Ляли, задержалась наверху.

— Лиз просит приехать, — пояснил он. — С Ваней какая-то ерунда…

— Что с ним?

— Сам ничего не понимаю. Она не может объяснить толком.

Не теряя времени, он направился к выходу.

— Подожди, я с тобой!

— Аня, ты че! — возмутился Гаврюшкин. — Куда ты?! У нас и так времени в обрез!

Но она уже сбегала вниз. Норов чуть задержался в дверях, и они вместе выскочили наружу.

Глава шестая

У Осинкиных было двое детей: двенадцатилетняя Оля, названная в честь матери, без памяти любимая отцом, и восемнадцатилетний Денис, сын Ольги от первого брака. Осинкин усыновил его, когда мальчику не было и трех лет, но сыном тот ему так и не стал. Денис был из тех, кого психологи называют проблемными.

Он окончил английскую школу, куда его сумела устроить честолюбивая мать. Она сама возила его туда несколько лет подряд, вплоть до восьмого класса каждый день на автобусе, через весь город, с пересадкой. Его с раннего возраста тянуло к мажорам, которые относились к нему свысока, и его это задевало. Он жаждал быть с ними вровень и в душе не уважал отчима за то, что тот, в отличие от других, «нормальных родителей», не нажил ни денег, ни связей.

Он вырос высоким, красивым, стройным парнем, вспыльчивым, болезненно-самолюбивым. Получив аттестат, он поступил на юридический факультет университета, один из самых престижных. Произошло это, опять-таки, в большей степени благодаря пробивной силе матери, чем его успехам и знаниям. Учился он средне, лекции часто пропускал, зато на занятия приезжал на подаренной родителями иномарке, не дорогой, но получше их собственных «Жигулей». Его не раз останавливали гаишники за превышение скорости; однажды тест показал, что он был нетрезв, но Ольге удалось это замять.

Ольга была уверена, что Денис — необыкновенный мальчик с выдающимися способностями и ее материнский долг — помочь ему раскрыться. Обладая сильным характером, твердая с посторонними людьми, Денису она во всем уступала, и он, пользуясь этим, вил из нее веревки и делал что хотел. Осинкин не одобрял подобного потворства, но в силу интеллигентской совестливости не считал себя вправе вмешиваться в их отношения. Похоже, он вообще испытывал перед Денисом смутное чувство вины за то, что не смог дать парню всего того, чего ему так хотелось. И этот безосновательный комплекс усиливал симпатию к нему Норова, ведь он и сам ощущал себя виноватым перед Пашенькой.

За пять дней до голосования, когда Денис с девушкой возвращался из ночного клуба, его остановила милиция и обыскала. В его машине обнаружили пакет с марихуаной. И Дениса, и девушку забрали в отделение.

Осинкин позвонил Норову в шесть утра и попросил срочно приехать. Осинкины жили в центре города, куда недавно перебрались с окраины, в стандартной «трешке», впятером, — с двумя детьми и матерью Ольги. По советским меркам это считалось очень неплохо, но в новую эпоху выглядело весьма скромно.

***

Осинкин сам открыл Норову и провел на кухню, где их дожидалась Ольга, заплаканная, с красными глазами, без косметики, в длинном домашнем халате. Осинкин тоже был очень расстроен и немного сутулился. При виде Норова Ольга вскочила и бросилась ему навстречу.

— Почему его не выпускают, Паша? Что они с ним собираются сделать? Неужели его исключат из университета?

— Это будет не худшим исходом, — произнес Норов, хмурясь. Он понимал, что арест Дениса не был случайностью.

— Не худшим?! — ахнула Ольга, бледнея. — Что ты хочешь сказать? Что его… могут посадить?! По-настоящему?!

— Мы этого не допустим, — успокаивающе пообещал Норов. На самом деле она его раздражала.

— Это все — из-за меня! — тяжело выговорил Осинкин. — Они хотят меня остановить.

Потерянный, виноватый, он подошел к жене и попытался ее обнять, но она вырвалась.

— При чем тут мой ребенок?! — воскликнула она с упреком. — В чем он виноват?!

— Что известно о его задержании? — спросил Норов.

— Практически ничего, — устало ответил Осинкин. — В пять утра нам позвонила его девушка, мы не спали. Оля каждый раз тревожится, когда Денис задерживается. Лена, так зовут его девочку, сказала, что их остановили часа в три, прямо на выезде из ночного клуба, как будто ждали. Сразу стали обыскивать машину, нашли в багажнике этот пакет, в нем больше ста грамм…

— Много, — сказал Норов. — Это уже статья.

— Им подбросили эту гадость! — убежденно воскликнула Ольга. — Денис никогда не прикасался к такой дряни!

Норов взглянул на Осинкина, тот отвел глаза, и Норов догадался, что убежденности жены Олежка не разделял.

— Лена говорит, что ни она, ни Денис этого пакета раньше не видели, — произнес он, по-прежнему не глядя на Норова.

— Она правду говорит! — вновь вмешалась Ольга. — Их продержали два часа в отделении, допрашивали по отдельности, пугали! От Лены требовали, чтобы она призналась. Потом ее отпустили, а Дениса отправили в камеру. Она позвонила сразу, как только добралась до телефона. Ее родители тоже в шоке…

— Ее отец — начальник департамента в областной администрации, — пояснил Осинкин.

— Представляешь, он занял такую позицию, что во всем виноват Денис! — негодующе перебила Ольга. — Вместо того чтобы вытаскивать их обоих, он хочет выгородить свою дочь, а Дениса сделать крайним! Какая подлость!

Осинкин взял ее за руку:

— Оленька, успокойся.

Он повернулся к Норову:

— Мы связывались с милицией, но ничего вразумительного нам не отвечают. «Не располагаем информацией…», «позвоните позже…», «идет проверка»… Адвокат тоже обрывает все телефоны, но пока — безрезультатно.

— Они нарочно тянут время! — опять взметнулась Ольга. — Пытаются выбить из него признание! Паша, что делать? Вдруг его сейчас пытают? Избивают?! Стоит мне подумать об этом, у меня сердце обрывается!

Осинкин, не дав ей договорить, притянул к себе, но она освободилась и подняла на Норова красные в прожилках глаза.

— Паша, пожалуйста, сделай что-нибудь, я тебя умоляю!

В Норове она теперь видела единственную надежду.

— Постараюсь, — кивнул Норов.

***

У двери небольшого дома, в котором жили Лиз и Жан-Фрасуа, Норов позвонил в колокольчик, послышалась торопливая дробь шагов по лестнице, и перепуганная Лиз распахнула перед ними дверь.

— Скорее, месье Поль! Он там, в спальне! У него ружье! — она захлебывалась словами, увлекая их за собой, вверх по узкой старой лестнице. — Он заперся и не открывает мне! Он хочет застрелиться!

Анна на мгновенье замешкалась внизу и с удивлением увидела маленькую заставленную неприбранную кухню с грязной посудой и тесный салон, в котором главное место занимал черный старинный рояль. В доме стоял затхлый запах старых вещей. Скромное жилье Лиз и Жана-Франсуа совсем не походило на просторный красивый дом, который снимал у них Норов.

— Откуда у него ружье? — спросил Норов, поднимаясь следом за Лиз.

— Он взял его у папа! Заехал к нему, пока папа был у вас…

— Эрик держит оружие незапертым?!

— О, нет, он его, конечно, закрывает! В металлическом шкафу, в подвале. Но Жан-Франсуа знает, где ключ. Папа ведь ничего от нас не прячет!

— Почему он вдруг сорвался, Лиз?

Они уже поднялись на второй этаж. Лиз остановилась и повернулась к Норову.

— Это не вдруг, месье Поль! — горько проговорила она. — Он любил ее! Он всегда любил только ее. Я старалась ему помочь, я хотела быть ему хорошей женой, другом… Я знала, что мы с ним — не ровня, но я заботилась о нем… Я надеялась, что это у него пройдет! Что он меня тоже полюбит… будет относится ко мне, как к жене… Я так старалась, месье Поль!

Она отводила глаза, кусала губы, но не плакала, сдерживалась изо всех сил.

— Когда мы вчера вернулись от родителей Клотильды, он был в жутком состоянии, совсем убитый. Не разговаривал со мной, лег один в салоне, на диване… всю ночь ходил внизу, что-то наигрывал на рояле. Сегодня с утра сказал, что ему надо побыть одному, и ушел, куда — не сказал. Когда я вернулась, он уже заперся в спальне. Я стучалась, но он не открывает, не желает со мной разговаривать! Я знаю, это из-за Клотильды! Что делать, месье Поль?!

***

Прямо от Осинкина Норов позвонил заместителю начальника ОблУВД, полковнику, с которым был неплохо знаком. Тот был уже в курсе всей истории; он ехал на работу из своего загородного дома, и они с Норовым договорились пересечься на полпути.

Они съехались, Норов сел в служебную машину полковника, на заднее сиденье. Водитель, оставив их вдвоем, вышел наружу и закурил. Охрана Норова по его приказу осталась в своих машинах.

— Попал он крепко, — подтвердил полковник. — 118 грамм при нем нашли. Это — 228-я, часть два, ее как раз недавно приняли. От трех до восьми.

— А в реальности?

— В реальности — как там решат, — большим пальцем правой руки полковник показал наверх. — Могут и по полной навесить.

В его голосе звучало скрытое удовлетворение, очевидно, он был как-то причастен к операции по задержанию Дениса. Полковник был грузен, одутловат, гладко выбрит и пах хорошим одеколоном, — милицейское начальство с недавних пор полюбило дорогую парфюмерию и высоким чинам ее дарили теперь наряду с ружьями.

— Даже бандиты детей не трогают, — с упреком сказал Норов.

— Так мы же не бандиты! — простодушно возразил полковник. — Мы — государевы люди. Нам была поставлена задача, мы ее выполнили, а как уж дальше будет, не нашего ума дело. И, кстати, мы ему ничего не подкидывали, ты на этот счет, не того… не надо! А то распишешь потом, мол, подсунули, пятое-десятое! Не, брат, тут все четко. Травка — его; на мешке его отпечатки, экспертиза подтвердила, что они были под кайфом. Телка его уже призналась, все подписала…

— Подписала? — переспросил Норов, неприятно удивленный.

— А ты как думал? Да он тоже вот-вот расколется, я таких как он насквозь вижу. Понта много, а силы духа нет, все поколение у них такое. У нас по нему сведения еще давно имелись, просто приказа не было. Он и покуривает, и нюхает втихаря, я те отвечаю. Короче, не ягненок. Вот насчет колется иль нет, — не скажу, такой информации не имею, а по поводу травки и порошка — все точно. Видать, мало его ремнем пороли! Не знаю, куда твой Осинкин смотрит. Сам-то он парень, вроде, неплохой. Он ведь ему не родной, да?

— Отчим. Миша Мордашов так куролесит, что весь город вздрагивает! Чего только не творит! Уголовного кодекса на него не хватит, но его вы не трогаете, а тут мальчишку за травку закрыли!

— То — Миша Мордашов!

— У трети городского начальства дети на коксе да на героине сидят, и никто их не ловит! Да что тебе рассказывать, как будто ты не знаешь!

Полковник, конечно же, знал. У него самого было двое взрослых сыновей, один из которых, в свои двадцать шесть, был уже законченным алкоголиком.

— Постой. Ты одно с другим не путай. У всех есть проблемы, но мы же против власти не прем! А вас с Осинкиным аккурат поперек понесло! Вы че, думали, с вами шутки шутить будут? Ты же умный человек, все расклады тут знаешь!

На его массивном грубом лице отражалось непоколебимая уверенность, что идти против власти — преступление. Переубеждать его было бесполезно, Норов и не собирался. Он достал из барсетки блокнот и ручку.

— Я тут дворники новые ищу для «Мерседеса», — проговорил он другим тоном, как будто озабоченным. Он не был уверен в том, что в машине полковника нет жучка. — И как назло — нет нигде! Не знаешь случайно где найти? Я бы заплатил сколько надо!

Он написал в блокноте «300 000», поставил значок доллара и показал собеседнику. Полковник взглянул на листок, покачал головой и усмехнулся.

— Ага! — хмыкнул он. — А после мне за твои дворники яйца отрежут.

И он похлопал себя по погонам, будто это и были его яйца, которые он страшился потерять. Затем вздохнул и зачем-то перекрестился.

— Нет уж, брат, в другой сервис обращайся.

***

Норов подошел к двери в спальню и постучал.

— Ванюша, — позвал он, стараясь, чтобы его голос звучал весело. — Это я. Bonsoir.

Из-за двери не раздалось ни звука.

Лиз за его спиной прерывисто вздохнула.

— Ванюша, привет! — повторил Норов чуть громче. — Ты не мог бы мне открыть? Я на минутку, по делу. Надо кое-что обсудить, это важно.

— Уходи, Поль, — послышался глухой голос Жана-Франсуа.

— Невежливо так разговаривать с гостем, — упрекнул Норов. — Не по-французски. Мне необходима твоя помощь, а ты меня гонишь!

— Тебя вызвала Лиз?

— Какое значение имеет, кто меня вызвал, раз я уже здесь? Мне нужно с тобой поговорить.

— Мне не нужно. Извини, Поль, я просто не могу сейчас никого видеть.

После вчерашнего задушевного разговора его тон был неожиданно враждебным.

— Ванюша, боюсь, если ты не откроешь дверь, мне придется ее взломать.

Из спальни раздался сдавленный смешок Жана-Франсуа.

— Не можешь без насилия, Поль, не так ли? Русская черта. Терпеть ее не могу! Если ты начнешь ломать дверь, я разнесу себе голову. Мое ружье заряжено.

— Ты умеешь с ним обращаться?

— Наверное, хуже тебя, но выстрелить сумею.

Лиз судорожно схватила Норова за рукав.

— Не надо, месье Поль! — зашептала она. — Умоляю вас!..

Ее мертвенная бледность была заметна даже в плохо освещенном коридоре.

— Ванюша, я вовсе не против самоубийства, в конце концов, почему бы и нет? Но нельзя ли обойтись без всей этой театральщины?

Жан-Франсуа вновь издал смешок.

— Ты, кажется, забыл, что я — артист, Поль.

— А как же Мелисса?

— Мелиссу мне все равно не отдадут. У отца Кло — деньги, связи, а у меня — ничего! Он без труда докажет в суде, что они смогут лучше заботиться о ней, и это будет чистой правдой. Да я и не хочу никаких судов, я не такой агрессивный как ты, Поль.

— Совсем скоро Мелисса подрастет и сама сможет выбирать, с кем жить.

— И она выберет не меня! Современные дети прагматичны. Кто захочет терпеть бедность, когда рядом есть богатство? Зачем ей отец-библиотекарь в крошечном Кастельно? Она бросит меня, Поль, как бросила Клотильда. Я не хочу переживать это еще раз. Я уже ничего не хочу!

— Но ведь тебе никто не мешает с ней общаться. Родители Кло будут только рады…

— Они не будут рады. Но главное в другом. Я не желаю увидеть в ее глазах то, что я видел в глазах Кло. Кло смотрела на меня как на несостоявшегося музыканта, на слабого человека, неудачника. Это больно, Поль, ужасно больно. Самое плохое заключается в том, что это — правда. Я именно такой и есть — несостоявшийся музыкант, неудачник. Не гений, как я думал о себе в молодости, отнюдь не гений… Я устал от своей никчемности и ненужности. Я не хочу никого обременять собой.

— Ты нужен мне! — не удержавшись, крикнула Лиз.

— О, нет. Тебе нужен не я. Что ты знаешь обо мне?

— Я все знаю! Все!

— Нет, Лиз. Ты только думаешь, что знаешь.

— Я знаю все твои тайны! Ты можешь мне доверять.

— Я не о тайнах Лиз, я о душе. Ты не знаешь мою душу.

— Я люблю тебя, шери! Я знаю, что ты любил Клотильду, но я все равно люблю тебя!

— Нет, Лиз, ты любишь не меня, а свою любовь ко мне!

— Ванюша, откуда у тебя ружье? — прервал Норов их диалог, странный для русского уха.

— Позаимствовал у Эрика, когда его не было.

— А патроны? Какой калибр ты взял?

— Самый большой. Уходи, Поль!

— Понимаешь, если ты взял патроны с мелкой дробью, то ты не убьешь себя, только изуродуешь. Например, тебе выбьет глаз, оторвет ухо и половину носа. Получится очень некрасиво. Тебе стыдно будет показываться людям.

— Убирайся! Я взял нужную дробь! Если ты сейчас же не уйдешь, я выстрелю!

— Лучше уйти, месье Поль! Я прошу вас! — в ужасе зашептала Лиз.

— А если я уйду, ты не выстрелишь?

— Да убирайся же! — крикнул Жан-Франсуа.

— А может, опрокинем по рюмке на прощанье?

— К черту тебя! К черту!

— Пойдемте, месье Поль! — молила Лиз и тащила Норова за рукав.

— Хорошо, Ванюша, я ухожу, — сдался Норов. — Но знай: твою невежливость я считаю недопустимой и пожалуюсь на нее твоей маме.

Лиз тащила его прочь изо всех сил.

***

Целое утро и первую половину дня Норов провел в переговорах с разными влиятельными людьми, но помогать в истории с Денисом не брался никто. Все знали, что приказ отдал непосредственно губернатор, только он один и мог дать отбой, так что договариваться следовало напрямую с ним. Ленька со своей стороны что-то пытался предпринять в Москве, и тоже безуспешно; Мордашов был силен, переломить его не получалось.

В штаб Норов вернулся часам к трем, у входа уже дежурили журналисты. Они набросились на него с расспросами, но он молча прошел внутрь в окружении охраны. Осинкина он нашел в своем кабинете, измученного, небритого, с воспаленными больными глазами. Он курил сигарету за сигаретой. Норов распахнул окно, чтобы не задохнуться от табачного дыма.

— Я только что виделся с помощником губернатора, — сообщил Осинкин. — Он сам мне позвонил, встретились на нейтральной территории. Разговор был, само собой, конфиденциальный, но доходчивый. Короче: или я снимаюсь, или Денис отправляется в тюрьму.

— Они берут тебя на понт. Посадить Дениса они не смогут, мы им не дадим.

Осинкин загасил сигарету и закурил новую.

— Мы не сумеем им помешать…

— Еще как сумеем! Мы еще только начали работать, прошло всего несколько часов. Они поймали нас врасплох, но мы наверстаем!

— У нас неравные силы.

— Сегодня, да. Но это — лишь первый раунд. Завтра мы сравняем шансы.

Осинкин помолчал, отвернувшись к окну, выходившему на грязную октябрьскую улицу. Из окна веяло холодом.

— Я снимаюсь, — глухо проговорил он. — Для меня это — как ножовкой самого себя пополам перепилить, но другого выхода у меня нет. Ольга мне не простит, если из-за меня Дениса посадят. Да я и сам себе этого не прощу…

Он вскинул больные по-собачьи влажные темные глаза на Норова, но тут же вновь их отвел. Норов молчал.

— Извини меня, Паша… если, конечно, сможешь… Я очень виноват перед тобой… Я думал, что смогу… очень хотел, верил, но… не смог!.. Если бы речь шла только обо мне… но у них такие методы… Деньги, которые ты вложил, я тебе, конечно, верну. Во всяком случае, постараюсь… Продам квартиру, машину… Единственное, о чем я прошу: дай мне время их собрать… И еще. Я очень тебе благодарен за то, что ты поверил в меня… убедил других…

Он прервался, из его груди вырвался короткий клекот, похожий на сдавленное рыдание.

— Ты поверил, а я тебя предал! — заключил он с горечью.

Он опустил голову и прикрыл ладонью глаза, пряча слезы. Норов хранил молчание. Так прошло не меньше двух минут, может быть, больше. Наконец, Осинкин поднял изможденное серое лицо.

— Я пойду, — устало проговорил Осинкин. — Меня Ольга ждет. Она внизу, в машине.

Он встал и понуро побрел к двери.

— Постой! — окликнул его Норов. — Забудь о бабках, во всяком случае, о моих. Хрен с ними! Кроме меня, правда, существует еще Ленька, который запалил на тебя пятерку, но спрашивать он будет все равно с меня, ведь это я его втравил. Но все это потом, потом! Сейчас мы собираем пресс-конференцию! Немедленно!

Осинкин уныло смотрел себе под ноги, но тут вскинул воспаленные глаза.

— Зачем пресс-конференцию?

— Ты публично заявишь о своем решении сняться выборов.

— Для чего, Паша?! Я просто напишу заявление в избирком…

— Нет! — рявкнул Норов так, что Осинкин вздрогнул. — Ты не напишешь просто заявление! Ты ничего не сделаешь «просто»! Решил соскочить ради семьи? Молодец, правильно! Семья она — родная. Своя рубашка к телу ближе, так ведь, Олежка? А кто тебе я? Прохожий. Шел мимо, вдруг какая-то возня, ты крикнул «помоги!», и я влез за тебя в драку. Ты махнул пару раз кулаками, получил по бороде и скис. Сразу о семье вспомнил, о жене, о сыне. И — дернул! А я остался один! Разбираться с Мордой, с Пивоваровым, с налоговой, с Ленькой! Ленька, между прочим, в тебя столько вбухал, сколько ты за всю свою трусливую жалкую жизнь не заработаешь, вместе со всей своей семьей! «Квартира», «машина», — не смеши меня! Того, что ты за них выручишь, тебе на сигареты не хватит! А ты с ребятами попрощался, которые на тебя эти месяцы вкалывали? Нет? Не до них? А им ведь Морда с Пивоваровым припомнят, когда ты отвалишь! Ты нам всем приговоры подписал! К жене побежал? Песни всей семьей петь будете? «Возьмемся за руки, друзья»?!

— Паша… — попытался что-то сказать Осинкин.

Но Норова уже было не остановить.

— Давай, сука! Беги, предавай! — бушевал он. — Но молчком отвалить не получится! Я тебе не позволю! Ты сделаешь это публично! При всех, понял?! Ты отречешься от нас публично, глядя нам в глаза!

— Паша…

— В глаза, сука! В глаза!

И он вылетел из кабинета, хлопнув дверью. В коридоре его ждала охрана.

— Никого не впускать и не выпускать!

Ноздри его раздувались, глаза были бешеными.

***

Лиз была в отчаянии.

— Что делать, месье Поль? — повторяла она, ломая руки. — Что делать?!

Спустившись с лестницы, они шепотом совещались внизу.

— У него нет оружия! — убежденно проговорил Норов.

— Откуда вы знаете? Он же сказал…

— А я сказал: «нет»! — прервал Норов. — Позвоните отцу и проверьте!

— Папа плохо слышит и редко берет трубку! Пока я буду дозваниваться, он убьет себя!

— Не убьет. Мы взломаем дверь.

— А если он выстрелит?

— Он не выстрелит. Ему не из чего стрелять. Но если мы будем тянуть время, он действительно может сделать что-нибудь нехорошее. Он загнал себя в угол. Пообещал покончить с собой, теперь ему некуда отступать. Он гордый человек, не сможет признать, что разыграл фарс. Нюшка, беги вниз, садись в машину, посигналь и трогайся. Сигналь сильнее.

— Зачем?

— Надо отвлечь его внимание. Из спальни ведь не видно машины? Пусть он думает, что я уехал. Как проедешь метров сто, сразу останавливайся и сдавай назад, только живо! Может быть, понадобится твоя помощь. А вы, Лиз, — со мной. Быстрее!

— Но, месье Поль!..

— Хватит болтать! — оборвал он. — Делайте, как я говорю!

Его властный тон заставил Лиз замолчать. Анна выскочила из дома, а Норов и Лиз, крадучись, чтобы не шуметь, вернулись по лестнице к двери спальни. Лиз ледяными пальцами вцепилась в руку Норова и не выпускала ее. Послышался резкий гудок автомобиля с улицы. Анна сигналила так яростно, будто в России застряла в пробке на светофоре.

— Пошли! — шепнул Норов и, не дожидаясь Лиз, бросился на дверь плечом.

Дверь не поддалась. Он отступил и ударил еще. Лиз, бледная, отчаянная, готовая на все ради спасения мужа, присоединилась к нему, самоотверженно колотясь в дверь всем своим крепким телом. Наконец с четвертого или пятого раза планка с другой стороны затрещала, сломалась, и дверь распахнулась.

Они, падая, вместе влетели в комнату. Жан-Франсуа болтался в петле на скрученной простыне, привязанной к массивной черной балке на потолке. Его длинные худые ноги в замызганных джинсах и старых потемневших от возраста и грязи кроссовках все еще конвульсивно дергались. На полу валялся опрокинутый стул.

Лиз истошно завопила. Норов подхватил Жана-Франсуа снизу за ноги.

— Режьте простыню, Лиз! — крикнул он, приподнимая тело.

— Чем?! Чем резать?! — обезумевшая Лиз ничего не соображала.

— Возьмите нож на кухне! Да быстрее же, merde! Я держу его!

Лиз опрометью бросилась вниз.

— Потерпи, Ванюша, потерпи! — по-русски бормотал Норов.

По телу Жана-Франсуа еще раз пробежала судорога, и он затих.

— Ваня, не вздумай! — вскрикнул Норов. — Брось это!

Жан-Франсуа не ответил. Теперь он висел неподвижно.

Через минуту вернулась Лиз с ножом. Забравшись на стул, она надрезала простыню, затем своими сильными большими руками принялась ее рвать. Жан-Франсуа мешком рухнул вниз. Норов мягко принял его на себя и перевалил на пол. В следующую секунду он ослабил петлю на шее француза и принялся делать ему искусственное дыхание: давил обеими руками на сердце, тут же припадал губами к уже посиневшим губам Жана-Франсуа с выступившей на них белой пеной и дышал ему в рот.

— Давай, Ванюшка, очухивайся! — торопил он по-русски. — Давай же, Сен-Санс, мать твою!

Жан-Франсуа закашлялся, тихо застонал и открыл глаза.

— Он жив! — воскликнула Лиз и, рыдая от облегчения, оттолкнув Норова, бросилась на грудь мужа.

— Я люблю тебя! Люблю! — твердила она, покрывая его багровое, лицо поцелуями.

Норов откатился в сторону и, перевернувшись на спину, без сил растянулся на полу.

— Пронесло! — вслух радостно выдохнул он. — Ну надо же! Первый раз в жизни с мужчиной взасос целовался! Тьфу, черт!

В спальню ворвалась Анна; мимо Жана-Франсуа и Лиз, не замечая их, она метнулась к Норову и упала возле него на колени.

— Как ты?!

Он с пола обнял ее и притянул к себе.

— Разок, наверное, смогу, — пробормотал он ей на ухо. — Если, конечно, подмахнешь…

— Я… постараюсь! — плача от радости, отозвалась она. — По-шведски, да?

Он запустил обе руки ей под свитер и добрался до нежной груди.

— Ну уж нет! Что-что, а давать всегда — только по-русски!

***

Известие о том, что у Осинкина арестовали сына и он теперь снимается с выборов, мигом разнеслось по городу. На пресс-конференцию в штаб слетелись представители всех средств массовой информации, включая воронье с государственного телевидения. В небольшое помещение для общих совещаний набилось больше полусотни человек; кроме журналистов тут были взволнованные, молчаливые сотрудники штаба и активисты, в смятении примчавшиеся «с полей» узнать правду из первых рук.

Журналисты сидели на стульях и на полу, штабисты и прочие стояли плотным кольцом в два ряда вдоль стен. Духота была страшная.

За простым канцелярским столом было приготовлено три стула: для Осинкина, Норова и пресс-секретаря. Когда насупленный, со сжатыми губами Норов вошел в зал, атмосфера была накаленной, все головы повернулись к нему. Норов заметил в первых рядах Ольгу, взволнованную, испуганную, ничего не понимающую, мрачно посмотрел ей в глаза и отвернулся, не поздоровавшись.

— Пригласи Олега Николаевича, — велел он охраннику. — Скажи, все в сборе.

Молодая пресс-секретарь, растерянная, как и все в штабе, подскочила к нему.

— Какой порядок пресс-конференции?

— Осинкин сделает заявление и ответит на вопросы.

— И все?

— И все.

— Вы будете что-нибудь говорить?

— Нет.

Мимо стола, на котором стояла табличка с его именем, он прошел в зал и присоединился к своим подавленным ребятам из штаба. Появился Осинкин и с опущенной головой прошел к столу. Заработали фото — и телекамеры. Лицо Осинкина было пепельным, щетина придавала ему вид запущенный, а седая прядка во вьющихся темных волосах смотрелась трагически. В эту минуту ему сочувствовали даже враги. Ольга, не выдержав, громко вздохнула.

Осинкин двинулся к столу, и, не увидев Норова, поискал его глазами. Их взгляды встретились; Норовский — горящий, непримиримый, и Осинкинский — потухший, проигравший. Осинкин отвел глаза.

— Слово предоставляется кандидату на должность мэра Саратова Олегу Николаевичу Осинкину, — объявила пресс-секретарь неверным голосом, не дожидаясь, пока Осинкин сядет.

— Сегодня ночью был арестован мой сын, Денис, — с усилием, стоя, заговорил Осинкин. — Денису 18 лет, он учится в университете, занимается спортом, правда, немного. Он веселый, добрый, честный парень, мы с женой очень его любим, но вам, наверное, это неинтересно? — Он виновато поморщился. Никто ему не ответил, тишина была полная. — Вместе со своей девушкой он был на дискотеке, их машину остановили сотрудники милиции, обыскали и обнаружили марихуану…

Голос его постепенно выравнивался. Он замолчал, перевел дыхание. Собравшиеся ловили каждое его слово.

— Наркотиков Денис никогда не употреблял, — прибавил Осинкин.

— Вы думаете, их ему подбросили? — тут же откликнулась журналистка из независимой газеты. Этот вопрос перед началом пресс-конференции обсуждали все.

Осинкин на мгновенье заколебался и потер лоб.

— Да… — признался он. — Я так думаю.

— Кто подбросил? — с вызовом вскинулась красивая девушка с резкими восточными чертами лица с государственного телевидения; она вела политическую передачу. — По-вашему, это сделали сотрудники правоохранительных органов?

— Не могу утверждать с уверенностью… Возможно…

— Какие у вас имеются основания для подобных обвинений?

Ольга, стоявшая в первом ряду, умоляюще замотала головой, предостерегая мужа. Осинкин на секунду замялся.

— У вас есть доказательства? — напирала обозревательница.

— Да! — отрывисто произнес Осинкин. — Есть. Хотя и косвенные. У меня сегодня состоялся разговор… с одним… впрочем, какая разница, с кем! Мне дали понять: условием освобождения Дениса является мое добровольное снятие с выборов.

По залу прокатился ропот и тут же посыпались вопросы:

— Кто предложил?

— Назовите имя!

— Кто-то из мэрии?

— Губернатор имеет к этому отношение?

— Все это не имеет значения,… — прервал вопросы Осинкин. — Я принял решение.

Сразу вновь воцарилась мертвая тишина. Осинкин облизнул пересохшие губы. Пресс-секретарь торопливо подала ему пластиковую бутылку с минеральной водой, но он отвел ее руку. Ольга смотрела на него неотрывно, умоляюще; Норов — жестко, без сочувствия. Осинкин набрал воздуха и расправил плечи.

— Я не снимусь с выборов! — хрипло объявил он. — Я буду бороться до конца!

Зал загудел. Кто-то из журналистов, не выдержав, захлопал в ладоши. Норов выдохнул.

— Я не предам людей, которые мне поверили! — выкрикнул Осинкин.

Зал взорвался ликованием и аплодисментами. Норов шагнул к столу, но, прежде чем они успели обняться, Ольга бросилась к мужу и повисла у него на шее, будто именно этого от него и ждала.

Глава седьмая

— Жаль их обоих: и Ванюшу, и Лиз, — добродушно ворчал Норов в машине на обратной дороге. — Она любит его, он любит себя, в общем, сюжет для трогательной французской бержеретты «Скрипач и пастушка».

Анна не ответила. Он посмотрел на ее профиль, обострившийся и бледный в сгущающихся за окном сумерках.

— Тебе нехорошо?

— Я не хочу возвращаться! — неожиданно воскликнула она и из глаз ее брызнули слезы. — Не хочу! Не хочу!

Он затормозил.

— Зачем ты опять себя мучишь? — мягко проговорил он, беря ее за руку.

— «Опять»?! А что переменилось?! Вот мы сейчас вернемся, и — что?! Что дальше?! Я соберу вещи и уеду? Навсегда? Навсегда?!

Голос ее прыгал, губы ее дрожали.

— Почему навсегда? — ласково начал он.

— Потому что это — навсегда! — перебила она с ожесточенным отчаянием. — Ты же сам знаешь! Это — как смерть! Ничего нельзя вернуть! Господи, ну почему ничего нельзя вернуть?!

И она разрыдалась.

***

В четверг, за три дня до голосования на государственном телевидении проходили дебаты кандидатов в мэры города. Этого события ждал весь Саратов, интерес был огромным; социологи предсказывали, что именно дебаты определят участников второго тура; журналисты пафосно окрестили предстоящее событие «битвой титанов».

По мнению специалистов, выход Пивоварова во второй тур был обеспечен голосами учителей, врачей и госслужащих, — всех тех, кого сгоняли на избирательные участки под угрозой увольнения. Основная интрига заключалась в том, кто станет его противником? Пенсионеры были за Егорова, за Осинкиным шли люди среднего возраста и молодежь. Разрыв между Осинкиным и Егоровым находился в пределах статистической погрешности: 2–3 процента. Пенсионеры составляли треть голосующих, но были наиболее дисциплинированной частью электората; что же касается избирателей Осинкина, то никто, включая их самих, не знал, придут они на участки или нет.

Решающий поединок должен был разыграться между ними; остальные кандидаты превращались в статистов. Арест Дениса добавлял напряжение. Общественное мнение могло качнуться в любую сторону: от жалости до осуждения, — социологи по этому поводу высказывали разные суждения.

***

На телевидение Норов, Осинкин и Ольга приехали вместе; Ольга теперь не расставалась с мужем, а с Норовым вела себя как послушная младшая сестра, во всем спрашивая его совета, что вообще-то было совершенно не в ее характере. Кандидатов встречали на входе: для каждого была приготовлена отдельная комнатка, где гримеры перед зеркалом пудрили их к эфиру.

Стол для дебатов выбрали длинный, полукруглый; таблички с фамилиями расставили заранее: место Пивоварова было, разумеется, в центре; Егорова с Осинкиным специально развели по разным углам, напротив друг друга, чтобы подчеркнуть их противостояние; остальных кандидатов разместили между ними. Когда эфир начался, выяснилось, что Пивоваров не явился, — ведущий притворно выразил сожаление по этому поводу, видимо, он был предупрежден об этом заранее.

Норов и Ольга сидели в маленькой комнате перед монитором, следя за эфиром.

— Так и думал, что Пивоваров сольется, — усмехнулся Норов. — Это от Ельцина мода пошла — прятаться от дебатов. Зря Пивоваров так поступил: и нагло, и одновременно трусливо.

— Ты думаешь, все решат, что он испугался? — Ольга переживала за мужа. — А вдруг кто-то наоборот, подумает, что он таким образом продемонстрировал свое превосходство, дал понять, что не считает остальных равными себе?

— Пустой стул будет всех раздражать. Картинка в памяти останется: табличка «Пивоваров» и пустое место. Кстати, надо сказать нашим пиарщикам, чтобы так его теперь и называли — «пустое место».

Сначала кандидатов попросили коротко озвучить тезисы своих программ. Егоров, седой, прямой, синеглазый, в крупных роговых очках, с твердым подбородком, едко пошутил по поводу отсутствия Пивоварова, сразу расположив к себе аудиторию. Однако потом, вместо того, чтобы рубить свои простые, доходчивые лозунги о социальной справедливости, вдруг пустился в рассуждения о том, что демократов, разваливших великий Советский Союз и доказавших свою несостоятельность, нужно гнать из власти, иначе они окончательно добьют и распродадут страну. Это был явный намек на Осинкина.

Осинкин улыбнулся своей грустной улыбкой и кивнул, принимая вызов. Норов понял, что Егоров нервничает; ему не хватало привычной уверенности.

— Повезло Олежке с мордой, — с симпатией проворчал Норов.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ольга.

— Обаятельный. Одной физиономией процентов семь сразу забирает. Улыбнется этак загадочно, а все думают: «Какой умный парень! Видать, знает что-то важное!».

— Он действительно очень умный! — смеясь, возразила Ольга.

— Ясное дело, — хмыкнул Норов. — Разве ты за глупого бы замуж пошла?

***

На крыльце Анна остановилась, схватив Норова за руку.

— Я боюсь, — прошептала она ему.

— Мы же вместе, — он обнял ее.

Но это было неправдой, раз он возвращал ее мужу. Оба это понимали.

Гаврюшкин уже высматривал их в окно и, едва они открыли дверь, выскочил в прихожую.

— Ну, что, собираемся? — с наигранной бодростью обратился он к Анне.

Анна беспомощно оглянулась на Норова.

— Прямо сейчас? Я хотела отдохнуть…

— Аня, некогда отдыхать! Времени — ни копейки! Давай я тебе помогу.

Анна, не снимая пуховика, шагнула к лестнице, будто желая ускользнуть наверх и спрятаться, но он ухватил ее за рукав.

— Аня, нам надо ехать!

— Пусти меня, пожалуйста!

— Ты понимаешь, что я тебе говорю? — в его голосе зазвучало нескрываемое раздражение. — Сколько можно повторять! Ты вообще слушаешь меня?!

— Я не могу сейчас! — жалобно воскликнула она. — Я потом!

— Мы опоздаем на самолет!

— Я потом! — лепетала она. — Позже… Я устала… Два часа ничего не изменят.

— Я сказал: надо ехать!

— Не кричи на меня! — всхлипнула она. — Мне и так плохо.

— Нас люди ждут! Если мы сейчас не улетим — заторчим, бля, неизвестно насколько!

Теперь он вовсе не был бережным к ней. Накопившаяся на Анну обида рвалась наружу, делая его агрессивным.

— Потише! — примирительно проговорил Норов, но Гаврюшкин только нетерпеливо отмахнулся от него.

— У нас ребенок дома! — он злился все сильнее. — Забыла о нем? Тебе наплевать на него?!

— Зачем ты так говоришь? — вскрикнула Анна сквозь слезы. — Это… нечестно! Мне больно это слышать!

Ляля выглянула было из кухни и тут же спряталась назад.

— Давай потише, — повторил Норов Гаврюшкину, стараясь не поддаваться его напору и оставаться ровным.

Гаврюшкин и впрямь чуть убавил тон.

— Еще раз: чечены улетают в Россию! Других рейсов нет! Надо срочно валить в Ниццу! Как тебе еще объяснять?!

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Я не могу сейчас! Ну, пожалуйста! Не могу!

— Можешь! — отрубил Гаврюшкин. — Иди в машину, я сам соберу твои вещи!

Анна бросила умоляющий взгляд на Норова, и этот взгляд обжег его.

— Угомонись, — сказал Гаврюшкину Норов. — Ты как-то совсем разошелся.

— Не лезь, Нор! — взорвался Гаврюшкин. — Это наше дело! Аня, в последний раз спрашиваю: ты летишь или нет?

Она уже плакала в голос, вздрагивая плечами, беспомощно уронив руки. Слезы градом катились по щекам.

— Аня!

Она расширенными испуганными глазами посмотрела в свирепое лицо мужа.

— Нет! — вдруг отчаянно прошептала она. — Я никуда не поеду с тобой!

— Ты что, рехнулась?! — рявкнул он грубо.

Страх и отчаяние придали ей решимости.

— Я остаюсь! — повторила она непослушными губами.

Гаврюшкин побагровел.

— Если ты не вернешься со мной сейчас, ты никогда больше не увидишь сына!

— Как ты смеешь?! Это мой сын!

— Нет! — Гаврюшкин в бешенстве топнул ногой. — Это мой сын! Я не отдам его тебе!

— Послушай, — подал голос Норов. — Сходи-ка на кухню, выпей воды из холодильника, остынь и перестань нести чушь! Давай поговорим как разумные люди…

В нем самом дрожал каждый нерв. Гаврюшкин сверкнул на него черными, ненавидящими глазами.

— Засунь язык в жопу! Кто ты вообще такой?! Любовничек, нах! Пенсионер! Я тебя размажу в прямом и переносном смысле, понял?! Я спрячу Льва так, что никто не найдет! Да никто и искать не станет; любой суд в Саратове сделает, как я скажу! Это мой город — Саратов! Я там решаю! И в Москве все решу! Потому что я в России — человек! А ты — х. та полная, пое…ь! Ты все прое-ал! Я давно слежу за тобой, я все про тебя знаю! Как ты живешь, что делаешь. А вот ты про меня ничего не знаешь! И про нее — тоже! — он ткнул пальцем в Анну. — И про Россию ничего не знаешь! Ты в ней — г. вно!

— Не смей так говорить! — воскликнула Анна.

— Молчи! Я — твой муж! Я заместитель главы города, меня в Кремле знают! Мне сам Президент грамоту подписывал! А этот старый урод все про. рал! У него — ни бабок, ни друзей, ни связей! Он — один! Никто! Хочешь с ним еб…ся? Да на здоровье! Только не думай, что я буду молча это терпеть! Забудь про Льва! Я выращу его сам, без тебя, и я расскажу ему, что ты его бросила! Сбежала с любовником, со стариком!

Он не договорил. Норов рванулся вперед и, вложив в удар все свои шестьдесят кило, умноженные на тонну бешенства, врубил ему правой. Гаврюшкин оборвался, булькнул и пошатнулся. Не давая ему прийти в себя, Норов засадил в него правый апперкот, потом с разворота левый боковой и еще один правый прямой. Он бил со всей дури, вкладываясь в каждый удар. Голова Гаврюшкина дергалась, челюсть съезжала набок.

Его огромное грузное тело обмякло и осело на пол. Лестница не дала ему упасть, он остался сидеть, бессильно уронив голову на грудь. Кулаки у Норова были разбиты в кровь, но захлестнувшая его ярость все еще клокотала. Не в силах остановиться, он схватил стоявший у пианино витой чугунный стул, готовый размозжить им голову Гаврюшкину. Но Анна метнулась с лестницы вниз, прямо под удар.

— Нет! — пронзительно вскрикнула она. — Не смей!

Он едва успел остановиться.

— Ты что?! — крикнул он, бросая занесенный стул на пол, позади себя. Стул упал, больно задев его по щиколотке чугунной ножкой. — С ума сошла!

Ее крик, ее бесстрашное движение, и это «не смей!» поразили его.

— Прошу тебя! — бормотала она, целуя его и прижимая свое зареванное красное лицо к его бледному. — Прошу тебя, любимый, успокойся! Ты не должен его бить… Это… нельзя!

Она никогда раньше не называла его «любимый». Он все еще тяжело дышал.

— Я мог ударить тебя, — пробормотал он.

— Нет, — покачала она головой, улыбаясь сквозь слезы. — Конечно, не мог!

***

Когда ведущий предложил кандидатам задавать вопросы друг другу, «технический» кандидат накинулся на Осинкина. Фамилия этого кандидата была Егорушкин, он был мелким коммерсантом, выдвинутым Пивоваровым по совету губернатора, главным образом из-за созвучия его фамилии с Егоровской, чтобы портить тому кампанию. То что сейчас Егорушкин пытался укусить не Егорова, а Осинкина, служило верным признаком, кого из двоих администрация в данный момент боится больше.

Егорушкин успел задать Осинкину три или четыре каверзных вопроса, прежде чем ведущий его остановил, напомнив, что в студии есть и другие претенденты.

— Вот шавка злобная! — возмутилась Ольга.

Норов лишь отмахнулся. Егорушкин его не волновал вовсе, тем более что Осинкин держался спокойно, иронично, его ответы заставляли других кандидатов улыбаться. Норов ждал, когда вступит Егоров. Наконец, пришел его черед, и Норов подобрался. Егоров сразу пошел в лоб.

— Вы ведь демократ? — строго спросил он Осинкина, будто уличая в постыдном проступке.

— Да, — спокойно подтвердил Осинкин. — Я принципиальный сторонник демократии.

— Значит, вы поддерживаете реформы, в результате которых великая держава рухнула, а народ остался ограбленным?! — голос Егорова прозвучал прокурорски.

— Советский Союз не был великой державой, иначе он не развалился бы так быстро, — возразил Осинкин с грустной улыбкой. Ему уже не раз приходилось отвечать на подобные вопросы, он был к ним готов. — И произошло это не по причине гласности и демократии, а как следствие восьмидесятилетнего коммунистического произвола, волюнтаристского подхода к экономике, пренебрежения социальными законами. Тем не менее, я поддерживал далеко не все реформы.

— Но вы об этом молчали?

— Нет, я выступал открыто.

— И вам это сходило с рук? — в голосе Егорова зазвучал сарказм. — А как же партийная дисциплина? Или у вас ее нет?

Осинкин вновь улыбнулся, на этот раз — сочувственно.

— Это лишь коммунисты привыкли маршировать строем куда им прикажут, а демократы ищут правду, — они не боятся спорить друг с другом.

— Попал! — удовлетворенно пробормотал Норов. — Неплохо.

— Но ведь вы тоже состояли в коммунистической партии? — наседал Егоров.

— Никогда, — покачал головой Осинкин. — Коммунистических идей не разделяю.

Норов хмыкнул, довольный, что Егоров промахнулся.

— Не были? — недоверчиво переспросил Егоров. — Вы работали главным инженером на секретном заводе и не были коммунистом?

— Главным инженером я стал уже в последний год перестройки. До этого моя кандидатура обсуждалась, но меня не назначали именно по причине моей беспартийности. Мне настойчиво советовали вступить в партию… Конечно, мне хотелось попробовать свои силы на высокой должности, — он издал свой виноватый смешок. — Но мы поговорили с женой и решили, что так будет нечестно.

Ольга порозовела от удовольствия при упоминании о ней.

— Что значит, нечестно? — нахмурился Егоров.

— Нечестно — вступать в партию ради карьеры, — пояснил Осинкин.

— Опять попал! — отметил Норов. — Теперь не отпускай его, добивай!

— Паша, сядь ради бога! — взмолилась Ольга, хватая его за рукав. — Я и так вся на нервах!

Норов нехотя опустился на стул. Он и не заметил, как вскочил; ему было трудно оставаться на месте. Видимо, Егоров чувствовал, что проигрывает и пошел ва-банк.

— Как же вы собираетесь управлять городом, если не справляетесь с собственным сыном? — ядовито осведомился он.

Это был запрещенный удар. Он полоснул этим вопросом Осинкина, как ножом из сапога. Осинкин переменился в лице, улыбка сползла с его губ. Другие кандидаты в студии сразу напряглись, испытывая неловкость и ожидая его ответа. Осинкин медлил; камера держала его крупным планом, были видны капельки пота, проступившие на висках, поверх осыпавшегося грима. Ольга ледяными пальцами сжимала руку Норова.

— Мой сын невиновен, — проговорил Осинкин негромко и твердо. — Его арестовали незаконно, с единственной целью: не допустить моего избрания. Впрочем, вам прекрасно это известно, не правда ли? Мне жаль, что вы опустились в дебатах до таких приемов. Прежде я уважал вас… Теперь, наверное, не смогу.

Камера переключилась на Егорова, и стало видно, что он покраснел до самых ушей.

— Готов! — торжествуя объявил Норов, обнимая Ольгу. — Открывай счет!

***

Гаврюшкин начал приходить в себя. Он по-прежнему сидел на полу, прислонясь спиной к деревянной лестнице и осовело уставившись перед собой, но пошевелился и издал длинный хлюпающий звук. Анна, опустившись на колени подле него, взяла его лицо в свои руки.

— Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросила она, заглядывая в его глаза. — Ты слышишь меня?

Гаврюшкин нащупал рукой перила за спиной, другой рукой тяжело оперся на ее плечо и попытался подняться.

— Все нормально, — пробормотал он. — Просто он меня подловил… Я с ним после разберусь. Гном, бля…

Он говорил невнятно, еле ворочая языком, как пьяный. Анна смотрела на него с состраданием.

— Ты лучше приляг, — мягко проговорила она.

Она помогла ему добраться до дивана, хотела уложить, но он остался сидеть, запрокинув голову, под которую она бережно подложила подушку. Она принесла ему с кухни холодной воды в стакане, Гаврюшкин приподнялся, сделал несколько глотков и вернул стакан ей.

— Ты не сердись на него, Миша, — попросила она, садясь рядом. — Пожалуйста. Это все из-за меня! Я одна во всем виновата. Он не звал меня, я сама приехала. Мне очень стыдно перед тобой…

Он болезненно поморщился и погладил ее по волосам.

— Поехали? — теперь тон его был почти просительным.

Анна опустила круглые виноватые глаза и печально покачала головой.

— Я не поеду, Миша, — проговорила она тихо. — Прости… или нет, лучше не прощай! Но я не могу…

— Аня, не делай глупостей!.. — начал было он, но она перебила.

— Я остаюсь. Я так решила. Я никуда не лечу. Прости, прости!

— Ты понимаешь, что ты творишь? Ты разрушаешь нашу семью. Мы прожили вместе десять лет, а теперь ты все ломаешь. Зачем?

Сейчас он говорил негромко, с горечью. Анна сидела рядом, потупившись, и на ее ресницах дрожали слезы. Норов видел, как его слова болью отзывается в ней.

— Ты же останешься одна, без мужа и без ребенка. Он тебя бросит, он уже бросал…

— Хватит! — вмешался Норов. — Уходи отсюда.

Гаврюшкин взглянул на него, потом перевел взгляд на Анну. Она молча застыла на диване, опустив глаза, по щекам сбегали крупные слезы. Гаврюшкин тяжело поднялся, вновь с ненавистью посмотрел на Норова, плюнул кровью на светлый каменный пол и, не произнося больше ни слова, медленно грузно вышел.

***

Анна в слезах бросилась к Норову.

— Я никуда не поеду от тебя! Никуда! — плача, повторяла она. — Пусть он хоть что делает! Хоть убьет! Я останусь с тобой, моя любовь! Я всегда буду с тобой!

— Да, — бормотал он, обнимая ее и гладя по широкой, вздрагивающей спине. — Ты всегда будешь со мной. Я как-нибудь все устрою. Постараюсь. Будет немного трудно, но мы перетерпим, ведь правда?

Не в силах говорить, она дважды кивнула, не отрываясь от него. Он видел, что она совсем измучена и едва держится на ногах.

— Пойдем.

Он помог ей подняться по лестнице и проводил до спальни.

— Где твои лекарства? — спросил он.

— Где-то здесь, кажется, на тумбочке, — она огляделась, отыскала пилюли, проглотила несколько штук из разных упаковок и запила водой из пластиковой бутылки, на полу в изголовье. Потом присела на край кровати.

— Ты все правильно говоришь. Мы справимся. Ты только не уходи! — она не отпускала его руку. — Побудь со мной.

Она сняла верхнюю одежду, забралась под одеяло и укрылась до подбородка; ее знобило.

— Ложись рядом.

Он прилег возле нее, не раздеваясь.

— Ты весь день ничего не ела. Может быть, принести что-нибудь?

— Нет, я не хочу. Потом. Идем ко мне. Я немного замерзла, хочу согреться. Сними это, пожалуйста, — она принялась неловко расстегивать ему джинсы и стаскивать их. — Дай я тебя обниму, мне легче, когда я тебя чувствую.

Он разделся и тоже залез под одеяло. Повернувшись на бок, она подвинулась к нему, обняла и забросила длинную, полную ногу поверх его ноги.

— Тебе так удобно? Не тяжело? Я немного устала, может быть, посплю. Только ты никуда не уходи, хорошо? А то я проснусь без тебя и буду плакать. Не уйдешь?

— Нет, не уйду.

— Никогда?

— Никогда.

Он гладил под одеялом ее мягкое сливочное бедро. Она чуть повернулась, чтобы он мог доставать повсюду. Он стянул с нее трусики, легонько коснулся пальцами заветной ложбинки, задержался и ощутил, как ее роза теплеет и набухает, становится влажной. Ее бедра начали едва заметно двигаться в такт движениям его пальцев.

— Идем ко мне, — прошептала она.

Но он оставался рядом, целовал ее в шею и в раскрытые горячие губы, не переставая ласкать. Ее дыхание становилось чаще, тело двигалось сильнее нетерпеливее; она ловила бедрами его пальцы, тихо постанывала в томительном ожидании. Он дождался, пока она вся сделалась мокрой и жаркой, а ее стоны громче и отрывистей, и его пальцы мягко скользнули внутрь нее, глубже и тверже. Она вскрикнула, дернулась несколько раз, выпрямилась струной и опала.

Он подождал еще и лишь тогда вошел в нее. Ее оргазм от его прикосновений был лишь первой волной в череде других, которые захлестывали ее с головой, заставляли задыхаться и стонать. Раскрытая, горячая, жадная, она вся отзывалась ему, ловила его губы и руки, обнимала, кричала в голос, замирала, бессильно роняя ноги вниз. И через минуту все повторялось вновь. Он двигался плавно, будто плыл в теплой, ласковой воде, сливаясь с нею; сдерживал себя, медлил с развязкой, чтобы продлить свое счастье, — высшее счастье мужчины — дарить наслаждение любимой женщине.

Он хотел, чтобы это длилось вечно, чтобы она всегда стонала под ним, чтобы он умер, слыша эту особенную жгучую страстно любимую им музыку, но тонкая, сладкая истома будто бритвой прорезала его изнутри, и его наслаждение бурно вырвалось на волю с громким хриплым рычанием.

***

Телефонные опросы после дебатов показывали убедительную победу Осинкина, но трудно было сказать, хватит ли этого преимущества для победы. В ночь голосования штаб был похож на улей. И сотрудники штаба, и активисты, и сочувствующие журналисты, — все были на нервах, переговаривались, перезванивались, перетекали из кабинета в кабинет.

Норов, Осинкин и Ольга вместе с другими сидели в комнате для совещаний, той самой, где проходила пресс-конференция. Когда начался подсчет, со всех сторон зазвучали телефонные звонки: доверенные люди в избирательных комиссиях тайком сообщали первые результаты с отдельных участков. Их записывали и тут же оглашали.

Начало было неутешительным; цифры показывали, что Егоров, идя вторым за Пивоваровым, выигрывал у Осинкина три процента, что для такой напряженной гонки было много. Осинкин посерел и вышел курить в коридор; Ольга выскочила следом. Она переживала вдвойне, и за мужа, и за сына: от того, победит ли Осинкин, зависела судьба Дениса.

Ленька звонил Норову каждые полчаса, чтобы узнать, как дела. Отвечая ему, Норов выходил из общей комнаты и в разговоре не называл его по имени. То, что выборы финансирует Мураховский, было в штабе секретом Полишинеля, но Норов считал необходимым соблюдать декорум.

В густонаселенных пролетарских районах коммунисты исторически были сильны, и там перевес Егорова был существенным. Казалось, что он уверенно закрепился на втором месте; даже самые оптимистичные активисты как-то угасли, на Осинкина было больно смотреть, Ольга едва не плакала, но все еще надеялась.

— Паша, ну скажи же что-нибудь! — воскликнула она.

— Пойдем в уголок, поцелуемся, — предложил Норов.

Он хотел пошутить, немного поднять окружающим настроение, но шутка не удалась, все слишком нервничали. Кто-то натянуто улыбнулся, Осинкин странно покосился на него и ничего не сказал.

***

Норов проснулся в десять вечера, Анна спала, ее дыхание было ровным. Не зажигая света, он собрал свои вещи и бесшумно выбрался из спальни. Он испытывал острое чувство голода, хотя обычно не ел так поздно.

На кухне он обнаружил Лялю, тихонько сидевшую на высоком табурете за столом и что-то читавшую в телефоне. Посуда уже была вымыта и аккуратно поставлена в кухонный шкаф над мойкой, пахло чем-то приятным, должно быть, Ляля проветрила и зажгла ароматическую свечу, из тех, что приносила Лиз и которыми Норов не пользовался.

— Привет, — шепотом проговорила Ляля — С Анюткой все нормально?

— Спит, — ответил Норов, открывая холодильник.

— Проголодался? Давай я тебе курицу разогрею.

— Спасибо, но для меня, пожалуй, слишком серьезно на ночь. Я что-нибудь полегче.

Из отдельного ящика он взял несколько свертков с разными сортами сыра и бутылку красного вина.

— Выпьешь со мной?

— Не откажусь. Паш, а зачем у тебя в холодильнике корки апельсиновые?

— Чтоб там сыром не воняло.

— Понятно.

Он налил вина себе и ей, отрезал по нескольку ломтиков от каждого куска и принялся за еду.

— У тебя тут ни одного русского канала! — пожаловалась Ляля. — Я щелкала, щелкала, бесполезно!

— Не смотрю российское телевидение.

— Вообще не смотришь?

— Вообще.

— А в России?

— В России — тем более.

— Как же ты живешь?

— Без российского телевидения.

— Как так?!

— Очень просто, как и все остальное человечество. Тебе не приходило в голову, что весь мир отлично обходится без российского телевидения? Мы с тобой, между прочим, в Европе, не заметила?

— Не заметишь тут! — ворчливо отозвалась Ляля. — В доме дуба дать можно! Паш, а че у них дома такие холодные? Сколько домов тут не видела, ни одного теплого. Строить что ли не умеют?

— Ну да, это же мы им Париж строили, а не они нам Петербург.

— А разве Питер они строили? А я и не знала. Думала, итальяшки.

— У итальянцев тоже дома холодные. Вопрос экономии, ну и закалки. Ты можешь сегодня лечь в моем кабинете. Там теплее.

— Да ну, зачем я буду тебе мешать. Ты же там работаешь.

— Завтра не буду, так что не помешаешь. Сейчас с ужином закончим и перенесем твою постель.

Ляля кивнула и вдруг заговорщицки улыбнулась.

— Вы так там орали! Караул!

От неожиданности Норов даже поперхнулся.

— Ты имеешь в виду… когда? — пробормотал он.

— Да ну в спальне же! Когда у вас любовь была.

Норов покраснел.

— Извини, я не знал, что здесь так слышно.

— Здесь! — фыркнула Ляля. — Вас за километр было слышно, удивляюсь, как народ не сбежался. Да брось стрематься, мне наоборот по кайфу! Это ж классно, когда люди друг от друга так тащатся! Прям аж в голос орут!

— Ну, ладно тебе сочинять, — смущенно отозвался Норов. — Не так уж мы и орали.

— Еще как! — радостно заверила Ляля — У нас с Жеромом так же было. Орали тоже оба, как резаные.

Она вздохнула и погрустнела.

***

После спальных районов пошли центральные. Здесь население было образованнее и благополучнее, тут Осинкина любили; он лидировал с большим отрывом, обходя не только Егорова, но и Пивоварова. В победе по центральным районам никто, собственно, не сомневался, другое дело, что людей в центре проживало гораздо меньше, чем на окраинах.

Тем не менее, разрыв постепенно сокращался. Сведения продолжали поступать; все пытались считать: кто на калькуляторе, кто на бумаге, но цифры у всех получались разные.

Осинкин, молчаливый, серьезный, нахохлившийся, сунув руки в карманы, длинными шагами мерил кабинет из угла в угол. Он похудел за последние недели, стал жестче в лице и манерах. Норов время от времени тоже не выдерживал, вскакивал и принимался расхаживать.

— Да прекратите же! — прикрикнула на них Ольга.

Все обернулись на нее. Разговаривать так с двумя руководителями было не принято. Ольга смутилась.

— А то я сама с вами бегать начну, — прибавила она, оправдываясь.

***

К четырем утра они догнали Егорова и вырвались вперед на десятые процента. Преимущество было микроскопическим, но напряжение чуть спало, люди начали улыбаться. В восемь их победа была уже фактом, хотя отрыв составил меньше одного процента. В абсолютных цифрах это означало, что в городе с почти миллионным населением судьбу выборов решило несколько сотен голосов.

Норов в очередной раз вышел из кабинета, чтобы позвонить Леньке, который, как и они, не спал всю ночь.

— Эх, попал ты брат! — сочувственно проговорил Норов. — Зря я тебя втравил в эту историю.

— Проиграли? — упавшим голосом спросил Ленька.

— Почему проиграли? Выиграли! Просто для второго тура не меньше полторушки понадобится, цены же поднимут. Вот я и переживаю за твои бабки…

— Бл…! Пашка! — Ленька задохнулся, не находя слов. — Неужели победили?! Ох-еть!

— Да ты никак сомневался? — притворно удивился Норов. — Не ожидал от тебя!

— Пашка, блин! Е. анись!.. Ты только второй круг не прос — и!

— Леонид Яковлевич, оставьте, прошу вас, вашу обсценную лексику, иначе я пожалуюсь вашей маме…

— Да какую еще на хер лексику! Я тебе русским языком говорю: второй круг прое — шь, я тебя своими руками придушу!

— Подумать только, какой бандит и сквернослов вырос в интеллигентной еврейской семье: и душит, и режет, и еще матом кроет!

Когда Норов, веселый, вернулся в кабинет, все поздравляли Осинкина, он сидел счастливый, бледный, с рассеянной глуповатой улыбкой, как будто до конца не сознавал, что происходит. Ольга смеялась и плакала. Норов собирался незаметно выйти, чтобы не мешать Осинкину насладиться победой, но Осинкин заметил его и окликнул:

— Ты куда? А праздновать?

— Паша, без этого нельзя! — поддержала мужа Ольга.

— Павел Александрович! — понеслось со всех сторон. — Надо же выпить за победу, а то удачи не будет!

— Вы гуляйте, ребята, а я поехал. Имениннику полагается выходной. Остальные, так и быть, в честь праздника завтра могут выйти на работу в двенадцать.

— Паша!.. — Осинкин обнимал его и не мог отпустить. — У меня нет слов…

Ольга его расцеловала. Закрывая за собой дверь, Норов слышал, как Дорошенко говорил Осинкину:

— Ну, Олег Николаевич, полдела сделали, теперь главное — дожать!

Переход с «Олежки» на «Олега Николаевича» означал, что отныне он признает Осинкина начальником.

***

Норов приоткрыл дверь в спальню Анны и, неслышно подойдя в темноте к постели, еще раз послушал ее дыхание. Оно по-прежнему было спокойным, лишь иногда Анна судорожно вздрагивала во сне. Опустившись возле нее на пол, он положил руку на ее плечо, и она тут же затихла. Некоторое время он так сидел на полу, раздумывая, не лечь ли рядом, потом все-таки ушел к себе, и едва коснувшись головой подушки, сразу провалился в сон. В три, как обычно, он проснулся, умылся, оделся и спустился вниз.

Кофе он готовить не стал, чтобы не будить Лялю, спавшую рядом, в кабинете. Выпил банку колы из холодильника, надел куртку и шапку, включил музыку через наушники и вышел на улицу. Там царила промозглая, холодная темнота. Температура понизилась, ветер усилился; Норов почувствовал его сквозь шапку, накинул капюшон и зажег фонарик.

Черный «Мерседес» Гаврюшкина по-прежнему стоял на обочине у поворота к дому. Гаврюшкин сидел на водительском кресле, уткнувшись в телефон, вероятно, ему не спалось. Норов прошел мимо, не останавливаясь. Он не слышал, как позади него хлопнула дверца, но не удивился, когда Гаврюшкин нагнал его. Он продолжал идти ровным быстрым шагом, не оборачиваясь на Гаврюшкина. Некоторое время они двигались молча, рядом, в густой темноте, за тонким длинным лучом фонарика.

— Отпусти ее, Нор, — вдруг проговорил Гаврюшкин негромким неверным голосом. — Ей домой надо.

— Я ее не держу.

— Держишь. Пока ты не скажешь ей, она не улетит.

— Я не скажу.

— Бл…ь, Нор, ты человек или нет? Ей к сыну нужно!

Норов не ответил.

— Он не может без нее! Это ты на всех своих детей член забил! А нормальные люди к семье по-другому относятся!

— У меня их меньше, чем ты думаешь, — сдержанно заметил Норов.

— Кого, детей?

— И детей, и членов.

— Нор, нам с ней в Германию надо!

— Зачем?

— Затем! Не твое дело!

— Я отвезу ее в Германию сам.

— Ты не сумеешь. На хер ты вообще в это лезешь? Ты же не любишь ее!

— Я не обязан объяснять тебе причины моих поступков. Но чтобы у тебя не возникало ненужных иллюзий, скажу: я не стану ее удерживать, но до тех пор, пока она захочет оставаться со мной, я буду с ней.

— А ты в курсе, что она серьезно больна?! Ей забота нужна!

Все эти дни его не покидало тревожное ощущение, что со здоровьем Анны что-то не в порядке, но он гнал этот страх от себя, относя его на счет повышенной мнительности, часто возникающей в отношении дорого человека.

— Чем больна? — спросил он, напрягаясь от дурного предчувствия.

— Тем! Не твое дело!

— Значит, она мне скажет сама, — с досадой произнес Норов.

— Не скажет! Да ты вообще умеешь заботиться?! Хоть раз в жизни пробовал? Ты никого не любишь, кроме себя! Ты — эгоист, Нор!

— Трудно, поди, вам, альтруистам, со мной?

— Я не улечу без нее!

— Не улетай. Будем по очереди в супермаркет ездить. Только стучись, когда в мою спальню входишь, а то я пугаюсь.

***

Пивоваров набрал в первом туре без малого 37 процентов; Осинкин с Егоровым — соответственно, 23 и 22 с долями; остальное распределилось между прочими кандидатами. Раздосадованный поражением, Егоров призвал своих сторонников не голосовать ни за одного из двух победителей, но Норов верил, что протестный электорат отдаст свои голоса им, к чему бы его ни призывали. Такова была практика выборов тех лет: если кандидат от власти не набирал в первом туре больше, чем два его главных конкурента вместе взятые, во втором туре он проигрывал.

Две недели между первым и вторым туром прошли в лихорадке, однако разница между нынешним этапом гонки и предыдущим была огромной: теперь уже никого не нужно было убеждать в возможности победы Осинкина. Даже окружением Пивоварова чуяло, что его корабль идет ко дну; коммерсанты и чиновники, подобно крысам, тайком перебегали в штаб Норова; первые надеялись получить выгодные контракты, вторые — сохранить свои посты.

Ситуация окончательно определилась за пять дней до выборов, когда Дениса стараниями Леньки все-таки выпустили из изолятора под подписку о невыезде. В ту же ночь он вместе с матерью улетел в Москву, а оттуда — на Кипр, где их ждали родственники Мураховских, готовые о них позаботиться. Леньке освобождение Дениса обошлось в полмиллиона долларов, зато теперь все понимали, на чьей стороне сила.

Норов не знал, чему радоваться больше: освобождению Дениса или отъезду Ольги. Ее жажда во все вмешиваться раздражала его, особенно, в последние дни.

***

В ночь голосования настроение в штабе было совсем иным, чем две недели назад, — царило радостное оживление. Социологи уверенно предсказывали победу Осинкина; опросы на выходе показывали его превосходство. В том, что он выиграет, уже почти никто сомневался. В штаб съезжались важные персоны: прибыли некоторые руководители федеральных структур, никогда не бывавшие тут раньше, и солидные бизнесмены, едва знакомые с Осинкиным. Роилось и множество совсем посторонних людей, которые всегда слетаются на зарево победы подобно мошкаре. Кабинеты были забиты до отказа, в коридоре — не протолкнуться, сигаретный дым стоял стеной.

Праздновать и пить народ начал еще до закрытия участков, несмотря на строгий запрет Норова, желавшего дождаться подведения итогов. Когда наконец были объявлены первые официальные цифры, раздалось громкое «ура!». Осинкин опережал Пивоварова с приличным отрывом; это означало, что теперь Пивоварова не могли спасти даже подтасовки избиркома, которых все опасались.

После десяти часов трезвых в штабе уже не оставалось, даже Норов и Осинкин были навеселе. Люди продолжали прибывать непрерывно; всем хотелось оказаться рядом с победителем в минуту его торжества. Перед штабом, несмотря на холодную ноябрьскую погоду, собралась толпа. Пили все подряд: шампанское, водку, портвейн и пиво; пели песни, даже плясали. Осинкин и Норов часто выходили наружу, обнимались с незнакомыми людьми, благодарили за поддержку.

В полночь кто-то предложил отправиться в мэрию. Идея вызвала прилив энтузиазма. Толпа человек под сто, хмельная от победы и спиртного, с песнями, пешком, через весь город отправилась к мэрии.

***

С полкилометра Норов и Гаврюшкин молча в темноте поднимались в гору. Норов все это время думал только о словах Гаврюшкина относительно болезни Анны. Что у нее могло быть? Неужели… Он по-русски суеверно боялся назвать болезнь даже про себя. Да нет, она еще совсем молода! Тревога заставляла его ускорять шаги, Гаврюшкин, хотя и был гораздо выше его, с непривычки начал слегка задыхаться.

— Если ты ее не отпустишь, я тебя грохну! — мрачно пообещал он срывающимся от быстрой ходьбы голосом.

Норов, и без того взвинченный, резко остановился.

— Пойдем! — бросил он, разворачиваясь.

— Куда еще? — подозрительно осведомился Гаврюшкин.

— Домой. Надоело слушать твой матерный мусор! Несешь одно и то же, как пьяная баба: «грохну», «убью»! Сейчас вынесу ствол, отмерим десять шагов, кинем жребий, кому первому стрелять, — и вперед!

— Стреляться?! — ошарашено переспросил Гаврюшкин. — Совсем ох — л? Да с десяти шагов я в тебя не целясь попаду! Прям в лоб, бля!

— Тем лучше. Значит, риск для тебя минимальный.

— Минимальный?! Ты что, бать, издеваешься? Меня ж за такое посадят!

— А ты хотел, чтобы тебе медаль дали?

— Тебя, между прочим, тоже посадят!

— Если ты меня убьешь, то не посадят.

— А тело я куда дену?

— Съешь.

— Я те что — людоед, что ли?!

— А кто ты еще?

— Да на хер ты нужен кому! Старый, злой, — еще жрать тебя!

— Не хочешь, не ешь, — нетерпеливо пожал плечами Норов. — Да идем же, что ты застрял! Испугался?

Но Гаврюшкин по-прежнему оставался на месте.

— А ты со мной что сделаешь, если убьешь? — вдруг спросил он.

— В овраг кину.

— Куда?!

— Да хоть вон туда, — Норов кивнул в темноту. — Зверье сожрет.

— Че, правда что ли?! — поразился Гаврюшкин. — Даже не закопаешь?!

— Зачем?

— Я те что, собака что ли, в овраге валяться? — в его голосе прозвучала обида.

— Да тебе-то какая будет разница?

— Как какая?! Ну, ни хрена себе! Я ж верующий человек! Знаешь, кто ты, Нор, после этого?

— Конечно, знаю. И до, и после. Ты будешь стреляться? Нет? Тогда отстань! Не мешай слушать музыку.

И Норов быстрым шагом, не оборачиваясь, двинулся вверх.

***

От штаба до мэрии было около двух километров; по дороге часть пьяной веселой процессии, как водится, отстала, но человек сорок все-таки добрались до цели уже около половины третьего утра.

На входе дежурил старенький вахтер-пенсионер. При виде шумной нетрезвой толпы он заметно струхнул.

— Никого нет! — объявил он треснувшим старческим голосом, опасливо выглядывая из своей стеклянной будки.

Огромный холл мэрии и впрямь был пуст.

— Мы есть! — загремели голоса из толпы.

— Велели никого не пускать! — пробормотал вахтер, набирая чей-то номер телефона, вероятно, в надежде получить инструкции.

— Кто велел?

— Начальник…

— Теперь мы здесь начальники! Открывай, а то уволим!

Вахтер понял свое бессилие и без дальнейших пререканий открыл турникет. Они вошли; с топотом поднялись на третий этаж, смеясь и громко переговариваясь, двинулись по коридору. Здесь тоже было пусто и тихо, как всегда бывает после поражения. Пивоваров занимал целое крыло, массивная дверь с нарядной латунной табличкой, на которой стояло его имя, была не заперта. Они заглянули в просторную приемную и, никого не встретив, прошли прямо в кабинет. Картина, представшая их глазам, была необычной.

В кабинете царил полумрак, свет проникал сюда из смежной комнаты отдыха через открытую дверь. На полу стояло несколько больших сумок и чемоданов, доверху набитых разным скарбом, вдоль стены лежали два свернутых ковра, — видимо, Пивоваров в спешке собирал пожитки. Ему помогали двое охранников.

Когда победители вошли, все трое были заняты тем, что снимали с высокого потолка большую хрустальную люстру, — наверное, поэтому они и отключили электричество. Стол был передвинут в центр кабинета, на него водрузили стул. Один охранник взгромоздился на стул, другой его поддерживал, а Пивоваров снизу давал указания.

При виде толпы все трое замерли и уставились на вошедших с удивлением и даже испугом. Среди победителей было двое фотографов, они тут же принялись снимать.

— Прекратите съемку! — в ужасе крикнул Пивоваров. — Я запрещаю!

— Да плевать на твои запреты! — грубо отозвался кто-то из толпы. — Жене своей теперь запрещай!

— Зачем же вы тащите казенное имущество? — со смехом упрекнул бывшего мэра подвыпивший редактор независимой газеты. — Это ж воровство!

— Это не казенное! — неубедительно запротестовал Пивоваров. — Это все — мое! Мое личное! Я на свои деньги покупал!

Он никогда не отличался представительностью, но сейчас был жалок.

— Да ты удавишься, прежде чем свою копейку потратишь! — пьяным голосом бесцеремонно прервал его кто-то из толпы.

Раздался смех.

— Вам эту люстру на день города подарили, я же помню! — укоризненно проговорил Пивоварову один из сотрудников штаба, когда-то работавший в мэрии. — Как не стыдно!

— Нет, нет! — горячо заспорил Пивоваров. — Это другую дарили! А эту я из дома принес…

В это время кто-то из журналистов заглянул в раскрытый шкаф и увидел там домашние шлепанцы, довольно стоптанные.

— Смотрите! — со смехом воскликнул он. — Фамильные ценности!

Фотографы тут же начали снимать тапочки.

— Эй, возьмите, пригодится! — насмешливо крикнул журналист Пивоварову и один за другим швырнул шлепанцы к ногам мэра. Пивоваров поднял их и уложил в сумку, сверху.

— Уходим, — сказал он охране. Было видно, что ему не терпелось убраться отсюда.

— А с этим как быть? — спросил охранник со стола, кивая на все еще висевшую люстру.

Пивоваров только безнадежно махнул рукой. Охранники грузно спрыгнули на пол, перекинули через плечо ковры, подхватили с пола сумки и, навьюченные, пыхтя, тронулись. Пивоваров шел впереди с тряпичной авоськой, в которой позвякивала чайная посуда.

— Какая мразь правит в России! — воскликнул кто-то из толпы с горечью.

— Уже не правит! — возразил Осинкин, оглядываясь.

Он примерялся к своему новому кабинету.

Часть пятая. Во власти

Глава первая

Гаврюшкин спал на переднем сиденье, запрокинув голову; его мерный храп был слышен даже через толстое стекло «Мерседеса». Хотя он до упора сдвинул кресло назад, места для длинных ног ему едва хватало. Было больше семи часов утра, вокруг уже рассвело, с голубого неба задорно светило веселое французское солнце, с вершин деревьев мелодично перекликались птицы.

С минуту Норов стоял возле автомобиля, разглядывая Гаврюшкина через окно. Тот был небрит, выглядел несвежим и помятым, как пассажир в ночном аэропорту, ожидающий вылета застрявшего рейса. Норову вдруг подумалось, что Анна, должно быть, слушает этот храп каждую ночь, и ему стало неприятно и стыдно, как будто он попытался заглянуть в замочную скважину. Это тебя не касается, Кит.

Он постучал в окошко, затем еще, сильнее. Гаврюшкин встрепенулся и непонимающе уставился на него.

Норов показал ему, чтобы тот опустил стекло. Тот опустил.

— Bonjour, — сказал Норов. — Не «че», а «что».

— Че? — переспросил Гаврюшкин.

— Я ведь попросил заранее. Впрочем, таким как ты, бесполезно объяснять правила приличия. Пойдем.

— Куда еще?

— В дом.

— Зачем?

— Стреляться.

— Ты че, долбанулся?!

Норов вздохнул.

— Умоешься, почистишь зубы. Или ты не умываешься?

— Да я, блин, может, чаще тебя умываюсь!

— Тогда пойдем, покажешь.

Гаврюшкин нехотя выбрался из машины.

— Если у тебя имеются с собой какие-то предметы гигиены, например, зубная щетка, смена белья, то лучше взять их с собой. Только не спрашивай, зачем.

— Бля, ты можешь без своих смехуечков? — сердито сказал Гаврюшкин, открыл багажник и достал дорожную сумку «Луи Виттон», как у Ляли, только больше.

Они вернулись к дому, поднялись по скрипучей лестнице в спальню Норова.

— Че, ступеньки укрепить не можешь? — проворчал Гаврюшкин. — Скрипят, блин, как я не знаю че.

— Если бы не скрипели, ты бы меня вчера, наверное, убил.

— Жаль, что не убил!

Норов, не отвечая, вошел в ванную комнату.

— Захочешь побриться, вот принадлежности. Унитазом пользоваться умеешь? Хорошо, а то, глядя на тебя, я сомневался. Буду внизу, на кухне.

Гаврюшкин буркнул что-то нечленораздельное. Он держался с Норовым хмуро и настороженно, будто ожидал подвоха.

***

Осинкин предложил Норову должность первого заместителя, но тот отказался. Чиновничья стезя его вообще не привлекала: зевать на многочасовых совещаниях, возиться с документами, подчиняться чьим-то приказам, — какая тоска! К тому же Норов понимал, что предложение Осинкина продиктовано лишь чувством благодарности; на самом деле, на должности первого заместителя Норов бы его стеснял.

Характер Осинкина за время выборной кампании Норов изучил хорошо. Тот охотно давал интервью, пожимал руки, проникновенно пел задушевные песни; мог с видимым интересом расспросить случайного собеседника о семейных и бытовых проблемах, порассуждать с ним о демократии. Но, в отличие от Пацанчика, он не интересовался канализацией, мусором, протекающими крышами, расчисткой снега, отоплением домов и крысами в подвалах. Он был любимцем публики, а любимцы публики не занимаются подобной ерундой; вся эта скучная рутина запущенного городского хозяйства достается их заместителям. Народные кумиры любят внимание, а вот кого они не любят, так это конкурентов.

К тому же Осинкин ездил на отечественной машине, без охраны, и его непосредственный заместитель, само собой, не мог раскатывать на «Мерседесе» в окружении здоровых парней. От такого сиротства Норов давно отвык. Он ответил, что не хочет идти в бюрократы, что лучше он останется на воле, а если Осинкину понадобится помощь, то он всегда может на него рассчитывать. Но Осинкин настаивал, уговаривал, упрашивал: ведь ты — талантливый человек, Паша, таких, как ты, на всю страну — единицы, тебе надо серьезными делами заниматься, а ты себя на телок растрачиваешь! Подумай, сколько пользы ты принесешь городу! Выбери любой департамент… ну, попробуй хотя бы…

И Норов в конце концов поддался. Он взял управление административным аппаратом, юридический отдел и пресс-службу. Должность была не денежная, не ресурсная, как выражались в административных кругах, зато гарантировала ему значительную самостоятельность.

Первым заместителем Осинкин назначил своего давнего приятеля Петрова; вероятно, ему с самого начала хотелось так поступить. Высокий, худощавый молчаливый, лет сорока, в очках, с редкими пегими волосами и бесцветным голосом, Петров выглядел типичным бюрократом, из тех, кто рождается в поношенном костюме и в галстуке; его незапоминающаяся внешность была под стать его фамилии. Он учился вместе с Осинкиным в политехническом институте, затем вместе с ним работал на заводе инженером, но ушел в бизнес; торговал чем придется, от болгарских компьютеров до женского белья, высоко не поднимался, но и больших амбиций не имел.

Во время выборов Осинкина он сидел в штабе, выполнял различные мелкие поручения, инициативы не проявлял, с Норовым и Осинкиным никогда не спорил; собственного мнения по важным вопросам не имел. Осинкина он искренне почитал и слушался; тот, в свою очередь, питал к нему доверие; они дружили семьями. Ольга называла Петрова «Петрушей» и давала советы его жене.

Два самых хлебных направления — имущество и строительство — достались людям Леньки Мураховского; обоих назначили заместителями. Ленька клялся, что они будут трудиться не покладая рук на благо Саратова и беспрекословно выполнять распоряжения Осинкина, но все понимали, что ему нужно было возвращать вложенные в кампанию деньги. Это означало, что его парни будут тащить в четыре конца, и на это предстояло закрывать глаза, — за победу приходилось расплачиваться.

Заместителем по транспорту Норов предложил Дорошенко. Раз уж он сам согласился служить, то следовало обзавестись надежными людьми, тем более что пользы от Дорошенко в бизнесе все равно не было. Осинкин без слов подписал это назначение. Норов про себя поразился тому, что Пыжик Дорошенко, всего лишь три года назад прибывший в Саратов со старым чемоданом, в облезлой ондатровой шапке, принял эту должность, подразумевавшую управление огромным хозяйством с несколькими тысячами человек, как нечто само собой разумеющееся, даже не проявив особого восторга. Вероятно, сам он был чрезвычайно высокого мнения о своих способностях руководителя.

Норов сохранил ему долю от прибыли в фирме, а генеральным директором назначил бойкого смышленого паренька, которому еще не исполнилось тридцати. Тот начинал у Норова менеджером, в последний год был у Дорошенко заместителем и выполнял большую часть его обязанностей.

***

Гаврюшкин спустился вниз выбритый, с влажными волосами, благоухающий одеколоном, посвежевший и даже как будто повеселевший.

— Я твоим парфюмом подушился. Ниче?

— Хорошо. Я сам им пользуюсь.

— А я знаешь каким мажусь?

— Знаю. Самым дорогим.

— Ну, нет, не самым. Есть дороже.

— Что ж ты так? Кофе будешь?

— Не откажусь. У тебя самого этих одеколонов — куча целая! И в Саратове тоже, помню, батарея стояла. А я вот всю дорогу — одним и тем же. Слушай, как ты живешь без сахара?!

— Горько живу. И еще по утрам меня почем зря пи…ят непрошенные гости. Вот шоколад.

— Да не ем я его! Парфюма — сто флаконов, а сахара купить не может! Что ты за человек, е-мое? Не, серьезно, вот на хер тебе столько?

— Берегу на случай похмелья.

— Ха! Ты вообще пил когда-нибудь одеколон?

— Конечно. В молодости.

— Правда что ль? Да ладно?! Ну ни фига себе, сроду бы не подумал! Ты ж у нас весь такой из себя фраер.

— Ты, наверное, хочешь сказать, эстет?

— Ну, эстет, фраер, какая разница! Любишь ты до слов докапываться. А я вот ни разу в жизни не пил. Спирт технический пробовал. Мы его в Чечне, бывало, употребляли. Простовато, кстати, тут у тебя, в Саратове было наряднее.

Гаврюшкин и впрямь чуть оттаял, держался уже не столь враждебно, как раньше, почти по-приятельски. Он сделал еще глоток, скривился и все-таки закусил шоколадом.

— А у меня, похоже, попадалово, — невесело сообщил он. — Чечены, блин, рейс отложили до воскресенья. Вот сука-невезуха!

— Почему отложили?

— Откуда я знаю? Это ж чечены! Им что Каримов прикажет, то они и выполняют, а зачем, почему — не спрашивают.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Понятия не имею. Отель, наверное, найду.

— Отели закрыты. Карантин.

— Блин! Че, вообще что ли некуда податься?

— В общем, некуда.

— Бать! Вот это влип! По самое некуда!

Он задумался.

— Ну ладно, значит, здесь жить буду, куда ж деваться? — со вздохом подвел он итог своим размышлениям.

— Где «здесь»? У меня?

— А где еще?

— Только тебя мне не хватало!

Перспектива иметь круглосуточно под боком Гаврюшкина вовсе не казалась Норову привлекательной. Гаврюшкин сразу надулся.

— Ну и хрен с тобой! — грубо бросил он. — В машине буду ночевать, подумаешь, пару дней! Без Ани я все равно никуда не уеду. Я когда в Чечне воевал, мы вообще в землянках жили…

— Франция — не Чечня, и войны тут нет. Тебя жандармы сегодня же загребут. Был бы ты французский бомж, они бы не тронули, может, даже еду бы принесли. А русских чиновников на «Мерседесах» они не жалуют.

— Пидарасы потому что! Лягушек нажрутся и харят друг друга. А че, нет что ли? Слушай, ты столько лет здесь торчишь, ответь мне на один простой вопрос: почему нас все так не любят?

— А за что нас любить?

— Ну ни фига себе! Сколько мы всего хорошего делаем!

— Кому?

— Да всем! Всю жизнь всем помогаем, а нам в ответ только ср…т!

— Разве так бывает?

— С Россией только так и бывает! Потому что нас все боятся: и Европа, и Америка. Не хотят, чтоб мы были сильными. — Он хмыкнул. — Но мы один хер всех их нагнем!

— Давай сменим тему, — поморщился Норов.

Эти разговоры о бескорыстной помощи всему миру и о том, как Россию все боятся, на родине повторял каждый: от президента до грузчика, причем по десять раз на день. И каждый мечтал кого-то нагнуть: хохлов, америкосов, европейцев, азиатов… Зачем?

***

Главная проблема, с которой столкнулась новая власть, заключалась в отсутствии денег. Городской бюджет представлял собой сплошную дыру: налоги собирались из рук вон плохо, долги нищавшего населения за одну только коммуналку составляли астрономическую сумму; дотации от области после поражения Пивоварова сразу прекратились, — Мордашов не собирался им помогать.

Средств катастрофически не хватало даже на плановые мероприятия, такие, как ремонт дорог и жилого фонда; нищенские зарплаты учителей, врачей и муниципальных служащих задерживались месяцами. Про большие социальные проекты и реформы можно было вообще забыть. А ведь еще необходимо было доплачивать своим сотрудникам, которые придя из коммерческих структур, рассчитывали как минимум на привычный им заработок. Словом, деньги нужны были позарез, а взять их было неоткуда. Мстительный Мордашов, отлично знавший их бедственное положение, не вылезал из Москвы, стараясь представить их в Кремле уголовниками и ставленниками криминальных структур, — чтобы надежней отрезать от федерального бюджета.

Реально Осинкину и его сподвижникам оставался лишь один путь к осуществлению благих намерений — взятки. Взятками российское чиновничество кормилось столетиями, от колыбели, иначе оно жить не умело. И в Саратове, и в любом другом российском городе не существовало здания, построенного без нарушений, или торговой точки, установленной в соответствии с нормативами. Предприниматели платили за выдачу разрешений в обход закона, за право работы без должных согласований, за сниженные цены на аренду и, конечно, за получаемые бюджетные подряды.

Осинкина и Норова мутило от одной мысли о взятках; они шли во власть, чтобы покончить с коррупцией, а не для того, чтобы ее плодить. А вот Петров, в отличие от них, считал взятки неизбежным злом, бороться с которым предстояло долго и постепенно, иначе не выжить. Организацию системы поборов он брал на себя, подключив к этому вновь назначенных глав районов. Осинкин, скрепя зубами, дал согласие, взяв с Петрова слово, что продлится это безобразие не больше года. Кстати, ни взятками, ни поборами никто в администрации это не называл, вместо этого в употреблении было выражение «добровольные взносы».

Кроме пустой казны существовала еще одна проблема, тоже чрезвычайно болезненная, требующая безотлагательного вмешательства. В последние месяцы своего правления Пивоваров продал или сдал в аренду сотни объектов, находившихся в ведении муниципалитета. Практически все лучшие здания города, в том числе и имеющие историческое значение, перешли из государственной собственности в частную, причем по смехотворной цене. Главным получателем был, конечно, Миша Мордашов или связанные с ним структуры. Сделано все это было с грубыми нарушениями закона, без всяких конкурсов и тендеров, — лишь одними постановлениями городской администрации.

Кроме того Пивоваровым же была выдана кипа разрешений на строительство жилых домов и торговых центров, порой в самых неподходящих для этого местах. Большая часть документов была подписана в последние две недели, когда над бывшим мэром нависла угроза поражения.

Норов горько шутил, что Саратов после Пивоварова достался им разоренным и разграбленным, как после татарского нашествия. Возвращением имущества Осинкин попросил заняться Норова. Оба понимали, что Миша Мордашов просто так ничего не отдаст, что с ним придется воевать, и что война предстоит жестокая и тяжелая.

***

На кухню впорхнула Ляля в белом махровом халате, позаимствованном накануне у Анны. Этот халат приготовила для Анны Лиз накануне ее приезда. При виде Гаврюшкина и Норова, мирно беседующих за кофе, в ее глазах мелькнуло удивление, но от вопросов она удержалась.

— Приветик! — игриво бросила она. — А я слышу голоса, думаю, с кем тут Пашка разговаривает? Паш, а можно я у тебя в ванной умоюсь, а то здесь негде?

— Конечно. Разберешься самостоятельно, где там что?

— Да я уже все там знаю. Ща, я только свое барахло прихвачу и — наверх.

— Только постарайся не шуметь, а то Аню разбудишь.

— Она че, спит? А я думала, уже встала. Ладно, я быстро, не скучайте без меня. Да ты не волнуйся, я — мышкой.

Она скрылась в свою комнату, потом послышались ее шаги по скрипучей лестнице.

— Ни хрена себе мышка, — проворчал Гаврюшкин. — В ней, поди, кило под семьдесят, если не больше! Ты ее тоже что ль харишь?

Норов бросил на него сердитый взгляд. Гаврюшкин не смутился.

— А че? — хмыкнул он. — Ты же всех еб-ь, тебе, поди, все равно кого.

— Не все равно. Тебя же я не е.у.

Снова послышались шаги на лестнице, и на кухню вошла Анна в длинном платье. Она замерла, увидев мужа, затем сдержанно поздоровалась с ним, бросила взгляд на Норова, не решилась подойти к нему при муже и смутилась.

— Все в порядке? — задала она дежурный вопрос, видимо, не зная, что сказать.

— Да, спасибо, — ответил он, тоже испытывая неловкость и сердясь на себя за это.

— Как твое ребро?

— Все хорошо, просто нужно время.

— Может быть, все-таки поищем врача?

Норов только поморщился. Анна взяла чайник и набрала воды.

— Возникла небольшая проблема, — сказал Норов. — У… Михаила задержали рейс.

Он не знал, как лучше назвать Гаврюшкина, — по фамилии? Сказать «у твоего мужа» у него не поворачивался язык.

Анна с чайником в руке обернулась к мужу.

— Надолго?

— До воскресенья.

— Ну вот! А ты меня торопил, кричал, угрожал!

— Да кто тебе угрожал? Я че, знал что ли? Я сам в осадок выпал, когда они мне сказали…

— Сейчас это не имеет значения, — прервал Норов. — Нужно решить, где он будет жить.

— Да я без тебя найду, где жить! — вскинулся Гаврюшкин, почему-то задетый его заступничеством.

— Не найдешь, — возразил Норов. — Собачьих будок таких размеров не существует.

— Мы не можем оставить его на улице, — упавшим голосом произнесла Анна.

Видимо, ее пугала идея совместного проживания, но бросить мужа на произвол судьбы она не могла. Гаврюшкин понял это и выстрелил в нее недобрым взглядом.

— Я хочу отселить их с Лялей в другой жит, который Лиз подготовила для нас.

— Какой еще жит? — насторожился Гаврюшкин. — Где это?

— Недалеко, километров 15. Я там был один раз. Дом хороший, места много.

— А сколько хотят? Дорого?

— Разберемся.

Ляля вновь появилась, умытая и подкрашенная.

— Привет, дорогая, как ты? — обратилась она к Анне. — Ну че, сварганим че-нибудь мужикам? А то они, поди, голодные!

И, не дожидаясь ответа, она открыла холодильник.

***

Опыта работы в госструктурах ни у кого из членов новой команды не было, это требовало совсем иных навыков, чем частный бизнес. Учиться приходилось по ходу, попутно разбираясь со сложным и запущенным хозяйством. Порой незнание бюрократических тонкостей приводило к нелепым ошибкам, к отмене уже принятых решений, но временные поражения не обескураживали. Работали все с воодушевлением, по десять-двенадцать часов в день, общие совещания нередко назначались на выходные.

Насквозь проржавевшая административная машина поддавалась туго, но кое-что им все-таки удавалось. Впервые за последние годы улицы Саратова всю зиму чистили от снега; постепенно уменьшались груды мусора во дворах новостроек, вместо них возникали детские площадки; с исторических улиц исчезали неуместные пестро раскрашенные незаконные ларьки, торгующие спиртным и табаком. Жители замечали перемены к лучшему, но реагировали своеобразно: в городскую администрацию удвоился поток писем с жалобами.

— Напрасно ты расстраиваешься, — утешал Норов огорченного этим Осинкина. — Прежде они считали, что власти плевать на их проблемы и обращаться к ней бесполезно. А теперь видят, что ситуация меняется, вот и оживились…

Нередко Осинкин и Норов засиживались допоздна либо в кабинете Осинкина, либо у Норова, к которому Осинкин часто сбегал от посетителей и своих настойчивых замов. Жил Осинкин километрах в трех от мэрии; на службу и домой добирался пешком. Охраны у него не было, он ее не любил, с утра за ним заезжал помощник и, отпустив машину, сопровождал его до мэрии, а вечером Осинкина провожал, как правило, Норов. Осинкин во время пеших прогулок просил его спрятать «жлобов» — как называл он охранников, — чтобы не пугать народ. Получалось комично: они с Норовым шли по тротуару, двое дюжих охранников, сильно отстав, следовали за ними в костюмах и галстуках по другой стороне улице, делая вид, что они сами по себе, а остальные тащились где-то позади на «Мерседесе» и джипе со скоростью черепахи.

Осинкина повсюду узнавали, при виде него лица расцветали улыбками, люди подходили поздороваться. Он отвечал на приветствия, жал всем руки, произносил что-нибудь ободряющее. Народу это страшно нравилось. Осинкин и сам любил пообщаться с простыми людьми; иногда он предлагал Норову заглянуть в какой-нибудь магазин по дороге, — потолкаться среди покупателей, посмотреть, что на прилавках. Вокруг них всегда собиралась толпа, с ними заговаривали и всегда задавали главный вопрос русского народа: когда же, наконец, будет лучше? Осинкин обещал, что скоро, надо только немного потерпеть. Это был обычный ответ русской власти.

Продавщицы и кассирши Осинкина обожали.

— Спасибо что порядок наводите, — с чувством говорили они. — Мы все — за вас! Вот, прям, как один человек! Даже не сомневайтесь! Давно пора этих демократов разогнать! Надоели до смерти, хуже горькой редьки! Только болтать умеют. Один бардак от них! В России твердая рука нужна, правильно? Нам Сталина подавай! Дай Бог вам крепкого здоровья!

Выйдя на улицу, Осинкин огорченно спрашивал Норова:

— Скажи, Паша, кому-нибудь, кроме нас с тобой, нужна демократия?

— Неходовой товар в России, — соглашался Норов.

— За что же они тогда нас любят?

— Они не нас любят, а власть в нашем лице. Был бы здесь наш друг Мордашов, они бы ему радовались с тем же простодушием и искренностью. Даже, наверное, больше.

— Почему больше?

— Он же толще. Продавщицам нравится, чтобы толще.

— Эх, хорошо быть начальником в России! В Европе политик из кожи лезет, чтобы заслужить народную любовь, а у нас все наоборот: человеку, попавшему во власть, надо сильно постараться, чтобы его разлюбили!

***

Норов давно отучил Лиз от французской привычки опаздывать; она приехала ровно в десять, как и обещала. С завтраком уже было покончено, Ляля даже успела собрать свои вещи, все пили кофе, Гаврюшкин и Ляля доедали десерты, оставшиеся от предыдущего дня. Анна к еде почти не притрагивалась, Норову показалось, что чувствует она себя неважно и что у нее вновь поднялась температура. После слов Гаврюшкина о ее болезни тревога не покидала его, он вглядывался в ее лицо с беспокойством, пытаясь прочесть в нем скрытые симптомы.

Болтала в основном Ляля, идея переезда ее воодушевляла: спать на диване было неудобно, к тому же она боялась полиции и надеялась, что на новом месте ее искать не станут.

— Ты только предупреди Лиз, чтобы она никому не говорила, где мы, — внушала она Норову.

— Естественно. Ты об этом уже просила, — терпеливо отзывался Норов.

— Да я так, на всякий пожарный…

Лиз привезла в подарок две черные маски — Норову и Анне, она сама сшила их из плотной материи. От кофе она отказалась, и вся компания, кроме Анны, не теряя времени, тронулась на новое место. Норов не стал брать свою машину, а сел к Лиз; Гаврюшкин и Ляля ехали следом, на «Мерседесе».

Норов видел, что Лиз расстроена; она разговаривала мало и о Жане-Франсуа не упоминала.

— Почему вы не хотите переезжать, месье Поль? В жите на мельнице места хватит на всех: шесть спален и еще детские! В сезон там размещается до двадцати человек! И никто никому не мешает…

— Как Жан-Франсуа? — спросил Норов.

Похоже, она побаивалась этого вопроса.

— Как вам сказать, месье Поль?… — замялась она. — Он избегает меня. Не разговаривает. Вчера лег один, в салоне.

— Может быть, ему стыдно перед вами?

— Стыдно? Нет, не думаю. Меня он не стесняется. Тех, кого считают ниже себя, обычно не стесняются, верно? — Она невесело усмехнулась. — Я не обижаюсь, месье Поль, я все понимаю. Он — гениальный музыкант, а я кто? Даже никогда не училась в университете. Вчера я хотела его успокоить, утешить, а он… не позволил. Просто оттолкнул меня и ушел… Я не выдержала, расплакалась. А он весь вечер молчал. В нем появилось какое-то отчуждение, месье Поль, даже ожесточение. Я не понимаю, чем я заслужила,… — в ее голосе послышались слезы.

— Ну, ну, — успокоительно пробормотал Норов, слегка дотрагиваясь до ее лежащего на руле крупного мужского запястья. — Уверен, вы преувеличиваете.

— Если бы! Я его раздражаю, я вижу это! Это из-за Клотильды! Я не сумела занять ее место в его сердце. Это больно, месье Поль, когда любимый человек любит другого! Ужасно больно.

— Я понимаю…

Она замолчала, сведя брови над переносицей и кусая губы.

— Неужели он до последнего надеялся ее вернуть, месье Поль? — дрогнувшим голосом произнесла она.

Норову стало жаль ее.

— Не воспринимайте все так драматично, Лиз, — мягко проговорил он. — Жан-Франсуа — натура творческая, эмоциональная, с ним нужно терпение.

— Я стараюсь, месье Поль. Я очень стараюсь, но…

— Он оттает, подождите. Вы — молодец, Лиз, я восхищаюсь вами.

— Спасибо, месье Поль.

Она помолчала, затем спросила:

— Ваши друзья поселятся надолго?

— Всего три ночи. У них в воскресенье самолет из Ниццы. Им придется выехать накануне.

— Я посчитаю, сколько это будет стоить, и скажу вам. Обычно мы сдаем на неделю…

Он понял, что она разочарована. Даже в эту минуту французская скаредность не покидала ее.

— Я заплачу за неделю, Лиз.

— О, спасибо, месье Поль! Это очень щедро.

***

Осинкин и Норов сознавали, что отрыто враждовать с губернатором им не по силам, поэтому они добросовестно старались восстановить взаимодействие с областью, прерванное с их приходом. Осинкин даже поначалу приезжал в областную администрацию на еженедельные совещания, которые проводил губернатор с главами муниципальных образований, и скромно сидел, как равный среди нескольких десятков руководителей мелких городских и сельских поселков. Но Мордашов все равно каждый раз норовил его уколоть или унизить: то начинал критиковать плохую работу городских коммунальных служб, то ставил в пример Осинкину неотесанного мэра какого-нибудь Аркадака, где проживало от силы десять тысяч человек.

В результате Осинкин, несмотря на все свое терпение, все-таки не выдержал и попросил поездить вместо себя Норова, в надежде, что тому легче удастся наладить контакт. Но ничего хорошего из этого не получилось. Когда губернатор вновь принялся едко прохаживаться насчет саратовской мэрии, а получавшие от него дотации поселковые главы начали угодливо ему подхихикивать, Норов молча поднялся и направился к двери.

— Ты куда? — окликнул его недовольный Мордашов. — Я еще не закончил!

— Надоело вашу херню слушать, — не оборачиваясь, отозвался Норов. — Работы полно, поеду делами заниматься. И не надо мне «тыкать», с водителем своим так разговаривайте.

После этого скандального эпизода, наделавшего много шума в чиновничьих кругах, Осинкин стал посылать на губернаторские совещания Петрова, — тому все было нипочем, губернаторские издевки он сносил с каменным лицом, будто они относились не к нему.

Мордашов, в свою очередь, на городских мероприятиях демонстративно не появлялся, хотя приглашения ему неизменно доставляли. Губернаторская пресса не оставляла новых руководителей города в покое, обвиняя в грехах предыдущего правления. Особенно несправедливыми и обидными были упреки в плохом состоянии дорог, доставшихся им от Пивоварова будто после бомбежки. Привести их в надлежащий вид не было никакой возможности, ибо хотя основная часть средств дорожного фонда состояла из налога собираемого в Саратове, поступали они, согласно федеральному законодательству, в областной бюджет и тратились не на городские дороги, а на областные, поскольку подряды на их ремонт и строительство получал от области Миша Мордашов.

Наведывались к ним с проверками и силовики, не делая тайны из того, кто им давал задание; впрочем, договориться с ними было гораздо легче, чем с губернатором. Получив очередную служебную квартиру или разрешение на коммерческую точку, они мирно убирались восвояси.

Норов дважды встречался с Мишей, пытаясь решить вопрос относительно захваченной недвижимости по-хорошему, без войны. Он предлагал Мише оставить себе четверть от награбленного, а остальное имущество добровольно вернуть городу. В качестве бонуса Норов обещал сохранить за людьми Миши либо похоронку, либо водоканал. Норов готов был подвинуться и до трети, лишь бы избежать конфронтации, но Миша все мирные предложения отвергал. Держался он самоуверенно и разговаривал насмешливо, в духе своего папы, давая понять, что ни помешать ему, ни навредить Норов не сумеет.

***

Жит, в который их привезла Лиз, располагался на опушке леса, в низине, на месте бывшей мельницы; он так и назывался — «Мельница». Он состоял из двух домов, одноэтажного и двухэтажного и еще просторного амбара. Французы, с присущей им любовью к старине, сохранили остов старой мельницы и часть стены, встроив их в дом побольше, а внутри, в качестве декора в одной из комнат — каменные жернова. Деревянные мельничные крылья, давно отвалившиеся, были заменены новыми, и весь ансамбль смотрелся умилительной пасторалью с открытки для туристов.

На площадке перед домами их уже ждал Эрик, приехавший, чтобы помочь дочери разместись гостей. Лиз не без гордости принялась показывать помещения; любопытная Ляля следовала за ней, засыпая ее вопросами на ломаном французском, который Лиз не всегда понимала. Гаврюшкин, как и большинство русских, равнодушный к тому, что не касается денег, покупок и текущего момента, достал мобильник, отыскал место, где связь была получше и, не теряя времени, принялся давать кому-то указания, обильно сдабриваемые матерными междометиями.

Норов счел свою миссию оконченной и попросил Эрика подбросить его домой. Ему хотелось поскорее вернуться к Анне, остаться с ней наедине, расспросить, приласкать…

— Я думал, ты сюда переедешь, с Анной, — укоризненно заговорил Эрик. — Весь вечер вчера возился, до десяти часов. Старался, ква! А ты взял и не переехал!

Он был обижен и не скрывал этого.

— Не сердись. Я люблю тот дом, на горе, — примирительно отозвался Норов. — Ты отлично его построил, будто специально для меня.

— Я не сержусь, но огорчаюсь. Тот тоже неплохой, спору нет, — неохотно признал Эрик. — Но этот лучше, Поль, я тебе точно говорю.

— Чем?

— Да всем! Места больше, раз. Мельница — два. Знаешь сколько ей лет? Триста! Даже больше. В шестьсот каком-то году ее построили, и все это время ею владела одна семья. Да, вот так. А мой отец ее у них купил, потому что там не осталось прямых наследников, а всякие племянники жили в городе. Она еще работала! Представляешь? И стены у нее настоящие. И жернова — настоящие. А еще ручей рядом. Ручей — это же красиво!

— Гора — тоже красиво, — примирительно заметил Норов. — С нее вид лучше.

— А тут разве плохой вид? Отличный вид! Птицы утром поют. Ты даже ручей не посмотрел. Ручей, между прочим, чистый, как стекло. В нем даже рыба водится! Можно рыбачить. И нет никого поблизости. Я там шезлонги поставил. Сиди себе размышляй вволю. Хочешь, с удочкой, хочешь так. Ты ведь любишь быть один, верно? Зря ты там остался, Поль. Переезжай! Вернуться-то всегда успеешь.

Норов отметил про себя, что Эрик, кажется, ничего не знает о вчерашней дикой выходке Жана-Франсуа. Наверно, Лиз не стала ему рассказывать. Пока старик продолжал убеждать Норова в преимуществах «Мельницы», Норов достал телефон, чтобы проверить, не пропустил ли он какой-нибудь звонок. Звонков не было, зато имелась записка от сестры: «Срочно позвони!». Катя знала, что на телефонные звонки он не отвечает; что-то у нее стряслось.

***

Относительно своей безнаказанности Миша Мордашов заблуждался. Юристы Норова, изучив постановления Пивоваровской администрации, пришли к выводу, что имеющиеся в них нарушения дают все основания оспорить их в суде. Они составили исковое заявление, но Норову этот путь не нравился, он был слишком долгим; тяжбы могли растянуться на годы. Миша тем временем спокойно пользовался бы городской собственностью и приступил бы к строительству. И как потом поступать с многоэтажными домами, сносить их?

У Норова имелся план более радикальный. Он приказал юристам подготовить от имени мэра распоряжение, отменяющее все последние решения Пивоварова. Этот документ он положил на стол Осинкину, но тот не решился его подписать. Он отложил его в ящик стола, где распоряжение и пролежало больше трех месяцев. И лишь когда переговоры Норова с Мишей окончательно провалились, а Мордашов на очередном совещании с мэрами вновь грубо отчитал Петрова, рассерженный Осинкин набрался мужества, выдохнул и поставил свою подпись.

На следующий же день посланные Норовым люди с отрядами ОМОНа и сотрудниками частных охранных предприятий выселили из спорных муниципальных помещений всех арендаторов, как расположившихся там незаконно. Были остановлены и заморожены все начатые Мишей стройки. Этот внезапный удар сразу менял расклад сил.

Остановка строек для Миши, с его миллиардными кредитами, была катастрофой. Потеря помещений, которые он уже успел сдать в субаренду, причем, по цене намного превышающей ту, которая вносил за них в бюджет, грозила убытками и большими неустойками. О престиже можно было забыть. Губернаторская родня взвыла.

Во все инстанции посыпались жалобы на действия городских властей. Семейство, привыкшее безнаказанно хозяйничать в области, металось в панике. Миша обрывал Норову телефоны, но Норов ему не отвечал. Он ждал, пока о перемирии попросит старший Мордашов.

Районных судов, по которым предстояло бегать Мордашовским родственникам, доказывая свою правоту, Норов нисколько не боялся, — все они зависели от него гораздо больше, чем от области. Мэрия предоставляла судам служебные помещения, строила новые здания, производила в них ремонт, а главное — выделяла квартиры судьям и их детям.

Положение Миши усугублялось тем, что ни он, ни прочие члены семейства давать взятки не привыкли. Теоретически у них оставалась надежда на областной арбитраж, где губернатор еще имел влияние, но Норов опередил их и там, только они этого еще не знали.

***

Катя была на работе и ждала звонка Норова.

— С мамой беда, Паша! У нее окончательно съехала крыша!

— Опять в крестовом походе? Против кого на сей раз?

Матери в прошлом году исполнилось 80: ум ее сохранял прежнюю ясность, но природная категоричность, пожалуй, даже усилилась. Она неустанно воевала с властями, в частности, с коммунальными службами: ее раздражали перебои с горячей водой, нерасчищенный снег во дворе, свисавшие с крыши сосульки, способные убить человека при падении, помойка рядом с домом, неработающие фонари, задержки с включением отопления осенью и многое другое. Она писала жалобы в мэрию, в прокуратуру, в администрацию президента; требовала, чтобы Норов вмешался, встретился с новым мэром и объяснил ему, что надо больше думать о людях и меньше — о собственном кармане. Общение с ней давалось непросто даже терпеливой Кате.

— С завтрашнего дня мама выходит на работу!

— На какую работу? Она же на пенсии!

— В городскую больницу. В эпидемиологическое отделение!

— Что за бред?! Да кто ее возьмет, в ее возрасте?!

— Уже взяли, Паша! Она явилась в департамент здравоохранения, прямо к начальнику и заявила, что в связи с начавшейся эпидемией считает своим долгом коммуниста быть на посту! Тот, конечно, обалдел, начал ее отговаривать. Но еще не родился человек, которому удалось бы отговорить нашу маму, когда она что-то решила! Она перечислила ему все свои регалии: заслуженный врач РСФСР, сорок пять лет стажа, медали, награды, ну, сам знаешь… В случае отказа пообещала пожаловаться на него лично президенту! Короче, тот сдался и направил ее во вторую городскую. Врачей-то у него катастрофически не хватает! Все бегут! А тут такой ценный кадр да еще доброволец!

— Он что, охренел?! Бабушке восемьдесят лет!

— Паша, я тебя умоляю, поговори с ней! В ее возрасте — это чистое безумие! Эта болезнь опасна в первую очередь для пожилых!

— Можно подумать, она меня послушает!

— Если кого-то послушает, то только тебя.

— Я попробую, конечно, но…

— Паша, пожалуйста! Только не говори ей, что тебе сказала об этом я, а то она меня съест! Предполагается, что мы оба ничего не знаем. Со мной она об этом молчит, скрывает.

— Как же ты узнала?

— Мне позвонили из департамента. Они там все в шоке. Молодые врачи и медсестры увольняются, а наша мама решила закрыть своей слабой грудью зенитное орудие!

Норов сунул телефон в карман и, ошарашенный услышанным, посмотрел на Эрика так, будто успел забыть о его присутствии.

— С Россией говорил? — сочувственно спросил старик. — Что-то не так?

— Возникла небольшая проблема, — пробормотал Норов, потирая лоб.

— Надеюсь, справишься?

— Не уверен.

Они уже сворачивали к дому Норову.

— Смотри-ка, а к тебе Жан-Франсуа приехал! — воскликнул Эрик. — Его машина.

Старенький «пежо» Жана-Франсуа стоял на площадке возле дома.

— Передавай ему привет и мои лучшие пожелания Анне, Поль. Ты все-таки подумай насчет переезда.

— Обязательно, Эрик. Спасибо.

***

Областной арбитраж возглавляла Зоя Федоровна Каломейцева, строгая чопорная дама, слегка за пятьдесят. Она принадлежала к старой школе советских судей, ставивших букву закона выше его сути; ее решения отличались выверенностью, хотя не всегда были справедливы. Однако попытки оспорить их в высших инстанциях, как правило, заканчивались неудачей. В Москве ее ценили за профессионализм, а в Саратове за глаза именовали тетя Зоя, и в этом слышалось уважение.

Подчиненные ее боялись, а председатели районных судов перед вынесением решения по сложным вопросам обязательно ездили к ней советоваться. Конечно, тетя Зоя брала, — какой судья в России не берет? — но делала это аккуратно, не оставляя заметных следов, так что на ее репутации принципиального судьи это не отражалось.

С мужем она давно развелась и жила в небольшом, но красивом доме на берегу Волги, построенном явно не на зарплату. Ее дочь, закончившая юридический факультет университета, работала адвокатом и была замужем за мелким бизнесменом, смазливым и бестолковым, любителем девочек, ресторанов, модной одежды и прочих земных радостей. Норов как-то был с ним в одной компании в бане с телками и запомнил, как тот хвалился машиной, подаренной ему тещей.

С Каломейцевой у Норова были ровные отдаленные отношения. Они виделись на общественных мероприятиях и в театре — на гастролях столичных трупп. Тетя Зоя была театралкой, особенно она любила балет, которым в детстве занималась, как многие советские девочки из хороших семей. Норов часто летал в Москву и порой оказывался в ВИП-зале и в бизнес-салоне самолета вместе с Каломейцевой, тоже регулярно бывавшей в столице по делам. Как-то их кресла оказались рядом, они разговорились, и он пригласил ее в Большой театр на балет. Он уже втайне готовился к судам с Мишей, ему необходимо было заручиться ее поддержкой. Приятно удивленная, она согласилась. О его планах она не догадывалась.

Билетов у него не было, но проблемы это не составляло. Через консьержа своего отеля он взял лучшие места в правительственную ложу, по тысяче долларов за билет. В театр Каломейцева явилась в элегантном темно-бордовом костюме, с прической, в черных туфлях на высоких каблуках и черных колготках. Это означало, что она еще помнит о том, что она — женщина, интересная не только своей должностью. Кстати, несмотря на свой возраст, она еще сохраняла строгую красоту, которая в прошлую коммунистическую эпоху была для женщин непременным условием карьеры. В тот вечер шла «Жизель»; и спектакль, и ложа произвели на тетю Зою большое впечатление. Не привыкшая открыто выражать свои эмоции, она оставалась сдержанной, но Норов все видел по ее блестевшим в темноте глазам.

От позднего ужина в ресторане она отказалась, но согласилась посидеть с ним в баре отеля, в котором остановилась. Норов заказал ей шампанское и коньяк себе. От балета, о тонкостях которого она судила со знанием дела, они перешли к саратовским сплетням; разговор получался непринужденным. Норов рассказал ей несколько забавных эпизодов из жизни мэрии, и тетя Зоя смеялась непривычно весело. Весь вечер Норов размышлял о том, как лучше перевести беседу в нужное ему русло, чтобы не разрушить возникшую между ними атмосферу доверительности, но так ничего и не сумел придумать.

Прощались они совсем по-дружески.

— Спасибо за вечер, Павел Александрович, — проговорила она, благодарно пожимая ему руку.

— Спасибо за компанию, Зоя Федоровна. Как говорят англичане, удовольствие было целиком моим.

Она уже собралась уходить, как вдруг на секунду заколебалась.

— Кстати, Павел Александрович, — проговорила она, подбирая слова. — Вы ведь знакомы с моим зятем?

— Немного, — отозвался Норов, соображая, к чему она клонит.

— Он, понимаете, занимается бизнесом, но у него как-то не очень получается… Мне кажется, у него нет к этому способностей. Моя дочь, конечно, думает иначе, но вряд ли она может быть объективной.

— Вы хотите, чтобы я ему помог? — догадался Норов.

— Боюсь, ему в этом никто не поможет. Может быть, лучше определить его на госслужбу? Как вы думаете?

— Почему бы и нет?

Норов замолчал, перебирая в голове все имеющиеся в мэрии вакансии, и заглянул ей в лицо, чтобы понять, насколько это для нее важно. Она ждала его ответа, в ее глазах читалось напряжение. Для нее было важно.

— Например, на «Водоканал»? — полувопросительно произнес он.

— О! — не удержалась она от удивленно-радостного восклицания. — Так высоко?

— Не для вас, — галантно отозвался Норов.

— Но ведь там, кажется, кто-то уже есть?

На «Водоканале» сидел человек Миши Мордашова.

— Есть, — подтвердил Норов. — Но мы проводим ротацию кадров. Давно хотели сменить там руководителя, подходящего человека никак не могли найти. Пусть ваш зять мне позвонит, я встречусь с ним и мы все обсудим.

— Спасибо, Павел Александрович! — произнесла она с большим чувством. — С вами очень приятно иметь дело. Вы умный и надежный человек. Это редкость в наши дни.

— Ничуть! — отозвался Норов. — Просто стараюсь произвести впечатление на красивую женщину.

Она засмеялась, польщенная.

«Водоканал» был идеальной синекурой. Без согласования с этой организацией нельзя было установить ни ларька, ни заправки, ни даже рекламного щита, поскольку именно Водоканал отвечал за все подземные коммуникации, которые легко было повредить. В свое время менеджеры Норова оттащили туда кучу денег в качестве взяток только за рекламные щиты, а сколько приходилось платить большим строительным фирмам, оставалось только гадать.

Ставить на такое место беспутного зятя Каломейцевой, означало пускать козла в огород. Но заполучить в союзники тетю Зою стоило дорогого, тут скупиться не следовало.

***

Жан-Франсуа и Анна сидели на кухне. Жан-Франсуа явно чувствовал себя не в своей тарелке. Избегая смотреть на Анну, он крутил тонкую ножку бокала с красным вином и что-то мямлил, в ответ на доброжелательные расспросы Анны. Перед Анной стояла чашка с чаем; она старалась быть приветливой, но, видимо, ей тоже было неловко. При виде Норова она облегченно вздохнула, а Жан-Франсуа поспешно слез с высокого табурета.

— Ты прости, что я без приглашения, — смущенно заговорил он. — Я пытался дозвониться, но ты не отвечал. Я решил заскочить… хотел сказать тебе два слова…

— Можешь не говорить, — весело произнес Норов, подходя и обнимая его. — Рад тебя видеть.

Он сел на свое место рядом с Анной, Жан-Франсуа — напротив.

— Ты забыл свой французский телефон, — скала Анна. — Надо было послать тебе записку, что у нас гости, да?

— Не имеет значения.

Он дотронулся губами до ее лба. Лоб был горячим, как и щеки; на лице играл румянец.

— У тебя температура, — сказал он. — Ты пила лекарства?

— Нет еще. Мне кажется, со мной все в порядке. Я нормально себя чувствую.

— Как обычно. Выпей, пожалуйста.

— Но я хочу быть с тобой! Можно?

— Конечно. Выпей и возвращайся к нам.

— Хорошо.

Они говорили по-русски, Жан-Франсуа слушал их, не понимая. Увидев, что Анна собирается уйти, он забеспокоился.

— Анна, простите, задержитесь, пожалуйста, на секунду, — краснея заговорил он. — Дело в том, что… Видите ли… я, собственно, хотел извиниться за вчерашнее перед вами обоими…

— Да брось, Ванюша, — дружески прервал его Норов. — Тут не о чем говорить, ничего особенного не произошло.

— На меня опять накатила депрессия… Какая-то дурацкая истерика… Отчаяние… Со мной это бывает…

— Со всеми бывает.

— Может быть, мне лучше оставить вас вдвоем? — негромко проговорила Анна Норову по-русски. — Мне кажется, при мне ему совсем неудобно.

— Со стороны все это, наверное, выглядело очень глупо,… — продолжал Жан-Франсуа.

— Вовсе нет! — торопливо возразила Анна, желая его успокоить.

Норов невольно улыбнулся:

— Со стороны это выглядело очень умно. Я бы даже сказал, по-Ницшеански.

— Как ты можешь так шутить! — с горьким упреком воскликнул Жан-Франсуа.

— Пытаюсь избавить тебя от ложного стыда.

— Это не ложный стыд, Поль. Это… просто стыд! Такие вещи лучше не совершать при посторонних. Или уж, по крайней мере, доводить их до конца!

Он вскинул на Норова взгляд и вдруг криво усмехнулся, показывая мелкие неровные зубы.

— Не уверен, — спокойно отозвался Норов. — Если бы я, в свое время, проявил в этом вопросе последовательность, я бы с тобой сейчас не разговаривал.

В светлых глазах Жана-Франсуа мелькнуло недоверие.

— Ты хочешь сказать, что ты тоже… пытался?

— Ванюша, я считаю, что если человек в юности ни разу не помышлял о самоубийстве, то он просто бесчувственный чурбан.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Вы тоже так думаете? — обратился Жан-Франсуа к Анне со смесью удивления и надежды.

Она смутилась.

— Я?… Да, наверное,… в целом…

Было видно, что соглашается она лишь чтобы поддержать Норова и не разочаровывать Жана-Франсуа.

— Никогда бы не подумал, что ты на это способен! — Жан-Франсуа покачал головой. — Можно один нескромный вопрос?

— Только не спрашивай, поступал ли я так из-за Анны, — улыбнулся Норов. — Иначе мне придется тебе соврать, а я этого терпеть не могу.

— Нет, я о другом. Ты передумал или тебе тоже помешали? — в его лице был неподдельный интерес.

Норов поморщился.

— Ваня, я, может быть, расскажу тебе при случае, но сейчас мне совсем не хочется это вспоминать. Особенно при Анне…

— Да, Поль, конечно. Извини, что спросил, — скороговоркой понимающе произнес Жан-Франсуа. — Это вообще не мое дело…

— Мне кажется, что, если человек всерьез намерен свести счеты с жизнью, то ему ничто не помешает, — прибавил Норов. — Видимо, тогда для меня еще не настало время. Как вчера — для тебя.

— Возможно, — задумчиво согласился Жан-Франсуа. — Похоже, ты прав. Интересно, как определить: пришло оно или нет?

— В этом вопросе ты не ошибешься, — усмехнулся Норов.

Жан-Франсуа засобирался.

— Ну, не буду задерживать… Спасибо Поль, — он крепко обнял Норова. — За все спасибо! И за то, что вчера…

— Ваня, Ваня, — укоризненно прервал его Норов. — Не надо, зачем?

Жан-Франсуа, еще раз стиснул его и вышел быстрым шагом.

***

Оплата прессы — своей и вражеской — шла через департамент Норова. Вражеская, разумеется, тоже брала, только больше, чем своя, исключительно наличными и комплиментарно писать все-равно отказывалась, — лишь меньше ругала. Расходы были ежемесячными и существенными. Брать деньги у Петрова для Норова было мучением. Во-первых, средства эти добывались поборами, о чем Норов ни на минуту не забывал. Во-вторых, одалживаться у такого ничтожества, как Петров, ему претило, тем более, что деньги тот выдавал частями, тянул со сроками, переносил, ставя Норова в затруднительное положение перед редакторами, и регулярно осведомлялся, нельзя ли сократить расходы? Норов раздражался и отвечал, что, конечно, можно, надо лишь, чтобы Петров взял отношения с прессой на себя, Норов уверен, что у такого махрового коммерсанта получится гораздо лучше, чем у Норова. Петров отнюдь не был в этом уверен и, вздыхая, все-таки выдавал нужную сумму.

Дабы иметь под рукой свободные средства, Норов велел директору своего холдинга создать несколько новых фирм на доверенных людей, чьи имена ничего не говорили общественности. На эти фирмы он взял крупные подряды от города на ремонт жилья, что давало приток денег и заодно позволяло уйти от прямых платежей прессе из бюджета, отправляя деньги с частных компаний. Сделать это было важно ввиду того, что оппозиционные депутаты, обсуждая расходы мэрии на СМИ, неизменно возбуждались и требовали, чтобы оплаченный администрацией телевизионный эфир и газетные площади были предоставлены им тоже, что, хоть и звучало вполне справедливо и демократично, в планы Норова отнюдь не входило.

Но государственные расценки на благоустройство были мизерными, а Норов требовал от своих людей, чтобы работы выполнялись добросовестно, так что прибыль выходила, в лучшем случае, на уровне 5–7 процентов; этого на покрытие всех нужд не хватало. И тут на помощь пришел Дорошенко.

Дорошенко, назначенный на департамент транспорта, вообще проявлял полезную инициативу. Городской парк состоял из стареньких автобусов, которые постоянно ломались. Дорошенко поменял часть имевшихся развалюх на новые, чешские, взятые в лизинг, и то же самое проделал с трамваями. Он почистил маршруты, сократил непопулярные и увеличил количество единиц транспорта на востребованных.

Чтобы еще больше разгрузить пассажирский поток, он по основным направлениям пустил дополнительно частные маршрутки, владельцы которых платили в городскую казну за лицензии. Дорошенко предложил Норову купить на совместную фирму сотню «газелей» или взять их в лизинг и заняться извозом. Так они и поступили.

Дорошенко поставил машины на лучшие маршруты, и они «отбились» в течение первого же года. Они взяли еще двести, потом еще пятьдесят, и вскоре извоз стал самым доходным видом их бизнеса. Он позволял не только закрывать значительную часть текущих платежей, но еще и прилично зарабатывать. Норов не ожидал от Дорошенко такой прыти и не уставал его хвалить. Тот и сам гордился своими достижениями.

— Вот и я на что-то сгодился! — самодовольно повторял он, потирая руки, когда они просматривали ежемесячные отчеты.

— Орел! — подтверждал Норов.

Дорошенко выписал с Украины своих немолодых родителей, вышедших на пенсию, и купил им квартиру в центре. Перевез он и брата с семьей. С разрешения Норова, брату он и поручил руководство новой транспортной фирмой, обороты которой все возрастали.

***

— Может быть, ляжешь? — спросил Норов Анну после ухода Жана-Франсуа. — Мне кажется, тебе было бы лучше немного…

— Не хочу! — нетерпеливо перебила она. — Я же не больна!

— Ты мерила температуру?

— Она у меня нормальная!

— Ты вся горишь.

— Это не от болезни! Просто… просто я немного расстроилась.

— Из-за чего?

— Из-за всего… Ты сам знаешь!

— Но мы же вновь вдвоем.

— Да, но это ведь ненадолго!

Она говорила с вызовом, лицо ее пылало, в блестящих глазах стояли слезы.

— Послушай, — начал Норов мягко и серьезно. — Ты должна знать одну вещь. Я все обдумал… В общем, если ты решишь остаться со мной,… вернее, уйти ко мне вместе с сыном, то я постараюсь сделать… Короче, я сделаю все, что нужно. Все, что от меня зависит.

Ее глаза сделались круглыми.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что люблю тебя. И это сильно.

— Правда?!

— Да.

Она бросилась ему на шею.

— Ой, я такая счастливая! — восклицала она, целуя его и капая на лицо и шею горячими слезами. — Любишь!..Умру от счастья!.. Ой, я не могу поверить! Я всю жизнь о тебе мечтала! Ты даже не представляешь!

Он гладил ее по спине, целовал в волосы, шептал ласковые слова, но на самом деле ему было не радостно, а очень тяжело. Он сознавал, насколько опасным и ответственным было его решение. Он не был уверен, что у него хватит мужества, воли, терпения, чтобы, сломав себя уже на склоне лет, изменить все свои привычки, начать жизнь заново; пройти этот чужой ему путь до конца, без упреков и сожалений. Предстояло преодолеть большие преграды и мелкие житейские неурядицы. А главное, главное — сохранить свое чувство к ней, не разбив его, не раздробив и не раскрошив о быт, нужду, ежедневные проблемы. А вдруг это непосильная для тебя задача, Кит? Но оставить Анну одну, бросить, предать было немыслимо. Он не смог бы с этим жить.

Будто угадав, о чем он думает, она замерла на мгновенье, затем отстранилась и посмотрела на него испуганными круглыми мокрыми глазами.

— Но ты же понимаешь, что я никогда так не поступлю? — тихо и тревожно прошептала она. — Понимаешь, да?

— Но…

— Нет, нет, это исключено! Я не желаю быть обузой для тебя! Я же уже говорила тебе! Я хочу, чтобы ты любил меня, а не тяготился мною! Ты очень свободный человек, ты этим прекрасен, я тебя люблю такого. Ты задохнешься без свободы. Я не приму такой жертвы! Я не желаю видеть тебя несчастным, тем более, быть причиной твоего несчастья. Все, о чем ты сейчас говоришь, на самом деле, не имеет значения, честное слово! Вернее, конечно, имеет! Имеет огромное значение, но… это неважно. Я не могу подобрать нужные слова, прости… Ты сделал мне такой подарок, ты даже не представляешь! Я счастлива! Ужасно счастлива. Мне достаточно твоей любви, твоей готовности. Я благодарна тебе!

— Нюша, послушай…

— Нет, нет! Давай больше не будем об этом! Пусть это останется для нас… для нас двоих. Пойдем лучше ко мне, я прилягу на минутку. Я действительно что-то устала.

— Может быть, съешь что-нибудь?

— Не хочу, спасибо, позже.

— Ты же не завтракала совсем, я обратил внимание.

— Я потом, потом…

Она тянула его за руку.

— Знаешь, я читала в интернете про русских, тоже застрявших за границей, — сменила она тему, вероятно, опасаясь, что он вновь вернется к мучительному для обоих разговору. — Оказывается, их очень много. Несколько десятков тысяч!

— И что пишут? — хмурясь, рассеянно поинтересовался он.

— Люди хотят попасть домой, но не знают, как это сделать. У многих, к тому же, совсем нет денег. Государство обещает им помочь, но прилетят ли за ними самолеты — неизвестно. Они сидят толпами в аэропортах, ждут. В Индонезии, Таиланде и на всяких там островах в аэропортах ничего не работает, полиция их гоняет. Они напуганы, растеряны, спят на полу, голодают, просят помощи. А наши дорогие соотечественники дружно кричат им из России: «Так вам и надо! Чтоб вы там сдохли! Куда вы поперлись?! Нечего было по заграницам шарахаться! Сидите там со своей заразой, вы нам здесь не нужны!»

— Узнаю свой добрый русский народ, — усмехнулся Норов. — Типичная наша реакция на чужое несчастье: так тебе и надо!

— Представляешь, ни одного сочувственного отклика! Ни одного! Ну как же так? Ужасно!

Глава вторая

Однажды к Норову на работу приехал старый знакомый, строитель, и поведал длинную и печальную историю о том, как еще при Пивоварове задумал возвести жилой комплекс из трех высоток и за получение разрешений отдал чиновникам аванс — триста тысяч долларов. Но те сначала тянули время, ссылаясь на занятость Пивоварова, потом начались выборы, и им стало не до разрешений, а затем Пивоварова снесли. Деньги пропали, и спросить сейчас не с кого. Приятель просил ему помочь, и Норов пообещал что-нибудь выяснить.

Продажа стройплощадок была легким и самым прибыльным бизнесом, доставшимся новой администрации в наследство от старой. Она приносила огромные наличные деньги. Непосредственно ею ведал департамент строительства, на котором сидел человек Леньки Мураховского, а контролировал бдительный Петров. Норов не хотел объясняться ни с тем, ни с другим; он просто рассказал Осинкину о ситуации, в которую попал приятель, и попросил его подписать нужные бумаги.

Строитель, конечно, не ожидал столь быстрого разрешения своих проблем. Он готовился к новым проволочкам и большим взяткам. Счастливый и благодарный, он клялся Норову в вечной преданности и предлагал обмыть радость в бане с девочками. Когда он выходил из кабинета, Норов заметил сумку, оставленную им в углу.

— Эй, — окликнул его Норов. — Имущество-то забери, а то пропадет. Сам знаешь, мы, чиновники, — народ вороватый.

Приятель оглянулся на сумку и слегка покраснел.

— Вообще-то это тебе, — пробормотал он.

— Мне? Зачем?

Приятель вернулся к сумке, поставил ее в кресло, с которого только что встал, и молча открыл. Сумка была забита пачками долларов.

— Тут… — начал приятель и, не закончив, показал Норову два пальца. Должно быть, это обозначало две сотни.

Улыбка сползла с лица Норова.

— С ума сошел?! За кого ты меня принимаешь?!

— Паш, а как по-другому? Ты ж мне такой вопрос решил! У меня что, совести нет, на халяву к людям лезть?…

— Забери!

— Паша, я же как лучше хочу….

— Забери немедленно! — оборвал Норов. — И больше так не поступай, иначе навсегда рассоримся. Ты попросил, я помог. Я не беру взяток, я ненавижу взятки!

Строитель подхватил сумку и, бормоча извинения, красный, вышел из кабинета.

***

— Целый час с этим градусником лежу, — пожаловалась Анна и полезла за термометром.

Норов заставил ее раздеться и забраться под одеяло, а сам сидел рядом, держа ее маленькую руку в своей. Временами она подносила его руку к губам и смотрела на него счастливыми круглыми глазами, блестевшими от жара.

— Ну-ка, что там у нас набежало?

— Да ты и трех минут не держала! — запротестовал Норов.

— Целых сто пятнадцать!

Она едва взглянула на термометр и поспешно встряхнула его.

— Все в порядке, — объявила она. — Нормальная, я же тебе говорила!

— Сколько он показывал?

Врать Анна не умела. Она вздохнула.

— Тридцать восемь.

— А точнее?

Она не ответила.

— Ты же не маленькая, — уговаривал Норов. — Неужели придется еще раз измерять?

— Тридцать восемь и шесть, — неохотно призналась она.

— Тридцать восемь и шесть с утра, после таблеток?! Нюша, это серьезно!

— Ничего серьезного! — заспорила она. — Таблетки еще не подействовали! Обычная простуда! Да ты не волнуйся, это сейчас пройдет.

— Думаю, тебя надо показать врачу.

— Мы не найдем сейчас врача, все они заняты в госпиталях. По телевизору постоянно призывают не обращаться к медикам без крайней необходимости.

— У нас необходимость. Я сейчас обзвоню знакомых французов, может быть, у кого-то есть доктор, которому можно заплатить, чтобы он принял без очереди.

Он взял телефон и принялся листать список контактов.

— Не надо! — взмолилась Анна. — Я тебя прошу!

— Но почему?

— Я… я боюсь…

— Чего?

— А вдруг у меня коронавирус?

— Откуда? Среди тех, с кем мы тут общались, никто не болеет.

— Я могла заразиться еще в России, — продолжала она. — Или в самолете.

— Тем более тебе надо к врачу!

— Они заберут меня в больницу, и я тебе больше не увижу!

— Не заберут. Они это делают только с согласия пациента, когда существует реальная угроза жизни. Ты же смотришь телевизор, там сейчас все время показывают людей, которые с этим вирусом сидят дома и лечатся домашними методами. В любом случае, лучше прояснить этот вопрос. Мы оба сдадим анализы.

Она порывисто обняла его.

— Я не хочу! — жалобно проговорила она.

Он поцеловал ее в голову.

— Душа моя, я же буду с тобой. Я не отдам тебя в госпиталь.

— Не отдашь? Обещаешь? Честное слово?

— Ну конечно! Мы можем просто сдать тест, а потом уже решать, как поступить. В городе есть лаборатория для сдачи анализов, я помню вывеску. Это рядом с парковкой, на площади, где я ставлю машину. Постой, мы сейчас посмотрим, как она работает.

Он нашел в интернете адрес лаборатории. На сайте сообщалось, что в лаборатории делают тесты на коронавирус в порядке живой очереди.

— Поехали, — сказал Норов. — Это совсем близко.

Она все еще колебалась.

— Поедем, — уговаривал он. — Зачем мучиться неизвестностью?

— Ну хорошо, — сдалась она. — Если ты считаешь, что так лучше…

— Ты собирайся, а я пока выйду, мне нужно позвонить матери.

***

Спустя неделю, Норов и Петров сидели у Осинкина, обсуждая служебные дела.

— Пал Саныч, а что с тем участком? — как бы вскользь поинтересовался Петров.

— С каким участком? — не сразу сообразил Норов.

— Ну, на который ты у Олег Николаича бумаги подписал?

Вероятно, об участке он узнал от Осинкина, и остался недоволен тем, что вопрос решился без него.

— Да ничего, — пожал плечами Норову. — Отдал человеку постановление. Он только что не прыгал от радости.

— Еще бы! Я бы тоже на его месте прыгал!

— Детскую площадку нам поставит. Может, даже две.

— Детскую площадку! Пал Саныч, этот участок миллион зеленью стоит!

— Ты про взятки, я правильно понимаю? — холодно спросил Норов.

— Я — про цену, которую все платят, — возразил Петров.

— Речь идет о моем старом товарище, которого обобрали люди Пивоварова. По-твоему, я должен был тоже слупить с него бабки?

Петров бросил быстрый взгляд на Осинкина, который слушал их разговор молча, что-то рисуя в блокноте.

— Или ты намекаешь, на то, что он мне заплатил, а я эти деньги присвоил? — Норов недобро прищурился.

Видя оборот, который принимает разговор, Осинкин поспешил вмешаться.

— Паша, перестань, у Володи и в мыслях этого не было! Он просто беспокоится о нашем общем деле. Ты же отлично знаешь, на что идут эти средства.

— А сколько я из своего кармана по служебным надобностям плачу, ты в курсе? — не слушая его, в упор спросил Норов Петрова.

Тот смутился.

— А зачем ты платишь? На это, между прочим, отдельные средства имеются… Я как раз про них и говорю…

— Какие средства? Взятки? Вот ты их и получай! И не надо со мной впредь эту тему затрагивать! А то может совсем некрасиво выйти. Врежу ненароком, так что мы оба потом жалеть будем!

Петров побледнел.

— Паша, Паша! — тщетно взывал Осинкин. — Остановись! Что с тобой?! Здесь взяток никто не берет!

— Еще как берет! — усмехнулся Норов, не спуская с Петрова глаз. — Верно, Петруша?

Это семейно-дружеское прозвище прозвучало сейчас обидно. Петров вскинулся.

— Я не собираюсь отвечать на оскорбления! — выкрикнул он.

***

Прежде чем набрать номер телефона матери, Норов прошел в гору не меньше километра, — не столько потому, что наверху связь была лучше, сколько потому, что к разговору ему нужно было приготовиться.

Он ежемесячно переводил матери скромные суммы, — она упорно не позволяла увеличивать помощь. Она и эти-то деньги, кажется, не особенно тратила, во всем по привычке экономя. Вероятно, она их откладывала. Норову ее бережливость казалась неуместной, но спорить с матерью было бесполезно. Во избежание размолвок, он встречался с ней редко, и даже звонил не чаще раза в неделю и перед каждым звонком настраивался.

В прошлом году он уговорил ее приехать к нему во Францию на недельку. Она долго отнекивалась, говорила, что слишком стара для таких перелетов, но, на самом деле, кажется, просто побаивалась своими глазами увидеть капитализм, который всю жизнь заочно порицала.

Она, старая коммунистка, была совершенно очарована прелестью деревенской Франции, ее густыми лесами и аккуратными, ухоженными полями, ровными рядами виноградников, каменными домами, утопающими в цветах. Ее поражала вежливость деревенских жителей, вкус свежего хлеба и молока, разнообразие сортов сыра, строгая красота церквей, чистота общественных туалетов, гордая стать лошадей, встречавшихся на прогулках, воспитанность ухоженных собак, которые никогда не лаяли на прохожих, — словом, все, что она видела.

— Неужели так бывает? — постоянно спрашивала она. — Как же так? Нет, вот ты мне ответь: почему у нас этого нет!

В соборы и церкви она заходили часто, об этом она его просила. Норов заметил, что она тайком от него крестится, правда, не очень умело. Он деликатно отворачивался, но она сама заговорила об этом.

— Ты по-прежнему ходишь на службы? — спросила она.

Они сидели в кафе на площади в Кастельно, напротив мэрии, он — в футболке, мать в легком светлом платье, которое он купил ей здесь, взамен строгого шерстяного костюма. Была середина мая, светило солнце, но настоящая жара еще не началась. Народу в кафе было мало; кроме них еще две-три пожилые пары да компания престарелых рокеров, — мужчины и женщины в черных кожанках с заклепками; они приехали толпой на мотоциклах. По площади гоняли детишки на самокатах.

— Нет, мам, уже не хожу, — ответил Норов, щурясь на солнце.

— Почему?

— Долго объяснять. Разлюбил попов, не нравится, что русское православие превратилось в невежественное суеверие. Да, собственно, оно всегда таким и было…

— А я вот, знаешь, стала изредка ходить… — Она подумала и добавила с той своевольной интонацией, которую он хорошо знал. — Нужно же во что-то верить!

— Наверное, мам.

— Тем более что учение о прибавочной стоимости — такая чушь! Я на пенсии взялась, наконец, за труды классиков марксизма и… пожалела… Не смогла одолеть. А в жизнь после смерти ты веришь?

— Нет, мам, извини.

— Я, откровенно говоря, тоже. — Она вздохнула. — Пыталась, но не могу. Хотя, конечно, хочется. Знаешь, что я иногда думаю? Что, в конце концов, не так уж важно, во что именно верит человек: в бога или какую-то идею. Важно другое: готов он пожертвовать жизнью ради своей веры? Ради других людей?

— Пожалуй…

— Я всегда старалась жить в соответствии со своими принципами, — заключила она.

Он не услышал в ее последней фразе привычной твердости. Она будто сомневалась и искала его поддержки.

— Да, мам, знаю.

Она поколебалась, но все-таки прибавила:

— Но у меня не всегда получалось.

Он скрыл невольную улыбку.

— Ты слишком самокритична. Это вообще трудно. У меня, например, редко когда это выходило.

— Неправда! Просто ты всегда был максималистом! — в ее тоне зазвучала неизжитая готовность его перевоспитывать. — Непримиримый. И ставишь перед собой невыполнимые задачи!

— Интересно, в кого это я такой?

— Ты на меня намекаешь? Ничего подобного! Со мной всегда можно договориться. Я — очень компромиссный человек.

— Заметно, мам.

— Да! Представь себе. А вот ты — нет! Или все, или ничего! Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. А это, между прочим, неправильно!

— Да ну?

— Неправильно! И дед твой был таким, отец мой, мне мама моя рассказывала. Если что решил, на шаг не отступал. Я его совсем не помню. Ушел на фронт добровольцем и все! Погиб. От максимализма все твои проблемы.

— Спасибо, что сказала. А я все гадал: откуда они берутся?

— Смейся, смейся над старой матерью, а кто тебе еще правду скажет?

— Не хочу тебя обидеть мам, но высказать мне правду — тьма жаждущих. Вот готовых сказать мне что-то доброе днем с огнем не сыщешь.

Мать улыбнулась и погладила его по голове в бандане.

— Затылок упрямый, — проговорила она. — С детства твоего эту твердость помню.

В том, что она помнила форму его затылка, он сомневался. В детстве она никогда их с Катей не гладила, вообще не ласкала, — боялась избаловать.

— Отстали они от тебя? Не пристают больше? — спросила она, понижая голос.

Под «ними» она имела в виду некие «власти», которые, как она опасалась, из-за его независимости все еще вели на него охоту с помощью силовиков.

— Кому я нужен, мам?

— Ну, знаешь! Ты очень резкий, говоришь, что думаешь. Всегда рубишь напрямую. Вдруг они опять захотят тебя отправить в тюрьму!

— Хрен им, мам.

— Не ругайся при матери! — сердито осадила она. — Не вырастешь!

Он посмотрел на нее. Она сидела на неудобном металлическом стуле, сухая, прямая, строгая, маленькая, не выше ста шестидесяти сантиметров. Он никогда не видел, чтобы она откидывалась на спинку, даже в машине она норовила выпрямиться.

— Похоже, мам, ты в детстве много при бабушке ругалась, — улыбнулся он.

Она недовольно фыркнула.

— Никогда!

Потом все же тоже улыбнулась.

— Между прочим, у меня к тебе просьба, Павел. Только дай сразу слово, что выполнишь!

В этом требовании заранее дать слово, она была вся.

— Конечно, мам.

— Если со мной что-то случится… я хочу сказать, вдруг у меня будет инсульт, и меня парализует, я перестану соображать, не смогу заботиться о себе… Понимаешь, у меня очень здоровое сердце, и в таком, нерабочем состоянии я могу просуществовать довольно долго… Короче, я не хочу быть овощем! Не желаю никому быть в тягость!

Ее голос опять стал металлическим.

— Ты не будешь в тягость, мам. Всегда можно найти сиделок. Сейчас это совсем не проблема…

— Нет! — прервала она. — Не хочу! Я много думала на эту тему, и я приняла решение. В Швейцарии делают эвтаназию. Может быть, еще в каких-то странах. Я хочу, чтобы ты отвез меня туда.

— В случае паралича?

— В случае паралича, деменции, частичной утраты сознания, короче, любого заболевания, лишающего меня способности полноценно жить. Я выяснила, сколько стоит эвтаназия. Дорого, двадцать тысяч евро. Плюс дорога, само собой. Но ты мне много высылал в эти годы, я не успевала тратить. В общем, шестнадцать тысяч семьсот евро у меня уже есть. Нужно еще немного подкопить, но, надеюсь, я успею. Деньги лежат в банке.

— Я так и думал, мам.

— Ты добавишь, если что?

— Да, мам, не беспокойся.

— Плюс дорога! — напомнила она.

— Плюс дорога, — подтвердил он.

Она вновь погладила его по голове.

— Я боялась, что ты будешь меня отговаривать. С Катей я эту тему даже не затрагивала. Ты тоже ей не говори. Она расстроится.

— Не скажу, мам.

— Сделай все сам.

— Да, мам.

— Ну вот, — произнесла она с облегчением. — Хорошо. Мне это важно.

Они помолчали.

— Ты носишь крест? — вновь спросила она.

— Нет, уже не ношу.

— Возьми мой.

Она сняла с шеи маленький серебряный крестик на простом тонком черном шнурке с крошечной серебряной застежкой и, не расстегивая ее, одела ему через голову.

— Я два года назад его купила и освятила в соборе Петра и Павла. Я себе новый куплю. Только носи, ладно?

— Крест — не оберег, мам. Это символ готовности принять страдание.

— Я так глубоко не понимаю. Просто буду знать, что на тебе — мой крестик, и меньше стану за тебя волноваться. — Она подумала и добавила. — Хотя, вряд ли меньше.

Прежде он постоянно носил или дорогой золотой крест в камнях, изготовленный на заказ, или платиновую иконку с бриллиантами. Они были тяжелы; он снимал их во время тренировок и когда занимался сексом, — в них стеснялся. Материнский крестик оказался невесомым, он легко лег на грудь; Норов с ним не расставался.

***

Норов никогда не задумывался над тем, как к нему относятся его коллеги. Он был уверен, что другие заместители Осинкина ему благодарны, — ведь без него они не оказались бы в своих креслах; — и воспринимают его, если не как начальника, то, по крайней мере, как первого среди равных. К тому же он умнее, образованнее, в конце концов, богаче.

В действительности никто из них не считал его ни умнее себя, ни выше. Исключение составлял разве что Дорошенко, но его можно было не принимать в расчет, поскольку он все еще от Норова зависел. Департаменты, которыми командовали сослуживцы Норова, были гораздо значимее для города, чем те, которыми управлял Норов, их бюджеты были несравнимо больше.

Коллегам Норова совсем не нравилось, что он элегантно и очень дорого одевался, а они не могли себе этого позволить; что он ездил на лимузинах с охраной, тогда, как они — на отечественных «Жигулях» с водителями; что он открыто вел свободный образ жизни и у него были красивые женщины, а им приходилось прятаться по баням с проститутками.

Их задевал его тон, снисходительный и насмешливый, его шутки над ними, его манеры. Даже в том, что все свои расходы, включая командировки и охрану, он оплачивал сам, им виделся вызов и укор.

С Осинкиным все держались подобострастно, и только Норов позволял себе общаться с ним на равных. Другим казалось это неприличным и вносило разлад в их представления о субординации. Своего мнения о политике они не имели, и смотрели на нее глазами начальства, резкие высказывания Норова на эту тему их шокировали.

Отказ Норова от должности первого заместителя был для них непонятным, а его нежелание занять «ресурсную» должность и вовсе выглядело капризом. Зачем вообще было идти во власть, если не зарабатывать?

Одним словом, все они — кто больше, кто меньше — недолюбливали Норова и предпочитали Петрова, который был им и ближе, и яснее.

***

Командовать городской пресс-службой Норов пригласил Нину Муханову, полную блондинку чуть за тридцать, умную, волевую, практичную, острую на язык и довольно привлекательную. Раньше она возглавляла аналитический отдел в газете, где когда-то работал сам Норов. Она дважды побывала замужем, оба раза недолго; женщина самостоятельная, с характером, она не терпела мужского доминирования. У нее была дочь, которую она воспитывала строго. С Норовым у них в далеком прошлом был оживленный флирт, так и не перешедший в роман. Возможно, благодаря этому им удалось сохранить дружбу.

В мэрии у Нины имелся собственный кабинет, но она предпочитала находиться в большой общей комнате со своими подчиненными, которых набирала сама, в основном, из журналистов. Норов иногда заглядывал в ее крыло выпить чашку кофе с веселыми дерзкими ребятами, пошутить, послушать городские сплетни.

Как-то среди сотрудников Нины он приметил новенькую — красивую белокурую девочку, лет двадцати, высокую и худенькую, с застенчивой улыбкой.

— Кто это? — спросил он Нину.

— Верочка Годунова. В этом году закончила журналистику. Взяла ее стажером.

— Редкая фамилия. А как ее отчество?

— Борисовна.

— Серьезно? Вера Борисовна Годунова? Ну, надо же!

— Не уверена, что она знает, кто такой Борис Годунов. Она не блещет образованием. Да и умной я бы ее не назвала.

— Мало читает?

— По-моему, вообще не читает. Но очень хорошая, добрая, мягкая, — домашняя. Акулы пера из нее точно не получится, смелости нет и писать не умеет. Даже не представляю, как ее на факультет журналистики взяли. Но на секретарскую работу сгодится. Кстати, она, кажется, в тебя влюблена.

— Откуда она меня знает?

— Видела по телевизору, слышала о твоих похождениях. К тому же у нас работает ее подруга, собственно, она ее и привела.

Норов начал присматриваться к Верочке. В ней было сантиметров сто семьдесят пять; худоба делала ее изящной и хрупкой. Светло-русые волосы она носила до плеч; они были мягкими и шелковистыми, хотя и не густыми. Круглое лицо анфас казалось простодушным, вероятно из-за носа, — с детской широкой шишечкой, хотя серо-голубые глаза в опушке густых длинных ресниц порой смотрели лукаво. Рот был большим, детским и смешливым. В профиль выражение лица менялось: становилась заметной капризная горбинка носа, а в рисунке полной верхней губы появлялось нечто самолюбивое.

На всех пресс-конференциях Норова и планерках с его участием Верочка садилась в первом ряду и старательно записывала каждое его слово. Однажды он вошел в комнату журналистов, когда Нина диктовала задание. Поздоровавшись, Норов попросил Нину не прерываться и сел рядом с Верочкой. Ее длинные ресницы испуганно вздрогнули. Через ее плечо он заглянул в ее блокнот.

— «Честолюбивый» пишется через «е», а не через «и», — негромко сказал он, указывая ей на ошибку.

Она бросила на него быстрый взгляд и залилась румянцем.

— От слова «честь», — шепотом пояснил он. — «Любить честь».

— А я думала, это — от выражения «чистая любовь», — пробормотала она, пунцовая.

Перед тем как уйти, Норов отвел Нину в сторону.

— Отдай мне ее в помощники, — попросил он. — Ну, хотя бы на время стажировки.

— Ну вот! — засмеялась она. — Ты уже увлекся! Быстро же.

— Вовсе нет. С чего ты взяла?

— Как будто я тебя не знаю!

— Можно подумать, знаешь! — проворчал он.

Подобно большинству людей, он не любил, когда его разгадывали.

***

— Ты уже в курсе? — подозрительно спросила мать, услышав его голос.

— В курсе чего, мам? — он попробовал притвориться.

— Того, что я выхожу на работу! — отчеканила она.

— Да, — сдался он.

— Откуда?

— Мне Катя сказала.

— А она откуда знает?

— Ей сообщили из департамента.

— Ну конечно! — недовольно хмыкнула мать. — Я могла бы догадаться. У нее же там полно знакомых. Дурацкий город, провинция, ничего не скроешь! — Она рассердилась.

— В этом есть хорошие стороны, мам, — примирительно заметил он.

— Какие, интересно?

— Ну… честно говоря, не знаю. Но ты всегда твердила, что во всем есть свои хорошие стороны.

— Надеюсь, ты не собираешься меня отговаривать?

— Это бесполезно, да?

— Совершенно! Я взрослый человек, и отдаю себе отчет в своих поступках.

— И очень компромиссный.

— С чего ты взял? — удивилась она.

— Ты сама мне об этом сказала.

— Когда?

— Здесь, во Франции.

— А, — она была озадачена. — Ну, да… в общем-то, да.

— Еще я хотел тебе напомнить, что загробной жизни не существует.

— Почему ты так уверен?

— Так учит коммунистическая партия.

— Партия тоже порой ошибается. Просто я подумала, что если кому-то надо умирать, то пусть это лучше буду я. Я свое пожила.

— Хуже, мам, — возразил он.

— Почему хуже?

— Потому что я тебя люблю, а других — нет.

Она вновь хмыкнула, на сей раз — с удовлетворением.

— Людей надо любить, — произнесла она назидательно.

— У меня на этот счет другое мнение, — сказал Норов. — Но я не стану спорить. Люби.

— Ты одобряешь мой поступок? — голос ее зазвучал требовательно.

— Как тебе ответить, мам? Я переживаю за тебя, ты уж извини, за неуместную сентиментальность.

— Не такую уж и неуместную, — чуть смягчилась она. — Я все-таки твоя мать.

— Но решение достойное.

— Правильное, — поправила она и замолчала.

— Я немного боюсь, — вдруг призналась она. В телефоне было слышно, как она прерывисто вздохнула. — Стыдно, но… побаиваюсь… Да.

— Понятно, мам, — сказал он. — Совсем не стыдно. Все-таки это — смерть.

— А ты боишься смерти? Ну, иногда?

— Да, мам. Иногда боюсь.

Она обрадовалась.

— Ну вот и хорошо! Я имею в виду, хорошо, что мы понимаем друг друга. Ведь мы с тобой такие разные; ты — мужчина, воин, а я… Знаешь, я еще хотела тебе сказать, — ее голос предательски дрогнул. — Нет, потом… Не сейчас. Ну ладно, пока. Целую.

Должно быть, она считала слабостью сказать «люблю».

***

Городская дума, доставшаяся в наследство Осинкину и Норову, почти сплошь состояла из сторонников Мордашова и прежнего мэра. Путем переговоров с депутатами, назначений их на разные должности, удовлетворения их шкурных ходатайств и прочих маневров удалось перетащить на свою сторону примерно треть, но большинство все еще оставалось враждебным и голосовало по указке губернатора, всячески мешая деятельности новой администрации. Противостояние достигло своей наивысшей точки, когда решалась судьба плана застройки города.

Главным злом для архитектурного облика Саратова являлась начатая во времена Ельцина, так называемая, точечная застройка. Разрешения на строительство цинично продавались и покупались; дома возводились как попало, высотки соседствовали с одноэтажными хибарами; здания лепили вплотную, в нарушение всех норм, так, что жители противоположных домов, выйдя на балкон, могли при желании пожать друг другу руку. Типовые торговые центры возникали в исторических кварталах; старинные особняки не реставрировались, а безжалостно сносились.

Зато такой подход позволял застройщикам осваивать приглянувшиеся районы и обогащал чиновников, берущих взятки. Новая городская администрация была решительно настроена с этим покончить. Распоряжением Осинкина при городском департаменте строительства создали комиссию, в которую вошли лучшие местные архитекторы и строители, привлекли также известных специалистов из Москвы и Петербурга. Комиссии поручили разработать генеральный план застройки Саратова.

Крупные строительные корпорации, чьи интересы оказались под угрозой, взволновались. Объединившись для борьбы с общим врагом, вчерашние конкуренты скинулись для подкупа депутатов и прессы. Миша Мордашов, один из самых активных противников нового плана, подключил к заговору своего отца. Мобилизовали главного архитектора области, пару научных институтов, сидящих на областных дотациях, пенсионеров, почетных строителей и сотрудников областного строительного департамента. Все они дружно принялись критиковать работу комиссии, выискивая в ее предложениях недостатки.

Однако, вопреки оказываемому сопротивлению, комиссия, поощряемая Осинкиным и Норовым, за год с небольшим закончила свой труд. Разработанный ею план был продуманным, детальным, содержал интересные и новаторские архитектурные решения, а главное — позволял городу развиваться, сохраняя свое историческое лицо. Им по праву можно было гордиться. Его вынесли на публичное обсуждение, продолжавшееся три месяца, и с учетом небольших поправок представили в городскую думу.

На решающее заседание думы пришли и Осинкин, и Норов, и Петров. Норов пригласил телевидение и договорился о трансляции заседания в прямом эфире, полагая, что враждебные депутаты не посмеют открыто выступать против. Но степень их продажности они с Осинкиным сильно недооценили.

Докладывал заместитель по строительству — человек Мураховского, хороший коммерсант, но скверный оратор. Депутаты засыпали его каверзными вопросами, на некоторые из которых он от волнения не сумел внятно ответить. Потом на трибуну полезли оппоненты с заранее подготовленными речами. Их выступления были встречены аплодисментами. После обсуждения депутаты приступили к голосованию и прямо под камеры, торжествуя, провалили план большинством голосом.

Такого бесстыдства Осинкин и Норов не ожидали. Возмущенный Осинкин поднялся и драматическим голосом объявил, что считает сегодняшнюю демонстрацию со стороны депутатов пощечиной всем жителям Саратова. Затем он и Норов покинули зал.

Норов в тот же день собрал экстренное совещание юристов и в ярости потребовал найти возможность распустить думу. Однако сделать это законным путем было невозможно, — юристы разводили руками. Оставалось ждать очередных выборов, — это означало, что терпеть предстоит еще целый год.

***

Глаза у Верочки были чудесные: большие, серые, с яркими зрачками; порой они казались черными из-за длинных ресниц. Уголки слегка приподнимались, придавая разрезу нечто восточное, неожиданное. Цвет лица был нежным розово-молочным; она легко краснела, и румянец ей шел.

На каблуках она была гораздо выше Норова, его это смущало. У нее были тонкие, изящные запястья, узкие коленки и такие хрупкие лодыжки, что он невольно опасался, а вдруг они подломятся при неверном шаге? Худоба скрадывала пропорции ее тела, но опытным взглядом Норов различал, что они от природы были хороши, ей лишь нужно было немного поправиться. Худоба ее, кстати, была искусственной — следствие общей моды; Норову эта худоба не нравилась, и он настроился деликатно Верочку подкормить.

Книжек Верочка действительно не читала — может быть, ей для этого не хватало воображения; в вопросах культуры была девственно невинна, не отличала Гольбейна от Гайдна и их обоих от Гете. Но его рассказы об истории она слушала с интересом, впрочем, она с интересом слушала все, что он говорил.

Она была скромна, прямодушна, стыдлива, говорила мало, больше молчала, однако при этом отличалась редкой смешливостью. Это ее качество он считал настоящим подарком. Чтобы заставить ее заливаться звонким, мелодичным смехом, не нужно было прилагать больших усилий, достаточно было одной веселой фразы. Собственно, едва завидев его, она уже начинала радостно улыбаться.

— В вашем обществе я чувствую себя ужасно остроумным, — не раз говорил он ей.

— Но ведь вы такой и есть! — отвечала она, будто удивляясь тому, что он подвергает сомнению непреложную истину.

Он брал ее с собой на деловые встречи, то ли в качестве помощника, то ли журналиста-стенографиста; ему просто нравилось смотреть на нее во время серьезных обсуждений. Чиновники и бизнесмены, конечно, удивлялись присутствию на переговорах красивой девочки — это не было принято — но никто не протестовал и не позволял себе лишних вопросов. Норов был влиятельным человеком и, как любят повторять в России, «мог себе позволить» даже такую экстравагантную прихоть. Зато Верочке явно нравилось общество важных и влиятельных людей, нравилось уважительность, с которой они к ней обращались.

Обычно Норов присылал за Верочкой одну из своих машин, а в перерыве между встречами они вместе ехали обедать в ресторан; Верочка долго и вдумчиво изучала меню, потом вздыхала, откладывала и произносила одну и ту же фразу:

— Решите, пожалуйста, сами. Вы же лучше знаете…

Рассказывать про себя она не любила, стеснялась, а Норов не желал быть слишком настойчивым, — в результате три месяца спустя он знал о ней немногим больше, чем вначале.

Мать Верочки закончила плановый институт, вышла замуж, но в браке была несчастна и работу по душе не нашла. Разочаровавшись в семейной жизни и не сделав карьеры, она посвятила жизнь единственной дочери. Еще в советскую эпоху, она, выросшая в атеистической семье, каким-то образом уверовала в Бога. С годами она сделалась чрезвычайно набожной, хотя до самой перестройки ей приходилось это скрывать. Глубокую религиозность она воспитала и в Верочке, которая вместе с ней часто ходила в церковь, а по воскресеньям непременно причащалась. Среди современных красивых русских девушек Норов еще не встречал воцерковленных, даже не предполагал, что они бывают.

Отец Верочки был главным инженером в одном из научно-строительных институтов. При социализме он зарабатывал неплохо, но с началом реформ его доходы резко упали. Семья жила скромно, в двухкомнатной квартире в спальном районе; ничего лишнего ни Верочка, ни ее мать позволить себе не могли. Впрочем, Верочка никогда не жаловалась на бедность. Норова лишь удивляло, что отзываясь с большой теплотой о матери, про отца Верочка упорно молчала.

***

Мать перезвонила минут через пять, Норов только повернул к дому.

— Хотела тебе еще сказать вот что, — по-деловому проговорила она. — Мое завещание — в сейфе, ты помнишь, где мой сейф? Код я тебе записала в твою записную книжку, на букву «М», — ее тон уже вновь обрел привычную категоричность.

— Я разберусь, мам.

— Береги Катю. И себя тоже.

Он почувствовал легкое раздражение, которое часто посещало его в общении с ней.

— Другие указания будут?

— Там же лежат деньги на похороны. Я хочу, чтобы они были скромными.

— Не волнуйся, мам, я не стану заказывать оркестра.

— А вот священника позови! Пусть отпоет, как там у них полагается. И крест, наверное, на могилу тоже надо поставить, — это прозвучало менее уверенно. — Как думаешь?

— Хорошо, мам. Надеюсь, мы еще увидимся и обсудим все это не по телефону.

— Я тоже надеюсь. Но лучше все предусмотреть. Ну, пока.

И она вновь отключилась.

Норов уже работал в мэрии, когда умерла его бабушка. Ее похоронили на городском кладбище, где лежали ее родители. Норов договорился, чтобы возле ее могилы оставили достаточно свободного места, — для матери и для него самого. Впрочем, тогда он еще мало думал, о том, где лечь.

***

Верочка употребляла слишком много макияжа, Норов считал, что необходимости в этом нет, но замечаний ей не делал, понимая, что старается она для него, — ей очень хотелось понравиться. Носила она брючный костюм, в целом, ей шедший, но один и тот же, — вероятно, другого у нее не было. Безошибочным глазом «тряпичника» Норов определил, что, хотя на пуговицах ее удлиненного пиджака и значилось имя известного дизайнера, костюм был «запальным», сшитым какой-нибудь местной портнихой. Однажды, заехав с Верочкой в известный саратовский бутик, он купил ей несколько дорогих вещей, а через некоторое время повторил то же самое в другом бутике. Выбирать для нее одежду было легко, с ее фигурой модные вещи садились на нее безупречно.

Она принимала его подарки без удивления и возражения, как и все, что от него исходило, лишь краснела и застенчиво благодарила. Она была очень послушна ему, как ни одна женщина прежде, и эта покорность, доверительность, трогала его и по-мужски волновала.

Он никогда не позволял себе с ней фривольностей, держался вежливо, даже слегка церемонно, обращался только по имени-отчеству — Вера Борисовна — что ее поначалу смущало. Ее целомудрие исключало легкие отношения, а на серьезные он не решался. У него уже были отношения с пятью или шестью женщинами одновременно, причем, все — серьезные, так, во всяком случае, все они полагали.

Он тратил на них кучу денег, ужасно от них уставал и не знал, как развязаться. А не завершив с ними, он не мог начать с Верочкой, — это было бы нечестно. Верочка в качестве его помощника знала о его похождениях, но она и эту часть его жизни воспринимала без осуждения, как должное.

Однажды он задал Нине Мухановой вопрос, сильно его занимавший.

— Как ты думаешь, у Верочки был какой-то опыт по части мужчин?

— Ты еще не выяснил? — удивилась она. — Неужели между вами до сих пор еще ничего не было? Непохоже на тебя!

— Я как-то робею, — признался он.

— Ты?!

— Знаешь, мне бы не хотелось быть первым…

— А я думала, все мужчины хотят быть первыми!

— Ну нет! Не я, во всяком случае. Большая ответственность. А вдруг продолжение не сложится?

— Зато будет, что вспомнить. Между прочим, оглядываясь на прошлое, я бы совсем не возражала, если бы у меня в свое время первым был мужчина, вроде тебя: умный, опытный, деликатный,… а не тот беспутный глупый студентик, в которого я сдуру влюбилась. Подруга Верочки по секрету рассказывала мне, что у Верочки был неудачный роман. Она полгода встречалась с парнем, который приезжал сюда из Москвы, он снял ей квартиру, она собиралась за него замуж. А потом выяснилось, что он женат, словом, обычная история… Короче, Верочка решила поставить крест на личной жизни и заняться карьерой. Похоже, у нее получилось и то, и другое… или вот-вот получится. Не так ли?

Нина лукаво посмотрела на Норова.

***

За полгода до выборов в городскую думу Осинкин попросил Норова составить список кандидатов и предварительную смету. Понимая, что борьба будет за каждое место, Норов кандидатуры подбирал очень тщательно. Пять округов он оставил для людей Мураховского, хотя Ленька просил дать ему восемь, обещая взамен профинансировать четверых безденежных кандидатов от мэрии.

На утверждении присутствовал и Петров. Когда Норов зачитывал свой список, тот задавал вопросы относительно каждой фамилии: кто такой, откуда, какими средствами располагает. Норов отвечал ему снисходительно, полагая, что дело Петрова — финансы, а политика его не касается. Осинкин молча слушал, курил, затем вдруг проговорил:

— У Володи тоже есть кое-какие соображения.

— На какую тему? — поднял бровь Норов. — Как дополнительно ошкурить коммерсантов?

Осинкин чуть смутился.

— По поводу списка.

Норов насмешливо посмотрел на Петрова:

— Собрался в политтехнологи переквалифицироваться? Думаешь, это доходнее?

Петров кашлянул и произнес:

— Решать-то все равно Олегу Николаевичу.

Он всегда подчеркивал, что, в отличие от Норова, считает себя лишь исполнителем, подчиненным, а не полноправным соучастником. Осинкин подвинул Норову лежавшую у него на столе бумагу. Норов бросил на нее небрежный взгляд, но в руки не взял.

— Может быть, тогда пусть Володя и занимается выборами? — проговорил он, закидывая ногу на ногу.

— Паш, ну зачем ты так? — мягко упрекнул Осинкин. — Мы просто обмениваемся мнениями. Ты же сам за демократию.

Норов подумал, что поручить Петрову составление параллельного списка, не поставив об этом в известность Норова, было со стороны Осинкина бестактно. Вслух он, однако, ничего не сказал. Он начал читать бумагу и с удивлением увидел, что не меньше трети фамилий ему незнакомы.

— Кто эти люди? — спросил он Осинкина, игнорируя Петрова.

Петров кашлянул.

— Это — из «Стройграда», — проговорил он с долей неловкости.

«Стройград» был крупной строительной корпорацией, пришедшей из соседней области. О связях «Стройграда» с татарской преступной группировкой много писали в прессе. Ребята из корпорации вели себя агрессивно и в методах не стеснялись; на их счету были и рейдерские захваты, и запугивание конкурентов и, как уверяли, даже трупы. Силовики не раз возбуждали по факту преступлений уголовные дела, однако, доказать причастность «Стройграда» не удавалось, — взятки те давать умели, и связи у них были на самом верху.

К Саратову «Стройград» подбирался давно, но губернатор и Пивоваров его сюда не впускали. После поражения Пивоварова, глава корпорации, энергичный парень лет тридцати пяти, красивый черноволосый осетин с хищными усами, сумел найти дорогу к Петрову и подружиться с ним. Петров выделил ему несколько хороших стройплощадок, что Норову совсем не понравилось, хотя вмешиваться он счел некорректным, — это была чужая территория. А вот Петров, в отличие от него, не церемонился.

— Тебе, конечно, не нужно напоминать, что эти парни — бандиты? — проговорил Норов, обращаясь к Осинкину.

Тот издал свой смущенно-виноватый смешок.

— В наши дни про всех это говорят, даже нас с тобой в бандиты записали. Видишь ли, Паша, говоря откровенно, мне не совсем по душе наша зависимость от Мураховского. Конечно, он надежный партнер, помог нам на выборах, мы ему благодарны и все такое, но потраченные деньги он ведь давно вернул, не так ли?

— В пять раз больше! — не утерпел Петров. — Если не в десять!

Ему давно не давало покоя то обстоятельство, что люди Леньки руководили двумя профильными департаментами. Деньги шли мимо его рук, и он не раз критически высказывался в узком кругу на тему их непорядочности.

— Так или иначе, мы с Леонидом в расчете, — заключил Осинкин. — Мне хотелось бы создать пул бизнесменов, на поддержку которых мы можем рассчитывать. Это придаст нам больше устойчивости; мы сможем действовать свободнее.

— Поменяв Мураховского на «Стройград», мы не добьемся устойчивости, — возразил Норов.

— Тут не только из «Стройграда», — заспорил Петров. — Вот, например, из «Меты». Это — надежная фирма.

— Несомненно, иначе твой брат не был бы там заместителем директора и они не получали бы от нас столько подрядов, — саркастически заметил Норов. — О, я смотрю, ты и ректора нашего университета сюда засунул? Правильно. Этот — парень свой в доску. Кто платит, тому и лижет. С ним одна проблема: сколько бы денег мы на него ни засадили, он все равно никогда никуда не изберется.

Муниципальный университет был учрежден еще Пивоваровым, предположительно, для подготовки городских и областных чиновников. Деньги на него давала область и город, причем, город — больше. Ректор университета был пустым болтуном, который когда-то заискивал перед Пивоваровым, а теперь переметнулся на сторону победителей.

Норов вообще предлагал закрыть это учреждение за ненадобностью, но Петров противился. В кулуарах поговаривали, что он хотел назначить туда проректором по науке свою дочь, которой едва исполнилось двадцать шесть лет и которая недавно защитила кандидатскую диссертацию по педагогике, разумеется, не без папиной помощи.

— То есть, ты против ректора? — уточнил Осинкин.

— Я против такого подхода в целом. Для нас выборы — не способ наживы. Большинство депутатов должны составлять наши люди, не связанные ни с кем, которые будут зависеть только от нас и голосовать так, как мы скажем. Расходы мы возьмем на себя, это окупится. А для бизнесменов надо ввести квоту: столько-то от Мураховского, столько-то — от «Стройграда», если уж братва так вам нравится.

— Разумно, — согласился Осинкин. Ему явно не хотелось обострять ситуацию.

— Мураховский, можно сказать, нам сейчас вообще не помогает, — заупрямился Петров. — Его люди просто внаглую продают наш ресурс, гребут зелень тоннами, а нам крохи перепадают с нашего же стола…

— Не такие уж крохи, — возразил Норов, который от Леньки знал о суммах, отдаваемых в черную кассу.

— Давайте оставим это в стороне, — морщась, попросил Осинкин.

Он не любил, когда в его присутствии входили в детали темных нелегальных схем. Это оскорбляло его щепетильность.

— Короче, Паша, я тебя прошу принять в соображение предложения Володи и составить сбалансированный вариант.

— Я постараюсь, — сдержанно отозвался Норов.

***

На парковке напротив лаборатории было отгорожено два места, — специально для тех, кто приехал сдать анализы на коронавирус. Оба, однако, пустовали; желающих провериться, кроме Норова и Анны, не наблюдалось. Норов позвонил в дверь, и к ним вышли две женщины в комбинезонах, перчатках и защитных шлемах; одна из них держала ящик с медицинскими принадлежностями. Они деловито записали данные Норова и Анны, при этом Анна так нервничала, что диктовать ее фамилию по буквам пришлось Норову. Медсестры взяли ватными палочками пробы изо рта и носа и смерили температуру. У Норова она оказалась нормальной, у Анны была 38,8.

— Это высокая температура, — серьезно сказала одна из медсестер. — Если поднимется выше 39, необходимо будет вызвать скорую помощь.

В круглых глазах Анны отразился страх. Норов успокаивающе погладил ее по плечу.

— Что вы принимаете? — продолжала медсестра.

Анна показала ей упаковку.

— Пойдет, — кивнула женщина. — Можно попробовать еще вот это, — она черкнула на листке название и протянула Норову. — Это все в свободном доступе, рецепта не нужно. Аптека вон там, за углом.

— Знаю, спасибо.

— Только будьте осторожны и обязательно наденьте маску. У вас есть маска?

— Не взял с собой, забыл…

— Я дам и вам, и мадам. До того, как узнаете результаты анализов, оставайтесь дома и избегайте близких контактов, особенно с пожилыми людьми.

— Понял, спасибо.

Для оплаты визита Норову вынесли терминал, тщательно завернутый в целлофан. С такими предосторожностями он сталкивался впервые.

— Результаты будут готовы через пять часов, — сообщила медсестра. — Вы сможете увидеть их на сайте лаборатории, вот ваши коды.

Медсестры ушли.

— Подожди здесь, я сбегаю в аптеку, — сказал Норов Анне.

— Можно я пойду с тобой? — попросила она.

— Ты же болеешь, зачем? Я быстро.

— Не хочу оставаться без тебя!

Он поцеловал ее и погладил по волосам.

— Это всего несколько минут.

— Не хочу! — повторила она упрямо и жалобно. — Не хочу ни одной минуты! Ну, пожалуйста!.. Ой, мне же нельзя! Вдруг я кого-нибудь заражу? Хорошо, я дождусь. Только ты недолго, ладно?

Народу в аптеке было сравнительно немного, но из-за необходимости соблюдать дистанцию, очередь у входа выстроилась на несколько метров. Норов, то и дело нетерпеливо заглядывая издали в аптеку, чтобы понять, долго ли еще ждать, проторчал минут пятнадцать, но все еще не попал внутрь. И тут он увидел Анну, приближавшуюся медленным, неуверенным шагом. Бледно-голубая маска закрывала всю нижнюю часть ее лица, и круглые глаза казались огромными и трагическими. Она подошла и стиснула ему руку.

— Я не выдержала, — призналась она. — Постою с тобой, можно? Я не буду входить.

***

— Как вы смотрите на то, чтобы прокатиться со мной в Москву, Вера Борисовна? — по-деловому спросил Норов сидевшую перед ним в его кабинете Верочку.

Ему предстояла очередная командировка в столицу всего на несколько дней, но он был так очарован Верочкой, что не хотел с ней расставаться. Верочка хлопнула длинными ресницами удивленно и чуть испуганно.

— Ну, если вы считаете, что я могу быть вам полезной,… — нерешительно проговорила она, краснея.

— А вы сами как считаете? — серьезно спросил он, пряча улыбку.

Верочка зарделась еще больше.

— Я постараюсь.

Норов взял для них обоих бизнес-класс в самолете, а в одном из лучших отелей Москвы, где он всегда останавливался, снял сьют для себя и обычный номер — для Верочки. Охрану он на сей раз не взял.

Они прилетели утром, пообедали в Новиковском ресторане, а вечером отправились в театр; шли «Три сестры» с приличным актерским составом.

Верочка заволновалась, — она не взяла вечернего платья, и Норов отправился с ней в бутик на Кузнецком мосту и выбрал ей голубое, очень откровенное, с глубоким вырезом, почти полностью открывавшим грудь, и высоким разрезом, так что ноги были видны до белья. Оно ей необыкновенно шло; в нем она выглядела не застенчивой девочкой, а кинозвездой с обложки модного журнала. Платье стоило шесть тысяч долларов, и еще полторы тысячи туфли, предложенные к нему продавщицей. Перед театром Верочка успела уложить волосы и освежить макияж, так что все время спектакля Норов больше смотрел на нее, чем на сцену. Постановка, кстати, была длинной, на вкус Норова, слишком затянутой, однако Верочка неотрывно смотрела на сцену, не выказывая никакого нетерпения.

— Вам нравится? — спросил он в антракте, раздумывая, не пора ли сбежать.

— Да, — ответила она и покраснела. — А вам?

Ему спектакль показался претенциозным, но он не стал об этом говорить Верочке, чтобы ее не огорчать. В последнем действии он случайно коснулся ее изящной узкой руки, лежавшей на бордовом бархате широкого подлокотника. Испугавшись, что она неверно истолкует его жест, он поспешно отдернул руку, но, взглянув на Верочку, увидел, что она сидела неподвижно, будто ничего не произошло. Тогда, передумав, он накрыл ее пальцы своей ладонью. Ее длинные, загнутые наверх ресницы вздрогнули и румянец, заметный даже в темноте, залил ее лицо. У него забилось сердце; он удивился про себя, что его, с его опытом, так взволновало невинное прикосновение.

Вернувшись из театра в отель почти в полночь, они заглянули в бар и с полчаса еще сидели там, молча, смущаясь, преодолевая внезапную неловкость. Потом Норов пошел провожать ее до номера, — их разместили на разных этажах — но Верочка сказала, что это она как помощник должна провожать его. Ее серьезность его рассмешила, он спросил, уверена ли она, что сумеет отбить его у пьяных вакханок, в случае их внезапного нападения. Кто такие вакханки, Верочка явно не знала, но смущенно пообещала, что постарается.

Выйдя из бесшумного лифта, они по мягкому ковру дошли до его номера и, прощаясь с ней, он хотел поцеловать ее в щеку, разрумянившуюся от шампанского, но она закрыла глаза и доверчиво подставила губы. И едва коснувшись их, он сразу опьянел.

Второй номер им не понадобился, — ни в эту ночь, ни в последующие три. Норов был поражен той искренней самозабвенностью, с которой она ему отдавалась. Застенчивая, молчаливая улыбчивая девочка раскрывалась ему навстречу, жадно обхватывала его руками и ногами, целовала повсюду влажным ртом, стонала так громко, что он невольно прикрывал ей губы ладонью, и она кусала его пальцы. В первой же близости она дважды достигла вершины; и каждый последующий раз переживала это многократно. Казалось, она желала его больше, чем он ее. Он еще не встречал в женщинах такой свободы и такой щедрости; он не мог от нее оторваться.

***

Когда Норов сообщил Леньке, что от пяти его кандидатов остаются лишь трое, Ленька даже не понял.

— Что за фигня? Мы же с тобой договорились!

— Решено составить сбалансированный список из представителей разных структур, чтобы ни у кого из крупных бизнесменов не было явного преимущества.

— Это кто решил? Ты?

— Осинкин.

Ленька вскипел.

— Я что, блин, мало помогаю?!

— Мне кажется, совсем не мало.

— Так в чем проблема?! — Ленька повысил голос.

— Я не могу на это повлиять.

— Почему? Ты же отвечаешь за политику!

— Видимо, не за всю.

— Мать!.. — выругался Ленька. — Ладно, я сам Олежке позвоню!

Ленька действительно сразу перезвонил Осинкину, обрушился на него всем своим напором, и тот, конечно, дрогнул — пообещал включить всех пятерых Ленькиных кандидатов. Однако на следующий день в разговоре с Норовым Осинкин еще раз подтвердил, что больше трех мест в думе Мураховскому давать не следует.

— А что делать с остальными? — спросил Норов.

Осинкин издал свой смущенно-виноватый смешок.

— Ничего. Пусть идут. Они же могут и проиграть… по независящим от нас обстоятельствам, разве нет?

— Кому проиграть, нашим? И, по-твоему, Ленька не догадается?

— Зачем нашим? Пусть проиграют «Стройградовским». А мы скажем, что те вели своих кандидатов самостоятельно, без нас.

Норов посмотрел на него без улыбки.

— Я не стану обманывать Мураховского.

— Я же не о себе думаю, а об общем деле, — возразил Осинкин.

— А я о себе. О честности, о чести. Тебе не кажется, что это пресловутое «общее дело» превратилось в какое-то заклинание, позволяющее нам делать все то, за что мы клеймили Пивоварова и Мордашова? Ради «общего дела» мы обдираем коммерсантов, ради «общего дела» лжем, кидаем вчерашних партнеров…

Осинкин нахмурился. Слова Норова ему совсем не нравились.

— Я никого не кидаю! — произнес он с ударением.

— И я не буду.

Осинкин, гася раздражение, потер лоб.

— Ну что ж, — проговорил он недовольно. — Тогда веди только наших. А бизнесмены пусть занимаются своими, кто как умеет. У кого лучше получится, тот и победит.

О том, что ему поручено заниматься только кандидатами от мэрии, Норов сказал Леньке в тот же вечер.

— Что у вас там за херня творится?! — взвился Ленька. — То одно, то другое! Он же мне только вчера обещал!

— Леня, это было вчера.

— Что могло измениться за день?!

— Не могу тебе ответить.

— Не можешь или не хочешь?!

— Не знаю, правда.

Ленька разразился бранной тирадой.

— Но ты же можешь, по крайней мере, консультировать меня неофициально?

— Вряд ли.

— Почему?

— Это обязательно дойдет до Осинкина. Получится, что я действую за его спиной.

— Да и хрен бы с ним! Мы с тобой столько лет друг друга знаем!

— Это нечестно.

— Нечестно?! Значит, как бабки нужны, то ко мне! А как раскрутились, то уже «нечестно»? Молодцы вы с Олежкой, нечего сказать!

— Леня, пойми…

— Да все я понимаю! — оборвал его Ленька. — Все понимаю, когда вынимаю!

***

Домой Анна вернулась усталая, молчаливая и печальная. Есть она вновь отказалась, приняла лекарство и села в гостиной на диване, накинув на плечи пуховик.

— Знобит немного, — проговорила она, ежась.

— Тебе лучше лечь.

— Не хочу. Глупо прилететь во Францию и целыми днями валяться в постели.

— У тебя высокая температура.

— Она сейчас пройдет, я же наглоталась этих дурацких таблеток.

— Даже я иногда ложусь. В этом нет ничего предосудительного.

— А я не хочу!

Голос ее прозвучал капризно и жалобно, как у обиженного ребенка.

— Хорошо, не надо. Чем тебе хотелось бы заняться?

Его примирительный тон ее обезоружил. Она виновато улыбнулась.

— Извини, я веду себя глупо. — Она взяла его руку. — Просто, если честно, я немного боюсь…

Он сел рядом, обнял ее и почувствовал, как напряжены ее спина и плечи под пуховиком.

— Чего боишься? — спросил он ласково. — Этого гриппа? Ковида?

— Да. То есть, не ковида, а… Того, что я если я лягу, то… я уже не встану!

На ее глаза навернулись слезы, губы дрогнули.

— Что за глупости!

— Я понимаю, что это глупо…. но все равно боюсь… Я боюсь умереть! — прошептала она, и слезы покатились из ее глаз.

Он пересадил ее к себе на колени, она обхватила его руками и положила голову ему на плечо.

— От гриппа не умирают, — принялся уговаривать он, поглаживая ее по волосам и чуть раскачивая, будто баюкал ребенка. — Только старые, больные толстяки. Но они умирают и без гриппа. Ты и сама это отлично знаешь, мы много раз об этом говорили. Ты же — не старая, не толстая, ты молода, красива и здорова, у тебя нет хронических заболеваний, чего же тебе опасаться?

— Я знаю, что ты презираешь тех, кто боится смерти… Но я боюсь не смерти, а того, что я умру и больше тебя не увижу! Это будет так нелепо, так несправедливо! Столько лет тебя не видеть, потом увидеться и умереть! А может это наоборот, хорошо? — спохватилась она. — Ведь это же — счастье, правда? Увидеть тебя и — умереть! А что еще нужно?

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

— Оставь эту чепуху, ты не умрешь, — он поцеловал ее в горячий висок. — Будешь жить долго-долго, пока не надоест.

— Откуда ты знаешь, ведь ты не врач!

— Мне и не надо быть врачом. Я просто тебя не отпущу.

— Правда?

— Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Ну, может быть, пару раз, когда по-шведски уговаривал полежать с закрытыми глазами….

— Знаешь, мне действительно вдруг захотелось прилечь. Только чтобы ты был рядом, ладно? Мы просто полежим несколько минут, я отдохну, а потом опять встану….

— Тебя отнести?

— Ну что ты! Я такая тяжелая, целую тонну вешу! Ты меня не дотащишь. Конечно, сама дойду.

***

Поездка в Москву с Верочкой все изменила в жизни Норова. Он твердо решил, что отныне они с Верочкой будут вместе. Холостяцкий быт давно ему осточертел, а его гарем превратился в источник его мучений. Гарем жил в атмосфере непрерывных слез, упреков, претензий и жалоб. Норов лез из кожи, чтобы сделать всех своих женщин счастливыми, но они становились все несчастнее и несчастнее.

Обитая в провинциальном Саратове, они были обречены общаться в одном кругу, знали о существовании соперниц, отравляли себя сплетнями и слухами, страдали, ревновали, интриговали. Помимо прочего, наличие шести женщин означало, что ежедневно навещая одну из них и оставаясь порой на ночь, он, тем не менее, виделся с каждой лишь раз в неделю, что им казалось оскорбительно мало.

В лице Верочки он, наконец, встретил девушку, о которой, кажется, всегда мечтал: красивую, чистую, страстную и любящую. Проворонить такой шанс было бы непростительно. Пришла пора остепеняться.

На избавление от гарема ушло около месяца, и это потребовало от него терпения и больших денег. Деньги, конечно, не панацея от сердечных ран, но все же они приносят женщинам некоторое облегчение в их нелегкой доле.

Глава третья

Норов лучше других понимал, что драка за думу между городом и областью будет отчаянная, но такого ожесточения даже он не ожидал.

На 28 мест губернатор двинул 20 своих кандидатов, в основном — из бывших городских депутатов, своих сторонников; опытных, но разбавленных новобранцами. Отвечать за них он доверил Мише, тот собрал с зависимых предприятий огромные суммы и вызвал из Москвы лучших политтехнологов. Столичных специалистов Норов не боялся, он был уверен, что москвичи украдут не меньше четверти денег; еще столько же — Мишины люди, и это существенно ослабит их возможности. Гораздо больше его тревожили силовики и избирком, контролируемый губернатором.

Сам он вел 14 кандидатов, отобранных лично; «Стройградовцы», обнаглев, выставили 12, причем, часть из них шла по округам, где выдвигались популярные независимые кандидаты, готовые в дальнейшем сотрудничать с мэрией, если им окажут на выборах хоть какую-то поддержку. То есть, выражаясь на жаргоне картежников, получалась «перекозырка»: свои дрались со своими, деньги бездарно палились, а выигрывал от этого Мордашов, получавший дополнительные шансы.

Разобиженный Мураховский заявил Норову, что раз Осинкин ломает все договоренности, то и Ленька будет действовать на свой страх и риск. Вместо пяти он набрал девять человек; курировали его выводок тоже москвичи. С учетом коммунистов и толпы самовыдвиженцев, по некоторым округам образовалось по десять-двенадцать кандидатов на место.

За пару недель до конца регистрации к Норову нагрянул Кочан с вопросом: че там Норов думает насчет всей этой херни? Будет он, бля, Кочана выбирать или нет? А то Морда, между прочим, уже дважды засылал к Кочану гонцов по этой теме, до хера чего предлагал, но Кочан решил тормознуться. Они же с Норовым всегда в одну дуду дуют, куда один, туда — другой, у них же бригада. И вот Кочан сидит, бля, на жопе и ждет от Норова маяка. А Норов, нах, никак не маякует. И че? И куда? Кочан — весь в непонятках. Он же, бля, — раскрученный. Проверенный, от и до. Его в городе люди знают. И пацаны за него скажут, если надо. Да он бы в прошлый раз мэром выбрался, если бы его на лету не срубили!

История про губернатора была, конечно, чистым враньем, но Кочан и не рассчитывал, что Норов ему поверит. Он просто гнал пургу, так сказать, для поддержания разговора. Кочан нравился Норову своей дерзостью. Норов спросил, пойдет ли тот по трудному округу, и Кочан ответил, что он легких путей не ищет, ему, блин, по херу, кого рвать, бабок только дайте. Норов поставил его самовыдвиженцем на район, где ожидалась яростная борьба между мордашовцем, уже дважды избиравшимся по этому округу, крепким коммунистом и «Стройградовцем».

***

В спальне Анны было жарко, но ее по-прежнему знобило. Быстро переодевшись в свое длинное платье, она нырнула под толстое одеяло.

— Иди ко мне, — попросила она.

Он тоже разделся и залез к ней. Она повернулась к нему, ткнулась носом в его щеку, обняла длинной рукой с маленькой ладошкой. Прижимаясь к нему длинноногим мягким телом, жар которого он чувствовал через ткань платья, она постепенно немного успокоилась и расслабилась. Глядя сверху на ее осунувшееся лицо с закрытыми глазами, с потемневшими от жара и усталости веками, он чувствовал острую жалость к ней, такой большой и такой беззащитной.

— А если у нас все — таки этот вирус? — прошептала она.

— Нас положат вместе, в одну палату, мы заберемся в одну кровать, будем вот так лежать и целоваться.

— Нас не положат вместе! Мужчин не кладут с женщинами!

— А мы по-русски дадим им денег.

— Они тут не берут взяток, ты сам говорил!

— Еще лучше! Ты посмотришь на них своими круглыми красивыми глазами, скажешь «s'il vous plaît», и они тут же согласятся.

— Зато теперь до своего выздоровления я не смогу уехать, и мы не расстанемся!

— Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться.

— Но ведь ты не хочешь, чтобы я уезжала?

— Конечно, нет! Я не представляю жизни без тебя!

— А почему ты молчишь, не говоришь мне об этом?

— Я говорю, хотя не должен… Мне кажется, это нечестно, — давить на тебя. Тебе и так непросто.

— Нет, нет, ты дави. Я люблю, когда ты давишь. Правда! Я люблю тебе подчиняться. Мне так спокойнее. Я не поеду, если ты этого не хочешь!

Он подумал про Левушку, ее сына, но вслух ничего не сказал. Но она и так догадалась, без слов.

— Я не хочу, не поеду! — повторила она с каким-то капризным вызовом и в то же время измученно. — Я потом приеду… потом… Ведь в этом нет ничего плохого, правда? Я же никуда не исчезаю!.. Я просто хочу немного побыть с тобой… просто счастливой женщиной… Имею же я право побыть счастливой хотя бы несколько дней!..

Через некоторое время она задремала, все еще обнимая его. Он дождался, пока ее дыхание стало ровнее, потрогал губами лоб. Ее жар немного спал. Осторожно, чтобы не потревожить, он освободился из ее объятий и выскользнул из спальни, прихватив одежду. Он все еще не позвонил сестре, это нужно было сделать, она ждала от него известий о матери.

Надев кроссовки и куртку, он вышел наружу.

***

«Стройградовские» перли буром, используя запрещенные методы и грязные технологии. В районах, по которым шли действующие депутаты от Мордашова, они ухитрялись отключать коммуникации, так что целые кварталы сидели в темноте, без воды и канализации. Делалось это для того, чтобы обвинить противников в наплевательском отношении к людям, которые страдают, пока их избранники набивают свои карманы.

Выведенный из терпения, Норов потребовал от Петрова прекратить эти безобразия, которые в конечном счете били больше по имиджу мэрии, чем по ее врагам. «Стройградовцы» перестали подстраивать аварии, но переключились на анонимные листовки и газеты. Их они издавали без счета, огромными тиражами, в красках расписывая немыслимые пороки своих противников: от алкоголизма и наркомании до многоженства и педофилии. Этим пасквилям мало кто верил, но душок от них оставался.

Своих кандидатов Норов объединил в одну группу под звучным названием — «Команда перемен» и вел их на мажоре. Все они обязаны были держаться весело и жизнерадостно; на встречах с избирателями улыбаться и излучать оптимизм; об оппонентах отзываться без брани; рассказывать не столько о проблемах, доставшихся в наследство от прежнего управления, сколько о том, какой отличный план по превращению Саратова в образцовый город существует у нынешних руководителей, молодых, честных и энергичных. Нужно лишь поддержать их, положив конец войне между законодательной и исполнительной властью. От этой войны страдают жители, а выигрывают всякие взяточники и воры.

Осинкин сфотографировался с каждым кандидатом и со всеми вместе; эти дружеские снимки были размещены на рекламных щитах и листовках. Осинкин был уверен, что его популярность сыграет важную роль в кампании, а его помощь окажется в конечном счете решающей. Норов больше полагался на правильную стратегию, деньги и административный ресурс, который теперь был в их руках, а потому не упорствовал, когда Осинкин наотрез отказался фотографироваться с Кочаном.

Ленькины кандидаты, наставляемые москвичами, в середине кампании заметно просели, и Норов, не желая их поражения, тайком от Осинкина позвонил Леньке и велел назначить доверенного человека, которого Норов мог бы негласно ориентировать в ситуации, давать советы и оказывать необходимую административную поддержку.

Кочан возобновил выпуск газеты «По Кочану», фасады домов вновь покрылись надписями «Наш депутат — Кочан», а на заборах появились карикатуры, изображавшие его оппонентов на сей раз в виде козлов с рогами. Сам он неустанно обходил дома, собирал собрания, митинговал, обещал, призывал.

В результате этой войны «всех против всех» сокрушительное поражение потерпели «мордашовцы», против которых воевали норовские, «стройградовские» и независимые. Им досталось лишь пять мест, что лишало их всякого влияния. Норов победил на 12 участках из четырнадцати, уступив одно место коммунистам и одно «мордашовцу». «Стройградовцы» протащили в думу только четверых, понапрасну потратив кучу денег, были страшно недовольны и винили в своем провале Норова, который помешал им развернуться. Зато Ленька, заполучивший целых пять мест, торжествовал и настойчиво звал Норова отпраздновать победу где-нибудь на островах с девочками, разумеется, за Ленькин счет.

И все же настоящим героем этой кампании оказался Кочан, который вырвал свой мандат в беспощадной схватке с двумя сильными соперниками. Он ходил именинником и важничал перед братвой, на что, по мнению Норова, имел полное право. Оставшиеся места достались коммунистам.

Такой расклад давал мэрии уверенность в том, что с думским противодействием покончено. Осинкин прилюдно благодарил Норова, однако Норов чувствовал усиливавшийся холодок в их отношениях. Наверное, Осинкин не простил ему отказа сыграть в политику по его, Осинкина, правилам, а может быть, до него дошло, что Норов помогал Леньке, — такие вещи трудно скрыть, особенно с учетом триумфального успеха «Мураховских» и более чем скромных результатов «Стройградовских». Так или иначе, но Осинкин стал с ним заметно суше, и теперь чаще советовался с Петровым, чем с Норовым.

Норова это, конечно, задевало.

***

Едва отгремели выборы, Норов с Верочкой улетели в свою первую совместную заграничную поездку, — разумеется, в Париж. Несколько ночей в трехкомнатном сьюте Ритца, экскурсии по городу на лимузине с индивидуальным гидом, Эйфелева башня, Лувр, Версаль, лучшие рестораны, дорогие бутики Сент-Оноре и авеню Монтень, дизайнерские тряпки, драгоценности, — этот набор развлечений тупых нуворишей был уже многократно осмеян в российской прессе, но от этого он не становился менее приятным и притягательным. Больше всего Норова радовал неподдельный восторг Верочки. Хоть одну женщину он сумел осчастливить!

Верочка относилась к нему с обожанием, угадывала желания, ловила перемены в его настроении. В постели она была страстной; отдавалась бурно и беззаветно. Для нее, такой стыдливой в жизни, не было запретных ласк, она позволяла ему все и сама делала все, даже то, чего избегали опытные женщины. Она любила целовать его тело, он даже немного стеснялся ее восхищения, и она трогательно просила разрешения это сделать. Несмотря на худобу, у нее была высокая, красивая, упругая грудь и длинные плавные бедра с тугими ягодицами. Со времен Лизы он не испытывал с женщинами ничего подобного.

За Парижем через несколько месяцев последовал Лондон, затем Рим. Сценарий пребывания был везде один и тот же — ново-русский, — роскошные отели, модные бутики, рестораны, индивидуальные экскурсии на лимузинах. Позволить себе длинный отпуск Норов не мог, но при первой же возможности сбегал с Верочкой за границу, и они проводили там несколько дней. С начала их близких отношений прошло уже больше полугода, а они еще ни разу не поссорились, между ними даже не возникало размолвок. Он купался в ее любви и все больше влюблялся в нее сам.

Норов познакомил Верочку со своей матерью и сестрой, наезжавшей время от времени в Саратов. Кате Верочка понравилась, и даже мать отнеслась к ней благосклонно. И Норов решился: он предложил Верочке переехать к нему. Она сначала вспыхнула от радости, но уже в следующую секунду посерьезнела, нахмурила брови, и потемнела серыми глазами, что у нее означало крайнюю степень озабоченности.

— Не знаю, — нерешительно ответила она наконец. — Боюсь, для мамы разлука со мной станет ударом, ведь она очень ко мне привязана. Я должна подготовить ее к этому.

— Давай поговорим с ней вместе, — предложил Норов.

Верочка вздохнула с облегчением.

— Давайте, — улыбнулась она. — Так будет гораздо лучше. С вами она не станет спорить. Я боялась вас об этом просить.

Она по-прежнему называла его на «вы», и это трогало его и умиляло.

***

Шагая под серым небом под накрапывающим дождем по пустынной дороге, сунув руки в карманы, — благо, наушники избавляли от необходимости держать в них телефон, — Норов передал сестре содержание разговора с матерью. О завещании он упоминать не стал, чтобы не расстраивать Катю. Но она все равно расстроилась.

— Так я думала! — в сердцах проговорила она. — Маме вечно неймется! Ну, и что ты собираешься предпринимать?

— Ничего, — ответил Норов. — Я же не могу приковать ее цепью к батарее.

— Ничего? — возмутилась Катя. — Все врачи, которые работают с ковидными больными, заражаются! Это неизбежно при наших средствах защиты, вернее, при их отсутствии! А если мама подхватит вирус? Ей 80 лет! Ты понимаешь, что она может не выбраться?! Умереть!

— Что ж, это будет достойный уход. Лучше, чем надолго слечь и изводить ближних жалобами и стонами.

— У тебя сердце есть?!

— Не знаю, давно не обследовался. Наверное, есть.

— Паша, как ты можешь?!

— Катюш, не кричи на меня. Я считаю, что мама поступает последовательно, в соответствии со своими убеждениями. Я ее одобряю. Если честно, я хотел бы уйти из жизни так же: осознанно, спокойно…

— А я не хочу! Не хочу, чтобы мама так уходила! Вы с ней — два сапога пара! Всю жизнь только о себе думаете! Геройствуете, красуетесь, а до родных вам дела нет!

Она бросила трубку. Норов подождал минут пять, потом опять перезвонил.

— Я тебе карамели разной накупил, — примирительно проговорил он. — Кофейных конфет, со вкусом капучино и еще ореховых, — тут новые появились, взял на пробу.

Катя любила сладкое, но, борясь с излишним весом, предпочитала карамель без сахара; он привозил ее из Франции.

— Мне сейчас не до этого! — ворчливо отозвалась Катя. — Вокруг такое творится! А тут еще вы с мамой…

Кажется, она начала успокаиваться, — он слышал по ее голосу.

— Как твой главврач? — перевел он разговор на другую тему, чтобы ее отвлечь. — Все время забываю, как его зовут.

— Давид Ашотович.

— Ну, да. Ничего нового не натворил?

— Еще как натворил! Представляешь, полностью забаррикадировался в своем кабинете, буквально, наглухо. У него же там свой туалет, душ. Установил домофон и никого к себе не пускает, даже секретаршу. С нами совещания проводит по зуму. А начальству докладывает, что все в порядке, случаев заболевания среди персонала мало, он лично за этим следит, обстановка в больнице рабочая. Как можно быть таким бессовестным?!

— А что у вас на самом деле?

— А на самом деле — эпидемия! В моем отделении люди лежат в тяжелом состоянии, с явными симптомами коронавируса, но правильный диагноз я не имею права им ставить, чтобы не создавать панику и не портить статистику! При этом ни мне, ни другим врачам, ни медсестрам никаких средств защиты не выдают. У нас ни масок, ни комбинезонов! Даже перчаток не хватает!

— Но ты ходишь на работу?

— А куда мне деваться?

— А маму ругаешь…

— Да у меня выбора нет! Откажусь выходить, меня уволят! А мама — сама в петлю лезет.

— Боишься?

— Конечно, боюсь! Я же не герой, в отличие от вас с мамой. Я обычный человек, врач. И за себя боюсь, и за Володю. (Володей звали ее мужа). У них в больнице — ужас что творится! Еще хуже, чем у нас. Одна завотделением вернулась из заграницы с ковидом, никому ничего не сказала и всех коллег заразила!

***

На обратной дороге дождь усилился, и Норов ускорил шаг. Навстречу ему по дороге поднималась машина Жана-Франсуа, должно быть, тот возвращался домой из Кастельно. Норов приветственно махнул рукой, Жан-Франсуа поравнялся с ним, притормозил, опустил окно и высунул голову.

— Добрый вечер. Один гуляешь, без Анны?

— Она заболела.

— Что с ней?

— Еще не знаем. Подозреваем ковид, сдали анализы.

— Ковид?! Неужели? Первый случай в наших местах! Какое невезение!

Он съехал на обочину и вылез из машины.

— Ты домой? Провожу тебя немного.

Он пошел под дождем рядом с Норовым, без куртки, в одном джемпере.

— Не вымокнешь? — покосился на него Норов. — Кстати, ты поосторожнее, не подходи ко мне близко, возможно, я тоже болен.

— Ты не похож на больного.

— Я и не чувствую никаких симптомов, но могу быть вполне здоровым переносчиком вируса.

— Да, слышал, что такое возможно…

— Есть у тебя маска? Надень, на всякий случай.

Жан-Франсуа поколебался, полез в карман, достал тряпичную черную маску, такую же, как Лиз подарила утром Норову и Анне, и надел.

— Я все-таки надеюсь, что у Анны не ковид, — проговорил Жан-Франсуа. Сквозь маску слова звучали невнятно, и Норову приходилось напрягаться, чтобы понять французский. — Прилететь во Францию из России, чтобы заразиться! Было бы очень досадно!

Норов пожал плечами, и Жан-Франсуа не стал продолжать.

— Знаешь, что меня поражает в нашей жизни, Поль? — вдруг спросил он.

— В ней много поразительного, — буркнул Норов. — Дождь, солнце, любовь, музыка. Ты.

— Я серьезно. Меня поражает необратимость всего происходящего.

Он употребил слово «irréversibilité», редкое в бытовом разговоре; Норову показалось, что он не расслышал из-за маски, и он переспросил:

— Необратимость того, что происходит с нами?

— Да, да! — подтвердил Жан-Франсуа, энергично кивая. — И необратимость того, что совершаем мы. В этом заключается настоящая трагедия! Ведь человек может действовать под влиянием эмоций, так, как ему совсем несвойственно. У него случается нервный срыв, он совершает что-то дурное, в следующую секунду он уже раскаивается, он хотел бы все вернуть, но переменить ничего нельзя! Все кончено! Ты понимаешь, о чем я?

Он говорил взволнованно, будто тема представлялась ему исключительно важной. Капли дождя висели на его густых вьющихся каштановых волосах, еще не намочив их, нижнюю часть лица закрывала черная маска, но по глубокой поперечной складке, прорезавшей лоб, и по блестевшим глазам, которые он не сводил с Норова, было видно, что он в сильном нервном возбуждении.

— Стараюсь понять, — проворчал Норов. — Но еще не вполне.

— Боже, как тебе объяснить?! Допустим, ты желаешь кому-то отомстить. У тебя было такое? Наверняка было! У всех было! Тебе хочется сделать больно человеку, который тебя обидел, которого ты любил… может быть, любишь до сих пор… Представляешь, нет?

— Да, — коротко кивнул Норов.

— Ты живешь, как в бреду, думаешь только об этом! С утра до вечера, с вечера до утра! И есть еще другой человек,… рядом,… так получилось,… которого тебе видеть невыносимо! И это давит на тебя, все эти эмоции смешиваются в тебе, превращаются в сгусток боли, в нарыв… И вот наконец ты, измученный, не выдерживаешь! Ты это делаешь! Совершаешь… то, что желал, мстишь… Нарыв прорвался! И наваждение сразу проходит, улетучивается. Ты сознаешь, что так поступать было нельзя! Ты видишь, что натворил! И этого уже не изменить! Никогда! Это необратимо! Все кончено! Ты в аду!

Он задохнулся, остановился и потерянно потер рукой мокрый лоб.

— Это страшно!.. — договорил он упавшим голосом.

Внезапная догадка вспыхнула в голове Норова.

— Ты убил ее, Ванюша? — просто спросил он, тоже останавливаясь и поворачиваясь к Жану-Франсуа.

Серые глаза Жана-Франсуа испуганно распахнулись, он невольно попятился от Норова и, если бы Норов его не подхватил за рукав, наверное, оступился бы и соскользнул с мокрой обочины, в неглубокую канавку для стока воды.

— Кло?! — ахнул он. — Ты думаешь, я убил Кло?!

Несколько мгновений Норов смотрел в его испуганные глаза, потом успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Забудь мой вопрос.

— Да нет же! Нет! — крикнул Жан-Франсуа. — Я не убивал ее! Это невозможно! Я бы никогда не смог! Что ты такое говоришь?!

— Извини, — ответил Норов и вновь двинулся к дому.

***

Зная, с какой любовью и теплотой Верочка относится к своей матери, Норов не сомневался, что у них много общего. Будущую тещу он представлял себе копией Верочки: тоже молчаливой, застенчивой, стыдливой и затаенно-страстной, — только старше. Встретиться с нею договорились в ресторане.

Норов приехал с сестрой, гостившей в Саратове, он хотел, чтобы Катя тоже присутствовала на этой встрече. Когда они вошли, Верочка с матерью уже их ждали. Они прибыли раньше на машине, которую Норов предоставил в распоряжение Верочки после возвращения из Москвы. Норов не без удивления увидел невысокую, довольно тучную блондинку, лет под 50, энергичную и подвижную, с острым взглядом беспокойных карих глаз. Ее полное, сильно накрашенное лицо все еще оставалось красивым, но в отличие от тонкого лица Верочки, в нем было что-то вульгарное, неумное и нетерпеливое. Одета она была ярко, нарядно и претенциозно.

— Маргарита Николаевна, — представилась она, не дожидаясь, пока Верочка их познакомит и, не вставая из-за стола, протянула Норову руку.

Норов вручил ей огромный букет роз и дорогие духи. Верочка сильно переживала за исход встречи и смотрела на него с тревогой. Норов улыбнулся ей и, сев рядом, незаметно ободряюще пожал руку.

— Я хочу знать все о вашей работе! — объявила Маргарита Николаевна и набросились на него с вопросами об Осинкине, о Мордашове, об их женах и детях. Этот обывательский интерес к жизни первых лиц губернии Норов считал неприличным. Он отвечал сдержанно и скупо.

Когда официант подошел принять заказ, Маргарита Николаевна мельком взглянула в карту, затем обратилась к нему:

— Что вы мне посоветуете? Только не мясо! — И пояснила, обращаясь к Кате. — Сегодня мясо вкушать нельзя. Постный день.

Слово «вкушать» показалось Кате забавным, она весело взглянула на Норова.

— Может быть, тогда рыбу-черт? — предложил официант. — Наш повар готовит ее особым образом.

Маргарита Николаевна так и подпрыгнула.

— Как вы сказали?

— Рыба-черт, — неуверенно повторил официант. — Это такая рыба…

— Да вы что?! — в ужасе перебила Маргарита Николаевна. — Да я такую гадость и в рот не возьму! Это же грех!

— Мама, это только название! — поспешила вмешаться Верочка, густо краснея.

— Я даже это слово произносить не стану! — негодующе воскликнула Маргарита Николаевна и несколько раз мелко перекрестилась.

Официант растерянно смотрел на Норова.

— Принесите, пожалуйста, даме королевских креветок, — попросил его Норов.

Против такого блюда Маргарита Николаевна не возражала, — видимо, слово «королевские» подействовало на нее успокаивающе.

***

Война, затеянная Мордашовым против Осинкина, приносила совсем не те плоды, на которые он рассчитывал. Опросы показывали, что саратовцы своего мэра любят и поддерживают, а вот к губернатору относятся враждебно. Мордашову через полтора года предстояло переизбрание, и это заставляло его нервничать. Он опасался, что если Осинкин выставится против него, ему не сдюжить.

Норов настойчиво убеждал Осинкина именно так и поступить. Победа в Саратове была им обеспечена, в Энгельсе сидел Пацанчик, готовый их поддержать. Шансы, по мнению Норова, были превосходными, но Осинкин мялся и тянул время. Он был честолюбив, однако собственные драматичные выборы истощили запас его воли и мужества, он не был готов к новой тяжелой схватке. Ольга и Петров — его главные советчики — были категорически против его участия в губернаторских выборах; они боялись, что в случае поражения Осинкин не усидит и в кресле мэра, что мстительный Мордашов его съест. Они внушали Осинкину, что жители Саратова воспримут его выдвижение на пост губернатора как измену и навсегда отвернутся от него; Осинкин проникался их доводами. Ссылался он и на то, что его совсем не знают в сельских районах, куда Мордашов часто наведывался, и где ему симпатизировали.

Мордашов был в курсе всех споров и разногласий в стане противника, и это лишь усиливало его острую неприязнь к Норову. Ему позарез нужна была поддержка Москвы, куда он летал каждую неделю, возя щедрые дары. В это время, не дождавшись окончания президентского срока, ушел в отставку ненавистный народу, больной и спившийся Ельцин, назначив премьер-министром руководителя ФСБ, чье имя в ту пору ничего никому не говорило, если не считать узкого круга семейных и приближенных. Ельцин публично назвал его своим преемником и пожелал победы на предстоящих выборах.

Новому выдвиженцу противостояла сильная партия губернаторов и глав автономий, у которых были свои виды на власть. Они могли рассчитывать на поддержку в своих регионах и уже делили между собой руководящие посты в стране. К этой партии примыкал и Мордашов, играя в ней заметную роль. Однако, чувствуя конъюнктуру, понимая, что весь административный ресурс оказался в руках преемника, а, следовательно, его шансы на победу выше, Мордашов без колебаний предал своих единомышленников и переметнулся на другую сторону. Он вступил в партию премьера и принялся горячо за него агитировать.

На президентских выборах саратовцы в большинстве проголосовали за преемника, который импонировал им своей молодостью и решительностью. Большой заслуги губернатора в этом не было, но хитрый Мордашов в Кремле эту победу целиком приписал себе, рассказывая, как много пришлось ему ради нее потрудиться и на какие жертвы пойти. Его поблагодарили, наградили грамотой и пообещали полное содействие в предстоящих перевыборах. Губернатор почувствовал себя гораздо увереннее, но желая избежать малейшего риска, все-таки пригласил Норова и Осинкина к себе на переговоры. Перед этим через посредников он дал им понять, что готов к уступкам.

Он принял их дружески, встретил в приемной, проводив в кабинет, угостил коньяком, расспрашивал о делах и здоровье. Затем торжественно сообщил, что собрался избираться на новый срок, о чем и так знала вся область, и без обиняков попросил их помощи. Со своей стороны, он обещал сотрудничество с мэрией по всем направлениям, ведь они же одно дело делают. Не о себе заботятся — о России.

Норов в этом месте усмехнулся; Мордашов недовольно покосился на него, но сдержался и повернулся к Осинкину. Осинкин сидел с задумчивым лицом и молчал. Он умел молчать. Мордашов ждал, по напрягшимся широким скулам было видно, что губернатор опасается отказа. Наконец Осинкин заговорил. Он коротко поблагодарил губернатора за откровенность и заверил, что и он, и его соратники сделают все, от них зависящее, чтобы обеспечить его победу. Норов с досадой вылил остатки коньяка в кофе, бросил туда лимон и принялся давить его ложкой, как врага.

***

— Нет, нет, Поль, ты не так меня понял! Я имел в виду совсем не себя! — нервной скороговоркой уверял Жан-Франсуа, шагая рядом с Норовым и слегка горбясь под дождем. — Я думал о человеке, который живет тут, совсем рядом, которого я, может быть, встречаю каждый день, но не догадываюсь, что он — убийца! Я пытаюсь понять его психологию, поэтому вхожу в его образ, примеряю на себя…

— У тебя удачно это получилось, — с иронией заметил Норов, не убежденный его словами. — Что значит творческая натура!

— Ведь эти убийства — следствие каких-то темных дурных страстей, — тою же нервной скороговоркой продолжал Жан-Франсуа, будто не слыша. — Такое бывает в маленьких местечках, вроде нашего, где люди с рождения знают друг друга, живут вместе, часто видятся, здороваются, целуются и, может быть, ненавидят друг друга, но скрывают это, скрывают годами, пока наконец это не вырывается наружу самым страшным образом…

— Возможно, — согласился Норов. — Просто мне показалось, что в твоих словах прозвучало что-то личное.

— Поль, это не я сделал! Правда не я! Зачем? Из ревности?

Норов посмотрел на француза. Тот, как и Норов, уже успел вымокнуть под дождем и выглядел сейчас потерянным, будто озябшая, нахохлившаяся птица на ветке. И дорога, и хмурое небо, и холмы впереди, и голые деревья, — все казалось темно-серым, беспросветным.

— Почему бы и нет?

— К кому? К Даниэлю?! Этому надутому ничтожеству?

— Я бы предположил, к Камарку.

— По-твоему, я бы смог?! Убить женщину, которую я любил?

— Чаще всего убивают тех, кого любят, — возразил Норов. — Что касается того, смог бы ты или нет? Мы сами не знаем, на что способны, пока что-нибудь не натворим. Ладно, оставим. Давай считать, что я действительно превратно тебя истолковал. Со мной бывает. Расскажу тебе лучше один эпизод своей жизни… Может быть, он покажется тебе созвучным. Я вообще-то никогда о нем не говорю, не люблю. Он трудный для меня, больной, — Норов поморщился.

— Если ты не хочешь, не рассказывай! — поспешно перебил Жан-Франсуа.

— Не хочу, но расскажу. Видишь ли, у этой истории есть мораль. Вдруг она тебе каким-то образом поможет… Я ведь тебя другом считаю, ради друга можно и потерпеть.

— Мы действительно друзья, Поль! Ты дорог мне!

— Ну, тем более. Так вот, лет сорок назад я любил одну девушку, сильно… нет, не просто сильно, — как-то мучительно, исступленно. Первая любовь, первая женщина… Нам обоим еще не было и восемнадцати. В этом возрасте все обнажено, безумно. Страсти кипят, бьют через край, захлестывают, ты не в силах им противостоять. Счастье, отчаяние, боль, наслаждение, все вперемежку, представляешь?

— Конечно, представляю! Она тоже тебя любила?

— О, да! Она меня очень любила! Потом я никогда уже не встречал в женщинах такой беззаветности, да и сам никого так уже не любил. Но тогда мне было мало ее любви…

— Мало? — недоуменно переспросил Жан-Франсуа.

— Мало, — подтвердил Норов, горько усмехаясь. — И в этом заключалась беда, драма, — в первую очередь, моя собственная. Я не знал меры в молодости… Мне хотелось, чтобы она любила меня безгранично! Чтобы я воплощал для нее весь мир, в котором, к слову, я чувствовал себя совсем одиноким.

— Опасно, Поль, — с тревогой отозвался Жан-Франсуа. — Отсутствие чувства меры — опасно.

— Еще как! Но я не умел владеть собой. Страсти несли меня. Вместо того чтобы радоваться, быть благодарным ей за ее любовь, я обижался на нее, злился. Я страдал, Ваня, представь себе, страдал! Страдал подле красивой, страстной, умной, талантливой, без ума влюбленной в меня девочки!

— Как это глупо, Поль! — с досадой воскликнул Жан-Франсуа, не сдержавшись. — Извини за резкость, но других слов я не нахожу. Ужасно глупо!

— Ты прав. Сорок лет прошло, а как вспомню, так хочу размозжить обо что-нибудь свою тупую, злую голову! Ты бы ее видел! Какая она была красавица!

— У тебя есть ее фотография?

— Есть. Дома в России. Но я не смотрел на нее лет сорок.

— Почему, Поль?

— Боюсь.

— Боишься?! Ты?!

— Боюсь, Ванюша. До сих пор ужасно больно и ужасно стыдно… И, знаешь, что самое обидное? Что если бы я немного подождал, проявил чуть больше терпения и бережности, то все, о чем я мечтал, произошло бы само собой. Мы бы поженились, она окончательно растворилась бы во мне. Но… я был молод, зол, обижен на весь свет. Как зол и обижен бывает человек только в восемнадцать лет. И страшно нетерпелив. Я не желал ждать. Мир я переменить не мог, а вот сделать ей больно было в моих силах.

— Ей?! За что же ей, Поль?!

— Бог знает! — криво усмехнулся Норов, пожимая плечами. — За свои страдания, наверное. Терзать девочку, которая тебя любит, — в этом есть что-то совсем больное, верно?

— Черт, Поль, действительно это страшно… Прямо, как у Достоевского. Как сложно и запутанно все у вас, у русских! Не решаюсь даже спрашивать, как ты поступил?

— Взял да и женился! Женился на другой. Без любви, случайно. Неожиданно для всех, в том числе, и для себя.

— Женился?! — ахнул Жан-Франсуа.

Норов молча кивнул.

— Но зачем, Поль, зачем?! Чего ты этим добивался?

— Черт, сложно сказать. Я сильно пил в ту пору, — это не оправдание, а дополнение к картине преступления. Потом я много думал над этой дикой выходкой. Может быть, мою любовь к ней я бессознательно ощущал как форму зависимости? И мое природное своеволие боролось с этим чувством, желало освободиться?

— Не знаю, — покачал головой Жан-Франсуа. — Конечно, ты очень независимый человек, но ведь вместо одной зависимости ты получил другую, — ты стал мужем нелюбимой женщины. Странный поступок, очень странный.

— А может быть, в глубине души я надеялся, что она останется со мной?

— Останется твоей любовницей после твоей женитьбы? — недоверчиво переспросил Жан-Франсуа.

Норов повернул голову и посмотрел ему в глаза серьезно и задумчиво.

— Да, — ответил он. — Сейчас я склоняюсь к тому, что именно этого я в глубине души и жаждал.

— Но это очень жестоко, Поль!

— Жестоко, — согласился Норов с тою же задумчивостью. — Но если бы она все-таки так поступила… Если бы! Я бы отдал ради нее все! Бросил бы и эту бедную девушку, на которой женился, которую, кстати, все равно вскоре бросил, и даже Россию, которую тогда так любил! Уехал бы с ней в Израиль, да хоть в Африку! Я провел бы рядом с ней всю свою жизнь, не расставаясь ни на минуту…

— Ты требовал от нее невозможного! — осуждающе проговорил Жан-Франсуа. — Больше, чем способна дать женщина!

— Наверное, Ванюша, — вздохнул Норов. — Но на меньшее я тогда не был согласен.

— Она, конечно, не стала твоей любовницей?

— Нет конечно, не стала. Ее обожгло. Она отшатнулась, в ужасе и с отвращением…

***

Слово, данное Мордашову, Осинкин сдержал: он призвал саратовцев голосовать за губернатора; появлялся с ним на митингах и городских праздниках, они даже несколько раз публично спели вместе под гитару: «Возьмемся за руки, друзья». Вернее, пел Осинкин, а губернатор подтягивал и мычал, — слов он не знал, на своих вечеринках он пел совсем другие песни.

Главным соперником Мордашова был коммунист Егоров. Осинкин не мог ему простить его публичный вопрос о Денисе в ходе теледебатов, и в своих интервью часто заговаривал о зле, которое причинили России и ее народу коммунисты. Что Денис был арестован по приказу Мордашова, он, должно быть, не хотел вспоминать. Норов в губернаторской кампании участвовал вяло, делал то, что просили, но не больше. Он не верил, что между городом и областью вдруг вспыхнет любовь и воцарится мир, и считал, что Осинкин лишь зря подсаживает свой рейтинг, поддерживая непопулярного Мордашова. Отговаривать Осинкина он, впрочем, не пытался, их отношения были уже не те, что раньше, вряд ли Осинкин его бы послушал.

Мордашов победил. Его отрыв от Егорова был приличным, но победу ему обеспечили села и малые города; в промышленных районах Саратова он провалился, там лидировал Егоров. Его окружение нашептывало ему, что Норов втайне работал против него в пользу Егорова, и эти сплетни, которым Мордашов, верил, только усиливали его ненависть к Норову.

***

Поддерживать беседу с Маргаритой Николаевной было непросто. Говорила она много, быстро, сумбурно, перескакивая с предмета на предмет. Чьи-то чужие фразы перемежались в ее речи с церковными поучениями. Ее собственные суждения отличались категоричностью. С особой охотой она рассказывала про свои паломничества по святым местам, про животворящие источники и чудотворные иконы.

— Вы, наверное, часто в Дивеевской пустыни бываете? — спросила она Катю. — От Нижнего Новгорода до нее ведь — рукой подать. Завидую вам!

— Ни разу не была, — призналась Катя с улыбкой.

— Да как же так? — искренне поразилась Маргарита Николаевна. — Ведь там мощи Серафима Саровского! Туда люди со всей страны едут! Там чудеса происходят, излечения. Мы с приятельницей в прошлом году туда ездили, два дня провели, так у приятельницы сын от алкоголизма вылечился и вес сбросил. 8 килограммов! А то тучный был и пил, а нигде не работал.

— Он с вами ездил? — вежливо спросила Катя.

— Нет, он дома остался, пил. Она за него молилась. А я — за Верочку, — она ласково улыбнулась дочери и легонько потрепала ее по плечу. — Чтоб Господь ей достойного человека послал.

И она выразительно посмотрела на Норова. Верочка вновь залилась краской.

Другой темой, занимавшей Маргариту Николаевну после чудес, мироточащих икон и животворящих источников, было здоровье. Она живо расспрашивая Катю о способах лечения от разных болезней и тут же, не дослушав, принималась рассуждать о народных средствах и бабушках-целительницах.

— Что у вас с пальцем? — полюбопытствовала она, глядя на неприметный кусочек пластыря на пальце Кати. — Порезались?

— Оса укусила, — небрежно ответила Катя. — Ерунда. Просто у меня аллергия на ос.

Маргарита Николаевна сразу заинтересовалась.

— И как вы лечитесь?

— От аллергии?

— И от аллергии, и от укуса? Я слышала, это может быть очень опасно!

— Укус осы? Не думаю. Во всяком случае, я никак не лечусь. Через пару дней пройдет.

— А я вот лекарств страх как боюсь! — вздохнула Маргарита Николаевна. — Там же — химия! Когда у меня в позапрошлом году страшную болезнь подозревали…

— Мама, никто у тебя ничего не подозревал! — перебила Верочка. — Ты сама все придумала.

— Ничего я не придумала! — горячо возразила Маргарита Николаевна. — Вдруг худеть начала ни с того ни с сего.

— Да ты только килограмм сбросила!

— Два почти! А куда же мне худеть, у меня и так — лишь кожа да кости!

Это было явным преувеличением. Норов и Катя переглянулись с невольной улыбкой.

Вы решили, что у вас рак? — спросила Катя участливо.

— Ой, вслух не произносите! — испугалась Маргарита Николаевна. — Болезнь же накликать можно!

— А как надо говорить?

— Лучше сказать: заболевание из трех букв!

— Из трех букв мне на ум только неприличное слово приходит, — вздохнул Норов. — Вы уж простите.

Маргариту Николаевну с ее суевериями он находил нелепой.

Он взглянул на Верочку, и увидел, что та сидит с опущенной головой, и на ее длинных ресницах повисли слезы. Ему сделалось стыдно за свою грубую насмешку.

***

Норов и Жан-Франсуа дошли до поворота, который вел от дороги к дому, и остановились. Оба были уже совсем мокрыми, Норову хотелось в тепло.

— Ну, пока, — проговорил он, обнимая Жана-Франсуа на прощанье. — Извини, что не приглашаю, не хочу тревожить Анну, но могу вынести тебе непромокаемую куртку.

— Не надо, я добегу, — Жан-Франсуа обернулся на свою машину. — Но, постой, Поль, ты говорил, что у твоей истории есть мораль. В чем она?

— Давай хотя бы встанем под навес, тут, по крайней мере, не льет сверху. Мораль проста, Ваня. Совершая преступление, ты убиваешь нечто в себе. И потом это нечто начинает в тебе разлагаться, сводя тебя с ума трупным запахом. Сказанное мною — старо как мир, прости за тривиальность, но правда часто оказывается банальной. Некоторые вещи понимаешь, лишь пережив; я не принадлежу к числу умных людей, способных учиться на чужих ошибках. Не стану гадать, ты ли убил Клотильду или кто-то другой, но если это совершил человек с тонкой организацией, вроде твоей, ему конец!

— В каком смысле? — испуганно сморгнул Жан-Франсуа.

— То, что он натворил, будет постепенно разъедать его как яд, пока не выжжет ему нутро… всю душу. Если это сделал ты, мне очень, очень жаль тебя!

— Это не я, Поль! Клянусь тебе, не я!

— Ну и хорошо. Другим я не сочувствую… До скорого!

Норов сделал движение к дому, но Жан-Франсуа вновь его удержал.

— Еще минутку… А что было потом, Поль? После того, как ты женился? Прости, что спрашиваю, но, поверь, это — не простое любопытство.

Норов неловко улыбнулся.

— Ничего хорошего! Я вдруг осознал, что совершил низость, и ее невозможно исправить… трагическая необратимость, о которой ты говорил. Выключил себе свет. Не столько ей, сколько себе. Жить без нее я не мог и не хотел. Беспробудно пил, влезал в драки… Калечил тело и душу.

— Ты наказывал себя?

— Наказывал? Подходящее словечко. Да, пожалуй, наказывал. Убивал.

— Ты совсем не хотел жить?

— Я хотел сдохнуть.

— Но умереть от любви — это… высоко, Поль! — Жан-Франсуа неожиданно воодушевился, глаза его блеснули.

— Пьяным под забором? — усмехнулся Норов.

— Как Верлен!

— Умеете же вы, французы, украсить действительность! У вас даже возле общественных туалетов всегда — заросли лаванды. Вроде, отхожее место, а запах — изысканный.

— И сколько это продолжалось? Имею в виду, твое желание убить себя?

— В острой форме около года.

— Потом стало легче?

— Не то чтобы легче, но постепенно привык. Как говорил Монтень, что мучительно, то непродолжительно, а что продолжительно — не мучительно. Я остался жить. До сих пор не уверен, что это был правильный выбор.

— Конечно, правильный!

— Да ну? — улыбнулся Норов. — Кто бы говорил!

— Мой случай — совсем другое дело! — смутился Жан-Франсуа. — Хотя, согласен, с моей стороны это тоже была глупость.

— Ну, вот видишь, как мы с тобой похожи! — Норов дружески хлопнул его по плечу. — Я всегда это говорил, а ты спорил.

— Похожи, да… Немного… Но, знаешь, о чем я сейчас подумал? Может быть, это и к лучшему, что у вас с ней так произошло. Я имею в виду, что вы расстались, пусть даже болезненно.

— Что ж тут хорошего?

— Потому что важно не то, многого ты от нее требовал или нет… Важно — что ты этого хотел, а она не могла тебе это дать! И с женитьбой на ней твое желание не прошло бы, может быть, стало бы сильнее. И что тогда?

— Черт, не знаю! — признался Норов.

Впервые с начала разговора Жан-Франсуа посмотрел на него умным сочувствующим взглядом.

— А вдруг ты увидел бы рядом совсем чужую тебе женщину? В восемнадцать лет мы плохо разбираемся в людях, влюбляемся вслепую. Ты сказал, она была талантлива, а в чем именно заключался ее талант?

— Она была музыкантом. Играла на фортепьяно.

— Пианистка? О, да, это очень востребованный талант в наши дни! — Он горько рассмеялся. — Посмотри на меня, Поль! Перед тобой стоит не просто талантливый музыкант — гениальный! Так, во всяком случае, говорили мои профессора, да и не только они! Я чувствовал в себе это! Я учился в трех консерваториях, был победителем международных конкурсов! И что же? Что со мной стало? Я сижу в медиатеке в деревушке с сотней жителей! Она добилась славы, твоя девушка?

— Нет, но…

— Не ищи оправданий. Успеха добиваются единицы, и он не всегда является следствием таланта, нужны еще и другие качества. А ты уверен, что она не разочаровалась в своем призвании? А вдруг она давно забросила рояль и стала… ну, например, булочницей? Или продавщицей? Ты уверен, что ты не разочаровался бы в ней? Уверен?

— Черт, — проговорил Норов, хмурясь. — Сейчас, после твоих вопросов, пожалуй, не уверен.

— А если бы ты разлюбил ее, как бы ты поступил? Мучился бы? Или все же развод? Ссоры, обиды, упреки, раздел имущества, так?

— Ванюша, ты застал меня врасплох! Стыдно признаться, но я действительно никогда не думал о подобном развитии событий.

— А ты подумай! Сейчас вы оба сохранили память о страстной любви, которая внезапно оборвалась. Пусть один остался виноватым, а другой правым, но вы любили! Любили, Поль! И эта любовь на всю жизнь!

— Ты прав. Этого никогда не забудешь.

— И еще. Если бы ты не расстался с ней, ты бы не встретился с Анной!

— И это верно. — Норов виновато улыбнулся и вновь его обнял. — Спасибо, Ванюша. Я думал помочь тебе, а получилось, что ты помог мне. Дай я тебя расцелую!

— Trois fois a la russe? — улыбнулся в ответ Жан-Франсуа, стаскивая маску.

— Ты можешь заразиться, Ванюша, — предостерег Норов.

— Разве это так важно, Поль?

***

Из ресторана Норов повез сестру к матери, у которой та останавливалась, хотя Норов каждый раз звал ее к себе. Катя молчала, не спешила делиться с ним своими впечатлениями.

— Не понравилась мамаша? — наконец напрямую спросил Норов.

— Нет, — так же прямо ответила Катя. — Тщеславная, неумная…

— Честно говоря, я немного расстроился, — признался Норов. — Из рассказов Верочки я представлял ее совсем иначе…

— Она когда-нибудь работала?

— Нет, насколько я понял. Сидела с Верочкой.

— То есть, кормильцем в семье является ее муж, отец Верочки? Но она пришла одна, без него, и ни разу о нем не упомянула, даже намеком. Тебе не кажется это странным?

— Это странно, согласен.

— А что Верочка рассказывает об отце?

— Ни-че-го! Она никогда о нем не говорит, как будто нет его. Меня это давно удивляет. Ясно, что главный человек в семье — мамаша, но должен же отец занимать хоть какое-то место!

— Он и занимает, — содержит их обеих, — с усмешкой сказала Катя. — Думаю, он должен быть им благодарен за то, что они позволяют ему это делать.

Норов промолчал. Бросавшееся в глаза внешнее сходство Верочки с матерью тревожило его, навевая недобрые предчувствия. Оставшуюся часть дороги они не разговаривали.

— Не огорчайся, дочери редко идут в матерей, — проговорила Катя на прощанье. — Обычно они наследуют характер отцов.

Но ее слова звучали скорее как утешение.

***

Норов не жалел на Верочку денег; каждый день придумывал для нее все новые подарки и сюрпризы. Ему нравилось баловать ее. Она была необыкновенно чувственна. Должно быть, прежде, в силу природной стыдливости, она стеснялась этого, прятала даже от себя, но теперь, видя, как ему в ней это нравится, раскрывалась все смелее и свободнее. Во время их совместных выходов она надевала черные чулки, иногда без нижнего белья, чтобы он мог украдкой касаться ее и гладить везде. В полумраке театра, в окружении людей, когда все взгляды были устремлены на сцену, он тайком ласкал ее под платьем, видел ее гордый, красивый профиль с капризным тонким носом, видел, как она, закрыв глаза, запрокидывает голову, отчаянно кусает губы, чтобы не стонать, — и он сходил с ума от желания и восторга.

Правда, потом она, пунцовая от стыда, шептала ему, что им лучше уйти. Он догадывался, что ее платье сзади вновь мокрое, и они осторожно выбирались из зала. Двигаясь по проходу, он шел позади нее, почти вплотную, чтобы случайные зрители или охрана, дожидавшаяся их в холле, не заметили пятна.

Если какое-то официальное мероприятие проходило в городском дворце культуры, ресторане отеля или на теплоходе, они, отыскав укромный уголок, занимались любовью, и он, задыхаясь, зажимал ей рот, чтобы не было слышно ее криков. По его настоятельной просьбе, она набрала пару килограммов, и теперь фигурой напоминала Еву Дюрера. Во время их поездки в Мадрид он водил ее в «Прадо», чтобы показать эту картину. В лице же ее было нечто от Марии-Антуанетты, — так ему, во всяком случае, казалось.

Книг Верочка совсем не читала, музыку не понимала, но живопись имела над ней странную силу, она ее завораживала; в галереях она могла проводить часы, и даже альбомы с репродукциями листала подолгу. Своих впечатлений, впрочем, она выразить не умела, она вообще говорила мало, ей было комфортно молчать.

После ее переезда к нему Норов появлялся с ней повсюду, брал ее в компанию Осинкина, Петрова и их жен. Красивая, молчаливая, улыбчивая и застенчивая, Верочка нравилась и мужчинам, и женщинам. Ольга Осинкина сразу взяла над ней шефство: записала ее в свой спортивный клуб, самый дорогой в Саратове, и в свой салон красоты, в который ходила и Людмила, жена Петрова. Они возили Верочку по дорогим саратовским бутикам и выбирали ей наряды по своему вкусу, который Норову казался до смешного провинциальным. Надо отдать должное Верочке, она никогда ничего не покупала без него, хотя он не ограничивал ее в деньгах. Своим новым старшим подругам она серьезно объясняла, что ей нужно подумать и посоветоваться с Норовым.

— О чем ты с ними говоришь? — иногда любопытствовал Норов. — Они же такие пустые! О тряпках?

— Почему о тряпках? — чуть краснея, возражала Верочка. — О жизни, о людях, о путешествиях. Они меня про Париж расспрашивали, про Лондон…

— Ну, да. Рестораны, магазины…

— Нет, не только.

— О чем же еще? Неужели про театры?

Она смущалась еще больше и отводила взгляд.

— Они спрашивают, когда мы детей заведем.

— И что же ты отвечаешь?

— Что я еще не готова. — И она густо заливалась краской.

Норов знал, что предстоящее материнство вызывало у Верочки противоречивые чувства: с одной стороны, она очень хотела ребенка от него, с другой, боялась, что беременность навсегда испортит ее фигуру, и Норов станет любить ее меньше.

— Паша, почему ты не женишься? — часто спрашивала Норова Ольга Осинкина. — Такая девочка чудесная! Раз в жизни такую встретишь! Будь я мужчиной, я бы секунды не колебалась!

— Женюсь, — обещал Норов. — Обязательно женюсь. Может быть, даже в этом году. Только вот с делами малость разгребусь.

Ссылка на дела была детской уловкой. Настоящая причина была не в служебных проблемах. В его возрасте с его жизненным опытом женитьба представлялась серьезным ответственным шагом. Он привык к свободе, не представлял, как жить без нее, и ее потеря в глубине души пугала его.

Глава четвертая

Анна уже встала и ждала его в гостиной, в тревоге и беспокойстве. Поверх домашнего платье на ней был пуховик, ее опять знобило. Она сразу кинулась к нему.

— Ты куда пропал?! Я проснулась, а тебя нет! Перепугалась, хотела ехать тебя искать! Ой, ты же весь вымок! Пойдем скорее, переоденешься. Тебе надо срочно принять горячий душ!

— Хорошо, хорошо. Чего же ты испугалась, маленькая моя девочка? — ласково спрашивал он, поднимаясь с ней по лестнице и обнимая ее.

— Не знаю… А вдруг ты ушел гулять куда-то далеко и тебя там застал дождь? Ведь надо тебя выручать!

— Как ты себя чувствуешь?

— У нас радость, температура опустилась! — похвасталась она. — Я только что измеряла! Уже тридцать восемь и три!

Он невольно нахмурился.

— Это — совсем немало.

— Но ведь это меньше, чем было!

Он дотронулся до ее щеки и шеи. Температура не сделалась меньше, скорее всего, Анна, обманывая себя, недолго держала градусник. Но спорить он не стал, чтобы ее не огорчать.

— Наверное, лекарства помогли, — он постарался улыбнуться.

— Я надеялась на это! Если завтра мне станет лучше, на выходные мы сможем съездить в Тулузу, правда? Я очень хочу ее посмотреть! Или это опасно из-за полиции? Все эти объяснения, штрафы!

— По поводу жандармов не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Мало ли что нам может понадобиться в Тулузе!

Он говорил лишь чтобы успокоить ее, на самом деле, он ни секунды не верил, что они поедут в Тулузу, да и вряд ли она сама в это верила.

— Да, да! Главное — вписать это в авторизацию. Мы напишем, например, что едем покупать билеты на самолет в Париж, ну, чтобы вернуться в Россию… Ведь в Париж самолеты еще летают, верно?

Фразы она произносила быстро, — первое, что приходило в голову. Он видел, что она боится болезни, и сердце его сжималось от боли и страха за нее.

***

Каждое воскресенье Верочка ходила в церковь и обязательно причащалась на литургии. Норов познакомил ее с отцом Николаем, но Верочка ездила не к нему, а в храм на окраине, куда прежде водила ее мать и к которому она привыкла. К причастию она готовилась серьезно, постилась с пятницы, вычитывала «Последование» и каноны. С пятницы Норов не прикасался к ней, хотя обоих тянуло друг к другу, сильно и постоянно.

Обычно она возвращалась радостная, сияющая, в приподнятом настроении, рассказывала ему о том, как прошла служба, что ей сказал батюшка, кого из знакомых она встретила в церкви. Однако с некоторых пор она стала приезжать грустная, а однажды, вернувшись, заперлась в ванной и долго не выходила. Когда она наконец появилась, то, несмотря на заново наложенный макияж, покрасневшие глаза выдавали, что она плакала.

— Что с тобой? — заволновался Норов. — Кто тебя обидел?

Она ответила не сразу.

— Меня не допустили к причастию! — призналась она, и слезы вновь потекли по ее щекам.

— Почему?

— Потому что мы живем невенчанные и не в браке.

— Ну и что? Это называется гражданский брак! — возмутился Норов. — Церковь это разрешает! Спроси у отца Николая!

— А отец Сергий сказал, что это грех! Он меня с детства знает. Он раньше так радовался мне, а теперь только хмурится и ругает.

— Так вот в чем дело! — Норов запоздало догадался о причине перемен в ней. — И давно этот болван тебя не пускает?

— Он не болван! Просто он очень строгий. С тех пор, как я сказала, что сюда переехала. А сегодня он мне говорит: «Либо венчайся, либо уходи от него!». А как я уйду?

И она опять расплакалась.

— Вот наглец! Постой, это какой храм? Веры, Надежды? Он там настоятель, да? Ну, я ему устрою причастие! Строгий, говоришь? Он еще строгих не видел! Я сейчас же владыке позвоню! Коммуникации им отключу! И плату втрое повышу!

Он схватил телефон и начал набирать личный номер архиепископа. Верочка перепугалась:

— Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Еще как надо! Отец Николай от меня не вылезает! Замучил просьбами от епархии! То одно им надо, то другое, дай, дай, помоги! После всего, что я для них делаю, саратовские попы должны тебя колоколами встречать, на крыльце с красной дорожкой! Этот отец Сергий в Нижней Тухловке служить будет! Пусть там старух к причастию не допускает!

— Я прошу! Умоляю! Пожалуйста!

Она схватила его за руки, прижалась к нему, он обнял ее, затем, чуть отстранившись, взглянул в ее красивое, испуганное лицо в подтеках туши и вдруг улыбнулся.

— Действительно, что это я так завелся? — проговорил он остывая. — Дело-то ведь яйца выеденного не стоит! Скажи своему глупому попу, что мы женимся! А то и впрямь блудим с утра до вечера где попало без оглядки! Вот заберут нас с тобой, грешных, в милицию, что мы скажем? А с женатых людей — и спроса нет, за них только порадоваться можно, верно? Супружеский долг люди выполняют, об обществе заботятся. Короче, выбирай любой день, только не на следующей неделе. И не смей отныне белье носить!

Она вспыхнула, задохнулась, порывисто бросилась к нему.

— Мы женимся? Вы… женитесь на мне?!

Она все еще называла его на «вы».

— Куда ж мне деваться? А то твои попы того и гляди нас анафематствуют! Ох, извини, забыл спросить твоего согласия. Дорогая Вера Борисовна, вы готовы выйти за меня многогрешного замуж?

— Согласна! Согласна!! — восторженно вскрикнула она. — Я так об этом мечтала!

Она обнимала его, целовала в лицо, смеялась от счастья.

— Любимейший! Вы мой любимейший!

— Какой же ты у меня ребенок! — умиленно повторял Норов, любуясь ею.

***

Зять Зои Каломейцевой, назначенный директором «Водоканала», оказался начальником совсем никудышным. Как и подозревал Норов, он крепко выпивал и к работе относился спустя рукава, зато взятки и брал, и вымогал. В этом он был даже хуже своего предшественника, ставленника Миши Мордашова.

Его беспутство, впрочем, тетя Зоя отрабатывала на совесть, — в отличие от него, у нее она имелась. Миша Мордашов проигрывал один суд за другим, подавал апелляцию в вышестоящие органы и проигрывал там. Тете Зое доверяли и в Казани, и в Москве. Миша бесился, нещадно ругал Норова и Каломейцеву и клялся страшно им отомстить. До Норова эти угрозы доходили, но он не придавал им значения. Через посредников он еще раз предлагал Мише разойтись по-мирному, правда, уже лишь за 10 процентов и без должностей в администрации, но Миша закусил удила и на переговоры не шел.

У зятя Каломейцевой была любовница, к которой он нырял в обеденное время, о чем знали все, кроме разве что его жены и тети Зои. Приезжал он на служебной машине и когда в очередной раз спускался к ожидавшему его внизу водителю, в лифте на него напали неизвестные и жестоко избили. Его пришлось везти в больницу, накладывать швы на голову и лицо.

Тетя Зоя подняла на ноги всю милицию и прокуратуру. Начались поиски преступников, зятя, находившегося на больничном, вызывали к следователю для дачи показаний. Прямо от следователя он примчался к Норову, рассказал ему все как было и умолял замять дело, чтобы жена и теща не узнали о его похождениях.

Заказчиком нападения зять считал Мишу Мордашова и, напуганный, просил Норова дать ему охрану. Охрану Норов ему не дал, объяснив, что у мэрии нет на это денег, но тот, если хочет, может нанять ее за собственный счет, благо средства, надо думать, ему позволяют. Что касается подозрений относительно Миши, то Норов их не разделял. Для Миши это было мелковато. Зятю, по мнению Норова, следовало брать меньше, помнить, у кого, и выполнять обещанное, тогда и бить не будут. Выслушав эти рекомендации, зять надулся, отчего его распухшее лицо сделалось еще непригляднее, буркнул, что он вообще не берет, и удалился разобиженный.

Через месяц неприятность случилась у директора МУП «Ритуальные услуги». На этом МУПе прежде тоже сидел человек Миши, поставивший дело на коммерческую основу. Вокруг государственного учреждения существовали частные конторы, принадлежавшие людям Миши, которые в сговоре с чиновниками полностью монополизировали рынок ритуальных услуг. «Похоронка» приносила огромные деньги, оставлять ее в Мишиных руках не было смысла. Директора убрали. Петров поставил вместо него кого-то из своих, а Мишины конторы заменил новыми, Петрову же подконтрольными.

Машина нового директора — «БМВ» пятой серии, — сгорела прямо во дворе его дома. Застрахована она, конечно же, не была, поскольку парень был редким жмотом, таким же, как и сам Петров.

Петров прибежал к Осинкину, тот вызвал Норова, и на сей раз Норов отнесся к событию серьезнее, тем более что, в отличие от происшествия с зятем тети Зои, оно попало в газеты. Он позвонил Кочану, которого сделал председателем думского комитета по туризму и спорту, чем тот страшно гордился, — и попросил его навести справки.

Бандитской деятельности Кочан не оставлял, но теперь вел дела гораздо осторожнее, стараясь не светиться и не нарываться. Он носил костюм и даже галстук, «гаврилу», который ему очень шел. Кочан знал об этом, и, хотя притворно жаловался братве на «удавку», с удовольствием фотографировался и выступал по телевидению в своем новом наряде.

Кочан приехал к Норову в тот же день.

— Морда мутит! — уверенно заявил он. — Прикинь: сперва одному вломили, после другому колеса спалили, — и все по Михиной теме. Теперь гляди: если б этим нормальные пацаны занимались, они б тетьзоиного зятька подрезали, чтоб лучше запомнил. А тачку взорвали бы, а не жгли. А тут — как-то все по левому, через жопу. Миха же из себя невъе…енного бандюгана корчит, набрал, бля, каких-то бедуинов и пальцы веером гнет. На стрелки их, бать, посылает, типа от себя! Прикинь, комерс охренелый! Барыга!

Того же мнение придерживался и бывший тренер Норова по боксу, в зал к которому Норов по-прежнему заглядывал, и Толян, все так же крутившийся возле тренера. Норов колебался, не зная, как поступить: начинать с Мишей бандитскую войну ему не хотелось, но и оставлять такие действия без последствий он не мог.

Как-то у него шло совещание; ему позвонил по мобильному телефону Осинкин.

— Зою расстреляли, — сказал он замогильным голосом.

Норов опешил.

— Когда?!

— Меньше часа назад. Прямо на крыльце суда. Она выходила из здания, мимо проезжала машина. Притормозили и дали из окна автоматную очередь.

— Насмерть?

— В реанимации. Состояние тяжелое. К ней никого не пускают. Врачи отказываются делать прогнозы.

***

Когда подошло время узнавать результаты анализов из лаборатории, Анна разнервничалась. Они с Норовым, уже переодевшимся во все сухое, сидели на кухне, Норов пил кофе; перед Анной стояла чашка с недопитым и остывшим чаем.

— Может быть, не станем смотреть? — вдруг жалобно предложила она, заглядывая в лицо Норову. — В конце концов, какая нам разница? Ведь никаких специальных лекарств против этого гриппа нет?

— Я думаю, лучше все-таки выяснить правду, — мягко возразил Норов.

— Но зачем? Что это меняет?

— Девочка моя, ты не волнуйся.

Он поцеловал ее в глаза, успокаивающе погладил ее по голове и прошел в свой кабинет к компьютеру. Анна следовала за ним, и пока он искал нужный сайт, заглядывала через плечо; он чувствовал на щеке ее горячее учащенное дыхание. На сайте лаборатории они не нашли никакой информации. Норов выругался и пошел одеваться.

— Не надо, не ходи! — просила Анна. — Там же дождь! Ты опять промокнешь!

— Я недолго, — пообещал он, целуя ее и скрывая свое волнение.

Поднимаясь в гору, он с четвертого или пятого раза дозвонился в лабораторию.

— Мы еще не успели вписать данные, — объяснил женский голос. — Людей не хватает, некому этим заниматься. Простите, месье, сейчас я посмотрю… Какой, вы говорите, код?

Норов назвал код Анны, записанный перед выходом на бумажке, которая от дождя совсем размокла.

— Минутку….

Он невольно ускорил ход, чувствуя, как мерзнут руки.

— Ага, нашла! Мадам Пол… янск… нет, не выговорю…

— Неважно, — поторопил Норов. — Какие результаты?

— Должна вас огорчить, месье. У нее обнаружен коронавирус. Как, кстати, она себя сейчас чувствует? Если температура будет выше тридцати девяти, необходимо вызвать скорую помощь.

Норов взмок под капюшоном.

— Вы уверены?!

— В чем, месье? В необходимости вызова врача?

— В том, что она больна!

— Но это не мое мнение. Так показал тест. — Голос женщины был извиняющимся. — Сожалею…

— Ясно. А у меня?

— Простите, ваш код, месье? Одну минуточку… Так, нашла! У вас — все в порядке. Я имею в виду, ваш тест — отрицательный. Вы не больны. Поздравляю, месье.

— Как же так?! — поразился Норов. — Этого не может быть! Мы все время вместе!

— Я не смогу вам этого объяснить, простите, месье. Но вам обоим следует воздержаться от контактов с посторонними людьми. И еще раз: в случае если температура…

— Да, да, спасибо, — перебил Норов. — Я запомнил.

Прежде чем войти в дом, он несколько минут стоял на крыльце, собираясь с духом и стараясь придать своему лицу беспечное выражение. Но Анна все сразу поняла с первого взгляда.

— У меня коронавирус? — тихо и испуганно спросила она, не сводя с него круглых, оливковых от страха глаз. — Да?

— По большому счету, это ничего не значит, — заговорил он неестественно беззаботным тоном. — В лаборатории предупредили, что эти тесты не дают гарантии… Материалы-то китайские!

— Они так сказали? — недоверчиво, но с надеждой произнесла Анна.

— Дали понять, — подтвердил Норов. — В общем, не придавай этому излишнего значения! Это неприятно, но совсем не так серьезно, как думают…

— Ты нарочно так говоришь! — не поверила она. — Хочешь меня успокоить.

— Вовсе нет…

— А у тебя? — перебила она. — У тебя тоже? Я тебя заразила?

— У меня нет, — ответил он виновато. — Не знаю, почему.

— Хорошо, что у тебя нет! — выдохнула она с облегчением. — Значит, ты здоров!

Она поцеловала его, но тут же вновь помрачнела.

— Значит, я умру и мы расстанемся! И больше я тебя никогда не увижу! Неужели никогда?!

— Что за ерунда?! Почему ты умрешь?!

— Я не хочу!.. Не хочу!..

Она горько заплакала. Он усадил ее на диван и обнял.

— Девочка моя единственная, пожалуйста, не плачь, — уговаривал он, пока она всхлипывала у него на плече. — Ведь мы вместе… Я рядом… Ничего не произойдет…

— Прости, — бормотала она, давясь слезами. — Прости, пожалуйста… Не сердись… Не знаю, что со мной происходит… Это нервное, это пройдет…

— Может быть, тебе лучше лечь?

— Нет! Не буду ложиться!.. Нет!

— Ну и не надо, если не хочешь, — тут же отступил он. — Я всего лишь…

— Давай лучше посидим здесь. Посмотрим телевизор…

— Конечно, давай, только, боюсь, вряд ли там идет что-то интересное.

— Не имеет значения! Мы просто будем пить чай, разговаривать и слушать, как они болтают по-французски… Это же полезно для практики, правда? А можем выключить звук, если тебя их болтовня раздражает…

***

Накануне свадьбы Норов, наконец, увидел отца Верочки, в существовании которого уже начал было сомневаться. Встреча состоялась в итальянском ресторане, куда приехали родители Верочки и мать Норова для официального знакомства. Ресторан выбирала Верочка, он только что открылся, но сразу стал самым модным в городе: он располагался на последнем, седьмом этаже нового отеля с видом на Волгу, к тому же повар там был итальянец — единственный настоящий итальянский шеф-повар на весь Саратов.

Собираясь, Верочка, как обычно провозилась, — она вообще был очень медлительна, — и когда они с Норовым прибыли, нарядные родители Верочки, за которыми Норов посылал машину, уже ждали их в просторном холле отеля. Они успели познакомиться с матерью Норова, тоже прибывшей заранее на одной из его машин, и вели необязательный светский разговор.

Отец Верочки оказался невысоким, худощавым мужчиной, лет пятидесяти, с красивым умным лицом в преждевременных глубоких морщинах, синими яркими глазами и густыми темными волосами с легкой сединой. Костюм, хотя и недорогой и не новый, сидел на нем превосходно, словно сшитый по заказу. Однако его манера держаться странным образом не соответствовала его благородному облику, — он был излишне услужлив, будто чувствовал себя виноватым. Он пожал руку сначала Норову, а затем и его охранникам, чего никто не делал; охрану вообще не принято замечать.

— Ты почему опаздываешь? — недовольно приветствовала Норова мать. — По-твоему это нормально, заставлять пожилых людей ждать?

— Прости, мам, больше не буду, — кротко отозвался Норов.

Охрана за его спиной весело переглянулась; парни знали, что в мире есть лишь один человек, способный отчитывать их шефа да еще при посторонних.

— Это из-за меня, — краснея, проговорила Верочка.

Но мать не приняла ее заступничества.

— Причем тут ты? — хмыкнула она. — Ты еще девочка, ребенок! Он за тебя отвечает. Сколько раз я тебя учила: думай о других людях! — вновь обратилась она к Норову. — Сначала о других, потом о себе.

— Да, мам, — со вздохом послушно подтвердил Норов. — Ты учила-учила, а я все о себе да о себе!

Он взял ее под руку и повел к лифту. Маргарита Николаевна с мужем шли следом. Норов услышал, как мать Верочки сердитым шепотом выговаривала мужу:

— Ты зачем охране руку жмешь? Совсем с ума сошел?

— Я тоже жму руку своей охране, — заступился Норов, поворачиваясь на ходу.

Маргарита Николаевна не думала, что он услышит, и на секунду смешалась.

— Ну, вы это — одно, а он — другое! — нашлась она, наконец. — Это же — ваша охрана!

Когда во время обеда официант стал разливать всем вино, Норов заметил мгновенное напряжение, мелькнувшее в глазах Верочки, но причину его не угадал. Отец Верочки накрыл бокал рукой и попросил воду. Маргарита Николаевна принялась было вновь рассказывать о своих паломничествам по святым местам, однако мать Норова без особых церемоний прервала ее и заговорила о чем-то другом.

— Неужели вам это не интересно? — с удивлением осведомилась Маргарита Николаевна.

Зная о религиозности Норова, она и его мать априорно причисляла к верующим.

— Потеря времени! — убежденно заявила мать. — Лучше чем-то полезным заняться, да хоть цветы на даче посадить. У вас ведь, наверное, есть дача?

— Потеря времени?! — пораженная таким кощунством, ахнула Маргарита Николаевна. — Но ведь там святые источники, чудотворные иконы!

— Если бы они были чудотворными, то саратовский архиепископ по врачам бы не бегал! — насмешливо возразила мать. — Или кто он там? Митрополит? Я в их чинах не разбираюсь. Ездил бы он по своим святым местам, купался бы себе в этих источниках, прикладывался бы своими болячками к хваленым волшебным иконам. А то он чуть что, — сразу в областную больницу едет, лучшую палату требует, лучших врачей. Ниже профессора к себе не подпускает! В общем, не больно он на Божью помощь полагается.

— Мам, владыка не может больным местом к иконам прикладываться, — сказал Норов.

— Почему это?

— Его геморрой мучит.

Верочка, несмотря на все почтение к архиерею, покатилась со смеху; ее отец тоже рассмеялся; Маргарита Николаевна в благоговейном ужасе перекрестилась. Однако разговор, поначалу трудно шедший, стараниями Норова постепенно выровнялся и к концу ужина принял вполне дружеский характер.

На следующий день мать Норова позвонила ему поделиться своими впечатлениями.

— Какая ханжа! — высказалась она о Маргарите Николаевне. — Бедная Верочка, чувствуется, ей бывает так стыдно за свою мамашу!

— Зато у нее теперь есть возможность гордиться тобой, мам, — заметил Норов.

— Это что, ирония? — подозрительно осведомилась мать. — Я, между прочим,…

— Прожила жизнь честно, всю жизнь работала, одна вырастила двух детей, — подхватил ее обычную присказку Норов. — Один из которых, кстати, мог бы вести себя и более уважительно…

— Вот именно! Нахал! Ты, кстати, понял, почему ее муж не пьет?

— Нет, — признался Норов. — Я решил, что он просто не пьет…

— Он алкоголик! Видел, какое у него лицо помятое? И сам он такой затравленный, наверное, только что из запоя вышел. А с чего, по-твоему, эта тунеядка-баптистка им помыкает?

— Да уж, глядя на то, как она с ним обращается, становится жаль его, — согласился Норов.

— Не люблю подкаблучников! — фыркнула мать. — Хотя с такой женой любой запьет.

— Таких добрых, как ты, мам, вообще мало, — подтвердил Норов.

— Это опять ирония?

— Ну, что ты, мам! — заверил Норов. — Проявление сыновней уважительности.

***

В Каломейцеву при покушении попали дважды: одна пуля, пробив легкое, вышла наружу, другая застряла где-то внутри, и чтобы ее извлечь потребовалась сложная операция. Больше месяца Зоя провела в реанимации; первые недели — не приходя в себя. По счастью, она выкарабкалась.

Лежала она в областной больнице, где лечилось все местное начальство, включая владыку. Когда ее перевели из реанимации в интенсивную терапию, Норов приехал ее навестить. К ней вообще-то никого не пускали, но ему разрешили короткое свидание.

Зоя занимала отдельную палату, состоявшую из трех больших комнат и прихожей, в которой дежурили вооруженные сотрудники ОМОНа, — ей теперь дали охрану. Таких палат во всей больнице было всего лишь две, обе числились за губернатором и его семейством. Выделить Зое одну из них распорядился лично Мордашов. Он проявлял о ней подчеркнутую заботу, чтобы развеять упорно распространявшиеся по городу слухи о причастности Миши к покушению.

Без макияжа, в больничной кровати, похудевшая и постаревшая, Зоя выглядела совсем не сановно. Она лежала на высокой постели под одеялом. Ее держали на системе, и от ее руки резиновая трубка тянулась к стойке с резервуарами.

Норов принес ей охапку красных длинных роз, корзину с фруктами, конфеты и золотые часы «Шопар» с бриллиантами, за десять тысяч долларов, в большой красивой коробке. Часы произвели впечатление.

— Господи, только вы могли такое придумать, Павел Александрович! — повторяла Каломейцева, разглядывая их и не решаясь примерить. — Какое чудо! Никогда таких у меня не было! Да я и не видала такой красоты! Спасибо вам огромное!

— Вам что-нибудь нужно, Зоя Федоровна? Лекарства, специальное питание?

Норову показалась, что она напугана покушением, ему хотелось ее ободрить.

— Тут все есть, не волнуйтесь.

— Мужской стриптиз в палату я вам не предлагаю…

— Павел Александрович! Бога побойтесь!

— Я договорился в Кремлевке об отдельной палате. Вас там ждут. С переездом мы все уладим. Как только вам будет лучше…

— Не нужно, Павел Александрович, — перебила она. — Еще раз спасибо, но не стоит беспокоиться. Я — провинциальная барышня. Доверяю местным врачам.

Заведующий отделением, лечивший Зою, просунул голову в дверь, напоминая, что отпущенные на свидание пять минут истекли, и что Норову пора уходить. Норов наклонился к ее уху.

— Зоя Федоровна, это сделал Миша? — тихо спросил он.

Ее худое лицо застыло. Она долго молчала, прежде чем ответить.

— Павел Александрович, я — судья, — проговорила она, наконец, твердо. — Я не могу выносить решение без доказательств на основании одних только подозрений.

***

Норов подставил небольшой мягкий пуфик под ноги Анны, подложил ей под спину подушку и укрыл ее теплым пледом. Потом заварил свежий чай, подкатил маленький столик на колесиках к дивану и сел рядом. Она включила телевизор, но на экране их ждала все та же, уже надоевшая картинка: те же ведущие в студии с тою же взвинченностью, перебивая друг друга, обсуждали с теми же врачами опасность пандемии.

— Не хочу об этом! — воскликнула Анна, поспешно выключая телевизор и отбрасывая пульт в сторону. — Сколько можно об одном и том же!

— Хочешь, посмотрим фотографии, которые я делал здесь?

— Конечно!

Он сходил за своим смартфоном и принялся показывать ей снимки последних лет. Тут были розовые восходы и пурпурные закаты, лепестки роз на каменистом ложе ручья, иней на траве, желтый лимон на фоне каменной белой стены, сверкавшей на солнце сколом; грациозно застывшие косули и увлеченно жующие зайцы, плававшие выдры, парившие орлы, ежи, олени, ослы, лошади, коровы, овцы…

Рассматривая фотографии, она вновь повеселела.

— Какой смешной заяц! — приговаривала она. — А выдры такие деловые… Ой, как красиво! А это где? Тут, возле нас? На горе?

Она говорила «возле нас», как будто они жили вместе. И он поймал себя на том, что ему очень хочется, чтобы они действительно жили вместе, здесь, во Франции, на горе, и сидели вечерами рядом, по-семейному, на этом самом диване перед телевизором или рассматривали фотографии, вот, как сейчас… Он рассказывал ей о том, где и когда он что-то увидел, с забавными подробностями, чтобы отвлечь ее от тяжелых пугавших ее мыслей о болезни или о муже.

Однако постепенно возбуждение ее стало сменяться усталостью. Время от времени она опускала руку со смартфоном и сидела, прикрыв глаза, молча, отдыхая. Он видел, что болезнь забирает ее все сильнее, и страх за нее нарастал в нем.

— Давай смерим температуру, — наконец, мягко попросил он.

Она не стала спорить. На сей раз он проследил, чтобы прошли положенные пять минут, прежде чем она вынула термометр. Столбик показывал 39, 3. Этого он и боялся.

— Сколько? — спросила она. — Дай, я посмотрю.

Она взяла градусник у него из рук, взглянула и переменилась в лице.

— Он врет! — воскликнула она и с досадой швырнула градусник на пол. — Этого не может быть! Я бы чувствовала!

Термометр разлетелся на осколки, мелкие шарики ртути раскатились по каменному полу.

— Ой, что я наделала?! — испугалась она. — Извини меня, пожалуйста! Я сейчас все уберу…

Она хотела подняться, но он ее не пустил.

— Я сам уберу, потом. Это чепуха, не обращай внимания, забудь.

Она порывисто обняла его, крепко прижалась к нему.

— Я не поеду в больницу! Не отправляй меня в больницу! Пожалуйста! Я не вернусь оттуда! Я знаю, что не вернусь. Пожалуйста! Обещай мне!

Она вздрагивала, не то от озноба, не то от страха.

— Да, — сказал он, целуя ее воспаленную щеку. — Хорошо. Мы останемся здесь. Пойдем к тебе, ляжем.

— Да, давай ляжем вместе. Я буду вот так тебя обнимать… Мы заснем, а утром проснемся, и мне станет лучше, ведь может такое быть?

***

Зоя Каломейцева вела немало сложных дел, в которых решалась судьба огромных денег; у нее было достаточно недоброжелателей, некоторые из них вполне могли ее заказать. И все же Норов не сомневался в том, что за покушением стоит именно Миша Мордашов. Собственно, в этом был уверен весь Саратов, потрясенный наглостью и жестокостью преступления.

До сих пор война мэрии, вернее, Норова с Мишей носила финансовый характер и в целом оставалась в правовом поле, не переходя в открытую уголовщину. Нападение на зятя Каломейцевой и сожженная машина похоронщика были актами мелкого хулиганства, нервными срывами; серьезными преступлениями их назвать было нельзя.

Но расстрелять среди бела дня председателя областного суда… женщину… прямо на ступенях здания… у всех на виду?! Такого еще не было не то что в Саратове, — во всей России! Миша перешел все границы. Спускать ему это Норов не собирался.

***

Свадьба Норова и Верочки получилась роскошной, нарядной, с церковным венчанием в соборе Петра и Павла и шумными трехдневными гуляниями. В светской жизни Саратова она стала событием года; о ней много писали газеты, а фотографии появлялись в глянцевых журналах еще несколько лет.

Венчал их отец Николай, торжественный, величественный и просветленный. Верочка была в длинном белом великолепном платье, заказанном в Москве, куда они с Норовым летали за свадебными покупками. С белокурыми локонами, над которыми все утро колдовала ее парикмахерша, сияющая, взволнованная, нежная, она казалась большеглазым ангелом.

Длинную, прозрачную фату несли за ней две хорошенькие девочки в белом, лет девяти, дальние ее родственницы. Переполненные сознанием своей важности, они переглядывались, перешептывались, путались и сбивались с шага.

Норов, в специально сшитом для этого случая итальянскими дизайнерами смокинге за 20 тысяч долларов, в бабочке, тоже взволнованный и серьезный, был очень элегантен. Они с Верочкой являли собой картинную пару: юная, воздушная нежная девочка рядом с мужественным смуглым красивым мужчиной.

Свидетелем со стороны Норова был Дорошенко, а у Верочки — Ольга Осинкина. Во время церемонии под многочисленными камерами они держали над головами новобрачных золотые царские венцы, и Ольга, глядя на Верочку и Норова, так расчувствовалась, что даже всплакнула.

Когда отец Николай обводил новобрачных вокруг аналоя, одна из девочек нечаянно наступила на фату, и та порвалась. Верочка не заметила этого, зато раскрашенная, как матрешка, Маргарита Николаевна, умильно следившая за церемонией, перепугалась и принялась креститься, — ей почудилась в этом дурная примета.

***

В спальне Анны, в темноте они лежали на постели, лицом друг к другу, под толстым теплым одеялом, слушая пронзительную перебранку сычей. Норову было жарко, но он не показывал виду. Обхватив его руками, Анна прижималась к нему, дышала учащенно и прерывисто. Время от времени у нее начинался сухой кашель, подолгу ее не отпускавший. Она садилась на краю кровати и кашляла, кашляла, не в силах остановиться. Он тоже вскакивал, садился рядом, обнимал ее, подносил воды, гладил по спине, не зная, чем еще помочь. Затем кашель затихал, они вновь ложились и лежали, обнявшись, до следующего приступа. Ее жар, ощущаемый им сквозь ткань платья, жег его, не давал ему покоя, он желал вобрать его в себя, освободить ее от него, дать ей покой и прохладу.

— Ты меня простил? — спросила она тихо.

— За что?

— За те документы? Я ведь не хотела тебе навредить.…

— Перестань. Забудь, я тебя прошу. Это не имело никакого значения. Меня все равно убрали бы из политики, не тем способом, так другим. Зато мы сейчас вместе, любим друг друга. В конце концов, важно только это.

Ее пальцы на его плече благодарно сжались.

— Да, да, ты прав, спасибо. А за мое замужество… тоже прощаешь?

— О замужестве вообще нет речи! Я же уехал, ничего не объяснив. С моей стороны, это был нехороший поступок.

— Ты ни в чем не виноват! Ты не любил меня тогда, я сама захотела быть с тобой, я очень этого хотела, всегда. А ты просто не сумел отказать. Тебе этого не было нужно.

— В любом случае, начать новую жизнь было твоим законным правом.

— Но мне не нужна была новая жизнь! — перебила она. — Совершенно не нужна! Дело было совсем не в этом! Я была готова ждать тебя всегда, сколько потребуется!

Она вновь закашлялась и села на постели. Сидя рядом и гладя ее по спине, он ждал, пока приступ пройдет.

— Сколько угодно! — повторила она, возвращаясь в постель и еще вздрагивая от подавляемого кашля. — Просто я видела, что ты воспринимаешь наши отношения как обязательство. Что они совсем не доставляют тебе радости. Тебе было тяжело, ты не был счастлив со мной. А бросить меня насовсем не мог, считал, что не вправе! Ты же очень ответственный. Так могло тянуться до бесконечности, несмотря на то, что ты уехал. Тебя мучило бы чувство вины… Я поняла, что должна освободить тебя от себя. Зачем тебе такой груз? У тебя и без того было полно проблем… Цепляться за тебя было с моей стороны, нечестно. И я решила,… — она запнулась. — Отрубить по живому. Ужасно было больно! Невыносимо!

Он замер, пораженный ее признанием. Несколько минут протекли в молчании, с улицы доносились лишь крики сычей. Он не знал, что сказать, что ответить.

— В первые годы было так плохо… я думала, не выдержу, уйду! Если бы не Левушка, я бы ушла…

— Прости, — наконец, глухо проговорил он. — Прости, что заставил тебя через это пройти.

— Ты тут ни при чем! Просто этого не надо было делать! Это было совсем неправильно! В семейной жизни нельзя без любви! Все оказалось иначе, чем я представляла. Труднее, больнее, запутаннее. Я ко многому не была готова. Нужно было просто уехать куда-нибудь подальше, и ничего тебе не говорить! С моей стороны было очень самонадеянно, что-то напридумывать, а потом пытаться воплотить это в жизнь. Да еще вовлекать в это другого человека. Ведь я была уже совсем взрослой!

На нее вновь напал приступ кашля, и некоторое время она с ним боролась, не поднимаясь. — Мише многое пришлось со мной пережить! Я виновата перед ним… Он ведь знал, что для меня в этой жизни есть один человек — ты! Для мужчины с его самолюбием, должно быть, невероятно трудно — жить с женщиной, которая любит другого. К тому же он безумно ревнив.

— Он мог бы подумать, прежде чем жениться на женщине, которая его не любит, — холодно отозвался Норов.

— Но он любил меня!

— Значит, он получил что хотел, на определенных условиях. На мой взгляд, это проявление эгоизма.

— Но выходить замуж без любви — еще хуже! — убежденно возразила она.

— Не стану спорить, однако, это не делает его лучше.

— Он, по крайней мере, очень старался все эти годы! Терпел мой характер, приспосабливался. Другой давно бы ушел! Знаешь, я иногда хотела, чтобы он ушел. Вела себя с ним резко, несправедливо. Мне стыдно.

— Что свидетельствует не столько о твоей вине, сколько о том, что у тебя есть совесть. Ты хочешь, чтобы я его пожалел?

— Нет, нет, я просто не хочу, чтобы ты относился к нему как к негодяю. Он не негодяй, Миша.

— Он очень хороший, — подтвердил Норов. — Верующий. В мэрии работает, взяток не берет, живет на одну зарплату, на работу на трамвае ездит, людям помогает. О бездомных собаках, наверное, заботится.

— Не издевайся, не надо! Пообещай мне, что, если со мной что-то случится, ты не будешь с ним… недобрым.

— С тобой ничего не случится.

— Ты просто пообещай. Пожалуйста.

Он сделал над собой усилие.

— Не буду, — проговорил он.

— Спасибо! — она поцеловала его. — Ты всегда держишь слово, я знаю. И он — очень хороший отец.

— В отличие от меня, — усмехнулся Норов.

— Я совсем не это хотела сказать! Он очень любит Леву, сын для него — это все! Весь мир. Они очень близки, много времени проводят вместе. Миша берет его на рыбалку, на охоту, учит всяким таким специальным мужским штукам, ну, там, строгать, выпиливать, клеить. Показывает разные приемы, как себя защищать. Они оба мне очень помогают по хозяйству, Лева уже третий год занимается плаванием и единоборствами. Я хотела в бокс, но они решили, что единоборства интереснее.

— Возможно, — согласился Норов. Он так не считал, но не собирался с ней спорить. — Лев, кстати, — красивое имя. В детстве мне страшно хотелось, чтобы меня звали Львом. Павел мне совсем не нравилось. Ну что «Павел»? Пашка! Несерьезно. Иное дело — Лев! Грозно. Лев. В детском саду мальчиков на Новый год наряжали зайчиками, а я требовал, чтобы мама купила мне костюм льва! Я не желал быть зайчиком!

— Ты рассказывал, — в темноте он почувствовал, как она улыбнулась.

— Правда? Наверное. Убей не помню…

— Я помню все, что ты про себя рассказывал. И про льва, и про то, как рисовал профиль Ленина…

— Да ну? А про лес рассказывал? Что почему-то очень любил рисовать лес… Причем, я этот лес только на картинках и видел, все детство в городе провел, а вот тянуло меня в лес! И вот на старости нашел его здесь. А твой сын рисует?

— Да, очень хорошо. Я собираюсь осенью отдать его в художественную школу, уже договорилась, только, боюсь, ему не хватит терпения, да и времени у него маловато. У него же еще спорт и английский.

— В английской школе учится? В той, что мы с тобой, да? Здорово! Хорошо учится?

— Прилично. Но мог бы еще лучше.

— Ты хотела бы, чтобы он был отличником? Мне кажется, мальчишке это необязательно. Ты только не ругай его, если он в художественной школе не пожелает учиться. А то я до сих пор помню, как моя мать скандалила, когда я музыкалку бросил! А какой из меня музыкант, сама подумай!

— Из тебя вышел бы отличный музыкант, — запротестовала она. — Ты очень тонкий, только почему-то пытаешься это прятать. У Левы тоже есть способности к музыке.

Внезапная догадка вдруг мелькнула в голове Норова.

— Постой! Так ты назвала сына Львом из-за меня, да?! Ну, я имею в виду, как я мечтал, да?

Она не ответила, но по неуловимому движению ее тела он понял, что угадал. Он поцеловал ее в горячую щеку и погладил по плечу.

— Спасибо, — от смущения он перешел на шепот. — Это так неожиданно! Я тронут.

Она по-прежнему лежала молча, не двигаясь. Он ощущал напряжение в ней и не понимал его причину. Плач сыча в очередной раз прорезал ночную тишину, и вдруг до него дошло. Его даже подбросило. Он рывком сел на кровати.

— Это мой сын?! — воскликнул он ошарашенно. — Ты хочешь сказать, что это — мой сын?!

***

Свои обеты Верочка произнесла тихим, нетвердым от волнения голосом, краснея и запинаясь. А когда отец Николай, благословив кольца, надел их им на пальцы, у нее на длинных черных ресницах повисли слезы.

Праздновали свадьбу в том самом итальянском ресторане, где они обедали с родителями. Зал был украшен цветами, гирляндами и воздушными шарами; гостей собралось триста человек, — цвет города и области, включая губернатора и архиепископа. Поздравления пришли от мэров всех городов-миллионников и даже из администрации президента, — должно быть, постарался Осинкин, а может быть, Ленька Мураховский, прилетевший на свадьбу вместе с Володей Коробейниковым.

Тамадой был известнейший в России эстрадный артист; выступали с концертными номерами столичные поп-звезды; местные чиновники и бизнесмены путались в длинных напыщенных тостах. Верочка смотрела и слушала со счастливой рассеянной улыбкой, явно ничего не видя и не понимая; Норов радовался за нее и немного грустил. Мать Норова выговаривала Кате за то, что Норов наверняка угробил на этот цирк кучу денег, а она его не остановила. Катя, слушая ее и кивая, поглядывала на своих детей, беспокоясь, прилично ли они себя ведут. Маргарита Николаевна, сидя за главным столом, жадно внимала похвалам жениху и невесте и гордо озиралась на местный бомонд, частью которого она теперь себя ощущала.

Миши Мордашова на свадьбе не было, Норов его не приглашал, но свои поздравления Миша прислал вместе с каким-то ненужным подарком, кажется, огромным плюшевым медведем.

После трех дней непрерывных застолий утомленные молодожены улетели в Венецию. И там, ночью в сьюте отеля, после жаркой близости Верочка впервые, смущаясь, прошептала ему на ухо «ты».

***

Обедал Миша Мордашов неизменно в одном и том же ресторане, расположенном неподалеку от его офиса и ему же принадлежавшем. Там ему оставляли банкетку, а прямо перед входом для его «Мерседеса» и машины его охраны держали места; прочие клиенты оставляли свой транспорт на небольшой парковке, в нескольких метрах.

Солнечным июньским днем, месяц спустя после свадьбы Норова, Миша, важный, толстый, сытый, но по укоренившейся привычке сохранявший недовольный вид, вышел из ресторана в сопровождении толпы своих охранников. Он кого-то отчитывал по мобильному телефону и чуть задержался на крыльце, чтобы, щурясь на солнце, произнести очередную тираду, состоявшую сплошь из непечатных выражений.

Замызганная «девятка» с тонированными дочерна окнами, неизвестно откуда взявшаяся, вдруг притормозила прямо напротив Миши; слепое стекло поползло вниз и оттуда вдруг показалось огромное страшное дуло. Оно на мгновенье задержалось на Мише, затем чуть сдвинулось, и, прежде чем кто-то успел хоть что-нибудь понять, по «Мерседесу» шарахнули из гранатомета. Автомобиль вздрогнул и тяжело подпрыгнул, как огромный бык; лакированный задний бампер и багажник разворотило в клочья.

Охранники, забыв про Мишу, бросились на землю, даже не вытащив оружия, закрывая головы руками. Ошалевший Миша с открытым от ужаса ртом, вытаращив глаза и выронив телефон, один остался стоять, как истукан. Женщина, на противоположной стороне завизжала. Сквозь стеклянную витрину ресторана были видны перепуганные лица клиентов.

«Девятка», между тем, не спешила исчезать. Опустилось переднее стекло, оттуда высунулось еще одно дуло, на сей раз автоматное, и короткой очередью прострочило витрину ресторана. Раздался звон стекла; на тротуар посыпались осколки; из ресторана раздались громкие испуганные крики, началась паника. «Девятка» с визгом рванула с места и скрылась так же внезапно, как и появилась. Номеров машины никто не запомнил, — может быть, их вообще не было. Миша и его охранники были целы, но кого-то из клиентов посекло осколками. Больше всех досталось водителю «Мерседеса», — весь в крови, откинувшись на сиденье, он не двигался.

Сказать, что Саратов был потрясен, значило не сказать ничего. Поднять руку на Мишу Мордашова было все равно что посягнуть на самого губернатора, — об этом было даже страшно подумать. Новость мгновенно облетела весь город и дошла до Москвы; вечером о ней говорили на всех центральных каналах. В Саратове была объявлена специальная операция, на всех перекрестках торчали гаишники и вооруженные омоновцы; останавливали автомобили и проверяли документы. Усиленные наряды патрулировали аэропорт и вокзал. Мордашов в истерике обрывал кремлевские телефоны, требуя прислать бригаду лучших следователей.

Осинкин, едва узнав о происшествии, примчался к Норову и влетел в кабинет, когда у Норова шло совещание. Норов взглянул в его бледное лицо с горящими глазами, все понял и попросил подчиненных выйти.

— Это сделал ты?! — драматически прошептал Осинкин.

Кабинеты регулярно проверялись, но они все равно опасались прослушки и на опасные темы не разговаривали вслух.

Норов спокойно смотрел на него и молчал.

— Ты? Скажи! — с надрывом повторил Осинкин. — Я должен знать!

— Миша многим надоел, — нехотя произнес Норов, чуть растягивая слова. — Да ты садись, Олежка, чего стоять? Чаю, кофе?

В последний год он не называл Осинкина «Олежкой», да и прежде обращался так к нему редко.

— Водителя ранили! Ты в курсе? В курсе?! Он в больнице!

— Не повезло парню, — согласился Норов. — А он, ведь, наверное, так гордился своей работой, по встречке гонял, других водил за людей не считал, гаишники ему честь отдавали. И на бензине, поди, подворовывал, и на ремонте; считал, что бога за бороду поймал, и вдруг — на тебе! А с другой стороны, не убили же! Выберется; холуи, они живучи. Говорят, ничего серьезного, руки-ноги на месте, так, контузия, да стеклом малость порезало. Послать ему цветы?

— Его могли убить! — свистящим шепотом выкрикнул Осинкин. — И Мишу тоже! Убить!

— Вряд ли, — спокойно покачал головой Норов. — Зою — могли, а Мишу — нет. Это ж было предупреждение, а не покушение. Иначе от Миши мокрого места не осталось бы. С асфальта бы его соскребали. Били-то с трех метров, не промахнешься. Так я, во всяком случае, слышал, — прибавил он.

— Значит, все-таки, ты! — побелевшими губами заключил Осинкин и рухнул в кресло. — Я так и знал!

— Тогда зачем спрашивал? — пожал плечами Норов.

Несколько минут они молчали; Осинкин не мог говорить, Норов сочувственно наблюдал за ним.

— Может быть, все-таки кофе? — еще раз предложил он.

Осинкин, будто очнувшись, поднялся и двинулся к двери, но остановился и, глядя себе под ноги, произнес раздельно и враждебно:

— Я так не работаю!

Норов недобро усмехнулся.

— А с Зоей как быть? — тихо спросил он. — С ней ты работаешь? Ты у Петруши поинтересуйся, сколько из того, что мы у Миши с ее помощью отсудили, он уже под себя подгреб? Чай, засылает он кое-что из этих огромных миллионов на общее дело? Или ты уже и про общее дело забыл?

Осинкин взглянул ему в глаза с бессильной ненавистью и, не отвечая, вышел из кабинета.

***

Норов не мог прийти в себя.

— Но когда же это все случилось? — в смятении бормотал он. — Я ведь даже не помню… Черт! Я думал, ты принимаешь таблетки!

— Я их долго принимала, потом перестала, мы ведь расстались. То есть, прямо ты об этом не сказал, но все было понятно и без слов. Между нами почти год ничего не было, и я решила, что больше уже и не будет. Переживала страшно! Ты даже избегал ко мне притрагиваться, будто я какая-то прокаженная или заразная.

— Ты выдумаешь! — запротестовал он.

— Нет, это правда, — возразила она тихо и печально. — Ты был тогда очень религиозен: сплошные посты, службы, а тут такой грех! Ну, то есть, это ты считал, что наши отношения — грех, а для меня они были счастьем. Я плакала каждую ночь, болела, но не хотела тебе навязываться.

— Постой! Последний раз мы были вместе в день твоего рождения?

— Почти. В день моего рождения ты был в Москве.

— И, как обычно, забыл поздравить.

— Ничего страшного. А когда приехал, это как-то всплыло в разговоре, ты предложил поужинать в ресторане, а уж потом я пригласила тебя к себе. Ты, кстати, не хотел, я тебя уговорила. Надеялась, что ты останешься до утра, но ты потом все равно уехал, уже ночью.

— Я помню… прости.

— Не за что просить прощения.

Он все еще в растерянности наклонился и машинально коснулся губами ее мягких волос на виске, влажных от испарины.

— Почему ты не сказала сразу?

— Зачем? Чтобы попытаться тебя удержать? Это недостойно. Ты очень любил своего сына. Я не хотела отнимать у мальчика отца.

— Ты отняла его у нашего сына, — сказал он и тут же пожалел об этом.

Это было жестоко и несправедливо. Она расплакалась. Он обнял ее, принялся гладить по голове, целовал в волосы и мокрые щеки.

— Прости! — шептал он, полный раскаяния. — Прости, пожалуйста!

— Ты не остался бы со мной, — всхлипывая и вздрагивая всем телом, отозвалась она. — Это лишь добавило бы тебе вины. Ты не должен чувствовать себя виноватым! Мне нечего тебе прощать. Ты — вся моя жизнь. Я благодарна тебе.

***

Покушение на Мишу расследовали присланные из Москвы опытные специалисты совместно с лучшими саратовскими следователями. Губернатор их беспрестанно накручивал; дело было на личном контроле у генерального прокурора. Трясли всех подряд: и коммерсантов, и бандитов, но на след исполнителей выйти не могли. Относительно заказчика ходили разные слухи; Норову передавали, что губернатор в сердцах несколько раз произносил его имя, но его никуда не вызывали и никаких вопросов не задавали. Зато Кочан жал ему руку со значением и, когда разговор заходил о покушении, понимающе усмехался. Норов на его намеки не реагировал.

Миша сразу после покушения улетел в Испанию, где у него была недвижимость. В Саратове он не появлялся и дела вел по телефону, через своих директоров. По совпадению, туда же отбыл и Моряк, причем, еще недели за две до покушения; его кореша из Тамбовской группировки вовсю скупали землю в Марбелье и предлагали ему хороший участок.

Покушение на Мишу окончательно похоронило дружбу между городом и областью. К Осинкину Мордашов начал остывать еще раньше, как и предсказывал Норов, хотя по-прежнему ему улыбался и обнимал его на людях. После отъезда Миши губернатор перестал встречаться с мэром; про Норова он вообще слышать не мог.

У Осинкина заканчивался четырехлетний срок, и это охлаждение сильно его тревожило. Конечно, ему было чем гордиться: при нем улицы стали заметно чище, дороги — лучше, активно шло строительство нового жилья, старые дома ремонтировались, во дворах появились детские площадки, чиновничьи поборы уменьшились, городские службы достаточно оперативно реагировали на жалобы. Саратовцы его любили, но за Мордашовым стоял Кремль, и это делало противостояние с ним опасным.

Кремль с каждым годом усиливал давление на регионы, отнимая у них все больше полномочий. В местные выборы он уже вмешивался напрямую; используя силовиков и федеральную прессу, протаскивал одних кандидатов и уничтожал других. Губернаторы, сумевшие доказать свою лояльность, получали полную поддержку; непокорные мэры исчезали с политического горизонта один за другим. Самых строптивых, пользовавшихся популярностью у населения, просто сажали; основания для этого всегда находились: везде существовали черные кассы и административные поборы. Государственные СМИ тут же волокли их через канализацию, стараясь представить в глазах населения как можно грязнее. Более сговорчивых перемещали на почетные должности, где они, однако, не могли проявлять никакой самостоятельности.

Некоторые из глав городов, попавшие под молот, были приятелями Осинкина. Он знал, что грехов за ними водилось не больше, чем за ним самим, и опасался, что Мордашов добьется санкции Москвы и на его арест. В качестве защитной меры Осинкин обдумывал вступление в «Единую Россию», — это ему настоятельно советовали и Петров, и Ольга. Но остатки прежних убеждений удерживали его от этого шага — в его понимании это стало бы окончательным разрывом с прошлым, конформизмом, предательством. Да и перед Норовым ему было стыдно.

***

Вскоре после свадьбы Верочка забеременела. Беременность протекала у нее трудно; она набрала лишний вес, отекла, тяжело двигалась и быстро уставала. Крепким здоровьем она никогда не отличалась, спортом не занималась; за девять месяцев ее трижды клали на сохранение. Больницу они с Норовым выбрали заранее, платную клинику, самую дорогую, там для Верочки держали отдельную палату. Норов заранее оплатил все расходы, и заведующая отделением, лучшая акушерка области, наблюдала за ходом Верочкиной беременности и готовилась сама принимать у нее роды.

Верочка часто смотрелась в зеркало, расстраивалась, плохо спала и часто тайком плакала. Она сознавала, что не умеет быть интересным собеседником для мужа, поэтому очень дорожила своей красотой и боялась, что Норов ее разлюбит. Переживала она, между тем, без всяких оснований: беременность придавала очарование ее лицу: румянец ее сделался ярче, кожа нежнее, а серо-голубые глаза под длинными ресницами стали почти черными.

Но нервозность Верочки усилилась тем обстоятельством, что близость между ними прервалась еще на ранних месяцах. Едва у Верочки наметился живот, у Норова возник страх повредить плод. Такое бывает у зрелых мужчин, когда они впервые сталкиваются с беременностью любимых женщин. Напрасно Верочка убеждала Норова, что опасаться нечего; напрасно в том же уверяла его заведующая отделением, с которой Норов по просьбе Верочки консультировался, — преодолеть себя он не мог. Опасения за хрупкую Верочку лишали его всякого влечения.

Не понимая природы его внезапной скованности, Верочка решила, что у него появилась другая женщина. Она от природы была чрезвычайно ревнива, а беременность умножила ее впечатлительность. Она начала приезжать на работу к Норову, без предупреждения, под выдуманными предлогами. Иногда Норова не оказалось на месте, и она расстраивалась; порой у него шли совещания, и он выходил к ней недовольный и выговаривал за то, что она предварительно не позвонила. В конце концов он запретил ей появляться у него на службе, и это лишь укрепило Верочку в ее подозрениях.

Несколько раз она устраивала ему дома сцены, чего раньше не случалось. Поначалу он, шокированный, пытался ее разуверить, но Верочка, подобно всем ограниченным женщинам, взяв что-то в голову, уже не могла от этого отказаться. И Норов, старавшийся с пониманием относиться к ее состоянию, постепенно начал раздражаться. Между ними все чаще вспыхивали размолвки, правда, до серьезных ссор пока еще не доходило.

***

Под утро Анна ненадолго забылась. Норов тоже задремал и проснулся от ее кашля. Вскочив и сев рядом с ней на постели, он подал ей воды, она выпила, давясь и задыхаясь, и ей стало немного легче. Он потрогал ее шеку; она пылала.

— Который час? — спросила она.

Норов посмотрел на циферблат телефона.

— Почти половина шестого.

— Надо собираться в госпиталь! — вдруг объявила она. — Зачем тянуть и обманывать себя?

— Мы можем поехать туда позже, — мягко возразил он.

— Сколько можно прятаться! Только отвези меня сам, хорошо? Не хочу вызывать скорую помощь. Я вообще туда не хочу! — она обняла его и прижалась к нему. — Не хочу с тобой расставаться!

— Душа моя, моя любовь, — шептал он.

Она сделала усилие над собой, вытерла глаза и отстранилась.

— Как думаешь, что туда взять? У меня в голове все мешается, плохо соображаю…

— Наверное, как обычно: белье, тапочки, зубную щетку, личные принадлежности… Честно говоря, последний раз я был в больнице лет пятьдесят назад, когда мне удаляли гланды. Да ты не беспокойся: если что-то понадобится, я тут же привезу…

— Главное, взять телефон, чтобы ты мог мне звонить! Все остальное — не столь уж важно… В общем, я сейчас выпью таблеток и соображу.

Собиралась она долго; вытащив небольшой чемодан, складывала в него вещи, затем вновь их доставала, клала на их место другие, садилась на кровать и отдыхала. Он ушел, чтобы не мешать ей. Около семи она наконец закончила и с его помощью спустилась на кухню. Он приготовил ей кофе, она сделала глоток и сморщилась.

— Какой горький! — пожаловалась она. — Не могу пить.

— Хочешь чая?

— Нет. Я выпью воды. Возьмем с собой побольше воды, хорошо? Мне постоянно хочется пить. Ну все, поедем скорее, а то ты, наверное, уже устал от меня.

— Зачем ты так говоришь!

— Устал! Я тебя измучила. Прости. Потерпи еще немного.

***

Отношения между Осинкиным и Норовым были далеко не те, что раньше. Осинкин уже не заезжал к Норову в конце работы, они не возвращались домой вдвоем и, если засиживались в кабинете Осинкина, то с ними обязательно был и Петров. Подчиненные поговаривали между собой, что Осинкин с Норовым разошлись, от их былой дружбы осталась только тень.

Это не сразу, но отразилось на поведении заместителей Осинкина: постепенно безусловным авторитетом сделался для них не Норов, а Петров. Его они слушались, ходили к нему советоваться, тогда как Норова, над которым сгущалась тень опалы, сторонились. Утратив прежнее влияние, он в их глазах окончательно сравнялся с ними, а с точки зрения обладания административными и финансовыми ресурсами, так и вовсе уступал, и было непонятно, почему, собственно, он держится с ними свысока. Он уже не был самым богатым из них, — за три года пребывания у власти некоторые замы успели втихомолку сколотить большие состояния, миллионов по тридцать долларов, а то и больше. Первенствовал в этом отношении, разумеется, Петров.

Тем не менее, руководить избирательной кампанией Осинкин поручил именно Норову, дав ему все полномочия по принятию решений. Он объявил об этом на общем совещании, потребовав, чтобы заместители, включая Петрова, и главы департаментов на период выборов беспрекословно подчинялись Норову, и пообещав, что сам будет подавать им в этом пример.

***

Популярность Осинкина в городе не гарантировала его победу. Губернатор был твердо намерен его устранить, а заодно с ним и ненавистного Норова. К решающей схватке он готовился исподволь, долго и серьезно; у него были свои козыри. Когда-то, еще в самом начале своего срока, Осинкин по совету Петрова назначил главой администрации большого промышленного района отставного подполковника, принимавшего участие в первой чеченской войне, Героя России. Петров полагал, что это укрепит авторитет новой власти. Подполковника он хорошо знал, дружил с ним, вел какие-то дела и целиком за него ручался.

Тот и впрямь оказался добросовестным работником, честным, исполнительным, но привыкшим управлять на военный лад — жестко, в приказном тоне, не терпя возражений. Один из коммерсантов установил в его районе незаконный торговый павильон и не желал его убирать. Такое случалось сплошь и рядом, повсеместно, и в арсенале глав районов имелись различные меры воздействия на нарушителей: от административных штрафов до насильственного сноса строений. Последнее, правда, практиковалось в исключительных случаях, поскольку требовало средств, которых в бюджете вечно не хватало. Подполковник выбрал способ самый простой и, как ему казалось, убедительный. Он вызвал коммерсанта к себе и прямо в кабинете избил его в кровь. Коммерсант снял в больнице побои и подал заявление в милицию. Против Героя возбудили уголовное дело.

Скандал удалось замять, — этим, кстати, занимался Норов, — но Героя из администрации, само собой, убрали. Он страшно обиделся и, уходя, бросил в лицо Осинкину и Петрову, что своих сдают только подлецы.

Губернатор следил за развитием событий и тут же подобрал Героя, который в результате этого происшествия приобрел горячую симпатию значительной части городского населения. Простой народ целиком одобрял его поступок и видел в нем проявление заветных чаяний о «сильной руке» и «наведении порядка». Мордашов поставил Героя руководить крупным областным сельхозпредприятием, принял в «Единую Россию» и сделал главой областного объединения ветеранов армии. Героя стали часто показывать по телевизору; высказывался он резко и решительно, что опять-таки многим нравилось.

Его-то и определил Мордашов в противники Осинкину. Надо признать, это был на редкость удачный ход. У Героя имелось славное прошлое, репутация бескомпромиссного борца за правду, поддержка президента, любовь низов и ресурс областной администрации. При этом сам Мордашов дипломатических отношений с Осинкиным не рвал. Он с хитрой усмешкой уверял, что Герой принял решение избираться самостоятельно, не посоветовавшись с ним; заручился согласием Кремля, а Мордашов всего лишь получил оттуда приказ обеспечить победу представителю партии.

Егоров на сей раз не стал участвовать в борьбе лично, но коммунисты выдвинули кандидатом главу Саратовского комсомола, молодого, энергичного парня с хорошо подвешенным языком. Кроме этих двоих были и другие претенденты, но их можно было не принимать в расчет.

Прежде всего Норову предстояло снизить риск вмешательства Кремля в выборы посредством силовиков. Ленька Мураховский организовал ему встречу в ресторане с полномочным представителем президента в Поволжском округе. Тот, человек еще молодой, умный, прагматичный, сам из бывших демократов, вовремя перешедший под знамена нового президента и назначенный им на высокую должность, Мордашова не любил, однако входить с ним в открытую конфронтацию не собирался.

Обязательным условием своей помощи он поставил полную лояльность Кремлю со стороны саратовской мэрии, и, когда Норов, переступив через себя, присягнул от своего имени и Осинкина, полномочный представитель пожал ему руку и пообещал, что уголовных дел против них не возникнет.

— Если, конечно, в финансовых вопросах будет соблюдаться умеренность, — прибавил он предостерегающе.

— Этого за ними не водится, — заверил Ленька. — Они идейные.

— Идея у нас сейчас одна, — тонко улыбнулся полномочный представитель.

Он слегка скосил глаза наверх. На языке жестов, это означало Кремль. В Кремле сидел президент.

— Что ж, идея понятна, — вздохнул Норов. — Будем следовать.

И все же после этой встречи он почувствовал себя свободнее и взялся за дело со всей отпущенной ему энергией.

***

На последних месяцах Верочка плакала особенно часто. В конце весны ей сильно и постоянно хотелось клубники, и клубнику возили ей килограммами. Врач предостерегала ее, говорила о возможности аллергии у ребенка, но Верочка не могла остановиться. Она ела клубнику и плакала.

В августе, когда она уже была на сносях, до выборов оставалось совсем немного; Норов круглосуточно пропадал на работе. Совещания часто затягивались за полночь, впрочем, по правде сказать, он и сам не рвался домой, где его ждали надоевшие слезы и упреки.

Как-то он вышел из кабинета во втором часу утра, несвежий, с воспаленными глазами и горечью от выпитого кофе во рту. Начальник охраны распахнул перед ним дверь машины с той умильной не вполне натуральной улыбкой, которая обычно бывает у подчиненных в день рождения начальника.

— Поздравляю вас, Пал Саныч!

— Поздравляем! — нестройным хором подхватили другие охранники.

На их лицах играли такие же умильные и натужные улыбки.

— Спасибо, — кивнул Норов, думая о своем, и уселся на заднее сиденье.

— От меня тоже поздравлении, Пал Саныч, — проговорил водитель, поворачиваясь к нему. — Сын, это ж — путево! У меня самого пацан.

Норов только сейчас очнулся.

— Сын?! Вера уже родила?!

— Час назад! — радостно подтвердил начальник охраны. — Она своего водителя вызвала, он ее в больничку отвез, а после уж нам звякнул!

— А почему мне не сказали?!

— Так Вера Борисовна запретила! Сказала, не отрывайте его, не надо. Дождитесь, как закончит, потом уж сообщите.

— Господи! — только и выдохнул Норов. И перекрестился.

***

В Альби Норов ехал по пустынной деревенской дороге. Светало. На улице было свежо и холодно, но в машине душно, — Анна прибавила температуру. Отодвинув и опустив кресло, она полулежала, откинув голову и прикрыв глаза. Жар, упавший после недолгого сна и выпитых лекарств, возвращался вместе с кашлем, она дышала ртом коротко и неровно.

— Далеко ехать? — спросила она, открывая глаза.

— Навигатор показывает двадцать пять километров. Госпиталь на площади, рядом с тем местом, где ты пила кофе, помнишь?

— Господи, как я туда не хочу! — вырвалось у нее. — Как я не хочу умирать!

— Ты не умрешь!

Она посмотрела на него огромными измученными глазами, казавшимися черными.

— А может быть и лучше, что я умру, — тихо сказала она. — Всех освобожу! А то что ж вам со мною мучиться!

— Перестань! — он затормозил так резко, что обоих тряхнуло. — Я сказал: ты не умрешь!

Она вновь прикрыла глаза и не ответила. По ее щекам покатились слезы.

— Ты слышишь меня? — требовательно спросил он.

— Да, — ответила она покорно. — Слышу. Я не умру.

Злясь на свое бессилие, он снова тронулся.

— Он очень гордый, — вдруг сказала она.

— Кто?

— Лев. Я боюсь за него. Если он останется один, без меня. Он гордый, но такой ранимый! Ему от всего больно, только он не хочет этого показывать. Он — во многом, как ты, а в чем-то — как Миша. Знаешь, я еще хотела попросить тебя об одной вещи, только ты не сердись. Когда Миша сделал мне предложение, я была уже на пятом месяце. Я, конечно, сказала ему правду, просила его хорошенько подумать и сама долго думала. Предупредила, что ему со мной придется трудно, потому что я вряд ли сумею тебя разлюбить. И еще я сказала, что других детей у меня не будет, я не хочу других. Это было очень жестоко с моей стороны! Я ждала, что он после этого передумает. Все мужчины хотят детей, сыновей, чтоб они были похожи на них… А тут — ребенок от другого человека! И — все! Но он не отказался. Он повел себя очень достойно. Он всегда вел себя достойно. Я благодарна ему… Я тоже старалась быть ему хорошей женой: заботиться о нем, помогать, поддерживать, вникать в его проблемы. Он никогда ни в чем не упрекал меня… да ему, по большому счету, и не в чем было меня упрекать — до последнего времени. Лева стал для него всем, всем буквально. Мне кажется, сейчас он любит его больше, чем меня…

— Да, — сдержанно прервал Норов. — Ты уже говорила.

— Если я умру, не пытайся их разлучить! Пожалуйста. Им обоим будет больно!

— Ты могла бы и не просить, я не настолько эгоистичен.

— Прости! — заторопилась она, расслышав холодок в его голосе. — Наверное, от температуры у меня в голове все мешается, говорю всякую ерунду. Прости, не слушай! — она приподнялась, протянула руку и коснулась холодными пальцами его запястья на руле.

— Расскажи мне про Пушкина, — попросила она.

— Про Пушкина? — удивился он. — Почему про Пушкина? Если ты просто хочешь сменить тему…

— Нет, нет! Я люблю, когда ты про него говоришь. Ты такой красивый, а когда рассказываешь про Пушкина, я смотрю на тебя, и у меня дух захватывает!

— Пушкин… все придумал! — произнес он с внезапным ожесточением.

— Что придумал?

— Все! Он придумал Россию. Той яркой, веселой, лубочной, звонкой России, которую он нарисовал в великолепных стихах «Онегина», никогда не существовало! Была мрачная, холодная, серая, дождливая, сумрачная, нищая страна. Безысходная топь, мутное болото, которое с чавканьем засасывало в себя все прекрасное и высокое, что случайно вдруг оказывалось на его поверхности. Не было ни благородных разбойников, вроде Дубровского, ни великодушных бунтовщиков, каким он изобразил Пугачева, ни великого Петра, «прекрасного, как Божия гроза», ни порывистой и жертвенной Татьяны Лариной, ни даже байронического Онегина, внешне такого загадочного, но простого внутри, как Петруша Гринев. Не было ни русской аристократии, принадлежностью к которой он так гордился, ни русской чести, которую Пушкин ставил выше всего в мире! Ничего! Был дух холуйства, лжи, рабства и воровства.

— Да нет же, нет! Так не бывает, чтобы совсем ничего! Это же Россия! Аристократия же в ней была!

— Какая аристократия? Татарская? Литовская? Или никчемные наследники древних княжеских родов, чьи деды пресмыкались перед ханами и доносили друг на друга? А может, потомки денщиков да брадобреев, получивших высокие титулы и наживших воровством состояния? Да все они, включая пушкинских прадедов, не умели ни читать, ни писать! А вот красть, предавать и доносить умели с колыбели! Честь! Смешно!

— Но ведь были и декабристы! И герои 1812 года!

— Декабристов на всю Россию набралось полторы сотни. И Николай сгноил их в Сибири, а их товарищи по войне 1812 года, сплошь доблестные герои, требовали, чтобы их четвертовали! Да Пушкин, может быть, один во всей России и верил своим выдумкам! За то и получил пулю в живот. И почти никто ему не сочувствовал. Как и декабристам.

— А как же наша культура? Достоевский, Толстой, Чайковский?

— Наша культура была запоздалой реакцией стыда за наш вековой русский позор! Наши гении только и делали, что каялись да придумывали наше прошлое. Их и была-то щепотка… соль русской земли. А сотни миллионов русских людей, неотличимых друг от друга, поколениями гордились тем, как они живут. И желали весь мир заставить жить так же, как они. Да мы и сейчас об этом мечтаем! Ты только представь: все то, что ты видишь здесь, во Франции, все прекрасное, что существует в Европе: Италии, Англии, Германии, — мы жаждем превратить в тупое, беспросветное, серое болото! В Среднетухловку с мусорными свалками, облезлыми многоэтажками, пьянью на улицах, неработающей канализацией…

— Нет! — перебивая, воскликнула она. — Я не согласна с тобой! Ведь ты же есть! И Лев есть! И… — она запнулась, но договорила: — И Миша есть! И я тоже, с вами. Разве мы — холуи и воры? Да нет же!

— Да мы, может быть, и не Россия вовсе, — горько усмехнулся он.

— Мы и есть Россия! — упрямо проговорила она, и тут же спохватилась:

— Пафосно вышло, да?

Он улыбнулся.

— Вовсе нет. Хорошо. Хорошо, что ты в это веришь.

***

Финансами кампании ведал Петров. Теперь это уже был не тот Петров, которого Осинкин некогда привел в кабинет к Норову, — не послушный и молчаливый, а уверенный в себе, привыкший командовать. Он авторитетно высказывал свое мнение относительно выборов и подчас вступал в споры с Норовым, которого это раздражало.

Однажды Норов вел закрытое совещание в кабинете Осинкина с главами администраций и руководителями департаментов. В целом дела продвигались неплохо, по опросам Осинкин имел заметное преимущество, но в рабочих окраинах ему наступал на пятки комсомолец, а в районе, которым прежде руководил Герой, тот и вовсе лидировал с явным отрывом. Норов выговаривал главам, которые не обеспечили должный уровень агитации на местах, те виновато кивали; Осинкин, по обыкновению, слушал молча. Два руководителя, которым досталось от Норова больше, чем другим, были протеже Петрова.

— Пал Саныч, ну что вы наезжаете! — вступился он за них. — Ребята стараются, работают, у них ведь и другие дела есть, тоже, между прочим, важные…

— Если мы проиграем, то важных дел не будет ни у них, ни у нас, — ответил Норов, недовольный, что его прерывают.

Петров хотел возразить, но сдержался. Когда они остались втроем с Осинкиным, он упрекнул Норова:

— Пал Саныч, на хрена ты меня при всех нормируешь?

— При чем тут ты? — удивился Норов.

— Как при чем? Это — мои люди, я за них отвечаю. Если ты ими недоволен, ты мне скажи, я их поправлю. А то ты так говоришь, как будто ты один тут решаешь: кого снять, кого назначить.

— Что за чушь? — нахмурился Норов. — С каких это пор я не имею права высказывать свое мнение?

— Потому что я — второе лицо в городе!

— И что из этого?

— А то, что есть субординация! Нравится это тебе или нет, но ты обязан мне подчиняться!

— Я?! — не поверил своим ушам Норов. — Тебе?

— Ребята, кончайте! — поспешил вмешаться Осинкин. — Не хватало еще, чтобы мы между собой тягались, кто главнее! Одно дело делаем…

— Субординацию же никто не отменял! — не сдавался Петров.

— Ты серьезно думаешь, что твое мнение важнее моего? — с иронической улыбкой спросил его Норов.

— Ну, в какой-то мере, да… — подтвердил Петров. — Я так считаю.

Норов засмеялся.

— Володя, хватит! — воззвал к Петрову Осинкин, чувствуя, что спор заходит слишком далеко.

— Почему? — уперся Петров. — Я же правду говорю!

Норов окончательно развеселился.

— Это ты когда женскими трусами торговал, к такому пониманию мироздания пришел? — спросил он.

— Я женскими трусами не торговал! — вспылил Петров.

— А чем ты торговал, гондонами?

— Знаешь, что, Пал Саныч?.. — в бешенстве начал Петров.

— Знаю, — прервал Норов, забавляясь его яростью. — Сделай милость, не появляйся на совещаниях, которые я веду. А то я в субординации плохо разбираюсь, второе лицо от надутой жопы не всегда отличаю.

— Паша! — закричал Осинкин. — Это уж слишком!

Петров, багровый, поднялся и тяжело вышел из кабинета. Больше на совещаниях Норова он действительно не появлялся, и его тон с Норовым сделался сухим и официальным.

***

В больницу к Верочке Норов примчался с огромной охапкой роз. Его сначала проводили к заведующей отделением, немолодой, хорошо сохранившейся женщине, принимавшей роды и умевшей обращаться с важными клиентами.

— Мальчик у вас здоровый, крупный, 4 килограмма, 200 грамм, копия вы, — с довольной улыбкой начала рассказывать она Норову. — И кричит так задорно. Но какая же замечательная у вас жена, должна я вам сказать! Она меня просто поразила! У нее уже схватки начались, а она — молчит! Терпит. Я ей говорю: «Ты кричи! Кричи, не терпи! Легче же будет!». А она держит меня за руку, вот так, да еще улыбаться пытается. Слезы льются из глаз в два ручья, а она, дурочка маленькая, улыбается! Руку мне сжимает. Тридцать лет работаю, а ничего подобного не видела! И так она бедняжка все два с половиной часа терпела, лишь под конец разок вскрикнула, не сдержалась. А когда все закончилось и мальчика ей показали, она мне шепчет, так виновато: «Вы уж извините, если я вам больно сделала. Я нечаянно». Я аж прослезилась!

— Могу я их видеть?

— Сейчас вас к ней отведут. Только вы недолго и осторожнее с ней, она еще очень слабая.

Верочка ожидала его в палате, измученная, но счастливая, уже в макияже. Он расцеловал ее в нежные розовые щеки и светящиеся глаза, влажные от слез.

— Какая ты красивая! — с искренним восхищением воскликнул он.

— Правда? — спросила она радостно.

— Ванька-то где?

После того, как УЗИ показало, что у Верочки будет мальчик, теща приготовила целый список вычурных церковных имен, но Норов твердо решил, что назовет сына Иваном, Ванькой. Именно Ванькой, — с простонародной небрежностью и скрытой ласковостью.

— Он уже спит, — ответила Верочка. — Лучше его сейчас не беспокоить.

— Жаль, — разочарованно произнес Норов.

— Завтра увидитесь, — пообещала Верочка.

Но ни завтра, ни послезавтра сына ему не показали. Ваньку держали отдельно и лишь приносили Верочке кормить. В первые два дня Норов огорчался, что никак не удается увидеть сына, но потом встревожился и заподозрил неладное.

***

— Как ты думаешь, — тихо спросила Анна. — После смерти… совсем ничего нет?

Он бросил на нее короткий взгляд и почувствовал ком в горле, — столько скрываемого страха и надежды было в ее лице.

— Ты имеешь в виду другую жизнь? — он постарался придать голосу будничность.

— Ну, не то чтобы другую жизнь, — смутилась она. — Но… в общем, да… Наверное, именно другую жизнь. Или об этом глупо спрашивать?

— Совсем нет! Об этом необходимо думать, это очень важно! — Он помедлил и заключил твердо: — Вечная жизнь существует. Об этом много пишут в современной физике.

На самом деле, он не знал, что пишут по этому поводу в современной физике, он не был с нею знаком, но никакого значения это сейчас не имело.

— Правда? — по-детски обрадовалась она. — А я как-то пропустила. Я думала, ты в нее не веришь!

— Я не верю в поповские сказки про рай и ад, но это совсем другое дело. Мы не знаем форм жизни после смерти. Она иная, чем здесь, но ее существование — это научно доказанный факт.

Он говорил уверенно, и она заметно приободрилась.

— А как ты думаешь?

— Встретимся мы с тобой там или нет? — он улыбнулся. — Я об этом пока не думаю. Я не собираюсь отпускать тебя отсюда. Я еще тобой не надышался. Не навосхищался.

***

О том, что с Ванькой не все в порядке, проболталась медсестра. Медсестер было две, и когда они провожали Норова, после его визитов, он совал им по 500 рублей, поэтому держались они с ним и Верочкой почтительно до подобострастия.

— Скоро уж переведут Ванюшеньку из реанимации, — видимо, желая сообщить ему нечто приятное, доверительно шепнула медсестра. — Прямо завтра обещают.

Услышав, что Ванька в реанимации, Норов перепугался и ринулся к заведующей отделением. Та сразу все поняла по его лицу, прежде, чем он успел открыть рот.

— Я сразу собиралась все вам рассказать, — успокаивающе заговорила она. — Вы же взрослый мужчина, отец, должны знать правду. Но жена ваша была категорически против. Не хотела вас расстраивать. В общем, не волнуйтесь, ничего страшного с нашим крепышом не случилось. Просто у вас с женой разные группы крови, иногда это приводит к осложнениям у новорожденных. Его всю неделю наблюдали, сейчас все у него почти в полном порядке. Возвращайтесь к ней, вам его принесут.

Через полчаса она сама внесла ребенка в палату Верочки, где Норов ждал, стараясь не показывать волнения.

— Ну, вот вам ваш богатырь! — сказала она, передавая Норову завернутого в пеленки мальчика. — Глядите, какой красавец!

Для младенца Ванька и вправду был хорош: с редкими светлыми вьющимися волосиками, большими голубыми глазами, которые он бессмысленно таращил, и розовой, как у Верочки кожей. Своих черт Норов в сыне не обнаружил, зато сходство с матерью бросалось в глаза. Ему даже показалось, что Ванька улыбается так же, как Верочка: широко и доверчиво. Норов был страшно рад этому: Верочку он считал редкой красавицей, при этом очень обаятельной.

Через четыре дня Верочку с Ванькой благополучно выписали из больницы. Репортеры каким-то образом узнали об этом событии, должно быть, им сообщил кто-то из персонала. У входа дежурили несколько фотографов и оператор с телекамерой. Сюжет с улыбающейся красивой смущенной Верочкой с младенцем на руках и счастливым Норовым вновь показали по телевизору, а фотографии напечатали в журналах.

***

Саратов остался верен Осинкину. В первом же туре он набрал 63 процента голосов; 18 получил Герой, коммунист пришел третьим с восемью.

На банкете Осинкин и Норов сидели рядом. Осинкин произнес в его честь благодарственный тост и обнял его; замы и главы департаментов дружно кричали «ура», а потом, подвыпив, качали Норова на руках. Но эти проявления восторга не обманывали Норова, иллюзий относительно своего положения он не питал. Его ненавидел губернатор; его ненавидели многие в Саратове. Им тяготился Осинкин, от него мечтали избавиться Петров и ставленники Петрова в мэрии. Он всем мешал, всех стеснял; он сделался всем чужим, лишним.

***

Госпиталь в Альби, расположенный в центре города, состоял из двух больших зданий: одно было возведено еще в 16 веке и когда-то принадлежало иезуитскому колледжу; другое, сравнительно новой постройки, заметно отличалось от него, несмотря на желание архитекторов сохранить стиль и создать единый ансамбль. Норов остановился на площади, неподалеку от нового здания, где находился главный вход. Проезд дальше был запрещен, автомобили скорой помощи пропускали через отдельные ворота.

Оставив Анну в салоне, он прошел через длинный коридор из металлических ограждений ко входу, позвонил снизу по телефону и, когда ответили, объяснил ситуацию. Его попросили вернуться к машине, пообещав прислать бригаду.

— Сейчас приедут, — сказал он Анне, усаживаясь на водительское кресло.

Она взглянула на него испуганно, своими огромными измученными глазами.

— Обними меня, — попросила она и первой потянулась к нему.

Он обнял ее, она прижалась к нему крепко, с детской доверчивостью, будто он мог ее защитить. Так они молча сидели несколько минут, пока в окошко снаружи кто-то деликатно не постучал. Норов открыл дверь и вышел; рядом с машиной стояли трое медиков в комбинезонах с носилками.

— Добрый вечер. Это вы звонили?

— Да, — Норов отступил, пропуская их к машине.

Она смерили у Анны температуру специальным прибором, переглянулись и кивнули. Анна молча следила за ними испуганными огромными глазами. Норов стоял возле нее.

— Вы сможете выйти сами? — спросил один из медиков, видимо, старший.

Норов подал ей руку, она выбралась, но покачнулась; он ее подхватил. Санитары аккуратно уложили ее на носилки. Норов помогал им; Анна держала его руку и не отпускала.

— Надо было раньше нас вызвать, — негромко и укоризненно проговорил Норову старший. — У нее очень высокая температура, удивительно, что она в сознании. Запишите телефон, по которому вы сможете узнавать о ее состоянии.

Норов записал, наклонился к Анне и поцеловал ее горячее, красное от жара лицо.

— Я буду звонить тебе, — тихо сказал он ей по-русски.

— Обязательно! Я буду ждать!

У нее опять потекли слезы.

— Ты тоже звони.

Она кивнула, поднесла к сухим губам его руку и поцеловала. Он вновь принялся целовать ее щеки и лоб.

— Простите, нам пора, — сказал старший.

Норов смотрел, как носилки с Анной заносят в машину, как закрывается дверь. Затем машина тронулась.

Часть шестая. КонтузияГлава первая

После переизбрания Осинкина в администрации произошли перестановки: заменили двух замов и нескольких руководителей муниципальных мероприятий, слабо себя зарекомендовавших. Все вновь назначенные чиновники были кандидатурами Петрова, хотя формально за кадры отвечал Норов.

Один из отправленных в отставку заместителей возглавлял департамент строительства, то есть, был человеком Леньки Мураховского. На его место Петров поставил выходца из «Стройграда». Ленька, конечно, обиделся, но свое возмущение высказал только Норову; с Осинкиным он ссориться не стал; Ленька все-таки был бизнесменом. В его руках еще оставалось городское имущество, не так уж и плохо.

Норов ко всем переменам отнесся почти равнодушно, но когда Осинкин захотел убрать Дорошенко, он восстал. Свое недовольство относительно Дорошенко Осинкин высказал Норову с глазу на глаз, без Петрова, видимо, решив не усугублять конфликт между ними. По мнению Осинкина, Дорошенко неплохо начал, но быстро забуксовал, обленился, принялся набивать карман и даже к нему, Осинкину, подъезжал с разными шкурными просьбами. В разгар выборов он у всех на глазах затеял роман с собственной секретаршей, помощи от него не было. К своим служебным обязанностям он относится халатно, на работу общественного транспорта в последнее время много нареканий, идут жалобы от населения…

Норов выслушал его и усмехнулся:

— Когда же Петруша наконец наестся?

— Ты о чем? — нахмурился Осинкин.

— Петруше, чувствуется, не терпится поставить своего человека замом по транспорту. Для этого нужно убрать Дорошенко, вот он тебя и накручивает.

Осинкин немного смутился.

— Паша, я тебя уверяю, дело совсем не в нем…

— Конечно не в нем, — кивнул Норов. — А в его жене, и в его родне. Им сколько ни укради — все мало!

— Он не ворует! — предостерегающе произнес Осинкин.

— Прости, забыл, что на нашем языке это называется «заботиться об общем деле». Так вот, на «общее дело» Дорошенко заносит все, что ему предписал Петров, и даже больше.

— Да, но при своем департаменте он организовал еще и собственный бизнес…

— Все твои заместители имеют собственный бизнес при своих департаментах. В России вообще нет чиновника без собственного бизнеса, выстроенного с использованием служебных полномочий, это особенность нашей государственности. Что касается транспортного бизнеса Дорошенко, то половина в нем принадлежит мне, и значительную часть прибыли с него я трачу на «общее дело», хотя, как уверял меня Петров в твоем присутствии, я совсем не обязан это делать. Хочешь посмотреть цифры?

— Ты же знаешь, я в это не вникаю.

— А зря. Иначе ты бы обеспокоился тем, что взятки в департаменте строительства с приходом стройградовского парня сразу подскочили на 40 процентов.

Это Норов знал от Леньки, которому его уволенный ставленник рассказывал о беззакониях нового начальника. Информацию ему по секрету сливали бывшие подчиненные.

— Давай не будем обсуждать сплетни, — морщась, попросил Осинкин. — Это не наш с тобой уровень.

— Наш, если он затрагивает нашу репутацию, — возразил Норов. — Впрочем, увольняй кого считаешь нужным. Может быть, мне тоже следует написать заявление вместе с Дорошенко? Сделаю Петруше подарок ко дню рождения…

— Паша, перестань! — поднял голос Осинкин. — Это неудачная шутка. Ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь!

— Благодарю, — ответил Норов.

В том, что Осинкин ценит его, Норов не сомневался. Но он знал и то, что процессы, набиравшие обороты в мэрии, могли закончиться только одним: уходом оттуда Норова. Однако Дорошенко свое место сохранил.

***

Из Альби Норов вернулся подавленным и разбитым. Болела душа, болели сломанные ребра, собственное бессилье наполняло чувством вины вперемежку со злобой на себя. Несмотря на бессонную ночь и усталость от дороги, спать он не мог и отправился бродить в надежде вымотать себя окончательно и, наконец, забыться. Сосредоточиться на книгах он сейчас был не в состоянии и включил музыку. Он хотел поставить «Реквием» Моцарта, но побоялся — и «Реквиема» в такую минуту, и душераздирающей трагической красоты моцартовской музыки; нервы и так были расшатаны. Он поставил Брамса, но пройдя метров двести, вдруг обнаружил, что слушает «Немецкий реквием», который выбрал то ли случайно, то ли по безотчетному внутреннему движению. Выхватив телефон, он торопливо ткнул что-то другое, но тягостное впечатление от этой зловещей, ненужной ошибки придавило его, и он ускорил шаг, словно стараясь убежать от этого чувства.

День был ветреным и хмурым, похоже, собирался дождь. Он шел, ничего не замечая вокруг, думая об Анне бессвязно и тоскливо, — то вспоминая их поездку на рынок, то день рождения Мелиссы, то, как он фотографировал ее в Альби и ее радость; то ее потерянное лицо при прощании. На обратной дороге он позвонил ей, но она не ответила. Он постарался урезонить разом взметнувшуюся тревогу тем, что ей, наверное, сделали жаропонижающий укол, и она заснула.

Он не помнил, чем он занимался дома в последующие два-три часа: возможно, просматривал новости в интернете или бездумно собирал пасьянсы. Время от времени он проверял свои телефоны, в надежде обнаружить весточку от Анны. Сообщения в дом, как правило, приходили, несмотря на плохую связь; да и звонки поступали, только разговаривать было невозможно. На французском телефоне он увидел пропущенный вызов от Даниэля. Норов не помнил, чтобы Даниэль звонил ему раньше. Гадая, что тому понадобилось, он оделся и вышел на улицу.

— Привет, Поль, ты уже в курсе? — в тоне Даниэля было что-то особенное, многозначительное.

— В курсе чего?

— Не знаешь? А голос у тебя такой… будто ты знаешь…

— Может быть, ты просто скажешь мне, что хотел?

— Жан-Франсуа повесился!

Норов остановился посреди дороги как вкопанный.

— Когда?!

— Этой ночью… Кошмар, да?

Норов не ответил, собираясь с мыслями.

— Але, Поль, ты меня слышишь?

— Да. Извини. Как это произошло?

— Не знаю. Никто не знает. Лиз рано утром проснулась, где-то в начале шестого, а его нет в постели. Она подождала, но в доме все тихо, никаких звуков… Она пошла его искать: в туалете нет, в ванной — тоже. Спускается на кухню, а он там висит! В одном белье… Представляешь?! Она чуть в обморок не упала!

— Он оставил какую-нибудь записку?

— Ничего! Вообще ни слова! Просто взял да повесился! Но Лиз говорит, что это уже не первая попытка. Говорит, в прошлый раз ты помог ей вынуть его из петли…

Даниэль прервался, должно быть, ожидая реакции Норова.

— Почему же она не позвонила мне? — пробормотал Норов, все еще не в состоянии опомниться.

— Что ты хочешь, она поначалу вообще невменяемая была! Ты только вообрази ее состояние! Со мной бы вообще инфаркт случился!

— Где она? У себя?

— У Реми. Мы все сейчас там: и Лиз, и брат Жана-Франсуа с женой. Сейчас еще один брат приедет. Реми и Шанталь забрали Лиз к себе, она была в шоке… А тут еще полиция со своими вопросами. Фликам же наплевать на чувства людей, их только свое интересует. Сколько они меня из-за Клотильды мучили! У меня сердце кровью обливается, а они: «Когда вы ее видели в последний раз?»

— Как сейчас Лиз? — перебил Норов.

— Получше немного. Но, между нами, Реми с Шанталь боятся, что она тоже наложит на себя руки. Ты же знаешь, как она его любила! Тут и Эрик, и Пьер, ну дьякон из Кастельно. Нет только родителей Клотильды, они остались с Мелиссой. Господи, я не представляю, как сказать об этом девочке! Сначала мать, потом отец! Она же теперь совсем сирота! У нее никого нет, кроме меня!

Голос его дрогнул, он шмыгнул носом.

— Я скоро приеду, — сказал Норов.

— Ага. Спасибо, Поль. Уже весь Кастельно знает. Многие звонят, хотят приехать, но Лиз сейчас не может видеть посторонних. Поль, я сам, как в бреду…

Норов отключился, не дослушав.

***

Верочка оказалась хорошей матерью, заботливой, любящей и терпеливой. Кормить ребенка она, правда, перестала довольно быстро, уверяя, что ей не хватало молока. Норов подозревал, что истинная причина заключалась в том, что ей хотелось сберечь грудь, но спорить не стал. Он знал, как она боится потерять привлекательность и ему разонравиться, — в конце концов, это было даже трогательно. Зато в остальном она была безупречна.

Заниматься с Ванькой она могла часами, ее это нисколько не утомляло и не раздражало. Не переставая улыбаться, она ласково разговаривала с ребенком, давала игрушки, меняла пеленки, кормила, так что няня добродушно ворчала, что Верочка заставляет ее сидеть, сложа руки, прямо хоть ложись рядом да спи. Когда мальчик немного подрос, Верочка играла с ним, читала вслух детские книжки, показывала картинки, объясняла их. Она никогда не повышала на Ваньку голос.

Ванька ее обожал. Когда, вернувшись после дневной поездки в город, она входила в его комнату, где он играл с няней, его охватывал настоящий восторг. Он вскакивал, принимался радостно смеяться, издавал какие-то гортанные звуки, суетился, топтался на месте, потешно взмахивая руками, — как будто от обрушившегося на него счастья забывал, как правильно начать движение, и наконец вперевалку торопливо ковылял к ней.

Ванька рос светловолосым, сероглазым, худеньким, болезненным, но очень красивым мальчиком. Его хрупкость придавала его красоте нечто воздушное, ангельское. Болел он часто, постоянно простывал, осенью и зимой, его маленький носик был заложен. К высокой температуре, сопровождавшей детские заболевания, Норов никак не мог привыкнуть и, едва взглянув на градусник и увидев 38 с половиной, пугался и требовал немедленно вызвать врача. Верочка, в конце концов, запретила няне говорить ему правду.

Вероятно, из-за того что Верочка в последние месяцы беременности ела много клубники, у Ваньки рано развилась аллергия. Весной при цветении он задыхался; иногда приступы были такими тяжелыми, что приходилось вызывать скорую помощь. Его лечил лучший аллерголог области, которому Норов платил ежемесячный оклад, но недуг не проходил. Ваньке требовалась особая строгая диета и регулярные поездки к морю.

И все же, несмотря на частые болезни, на всевозможные лекарства, которыми его постоянно пичкали врачи, на уколы, от которых он плакал и которых боялся, нрав у Ваньки оставался веселым и добродушным. Унаследовав от матери смешливость, он хохотал часто и так заразительно, что взрослые, глядя на него, тоже невольно начинали улыбаться.

Спокойно сидеть на месте он не мог. Во время семейных завтраков он крутился по сторонам, весь перемазывался кашей. Няня, вытирая ему лицо, ласково выговаривала:

— Что ж ты все вертишься? Смотри, как папа хорошо сидит! Спокойно, как полагается. А ты в кого такой непоседа?

— В маму, — отзывался Норов. — С той, бывало, ну никакого сладу! Ее бабушка в детстве к стулу привязывала, так она вместе со стулом на танцы убегала.

Верочка, чинно пившая кофе со сливками, не удержавшись, прыскала. Ванька, хотя и не понимал шутки, видя, что мать смеется, тут же заливался радостным звонким смехом; няня сдержанно улыбалась. Норов, любуясь на жену и сына, радовался про себя их красоте, веселости и сходству.

Он и сам охотно возился с Ванькой, играл с ним в догонялки и прятки; поймав, тискал, щекотал, подбрасывал наверх и ловил. Ванька питал настоящую страсть к маленьким машинкам, которых у него собралась целая коллекция; он расставлял их на полу в одному ему понятном порядке и Норов ему ассистировал. Отца Ванька любил, хотя, конечно, не так, как мать, и слегка побаивался. Если ему случалось раскапризничаться, достаточно было Норову нахмуриться, как мальчик сразу затихал.

Норов и Верочка по-прежнему активно участвовали в светской жизни Саратова: посещали праздничные мероприятия и концерты, присутствовали на открытиях и выставках. Верочке нравилось быть в центре внимания, наряжаться, фотографироваться; она огорчалась, если из-за работы Норова или болезни Ваньки им приходилось пропускать что-нибудь значительное. Ее детское простодушное тщеславие забавляло Норова, он находил Верочку очаровательной.

***

Няней у Ваньки была добрая пожилая женщина, бывшая учительница начальных классов, вышедшая на пенсию. К Ваньке она питала материнскую привязанность. Она находилась при нем днем, а на ночь ее отвозили домой. Спал Ванька плохо: просыпался каждые два часа и принимался плакать, так что Верочке приходилось ночи напролет проводить в детской, возле его кроватки. Порой ей удавалось немного подремать на маленьком диванчике, иногда она и вовсе устраивалась на полу, свернувшись калачиком на ковре. Она не высыпалась, очень уставала, но никогда не жаловалась. Несколько раз она засыпала стоя, просто проваливалась в сон; однажды на каком-то официальном празднике Норов едва успел ее подхватить, иначе она бы упала.

Ваньке взяли ночную няню, но полностью от ночных бдений Верочку это не избавило. Она по-прежнему на ночь перебиралась в детскую, и на протесты Норова виновато объясняла, что Ванька, проснувшись, пугается посторонней женщины, а с Верочкой засыпает быстрее.

Но дело было не только в Ваньке. Их брак, казавшийся со стороны идиллическим, на самом деле переживал первые серьезные проблемы. После родов физическая близость между ними возобновилась, но для того, чтобы фигура Верочка пришла в норму, требовалось время. К спорту Верочка не была приучена, и, хотя у нее был индивидуальный инструктор в спортивном клубе и она посещала какие-то дорогостоящие процедуры, включавшие ванны и массажи, процесс восстановления шел не так быстро, как ей бы хотелось. Верочке казалось, что растяжки на животе уродуют ее, что грудь стала вялой, что все ее тело сделалось толстым и дряблым. Развеять эти опасения Норову не удавалось. Ночную рубашку она стеснялась снимать даже в самые интимные минуты и инстинктивно сжималась, если Норов касался ее живота или обнаженной груди.

Эта скованность не позволяла ей отдаваться мужу с прежней беззаветностью. Ее оргазмы, прежде сводившие его с ума, стали редкими и не столь яркими. Норов пытался с ней поговорить, развеять ее сомнения, уверить ее, что она все так же хороша и любима, но ее скованность не проходила.

Напряжение, возникшее между ними, огорчало его. Не зная, как исправить ситуацию, боясь окончательно все испортить, Верочка под разными предлогами начала уклоняться от близости, которая совсем недавно доставляла им обоим столько наслаждений.

***

Реми и Шанталь жили в Лиль-сюр-Вер, их дом стоял неподалеку от городского парка.

Во дворе уже было несколько машин. Одновременно с Норовым подъехал старенький пикап, из которого вышел высокий стройный француз, лет сорока, с таким же, как у Жана-Франсуа, красивым вытянутым лицом, — должно быть, один из его старших братьев. Они сдержанно поздоровались, вылезая из машин; француз был серьезен и озабочен. Из дома вышел дьякон, грустно улыбнулся брату Жана-Франсуа, расцеловался с ним и направился к Норову.

— Вы один, Поль? А где Анна?

— У нее ковид, я отвез ее в госпиталь.

— Ковид?! — дьякон, уже готовый обнять Норова, испуганно отшатнулся. — Vraiment! (Вот как!)

Норов спохватился, что ему следовало сказать об этом Даниэлю с самого начала, а может быть, и вообще не стоило приезжать. Он сунул руку в карман куртки, вытащил маску, выданную вчера в лаборатории, и надел.

— Простите, Пьер, но сам я здоров, — поспешил заверить он. — Я сдавал вчера тест…

— Все равно это опасно! — пробормотал дьякон пятясь. — Вы же понимаете, эпидемия распространяется стремительно по всему миру. Мари говорит, что в нашем регионе уже есть летальные случаи. Это ужасно, да… — он скорбно покачал большой лысой головой, продолжая пятиться. — Она работает в госпитале в Альби.

— Я помню, — прервал Норов, несколько раздосадованный его реакцией. — Вы упоминали.

Дьякон бочком добрался до своей старенькой машины и, открыв дверь, почувствовал себя в безопасности.

— Пока, Поль! — с облегчением крикнул он, усаживаясь.

— До свидания, Пьер, — невольно улыбнулся Норов, направляясь к дому.

— Поль! — окликнул его дьякон, не выходя из машины.

— Да? — обернулся с порога Норов.

— Вы куда положили Анну? В Альби? Я спрошу у Мари относительно ее состояния!

Видимо он испытывал легкое чувство вины за свое поведение, лишенное христианского мужества.

— Спасибо.

— Я позвоню вам!

Норов вновь поблагодарил.

— И еще, Поль,… — дьякон замялся.

— В чем дело?

— Вы лучше предупредите всех, что у Анны ковид… Все-таки, Реми и Шанталь в таком возрасте…

— Хорошо, Пьер, непременно.

***

Как-то Норов случайно встретил в приемной Осинкина одну из своих давних подруг. Она работала заместителем директора крупной фирмы, была немного знакома с женой Осинкина и по ее рекомендации приехала к нему в надежде получить льготы для своего предприятия. Яркая, стройная женщина, чуть за тридцать, она была замужем и у нее имелся пятилетний сын. Они разговорились с Норовым о детях, Норов предложил ей вместе пообедать на следующий день, и в ресторане за веселой болтовней почувствовал знакомое, но уже забытое волнение от присутствия красивой, умной, хорошо одетой, пахнувшей дорогими духами женщины.

С незапамятных времен у него была отдельная большая квартира в центре, которая пустовала, лишь изредка там появлялась домработница, чтобы стереть пыль с мебели. В приливе вдохновения, он пригласил подругу туда, и та, смущенно засмеявшись, согласилась, только предупредила, что ненадолго, поскольку вечером должна быть дома.

Ему было с ней так хорошо, так свободно, как не было уже очень давно. Не нужно было контролировать каждое движение, как теперь с Верочкой, чтобы случайно не коснуться ее там, где ей не хотелось. Накопившееся за месяцы напряжение наконец-то прорвалось, выплеснулось наружу и унеслось прочь, как мутная талая вода. Он был так благодарен подруге, что та даже растрогалась.

По дороге домой он испытывал угрызения совести, ведь он еще ни разу не изменял Верочке, это было нарушением церковных обетов, грехом, преступлением. Но стыд и раскаяние вскоре растворились в приятных сладких воспоминаниях.

Когда он признался в своем проступке на исповеди отцу Николаю, тот искренне расстроился и принялся сурово укорять Норова. Отец Николай любил и Верочку, и Ваньку, которого он сам крестил; переживал за крепость Норовской семьи. Грех он, правда, Норову все же отпустил и позволил ему причаститься, наложив по обыкновению, легкую епитимью. Но мог ли он поступить иначе, если завершение строительства храма — заветной мечты отца Николая, — зависело целиком от Норова.

За первой изменой последовала вторая и третья. Привычки холостяцкой жизни вернулись быстро, прежние подруги его не забыли. Пустовавшая квартира вскоре превратилась в место встреч с женщинами. Порой он оставался там на ночь, наврав Верочке, что уезжает в короткую командировку в соседний регион и вернется на следующий день. Вместо семейной домработницы, приходившей от случая к случаю, он нанял в квартиру отдельную, постоянную, убиравшую с утра следы ночных беспутств.

Долго скрывать подобные приключения в провинции было невозможно, и Верочка через некоторое время узнала и о квартире, и о других женщинах. Его измены она переживала болезненно; ревновала, горько плакала, упрекала и обижалась. Порой она выслеживала его; когда он возвращался домой утром, усталый и несвежий, она устраивала сцены, стараясь уличить, заставить признаться в неверности. Он отвечал раздраженно, ничего не подтверждая, но и не особенно отпираясь. Ее упреки он находил неуместными; в среде бизнесменов и чиновников хранить верность женам было в ту пору не принято; у всех имелись любовницы, не говоря уже о проститутках, без которых не обходились ни походы в баню, ни частые мальчишники. Особой тайны из этого не делали, это считалось нормой.

***

В небольшом, по-французски изящном салоне с опущенными тяжелыми оконными шторами царил полумрак. На софе подле друг друга сидели родители Жана-Франсуа, Реми и Шанталь. Шанталь низко склонила голову, и распущенные длинные темные волосы с густыми седыми прядями падали вниз, закрывая ее выразительное удлиненное лицо. Она часто подносила белый бумажный платок к глазам, но не всхлипывала, держалась. Скорбный Реми молча обнимал ее за узкие худые острые плечи в черной кофте. Норов невольно отметил про себя, что в их драматической позе было нечто картинное. Должно быть, это проявлялось у французов бессознательно.

Сбоку от них в кресле, ссутулившись и уставясь в пол невидящим взглядом, сидела потерянная Лиз, разом почерневшая и постаревшая. Эрик, очень серьезный, застыл на табурете возле рояля, по-крестьянски сложив руки на коленях, как примерный школьник. Была еще молодая пара, должно быть, младший брат Жана-Франсуа с женой. Никто не разговаривал, и в тишине было слышно тиканье старинных настенных часов. Одеты все были, в целом, как обычно, разве что в темное, масок ни на ком, кроме Норова не было, он даже почувствовал себя неловко и машинально потянулся, чтобы снять ее.

Эрик поднялся навстречу Норову, обнял его и потерся о него небритой щекой. На нем, единственном, был черный старый костюм, купленный, наверное, лет двадцать назад, не меньше. В эту минуту в салон с кухни вернулся другой брат Жана-Франсуа, приехавший вместе с Норовым. Он нес в руках стакан воды, который молча подал матери. Та поблагодарила кивком головы, отпила и только тогда посмотрела на Норова красными от слез глазами.

— Добрый день, Поль, — одними губами выговорила она. — Спасибо, что приехал.

Реми встал высокий, худой, легкий, ожидая, когда Норов приблизится к нему, чтобы обняться.

— Прошу прощений, но со мной лучше поосторожней, — предупредил Норов, подходя. — Я могу вас заразить.

Реми не расслышал, или не понял, должно быть, он был слишком погружен в себя.

— Да, да, — пробормотал он, обнимая Норова. — Благодарю, Поль.

Норов повернулся к Лиз, положил руки ей на плечи и коснулся через маску губами ее волос. Этот простой жест сочувствия будто надломил невидимый стержень, державший ее изнутри; она судорожно вздрогнула и посмотрела на него снизу вверх, с жалким обиженным недоумением, как незаслуженно наказанная собака.

— Это очень больно, месье Поль, — пожаловалась она.

— Я понимаю, — неловко пробормотал Норов, не зная, что сказать. — Он был моим другом…

Услышав его слова, Шанталь подняла на него глубокие, страдальческие черные глаза.

— Он был моим сыном, — произнесла она трагически.

И вновь Норова посетило ощущение, что в этом есть нечто театральное.

***

Сидеть дома Верочке было скучно, она возобновила общение с Ольгой Осинкиной и Людмилой Петровой, прерванное родами и кормлением. Однако обнаружилось, что пока они не виделись, те успели сделаться чрезвычайно деловыми женщинами, так что времени на Верочку у них теперь почти не было.

Ольга возглавляла культурный фонд — общественную организацию, занимавшуюся просветительской и благотворительной деятельностью. Будь ее воля, она бы, конечно, выбрала что-то другое, более практическое и прибыльное, но Осинкин был против того, чтобы его жена занималась коммерческой деятельностью; он не желал упреков в коррупции. Ольга устраивала выставки местных художников и фотографов, приглашала из Москвы и Петербурга известных деятелей культуры для выступлений перед саратовской интеллигенцией; организовывала ярмарки художественных народных промыслов. Деньги на эти мероприятия давали саратовские бизнесмены, надеявшиеся таким образом обратить на себя внимание ее мужа. Все это казалось Верочке ужасно интересным, она даже вызвалась помогать Ольге.

Петров, в отличие от Осинкина, общественного мнения не боялся, и деятельность его жены носила более приземленный характер. Она и прежде принимала активное участие в семейном бизнесе, так что имела полезный опыт. Начав работать в мэрии, Петров создал две новые строительные фирмы на имя дальних родственников. Фирмы занялись возведением недорогого жилья, Петров заботился о том, чтобы им доставались хорошие участки. В лидеры рынка Петров их благоразумно не выводил, чтобы не ссориться со «Стройградом», но заметное место в этой сфере его компании быстро заняли. Фактически управляла обеими его жена, числившаяся в одной из них директором по развитию.

Норов как-то поинтересовался у Осинкина, что тот думает по этому поводу. Тот защищал Петрова, ссылаясь на то, что жена мэра Москвы является главным застройщиком столицы, самой богатой женщиной в России, и Кремль к этому относится терпимо. Компании Петрова работают ничуть не хуже других, даже лучше; что они к тому же финансируют целый ряд мероприятий городской администрации и что, в конце концов, никакого нарушения закона не происходит. Осинкину и самому уже строили большой красивый трехэтажный дом с колоннами на берегу Волги, и руководила этой стройкой Людмила Петрова. Норов временами замечал на столе мэра каталоги с итальянской мебелью. Такого же класса мебель была в домах многих чиновников, в том числе, и у самого Норова.

Другие заместители, по примеру Петрова, тоже начали открывать фирмы на своих жен и родственников, раздавая им муниципальные подряды. Сначала это делалось осторожно, с оглядкой, потом открыто, без всякой опаски. Глядя на семейные подряды, расцветавшие вокруг саратовской мэрии, слушая хвастливые рассказы чужих жен об их успехах, Верочка тоже загорелась желанием заняться бизнесом. Однако заявить прямо, что она намерена из домохозяек переквалифицироваться в «бизнес-вумен», она не решалась и употребляла деликатную формулу — «я хотела бы быть полезной». На вопросы Норова о том, в какой именно сфере она способна приносить пользу, Верочка скромно отвечала, что оставляет это целиком на его усмотрение. Он поначалу отмахивался, но Верочка была упорной и в покое его не оставляла.

Норов пытался объяснить ей, что коммерческая деятельность требует особых качеств: жесткости, цепкости, беспринципности, — которыми она, по счастью, не обладает. Что ей совсем не к лицу превращаться из доброй красивой интеллигентной женщины в торгашку, барыгу. Что он, в конце концов, надеялся найти в ее лице любящую жену и заботливую мать своим детям, а отнюдь не делового партнера, которых у него и без нее хватает, — Верочка не внимала его доводам. Она расстраивалась и плакала. Ей хотелось «быть полезной».

После череды ссор, за которыми почти всегда следовали его измены и новые ссоры, Норов сдался. Знакомый бизнесмен искал покупателя на две музыкальные радиостанции. Радиостанции были небольшими, не очень популярными и убыточными. Владелец этого не скрывал и цену просил весьма умеренную: 200 тысяч долларов за обе. Норов посоветовался со своими директорами. Те полагали, что при определенных усилиях радиостанции можно будет вывести в ноль или, по крайней мере, значительно сократить убыток. И Норов, поторговавшись для приличия, взял обе за полторы сотни.

Он оформил их на Верочку, и та была в восторге. Она опять называла его «любимейшим» и целый месяц их ночи вновь были страстными, почти как раньше, такими, что Норов ни разу за этот период не сворачивал налево.

Обе радиостанция ретранслировали федеральные каналы; собственного вещания у них практически не было, но небольшой штат у каждой имелся: пара ди-джеев, технические сотрудники и рекламные агенты. В здании, где размещались его собственные фирмы, Норов отвел Верочке несколько комнат. С помощью дизайнера она устроила там уютный директорский кабинет с секретарской приемной, помещение для совещаний и небольшой офис для рекламных агентов. Ее мечта сбылась. Теперь она стала директором и, счастливая, ежедневно ездила на работу.

Начальствовать ей страшно нравилось, — она изготовила себе красивые визитки с виньетками на специальной бумаге, еженедельники в переплете из хорошей кожи и прочую канцелярско-сувенирную продукцию с логотипами своих радиостанций. Этим она одаривала подруг, инструкторов в зале, парикмахера, маникюршу и массажистку.

Верочка мало что понимала в бизнесе и руководить радиостанциями по-настоящему не могла, но устраивать совещания с подчиненными она обожала. К каждому совещанию она долго готовилась, выбирала наряд и красилась. Перед самыми ответственными ездила в салон к парикмахеру. Она нарочно назначала совещания не раньше 11 часов, чтобы не опоздать, и все равно опаздывала.

Однажды Норов из любопытства заехал на одно из ее совещаний. Во главе стола с чашкой чая восседала важная Верочка, нарядная и ухоженная, с наклеенными ногтями, — будто с обложки журнала. С двух сторон от нее располагались татуированные ди-джеи с пирсингом и в дредах, в спущенных рваных джинсах и бейсболках по небрежной молодежной моде, скучающие бородатые музыкальные операторы и прочий неформальный редакционный народ. Всерьез Верочку никто тут не воспринимал.

Норов не знал, о чем они говорили до его прихода, но при его появлении все сотрудники оживились. Он был заместителем мэра, богатым человеком, именно его они считали своим настоящим работодателем и сразу засыпали просьбами об увеличении времени на собственное вещания и замене устаревшего оборудования. Прибавки окладов они, впрочем, не просили, Норов и за то был им благодарен.

Эта музыкальная игрушка, подаренная Верочке, обходилась ему от 15 до 20 тысяч долларов ежемесячно, — приносимый ею убыток приходилось покрывать из других источников. На его взгляд, получалось дороговато, но то была цена семейного спокойствия.

***

Окно в салон было приоткрыто, оттуда из-за шторы слегка тянуло сквозняком, но Норову было душно, — сказывалась бессонная ночь и выпитый кофе; хотелось наружу. Он все еще стоял подле Лиз, желая помочь ей и не зная, чем.

— Я принесу тебе стул, Поль, — проговорил Рене, поднимаясь.

— Не надо, благодарю, я, пожалуй, поеду.

— Уже? — спросила Шанталь.

— Не стану мешать.

— Спасибо, что приехал, — сказал Реми.

Они обнялись на прощанье.

— Я вас провожу, месье Поль, — произнесла Лиз, вставая.

Она вышла вместе с Норовым на улицу и остановилась на крыльце. Он несколько раз глубоко вдохнул холодный влажный воздух, и ему сразу стало легче.

— Не знаю, как переживу это, месье Поль, — негромко, будто про себя, проговорила Лиз.

Норов искоса посмотрел на ее лицо, с распухшими от слез глазами, в красных прожилках. Сейчас оно было некрасивым, даже ее густые волосы как-то потускнели. Он опасался, что она расплачется, но она не заплакала. Он хотел дружески погладить ее по голове, вспомнил про ковид и спохватился:

— Черт, Лиз, простите, совсем забыл про то, что я могу вас заразить! Вам лучше держаться от меня подальше.

— Разве для меня сейчас это имеет значение?!

Она достала платок, промокнула глаза и высморкалась.

— Как Анна? — спросила она более буднично.

— Спасибо, Лиз, — неопределенно ответил он.

— С ней все в порядке?

— Нет. Она в больнице, заболела этим чертовым гриппом.

— Как жаль! Надеюсь, она быстро поправится, ведь она молода… — Лиз произнесла это машинально, было заметно, что ей не до Анны. — Его все утро не могли забрать, месье Поль! Из-за карантина машина приехала только через несколько часов. Он все утро лежал на кухне… на полу… а я сидела рядом… держала его за руку… А она совсем холодная, застывшая, неживая! — она закусила губу, сдерживая слезы.

Норов в замешательстве потер лоб, подыскивая слова утешения и не нашел их. Впервые он пожалел, что не обладает французским даром произносить тривиальности с сочувственным видом.

— Не понимаю, как это произошло, — признался он. — Мне казалось, вчера он уехал от меня немного повеселевшим.

— Наверное, он бодрился перед вами. Домой он вернулся мрачный, со мной опять почти не разговаривал. Я пыталась его разговорить, а он молчал. Сказал, что выйдет, пройдется немного. Я сказала: «Куда ты собрался, на улице дождь!». А он ответил, это неважно. Потом вернулся промокший и сказал мне, чтобы я ложилась, а он еще посидит, ему хочется подумать. Я сказала: «Шери, не надо думать, давай просто будем вместе. Я люблю тебя, я хочу тебе помочь. Почему ты меня не подпускаешь?» А он: «Ты ложись, я скоро приду». Я его ждала-ждала, потом задремала. А ночью просыпаюсь, его нет, и в доме такая тишина… такая особая тишина, месье Поль. Я сразу испугалась. Вскочила, побежала вниз, на кухню,… а там!..

Она крепко закусила губы.

— Не могу! — она замотала головой. — Не могу!

Норов обнял ее.

— Ну, ну… — бормотал он, сам расстроенный. — Вам сейчас очень тяжело. Наверное, тяжелее всех.

— И что теперь? Как мне жить? — потерянно повторяла Лиз, все с тем же видом несправедливо наказанной собаки. — Как я буду? Он был для меня всем: и муж, и ребенок! Он был такой беспомощный!

Должно быть, она твердила это про себя все утро.

***

Верочка ревниво следила за тем, как живут другие заместители Осинкина и их семейства. Она знала, в какие страны они ездили отдыхать, в каких отелях останавливались, какой собственностью уже успели обзавестись и что собираются приобретать в ближайшее время.

— Петров покупает недвижимость в Испании, — обронила она как-то за завтраком.

Она произнесла это как бы между прочим, но ее интонация выдавала, что тема ей далеко не безразлична. Норов в это время незаметно для няни перемигивался с Ванькой и корчил ему забавные рожи. Смешливый Ванька прыскал, няня, не понимая причины его веселья, начинала его корить за озорство за столом и по обыкновению ставить в пример отца. Норов сразу напускал на себя серьезный вид и надувал щеки, так что Ванька смеялся громче. Они с Ванькой часто так развлекались во время общих трапез.

Видя, что муж не обращает должного внимания на ее слова, Верочка прибавила с нажимом.

— Где-то у моря.

Норов посмотрел на нее:

— Извини?

— Я говорю, Петровы покупают виллу в Испании, у моря, на первой линии.

— Откуда сведения?

— Мы вчера с Людмилой и Ольгой вместе на йоге были, а потом пили чай в баре.

Людмила и Ольга трижды в неделю посещали занятия йогой. У них составился небольшой кружок богатых жен, к которому примкнула и Верочка.

— Интересно, Осинкин знает об этом? — вслух подумал Норов.

— Думаю, знает. Во всяком случае, когда Людмила начала нас уговаривать тоже купить там дома, Ольга ответила, что она очень хочет, но Олег против. Значит, они с Осинкиным эту тему обсуждали. Людмила говорит, что Петров нашел там отличное место, до моря — буквально сто метров. Там несколько участков продают под строительство, и цены приемлемые. Людмила говорит, можно будет шикарные виллы построить.

При слове «шикарные» Норов поморщился. «Шикарная вилла» на берегу моря в Испании у чиновника из провинции, который еще вчера торговал женским бельем на барахолке… Мило. В духе времени.

— «Приемлемые», это сколько? — спросил он.

— Примерно по полтора миллиона, — с готовностью ответила Верочка.

— Действительно, недорого, — усмехнулся Норов. — И еще миллиона в два обойдется дом.

— Необязательно же строить большой. Можно будет и в миллион уложиться.

— Плюс налоги, плюс содержание.

— Зато — свое! — Верочка вздохнула. — Людмила говорит, через три года там все в два раза дороже будет стоить.

— Сделай мне еще кофе, — попросил Норов вместо ответа.

Она встала, взяла чистую чашку и налила ему кофе.

— Просто Ване нужно к морю, — прибавила она, когда машина перестала гудеть.

В отличие от него она не называла сына «Ванькой», ей казалось, что это совсем по-деревенски. Ее попытка представить разговор о покупке виллы в Испании заботой о здоровье сына выглядела детской уловкой.

— Ты и так ездишь к морю два раза в год. Сама выбираешь страну. Чем тебе плохо?

— Я не говорю, что мне плохо, просто это — другой уровень.

Она явно повторяла чужие слова, должно быть, услышанные от Людмилы.

— Он на Людмилу оформляет?

Она чуть покраснела, будто он поймал ее на проступке.

— Ну да, он же не может на себя. Это же запрещено.

— На жену тоже запрещено, — пожал плечами Норов.

Верочка наморщила лобик, соображая.

— Ну, можно, наверное, на маму, — неуверенно предложила она.

— Нет, — решительно сказал Норов. — Нельзя! Ни на тебя, ни на маму.

— Но Петров же так делает!

— Ему — можно. Мне — нет.

***

Через несколько дней во время совещания у Осинкина Норов заметил на его столе несколько ярких цветных проспектов с предложениями недвижимости в Испании. Когда они остались вдвоем, он взял один и полистал.

— Дачку присматриваешь? — с иронией поинтересовался он. — Лимоны выращивать?

Осинкин издал свой смущенный смешок.

— Да Володя Петров принес, — пояснил он. — Говорит, землю хорошую там приглядел. Предлагает купить и дома построить. Ты — как?

— Я, пожалуй, здешними огурцами обойдусь. Мне соленые огурцы с похмелья больше помогают, чем лимоны.

Осинкин понял, посмотрел на него и вздохнул.

— Да я и сам к этому не лучше тебя отношусь. Но с другой стороны, все так делают! И в Москве, и в Питере, и в других городах. Ольга уж больно хочет, постоянно разговоры заводит, мол дети, всякое такое. Да ты, наверное, и сам все понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Норов. — У самого детей куча, все — от разных жен и все в Испанию хотят.

— Паш, ну а что в этом такого уж дурного?

— В покупке чиновником недвижимости за границей? Ну как тебе объяснить? Ровным счетом ничего. Одно хорошее. Позаботился о родине, купил виллу у моря и дальше заботится

— Да перестань! У ребят из Кремля — целые поместья в Италии и во Франции. Все Лазурное побережье скупили и половину Тосканы! Яхты, виллы, виноградники. Сейчас на такие вещи иначе смотрят, не так, как раньше.

— На взятки-то? Да мне плевать, как они смотрят, важно, что я на них все так же смотрю. Взятки они взятки и есть.

Осинкин поморщился, показывая, что ригоризм Норова считает излишним.

— Ладно, — сказал он. — Оставим.

Они заговорили о другом и больше к этой теме не возвращались.

***

В машине Норов достал телефон, чтобы позвонить Анне, и обнаружил записку от нее: «Была на обследовании, пропустила твои звонки, прости, пожалуйста. Позвони, когда сможешь». У него сразу отлегло. Он набрал ее.

— Ой, наконец-то! Ты! — радостно воскликнула она слабым голосом. — Ужасно по тебе соскучилась! Прямо сил нет! Ты на меня не сердишься за то, что я не смогла ответить? Ты прости, пожалуйста. Я так расстроилась, когда увидела твой звонок. Расплакалась!

— Дурочка моя маленькая! — нежно прервал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, все в порядке, ты не волнуйся. Понимаешь, меня забрали на это дурацкое обследование, а телефон велели оставить, и я не могла ответить. А потом увидела, что ты звонил, думаю, ну все! — голос ее дрогнул. — Прости! Я стала такая плакса. Все время плачу. Извини, пожалуйста. Послала тебе записку и вот жду.

— Что ж ты сразу не перезвонила?

— А вдруг ты занят? Я не хотела отрывать…

— От чего?! Я же только о тебе и думаю!

— Ты думал обо мне? Правда?

— Дурочка любимая, о чем еще мне думать?

— Ну, я не знаю, может быть, о смысле жизни. Раньше ты всегда думал о смысле жизни.

— Я и сейчас об этом думаю. Просто смыслом моей жизни сейчас стала ты.

— Я?! Ты серьезно? Ну, вот, я опять плачу! Прости…

— Зачем же ты сейчас плачешь?

— От радости. Вот ты звонишь. И ты никогда не называл меня так.

— Как?

— Дурочка. Это очень… интимно. Я не буду плакать. Это, наверное, от температуры…

— Высокая?

— Нет, не очень…

— Какая?

— Я не знаю. Мне не говорят, я не спрашиваю.

— Что болит?

— Ничего, только дышать трудновато, — она действительно говорила с паузами, короткими фразами, часто переводя дыхание. — И кашель. И немного голова кружится, проваливаюсь… Ты не сердись, если я плохо соображаю…

— Много вас в палате?

— Нет, четверо. Все старше меня… Одна дама, ей уже за семьдесят — очень объемная, такая, ну, ты понимаешь, да? Она в тяжелом состоянии, без памяти, ее переворачивают медсестры, вдвоем. Ты только не волнуйся… Со мной все будет в порядке! Я ужасно сильная, прямо, как лошадь.

— Я заметил.

— Ты же сам говорил, что я — как лошадь.

Он невольно улыбнулся.

— Я не то имел в виду, впрочем, неважно. Ты моя русская, прекрасная бабочка. Только длинноногая.

— Французская лошадь, — поправила она. — Такая коричневая, шоколадного цвета. Коричневая — это какая, гнедая?

— Гнедая.

— А вороная — черная?

— Да, черная.

Она вдруг замолчала.

— Алло, ты меня слышишь? — с тревогой спросил он.

— Любимый, — сказала она тихо и опять замолчала.

— Что с тобой? Ты в порядке?

— Всю жизнь хотела тебя называть «любимый» и не решалась. Зато теперь можно… Хорошо!

Она говорила медленно и радостно. Он почувствовал, как к горлу подступает ком, хотел что-то сказать, но побоялся, что выдаст себя голосом.

***

В одном Осинкин был прав: атмосфера в стране менялась и менялась стремительно. Чиновники повсеместно наглели, брали и тащили, не опасаясь прессы, которой теперь заткнули рот. Министры и губернаторы подминали под себя целые отрасли промышленности и хозяйства. Коррупция в стране принимала столь ужасающие размеры, что ее следовало рассматривать как особое явление, еще не исследованное экономистами, и подыскивать для нее специальное определение.

В Саратовской губернии по приказу Мордашова банкротили лучшие предприятия, чтобы его ненасытная родня могла купить их за бесценок и перепродать втридорога. В этом принимали активное участие его заместители и руководители департаментов, тоже получавшие свою долю. В городской администрации обстановка была получше, но не намного. Гниль и здесь проникала все глубже.

Жены и дети муниципальных чиновников, в том числе и Ольга Осинкина, давно уже разъезжали по городу на дорогих джипах и спортивных автомобилях. Наконец и сам Осинкин, долго сопротивлявшийся покупке иномарок для мэрии, пересел с «Жигулей» на «тойоту». Следом за ним с облегчением и радостью так поступили все его замы и главы департаментов.

У большинства значимых чиновников давно имелись охранники, это было удобно и престижно. Поначалу, зная, что Осинкин этого не одобряет, брали по одному — по два, чтобы не привлекать внимания. Осинкин делал вид, что ничего не замечает. Он давно уже перестал называть охранников «жлобами». У него самого, по настоянию Петрова и Ольги, имелось двое телохранителей, по человеку в смену. Нанял охрану и Дорошенко, причем, не только себе, но и своей растолстевшей глупой жене, с которой он собирался разводиться. Норова это забавляло: кто мог покуситься на эту расплывшуюся ватрушку?

Охрана быстро сделалась главным источником сплетен и слухов. В этом смысле здоровые спортивные парни оказались хуже секретарш. Они хвалились друг перед другом машинами своих боссов, квартирами, мебелью, часами, даже шубами, подаренными теми женам и любовницам. Они по секрету выбалтывали интимные подробности семейной жизни, а потом — тоже по секрету — пересказывали своим шефам услышанное.

Однажды под утро Норов возвращался с затянувшегося «мальчишника». Было поздно, он клевал носом на заднем сиденье.

— Спите, Пал Саныч? — негромко позвал его начальник охраны, поворачиваясь с переднего кресла.

— Задремал, — пробормотал Норов, открывая глаза. — Что ты хотел?

— Да просто показать вам кое-что. Вон там видите забор длинный? Это Дорошенко с братом участки себе взяли. Прям отсюда и дальше, до самой Волги.

— Да ну? — удивился Норов.

— Ага! — подтвердил начальник охраны. — Их пацаны рассказывали. У его брата теперь же тоже охрана есть. Нормальные ребята, спокойные. Он им велит при вас не светиться, в машине сидеть, боится вас. Ну а как вы хотели, он теперь важный человек!

Начальник охраны хмыкнул, он явно не относился к брату Дорошенко серьезно. Норов тоже улыбнулся и покачал головой. Он помнил, как пару лет назад Дорошенко представлял ему своему брата: тот был худ, неуклюж и все время смущался.

— По три гектара каждый оторвал, — продолжал начальник охраны завистливо.

— Губа не дура!

— Об чем и речь! Пацаны говорят, они еще не решили, дома себе строить или загнать кому-нибудь. Тут земля дорогущая, спасу нет! По десять тысяч баксов сотку продают, прикиньте!

— Получается, по трешке с каждого участка можно снять?

— Ну! Притом что они дорожают. Тут раньше пионерлагерь был, а Дорошенко отжал. Зато при вас он вечно дуркует, прибедняется! Сроду в ресторане за себя не платит, ждет, когда вы рассчитаетесь! Пацаны глядят на него, удивляются… Где вы только его такого откопали!

Новость была не из приятных. С каких пор у Сережи появились секреты от Норова? Как удалось ему разжиться дорогой землей? Почему он ни словом не обмолвился об этом Норову? С кем он договаривался о сделке? С Петровым? Так просто Петров не отдаст и старую авторучку; что Сережа пообещал ему взамен?

***

Самоубийство Жана-Франсуа произвело на Норова гнетущее впечатление. За годы их знакомства Норов успел привязаться к нему, полюбить его. Ему нравилось задиристое французское остроумие Жана-Франсуа, его неизменная учтивость, забавное сочетание тщеславия и застенчивости. То, что музыка, которую он сочинял, была чужда Норову, не мешало ему чувствовать талант француза, талант редкий, особенный.

Он был тонким, впечатлительным, ранимым человеком, правда, Кит? И очень одиноким. Ему было трудно среди обитателей Кастельно, малообразованных, занятых житейскими заботами, ему вообще было трудно среди людей. Лиз он не любил. Гибель Клотильды, которая оставалась для него единственной женщиной, его потрясла. Жизнь стала для него беспросветной, а его чувства к Мелиссе оказались слишком тонкой ниточкой, чтобы удержать. Все так, и все же… Что тебя смущает, Кит? Вчера, при расставании, он не показался мне человеком, готовым свести счеты с жизнью. Ну, ты можешь ошибаться, Кит. Могу, да. Что касается его настроения, то оно менялось десять раз на дню, все-таки он был артистом. И это верно. Но…

Норов вдруг повернул машину к дому Жана-Франсуа.

Перед домом курил долговязый худосочный Мишель Дабо, с беспокойством озираясь по сторонам, будто кого-то ожидая. При виде Норова на его вытянутом, добродушно-глуповатом лице отразилось скорее разочарование, чем удивление.

— Привет, — сказал Норов, вылезая из машины. — Как дела?

— Нормально, — отозвался Мишель. — Только вот сказали, что к обеду сменят, а что-то нет никого.

— Может, рано еще?

— 15 минут первого, — возразил молодой жандарм, взглянув на наручные часы. — Я всегда в час обедаю.

— Ты тут один?

— Один, ква?

— Я бы, конечно, мог тебя подменить на часок, но тебе, наверное, нельзя отлучаться?

— Нет, нельзя, — вздохнул Мишель. — Патрон велел ждать, пока не сменят. А никто не едет. Людей-то нет, ква? Выходит, мне тут без обеда торчать?

— Сочувствую. Я, собственно, от мадам Пино. Она сейчас у родителей мужа, просила кое-что туда привезти.

— А что именно?

— Да так… кое-что из вещей.

— Случайно не с кухни? — озабоченно спросил Мишель. — С кухни нельзя ничего брать, он же там — того…

И, наклонив голову набок, он показал рукой петлю вокруг шеи и высунул язык, изображая повешенного. Простота, с которой этот парень относился к гибели Жана-Франсуа, Норова внутри покоробила.

— Лиз точно не помнит, на кухне ли эта штука, — ответил он сдержанно.

— А что привезти-то? Большое что-нибудь?

— Фотографию, — сказал Норов первое, что пришло в голову. — Там есть фотография, где они вместе. Она ей дорога.

— Не знаю, не видел, — ответил жандарм. — Может быть, не заметил, ква?

— Пойдем вместе посмотрим.

— Пойдем, — согласился тот. — Только не на кухню.

***

Покачиваясь с бокалом вина в гамаке на террасе загородного дома у Дорошенко, Норов следил за тем, как Сережа возится с шашлыком. Стоял август, было жарко и безветренно. Ухоженный небольшой сад был полон ароматов позднего лета, их перекрывал острый запах жареного мяса, смешанный с дымом. Ввиду серьезности предстоящего разговора Норов предпочел бы обойтись без шашлыка, но Сережа настоял. О чем будет разговор, Сережа не знал, Норов просто позвонил накануне и предупредил, что заедет. Подросшему Сережиному сынишке Норов привез управляемый с пульта вездеход, но того не было, он гостил у бабушки.

— Хорошо у вас, — проговорил Норов.

— Только вы почему-то не приезжаете! — подала голос Надя, Сережина жена, накрывавшая на стол в нарядном розовом фартуке с рюшами, который подчеркивал ее полноту и придавал ее румяному курносому лицу сходство с поросенком.

К его приезду Дорошенки готовились, закусок и деликатесов на столе было много. — С самой Пасхи вас не было! Ни вы к нам, ни мы — к вам! Я уж по Верочке соскучилась! Что ж вы ее с собой не взяли?

— Болеет, — коротко отозвался Норов.

— Болеет? — испуганно всплеснула руками Надя. — Чем же?

— С похмелья.

— С похмелья? — недоуменно повторила Олеся. — Она ж не пьет!

— Пал Саныч шутит, — пояснил ей Сережа с легкой досадой.

— Ой, а я уж поверила! — с простодушной улыбкой призналась Надя. — Думаю, как же так? Вроде, Верочка — такая женщина интеллигентная… Вы бы хоть Ванюшку с собой привезли, любимца моего!

— Я хотел, да мать не отпустила. Говорит, сиди дома. Как папа уедет, мне за пивом сгоняешь.

На сей раз Надя догадалась, что ее разыгрывают.

— Да кто ж ему даст, Пал Саныч, он же у вас совсем кроха! — с веселым укором проговорила она.

— Кроху как раз удобно посылать, — с серьезным видом возразил Норов. — Он пива в тележку наберет, подойдет к кассе и скажет: «Я не себе, я — маме!», и его все без очереди пропускают.

Надя рассмеялась.

— Вечно вы надо мною шутите! А я вам верю!

Норов, действительно, всегда разговаривал с ней в подобном тоне.

— И правильно делаете. У меня чувства юмора нет.

Прежде Норовы и Дорошенки регулярно обменивались семейными визитами; Надя была по-украински хлебосольна, Верочка тоже любила принимать гостей. Правда, порой она жаловалась Норову, что с Надей ей скучно; та ничем не интересовалась, кроме огорода, хозяйства, денег и здоровья сына. В театры она не ходила, на светские мероприятия муж ее не брал, стеснялся.

Отсутствие у жены эстетических запросов Сережу в первые годы не тяготило, однако с тех пор, как у него возник роман с собственной секретаршей, его отношения с Надей начали стремительно портиться. Надя знала о его романе, между ними постоянно вспыхивали ссоры, отголоски которых выплескивались и при посторонних. Разговаривая с мужем, Надя часто старалась его уколоть намеками на его неверность и, лишенная деликатности, делала это весьма неловко. Сережа осаживал ее, тоже подчас довольно грубо. Все это было неприятно, радости их общество уже не доставляло, и Норовы перестали ездить к ним и приглашать их к себе.

Надя и сегодня разговаривала с мужем неласково, хотя с Норовым была приветлива и почтительна. Сережа при каждом ее выпаде бросал на Норова извиняющиеся взгляды. Норов понимающе кивал.

— Минут через пять можно будет снимать, — сообщил Сережа, разгоняя дым картонкой. — Я их сегодня по новому рецепту готовил, в красном вине всю ночь вымачивал и лук добавлял не обычный, а сладкий. Скажешь после свое мнение.

Норов дождался пока Надя ушла и поинтересовался, как бы между прочим:

— Я слышал, ты себе землю купил?

По застывшей на миг Сережиной спине он понял, что тот ждал этого разговора и боялся его. В следующую минуту Сережа повернулся, преувеличенно щурясь от дыма.

— Уже доложили?

— Ты всерьез надеялся, что я не узнаю? — усмехнулся Норов.

— Да нет, я сам собирался сказать, просто случая не было. Тут такое дело, я же разводиться собрался, — Сережа понизил голос. — Хочу Наде с сыном этот дом оставить, а себе что-нибудь другое взять.

— Брат твой тоже разводится?

Сережа не сразу понял.

— Почему? — удивился он. — Нет, у него с женой, вроде, все нормально.

Когда до него дошло, он виновато фыркнул.

— Извини, не сообразил. С братом — другая история. Понимаешь, парень до сих пор на съемной квартире живет, надо же ему своим жильем обзаводиться.

— Конечно надо, — согласился Норов. — Два года уже в Саратове, а все еще своего дома нет. Непорядок. Перед пацанами стремно.

Сережа покраснел и, скрывая смущение, принялся снимать шашлыки и перекладывать их в глубокую тарелку.

— Попробуй, Пал Саныч, — проговорил он, жестом приглашая Норова к столу.

— Спасибо, я тебя подожду, — отозвался Норов, не трогаясь со своего места. — Большие участки-то?

— Взяли большие, повезло, — Сережа продолжал снимать шашлыки, избегая смотреть на Норова. — Но мы хотим часть продать, чтобы окупить строительство.

— Разумно, — одобрил Норов. — Почем брали?

Сережа покраснел гуще.

— Недорого, — признался он. — По минимуму.

Появилась Надя с новыми тарелками, и Сережа сразу осекся. Она почувствовала возникшую неловкость.

— Мешаю? — спросила она. И, обращаясь к мужу, прибавила: — Опять о бабах? Эх, ты!

— Да не о бабах, не о бабах! — ответил он с раздражением. — Дай нам поговорить!

— Я у тебя всегда лишняя! — фыркнула она.

И уже уходя, прибавила другим тоном, почти елейно:

— Если что-то понадобится, Пал Саныч, позовите, ладно?

— Непременно, — пообещал Норов. — Спасибо.

***

Мишель Дабо и Норов вошли в дом. Кухня отделялась от небольшого салона широким входным проемом, который сейчас был опечатан двумя длинными желтыми лентами, приклеенными накрест и уже провисшими. Норов подошел к лентам и осмотрел кухню.

— Туда нельзя, — еще раз предупредил жандарм.

— Да я не вхожу, ты же видишь, — заверил его Норов. — Я просто смотрю. Смотреть, я надеюсь, можно?

— Отсюда можно, — разрешил Мишель.

Он тоже приблизился ко входу и принялся разглядывать.

— И как его угораздило? — недоуменно проговорил он. — С виду нормальный парень, вежливый. Музыку сочинял. Подвез меня однажды. С Лиз они, вроде, не ссорились. Я их буквально на днях на рынке видел, поздоровались, все как обычно. И вдруг — такое!

Никаких следов беспорядка на кухне не наблюдалось, лишь рядом с большим деревянным столом валялся стул. С черной потолочной балки над краем стола свисал кусок белой синтетической веревки. Должно быть, Лиз перерезала ее, когда вынимала мужа из петли.

— Странно, — задумчиво проговорил Норов.

— Что странно? — заинтересовался Мишель.

— Здесь ничего не трогали?

— Нет, конечно! Нельзя же! Правда, сюда сначала медики приехали, а потом уж мы. Но они тоже ничего не трогали. А почему ты спрашиваешь?

— Здесь все прибрано.

— Ну да. Лиз — очень аккуратная женщина, это все знают. Она даже у месье мэра в доме убирает, а уж он-то не стал бы кого попало приглашать! У меня папа старый охотник, ни одного сезона не пропускает. Зимой все охотники с округи съезжаются и живут в доме охотника по нескольку дней. Знаешь, дом охотника? Ну, там, в лесу, видел, да? Лиз им готовит, убирает, стирает, если кто-то попросит. Они все очень ею довольны. Да она ведь и у тебя прибирает! — вспомнил он.

— Как по-твоему, она убиралась здесь после того, как Жан-Франсуа повесился?

Мишель на минуту задумался и наморщил лоб.

— Да нет, вряд ли! — решил он наконец. — Когда она его нашла, наверное, перепугалась до смерти. Расстроилась, кинулась звонить, всякое такое… Какая уж тут уборка!

— Вот и я о том же. Тогда другой вопрос: тебе не кажется странным, что Жан-Франсуа ничего здесь не трогал. Просто пришел и повесился.

— А что тут странного? — неуверенно пожал плечами Мишель.

— То, что он не присел, не выпил, скажем, вина, чаю, или хотя бы воды, чтобы как-то собраться с мыслями. Ведь он собирался покончить с собой!

— А может он не хотел пить? — возразил Мишель. — Бывает же такое.

— Да это не связано с жаждой! Я говорю о психологии.

— Ну, в психологии я не особенно разбираюсь, — добродушно признался Мишель. — Тебе виднее. А ты что, психолог?

— Почти. В общем, ни чашки, ни стакана нет.

— Так он же не пил, вот их и нет! — снисходительно объяснил Мишель, удивляясь Норовской недогадливости.

***

Сережа закончил с шашлыками, Норов пересел за стол, Сережа тоже сел напротив него и разлил вино по бокалам.

— Твое здоровье, Пал Саныч!

— Благодарю, — Норов чокнулся с ним. — И твое. Так почем ты землю взял?

Он по-прежнему спрашивал небрежно, но Сережа вздохнул и поставил бокал на стол. Он явно надеялся, что Норов не станет возвращаться к разговору.

— Ну, нам повезло. Получилось по номиналу, — неохотно ответил он.

— По номиналу это сколько? — не отставал Норов.

Сережа отвел взгляд.

— Примерно в сотню все обошлось…

— Даром!

— Ну да, так получилось, — Сережа краснел все больше. — Я Осинкина подловил в хорошую минуту, объяснил ему свою семейную ситуацию, попросил. Все-таки, мы с ним — старые друзья. Ну, он и не отказал.

— Понятно, — кивнул Норов.

Клянчить у Осинкина подарок стоимостью в шесть миллионов долларов было со стороны Дорошенко наглостью, даже Петров, наверное, такого себе не позволял. Это объясняло, почему Осинкин хотел Сережу убрать: он подобного не любил, да и кому бы такое понравилось?

— Попробуй шашлык-то, Пал Саныч, — проговорил Сережа просительно, почти жалобно, как будто речь шла не о шашлыке. — Я ж для тебя старался!

— Попробую. — Норов взял на вилку кусок мяса и тут же, поморщившись, отложил.

— А Петров? — поинтересовался он. — Тот тоже тебе по старой дружбе подписал? У него ведь каждый квадратный метр на счету!

Сережа, пунцовый, отпил вина и нервно закурил.

— С Петровым мы по-свойски все решили. У него старший сын захотел транспортным бизнесом заняться, Петров ему газелей взял, штук двести, кажется. Ну и попросил пару хороших маршрутов выделить. Я же не мог ему отказать, все-таки, он первый зам. А он мне за это… В общем, удачно так все сложилось.

— Действительно. За пару маршрутов — участок в шесть миллионов? — покачал головой Норов. — Он, наверное, выпил в тот день много?

— Ну, я ему еще кое в каких вопросах помог, — промямлил Сережа, не глядя на Норова.

Норов не стал допытываться, в каких именно вопросах и какую помощь оказал Сережа Петрову. Это уже не имело значения; картина в целом была ему ясна.

— Поздравляю, — холодно проговорил он. — Почему же ты мне об этом не сказал?

— Пал Саныч, ну что ты от меня хочешь! Я же знал, как ты отреагируешь!

— А как я должен реагировать? Ты считаешь, ты поступил порядочно?

— А в чем же тут непорядочность, Павел Александрович? — поднял на него взгляд Сережа. — Ведь это же мой ресурс! Разве я не могу им распорядиться?

— Твой? — насмешливо перепросил Норов. — Это, конечно, меняет дело.

— А чей же, Паша? Я им руковожу, я за него отвечаю.

— Отвечать, Сережа, — не значит разворовывать.

— А я и не ворую! — горячо возразил Сережа. — Какая разница, кому эти маршруты отдавать: Петрову, или какому-нибудь Сидорову! Ресурс — это возможности. Либо я их возьму, либо другой.

— Но лучше, конечно, если возьмешь ты, — усмехнулся Норов.

— Лучше! — убежденно ответил Дорошенко. — Я больше пользы принесу! Я ведь о нашем с тобой бизнесе никогда не забываю! На каждый маршрут по три машины пускаю!

— Что значит, по три машины?

— Ну, мы платим за одну лицензию, а машин-то ездит гораздо больше! Откуда иначе у нас такая прибыль?!

— Получается, мы с тобой обманываем бюджет?

— Павел Александрович, ты же не ребенок! Ты сам меня бизнесу учил, забыл уже? Если бы мы полностью по-честному работали, что бы мы получали? Кто в России честно работает? Да мы в тысячу раз порядочнее всех прочих! Мы же эти деньги не себе берем!

— Часть берем себе.

— Нет, а как еще? Вообще что ли себе ничего не оставлять? Другие все себе забирают, до копейки!

— Меня не очень волнуют другие. Но мне не нравится, что мы с тобой крадем.

— Пал Саныч, да зачем ты так говоришь?! Где же тут воровство?!

— Крадем, — повторил Норов, с досадой морщась.

— Ничего подобного! Только ты так на вещи смотришь, ты один, во всей стране! А что толку в бюджет эти деньги отправлять! Он все равно как бездонная бочка, лей не лей, его не наполнишь!

— Ты и с прочими маршрутами так поступаешь? — запоздало догадался Норов. — И с теми, что Петрову отдал? Да у тебя, поди, и свои есть?

Сережа осекся на полуслове. Он сидел перед Норовым, красный, как рак, не зная, что ответить, беспомощно хлопая голубыми глазами с длинными ресницами. Норов смотрел ему в лицо, пристыженное, с бегающим взглядом, и вдруг увидел, как Сережа переменился: потолстел, полысел. С годами в нем появилось что-то осклизлое, чего Норов не замечал раньше.

— Как же так, Сережа? — вслух проговорил он с удивлением и невольным отвращением.

И тут Дорошенко взорвался.

— Не понимаю, в чем ты меня обвиняешь? — крикнул он. — Я что-то украл? Я получил эту землю на законных основаниях, по документам! Я что, права не имею? Мэрия ее направо и налево раздает, и ментам, и налоговикам, и прокуратуре! Задаром! Я Осинкина сколько лет знаю и в первый раз к нему обратился! Я взяток не беру, по десять часов на работе торчу, каждую неделю мне на совещаниях голову мылят, должна же мне быть какая-то компенсация! Кому я навредил?! Я о своей семье забочусь, что в этом плохого? А тебе я об этом не сказал, потому что ты все равно бы не понял! Ты всегда против всего! То нельзя, это нельзя! Почему нельзя, Паша? Почему другим можно, а мне нельзя? Я никогда тебя не обманывал, клянусь!

— Не надо клятв, — прервал Норов. — Мы расходимся.

— Как расходимся? — оторопел Сережа. — Совсем? Из-за такой ерунды?

Норов, не отвечая, поднялся с плетеного кресла. Сережа смотрел на него во все глаза, все еще не веря. Когда Норов шел по дорожке к выходу, ему навстречу попалась Надя с тарелкой пирожков в руках. Он отступил, давая ей дорогу.

— Вы куда, Пал Саныч? — удивилась она. На ее круглом раскрасневшемся от кухонного жара поросячьем лице виднелись капли пота. — Если в машине что-то забыли, скажите, я к вашим ребятам сбегаю, принесу.

— Спасибо, я сам! — ответил Норов сухо.

Но спохватившись, что она ни при чем, выдавил из себя подобие улыбки.

***

— Как же он тут повесился? — вслух проговорил Норов. — Не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? — отозвался Мишель. — Как все вешаются. На стул встал, видишь? А после спрыгнул и стул оттолкнул. Стул упал, и он — того…

Мишель опять высунул язык, изображая повешенного. Но Норов смотрел не на него, а на широкий старый стол с толстой потемневшей столешницей.

— Он ведь веревку со стола привязывал? — спросил он.

— Ну, наверное, — согласился Мишель. — Залез на стол и привязал.

— А потом?

— Потом встал на стул и спрыгнул!

— Он мог и со стола спрыгнуть.

— Мог, — озадаченно признал Мишель. — Тогда зачем ему понадобился стул?

— Вот и я об этом спрашиваю, — сказал Норов.

Мишель подумал и покачал головой.

— Не знаю, — признался он. — Зачем-то понадобился, ква?

— Стул при падении мог разбудить его жену, верно? — продолжал размышлять Норов.

— Мог, конечно, — подтвердил Мишель. Подумал и прибавил. — Но, видишь, не разбудил.

— Проще было повеситься в гараже, — заключил Норов. — Там никто не мешает.

— Там потолок низкий, — возразил Мишель. — Пришлось бы ноги подгибать. Вот так, — он присел в коленях, показывая. — Самоубийц вообще не поймешь…

Он посмотрел на часы.

— Скоро час! Чувствую, я без обеда остался! Дерьмо!

Эта тема явно занимала его больше, чем гибель Жана-Франсуа.

— А кто будет вести следствие? — спросил Норов. — Вы?

— Зависит от результатов вскрытия. Если что-то подозрительное найдут, то передадут в полицию. А если все нормально, то и следствия не будет. Черт, как думаешь, может Виктору позвонить? Сказать, чтобы он патрону напомнил, я ж не могу здесь весь день голодным торчать!

— Позвони, — рассеянно отозвался Норов, думая о своем.

— Да тут телефон плохо берет. Надо на улицу выходить. Ну что, ты будешь фотографию искать?

Норов уже успел забыть о своей выдумке.

— Нет, — сказал он, выходя из своих размышлений и встряхивая головой. — Пока мы провозимся, обед закончится, ты потом мне всю оставшуюся жизнь не простишь. Скажу Лиз, не нашел.

Мишель воспринял это решение с облегчением.

— Ну, смотри, — легко согласился он. — Может, так и правильно. А где ее искать, если мы не знаем?

***

Раздел бизнеса с Дорошенко прошел быстро и без осложнений. Норов дал распоряжение вывести Сережиного брата, формально его представлявшего, из состава учредителей своих фирм и, в свою очередь, убрал своих людей из транспортного дела, оставив Сереже в качестве компенсации все имеющиеся у них газели. Дорошенко, не рассчитывавший на подобную щедрость, так расчувствовался, что написал Норову длинное письмо, полное сожалений о его решении и заверений в своей благодарности. В заключение он выразил надежду, что Норов со временем передумает, и их отношения возобновятся. Норов не ответил.

В глубине души Норов сильно переживал по поводу их разрыва. Они дружили больше пятнадцати лет; Сережа был очень близким ему человеком, родным; Норов многое ему прощал. И вдруг Сережа взял и предал. Это было больно и обидно.

Слухи о том, что они разошлись, дошли и до Леньки. Тот позвонил Норову, чтобы узнать, что случилось. Ему Норов рассказал все, как было.

— Хохол он, Паш, хохол и есть! — с чувством заметил Ленька. — За шматок сала мать родную продаст!

— Брось, Лень, дело же не в национальности.

— Да нет, конечно. Это я так, с досады, надо же к чему-то придраться! Просто он всегда был мелким, донхуян криворожский. Зря ты его вообще вытащил. Сидел бы в своей Е. акваковке, драл бы толстожопых хохлушек и был бы счастлив! Кстати, Осинкин в курсе, что вы разбежались?

— Я ничего ему не говорил.

— Почему?

— Он его и так выгонять хотел, я упросил оставить.

— Зря уговорил! Пусть выгонит! Тебе его жалко что ли?

— Объективно говоря, он не самый плохой руководитель.

— Ага. Только пидарас и крыса.

— Все-таки он лучше, чем Петров или надутый идиот из «Стройграда», которого Петров воткнул на строительство. Вообще лучше многих в нашей администрации, Лень.

— Да уж! У вас там многовато кретинов собралось!

— И кретины, и тащат в пять концов.

— Да сейчас везде так! — хмыкнул Ленька. — Думаешь, в Москве лучше? Бесполезно с этим воевать. Скоро кроме дураков никого не останется. В России всегда одно и то же!

— Ну нет, я так не думаю.

— А я думаю. Ты же видишь, к чему все идет.

— К чему?

— Да к полной диктатуре! А закончится все 37-м годом! Сажать начнут и расстреливать. Эх, Пашка, валить отсюда надо! Высосать здесь все что можно и дергать!

— Леня, можно выражаться по-другому?

— А чем тебе не нравится? Я вещи своими именами называю. Ты посмотри вокруг: умные люди уже давно управление своими активами из России в оффшоры перевели. Недвижимость у всех на Западе; жены и дети — там! Здесь они только бабки зарабатывают, а живут-то либо в Америке, либо в Европе! Вовремя соскочить, Пашута, — великое дело!

Ленькина семья еще несколько лет назад обосновалась в Лондоне, в солидном старинном доме, купленном за пятнадцать миллионов фунтов. Дочь заканчивала частную школу и готовилась к поступлению в университет, — Норов все забывал спросить, в какой именно.

— Но сам-то ты не едешь! — возразил Норов.

— Алчность, Паша, — цинично хмыкнул Ленька. — Через нее и гибну! За металл. Разве от таких бабок уедешь? Но я — одно, а ты — другое! Я умею с кем нужно ладить, а ты здесь все равно не уживешься. Бери жену, сына, собаку, или кто там у тебя? Кошка? Домработницу еще прихвати, а то в Европе они дорогие, и — на самолет! В Лондоне хорошо! По-басурмански ты шпаришь, визу инвестора купишь, что еще нужно? Бизнесок в России какой-нибудь обязательно оставь, чтоб капало. Наезжать будешь в Саратов пару раз в год, бухгалтерию проверять. Заодно и от семейных забот отдохнешь, с телками оторвешься. Послушай умного человека, Пашка, не пожалеешь! В России ты нарвешься, рано или поздно. У тебя характер х. вский, ты вечно на рожон лезешь. Не хочу каркать, но все может очень плохо для тебя закончиться.

— Убьют, взорвут, зарежут?

— Зря смеешься. Убить — не убьют, но посадят.

Убежденность его тона неприятно кольнула Норова.

— За что, Лень?

— Чтоб не вылезал!

Леньке было свойственно по-еврейски преувеличивать опасность, но то, что он гребет против течения, Норов и сам сознавал. В стране переменилась атмосфера; в Саратове тоже все стало иначе. Даже Осинкин сделался другим человеком и уже давно не вспоминал ни про демократию, ни про свободу прессы, ни про европейский путь развития. Норов видел, что остался один, что его усилия по наведению порядка в отдельно взятом Саратове кажутся всем нелепыми и лишь раздражают его коллег.

В Ленькиных словам была немалая доля здравого смысла. Пришла пора уходить… Но куда? В бизнес? Разве в стране существовал бизнес, не зависящий от власти? Уйти в бизнес означало перебраться из кабинета в приемную, сделаться из начальников просителем. Послать подальше Петрова, хлопнуть дверью лишь для того, чтобы потом приезжать к какому-нибудь помощнику этого самого Петрова с подарками и взятками, униженно выпрашивая подряды? Заманчиво, что и говорить.

Плюнуть на все и отвалить на Запад, как советовал Ленька? И чем он там станет заниматься? С Верочкой по магазинам шарахаться? Да вот беда: директоры тут без него живо все разворуют. И откуда тогда брать деньги? На что жить?

В этот период сомнений Норов как-то неприметно стал больше выпивать и нередко возвращался домой нетрезвым. Но к пьянству Верочка, как и большинство русских женщин, относилась вполне терпимо и никаких упреков ему по этому поводу не высказывала.

Глава вторая

На площадке возле своего дома Норов увидел черный «Мерседес». Торчал он, естественно, по-русски, поперек, занимая собой почти все пространство, так что Норову пришлось приткнуть машину кое-как, сбоку. Гаврюшкин поджидал его на кухне, сидя на Норовском месте — высоком табурете. Он уже успел похозяйничать: перед ним стояла бутылка красного вина, тарелка с сыром и какие-то чипсы, которых у Норова отродясь не водилось.

При виде Норова одного, без Анны, на лице Гаврюшкина отразилось разочарование.

— Привет, — сказал Норов, преодолевая раздражение.

— А где Аня? — спросил Гаврюшкин, переставая жевать.

— Кочергой что ли опять тебя уделать? — с досадой проговорил Норов.

— Чем ты обратно недоволен?

— Во-первых, закрывай пасть, когда жуешь, во-вторых, я сказал тебе: «Привет»! Ты слышал?

— Ну слышал, и че?

— Ты поздоровался в ответ?

— Ой, бля, че ты опять докапываешься? Какая разница? Ну, привет. Доволен?

— Нет. В-третьих, ты не в России, здесь ничего не берут без спроса.

— Бать, какой ты нудный! Те че, жалко, что ли? Хочешь, я тебе деньги за это отдам?

— В-четвертых, тебе понравилось в жите, где ты ночевал?

— Нормально, — пожал плечами Гаврюшкин. — А че? Постель чистая, техника вся работает. Телефон только хреново берет, но тут, похода, везде так…

— Ты ничего не забыл?

— Че?

— Например, меня поблагодарить?

— За что?

— За то, что я дал возможность тебе, толстому жлобу, переночевать в хорошем месте, а не в машине!

— Да заколебал, бля! — в сердцах воскликнул Гаврюшкин. — Ты че какой злой сегодня? Я тебе, между прочим, тоже вопрос задал: где Аня?

Норов молча подошел к кофе-машине, вложил капсулу, подставил чашку и стал ждать, пока аппарат нагреется.

— «Пора мой друг, пора, пора», — избегая смотреть на Гаврюшкина, принялся вслух негромко повторять он. — «Покоя сердце просит. /Летят за днями дни, И каждый день уносит / Частичку бытия»…

Считать до десяти, чтобы успокоиться, он считал глупым, лучше было читать стихи.

— «А мы с тобой вдвоем»… В мире есть много вещей, которые нас совершенно не касаются, мы не должны на них отвлекаться. Жара в Африке, собачье дерьмо на улице, идиоты в России. Но как быть, если эти идиоты сваливаются прямо на голову? Не обращать внимания, конечно. «Они не стоят слов. Взглянул — и мимо».

— Ты с кем разговариваешь? — озадаченно поинтересовался Гаврюшкин. — С собой что ли? У тебя часом крыша не поехала?

Норов не обернулся.

— Не могу же я, русский интеллигент, последователь Стои и Шопенгауэра, вот так, за здорово живешь долбануть этого бегемота по его бездумной башке! Чем он, в конце концов, виноват передо мной? Тем, что родился бездумным русским бегемотом? Ведь он даже не поймет за что, а я вновь буду чувствовать себя виноватым…

— Нор, да ладно тебе! Кончай разоряться, — примирительно произнес за его спиной Гаврюшкин. — Подумаешь, спасибо я не сказал! Ну, спасибо. Бегемоты, кстати, в России не водятся.

Норов налил себе кофе и повернулся к нему.

— Она в больнице, — сказал он. — У нее китайский грипп. Коронавирус.

— Эта херня?! — ахнул Гаврюшкин, меняясь в лице. — Бля, откуда?

Он вскочил с табурета.

— Ей нельзя в больницу, Нор!

— А куда ей можно с температурой сорок?!

— Как к ней попасть?

— Никак. Туда не пускают посетителей. Это эпидемия. В стране объявлен карантин, я думал, даже ты слышал…

— Бля, Нор, ты че, совсем охерел?!

Норов вдруг почувствовал, что он ужасно устал.

— Да, я совсем охерел, извини, — проговорил он ровным голосом, не глядя на собеседника. — Если других вопросов ко мне нет, то не мог бы ты скрыться куда-нибудь подальше?

— А че сразу на х…?! Я же тебя не посылаю!

— А ты пошли меня и исчезни!

— Да не собираюсь я никуда исчезать! Я за Аней приехал!

— Я хочу лечь. Не спал сегодня.

— Да мне е…ь, спал ты или нет! Ты мне толком объясни, что с Аней?!

Норов зажмурился и коротко помотал головой, чтобы не сорваться.

— Она в госпитале, в Альби. «Зачем ты послан был и кто тебя послал?» Черт, дальше не помню… Да толку его посылать, крокодила, если он не уходит! Спокойно, Кит. А, вот: «Добро и зло, все стало тенью. Все было предано презренью, Как ветру предан дольний прах». Нет, «дольный прах». У Пушкина — «дольный».

— Че-че? — переспросил Гаврюшкин. — Какой, бать, прах?! Ты сх — л, да?

— Я уже отвечал на этот вопрос. Сх — л, да. Что тебя еще интересует, добрый человек? Спроси и уходи.

— А у нее точно эта фигня?

— «Ты можешь ближнего любя, Давать нам смелые уроки, А мы послушаем тебя»… Может, все-таки врезать ему чем-нибудь тяжелым? В качестве смелого урока? А он послушает меня. Нет, добрый человек, у нее не эта фигня, у нее — ковид. Сказать по буквам или написать? Ты читать умеешь?

— Бля! Бать! Сука! Ну и че теперь?! Кранты, бать!

— Какой богатый словарный запас! Отче, я прошу списать с моего будущего бесконечного срока в аду по три года за каждый час общения с этим вежливым достойным господином, венцом творенья…

— Да хватит, что ли! — крикнул Гаврюшкин. — Ты че юродствуешь! Я в а-уе, а ты, бля, пургу гонишь! Как теперь в Россию лететь?!

Он заметался по кухне. Норов молча пил кофе, опустив голову и прикрыв глаза, чтобы его не видеть.

— Ну че ты молчишь? — накинулся на него Гаврюшкин. — Тебя это, между прочим, тоже касается!

— Чего ты от меня ждешь?

— Чего-чего? Того!.. Стой! — спохватился он. — Если у нее вирус, значит, и у тебя — тоже?

— У меня — нет.

— Как это так?!

— Не знаю, извини.

— А у меня?

— Понятия не имею. Съезди, проверься.

— Да какие тут проверки! Тут караул, бля!

Он рухнул на стул и обхватил голову руками.

— Что же теперь делать?! — твердил он. — Что делать?!.. Бля, звиздец!

— Я все-таки, пойду, прилягу, — сказал Норов. — Не хочу показаться негостеприимным, но если я проснусь и тебя не обнаружу, я не огорчусь…

— Это все из-за тебя, Нор! Это ты ее заразил!

Норов тяжело вздохнул и двинулся с кухни.

— А как же Лев?! — продолжал сокрушаться Гаврюшкин. — Меня же теперь не пустят в Россию, в карантин посадят! А он там один будет?! Блин! А с работой че? Я же шефу не сказал, куда лечу, отпросился на три дня в Москву!.. Бля, попал по полной! Попили пивка!..

Норов молча поднимался по лестнице, Гаврюшкин выскочил за ним в гостиную.

— У нее рак, Нор! — хрипло выкрикнул он в спину Норову. — Рак мозга!

Норов на мгновение застыл, затем обернулся и уставился на него сверху вниз.

— Она тебе не сказала?

Норов смог только мотнуть головой.

— Она к тебе проститься приехала, умник, бля!

Он хотел еще что-то прибавить, но Норов уже не слушал. Кубарем скатившись с лестницы, он без куртки вылетел на улицу и бросился в гору, на ходу набирая Анну.

***

Однажды в начале весны Норов оказался на «мальчишнике», который устраивал на турбазе председатель бюджетного комитета губернской думы, богатый человек, владелец сети магазинов бытовой техники. Когда-то Норов помог ему избраться; сейчас депутат готовился к третьему сроку, собирался идти по одному из городских округов, желал прощупать почву и по возможности заручиться поддержкой мэрии. Кроме Норова и хозяина присутствовало еще трое гостей: руководитель федерального антимонопольного комитета по Саратовской области, приземистый толстый татарин, с черными курчавыми волосами, лет 50, хитрый и осторожный; глава регионального отделения Сбербанка, еще молодой улыбчивый мужчина с лысым черепом и ямочками на щеках, снисходительный и циничный, как и большинство банкиров. Был еще владелец строительной фирмы, которая до недавнего времени входила в пятерку крупнейших застройщиков Саратова, однако после переизбрания Осинкина и прихода к власти «стройградовцев» заметно просела. Мясистый, нахрапистый круглолицый блондин, он был тут самый молодым и, что называется, младшим по званию.

Парились крепко, пили много, уходили с девочками в отдельные номера и возвращались, утомленные и довольные. Норов и депутат от любовных утех воздержались, зато неугомонный строитель успел нырнуть в номера дважды. Уже за полночь, заметно перебрав, он насел на Норова по поводу порядков в городской администрации.

— Пал Саныч, что ж у вас там за фигня творится?! — сетовал он. — Последние штаны с нас снимаете! Пока Мураховского люди на департаменте сидели, дела более-менее шли. Драли они, конечно, три шкуры, но жить все же давали. Главное, у них все было четко: зонирование по районам, метраж и тариф. В центре квадратный метр стоит столько-то, в пятом микрорайоне — столько-то, в двенадцатом — столько-то. Занес — получи! А теперь что? «Стройград» этого Масейкина замом воткнул, и, как говорится, всем езда, всем — п…а! Свободных площадок нет! Здесь — «Стройград», там — Петров, тут — жена Петрова, короче, кругом засада! Остальные — не суйся! Я пытался через Евгеньича пролезть, — он указал на депутата. — Так Масейкин и его послал, представляете!

— Ну, не то чтобы послал… — попытался смягчить задетый депутат.

— Но отфутболил! — закончил за него строитель.

— Я не занимаюсь строительством, — сдержанно отозвался Норов.

Ему уже не раз приходилось выслушивать подобные жалобы. О том, что происходит в мэрии, он был осведомлен не хуже строителя, даже лучше, но изменить ничего не мог и только раздражался.

— Я понимаю, Пал Саныч, что это не ваша компетенция, — не унимался подвыпивший строитель. — Просто если вы не поможете, то кто? Вы же, как никак, второй человек в городе!

— Был, — поправил Норов. — Уже давно нет.

На молодом круглом лице строителя отразилось разочарование.

— Да отстань ты от Пал Саныча! — дружески пихнул строителя хозяин. — Дай человеку хоть здесь от работы отдохнуть!

— Эх! — преувеличенно горестно вздохнул строитель. — Вот так всегда! Начнешь правду говорить, сразу рот затыкают! Давайте хоть выпьем, Пал Саныч!

Он разлил коньяк по рюмкам. Остальные гости, включая девушек, оставшихся за столом после того, как основную их часть отправили домой, с любопытством прислушивались к их диалогу. Проститутки, впрочем, в разговор не встревали, знали свое место.

— Чем же ты сейчас занимаешься, если строить не дают? — спросил руководитель антимонопольного комитета, щуря хитрые татарские глаза. — Другую профессию осваиваешь?

— Ну, во-первых, у нас объекты с прежнего времени остались, — ответил строитель. — А так — дороги начал ремонтировать, куда ж деваться?

— Тоже неплохо, — одобрительно покивал чиновник. — Там я слышал, подряды — ого-го! Миллионов по сорок-пятьдесят!

— Да это разве много? — возразил строитель. — По сравнению со стройкой это — не оборот! Тем более что расценки-то — бюджетные, их как при царе Горохе приняли, так и не пересматривали. Больше 15 процентов на них не заработаешь, да и то — вопрос! К тому же рассчитываются через год, это в лучшем случае! Выходит, на кредитные деньги не крутанешься, пролетишь; надо свои вкладывать, а на свои — что за бизнес?! Аванс дадут, процентов 30, а дальше — как хочешь! Вот бордюрный камень — это да! Это — козырная тема. Там нормальный навар. Но Масейкин его своим отдает, а нам, шантрапе, — только асфальтовое покрытие латать.

— Да хватит тебе сироту из себя строить! — укоризненно улыбнулся банкир, показывая ямочки на щеках. — С голоду же не умираешь! У тебя катер один под трешник стоит!

— Три миллиона долларов? — притворно ужаснулся антимонопольный руководитель. — Долларов?!

У него самого имелся дорогой катер, но из осторожности он всегда прибеднялся

— Да какой трешник! За пятьсот пятьдесят я его брал! Лодка, а не катер! Вот у владельца «Стройграда» — так катер! Яхта, а не катер! Это я пока не помираю, а если так дальше пойдет, все продавать придется! И лодку, и жену, если ее, конечно, купят! Но самая беда, Пал Саныч, знаете в чем? — Он наклонился к уху Норова. — Откаты стали — караул! По пятьдесят процентов ломят! Пятьдесят процентов, прикиньте, Пал Саныч! Половину! При таких расценках! Это, по-вашему, как?!

Он старался говорить потише, но из-за выпитого у него не получалось, и его слова слышали все, сидящие за столом.

— Пятьдесят процентов — это борщ! — осуждающе крякнул антимонопольный руководитель. — Столько нигде не берут! Такого даже в Коране не написано.

— А в мэрии теперь берут! — не без пафоса заключил строитель, видимо еще не оставив надежды раззадорить Норова.

— Я к департаменту строительства отношения не имею, — сухо повторил Норов. Разговор становился ему все более неприятен.

— Везет же вам, Пал Саныч! А я вот имею! — строитель хлопнул себя ладонью по толстой коленке, выглядывавшей из простыни. — Говорю новому начальнику департамента: «Какие пятьдесят процентов?! Вы на землю спуститесь! Прайс по всей стране — тридцать, ну тридцать пять! Мы ж с такими откатами вообще ничего не сделаем! Щебенкой ямы забросать — и то не хватит!» А он — тоже из «Стройграда», весь такой крутой, они ж там все важные; через губу мне цедит: «Не нравится, не ешь!».

— Ну и правильно он тебе сказал, — усмехнулся банкир. — Хочешь — бери, хочешь — лесом иди! У нас — свободная страна. Сейчас, кстати, везде так. Не он же правила придумывает, над ним начальство есть. Масейкин или там Петров, или Осинкин, я уж не знаю, кто сейчас в мэрии рулит.

— Да откуда вообще этот Масейкин взялся? — спросил антимонопольный руководитель. — Я что-то раньше про него не слышал. Он же молодой?

— Лет 30, не больше. Водилой у владельца «Стройграда» начинал, а сейчас наглый, как танк, — проговорил строитель презрительно и одновременно сердито.

Однако реакция чиновника оказалась не той, на которую он рассчитывал.

— Гляди, толковый, значит, раз с водителя до такой должности поднялся, — одобрительно заметил тот, кивая курчавой головой.

— Толковый! — с раздражением повторил строитель. — Только вот по какой части? Он и кокс шефу доставал, и телок возил, и жопу лизал. Так и продвинулся, хорек. Ни дня на стройке не работал. Битум от цемента не отличит.

— А у него образование-то есть? — опять улыбнулся банкир.

— Диплом купил прямо перед назначением! Какого-то самарского авиационного университета. Что за авиационный университет?! В Самаре?! И причем тут стройка?

— Интересные люди у тебя, Пал Саныч, в мэрии работают! — с иронией вставил депутат.

— Вы лучше расскажите, как вы при таких расценках и откатах дороги ухитряетесь ремонтировать? — не реагируя на реплику, обратился к строителю Норов.

— Ну, как. Известно, как! — смущенно хмыкнул строитель. — Старинным народным способом!

— Это как же? — поднял брови антимонопольный чиновник. — Все украсть и ничего не делать?

Остальные засмеялись.

— Да там уж и красть-то нечего! — возразил строитель, задетый за живое. — Все без нас украли.

— А мы потом на этих дорогах тачки убиваем! — укоризненно заметил банкир.

— Ну, вы-то там сроду не ездите, — парировал строитель. — Это ж спальные районы: Заводская, Пионерская, Промышленности.

Норов плеснул себе еще коньяку, выпил и поднялся.

— Поехали, покажешь, — переходя на «ты», бросил он строителю.

— Пал Саныч, куда ты! — всполошился хозяин. — Ночь на дворе! Хорошо же сидим! На хрен ты его вообще слушаешь! Он же коммерсант, ему лишь бы поныть!

Другие тоже принялись отговаривать Норова, но он стоял на своем.

— Поехали!

Строитель уже и сам был не рад, что затеял это выяснение. Дело заходило слишком далеко, но деваться ему теперь было уже некуда. Следом за Норовым он оделся, невзирая на протесты гостей.

— Поедем в моей машине, — сказал на холодной улице Норов. — Маршрут укажешь.

***

Начали с Пионерской, она находилась поближе; улица Промышленности была на выселках, а Заводское шоссе уже и вовсе вело из города. Стоял март, температура ночью оставалась плюсовой: снег еще не сошел окончательно, но таял. У обочин чернели грязные пористые кучи; повсюду разлились лужи.

Дорогу почти сплошь покрывала темно-серая каша, выглядевшая в свете фонарей и фар как-то особенно неприглядно. Ухабы ощущались даже под колесами тяжелого «Мерседеса»; раз он провалился и с пугающим скрежетом ударился днищем о край асфальта. Водитель Норова сбросил скорость, а затем и вовсе затормозил у обочины.

— Боюсь дальше ехать, Пал Саныч, — нерешительно произнес он. — Либо утонем, либо подвеску сорвем.

Норов осторожно выбрался из машины, стараясь не наступить в лужу с мутной талой водой; за ним — и слегка протрезвевший строитель. Вылезла из джипа и охрана, поругиваясь на слякоть под ногами. Кроме них на дороге никого не было.

— Куда тут ехать, сами поглядите! — водитель кивнул на широкую яму с неровными краями посреди шоссе, залитую грязной водой. — Застрянем и че? Эвакуатор среди ночи вызывать?

— Когда ты здесь закончил ремонт? — спросил Норов строителя.

— В конце декабря, — шмыгнув носом, ответил тот. — Пал Саныч, да будь моя воля!

— В декабре ремонтировали, а через два месяца асфальт уже провалился? Молодец!

— Так они, поди, асфальт прямо на снег клали! — предположил начальник охраны, неприязненно косясь на строителя.

— Да я-то при чем?! — принялся оправдываться строитель. — Я в департаменте с апреля пороги околачивал! И к тому ходил, и к этому, а аванс перечислили только в ноябре!

— Комиссия из департамента это безобразие приняла? — спросил Норов.

— Приняла. А иначе как бы я с незакрытыми актами?

— Ну, понятно! — фыркнул Норов. — Еще бы они не подписали! За пятьдесят-то процентов!

— Я ж не нарочно! Моя-то в чем вина?!

— Поехали на Заводское шоссе, — скомандовал Норов водителю.

— Пал Саныч! Только не на Заводское! — взмолился тот. — Машину угробим! У меня там тесть с тещей живут, мы с женой к ним на выходные ездили. Чуть под воду не ушли! Я все на свете проклял!

— Да там, правда, смотреть нечего, — поддержал водителя начальник охраны. — Сплошные вы-бины да колдо-бины!

Норов поморщился и повернулся к «Мерседесу»; начальник охраны открыл ему дверь. Строитель шагнул в лужу, чтобы сесть с другой стороны.

— А ты куда? — холодно бросил ему Норов. — Я тебя не приглашал.

— Пал Саныч!

— До свиданья! — отрезал Норов.

— А как я до дома доберусь?

— Такси вызови! Если, конечно, кто-то сюда потащится.

***

Утром, еще не протрезвев как следует, Норов, мрачный и злой, вошел в департамент по строительству, расположенный в отдельном здании в центре города. В просторной приемной Масейкина на втором этаже толпился народ; Масейкин уже был на месте, но прием еще не начался. Норов, коротко кивнув секретарше, прошел прямо в кабинет, та не решилась его задержать.

Масейкин, молодой худощавый мордвин с неприятным, изрытым оспинами желтым лицом, синими, узко посаженными глазами и редкими черными волосами, зачем-то намазанными гелем и оттого казавшимися еще более редкими, полулежал в кресле, водрузив ноги в черных лаковых туфлях с тонкой подошвой на большой стол. Он листал какой-то проспект и рассеянно слушал утренний доклад своего помощника, почтительно расположившегося напротив с бумагами.

При виде Норова помощник сразу замолчал. Лицо Масейкина выразило удивление без приветливости, но ноги со стола он все-таки убрал.

— Привет, — ухмыльнулся он Норову, не вставая. — Тебя какими судьбами в наши края занесло?

— Дай нам пару минут, — сказал Норов помощнику, не отвечая на приветствие.

Помощник вопросительно посмотрел на шефа. Тот скорчил гримасу, но кивнул. Помощник вышел; Норов не спеша оглядел Масейкина с головы до ног. Костюм на Масейкине был дорогим, хорошо сшитым, зато галстук был нелеп: ярко желтый, широкий, к тому же завязан был чересчур коротко.

— Че ты так смотришь? — спросил Масейкин, скорее нетерпеливо, чем озабоченно.

— Галстук интересный, — проговорил Норов.

Масейкин скосил глаза на галстук и потрогал узел.

— В Москве брал, — самодовольно пояснил он. — Двести долларов. Я галстуки всегда только в Москве покупаю.

— А я думал, ты их за своим боссом донашиваешь, — усмехнулся Норов.

— Че? — не понял Масейкин, меняясь в лице.

Норов обогнул стол и подошел к нему вплотную.

— Сколько ты взял за ремонт Заводского шоссе? — спросил он, глядя на Масейкина сверху вниз. — А за Пионерскую?

— В смысле? — сразу ощетинился зам. — Твое какое дело?!

Норов ударил его в щербатое лицо с правой. Голова Масейкина впечаталась в спинку кресла. На губах сразу проступила кровь. Он вскочил и отпрыгнул назад, держась за разбитую скулу.

— Ты че, рехнулся, нах?! — заорал он. — Ты че, бля, творишь?!..

Норов не дал ему закончить. Схватив в охапку, он поволок его к большому панорамному окну. Масейкин вырывался, он был тяжелее, но Норов пересилил. Он дотащил его до окна и прямо через стекло вытолкнул наружу.

Раздался звон двойного стекла, Масейкин в облаке осколков вывалился вниз. Он упал на четвереньки, прямо на тротуар, густо покрытый грязной снежной слизью, не удержался на руках и ударился лицом в слякоть. Шедшие по тротуару люди сначала испуганно шарахнулись в сторону, затем кинулись его поднимать. Подоспела и охрана от входа.

Масейкин изрезался осколками, перемазался с ног до головы. Одна штанина порвалась, открывая разбитую окровавленную коленку.

— Псих! — кричал он снизу Норову, прижимая поврежденную руку, испачканную кровью и грязью, к голубой рубашке. — Мудак долбанутый! Знаешь, что с тобой сделают?! Я тебя посажу!

Норов подошел к разбитому окну и выглянул вниз.

— Галстук поправь, — проговорил он мрачно.

***

— Ой, это ты! — радостно вскрикнула Анна. — А я как раз думала о тебе!

Известие о том, что у Анны рак, ошеломило Норова. Выскочив из дома, он не мог думать ни о чем другом; он боялся, что ее уже нет, что он ее больше не увидит. Сейчас, услышав ее голос, он испытал такое облегчение и счастье, что растерялся.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела,… -пробормотал он, задыхаясь от волнения и быстрой ходьбы. — Вот, позвонил… Не разбудил?

— Ну что ты! Нет, конечно! Как хорошо, что ты позвонил!

— Как ты?!

— Все в порядке, любимый, честное слово! А ты?

Радуясь оттого, что слышат друг друга, они забыли, что со времени их последнего разговора не прошло и часа, что этот вопрос он уже задавал, и она отвечала, и что вряд ли за такое короткое время в их состоянии могли произойти серьезные перемены.

— Со мной-то что случится?! Как твое самочувствие?

— Мне гораздо лучше! — заверила она со свойственной ей убежденностью. — Я намерена выздороветь в ближайшее время. Послезавтра! Ты только, пожалуйста, не волнуйся.

— Ты серьезно думаешь, что я могу о тебе не волноваться?

— Честно говоря, я ужасно счастлива, что ты за меня волнуешься! — призналась она. — Бессовестно с моей стороны, да? Я — страшная эгоистка, знаю. Но ты все-таки не переживай, хорошо? Ну, попробуй!

— Даже не буду пробовать… — Он пошел медленнее, переводя дыхание.

— У нас тут собирается дождь, — сообщил он, посмотрев на небо. — А у вас? Видно что-нибудь в окошко?

— Здесь тоже все темно и беспросветно. Но не из-за дождя, а потому что без тебя!

— Может быть, просто в палате окна зашторены?

— Да нет же! В нашей палате вообще нет окон. Хочу к тебе! — голос ее на мгновенье дрогнул. — А еще знаешь что? Я вот тут думала обо всем, — она запнулась. — Ты извини, если я слишком забегаю вперед. Просто я не очень хорошо соображаю. Я совсем не собираюсь на тебя давить. Нет-нет, ни в коем случае! Ты совершенно свободный человек…

— Говори же, Господи!

— Да, говорю, извини, не сердись. Просто после твоего звонка я разговаривала с Левушкой, он спрашивал, когда я вернусь… Ну, в общем, если я выздоровею, и мы действительно… Ну, то есть, если ты не передумаешь, и мы на самом деле когда-нибудь будем жить все вместе… Как ты полагаешь, мы должны будем ему сказать?… Я имею в виду, про тебя?

— Скажем. Только не сразу, потом. Ты сначала подготовишь его. Он все-таки еще ребенок.

— Да, так правильно! — с облегчением проговорила она. — Мне очень хочется ему сказать, но я боюсь его ранить.

— Мы будем бережны.

— Спасибо.

Она помолчала.

— Ты случайно не знаешь, как там Миша?… Я не решаюсь ему звонить… Мне очень стыдно перед ним… Ужасно!

— С ним все в порядке. Он сейчас у нас.

— Он злится на меня, да? Я так виновата перед ним, так виновата!.. И перед тобой, и перед Левушкой, перед всеми! Я хотела как лучше, а только все напортила и запутала!

Она заплакала.

— Не начинай опять, зачем?

— Ты скажи ему, что мне стыдно. Нет, ничего не говори, я сама скажу… или лучше напишу. Написать легче. Я не хочу, чтобы ему было больно, только не знаю, что сделать, чтобы ему стало легче. Я никому не хочу причинять боль. А вот всем причиняю! Такая дура!

— Я приеду к тебе сегодня! — вдруг сказал Норов.

— Тебя не пустят! Тут такие предосторожности! Блок запирается, входят только врачи и санитары, у них специальные пропуска.

— Я что-нибудь придумаю.

— Не надо, любимый! Вызовут полицию, поднимется скандал.

— Я деликатно. Я умею, ты же знаешь.

— Знаю, — ему послышалось, что она улыбнулась сквозь слезы.

***

Слухи о драке в департаменте строительства мгновенно разлетелись по городу. Некоторые областные издания поспешили написать о «бандитских разборках в мэрии», правда, не называя фамилий. Осинкин вызвал Норова на следующее утро после инцидента. Недовольный, нахмуренный, он, нахохлившись, сидел в кресле и курил.

— Я хочу знать, что произошло между тобой и Масейкиным, — проговорил он, избегая смотреть на Норова.

— С начала или с конца? — спросил Норов, отодвигая свое кресло подальше и отгоняя рукой дым.

— Лучше с начала, — тон Осинкина был холодным.

— Хорошо. Для начала, твои заместители берут от твоего имени взятки, воруют, превращают город в помойку. А ты упорно закрываешь на это глаза…

— Неправда! — прервал Осинкин. — В который раз я слышу от тебя бездоказательные обвинения!

— Давай прогуляемся. Ты ведь давно по городу не гулял?

Осинкин поднял на него непонимающие глаза.

— По Пионерской, по Промышленности, — продолжал Норов. — По Заводскому шоссе поплаваем. Плавать умеешь? Только тебе обувь придется сменить, а то ты в своих туфлях и метра там не пройдешь. Болотные сапоги есть?

— Ты хочешь сказать, что там — плохие дороги?

— Я хочу сказать, что их там нет! Когда мы шли сюда, мы обещали, что все отремонтируем! А теперь дороги хуже, чем при Пивоварове!

— Это не так!

— Поехали, убедишься!

— Значит, нужно разбираться с подрядчиками!

— Подрядчики не могут работать лучше, если с них требуют в откат пятьдесят процентов. Вчера я вежливо попытался объяснить это Масейкину, но он не понял.

— Тебе следовало сказать об этом мне, а не распускать руки!

— Разве я не говорил? Я и сейчас говорю, ты же не слушаешь!

— Ты не имеешь права устраивать драки в администрации! Ты должен был…

— Стоп! — перебил Норов. — Я ничего не должен. Ни тебе, ни Петруше, ни Масейкину! Это тоже — для начала.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать!

— Потому что я твой подчиненный? Тогда давай попробуем с конца!

Норов вынул из кармана заранее написанное заявление об увольнении, развернул, положил на стол и прихлопнул рукой. Осинкин искоса бросил взгляд на заявление.

— Это — шантаж!

— Ничуть. Просто я не хочу участвовать в групповом воровстве!

Осинкин раздавил окурок в пепельнице, схватил со стола ручку, подвинул к себе заявление и уже начал с нажимом выводить свою красивую каллиграфическую подпись, как вдруг со злостью швырнул ручку так, что, прокатившись по столу, она свалилась на пол. Скомкав заявление, он кинул его в урну под стол и, полуприкрыв глаза, принялся массировать пальцами пульсирующие виски.

— Мне надо подумать, — сдерживаясь, медленно и приглушенно проговорил он. — Ты многое для меня сделал, я помню об этом. Но это не дает тебе права… В общем, твое поведение недопустимо!

— Да, — сказал Норов. — И еще я не ворую.

Продолжить разговор они не успели. Через несколько дней Норова арестовали.

Глава третья

Первые часы после ареста Норов помнил смутно: наручники, конвой, автозак, ожидание в тесном боксе, кафельный грязный пол, выложенный крупной плиткой горчичного цвета, опись изъятых вещей и жгучий стыд оттого, что все думают, что ты вор. Потом медосмотр. Врачиха была женщиной.

— Разденьтесь. Присядьте. Наклонитесь. Раздвиньте ягодицы. Поднимите мошонку.

Нестерпимый стыд он испытывал даже сейчас, много лет спустя, при одном воспоминании.

Ему повезло: он попал в «малосемейку». В общие хаты, куда набивали больше 20 человек, чиновников не сажали. Камера была душной, с выкрашенными в грязно-желтый цвет масляной краской стенами; узкой, как пенал, — двум людям не разойтись. В ней воняло нестиранными носками, немытыми телами, прокисшими щами, — многолетний невыветриваемый дух тюрьмы. Уже на третий день он пропитался им насквозь, казалось, запах въелся в кожу. Одолевали клопы, и носились по полу стаи рыжих наглых тараканов.

В камере уже сидели трое: бывалый аферист Аркаша Бражников; владелец большой аптечной сети Петр Водянов и молодой бандит Леха Зайцев. Тон, конечно, задавал Аркаша, проведший почти всю жизнь в криминале.

Вид Аркаша имел самый располагающий: русый, светлоглазый, с русским носом картошкой и безобидным брюшком, он был очень находчив и не лишен остроумия. Ему исполнилось 53 года; аферами он начал заниматься еще в школе; в молодости дважды оказывался на нарах, но после второго срока в тюрьму уже не возвращался. Его несколько раз арестовывали, даже брали с поличным, но он неизменно выкручивался и откупался.

На сей раз он залетел случайно: пьяный возвращался с проституткой из ночного клуба и на переходе, промчавшись на своем «рендж-ровере» на красный свет, насмерть сбил пешехода. Погибший работал электриком на заводе и возвращался после ночной смены, у него остались жена и двое детей.

— Конь педальный! — с досадой говорил о нем Аркаша. — Откуда он, лосина, выскочил? Лезет под колеса, а я за него чалиться должен! И главное, взял и хвостанулся! Сучок!

То, что сбитый электрик умер («хвостанулся»), особенно раздражало Аркашу, усматривавшего в этом злой умысел потерпевшего. Аркашины кореша, стараясь его вытащить, работали на воле полным ходом. Уже были «потеряны» результаты освидетельствования Аркаши на предмет содержания в его крови алкоголя; проститутка божилась, что Аркаша был трезв, как стекло, и ехал на зеленый; двое свидетелей, поначалу уверенно дававшие показания не в пользу Аркаши, теперь во всем сомневались и невразумительно мямлили. Однако никак не удавалось уломать вдову. Ей предлагали тридцать тысяч долларов при условии, что она выступит в суде с рассказом о благородстве Аркаши и просьбой проявить к нему снисхождение, но она отказывалась и требовала сто.

— Какие сто! — возмущался Аркаша. — Бикса вольтанутая! Да ее за трешку в канализации утопят! Я уж молчу, что весь бампер об ее лоха в хлам разбил! Мне ж ремонт один в пятеру влетит!

Все предметы в тюрьме и камере Аркаша называл только на жаргоне: металлический стол, припаянный к полу вместе с неудобными скамейками, — «дубком», окошко в двери камеры — «шнифтом», коридор — «продолом», а туалет — «парашей», хотя, собственно, параши, то есть переносной емкости для нечистот, в тюрьмах уже давно не было, ее заменила дыра в полу и над ней кран, служивший умывальником.

Несмотря на несговорчивость алчной вдовы, Аркаша рассчитывал выйти на свободу в ближайшее время. Он сохранял природную веселость и перебрасывался шутками с сокамерниками и охраной.

***

Водянову уже в тюрьме исполнилось 42 года. В прежней жизни Норов встречал его на официальных мероприятиях и презентациях. Среднего роста, крепко сбитый кареглазый брюнет в кричащих модных ново-русских пиджаках, с развязными манерами и громким деревянным смехом, он был довольно известным в Саратове человеком. Когда-то он торговал продуктами, потом переключился на аптеки. В первые ряды саратовских предпринимателей Водянов выдвинулся лет 5 назад, сумев подружиться с Мишей Мордашовым.

Благодаря Мише, он получал большие заказы от области на поставку лекарств и медицинского оборудования в больницы и медучреждения. Оборудование он закупал в Китае самое дешевое; лекарства — просроченные, а иногда и вовсе сомнительные, по поддельным сертификатам; больницам загонял свой товар втридорога. Об этом знали многие, но Миша его прикрывал, поскольку получал половину со всех его операций.

В обществе он всегда появлялся с женой, красивой, вульгарной, пышногрудой блондинкой, моложе его лет на 10, в коротких тесных платьях, подчеркивающих ее толстые бедра и складки на животе и по бокам. Она любила танцевать и, когда смеялась, повизгивала. Водянов неизменно отплясывал вместе с ней, самонадеянно и неумело: выворачивая ноги и выделывая нелепые коленца.

Как друг Миши, Водянов обычно демонстрировал Норову враждебность. Его жена не считала себя связанной подобными кастовыми предрассудками и кокетничала со всеми подряд. Однажды на губернаторском балу, перепив шампанского, она стала строить Норову глазки. Норов из чистого озорства увлек ее в укромный угол, всю измял под платьем; расстегнул бюстгальтер, стащил нижнее белье, но дальше не пошел, напугав ее тем, что кто-то приближается. Потом она смотрела на него томно, со значением.

Когда на Водянова насела прокуратура, весь город был уверен, что Миша его отмажет. Но Миша не отмазал, и Водянова, к всеобщему удивлению, арестовали. В первые дни после его ареста о нем много писали в прессе, рассказывая о сотнях миллионов рублей, которых лишился бюджет в результате Водяновских махинаций, и о вреде здоровью пациентов, причиненном его просроченными лекарствами. Вероятно, эти материалы сливала прокуратура, дабы отбить охоту у Миши и других потенциальных заступников вмешиваться.

В СИЗО Водянов сидел уже десять месяцев; следствие по его делу было закончено; он вместе с адвокатом знакомился с материалами и готовился к суду. Ему инкриминировали целый букет зловещих статей, каждая из которых тянула от пяти до пятнадцати. Тюрьма его перемолола, Норов, не видевший его почти год, с трудом его узнал.

Вместо хамоватого самоуверенного парня перед ним предстал ссутулившийся напуганный человек с бегающим взглядом, нездорового цвета лицом и провисшими щеками, заросшими густой черной щетиной. На нем был спортивный костюм с отвисшими на коленках штанами и несвежая светлая футболка в жирных пятнах, обтягивавшая большой вялый живот. От него пахло потом и страхом, и весь он производил впечатление человека опустившегося. До того как попасть «на курорт», как называл Аркаша маленькую камеру, Водянов, вероятно, по злому умыслу следователей, провел несколько месяцев в общей хате; ему там пришлось несладко, и назад он не хотел. Спал он плохо; во сне бормотал и вскрикивал, иногда будя сокамерников.

***

Леха Зайцев, по прозвищу Зайчик, был огромным накачанным парнем, под сто девяносто ростом, больше центнера весом; с туповатым лицом и остекленелым взглядом прозрачных глаз. Свой трудовой путь Леха начал в девяностые, «торпедой» в бригаде: «кошмарил» коммерсов, мотался по «стрелкам», но к разбору рамсов его, конечно, не допускали, брали «до кучи». Когда менты начали сами крышевать предпринимателей, вытесняя бандитов, Леха вместе с товарищами переключился на незаконные нефтяные врезки.

Повязали его во время очередного перегона, вместе с двумя водилами. Аркаша считал, что их кто-то «вкозлил», и менты их пасли. Водилы многого рассказать не могли, их в детали не посвящали; а вот Леха был полностью в курсе всей цепочки. Следователи на него давили, обещали скостить срок, если Зайчик расколется и сдаст подельников; в противном случае пугали десятью годами строгого режима.

«Заторчать на червонец» Зайчика «не вставляло», — на воле у него осталась жена и маленький сын. Но и сдавать своих он опасался, понимая, что подобный поступок может иметь самые серьезные последствия. Не зная, какой путь выбрать, Зайчик второй месяц со времени ареста пребывал в тягостных сомнениях. Он спрашивал Аркашу, как поступить, тот отвечал, что мусорам верить нельзя; мусор тебе что хошь пообещает, только подпиши. А после суд впаяет по полной, и с кого ты потом спрашивать будешь?

Водянов спорить с Аркашей побаивался, но порой, слушая излияния Зайчика, не выдерживал и принимался сбивчиво доказывать, что заботиться следует только о собственной шкуре, а все эти кореша — сегодня есть, а завтра — нет. Вот где сейчас Миша? Хрен знает! Может, на островах с телками отдыхает, а Водянов из-за него на нарах парится! А ведь обещал прикрыть! Если есть гарантии, что дадут условно, надо всех сливать, не думая. В конце концов, из Саратова можно будет вообще свалить, свет клином на нем не сошелся, на хер он сперся, дырка в жопе.

Зоны Водянов боялся как огня; при одном упоминании о ней его белые полные руки с обгрызенными ногтями начинали мелко подрагивать. Аркаша, безжалостно играя на этом страхе, регулярно Водянова доил.

— Эх, не надо бы тебе на зону, Петюня, — сочувственно обращался он к Водянову. Не катишь ты по масти.

Водянов сразу менялся в лице.

— Можно подумать, я туда рвусь! — ворчливо отзывался он.

— Тебя ж за версту видать, что ты фраер, — продолжал Аркаша. — На раз тебя разведут. Начнутся все эти прописки, вопросы всякие хитровые — ные. Ну, вот, например, кидают тебе под ноги полотенце, что ты делаешь?

Водянов испуганно смотрел на него.

— Да я же объяснял тебе!

— Объяснял, — волнуясь, подтверждал Водянов. — А! Я вытираю об него ноги!

— Правильно! Это по-блатному, — хвалил Аркаша. — А если к тебе кто-то подходит и запчасть сует?

Водянов вновь терял уверенность.

— Руку?… Ну, я ее жму,… — нерешительно произносил он, не сводя с Аркаши вопросительных глаз.

— Жмешь! — фыркал Аркаша. — А если это гребень? Зафоршмаченный? Ты ему руку пожал — считай, сам зашкварился. Ну как же так, Петюня! Учишь тебя учишь! Что ж ты какой тугой? Как же ты с такой кукухой дела мутил?! Ты ж даже вроде записывал!

— Записывал, — безнадежно соглашался Водянов и тянулся к потрепанному еженедельнику. — Вот тут, только найти надо.

— Да ты эту херню уже без всяких шпаргалок знать должен! Вот спрашивают тебя, к примеру: «Х-й сосал, селедкой пахло?». Что отвечаешь?

— Я не сосал.

— Да это ж ясно, что ты не сосал, но тебя ж спрашивают, чтоб подловить! Ты должен сказать: «Спроси у вафлера»!

— Да так только в пресс-хатах разводят, — вмешивался Зайчик, который и сам побаивался зоны, зная, что там к доморощенным бандитам относятся скептически. — Или на ссученных зонах…

— Ну, тебе виднее, — насмешливо отзывался Аркаша. — Ты ж у нас блатной!

— Я не блатной, просто мне пацаны говорили, — сразу отступал Зайчик.

— Это какие пацаны? Какие тебя паровозом запустили?

Зайчик умолкал.

Нагнав на Водянова жути, Аркаша приговаривал его к очередному взносу «на общее дело». Отказать Аркаше Водянов не смел. Он был жаден, но эта мзда воспринималась им как возможность откупиться от будущих мучений. Впрочем, Аркаша не лишковал: суммы, объявляемые им, не зашкаливали, да и брал он не деньгами, а «хавчиком» или вещами, причем, не себе, а на нужды камеры.

***

Благодаря контрибуциям, взимаемым Аркашей с Водянова, и его умению договариваться с охраной, в камере к появлению Норова уже имелся телевизор, холодильник и даже мобильный телефон, который вертухаи упорно «не находили» во время «шмонов», поскольку через них он и был приобретен.

Жена Водянова и его адвокат бегали по влиятельным людям, параллельно встречались с какими-то сомнительными «решалами», будто бы имевшими выходы на судей и прокуроров; рассовывали взятки направо и налево. Деньги охотно брали все и что-то обещали, однако твердых гарантий не давал никто. Водянов выслушивал их телефонные отчеты; часами обсуждал с ними одни и те же эпизоды своего дела, записывал каждую пришедшую ему в голову мелочь, полагая, что она послужит ему на пользу в суде. Аркаша, слушая его, только усмехался:

— Порожняк это все!

Водянов вскидывал на него тревожные глаза.

— Да почему ж порожняк? Независимая экспертиза кучу нестыковок в деле выявила!

— И че из этого?

— А то, что подпись на договорах не моя!

— Ха! Ты че, прикалываешься? Фирма — твоя, банкуешь в ней ты; какая разница, чья подпись? Ты кому приказывал, те и подмахивали.

— Да нет же! Адвокат говорит, на одном этом все дело можно в суде развалить…

— Забей на то, что он говорит, Петюня! Решать судья будет, а не адвокат. У него есть с судьей контакт?

— Говорит, есть, но еще не очень…

— Он с судьей тер за эту тему?

— Вроде, да, — голос Водянова все больше терял уверенность.

— И че судья?

— Ну, она, вроде бы, с ним согласна.

— «Согласна»! — передразнивал Аркаша. — Гнилой какой-то базар! Давай проще: сколько он ей вгрузил?

Водянов не желал называть цифр.

— Да колись, че ты меньжуешься? Тут все свои. Никто тебя не сдаст!

Водянов еще некоторое время мялся, затем, оглянувшись по сторонам, произносил шепотом:

— Сто гринов…

— Сто косых?! — весело изумлялся Аркаша. — Бать-колотить! Ну, дела! Сколько там у тебя бабла спи — дено? В обвинении? Ярд?

— Какой ярд, ты че! 740 лимонов. И ничего не сп — дено! Это следствие пытается на меня повесить…

— Да это ясно, что ты не при делах, — перебивал Аркаша. — Уборщица все спи — ила, а тебя подставила. Короче, так: 740 лямов дербанули, а ты за сотню соскочить хочешь? Ты сам-то в это веришь? Горбатого те твой адвокат лепит, на бабки разводит.

С мнением Аркаши относительно Водяновского адвоката Норов был, пожалуй, согласен, хотя вслух этого не высказывал. Этого адвоката он знал: вальяжный мужчина с черными усами, завсегдатай светских тусовок, охотно раздававший интервью журналистам по любому поводу. Норов как-то нанимал его и остался недоволен несоответствием гонорара результату. О том, сколько он брал с Водянова, можно было только догадываться.

***

— Ей звонил? — Гаврюшкин на кухне с высокого стула сверкнул на Норова ревнивыми черными глазами.

Норов, не отвечая, сделал себе очередную чашку кофе и сел с нею напротив.

— Вообще-то это мое место.

— Где?

— Там, где ты угнездился.

— Те че, жалко, что ли? Че там с Аней!

— Говорит, ей лучше. По крайней мере, сейчас она под присмотром врачей.

— А было плохо?

— Не очень хорошо.

— Блин! А че она мне не позвонила? Сильно плохо? Какая температура?

— Высокая. 39 с лишним.

— Ни хрена себе! Надо было скорую вызывать!

Гаврюшкин заметно разволновался.

— Я тоже кофе выпью!

Норов налил ему чашку и придвинул блюдце с плитками шоколада. Гаврюшкин машинально глотнул, обжегся, скривился, отставил чашку и сунул в рот две плитки.

— А я звонил ей, звонил, не отвечает! — с горечью неожиданно признался он.

— Мне тоже долго не отвечала, была на обследовании. Она напишет тебе, как только сможет.

— Напишет! С тобой разговаривает, а со мной не может! Я че, теперь с собственной женой переписываться должен? Бля!.. Нор, вот скажи…

— Не знаю, — перебил Норов.

— Че ты не знаешь?

— Не знаю, что она во мне нашла. Ты ведь это хотел спросить?

— Бать! Как ты догадался?

— Ты спрашиваешь об этом каждые полчаса с унылым однообразием. И еще уточняешь, что я старый, злой и тощий.

— Потому что ты — такой и есть!

— Если бы я был мордастый и толстый, как ты, тебе было бы легче? Ладно, извини. Она не звонит тебе, потому что ей стыдно.

— В каком смысле?

— Ей стыдно перед тобой за то, что произошло.

— Это она тебе сказала?

— Да.

— Стыдно! Если стыдно, на хер тогда так поступать?! Нет, ну вот че ей не хватало?! Че я не так делал? Вот че, конкретно?

— Курил тайком в туалете, — буркнул Норов.

— Да я вообще не курю!

У Гаврюшкина зазвонил телефон, но издав какой-то шипящий звук, заменявший Гаврюшкину рингтон, оборвался. Гаврюшкин взглянул на монитор.

— Лялька! — с досадой проговорил он. — Она уж два раза звонила. Одна там сидит, делать ей нечего, к нам просится…

Телефон опять звякнул и тут же прервался.

— Бля, Нор, как ты живешь с такой связью?! Ты че, каждый раз на улицу выскакиваешь, когда позвонить надо?

— В доме берет кое-где, в спальне, например. В принципе, и здесь на кухне связь есть, только неустойчивая. Снаружи — надежнее.

— У нас в деревнях и то с этим делом лучше…

Гаврюшкин отпил еще кофе.

— Нор, это все неправильно! — внезапно объявил он.

— Ты имеешь в виду плохую связь?

— То, что она делает! То, что вы с ней делаете! У нас дом, семья! На хера все ломать?! Мужу врать, ребенка бросать, лететь куда-то?!

Черные жгучие глаза Гаврюшкина смотрели с болью и недоумением. Норову стало жаль его и стыдно перед ним; он отвел взгляд.

— Неправильно, — медленно подтвердил он.

— И че теперь делать?!

— Это ей решать.

Гаврюшкин насупился; уголки рта на его подвижном выразительном лице нервно дернулись.

— Ей надо возвращаться в семью! — проговорил он с силой, изнутри себя.

— Ей надо? Или тебе? А если вернется, ты простишь? Сумеешь?

— А ты бы простил?

— Не знаю. Только иначе зачем возвращать? Из самолюбия?

Гаврюшкин долго молчал прежде чем ответить.

— Я прощу, — наконец, тяжело пообещал он. — Ради Левы прощу. Да и ради нее прощу. Я ее люблю, Нор. По-настоящему люблю, не как ты.

Норов тоже отозвался не сразу.

— Что ж, возможно, это действительно, было бы для вас троих лучшим исходом. Мне, правда, будет немного больно, но я потерплю.

И натягивая куртку, он вышел на улицу.

— Ты куда? — окликнул его Гаврюшкин.

Норов не обернулся.

***

Аркаша курил, как паровоз. Водянов тоже покуривал, но мало, изредка; он приобщился к этому уже в тюрьме. Закуривая, они отходили к двери камеры, но это мало помогало, — дым все равно оставался внутри; Зайчик и Норов — бывшие спортсмены, задыхались; у Зайчика от табачного дыма слезились глаза. У Норова, вдобавок ко всем прочим неприятностям, зудела и шелушилась кожа на руках и ногах, — видимо, на нервной почве началась аллергия.

Норову досталась верхняя шконка, другую, напротив, занимал Зайчик, Водянов и Аркаша, как старожилы, спали внизу. Матрас Норову выдали тощий, — то ли по случайности, то ли намеренно, по приказу тюремной администрации, желавшей выслужиться перед губернатором; сквозь него тело ощущало железные ячейки шконки. На помощь пришел Аркаша.

— Начальник, ты че уважаемому человеку какой мертвяк всуропил? — корил он узкоглазого приземистого охранника, не то бурята, не то калмыка. — Он в натуре обидится и свалит с хаты, че ты тогда делать будешь?

— Куда свалит? — сразу настораживался бурят.

— А к шалавам переведется, на женскую тюрьму. Там биксы центровые! Он кайфовать будет, а тебе от хозяина огребай!

— На женской тюрьма — нельзя! — с хитрой ухмылкой отвечал бурят, радуясь, что подловил Аркашу.

В конце концов, за блок сигарет, присланный Норову с воли, охрана выдала Норову новый матрас и заодно поменяла подушку.

Но спать он все равно не мог. Ночи напролет он ворочался с боку на бок, отворачиваясь от мертвенного света тусклой лампочки, не выключавшейся на ночь; слушал ровный непрерывный механический гул, доносившийся из глубины, из подвала, где работал какой-то мощный генератор, да нервные вскрики Водянова. Грубо, прерывисто всхрапывал Зайчик и иногда во сне портил воздух.

Грустно получилось, Кит? Да, не особенно весело. Надо что-то предпринимать, Кит! Звонить Осинкину, Леньке, ребятам из Москвы, ставить всех на уши! Нет, не надо. Почему?! Потому что, если они захотят помочь, они и так это сделают, а если нет, то звонить им бесполезно, только унижаться. К тому же телефон может прослушиваться, и звонок из тюрьмы поставит их в неудобное положение.

Но ты же не собираешься валяться просто так, ожидая, пока тебе впаяют срок! Ну, не совсем просто так, я думаю. О чем ты думаешь, Кит? О разном… Например, о том, что во власти порядочных людей нет по определению. И с моей стороны было на редкость глупо заделаться большим начальником и попытаться остаться чистеньким. Ну, тут я могу тебя утешить, Кит: чистым ты все равно не остался. Между нами, к шаловливым рукам нет-нет да что-то прилипало…

У многих парней, с которыми Норов в юности занимался боксом, кто-нибудь обязательно сидел: либо родственник, либо знакомый. Они и сами были шпаной из подворотни: грабили на темных улицах пьяных, подворовывали, дрались с подростками из других кварталов, видя во всем этом доблесть. Уголовная романтика дурманила им головы, тюрьмы они не боялись. Норов помнил как однажды, после юношеского турнира, на котором их школа заняла первое место, они гурьбой отправились на Волгу, выпили по бутылке портвейна на брата, и ребята, захмелев, начали травить тюремные байки. И вдруг один шестнадцатилетний парнишка, невзрачный мухач с неумным прыщавым лицом, сорвавшись с места, воскликнул в пьяном восторге:

— Пацаны! Хочу на зону!

В своем бунтарском периоде, обдумывая разные способы войны с ненавистным государством, Норов допускал, что рано или поздно попадет за решетку, как все диссиденты. В отличие от своих товарищей по секции, он в глубине души тюрьмы боялся. Но он готовил себя к ней, ломал себя, закалял, не позволял себе трусить. Совсем избавиться от страха не получалось, но можно было научиться его преодолевать. В конце концов, это все равно что не жмуриться под ударом.

И вот двадцать с лишним лет спустя он все-таки сел. Только не за убеждения, как он готовился, а за мошенничество! Какой стыд!

За всю первую неделю он лишь раз позвонил — Верочке; попросил кое-что из того, что в тюрьме имело особую ценность, сказал, что с ним все в порядке и чтобы она не волновалась.

***

Аркашу Норов раскусил довольно быстро. Несмотря на добродушную внешность, добряком Аркаша отнюдь не был. Он умел расположить к себе человека, исподволь выведать его слабость, — к этому у него был особый дар; и потом в дружеской беседе, как бы невзначай, раз за разом втыкать иголку в больное место собеседника, с удовольствием наблюдая, как тот корчится. Водянов и Зайчик были его излюбленными жертвами.

— Ну, че ты решил? — интересовался он у Зайчика. — В отказ идешь или паровозом?

— Не знаю, — тяжко вздыхал Зайчик. — Всю голову уже сломал. Пацаны передают, что если я все на себя потяну, мне максимум шесть лет навесят. Через три года, выйду, они тут все устроят. И на зоне все решат, чтоб мне сидеть по-нормальному, каналы-то у них есть.

— Ну а с семьей че? С ребенком, с женой? Как они без тебя кантоваться будут?

— Пацаны говорят, позаботятся. За это, базарят, вообще не гони…

— Симпатичная жена-то?

— Красивая, — подтверждал Зайчик с гордостью.

— Ну, тогда, в натуре, позаботятся, — задумчиво соглашался Аркаша.

Зайчик подозрительно вперялся в него, но встречал сочувственный взгляд светлых Аркашиных глаз.

— Три года — это херня! — продолжал он, будто уговаривая себя.

— Так-то да, — соглашался Аркаша. — Только гляди, че может получиться. Ты ж, поди, сразу в «отрицалову» двинешься, не мужиком же ты будешь! На промзоне за швейной машинкой сидеть — на хер надо? Тем более, видишь, за тебя блатные слово скажут, маляву пришлют, мол, авторитетный человек! Тебе фасон надо держать, ты тут никого не сдал, неужто там под мусоров залезешь? С правильными людьми скорешишься, к воровскому ходу примкнешь, партачки себе подходящие сделаешь.

— Да не буду я никаких наколок делать!

— Не, ну как ты без партачек! Ты ж, считай, блатной, ну, на крайняк, стремящийся. Обязательно надо. Купола там, пятое-десятое, «Не забуду мать родную», на коленках наколешь: «Не троньте их, они устали». На работы ходить, конечно, не будешь, воры ж не работают, им впадлу. Тебя мусора прессовать начнут, в шизо совать, а ты им в обратку: «Клал я на вас!». Тебе сперва годик добавят, потом еще на пару раскрутишься. Глядишь, годков через восемь откинешься — весь синий от партачек, крутой, спасу нет! Тебя там, может, вообще коронуют. Прикинь, вором в законе вернешься, с новым погонялом! Пацаны твои от зависти сдохнут. Суету вокруг тебя разведут: «Леха, скажи, че надо, мы теперь от тебя работать будем!». А ты им так, сквозь зубы: «Атас, в натуре, дайте раскумариться!». Жены, правда, не будет, да и хер бы с ней! Ворам все одно жениться не положено. Биксу себе молодую заведешь…

— Почему это жены не будет? — встревожено спрашивал Зайчик.

— Ну, пацаны же обещают о ней позаботиться, значит, позаботятся, — многозначительно произносил Аркаша.

Запоздало поняв, что Аркаша над ним прикалывается, Зайчик, обиженно сопя, замолкал и отворачивался.

Аркаша пробовал докопаться и до Норова.

— Павлик, — начинал он. Обращаясь к людям, он, как правило, называл их уменьшительно-ласкательными именами. — Вот скажи мне, как умный человек…

— Спроси лучше у вафлера, — невежливо прерывал Норов.

Водянов замирал он такой дерзости. Аркаша недобро усмехался, качал головой, но не продолжал. После двух попыток он от Норова отстал.

***

И все же к Водянову Аркаша, казалось, и впрямь питал какую-то симпатию.

— Как же ты, Петюня, с твоими бабками, на нары залетел? — удивлялся он. — Не делился что ли с кем надо?

— Да как же не делился? Я же Мише Мордашову половину отгонял! Он обещал все решить, если что…

— Кто обещал? Миша?! Нашел, кому верить! Он же вигоневый, за него все знают!

— Что значит «вигоневый»?

— Крученый-перекрученный! Кого хошь продаст!

— Мы с ним все же почти шесть лет в партнерах были…

— И че? Да, может, он тебя и подставил!

— Зачем?

— Чтоб бизнес отжать! Ты че, не сечешь?

— Да я уж сам об этом думал, — признавался Водянов. — Но, с другой стороны, я ведь его и слить могу!

— Не-а! Не можешь! Сознался в сговоре — считай, себе срок удвоил. Да и документов у тебя, поди, на Мишу нет. Он же не дурак — следы оставлять. Папаша его, в любом случае, отмажет, а ты себе хуже сделаешь. Это тебе даже твой адвокат объяснит, жучара майский! У тебя сейчас одна надежда: либо судью зафаловать, либо с прокурором напрямую сконтачиться. А еще вернее — через Москву орудовать.

— Да уже по-всякому пробовали! — уныло отзывался Водянов. — Ничего не получается!

Аркаша и сам звонил корешам, узнавая, нет ли у кого выходов на нужных лиц. Те отвечали, как обычно в подобных случаях: что у них — нет, но они поспрашивают.

***

Аркаша жить не мог без карт. У него имелась колода, но партнеров не находилось. Водянов, которого он в первую же неделю засадил на двадцать тысяч долларов, играть с ним отказывался. Зайчик пришел к такому же выводу что и Водянов быстрее, проиграв полторы тысячи, больше у него не было. Норов по понятным причинам в карты с Аркашей вообще не садился, да он их и не любил. В ответ на Аркашины призывы перекинуться по маленькой он отвечал:

— Ты скажи, сколько тебе надо, я, может быть, тебе просто так отдам.

Но получать с кого-то «просто так» Аркаше было неинтересно. У него имелась профессиональная гордость.

Книг Аркаша не читал, смотреть телевизор ему было скучно. Он томился, чифирил и временами пускался в рассказы о своих проделках. Биографировал Аркаша бурно; участвовал в сотнях, если не тысячах афер: был кидалой в аэропортах и вокзалах, лобовым в поездах; в советское время ломал чеки у валютных магазинов; в молодости не брезговал и незатейливыми уличными кидняками с «потерянным» кошельком или кольцом. Он впаривал антиквариат и картины знаменитостям, участвовал в финансовых пирамидах и организовывал благотворительные фонды. Но страстью его были сложные многоходовые постановки, в которых работало сразу несколько человек, каждый из которых играл свою роль. Такие аферы требовали находчивости, артистизма и дерзости.

— Сейчас таких уже не исполняют, — с сожалением говорил Аркаша. — Другое время. В лучшем случае, по телефону разведут. А я — человек старой закалки, люблю с живыми людьми работать. Эх, была б моя воля, я бы всю жизнь только аферами и занимался!

— А тебе не жалко людей, которые ты обираешь? — спросил его однажды Норов.

— Лохов что ль? — даже удивился Аркаша. — Да чего их жалеть! Я их не обираю, Павлик, я их лечу. Афера всегда строится на жадности, это корень ее — жадность. Лох, он чего хочет? Нажиться на мне. Разве ему меня жалко? А получается так, что я наживаюсь на нем. А знаешь, в чем самый кайф? Лоха сперва отыметь, а после приголубить! Это — как приход словить!

И Аркаша блаженно жмурился.

— Но имей в виду! — неизменно добавлял он, поднимая кверху толстый короткий палец. — Своих я никогда не кидал, и вором на доверии в жизни не был! Спроси, кого хочешь, любой скажет: Аркаша Бражников — человек чести.

***

По мере приближения суда Водянов нервничал все больше. Он беспрерывно грыз ногти, со встреч с адвокатом возвращался перевозбужденный и недовольный, звонил жене и давал ей инструкции. В задумчивости он машинально пачками поедал дешевое печенье, присланное ему с воли. Ночами он спал совсем плохо; вскакивал и вскрикивал.

Ежедневно заключенных выводили на часовую прогулку. Прогулочный дворик, оборудованный на крыше изолятора, был совсем крошечным: метров 5 на 6, не больше; с толстыми стенами из цемента и щебня, которые арестанты называли "тюремной шубой". Навеса над головой не было, но сверху была приварена решетка из арматуры, покрытая для верности сеткой рабица, так что небо заключенные и здесь видели только в клетку. Прогулка для Норова и Зайчика была редкой возможностью размяться и сделать несколько простых физических упражнений; оба отжимались, приседали; Норов боксировал с тенью.

Во дворике была маленькая лавочка, которую никто не использовал по назначению — и без того все сидели. Норов и Зайчик, взобравшись на нее, подпрыгивали и хватались за решетку над головой. Норов принимался подтягиваться, а грузный Зайчик просто висел.

Аркаша в это время перекрикивался с заключенными из других камер, прогуливавшимися в соседних двориках, узнавая, как дела и какие новости. Конвойный сверху осаживал его:

— Закрыть рот! Разговоры запрещены!

Но Аркаша только посмеивался:

— Тебе запрещены, ты и не базарь! — негромко, как бы про себя приговаривал он.

Водянов, опустив голову, тупо ходил по кругу.

— Хва гнать, Петюня! — увещевал его Аркаша. — Ты ж себя так живьем схаваешь; либо мотор откажет, либо кукушка поедет.

Водянов смотрел на него пустыми глазами и не отвечал. Норову со стороны казалось странным, что человек, зарабатывавший такие деньги, шедший на большие риски, попав в переплет, так потек, потерял себя.

В воскресенье, когда до суда оставалось чуть больше недели, Аркаша, после очередной серии телефонных переговоров, полных иносказаний и недомолвок, вдруг оживился.

— Петюня! — позвал он Водянова, пересаживаясь с нар за стол и радостно поблескивая светлыми хитрыми глазами.

Тот поднял на него безнадежное лицо.

— Канай сюда, базар есть!

Тот нехотя подчинился.

— Ты за Самохвалова слышал? — спросил Аркаша, понижая голос.

— Который зам генпрокурора по Приволжскому округу? — вяло отозвался Водянов. — Слышал, конечно.

Заключенные, как правило, знали заочно по фамилиям всех начальников, и в областной прокуратуре, и в генеральной.

— Имел с ним дело?

— Видел один раз, года два назад, но не разговаривал. А че? Мой адвокат ему жалобы писал, он не ответил.

— Пусть дальше пишет, — усмехнулся Аркаша. — А то, говорят, в генпрокуратуре жопу подтирать нечем. Короче, люди выход на него нашли!

— Выход на Самохвалова?! — недоверчиво переспросил Водянов.

— Да тише, не ори, дубаки услышат.

— Че, прям, реальный?

— Люди серьезные, свистеть не будут. Воры.

— Разве воры с прокуратурой имеют дело?

— А с кем же они имеют дело? Система-то одна: с одной стороны — воры, с другой — прокуроры. Рука руку моет.

Аркаша говорил напористо и авторитетно, но природная подозрительность не покидала Водянова.

— А ты сам этим каналом тоже воспользуешься?

— Прикалываешься? — фыркнул Аркаша. — Там ценник — как телефонный номер, от семи цифр и выше! Я лучше здесь все решу, по-простому, по-тихому. У меня все дело — на три копейки, а туда чемоданами витамин Д возить надо!

«Витамином Д» Аркаша называл деньги.

— Тут, правда, загвоздка одна есть, — спохватился Аркаша. — Я как-то сразу не допер, мне только что стрельнуло…

— Какая загвоздка? — забеспокоился Водянов.

— Да ты ж у нас, Петюня, — коммерс, считай, барыга. Я за тебя впрягаться не могу. Одно дело — за блатного рамс кидать; другое — за барыгу.

— Постой, погоди! — Водянов начал волноваться. — Но ты же можешь что-нибудь придумать? Я заплачу сколько надо…

— Кому? Ворам? Им от твоей пятнашки или там двадцатки ни жарко, ни холодно! Не те это бабки, чтоб воры на них повелись…

— Я и тебе заплачу!

— Мне ничего не надо! — отмахнулся Аркаша. — Я чисто из отношений в эту херню встреваю. Мне ведь за такое могут и предъяву кинуть. Там народ ушлый, спуску не даст. Да уж ладно, где наша не пропадала! Как-нибудь отболтаюсь. Если у тебя все срастется, подгонишь мне в оконцовке пару блоков сигарет.

— Да я не пару блоков! — задохнулся от радости Водянов. — Если срастется, я… сколько скажешь!

— Пару блоков! — благодушно подтвердил Аркаша. — И харэ. Больше — даже не думай!

***

Две недели после ареста к Норову не пускали адвоката и не вызывали на допросы, — про него будто забыли. По телевизору гоняли официальные новости, так что представление о том, что происходило в мире и России, у него имелось. Но вот что творилось за стенами тюрьмы, а главное — как развивается его дело, Норов не знал. Не получая известий, он чувствовал себя как в темном мешке.

— Мусора тебя прессуют, — со знанием дела пояснял Аркаша. — Хотят, чтоб ты думал, что все тебя бросили. Ломают, волки.

Норов и сам это понимал. Он верил, что друзья на воле что-то предпринимают для его освобождения, но страх оказаться на зоне все равно временами накатывал. Он гнал его от себя, боролся с ним, но он возвращался, предательски подкрадывался по ночам. И тогда Норов, слушая храп Зайчика, повторял про себя короткую, простую молитву, которая любил больше других: «Не попусти на меня, Владыко Господи, искушение или скорбь или болезнь свыше силы моей, но избави от них или даруй мне крепость перенести их с благодарением».

***

На переговоры с ворами ушло два дня. Все это время Водянов жил как в лихорадке. Его суд был назначен на вторник, оставалось уже меньше недели. Его жена, которой он, вопреки запрету Аркаши, разболтал про Самохвалова, тоже вся извелась. Несколько раз Водянов, не выдерживая, просил Аркашу перезвонить и узнать, есть ли что от воров.

— Потерпи! — урезонивал ему Аркаша. — Люди работают.

— Времени нет! — терзался Водянов.

— Если Самохвалов возьмется, то все успеем!

— А если не возьмется? — с дрожью в голосе спрашивал Водянов.

— Труба тебе! — коротко отвечал Аркаша.

Водянов деревенел.

***

Норова дернули во вторник вечером. Длинными продолами, в наручниках, его вывели на пропускной пункт, где уже ждал конвой с машиной; погрузили в будку и долго, тряско везли через весь город к зданию городской прокуратуры. Рабочий день в прокуратуре уже закончился, в здании было пусто, навстречу им в коридоре попался лишь один сотрудник.

Следователь сидел за столом своего кабинета и стучал двумя пальцами по клавиатуре компьютера. Когда конвойный и Норов вошли, он поднял голову и сухо поздоровался. Норов ответил, тоже коротко. Следователь велел ему сесть, конвойный снял с него наручники и удалился.

Следователь не начинал допрос, чего-то ждал. Норов смотрел на его прыщавую молодую вытянутую физиономию и гадал про себя, есть ли у него жена и дети, и берет ли он взятки. Впрочем, последний вопрос был излишним; взятки в России не берут лишь там, где их не дают.

Минут пятнадцать протекло в молчании, следователь продолжал стучать, как дятел, не обращая внимания на Норова или делая вид, что не обращает. Норов без особых оснований заключил, что у следователя есть один ребенок — сын, лет шести, а жену его зовут Юля — этого имени Норов не любил — и что Юля пилит прыщавого мужа за то, что тот мало зарабатывает. Вдруг дверь открылась, и в кабинет вошел невысокий, краснолицый толстый мужчина, лет 45, с крепкой круглой лысеющей головой и хитрым татарским прищуром.

Это был прокурор города, приятель Норова, почти что друг. Они не раз вместе ездили на охоту, парились в бане с девочками, крепко выпивали на праздниках и юбилеях, одним и тем же рейсом летали в Москву и там, случалось, тоже отдыхали в банях с девочками. Когда дело против «Наружной рекламы» еще только начиналось, Норов ездил к нему, и тот заверил, что все будет в порядке, Норов может не беспокоиться. Это было всего лишь два-три месяца назад, не больше.

Прокурор был не лишен грубоватого чувства юмора, любил скабрезные анекдоты и мастерски их рассказывал. Как ни странно, прокурор чем-то отдаленно напоминал Норову Аркашу. Следователь при его появлении тут же поднялся.

— Здорово, Пал Саныч, — приветствовал Норова прокурор, не обращая на следователя внимания. — Тоже здесь? А я вот мимо проходил, дай, думаю, загляну…

Он широко ухмыльнулся собственной шутке.

— А я было подумал, тебя тоже закрыли, — отозвался Норов.

Прокурор улыбаясь перекрестился, мол, Бог миловал; пожал Норову руку, сел за стол, на место следователя и лишь после этого посмотрел на своего подчиненного.

— Погуляй где-нибудь с полчасика, — велел он ему, и тот вышел, оставив их вдвоем.

— Ну, как ты там, Саныч? — участливо спросил прокурор, оглядывая Норова. — Че-то схуднул, я погляжу? Кормят х. ево?

— Кормят отлично, — улыбнулся ему в ответ Норов. — Попробуй при случае, тебе понравится. Комплексные обеды заказывать будешь.

Прокурор засмеялся.

— Нет уж, спасибо. Я лучше так перебьюсь, в нашей столовке.

Упоминание о столовке было, конечно, очередной шуткой. В ведомственную столовую прокурор никогда не заглядывал, да ее в прокуратуре и не было. Он бесплатно питался в лучших ресторанах Саратова, где ему накрывали в банкетке. Прокурор достал сигарету, поискал глазами пепельницу, не нашел, но все равно закурил.

— Пал Саныч, мы с тобой не первый день замужем, так что я тебе сразу все в цвет объясню, — заговорил он. — Лады?

— Конечно, — кивнул Норов, становясь серьезным.

Прокурор затянулся и выпустил дым.

— Короче, надо Олежку сдавать!

Норов ожидал чего угодно, только не такого начала.

— Вот как? — только и смог озадаченно выговорить он.

— А иначе — никак! — энергично подтвердил прокурор.

Он вновь затянулся.

— Или он, или ты. Третьего не дано.

Норов был удивлен и заинтригован.

— Как же так получилось? — спросил он.

— В каком смысле?

— Ну, что или Олежка, или я? Почему, например, не Мордашов или ты?

— Шутник ты, Пал Саныч! — хохотнул прокурор, но на сей раз искусственно, с жесткими глазами. — Молодец, не унываешь! В общем, сам гляди: на десятку мы тебе накопали. Все тебя слили: и кривозубая твоя, и хахаль ее, красавчик этот, и бухгалтерша. Показаний — во! — он черкнул рукой по горлу. — Там еще в ихней шайке Вера какая-то есть, Вера… Вера… — забыл фамилию! Ну, не важно, после вспомню. В бега ударилась, дура. Но мы ее все одно поймаем. Тоже сольет, не сомневайся. Они в одну дуду дудят: мы, дескать, не при делах, выполняли распоряжения Пал Саныча Норова, деньги отправляли на помойки по его приказу. А что там дальше творилось, кто их обналичивал, кто забирал, как делили, — мы знать не знаем. Короче, кругом ты виноват!

— Все равно не понимаю, при чем тут Осинкин?

— Кто, по-твоему, это дело затеял?

Прокурор надул щеки и сделал страшную физиономию.

— Догоняешь?

Должно быть, таким образом он показывал «морду», обыгрывая фамилию губернатора. Норов невольно улыбнулся.

— Понял, да? — прокурор подмигнул, довольный, что его шутку оценили. — Короче, он там в Москве порешал, а нам команда уже сверху пришла. Видишь, я тебе все как есть рассказываю, без утайки. Как говорится, карты на стол. Боится, что Олежка против него полезет.

— Тогда получается как в анекдоте: «Муму» Тургенев написал, а памятник — Пушкину. Полезет Олежка, а закрыли меня.

— Керосинишь-то ты! Ты ж его науськиваешь! Че ты так на меня смотришь? Весь Саратов это знает! Без тебя Олежка давно бы утух, сидел бы — язык в жопе — и делал, что велят. Ты только пойми правильно, я против него ничего не имею, он хороший парень, порядочный, попросишь его помочь, он сделает. И квартиру даст, и здание отремонтирует. Я его уважаю, но уж раз у нас такой разговор пошел, откровенный, то надо вещи своими именами называть. Х.й, он, как говорится, и в Африке х. й, верно?

— Тебе виднее, — кивнул Норов. — Я в Африке не был.

— Короче, целили в Олежку, а попали в тебя. Теперь вопрос: что с тобой дальше делать? Сажать? Ексель-моксель! Жалко же! Свои же люди! Да и за что, если вдуматься?! Ну, полез не туда, бывает. И что? Сразу десятку? Это ж всю жизнь тебе сломать! Да еще с конфискацией! А у тебя жена молодая, ребенок! Им-то каково? Был папка и нету!

Он подождал реакции Норова, но Норов молчал.

— Вариант получается единственный: ты рассказываешь все, что знаешь, — откаты, черная касса, наличка, короче, всю эту подковерную канитель. Ты же в курсе, от и до, правильно? Про Петрова, про «Стройград»; вы с Петровым все равно на ножах, че тебе его жалеть? Сажать Олежку никто, само собой, не будет, на хер он кому нужен. Просто из мэров уберут, тихо-мирно. В Москве, говорят, этот вопрос уже согласован, — прокурор доверительно понизил голос. — Вроде, даже уже определились, кого на Олежкино место ставить.

— Кого? — полюбопытствовал Норов. Он не верил ни одному слову прокурора.

— Кого именно, не скажу, не знаю. Нам же не докладывают, да мы и не лезем. У нас своих дел хватает, на хрен нам ваша политика. Кого дадут, с тем и сработаемся. Тебе, конечно, тоже придется уйти, — прокурор сочувственно покивал. — Вместе с Олежкой, тут уж ничего не поделаешь. Извини, Саныч, но закон есть закон. Зато на свободе останешься. Статьи мы с тебя снимем.

— Совсем?

— Ну, совсем, может, уже не получится, — вздохнул прокурор. — Сам пойми, раз машина закрутилась, обратного хода нет. Но ты не волнуйся, ниче тебе не будет, мы тебя под деятельное раскаяние подведем. Ну, заплатишь там сколько-нибудь государству… допустим, миллион долларов вернешь в казну, тебя, чай, не убудет, верно? И гуляй себе спокойно. Нормально?

Он откинулся в кресле, довольный своим великодушием. Норов смотрел на него воспаленными глазами и не отвечал.

— Ну че ты молчишь, Пал Саныч? — поторопил прокурор. — Это же для всех — лучший вариант. И для … — он вновь показал «морду». — И для вас с Олежкой, и для нас.

За телок в бане прокурор тоже не платил, как и за обеды, за ремонт в доме, за мебель, — такие, как он, никому ни за что не платят, наоборот, все платят им. Наверное, даже его сигареты были чьим-то подарком. Девочки по секрету жаловались Норовской охране, что вставал у прокурора редко, замучишься сосать. Охрана — тоже по секрету — пересказывала это Норову, и тот выдавал телкам двойную оплату за то, чтобы они сосали у прокурора, как следует, не ленясь. И даже если не встанет, чтобы громко стонали, изображая оргазм. И в силу того, что он знал про прокурора и эти подробности, и многие другие, столь же малопривлекательные, Норов сейчас, сидя перед ним в качестве обвиняемого, чья судьба висела на волоске и зависела от прокурора, тем не менее, испытывал по отношению к нему чувство превосходства.

— Я тебе зла не желаю, Пал Саныч, — принялся уговаривать прокурор, и его красное, преждевременно обрюзгшее лицо приобрело выражение, которое при желании можно было бы принять за дружескую заботу. — Я, наоборот, о тебе переживаю. Олежка тебе кто? Брат, сват? Он вон не больно разлетелся тебя вызволять! Ты в камере, на нарах паришься, а он вчера на дне строителя вовсю веселился. Ольга его — вся нарядная, плясала до 12 ночи! Он с губернатором обнимался, песню там спел под гитару. Коронную свою: «Возьмемся за руки, друзья». Ты о себе думай, не о нем. Ну, и обо мне, все же я тебе друг. Ты войди в мое положение…

— А какое у тебя положение? — спросил Норов. — Залетел от областного?

Прокурор переменился в лице.

— Не наглей! — проговорил он, недобро щурясь. — Шути, да знай меру. А то я ведь тоже пошутить могу.

— Да ты уже пошутил, — усмехнулся Норов. — «Червонец», говоришь? Давай, лепи.

Прокурор вновь сменил тон.

— Пал Саныч! — с укором произнес он. — Ну что ты артачишься? На хрен тебе это геройство! Хуже ведь только себе делаешь!

— Характер скверный, — кивнул Норов. — Все хотят мне как лучше, один я — как хуже.

Прокурор сделал вид, что расстроился.

— Ты все же подумай, Пал Саныч, — произнес он с нажимом. — Не руби сплеча. А то сейчас нарисуешься, а после десять лет жалеть будешь.

И глаза его нехорошо блеснули.

***

Поднявшись до середины горы, Норов позвонил Кате.

— Паш, прости, у меня скоро обход, я долго говорить не смогу, — предупредила Катя.

— Я быстро. Нужна твоя консультация. Ты помнишь Аню, мою помощницу?

— Ну конечно! Она нам с мамой была как родственница. Так заботилась о нас! Мама, кажется, и сейчас с ней иногда встречается.

— Правда? Не знал.

— Ну, они обе скрытные. Так что с ней?

— Она на днях прилетела ко мне в гости.

— Одна или с сыном? — перебила Катя. — У нее ведь мальчик, ты, конечно, в курсе? Между нами, мама почему-то считает, что это — твой сын! Такая забавная! Только ты ей меня не выдавай, ладно? Она просила тебе не говорить.

— И заболела ковидом, — поспешно договорил Норов, пропуская слова Кати по поводу сына.

— Да ты что?! Прямо у тебя, во Франции?!

— Причем, она заразилась, а я — нет.

— Ну надо же! А ты сдавал тест?

— Мы оба сдавали.

— Даже не знаю, что сказать! Я слышала про такие случаи, но это по разряду исключений. Может быть, ты его раньше перенес, в легкой форме? Такое тоже бывает. Ты когда в последний раз болел?

— Неважно. Я — о другом. У нее рак мозга.

— Господи! Она ведь так молода! Сколько же ей лет?

— Сорок.

— Бедная девочка! Вот беда! Какая стадия?

— Не знаю. Я в этом совершенно не разбираюсь, а она не сказала.

— На ранних стадиях он иногда лечится, ну, во всяком случае, шансов больше. Она где наблюдается, у нас, в России? Ты хочешь, чтобы я помогла организовать лечение?

— Я хотел узнать, насколько опасен ковид при раке мозга?

Катя задумалась.

— Понимаешь, Паша, про этот вирус очень мало что известно, — осторожно заговорила она. — Мы его сейчас практически вслепую лечим. Ей может понадобиться ИВЛ. Там у вас есть, конечно?

— Что такое ИВЛ?

— Аппараты искусственной вентиляции легких, я тебе про них уже говорила, ты, должно быть, просто не обратил внимания. Они на последней стадии применяются, когда очаг поражения превышает 70 процентов и состояние становится критическим. Ну, у вас в Европе, может быть, больных и раньше на искусственную вентиляцию кладут, но у нас тут так. Аппаратов-то в России очень мало, откуда их брать — непонятно. Она где сейчас, в госпитале? Надо узнать, как у них с этими приборами, а то, я читала, что во Франции с ними тоже проблема.

— Хорошо, узнаю.

— Ты мне потом позвони, расскажи, как у нее дела. Я буду за нее волноваться. Хорошая девушка, очень тебе преданная. У меня о ней — самые теплые воспоминания.

***

Воры все-таки прорезались. За свое посредничество, со слов Аркаши, они хотели двадцать пять тысяч долларов. Водянов было заколебался, но, бросив взгляд на Аркашу, пересилил себя и велел жене передать деньги Аркашиному посланцу. Норов был уверен, что на этом история и закончится,

С Самохваловым он несколько раз встречался, бывая по делам в Нижнем Новгороде, и у него сложилось впечатление о нем как о человеке тщеславном и не очень умном. Самохвалов был высоким, красивым черноволосым мужчиной, немного за 50. За своею внешностью он очень следил, что было заметно и по манере одеваться, и по тщательно уложенным волосам, и по дорогому парфюму. До того как сделаться заместителем прокурора он возглавлял пресс-службу Генпрокуратуры и в перерывах между скучными релизами писал еще более скучные книжки о российских и советских прокурорах. Какое-то полугосударственное издательство их публиковало, но спросом они не пользовались, и их приходилось распространять среди сотрудников прокуратуры. У Норова тоже где-то валялась книжка Самохвалова с автографом: «Павлу Александровичу Норову на добрую память», — что-то в этом роде.

Парадную биографию генерального прокурора, человека угрюмого, неприятного, малообразованного, к тому же редкого хапуги, Самохвалов изложил в отдельной толстой книге под названием «На службе России». Он выпустил ее на дорогой бумаге со множеством фотографий. Генеральному книжка очень понравилась, и Самохвалов получил назначение на высокую должность, которая, помимо звания государственного советника первого ранга, приравнивавшегося к армейскому званию генерал-полковника, давала ему право на многочисленные привилегии и надбавки.

Правда, настоящим влиянием в Генпрокуратуре Самохвалов не пользовался; областные прокуроры предпочитали решать свои дела напрямую с московскими заместителями, минуя Самохвалова как ненужное звено.

Принимая все это во внимание, Норов ни секунды не верил, что Самохвалов, даже если на него действительно имелся выход, возьмется разваливать столь громкое дело, находившееся к тому же в заключительной фазе. Однако во вторник уже после отбоя от воров пришло сообщение, что Самохвалов согласился принять жену Водянова в среду в 12.00.

***

Самолеты из Саратова в Нижний отправлялись трижды в неделю, Водянова вылетела в среду рано утром и, взяв в аэропорту такси, поехала прямо в кремль, где располагался офис Самохвалова, в первом административном корпусе, как и офис Полномочного Представителя Президента по Приволжскому округу. Хотя подгоняемый Водяновой водитель и торопился, она все равно немного опоздала.

Посредник, которому Водянова передавала деньги для воров, сказал ей, чтобы она по прибытии позвонила помощнику Самохвалова Чевелихину, который ей все объяснит. Так она и поступила. Чевелихин встретил ее у проходной. Это был худощавый мужчина лет сорока, в поношенном костюме, с редкими соломенными волосами, большими залысинами и тревожными глазами. Для помощника он был, пожалуй, староват, обычно на такие должности берут помоложе.

Пропуск на Водянову уже был выписан. Чевелихин предупредил ее, что к Евгению Юрьевичу (Самохвалову) сегодня экстренно прилетел первый вице-губернатор из Астрахани по срочному вопросу, так что придется подождать. Он производил впечатление человека несколько задерганного, но в целом доброжелательного и вежливого. Он взял ее чемодан, который она, конфузясь охраны на входе, стыдливо откатила к стене, и провел ее в свой кабинет, простой, с обычной канцелярской мебелью; напоил чаем из электрического самовара с шоколадными конфетами нижегородского производства.

Примерно через полчаса ему позвонила секретарь Самохвалова и сообщила, что Евгений Юрьевич освободился. Чевелихин проводил Водянову до приемной, но сам не пошел, сказав, что если он понадобится, Евгений Юрьевич его вызовет. Народу в приемной было человек пять: мужчины с портфелями на коленях и одна немолодая женщина; ждали, вздыхали, молча, не переговариваясь смотрели включенный без звука телевизор. По словам Водяновой, когда она входила в кабинет, ее всю трясло от страха и волнения.

С Самохваловым она уже встречалась три года назад на новогоднем приеме у Полномочного Представителя, куда летала вместе с мужем по пригласительным билетам, полученным от Миши. Тогда она с ним не общалась, но внешне запомнила. За протекшее время он изменился; поправился и как-то постарел. Возможно, ей так показалось, отчасти потому что у Полномочного Представителя он был в мундире и регалиях, а сейчас — в костюме, с орденской планкой и нагрудным значком.

Прием был коротким — 15 минут. Самохвалов слушал ее рассеянно и выглядел озабоченным, так что у нее создалось впечатление, что из ее слов он ничего не запомнил. Глядя на его выбритое лицо в красных прожилках, она подумала, что он, может быть, выпивает. В конце разговора он вызвал Чевелихина и велел ему найти материалы дела. Прощаясь с Водяновой, он подарил ей одну из своих книжек про прокуроров, которые занимали целых две полки в шкафу за его спиной. Он хотел было ее подписать, но потом раздумал, видно, спохватился, что с учетом обвинений, выдвинутых против ее мужа, этого делать не следует.

Чевелихин вновь отвел ее в свой кабинет, расспросил о деталях, все записал и обещал перезвонить, как только получит от шефа какую-нибудь информацию. Водянова, перепугавшись, что дело затянется, принялась объяснять, что вопрос чрезвычайно срочный, суд уже на носу, — в следующий вторник; нельзя терять ни минуты. Но Чевелихин с вежливой улыбкой возразил, что решение зависит не от него. Водянова стала упрашивать ускорить процедуру и даже упомянула про вознаграждение, но он, с укором приложив палец к губам и показав глазами на потолок, как делают, когда намекают на подслушивающее устройство, заявил, что это лишнее, он и так сделает все, что в его силах.

Он спросил, в каком отеле она остановилась, порекомендовал ей небольшую гостиницу на берегу Оки, где обычно проживали ВИП-персоны, прилетая в Нижний, и вызвал служебную машину, которая и отвезла ее до отеля. Никаких цифр ей не озвучивали, ничего не обещали.

Обо всем этом Водянова доложила мужу в среду вечером, гордая тем, что самостоятельно справилась со столь ответственным поручением. В заключение она спросила, возвращаться ли ей домой или оставаться в Нижнем, ожидая известий от Чевелихина. Возможно, в другое время Водянов ее и похвалил бы, на что она, несомненно, рассчитывала, но сейчас, раздраженный неопределенностью и подхлестываемый нетерпением, он сорвался на крик:

— Само собой, там оставайся! На хер ты здесь нужна?!

И бросил трубку.

***

Когда Водянов свистящим от волнения шепотом передал Аркаше разговор с женой, тот удовлетворенно крякнул:

— Гляди-кась, не подкачали жулики! Обещали свести и свели.

— Как думаешь, получится? — нервно спросил Водянов.

Этот мучивший его вопрос он задавал уже тысячу раз. Аркаша озабоченно потер пухлые щеки.

— Хрен его знает! — проворчал он. — Времени-то — с гулькин х. й! Четверг, пятница, — выходные выпадают — да понедельник. Считай, три дня! И вот еще: сколько он зарядит? А то так заломит, что на хер ничего не надо!

Слушая Водянова, Норов испытывал смешанные чувства. Сомнения в том, что все это является Аркашиной аферой, его не покидали, но он не понимал, каким образом Аркаша все это сумел провернуть из тюрьмы, да еще в столь короткий срок? К тому же Водянова лично знала Самохвалова, и была уверена, что разговаривала именно с ним. Да и многочисленные детали, начиная от пропуска в кремль, заканчивая подаренной книгой, звучали совершенно правдоподобно.

Норов исподтишка поглядывал на Аркашу, стараясь по его реакции что-то понять. И вдруг Аркаша, перехватив его взгляд, спросил:

— А ты че думаешь, Павлик?

Вопрос был отнюдь не таким невинным, как казался, — в духе Аркаши. От Моряка и знакомых бригадиров, успевших побывать за решеткой, Норов кое-что знал об уголовных нравах. Вмешиваться в чужие аферы и заступаться за лоха категорически запрещалось, к тому же Водянов не внушал ему ни малейшей симпатии. Однако лить воду на Аркашину мельницу он тоже не собирался.

— Не знаю, — сдержанно отозвался он.

— Да ты просто скажи свое мнение, — не отставал Аркаша. — Мы ж тут все вместе кумекаем, чисто Петюне помочь хотим.

— У меня пока нет мнения. Не сложилось.

— Развод подозреваешь? — проницательно протянул Аркаша. — Вот и я че-то такое чую. Нельзя мусорам доверять! У мусора чести нету.

В Аркашиных устах подобное утверждение звучало забавно.

— Да какой развод! — горячо вмешался Водянов. — Он же еще ничего не обещал! Не станет такой человек в наглую обманывать! Вы еще скажите, генпрокурор в кидняках участвует.

— Конечно участвует! — с усмешкой подтвердил Аркаша. — А иначе, с чего мы тут все ни за что паримся? Верно, Лешенька?

— А че сразу я? — вскинулся Зайчик, всегда ожидавший от Аркаши подвоха. — Я вообще не при делах!

— Во-во! — весело подхватил Аркаша. — И я о том же!

— Да не кидняк это! — сердился Водянов. — Он еще даже документов не смотрел! Сам не знает, впряжется или нет!

— А ты какой кидняк имеешь в виду? — спохватился Зайчик. — Что Самохвалов бабки возьмет и ничего не сделает? Ну, да, это может быть. Тут риск: или — или. Петр сам должен решать.

— Короче, ждем до завтра, — подытожил Аркаша. — Завтра все ясно будет.

Для Водянова это означало еще одну бессонную ночь.

***

Поднявшись по склону до самого верха, где начиналось шоссе, Норов позвонил дьякону.

— Еще раз добрый день, Пьер, это Норов. Извините за беспокойство…

— Никакого беспокойства, Поль. Рад вас слышать. Как дела? Я хотел сказать, как дела у Анны?

Видимо, ему было неловко за проявленное утром малодушие и хотелось как-то реабилитироваться.

— Еще не знаю ничего определенного. Собственно, поэтому я вам и звоню. Не могли бы вы дать мне телефон вашей дочери, которая работает в госпитале? Может быть, она скажет мне о состоянии Анны?

— Да, конечно, Поль. Только дайте мне немного времени, чтобы я мог найти ее и предупредить о вашем звонке. Я не знаю, где она сейчас, вдруг на дежурстве? Я позвоню вам, как только с ней переговорю.

— Спасибо. У меня дома телефон плохо берет, если я не получится дозвониться, пришлите, пожалуйста, записку.

— Хорошо, постараюсь не забыть. У меня сегодня в голове такая путаница! Несчастный Жан-Франсуа! Никак не могу прийти в себя! Я думаю, на него подействовала эта эпидемия. Это — такой кошмар, Поль! Многие сейчас впадают в депрессию. Я пытаюсь ободрять людей, но… Представляете, умерших не разрешают отпевать! Ни церковных служб, ни прощания — ничего! Немедленная кремация! Прихожане, верные католики, в шоке! Вы только представьте, Поль, быть похороненным без отпевания! Я уже говорил с епископом, просил что-то предпринять, но что он может? Он обращался к властям и получил отказ! Ему ответили, что все собрания возобновятся только после снятия карантина…

— Извините, Пьер, но мне нужно срочно вернуться домой.

— Да, да, Поль, простите, — спохватился дьякон. — Я обязательно позвоню вам.

***

В четверг Чевелихин позвонил Водяновой после обеда и сказал, что необходимо повидаться и кое-что обсудить. Они встретились в баре отеля через полчаса; Водянова спустилась, в волнении и нетерпении. Они сели за дальний столик у окна, из которого было видно Оку, еще покрытую серым потрескавшимся льдом, и Чевелихин доверительно поведал приглушенным голосом, что поскольку дело занимает несколько томов, ознакомиться с ним как следует у Евгения Юрьевича просто не было времени, однако суть он усвоил. Благоприятно решить вопрос на этой стадии невозможно.

Чевелихин сочувственно развел руками и повторил раздельно, по слогам:

— Не-воз-можно!

При этих словах Водянова сразу расплакалась.

— Не расстраивайтесь раньше времени, — проговорил Чевелихин, осторожно дотрагиваясь до ее руки. — Есть шанс отыграть все в долгую…

— В долгую, это как? — всхлипнула Водянова, поднимая на него потекшие глаза и ничего не понимая.

— Ну, скажем, года в два, два с половиной.

— И все это время Петя будет сидеть?!

— Не будет, — мягко улыбнулся Чевелихин. — У Евгения Юрьевича есть план. Но предупреждаю: стоить это будет дорого.

— Как дорого? — сразу вся напряглась Водянова.

— Очень дорого, — со вздохом подтвердил Чевелихин.

Он взял белую бумажную салфетку из пластиковой подставки, достал из портфеля ручку и нацарапал «5».

— 5 миллионов долларов?! — шепотом ужаснулась Водянова.

Чевелихин укоризненно приложил палец к губам, как уже делал в кабинете, призывая ее к осторожности. Она оторопело продолжала смотреть на цифру.

— Есть и хорошая новость, — ободряюще проговорил Чевелихин. — Сразу понадобится не все, а только…

Он вновь взял салфетку, нацарапал «2» и, улыбаясь, посмотрел на Водянову, будто приглашая ее порадоваться.

— Да… это… действительно, лучше, — с трудом выдавила Водянова, внутренне обмирая от огромности сумм.

— Вы готовы к… так сказать… такому? — спросил Чевелихин, не сводя с нее испытующего взгляда своих беспокойных глаз. — Вас это не пугает?

— Нет, но… Я бы только хотела сперва узнать план… Чтобы, как бы,… понять….

— Конечно, — кивнул Чевелихин. — Обязательно. Евгений Юрьевич вам его изложит лично. Но какие-то вещи мы должны ясно понимать заранее. Правильно? Чего мы ждем друг от друга.

— Да! — подтвердила Водянова, чувствуя, как покрывается холодным потом. — Да, конечно.

— И последнее. Если вас все устроит, то, о чем я говорю, — он опять ткнул в салфетку, — Нужно будет отдать в понедельник. Вы сумеете?

— Да… Думаю, да…

— Вы думаете или сумеете? Здесь нужна полная определенность, иначе нет смысла продолжать разговор.

— Я… сумею… да… постараюсь…

— Уверены? Ну, хорошо. Встречаемся в восемь вечера в ресторане «Чкалов», это недалеко. Евгений Юрьевич объяснит вам детали. Только имейте в виду: при нем — никаких цифр, он этого не любит. Найдете ресторан? Сами доберетесь или машину за вами прислать?

— Я доберусь… спасибо…

***

Ресторан «Чкалов» был разделен на небольшие ниши декоративными перегородками, что создавало у посетителей атмосферу интимности и позволяло им разговаривать свободнее. Самохвалова тут знали; у него был свой стол в уголке с диванчиками, куда и проводили Водянову. Самохвалов с Чевелихиным прибыли чуть позже; Чевелихин сел рядом с Водяновой, а Самохвалов — напротив. Водяновой показалось, что Самохвалов был слегка навеселе; держался он дружелюбнее, чем в кабинете, пошутил и сделал Водяновой комплимент относительно ее внешности.

Водянова перед встречей долго делала прическу с помощью привезенного из дома фена и тщательно красилась, — в наивной женской надежде произвести впечатление и, может быть, сбавить цену. Тон, взятый Самохваловым, ее ободрил. Самохвалов заказал себе пельмени, рубленые котлеты из говядины, графинчик водки и к нему — соленья.

— Пельмени здесь исключительные, — сообщил он Водяновой. — Непременно попробуйте!

— У нашего повара — собственный рецепт, — похвастался официант, принимавший заказ. — Весь город к нам на пельмени ездит.

Водянова, чтобы не раздражать Самохвалова, заказала пельмени, хотя обычно жирных блюд избегала, дабы не поправляться, однако от спиртного отказалась. Чевелихин тоже не стал смотреть винную карту, сказав официанту, что как-нибудь в другой раз.

— Ну что ж, должен отметить, что Саратовская прокуратура проделала неплохую работу, — с усмешкой заговорил Самохвалов, когда официант отошел. — Я тут привез с собой кое-какие документы: обвинительное заключение, показания ключевых свидетелей, бухгалтерские сверки, ну и так далее. Копии, конечно, поскольку дело уже находится в суде.

Он достал из портфеля пухлую папку и положил на стол.

— Можно взглянуть? — встрепенулась Водянова.

— Прошу прощения, служебная тайна! — Самохвалов положил руку на папку. — Кое-что я вам покажу, но позже. В общем, доказательную базу они там собрали солидную, обвинительный приговор обеспечен, тут никаких сомнений. Просить будут двенадцать лет, столько суд и даст. Предварительное заключение, конечно, ему зачтут.

— Так много?! — испуганно вскрикнула Водянова.

— С учетом всех обстоятельств, это немного, — со знанием дела возразил Самохвалов. — Могли бы затребовать и шестнадцать, картина-то из материалов вырисовывается совсем некрасивая.

— Неужели ничего нельзя поделать?!

— Почему же нельзя? — снисходительно усмехнулся Самохвалов. — Можно. Что-нибудь сделать всегда можно. Но это потребует больших усилий…

— Да-да, я понимаю!

— И не только от меня, — многозначительно прибавил он и налил себе еще рюмку.

Водянова подобралась, приготовившись слушать.

— В ходе следствия было допущено много грубых ошибок. Очень много. — Он осуждающе посмотрел на Чевелихина, как будто следствие вел он. Чевелихин с сожалением покивал. — Про процессуальные нарушения вообще не говорю, их море! На них у нас никто внимания не обращает. А зря! — Самохвалов хитро улыбнулся. — На этом мы и сыграем. У вашего адвоката наверняка есть целый список всяких подобных огрех. Так вот, пусть он срочно пишет жалобу на мое имя и все в ней перечислит. И пусть подчеркнет, что следствие велось необъективно, предвзято. И еще, такой момент, — он понизил голос и подался вперед. — Пусть напишет, что к вашему мужу в ходе допросов применялись запрещенные методы воздействия. На него давили, запугивали, может быть, даже били… Вы понимаете, о чем я?

— Да-да, — с готовностью подтвердила Водянова.

— Вот и хорошо, — он вновь откинулся на спинку дивана. — Эту жалобу необходимо официально зарегистрировать в моей приемной не позже понедельника. Вам ясно?

— Да-да, конечно. Все совершенно ясно!

В это время к их столу подошел солидный мужчина с депутатским значком на лацкане пиджака. Уважительно поздоровавшись, он пожаловался на то, что вторую неделю не может попасть на прием к Самохвалову. Самохвалов поскучнел лицом, сослался на занятость и пообещал принять депутата на следующей неделе. Он поручил Чевелихину найти окошко в графике, и тот сделал в блокноте соответствующую запись.

Самохвалов дождался, пока депутат отошел, вздохнул и неодобрительно покачал головой:

— Видит же, что я занят! Зачем прерывать?

— Такой уж у нас народ, — развел руками Чевелихин. — Все только о себе и думают.

— На основании этой жалобы Генпрокуратура в моем лице в экстренном порядке истребует дело к себе, — продолжил Чевелихин.

— Прямо из суда?! — не удержалась от радостно-недоверчивого восклицания Водянова.

— Прямо из суда. У нас есть на это право.

— Если, конечно, вы сделаете то, о чем мы с вами говорили, — вставил Чевелихин.

— Я сделаю, сделаю!

— Имейте в виду: на данном этапе очень важно сохранять полную секретность, — внушительно предостерег Самохвалов и повторил: — Полную. Это должно стать неожиданностью для вашего областного прокурора. Как только он узнает, сразу взбесится, кинется в Москву. А как иначе, — его подчиненные больше года работали, такой тарарам подняли, повсюду раструбили, он сам сколько интервью раздал, и вдруг все — псу под хвост! Он мужик гонористый, не перенесет. Мне, кстати, в любом случае предстоит битва с замом по следствию. У вашего прокурора с ним неплохие отношения, тот обязательно полезет за него заступаться. Но ничего, сдюжим. Нельзя только, чтобы он спохватился раньше времени, иначе он нам все испортит!

— Вы думаете, нам… вам удастся? … — с пересохшим горлом спросила Водянова и выпила воды из бокала.

— Надеюсь, — ответил Самохвалов. — Но повоевать придется.

Их опять прервали. К ним подошел проректор Горьковского университета, представился и напомнил Самохвалову, что в конце месяца университет празднует свой юбилей, будут высокие гости из Москвы. Приглашение Самохвалову уже направили, он только не знает, передала его секретарь или нет.

Самохвалов вопросительно посмотрел на Чевелихина.

— Еще не видел, — ответил Чевелихин.

— Вас, кстати, мы тоже ждем, — сказал ему проректор. — Вы же наш выпускник!

Чевелихин поблагодарил. Проректор удалился. Им подали горячее.

— Когда дело окажется у нас, — вновь заговорил Самохвалов. — Я передам его в другой регион, для проверки, во избежание субъективности. Скажем, в ту же Астрахань. Там хороший областной прокурор, умный. И кое-чем мне обязан. Ну, а далее — понятно.

Он посмотрел на Водянову и подмигнул.

— То есть, дело закроют?! — задохнулась Водянова.

— Тише, тише! — укоризненно проговорил Чевелихин, оглядываясь. — Разве можно такие слова вслух произносить! Делу дадут объективную оценку…

— Как думаете, это надолго?

— Года два на это уйдет, надо набраться терпения, — ответил Самохвалов. — Тут чем больше времени, тем лучше. Необходимо дать шумихе улечься. Но меру пресечения мы однозначно изменим. На подписку о невыезде, месяца уже через два-три. Только тихо и спокойно, не привлекая внимания, — он опять подмигнул.

— Как было бы хорошо! — воскликнула Водянова.

— Будет, — заверил Самохвалов. — Обязательно будет.

За разговором он допил водку и хотел было заказать еще, но перехватив беспокойный взгляд Чевелихина, передумал. Выпитое привело его в отличное настроение. Он несколько раз игриво поглядывал на круглые коленки Водяновой в черных колготках и вдруг спросил:

— Вы, кстати, чем сегодня занимаетесь?

— Я?.. Ничем особенным,… — зарделась от неожиданности Водянова.

Чевелихин перегнулся к Самохвалову через стол и что-то пошептал на ухо. Тот сразу посерьезнел.

— Вот как? — проговорил он, становясь серьезным. — Да это важно…

Он посмотрел на Водянову с сожалением, но объяснять ей ничего не стал.

У него зазвонил мобильный телефон. В течение ужина он звонил часто, но большинство звонков Самохвалов игнорировал и лишь иногда, взглянув на номер, брал трубку. Отвечал он коротко и односложно, так что понять, о чем шла речь, было невозможно. На сей раз после разговора он отложил салфетку.

— К сожалению, мне нужно ехать, — проговорил он. — Приятно было пообщаться.

Чевелихин подозвал официанта и расплатился за него и себя. Водяновой подали отдельный счет.

Когда Самохвалов встал из-за стола, Чевелихин чуть задержался и шепотом напомнил Водяновой, что 2 миллиона необходимо отдать ему в понедельник, вместе с жалобой.

***

Сумма взятки, которую потребовал Самохвалов, поразила всех в камере. Даже видавший виды Аркаша на мгновенье потерял дар речи. С минуту царила тишина.

— Не! — решительно объявил, наконец, Аркаша. — Не катит! Идет он, пляшет! Болт ему ржавый, а не пять лямов! Совсем лягавые охерели!

— Да он же не пять просит, а только два! — заспорил Водянов.

— Это по первяне два! А после — пять! Отказываемся, Петюня! Без вариантов!

— Как отказываемся?! — оторопел Водянов. — И что мне дальше делать? На зону топать?

— И че?! — не смутился Аркаша. — Подумаешь, на зону! Да на зоне ты и с одним лимоном кайфанешь по полной! Коронуешься! Вором вернешься, прикинь!

— Да не хочу я в воры! — воскликнул Водянов испуганно. — Не надо мне этого!

— Ладно, — уступил Аркаша. — Не хочешь, не надо. Придурком заделаешься. Или библиотекарем — еще лучше! Тебе дубаки хавчик будут таскать, бухло, дурь, да че скажешь! Телок приведут центровых! Кум те лично чифирь будет заваривать за такие бабки! Года три перекантуешься, после выйдешь по удо, и загорай! Гужуйся, где хочешь! У тебя еще целых четыре ляма остается. Че ж тебе не жить? Да е…ся они конем, эти прокуроры! Пять лямов! Морда у них мусорская лопнет!

Но Водянов упорно не хотел быть ни придурком, ни библиотекарем, даже с учетом упомянутой Аркашей экономии.

— Ты же сам говорил, зона — не для меня! — жалобно заныл он. — Лучше уж последнее отдать и на воле остаться, чем с деньгами в тюрьме гнить!

— Хуже! — убежденно возразил Аркаша.

— Лучше! Бабки, конечно, огромные, у меня уже давно и нет таких! Но надо искать!.. Продавать, что еще осталось, в долги залезать!..

— Не вздумай! — возмутился Аркаша. — Павлик, скажи ему!

— Я в таких делах не советчик, — отозвался Норов.

— Но вот ты бы отдал или нет?

— Я бы отдал! — вмешался Зайчик. — Хер бы с ними, с бабками! Их после еще нажить можно, а молодость-то не вернешь!

— Ты так базаришь, потому что у тебя самого нет ни хрена!

— А если б было, отдал! — уперся Зайчик.

— Петюня, имей в виду: если ты мусорам такие бабки вгрузишь, я тебя по жизни фраером считать буду! — провозгласил Аркаша.

— Ну и считай! — выкрикнул измученный Водянов.

— Залетным фраером, а не козырным! — уточнил Аркаша, видимо, полагая, что Водянов не понял его предостережения.

— Да хоть ползучим! — парировал Водянов. — Зато домой через два месяца вернусь!

***

Проблема Водяновых заключалась в том, что у них под рукой не имелось не только пяти миллионов, но и двух. Имущество и счета находились под арестом, к тому же во время следствия они основательно издержались. Конечно, кое-какая заначка у Водянова оставалась, но все деньги, припрятанные там и здесь, составляли в сумме лишь 800 тысяч; не хватало миллиона двухсот. Правда, была еще недвижимость, записанная на родственников жены, но реализовать ее в два дня не представлялось возможным.

Водянова прилетела из Нижнего в пятницу и сразу же принялась обзванивать знакомых с просьбой одолжить кто сколько сможет. Но те, зная, положение дел, рисковать большими деньгами не желали и под разными предлогами отказывали. Водянов, выслушивал отчеты жены, злился, звонил сам, получал отказы, злился еще больше и ругал прежних друзей последними словами, припоминая, сколько хорошего он им сделал. Однако, ни его возмущение, ни слезы жены ситуацию не меняли.

О кредитах не могло идти и речи, оставались ростовщики. Одного Водянов в субботу нашел сам, через знакомых, другого подсказал Аркаша. Миллиона двухсот не было ни у одного из них, но вдвоем они нужную сумму набирали. Они согласились дать деньги под залог имущества, которое, с учетом обстоятельств, оценили в три раза дешевле его реальной стоимости. Аркашин ростовщик потребовал 400 процентов годовых, и, как выяснилось, проявил умеренность, ибо тот, которого отыскал Водянов, заломил все 600. У одного из них имелся свой нотариус, согласившийся выйти в субботу, и Водянова, рыдая, заставила свою родню подписать грабительские расписки, — выбора у нее не было. Деньги она получила в субботу же, поздно вечером.

***

Лететь самолетом с такими деньгами Водянова побоялась, — при досмотре багажа могли возникнуть осложнения. Поезд тоже не подходил; из Саратова в Нижний он тащился целых 20 часов. Взяв двух охранников, она рано утром в воскресенье выехала на машине, чтобы прибыть в Нижний к вечеру. Перед этим она заехала в церковь — поставить свечку. Верующей она, как и муж, не была, но после ареста Водянова стала наведываться в Петропавловский собор; заказывала молебны и ставила свечи. Она даже крестилась; крестил ее, кстати, сам отец Николай. С адвокатом она договорилась, что он вылетит в Нижний в понедельник утром; он мог понадобиться, если Самохвалову что-нибудь не понравится в жалобе и придется ее переписывать на месте.

Дорога в Нижний заняла около 8 часов и прошла без приключений, если не считать того, что Водянова устала и истомилась. Она остановилась в той же гостинице и утром в понедельник, дождавшись адвоката, позвонила Чевелихину сообщить, что она на месте и все привезла. Чевелихин появился незамедлительно и поднялся к ней в номер. Водянова нарочно позвала адвоката, чтобы передача денег происходила при нем.

Присутствие адвоката Чевелихина не смутило. Он поздоровался с ним за руку, и спросил, нормально ли тот долетел и нравится ли ему гостиница. Две сумки с деньгами уже стояли на столе. Чевелихин открыл молнию на обеих, увидел пачки со стодолларовыми купюрами, обрадовался и развеселился.

— Будете считать? — спросила Водянова. В отличие от Чевелихина, она нервничала.

Чевелихин заколебался.

— Даже не знаю. Боюсь, слишком много времени это займет…

Он взял наугад несколько пачек и пересчитал купюры.

— Похоже, все в порядке, — нерешительно произнес он.

— Пачки хотя бы пересчитайте, — посоветовал адвокат.

— Это можно, — согласился Чевелихин.

Он пересчитал пачки, раскладывая их стопками, затем снова уложил все в сумки.

— Все точно! — заверила Водянова, которая почему-то нервничала все сильнее.

— Надеюсь, — улыбнулся Чевелихин. — А то мне голову оторвут! Я сначала все отвезу, потом зарегистрирую жалобу и отзвонюсь вам часам к трем. Евгений Юрьевич как раз с обеда вернется, думаю, захочет с вами лично переговорить…

Охранники помогли донести ему сумки до машины, и Чевелихин отбыл.

Обо всем этом Водянова тут же сообщила мужу, пообещав держать его в курсе всех дальнейших событий.

***

Весь понедельник с утра Водянов был как в лихорадке. Сидеть на месте он не мог, поминутно срывался и принимался метаться по камере, выбирая самую длинную траекторию.

— Петюня, да хватит тебе пятаки наворачивать, — сочувственно уговаривал его Аркаша.

Но Водянов не реагировал, он вообще плохо понимал, что происходит вокруг. Когда на шмоне перед прогулкой охрана привычно велела ему встать к стене и поднять руки над головой, он вдруг зачем-то присел. На прогулке он двигался, как автомат, ничего не видя, натыкался на скамейку, падал на нее и сидел неподвижно. Норов, как обычно, подтягивался, а Зайчик висел рядом огромным тяжелым мешком.

— Слышь, ты не сиди, — увещевал Водянова Зайчик. — Ты лучше повиси с пацанами. Оно для мозга полезно, я те точно говорю.

Водянов машинально залез на лавочку, подпрыгнул, уцепился за решетку рядом с Зайчиком, но долго не провисел. Неловко спрыгнув вниз, он слегка подвернув себе ногу и, прихрамывая вновь стал нарезать свои слепые круги по двору.

После обеда Аркаша пытался растормошить его своими грубоватыми шутками.

— Забудешь нас на воле, Петюня, — добродушно ворчал он. — Хоть колес каких пришли. Только не тех, какими ты лохов травил. И курева не забудь! Два блока с тебя.

— Да хватит тебе курить! — возмутился Зайчик. — И так дышать нечем!

— Дышать нечем, потому что ты пердишь всю дорогу, — парировал Аркаша. — Павлик бедный аж из-за тебя противогаз с воли заказал.

— Че ты гонишь! — обиделся Зайчик. — Никогда так не делаю!

Водянов, не слыша их, сидел, уставившись в одну точку.

— Петюня, ау! — звал его Аркаша, помахивая рукой, чтобы привлечь его внимание.

Водянов вздрагивал:

— А? Что?

— Поди, как выпустят тебя, своей-то прям в машине вдуешь? Или до дома дотерпишь?

— Да мне сейчас не баб! — страдальчески морщился Водянов. — Мне бы только отсюда вырваться!

— Ну ты кремень! — качал головой Аркаша. — Леха вон так изголодался, что аж к вертухаям приглядывается.

— Ниче я не приглядываюсь! — протестовал Зайчик. — Я вообще на мужиков не смотрю!

— А зря! На зоне с телками — проблема, лучше заранее привыкай. Не дрочить же ты станешь.

***

От Водяновой не было никаких известий до вечера, и лишь в девять позвонил адвокат. Он поведал, что в три часа звонка от Чевелихина не последовало. Водянова подождала еще немного для приличия и позвонила ему сама, но ни один из его телефонов не отвечал, ни мобильный, ни служебный. С четырех до пяти она звонила ему беспрерывно и безуспешно. Беспокойство ее нарастало, она опасалась, что с Чевелихиным что-то случилось; кто-то мог узнать о том, что у него на руках огромная сумма денег и напасть на него по дороге. Адвокат разделял ее страхи. Оба жалели, что, понадеявшись на его опытность, не догадались послать с ним охрану. Наконец в начале шестого они приняли решение ехать в кремль, искать его там и в случае чего поднимать тревогу.

Пропуска на сей раз у них не было. На проходной висел служебный телефон с номерами приемных. Водянова позвонила в приемную Самохвалова, представилась и попросила соединить ее с Чевелихиным. На вопрос секретарши о цели звонка Водянова, волнуясь, сбивчиво объяснила, что у нее назначена встреча с Чевелихиным, но получилось так, что дозвониться до него напрямую она почему-то не может. Секретарша попросила ее подождать и после паузы сообщила, что Чевелихин на месте, у себя, но встречи с посетительницей по фамилии Водянова у него не запланировано.

— Как же так?! — воскликнула Водянова. — Я же разговаривала с ним днем! Вот его карточка, я держу ее перед глазами!

Она продиктовала секретарше телефоны Чевелихина, та терпеливо выслушала ее и не без удивления сказала, что названные номера — неправильные, у Чевелихина — совсем другие, однако давать их посторонним она не имеет права. Водянова, которая и без того была взвинчена до предела, тут же расплакалась.

— Я ничего не понимаю! — в отчаянии твердила она в трубку. — Пожалуйста, помогите мне!

Секретарша, поколебавшись, вновь попросила ее подождать и через некоторое время сообщила, что соединяет ее с Чевелихиным. Водянова услышала незнакомый мужской голос.

— Извините, а можно Чевелихина? — попросила она.

— Я слушаю вас, — ответил мужчина с ноткой раздражения.

Водянова растерялась и понесла что-то невразумительное об утренней встрече, но мужчина прервал ее, посоветовал изложить ее просьбу в письменном виде и передать в приемную. На этом разговор закончился.

Водянова впала в панику. В слезах, она принялась упрашивать охрану пропустить ее внутрь, но ей этого не позволили. Какая-то женщина, выходя из здания, остановилась, привлеченная необычной сценой. Обратившись к Водяновой, она поинтересовалась, что происходит, но та уже не могла изъясняться внятно. Адвокат выступил вперед и, взяв на себя инициативу, коротко объяснил, что они прибыли из Саратова по приглашению уважаемого господина Чевелихина, но, видимо, в силу какого-то недоразумения, уважаемый господин Чевелихин принимать их отказывается.

Женщина оказалась одной из помощниц Полномочного Представителя. Сжалившись над плачущей Водяновой, она сама позвонила Чевелихину, попросила его спуститься на проходную и прояснить ситуацию. После этого она отбыла, пожелав Водяновой с адвокатом успеха.

Вскоре к ним вышел молодой человек, лет тридцати двух, полный, светловолосый, недоумевающий и весьма недовольный тем, что его потревожили. Водянова совсем потеряла голову.

Адвокат вновь пришел на помощь. Он предъявил Чевелихину свое удостоверение и не без смущения рассказал, что его клиентка из Саратова, уважаемая госпожа Водянова, на прошлой неделе в среду была здесь у человека, представившегося ей Чевелихиным. И этот, с позволения сказать, Чевелихин назначил ей приехать сегодня, что она и сделала. Про утреннюю встречу адвокат благоразумно промолчал, но в подкрепление своих слов сослался на то, что у его клиентки, уважаемой госпожи Водяновой есть доказательства предыдущего визита в виде билетов на самолет, чеков из гостиницы и пропуска в кремль. (Пропуска в кремль у нее, кстати, не было, она его сдала на выходе, — тут адвокат приврал).

Чевелихин слушал адвоката со все возраставшим недоверием. Он возразил, что не понимает, о каких доказательствах идет речь, но все сказанное совершенно невероятно. Во-первых, на прошлой неделе он, Чевелихин, вместе с Евгением Юрьевичем был в командировке в Москве. Во-вторых, во вторник санэпидемстанция проводила обработку помещений, вызванную появлением в кремле грызунов. В их крыле работали дезинфекторы, после чего необходимо было ждать сутки, чтобы запах выветрился. В-третьих, все крыло в среду оставалось закрытым, а приемная — опечатанной, и ни секретаря, ни других сотрудников на месте не было. В-четвертых, он даже не знает, что сказать.

На Водянову, рыдавшую в голос, Чевелихин косился с опаской, явно считая ее психически ненормальной.

Адвокат уже давно все понял; он лишь не знал, как довести страшную правду до сведения Водяновой, которая и без того была не в себе. Он уговорил ее выйти наружу, надеясь, что ей на свежем воздухе станет лучше и она начнет хоть что-то соображать. Но она не начала. Ей в голову внезапно пришла новая идея, что ей нужно увидеться с Самохваловым, который непременно ей поможет, все разрешит и уладит. Какого Самохвалова она при этом имела в виду: того, которого видела, или другого, она не поясняла, возможно, уже не разбирала. Так или иначе, но покидать кремль она отказывалась наотрез.

Стал накрапывать мелкий дождь и под этим ситечным дождем Водянова и адвокат гуляли по территории битый час, пока не появился Самохвалов. Водянова узнала его сразу. Это был настоящий Самохвалов, именно тот, которого она видела на приеме. С человеком, принимавшим ее в среду и обедавшим с ней в четверг, он имел мало общего. Водяновой сделалось дурно, она без сил опустилась на лафет какого-то артиллерийского орудия, стоявшего во дворе в качестве экспоната и, наверное, упала бы, если б адвокат ее не поддержал.

Самохвалов сел в машину и уехал. Адвокату, уже опасавшемуся, что придется вызывать скорую помощь, все же удалось увести Водянову из кремля. В машине она, рыдая, повторяла, что ее загипнотизировали. Адвокат отвел ее в номер, оставил под присмотром одного из охранников, другого послал в аптеку за валерьянкой, а сам спустился в бар, чтобы позвонить Водянову.

Адвокат считал, что нужно немедленно обращаться в милицию и одновременно писать заявление в Генпрокуратуру; требовать полномасштабного расследования, чтобы выяснить, каким образом самозванцы проникли в кремль, кто им помогал и кто стоял за аферой. Чтобы приступить к энергичным действиям, ему необходимо было разрешение Водянова, ибо уважаемая госпожа Водянова пребывала в таком состоянии, что добиться от нее чего-то определенного не представлялось возможным.

Никаких инструкций Водянов ему не дал. Выронив телефон на одеяло, мертвенно бледный, он бесформенным студнем молча застыл на своей шконке.

***

На обратной дороге, спускаясь вниз, Норов издали увидел Гаврюшкина. Большой, грузный и все равно нервный и подвижный, тот в одном черном джемпере кружил с телефоном недалеко от дома, сердито кого-то отчитывая.

— Але? — кричал он так, что его было слышно метров за сто. — Бля, не слышно, ты у меня пропадаешь!.. Да класть на то, что он там говорит! Пусть язык в жопу засунет и слушает, что мы говорим! Але, слышишь меня? Сука, достала эта связь! Погоди, щас еще поднимусь, может, лучше будет… — Он сделал несколько шагов в гору, навстречу Норову. — Але, ага, есть, опять появился. Че-че? Идет он на х-й! Ты ему скажи, если не может выполнить во всем объеме, пусть сосет х-й! Мы ему ниче не подпишем! И никаких бабок он не получит!

Норов прошел мимо не останавливаясь.

— Я тебе потом перезвоню! — крикнул Гаврюшкин в телефон и поспешил за Норовым.

— Ну че, что узнал, че-нибудь?

— О чем?

— Да про Аню, блин!

— Нет, а ты?

— А я-то как узнаю?! Я ж даже в больницу позвонить не могу, — по-французски же не говорю!

— Ты и по-русски не говоришь.

— Да уж получше тебя! Кому ж ты тогда звонил?!

— Тебе.

— А мне-то на кой хер?

— Соскучился, хотел пообщаться, а у тебя телефон был занят.

— Достал ты своими шуточками! Аня в больнице, а у тебя одни смехуечки!

— И еще я старый, тощий и злой, — проворчал Норов, входя в дом и стягивая куртку в прихожей.

Гаврюшкин протопал прямиком на кухню и привычно залез на Норовский табурет.

— Ты по какому направлению заместитель? — поинтересовался Норов, появляясь.

— По благоустройству, а че?

— Значит, это тебя моя мама считает главным негодяем.

— Это почему же?

— Дворы не убираешь, тротуары не чистишь, подъезды не ремонтируешь, мусор не вывозишь…

— Да я, блин, с утра до вечера только этой херней и занимаюсь! — вскипел Гаврюшкин. — Я что ль виноват, что весь город в г — е по уши! Сами ср-т у себя под окнами, а убирать я должен! Пусть твоя мамаша скажет, где мне на все это денег взять!

— А ты воруй меньше.

— А я и так не ворую! Я сегодня с утра уже со всеми пересобачился! На день уехать нельзя! Ничего сами не могут сделать! Поручил заму с подрядчиками разобраться…

— А он не разобрался, — перебил Норов, который не собирался вдаваться в подробности служебных проблем Гаврюшкина. — Хорошо, что ты есть, пропала бы без тебя Россия!

— Она и без тебя не пропала! — огрызнулся Гаврюшкин.

— Расскажи мне о ее болезни.

Гаврюшкин сразу помрачнел и нахмурился.

— Да ничего хорошего! Она ж до последнего ничего никому не говорила. Спросишь, че с тобой? «Устала немного, сейчас пройдет, не обращай внимания». После начались головокружения, обмороки. Ну, положили ее в больницу, оказалось вон че! Рак! Мы два полных обследования прошли: в Саратове и в Москве. Решили в Москве лечиться, а нам там профессор, зав отделением в Кремлевке открыто сказал: «Летите-ка вы лучше за границу, там еще могут помочь, а у нас никто вам гарантий не даст!». Ну, мы — в Германию, там клиника по онкологии, очень известная; лучшее оборудование, специалисты, пятое-десятое, короче, другой уровень. Немцы посмотрели ее, говорят, шансы есть, мы на этой стадии лечим и результаты хорошие. Договорились, что ее в апреле кладут, химиотерапию будут делать. У нас с ней билеты на седьмое число! А теперь — куда лететь? Как? Считай, прилетели!

— Она в курсе своего положения?

— Конечно! А как тут скроешь? Она в сто раз лучше меня в этой теме шарит, все, что есть в интернете, уже давно прочитала! Симптомы, течение болезни, лечение, — все знает. Она из-за этого и подорвалась к тебе! Попрощаться… С виду она держится, но боится, я же вижу! А кто бы на ее месте не боялся? Сколько людей от этого умирает! Блин, не могу!..

Он вскочил, отошел и остановился вплотную к раздвижной застекленной двери, упершись согнутой правой рукой в металлическую раму.

— Лева там один остался!.. — пробормотал он. — Не дай Бог с ней че случится, он вообще сломается! Знал бы ты, как он ее любит! Бать, навалилось все вместе!

Он не договорил и принялся тереть левой рукой веки, делая вид, будто что-то попало в глаз. Его широкие плечи ссутулились, большая спина сгорбилась, и от всей его сильной, крупной, полной жизни фигуры веяло сейчас такой обреченностью, что у Норова тоже болезненно сжалось сердце. В безотчетном движении он вдруг шагнул к Гаврюшкину и встал рядом, нечаянно коснувшись его плечом. Гаврюшкин напрягся, но ничего не сказал и не отодвинулся.

Они стояли бок о бок, не глядя друг на друга, невысокий, худой постаревший Норов с еще не сошедшими синяками на лице, и огромный, как медведь, полнотелый красавец Гаврюшкин, — два соперника, два врага, и тосковали одной смертной тоской. Перед ними был ухоженный французский двор с постриженными изящными декоративными кустами; вдалеке паслись лошади, изредка переступая длинными ногами и поднимая головы, а еще дальше — поднимались холмы, возносящие темно-бордовые деревья в серое небо с проступавшей в нем кое-где белой пеной. Медленно кружили гордые грозные орлы; но эти двое не видели ничего, кроме своего черного горя.

— Я знаю про сына, — вдруг тихо сказал Норов.

Гаврюшкин отшатнулся и рывком повернулся к Норову. Он сразу вновь враждебно ощетинился; черты лица проступили резче, глаза так почернели, что зрачков не было видно.

— Че ты знаешь?

— Что он — мой сын.

— Она тебе сказала?

— Сам догадался.

Гаврюшкин сжал кулаки.

— Я не отдам его тебе, Нор! Это мой сын! Я его вырастил! У него моя фамилия! В любом суде я докажу…

— Заткнись, дурак! — перебил Норов сердито и устало. — Неужели ты думаешь, что я буду таскать мальчишку по судам?

Гаврюшкин не ожидал такой реакции. Он растерянно сглотнул.

— А как же тогда?

— Не знаю… Как получится… Это — твой сын.

— Ты что, отказываешься? — Гаврюшкин был поражен. — Не будешь бороться?!

— Дурак, — повторил Норов.

Он помолчал и прибавил после паузы:

— Она, кстати, не хочет ему говорить, что ты — не настоящий отец.

— Не хочет? — недоверчиво переспросил Гаврюшкин.

— Нет.

Они вновь замолчали, избегая смотреть друг на друга. Телефон Гаврюшкина на столе пискнул, экран его на минуту засветился и погас. Гаврюшкин с облегчением бросился к аппарату, схватил его и прижал к уху.

— Але! — крикнул он. — Слушаю! Бля, опять оборвалось.

Он посмотрел на монитор.

— По новой — Лялька! Может, я все же сгоняю за ней, а? Привезу сюда, как думаешь?

— Привези, — кивнул Норов.

Сейчас оба были рады Ляле, кому угодно, — лишь бы не оставаться вдвоем.

***

Подробности аферы в Нижнем Новгороде Норов узнал много позже, от Водяновского адвоката. Эту историю, ввиду ее исключительности, адвокат по секрету рассказывал многим в Саратове, так что, в конце концов, весь город гадал, каким образом мошенникам удалось провернуть столь грандиозную аферу, и был ли кто-то из сотрудников Самохвалова к ней причастен. Но, поскольку обращения в милицию не последовало и никаких следственных действий в этой связи не проводилось, это так и осталось тайной.

Тогда в камере Норов, как и другие, сразу догадался о том, что произошло. Изменившееся до неузнаваемости лицо Водянова сказало об этом лучше всяких слов.

— Ба-ать! — потрясенно протянул Зайчик. — Неужто кинули? Как же так?!

Норов с самого начала ждал именно такого исхода и все же был ошеломлен не меньше простодушного Зайчика.

Аркаша подсел к Водянову и принялся говорить что-то обнадеживающее и утешительное, но Водянов лишь взглянул на него затравленно и испуганно и вдруг заплакал, как ребенок, не закрывая лицо, вздрагивая губами и щеками.

Прозвучал отбой, арестанты на своих шконках молча залезли под одеяла. Все были подавлены. Зайчик, впрочем, через полчаса начал мерно похрапывать; еще через час затих и Аркаша, похоже, тоже заснул. Но Водянов ворочался, возился, тяжело вздыхал, изредка односложно бормотал, чем-то неприятно скрипел.

Норов относился к Водянову без симпатии. Вор, хам, нувориш. Одна из тех наглых крыс, которые в Ельцинские годы повылезали из помоек и подворотен, чтобы зубами рвать страну на части. Пару раз, когда Водянов на праздничных мероприятиях демонстративно отворачивался от Норова, не здороваясь, Норов даже подумывал двинуть ему по толстой самодовольной роже. Но сейчас в тесной вонючей камере Норов молча сострадал ему, обманутому и раздавленному. То, как бесстыдно и грубо над ним надругались, оскорбляло Норовское чувство справедливости. Невозможность помочь Водянову, заступиться за него, Норов переживал как свое поражение.

Уже за полночь Водянов поднялся, натянул штаны и прошлепал в уборную. Через некоторое время оттуда донеслись приглушенные хрипы, будто он давился или его рвало. Норову старался не слушать из деликатности и брезгливости. Потом все стихло, и Норов, измученный многодневной бессонницей и всеми переживаниями, своими и чужими, задремал.

Его разбудил истошный крик Зайчика.

— Пацаны! — орал Зайчик, стоя перед уборной и отодвинув занавеску. — Бать! Кранты, пацаны!..

Норов кубарем скатился со шконки вниз, Аркаша тоже вскочил. Жуткие, остекленелые глаза Водянова уставились на них в тусклом мертвенном свете ночной лампочки. Голова свешивалась набок, изо рта сбоку вывалился язык, черный и отвратительный. Водянов повесился прямо над отхожей дырой, поджав ноги. Зрелище было страшное и отталкивающее. Зайчика вырвало.

Среди прочих запрещенных предметов, заныканных от вертухаев, в камере имелась половинка тупого лезвия. Отрезав ею ночью под одеялом от простыни два длинных лоскута, Водянов скрутил их жгутом и привязал сверху к стояку.

Прибежавшие дубаки заставили арестантов снимать Водянова. От трупа несло мочой и рвотой, попавшей ему на штаны. Зайчик едва мог себя пересилить и отворачивался.

— Что, не удалось приголубить? — спросил Норов Аркашу.

— Я его не заставлял, — пожал плечами Аркаша.

Глава четвертая

Не дождавшись звонка дьякона, Норов позвонил ему сам.

— Только что собирался вас набрать, — бодро сообщил дьякон. — Записывайте телефон Мари. Я уже объяснил ей вашу ситуацию, она обещала навести справки.

— Спасибо огромное, Пьер.

— Не за что, Поль. Я буду молиться за Анну.

Голос у Мари был низким, хорошо интонированным, как у отца.

— Добрый день, месье. Папа рассказал мне о вас. Очень вам сочувствую. Я сейчас не на работе, но позвонила в госпиталь, мне сказали, что состояние у вашей подруги серьезное, но пока не критическое. Все зависит от того, как будет развиваться болезнь. Врачи надеются на лучшее. Вечером я выйду в смену, возможно, появится новая информация. Позвоните мне в семь, я постараюсь с вами поговорить. Только ровно в семь, хорошо? Потом я уже не смогу разговаривать.

— Обязательно позвоню. Меня сильно беспокоит одно обстоятельство… Видите ли, у нее рак мозга…

— Да, в госпитале знают. У нас сейчас 27 больных, но она — одна русская, вообще единственная иностранка, так что относительно нее все в курсе. Ее зовут Анна, верно? Фамилия очень сложная, что-то на «П», нет, я не выговорю.

— Ей делают искусственную вентиляцию?

— Пока в этом нет необходимости. Уровень сатурации показывает, что ее организм пока справляется самостоятельно.

— Простите, что такое сатурация? — Норов с трудом повторил по-французски незнакомое слово.

— Насыщение крови кислородом из легких. Когда содержание кислорода — ниже нормы, человека подключают к аппарату.

— Как у вас с ними обстоит? Их достаточно?

Она замялась на мгновение.

— Вообще-то у нас один… Мы подключаем к нему больных по очереди.

— Всем хватает?

Она опять заколебалась.

— Нет, не всем, — неохотно призналась она. — Это очень печально. У нас трудная ситуация. Кого подключать, определяет врач… Понимаете, получается, он должен решать, кому жить, а кому — нет… Для врачей, это — огромный стресс. На днях у одного нашего доктора был нервный срыв, он плакал…

Наш бы не заплакал, с внезапным ожесточением подумал Норов. За кого заплатили, того бы и подключил, и пусть нищеброды подыхают, кому они нужны? Зато с нашими, по крайней мере, можно договориться…

— Решает дежурный врач?

— Да, после консультации с главным врачом. Весь персонал понимает степень ответственности; все переживают. Вчера один пожилой священник отказался от аппарата в пользу молодого мужчины.

— Он умер?

— Да… Ночью. Отец его немного знает… Знал, — поправилась она.

— Надеюсь, в России найдется хоть один такой же… Я перезвоню вам в семь. Спасибо.

— Пока не за что.

На обратной дороге ветер вдруг разорвал плотную серую завесу облаков, и прямо в глаза брызнуло беззаботное и радостное французское солнце, такое яркое, что Норов зажмурился.

***

Самоубийство Водянова испугало тюремное начальство, — к Норову сразу пустили адвоката. От него он узнал, что его освобождения добиваются и в Москве, и в Саратове, и что есть обнадеживающие результаты. Сердце Норова заколотилось, но он запретил себе надеяться. Терпение, Кит, терпение. Неизвестно, сколько еще придется здесь торчать.

В последующие десять дней его дважды возили к прыщавому следователю. Адвокат присутствовал на допросах и, по его совету, Норов оба раза отказывался отвечать на вопросы, ссылаясь на статью конституции.

В третий раз его вызвали в тюремную комнату для допросов с вещами; адвоката там не оказалось. Следователь, не глядя Норову в глаза, сообщил, что ему меняют меру пресечения на подписку о невыезде. От радости Норов сразу обмяк на стуле, но уже в следующую секунду его охватило нетерпение: неужели прямо сейчас?!

Следователь нудно перечислил условия освобождения: Норову запрещалось появляться на рабочем месте, встречаться со свидетелями и оказывать на них давление; на все поездки и перемещения за пределами Саратова он должен получать предварительные разрешения. Вид у следователя был недовольный и обиженный, Норову даже показалось, что прыщи на его мелком лице стали краснее и ядовитее обычного. Он выслушал до конца, расписался и машинально поблагодарил.

— Если бы это зависело от меня, — кисло усмехнулся следователь. — Вы бы остались на нарах.

— Вы ожидаете от меня сочувствия по поводу ваших несбывшихся планов?

— Обойдусь. И не надо тут острить.

— А то — что? Вы меня снова арестуете?

— Изменю условия вашего освобождения.

Норов улыбнулся.

— Вы же сами сказали, что это от вас не зависит.

Следователь не нашелся что ответить и только сердито фыркнул. Норов сказал, что ему нужно позвонить жене, и следователь, поколебавшись, придвинул к нему телефон. Номер Верочки не отвечал, Норов набрал Анну. Услышав, что его выпускают, она расплакалась от радости. Он попросил прислать за ним машину и вызвать адвоката.

Уже через пару часов Норов вышел из тюрьмы на залитую солнцем улицу, держа в руках спортивную сумку со своими пожитками. Стоял теплый майский день, но возле длинного бледно-желтого тюремного забора еще лежала покрытая жирной грязью ледяная корка, а лужи на обочине разбитой дороги так и не просохли. Здание СИЗО располагалось в промышленной зоне; вдоль шоссе тянулись серые бетонные заборы с колючей проволокой, такие же, как забор тюрьмы за его спиной, только другого цвета; по шоссе с грохотом проезжали грузовики КамАЗы. От воткнутых вдоль забора мусорных баков тянуло гнилью, возле них копошились крысы, не боявшиеся ни машин, ни людей.

Чумазая и солнечная русская весна пахла свежим ветром, бензином, немного — луком, помойкой и тюрьмой, и все же — свободой и надеждой. У обочины стоял черный «Мерседес», свежевымытый, блестящий и уже забрызганный; а за ним — машина охраны. Парни, неуверенно улыбаясь, ждали его снаружи, а впереди них нетерпеливо перебирала длинными худыми ногами Анна, осунувшаяся, с огромными сияющими глазами.

Завидев его, она вспыхнула, метнулась навстречу, хотела броситься на шею, но вдруг застыдилась и остановилась перед ним, кусая дрожавшие губы. Он шагнул к ней, взял ее лицо в руки, расцеловал всю. Он хотел поблагодарить ее, но вместо этого почему-то сказал с нежностью:

— Ты!

— Да! — радостно отозвалась она и всхлипнула.

***

Гаврюшкин и Ляля вернулись часа через два. Они успели заехать в супермаркет и закупиться как следует. Ляля первой вошла на кухню, с мешками; вывалила их на стол и, едва поздоровавшись, встревоженно спросила:

— Ну что там с Анечкой? Слышно что-нибудь?

Следом появился Гаврюшкин, тоже обвешанный холщовыми сумками, нагруженный мешками и пакетами.

— Там еще пиво из машины надо принести, — сообщил он. — И колу. И воду тебе взяли.

— Я помогу, — сказал Норов.

— Звонила она тебе? — спросил Гаврюшкин по дороге к машине.

Норов расслышал ревность под деланной небрежностью.

— Нет.

— А мне написала! — теперь в его голосе звучало нескрываемое торжество. — Вот эти две упаковки забирай, и эту. А эти я сам донесу.

Они вернулись на кухню.

— Говорит, все нормально, условия в палате хорошие, обещают скоро выписать.

— Здорово! — отозвалась Ляля.

— Спросил, как кормят?

— Нет, а че?

— Просто я думал, для тебя это первостепенно, — сказал Норов, с трудом отыскивая на заваленном продуктами столе свободное место для банок с пивом.

— Пошел ты!..

— Мальчишки, кончайте! — вмешалась Ляля. — Что вы вечно ругаетесь! Ну, получилось так, что вас двое, она одна, — никто ж не виноват! Все равно надо вместе держаться! Толку, если мы все перегрыземся? И кушать тоже нужно, а то Пашка совсем истает. Я сейчас че-нибудь приготовлю…

— Я разговаривал с медсестрой из госпиталя, — сказал Норов. — У них там только один аппарат ИВЛ на всю больницу. Знаешь, что такое ИВЛ?

— Конечно, знаю! Каждый дурак это знает. Искусственная вентиляция легких.

— Значит, я — умный. Не знал до сегодняшнего дня.

— У нас в Саратове их два на область. Один для губера держат. А сколько в том госпитале больных?

— 27. Кого подключать, решает доктор.

— Блин! Ну и как быть?

— Ну, пока ей аппарат не нужен…

— Он ей понадобится, Нор! — убежденно возразил Гаврюшкин. — Сто процентов! Она же только с виду крепкая, а здоровья — ноль!

— И что ты предлагаешь?

— Едем сейчас с тобой в госпиталь и даем бабки доктору, чтобы Аню подключили без очереди. У меня с собой тысяч пять, а у тебя сколько? На крайняк, можно будет по дороге в банкомате снять, они ж работают. Дадим доктору десятку и закроем вопрос. За десятку француз что хочешь сделает!

— Не думаю.

— Да брось! Знаю я их! Французы за косарь-то удавятся, не то что за десятку! Он че, такой богатый? Да я сроду в это не поверю!

— Во-первых, нас не пустят в госпиталь…

— А мы охране по сотне сунем, делов-то! Ты ж по-французски рубишь, — договоришься.

— Вряд ли. Скорее всего, они вызовут полицию. И совершенно точно доктор не пойдет на такую сделку.

— Да почему же? За бабки-то?

— Даже не знаю, как тебе объяснить. Это французы, понимаешь? Они так нагло не берут, как наши.

— Кто не берет? Французы?! Да не смеши меня! Ты сидишь тут в своей деревне, ниче не видишь, ниче не знаешь! Мне чечены рассказывали, как они сюда чемоданами наличку возят. И любые проблемы решают. Все как у нас, — только плати! Погоди! — спохватился он. — Вот у кого нужно насчет ИВЛ узнать. У чеченов! У них наверняка есть!

— Аппарат? — удивленно спросил Норов. — Откуда?

— Запросто! А нет, так они достанут. Их тут больше, чем в Чечне; они и отели тут держат, и рестораны. Насчет больниц, правда, не знаю, но лазейки точно найдут. Купим у них аппарат!

— И дальше что?

— В госпиталь его притащим! Для Ани.

— Ты думаешь, нам позволят подключить ее в индивидуальном порядке?

— А кто нам помешает? Это ж наш аппарат! Частный!

— Повторяю в сотый раз: тут в больницах — другие правила!

— Ладно, Нор, не компостируй мне мозги, некогда твою херню слушать, надо вопрос решать! Ляльке лапшу на уши вешай насчет французской честности. У них вон президентов за взятки судят, а он какую-то пургу несет! Короче, я пошел чеченам звонить, а ты лучше своей медсестре звякни, может, с ней договоришься, чтобы Аню без очереди подключили. Дешевле выйдет, чем аппарат покупать. Нам в принципе по фигу, кому платить, ей или доктору.

***

Верочки дома не оказалось, она с утра уехала в монастырь и отключила телефон, но охрана уже дозвонилась до водителя, и они спешно возвращались. С тех пор как Норова арестовали, Верочка, забросив работу, без устали ездила по святым местам: то в Лавру, то в Саровскую пустынь, то в деревенские храмы к чудотворным иконам и животворящим источникам; повсюду прикладывалась, молилась, заказывала ектении и молебны. Уже в прихожей Норов увидел на стене новые молитвы об избавлении от напастей, вероятно, купленные недавно в православных лавках.

Ванька, вернувшись с прогулки, в своей комнате под присмотром няни возился на ковре с машинками. Теща, восседая в кресле, время от времени давала няне руководящие указания.

— Надо окошко прикрыть, а то он на прогулке набегался, у него лобик вспотел. Как бы не продуло!

Няня послушно закрывала приоткрытое окно.

— И головку ему протрите полотенчиком. Там в ванной висит.

Няня исчезала в ванной, возвращалась с полотенцем и принималась обтирать Ваньке голову.

— Ну! — крутя головой, отмахивался Ванька, недовольный тем, что ему мешали.

— Ты же не хочешь болеть? — приторно возражала теща.

Об освобождении Норова ей не сказали, и когда он вошел, она испуганно уставилась на него.

— Ой! — растерянно пробормотала она. — Это вы?!

— Перекреститься забыли, — напомнил Норов.

Теща машинально трижды мелко перекрестилась.

— Не исчез? — усмехнулся он. — Ну, значит, я.

Ванька, оставив машинки, смотрел на отца с застенчивой улыбкой, но не подходил. Похоже, он немного отвык и робел.

— Папа, ты где был? — спросил он. — В командировке, да? — Слово «командировка» он забавно коверкал. — Хочешь со мной в машинки играть?

— Конечно, — ответил Норов, опускаясь на ковер. — А для чего же я еще вернулся!

Он потянулся поцеловать сына в щеку, но тот засмущался и подставил макушку. Теща, попрощавшись, ретировалась.

— Вы, может, покушаете что-нибудь с дороги? — спросила Норова няня.

— Я, пожалуй, закушу одним маленьким мальчиком! — делая страшное лицо, грозно произнес Норов.

— Мною, да, пап? — весело отозвался Ванька, сразу вспоминая их забавы. — Карать меня будешь, да?

Ванька обожал, когда отец начинал его тормошить: бегать за ним по комнате; ловить и подбрасывать вверх; переворачивать вниз головой и поднимать за ноги; скакать, держа его на плечах. На Ванькином языке это называлось «карать».

Норов сгреб его, но «покарать» не успел. В комнату вошла улыбающаяся Верочка в длинной темной юбке, темной кофте и платке. Дорогой она успела подкраситься и в своих строгих темных одеждах выглядела ярко и светло, — русской девушкой с картин Маковского.

— Ой! — воскликнула она радостно. — А мне сегодня как раз матушка-игуменья говорит…

Но Ванька, вырвавшись из отцовских рук, взвизгнул и бросился к матери, обхватил за ноги и прижался лицом к длинной юбке, как будто не видел целую вечность.

— Мама, а ко мне папа приехал! — с гордостью объявил он. — Он меня карать собрался!

— А как же я? — спросила Верочка, протягивая к мужу руки поверх головы сына.

— А ты с нами тоже будешь играть! — утешил ее Ванька. — Мы и бабушку возьмем, да, пап?

— Всех возьмем, — пообещал Норов.

Верочка гладила сына по мягким золотым волосам и улыбалась сквозь слезы Норову. Он обнял ее и Ваньку и понял, как он по ним соскучился.

***

На следующий день Норову позвонил Осинкин и пригласил вечером к себе домой. Про Верочку он не упомянул, это означало, что разговор будет деловой и что ничего хорошего Норову от него ожидать не следует.

Осинкин только что переехал в новый дом. Для его строительства Ольга Петрова приглашала из Москвы известного архитектора и нанимала ландшафтных дизайнеров. Результатом могли гордиться все: трехэтажный особняк и снаружи, и внутри выглядел превосходно. Стоял он прямо у Волги; к нему примыкал большой участок, обсаженный парковыми деревьями и голубыми елями. Была и своя пристань для двух катеров; в одном пауке уже качался новый белый катер, тысяч за 250 долларов, как определил на глаз Норов; другой паук пока пустовал. В комнатах еще пахло ремонтом, часть мебели стояла в пластиковых чехлах. Из окон открывался замечательный вид на плавную широкую Волгу.

Кричащей роскоши тут почти не было, хотя позолоты, конечно, хватало, — какой новый русский дом без нее? Но в целом внутреннее убранство было продуманным, дорогим и стильным.

Осинкин встретил его на крыльце, обнял и поздравил с освобождением. Ольга в гостиной тоже поздравила, но сдержанно, без поцелуев; Норов чувствовал в ней отчуждение. Проходя в выданных ему больших домашних шлепанцах в кабинет Осинкина — на второй этаж — по узорному, искусно выложенному паркету, Норов сравнивал про себя этот великолепный дом с прежней скромной квартирой Осинкиных. Сколько, по-твоему, стоит это уютное семейное гнездышко по рыночным ценам, Кит? Трешку? С участком, поди, дороже. Вполне подходящее жилье для четы интеллигентных провинциальных туристов. Вот что значит вовремя взяться за руки. Они не пропадут поодиночке, не то что ты, Кит.

В просторном кабинете они сели в удобные коричневые кожаные кресла, у камина, поодаль от массивного письменного стола из мореного дуба. Ольга вкатила передвижной стол-поднос на позолоченных колесах; на нем стояли чашки с кофе; серебряные рюмки и бутылка дорогого коньяка.

— Что-то еще понадобится? — спросила она мужа.

— Нет, спасибо, все в порядке.

Ольга удалилась, не взглянув на Норова. Она держалась так, будто считала его виноватым в серьезном проступке, но как воспитанный человек не желала это демонстрировать. В отличие от нее, Осинкин смотрел на Норова сочувственно и печально; Норову даже сделалось неловко перед ним. Он толком не знал, как себя вести. Тюрьма сделала его меченым; со дня ареста его не покидало ощущение стыда.

Осинкин разлил коньяк в рюмки. Рюмки были снаружи чернеными, внутри — с позолотой; тоже очень дорогие. Норов не стал ему говорить, что коньяк лучше пить из стеклянных бокалов.

— За твою свободу, — произнес Осинкин и выпил коньяк залпом, как водку.

Норов сделал глоток и отставил рюмку.

— Я пытался решить твой вопрос с областным прокурором, напрямую, без Мордашова, — негромко начал рассказывать Осинкин. — Все-таки мы для них кое-что делаем, … мягко выражаясь! — он саркастически хмыкнул. — И служебные квартиры, и детям участки под строительство, и чего только нет. Бесполезно! На удивление бесстыжий человек! «Не могу, Олег Николаич, приказ сверху!». Зато хапать может! Ольга, кстати, тоже что-то пыталась предпринять; жену его обрабатывала, — они же, вроде, как дружат…

— Ольга? — поднял брови Норов.

— Ну да, чего ты удивляешься? Тут все за тебя бегали, даже Володя Петров в Москву летал, у него там какие-то свои каналы. Я и Мураховскому звонил, и ребятам из президентской администрации. Мураховский — забавный! Говорит: выходы нашел, все нормально, но в Генпрокуратуре пока слишком много просят, надо немного подождать, пока цену скинут. Я ему: Лень, о чем ты? Это нам тут хорошо ждать, а каково там Паше, на нарах? Коммерсант! Короче, полетел я к полпреду в Нижний. Он к тебе тепло относится, Мордашова и сам не больно любит; я на него сильно надеялся. Но на этот раз он руками развел: придется ребята, вам самим с Мордашовым договариваться, — он к президенту тоже напрямую ходит. Я, конечно, немного поддавлю, но особенно не рассчитывайте. Тем более, в этом деле душок опасный возникал, — Осинкин поморщился. — Мордашов ведь всегда президентскую линию гнет, буквально — надежа и опора. А ты с оппозиционерами якшаешься, в партию не вступаешь, высказываешься нелояльно. Полпреду за тебя в конфликт с Мордашовым вступать — самому подставляться. Понимаешь?

— Конечно, — кивнул Норов.

Осинкин налил себе еще; Норов прикрыл свою рюмку рукой, показывая, что у него еще осталось. Они выпили, и Осинкин закурил, Норов молчал, ждал продолжения.

— В общем, я позвонил Мордашову, куда деваться? Он меня принял довольно доброжелательно, но с первого раза мы с ним не договорились. Он готов был тебя только по деятельному раскаянию выпускать, видно, крючок хотел сохранить, а я стоял на отсутствии состава.

— Спасибо.

— За что? — пожал плечами Осинкин. — Кому оно нужно, это деятельное раскаяние? Клеймо на себя ставить! Слушай! — вдруг перебил он себя. — Тебя там случайно не трясли насчет меня?

— Как догадался?

— Значит, все-таки трясли?

— Не сказать, чтобы уж сильно прессовали, но разок городской прокурор со мной по этому поводу встречался. Вечерком, по-дружески.

— Что спрашивал?

— Так, чепуху всякую. Хотел получить на тебя компромат.

— Так и знал! Мы с Володей Петровым это обсуждали. Он сразу сказал: непременно будут от него показаний на нас добиваться. Вот гады! Сколько крови из нас выпили, а никакой благодарности!

— Да мы от них, собственно, ее и не ждали, — усмехнулся Норов. — Так до чего ты все-таки договорился с Мордой?

Осинкин посерьезнел.

— Условия не идеальные, но не плохие. Уголовное дело закроют, но не раньше чем через полгода. Мордашов хочет иметь гарантию, что мы его не обманем.

— Он бы, думаю, обязательно обманул.

Осинкин посмотрел на него без улыбки.

— Тебе придется уйти, — заключил он.

Норов почувствовал укол самолюбия. Об уходе он не раз думал и сам, но то, что увольняли, было неприятно и обидно.

— Я не мог ничего поделать, — виновато пояснил Осинкин. — Мордашов считает тебя подстрекателем и инициатором всех заговоров против себя. Не может простить тебе историю с сыном. Я, между прочим, тебя предупреждал, что аукнется.

— Меня все предупреждали. Теще даже владыка что-то по этому поводу говорил. А сколько, кстати, с Леньки просили, не в курсе?

— Десятку.

— Десять лимонов?! За меня?! С ума сойти!

— Москва. Там цены такие.

— Как говорил один мой сокамерник, за такие деньги не грех и посидеть, — покачал головой Норов.

— Лучше не надо. Мураховский предполагал, что через пару месяцев до пятерки спустят, но я решил не тянуть…

— Спасибо, — повторил Норов.

Вероятно, его благодарность прозвучала чуть суховато. Осинкин посмотрел на него озабоченно.

— Считаешь, что я поспешил? Мог бы добиться от Мордашова большего?

— Нет, я так не думаю.

Осинкин действительно не мог добиться от губернатора большего. Если кто-то и мог, то не Осинкин.

— Что ты еще ему пообещал?

— Ну, само собой, прекратить все военные действия против него, поддержать на губернаторских выборах…

В кабинет без стука вошла Ольга.

— Ребята, может быть, вам хотя бы фрукты принести?

— Нет, спасибо, — ответил Норов.

Она по-прежнему не взглянула на него, — он понял, что вопрос предназначался не ему, и с ответом вылезать ему не следовало.

— Ничего не надо, — подтвердил Осинкин, и Ольга вышла.

— Что еще ты ему отдал? — напомнил Норов.

Осинкин вздохнул.

— Часть Московского шоссе, которая проходит внутри города, становится федеральной трассой и целиком переходит в компетенцию области. Теперь они согласовывают все строения на ней: ларьки, торговые павильоны, билборды.

— Большой кусок. Дороже десятки. Смотри, как Морда удачно сработал: и политическое будущее себе обеспечил, и еще нажился.

— Ну, и пару стройплощадок для Миши. Как говорится, до кучи.

— Это уж совсем наглость!

— Мы сами виноваты, — пожал плечами Осинкин.

По его тону было ясно, что виноватым он себя не считал, просто, как порядочный человек и друг, добровольно принимал долю ответственности.

— Извини, — сказал Норов. — Мне жаль, что я доставил тебе столько неприятностей.

— И ты меня извини, Паша. Откровенно говоря, главная беда в том, что ты — не чиновник.

— Не чиновник, — согласился Норов.

Он оглядел высокие книжные стеллажи вдоль стен: подписные издания в ярких обложках были расставлены по цвету.

— Читаешь? — спросил он.

Осинкин издал свой застенчиво-виноватый смешок.

— Времени не хватает. Ольга библиотеку подбирала. Где-то заказывала.

— Молодец, — похвалил Норов. — Красиво.

Он поднялся. Осинкин тоже встал. Он не задерживал Норова, и Норов подумал, что, должно быть, в глубине души Осинкин был рад избавиться от него, пусть и ценой Московского шоссе.

Плюс две стройплощадки, Кит, не забывай! Я бы за тебя, наверное, столько не дал. Спасибо на добром слове. Обращайся, Кит.

— Ты обращайся, если понадобится, — проговорил Осинкин, пожимая ему руку. — Звони напрямую. Во всем можешь на меня рассчитывать, полностью, от и до! Ты понимаешь? Я и Володе Петрову сказал, чтобы все твои просьбы он учитывал в первую очередь.

— Это щедро, — ответил Норов серьезно. — Володя обязательно учтет.

Он знал, что никогда не обратится ни к Осинкину, ни, тем более, к Петрову.

Глава пятая

— Расстраиваешься из-за Анютки? — участливо спросила Ляля.

Норов не ответил. Он с легким неудовольствием следил за действиями Ляли, взявшейся после ухода Гаврюшкина складывать продукты в холодильник. Ему не нравилось, что чужой человек хозяйничает в его доме.

— Жалко девчонку, — продолжала Ляля. — И как только ее угораздило эту заразу подцепить? Мишка тоже убивается…

Она с трудом запихнула на уже забитую верхнюю полку две упаковки с йогуртами и добавила непоследовательно:

— Эх, повезло же ей!

— В каком смысле?

— Два таких крутых мужика ее любят!

— Я не крутой.

— Крутой! Мне Мишка про тебя рассказывал. Как ты в мэрии работал, а он у тебя охранником начинал. Он говорит, ты совсем другим человеком был: тачки, охрана, костюмы, всякое такое… Круто! Мы с ним весь вечер вчера проговорили. Он, конечно, тебя ненавидит из-за Анечки, но и уважает тоже… Паш, а правда, что ты тогда…

— Давай сменим тему, — перебил Норов.

— Не хочешь со мной об этом говорить?

— Ни с кем не хочу.

— Да тебе вообще никто не нужен! — с невольной досадой произнесла Ляля. — Все же нельзя так к людям относиться!

— Не относись, — пожал плечами Норов.

Ляля закончился возиться с продуктами.

— Паш, скажи, как мне дальше жить? — вдруг спросила она.

— Обычно, когда задают такой вопрос, рассчитывают не на совет, а на материальную помощь.

— Я не о деньгах, честно! Смотри что получается: вот я Жерома любила, а его убили! Вовку не любила, но он обо мне заботился. А теперь бросил! Если квартиру заберет, машину, деньги, все отнимет, я же вообще с голой жопой останусь!

— Считай, что это — твой капитал. Она у тебя очень аппетитная.

— Паш, я серьезно! На панель мне идти что ли?

— Что именно тебя интересует: как жить или с кем жить?

— Ну, как, с кем, — какая разница?

— Большая.

— А мне кажется, никакой! Женщина же не может одна. Не знаю, как во Франции, а в России ей кто-то должен помогать, правильно?

— Может, тебе с Гаврюшкиным попробовать? Он — парень видный, при бабках. Должность у него немаленькая.

— Да ты че, шутишь?! Он кроме Анютки вообще ни о ком думать не может! Она для него — свет в окошке! Он к тебе ее ревнует страшно! Да я и сама не готова новый роман крутить! Я ж не шалава какая-нибудь. Мне время нужно, чтобы все это улеглось. Мне бы знаешь че хотелось? Пусть бы кто-нибудь Вовке сказал, чтоб он от меня отвязался. Кто-нибудь авторитетный. Мишка же может через тех же чеченцев на Вовку повлиять, как думаешь? Квартиру хотя бы пусть мне оставит, а на жизнь я уж как-нибудь сама заработаю. В крайнем случае, опять инструктором пойду, хотя у меня диплом юриста есть… Я заочно училась…

— Это тебе лучше с Гаврюшкиным обсудить. А вот, кстати, и он.

На кухню с телефоном в руках входил озабоченный Гаврюшкин.

***

С начала работы в мэрии Норов почти не занимался собственным бизнесом, — не оставалось времени. Первое время им рулил Дорошенко, не особенно удачно. Потом распоряжался назначенный Норовым директор, расторопный парень тридцати с небольшим лет. Он приезжал к Норову ежедневно, рано утром, перед началом рабочих встреч, коротко и бойко докладывал о делах, как правило, оптимистично, зная, что проблем не любит ни один начальник, и отбывал восвояси. За семь лет Норов бывал в своем прежнем офисе не больше двух десятков раз.

Как правило, это случалось, когда директор просил его провести совещание, чтобы обсудить новый проект, требующий больших вложений. Норову трудно было сосредоточиться на деталях, и решения он нередко принимал, не вникая в суть, что порой приводило к серьезным денежным потерям. Но работа в мэрии давала возможность быстро компенсировать убытки, так что никто по этому поводу особенно не переживал. Его директоры быстро привыкли к тому, что ошибки прощаются, в результате чего финансовая дисциплина в его фирмах не была строгой.

Его корпорация включала в себя пять больших компаний, не связанных между собой родом деятельности. Со стороны все выглядело солидно: сотрудники получали высокие зарплаты, директоры разъезжали на дорогих машинах и строили себе дома; все гордились тем, где они работают, все важничали. Норов подозревал, что если копнуть поглубже, то картина окажется не столь радужной, но копать глубже ему было некогда, да и не хотелось. Зачем? В конце концов, все шло не так уж плохо.

Теперь, когда он остался без работы, ему предстояло навести порядок в собственном хозяйстве. Психологически момент для этого был не самым подходящим; он чувствовал себя как после тяжелого нокаута. Но позволить себе длительный отпуск, чтобы восстановиться и прийти в себя, он не мог. Для начала требовалось где-то разместиться.

Фирма занимала в общей сложности две тысячи квадратных метров, два этажа — второй и третий — в здании престижного бизнес-центра, в лучшем городском квартале, рядом с ресторанами и дорогими бутиками. Оба этажа Норов выкупил еще на этапе строительства. Когда-то в его офисах было просторно, но количество сотрудников за последнее время сильно выросло, — так всегда получается, когда владелец находится далеко и не проявляет должной жесткости. Места уже не хватало, и некоторые департаменты арендовали помещения на других этажах и в зданиях по соседству.

Директоры, возглавляющие фирмы, занимали хорошие просторные кабинеты с приемными, в которых сидели секретарши. У генерального директора, того самого, который приезжал с докладами, была даже своя комната отдыха с душем и туалетом. Конечно, Норов мог отнять у любого из них кабинет, заставив остальных потесниться, но начинать с этого ему не хотелось.

Да и желания сидеть в бизнес-центре у него не возникало. Это означало постоянно быть на виду, а каждая незапланированная встреча со знакомыми воспринималась им болезненно. Ему казалось, что все смотрят на него с любопытством и злорадством. Собственно, так оно и было, — злорадствовали даже те, кто, казалось бы, должен был сочувствовать, таков уж человеческий характер. Норов избегал людных мест, не ездил даже в спортивный зал, — он испытывал острую потребность в одиночестве.

Анна по его приказу энергично занялась поисками подходящего офиса и вскоре кое-что отыскала. В многоэтажном доме, только что построенном на берегу Волги, на отшибе, далеко от центра, какой-то странный саратовский дизайнер выкупил помещение и оборудовал себе студию. Но, как человек творческий, средств он не рассчитал и, закончив ремонт, обнаружил, что деньги у него закончились. Поразмыслив, он решил в ожидании лучших времен сдавать свою студию в аренду.

Студия была двухэтажной в стиле лофт: с винтовой чугунной лестницей, каменным белым полом и выкрашенным в черный цвет потолком, по которому тянулись черные кабели проводки, не закрытые панелями. Освещение сверху было приглушенным и дополнялось подсветкой снизу. Норову это мрачное помещение напоминало пещеру вампиров, — сходство усиливалось тем, что стены были выложены камнем, выкрашенным темно-красной масляной краской. Зато тут имелся душ, кухня, мягкая мебель и исправно работавший интернет. Здесь можно было жить, не выходя.

Всего в студии насчитывалось около пятисот квадратных метров, — для Норова и Анны многовато, да и цену дизайнер назначил слишком высокую для такого места, — Норов было заколебался. Но вход в студию был отдельным, не со стороны подъездов, а с фасада здания, смотревшего прямо на Волгу, так что можно было приезжать и уезжать незамеченным. И это сыграло решающую роль.

В одной из комнат Норов велел закрепить на стене зеркальную панель, повесил боксерский мешок, установил шведскую стенку с перекладиной для подтягиваний, привез штангу, лежак, стойки и гантели, — получился небольшой компактный зал для тренировок.

Первые полтора месяца он не мог заставить себя заняться делами. Им владела апатия, ничто не вызывало интереса. Он ежедневно приезжал в офис, по старой привычке — в костюме и галстуке, проходил в свой новый кабинет, чужой, пустой и непривычный, садился в рабочее кресло к компьютеру, и, даже не дочитав почты, начинал бездумно собирать пасьянсы. Так протекало часа полтора, потом он спохватывался, брался за отчеты, присланные генеральным директором, но, едва взглянув, испытывал такое отвращение, что поспешно закрывал документ; отыскивал в интернете какую-нибудь работу по истории, никак не связанную с современностью, пытался читать. Сосредоточиться не получилась, он терял нить рассуждения и возвращался к пасьянсам.

Затем Анна приносила обед, заказанный из ресторана. Он равнодушно что-нибудь съедал и опять брался за пасьянсы. Писем он никому не писал, ни с кем кроме своих директоров не встречался, да и с ними лишь изредка; на телефонные звонки не отвечал.

Раньше девяти вечера он из своей берлоги не выходил; домой его не тянуло. Играть с Ванькой он был не в настроении, а с Верочкой разговаривать было не о чем. Ни в его, ни в ее жизни не происходило ничего интересного; она простаивала часы в храме, молясь, чтобы его вновь взяли на госслужбу, а он равнодушно сидел за пасьянсами. Что дальше, Кит? Понятия не имею. «Отрадно спать. Отрадней камнем быть»…

Его не тянуло к женщинам; он не притрагивался к спиртному. Перед Верочкой и Ванькой он испытывал смутное чувство вины, будто в чем-то подвел их, обманул. Часто, выйдя из студии, он ехал не домой, а на свою холостяцкую квартиру и ночевал там один, послав Верочке записку, что не вернется. Она ревновала, но терпела. Он и сам терпел, — ждал, пока апатия пройдет. Но она не проходила. «Отрадней камнем быть»…

***

— Вгрузил я чеченам эту тему насчет аппаратов, — сообщил Гаврюшкин. — Обещали выяснить и сбросить на телефон: цены, сроки, условия. Ничем их не удивишь: им хоть аппараты доставать, хоть танки.

— Паш, а ты че опять за бок держишься? — спросила Ляля. — Так ребро и не проходит?

— Сломано, нужно время.

— Правда что ль сломано? — ахнула Ляля.

— Ни хрена у него не сломано! — тут же встрял Гаврюшкин. — Если б сломано было, он бы дышать не смог.

— Кому знать, как не тебе, — ответил Норов. — Ты ведь, поди, кандидатскую защитил? Или уже докторскую? Теперь у чиновников это модно. Двух слов связать не может, читает по складам, зато — доктор наук! Ты, часом, не по медицине защищался?

— Тебе рентген надо сделать! — настаивала Ляля.

— Зачем? Вот же доктор сказал, что все в порядке.

— А вдруг — два?

— Два доктора?

— Вдруг два ребра сломаны?

— Ну, значит, два.

— Дай я посмотрю.

— Ты в этом что-то понимаешь?

— Курсы медсестер заканчивала. Поднимай одежду.

Норов задрал фуфайку и футболку под ней.

— Ого! — поразилась Ляля. — Да на тебе места живого нет! Тут — ссадина, там — кровоподтек! Тебя как будто толпой колотили. Ну-ка, спиной повернись…

— Хочешь сказать, что все это я сделал? — удивился Гаврюшкин, тоже рассматривая Норовский торс.

— Нет, не все. Вот эта ссадина у него еще до тебя была, я помню. Анютка ее в понедельник обрабатывала.

— О чем и речь! — подхватил Гаврюшкин с некоторым облегчением. — Его все бьют, а он стрелки на меня переводит!

Ляля осторожно дотронулась до нижнего ребра Норова, он невольно застонал сквозь зубы.

— Больно?

— Чувствительно.

— Похоже, правда сломано. Ты как спишь, на спине?

— Вообще не сплю.

— Спать необходимо только на спине, — назидательно сказала Ляля. — Иначе еще хуже ребро повредишь. Имей в виду, эта история надолго, привыкай! О, я знаю, что тебе нужно!

— Я тоже, — кивнул Норов.

— Бандаж. Такой специальный, знаешь?

— Мне нужен не бандаж, а чтобы вы уехали. Целых два доктора для меня одного — многовато.

— Бандаж! — не унималась Ляля. — Их в аптеках продают. Наверняка здесь есть. Вы с Мишкой съездите, купите, а я пока че-нибудь покушать сварганю! И ты покушаешь, и Мишка!

— Езжайте к себе и там варганьте.

— Нор, ты можешь о ком-нибудь кроме себя думать? — сердито проворчал Гаврюшкин.

— А о ком мне думать, о тебе?

— Об Ане, блин! Ей сейчас наша помощь нужна. Ляля правильно говорит: надо вместе держаться!

Норов так не считал, но идея с бандажом была недурна; сломанное ребро причиняло множество неудобств.

— Ладно, поехали, — согласился он. — Только ты проветри тут как следует, когда готовить закончишь.

***

Норов вышел из тюрьмы в начале мая, накануне Дня Победы. За год до этого он получил к празднику несколько сотен поздравительных открыток; в этом пришло две: одна от его бывшего водителя, другая — от неизвестного, присланная, видимо, по ошибке, потому что имя и отчество там значились не его, а чужие.

Через два месяца после его освобождения ему позвонил полномочный представитель президента и пригласил встретиться. Норов отправился к нему в смешанных чувствах. Он понимал, что ему будет сделано предложение о работе, и уже решил, что на государственную службу не вернется. Но вместе с тем, он хотел, чтобы такое предложение было сделано, — ведь оно означало социальную реабилитацию, и вовсе не был уверен в том, что у него достанет сил отказаться.

Полпред был для своей должности еще совсем молод, двумя годами младше Норова; невысокий, худощавый, кареглазый, улыбчивый, рано облысевший. Он умел ясно и точно формулировать свои мысли, что среди российского руководства встречалось крайне редко.

Математик по образованию, в девяностых он был демократом и реформатором. Благодаря расчетливости, связям и административным способностям, он рано попал во власть. Ельцин по подсказке своих советников даже назначил его, тогда едва достигшего тридцатилетнего возраста, премьер-министром. Правда, долго продержаться полпред не сумел; в стране, бездумно хватавшей и проедавшей западные кредиты, случился дефолт, и отвечать за чужие ошибки пришлось ему.

Оказавшись не у дел, он с группой друзей, тоже изгнанных из правительства, создал новую партию, не то левую, не то правую, без четкой программы, но напористую, которая даже сумела получить несколько мест в Государственной думе. Однако с уходом Ельцина атмосфера в Кремле изменилась, и молодой политик, чуткий к веяниям сверху, «переобулся в воздухе», как выражались журналисты. Либеральные идеи он решительно забросил, из собственной партии вышел и теперь усердно строил пресловутую «вертикаль власти».

Между Норовым и им существовала взаимная симпатия. Норов поддавался обаянию его ума и расчетливого цинизма. Что полпреду нравилось в Норове, сказать трудно, возможно, он считал Норова таким же, как он сам, только менее опытным. Полпред пригласил его не в Нижний, а в Москву, где у него имелся офис на Старой Площади; и, желая подчеркнуть дружеский и неформальный характер их встречи, принял не за массивным рабочим столом, а за круглым, небольшим, совещательным, расположенным посреди кабинета. Перед ними стояли чашки с чаем и печенье в вазочке.

— С вас еще не сняли обвинение? — полюбопытствовал полпред, весело глядя на Норова из-под очков.

— Мордашов решил придержать меня на коротком поводке. Мне было сказано, что надо ждать полгода…

— Это мы решим, — улыбаясь, заверил полпред. — Он много на себя берет.

Когда он улыбался, на его щеках появлялись милые детские ямочки.

Норову было приятно находиться в обществе человека, который с такой легкостью мог разрешить мучительную для него проблему и поставить на место губернатора.

— Вы уже думали о трудоустройстве?

— Неподалеку от моего дома открылась вакансия дворника. У меня есть опыт, надеюсь, возьмут. В крайнем случае, дам взятку.

Полпред рассмеялся коротким деревянным смешком, будто просыпал горох. Его умные карие глаза под очками оставались серьезными и холодными.

— Студентом подрабатывали? Все мы через это прошли. Кто дворником был, кто истопником…

Норов знал, что в студенческие годы полпред не испытывал нужды в подработке, — он был из обеспеченной семьи.

— Будем откровенны: на хорошую должность в вашем положении рассчитывать сейчас трудно, — спокойно и трезво заговорил полпред, не изображая сочувствия. — Все понимают, что дело ваше политическое, Мордашова мало кто любит, но с другой стороны, вы показали себя человеком несговорчивым…

Он сделал короткую выразительную паузу, ожидая реакции Норова.

— Да, — коротко согласился Норов.

— Неважное качество для политика, — заключил полпред.

— Совсем плохое, — подтвердил Норов.

— Понадобится время, чтобы все это забылось. Думаю, пару лет придется пересидеть.

Полномочный представитель знал, что говорил. Ему самому пришлось пересиживать после своей отставки. Впрочем, он и нынешнюю свою должность, высокую для любого другого, полагал промежуточной. Он знал себе цену и был нацелен на большее. Он знал, что президент помнит о его демократическом прошлом и приглядывается к нему с некоторым недоверием; полпред демонстрировал лояльность и рвение.

— В Кирове требуется начальник областных теплосетей. С тамошним губернатором у меня хорошие отношения, он умный человек. Я мог бы вас ему рекомендовать. Киров, конечно, не Саратов, там будет попрохладнее, но город не безнадежный…

Киров, он же Вятка, располагался гораздо севернее Саратова, однако полпред, говоря о холоде, конечно же, имел в виду не климат. Вятка была меньше, беднее, «колхознее», да и должность была «колхозной», сугубо хозяйственной. Начальник теплосетей звучало почти как директор бани. Смешно начальнику теплосетей думать о политике. Его дело — крутить вентили на батареях.

Полпред читал мысли Норова.

— Для вас сейчас главное — остаться в обойме, — внушал он рассудительно. — Показать, что вы сделали выводы из этой неприятной истории. А потом, когда ваше умение работать в команде не будет вызывать сомнений, мы подыщем более интересный вариант. Вы понимаете меня?

Норов понимал. Кстати, предлагаемое место в захолустной Вятке было неказистым, но хлебным: разница в тарифах для организаций различных уровней существовала значительная, начальник теплосетей мог одним понижать цену, другим — повышать. Это открывало перед ним большие перспективы личного обогащения, — крупные предприятия всегда нуждались в скидке. По сути, Норову давали исправительный срок с возможностью подкормиться.

— Я благодарен вам, — сказал Норов.

— Пока не за что. Подумаете?

— Обязательно.

— Только не очень долго. Неделю хватит?

— Вполне.

— У вас ведь семья? Маленький ребенок, я слышал?

Видимо, прежде чем делать предложение, полпред навел о Норове подробные справки и все тщательно взвесил.

— Семья, это, конечно, очень важно, — полпред снова улыбнулся, показывая обаятельные ямочки. — Но семью вы можете пока оставить в Саратове. Если все пойдет как нужно, то в Кирове вы долго не задержитесь… — Официальный человек, он упорно говорил «Киров», а не «Вятка». — Как видите, я с вами вполне откровенен.

— Я очень ценю это, — сказал Норов.

— Рад, что мы понимаем друг друга, — весело заключил полпред.

Он поднялся, — разговор был закончен. Норов тоже встал, и полпред крепко со значением пожал ему руку, показывая, что относится к нему как к своему человеку.

Всю неделю Норов терзался сомнениями. Оставаться в Саратове под обвинением в воровстве и мошенничестве было тяжело, и, что ни говори, стыдно. Он не мог без неловкости смотреть в лицо даже собственной охране и домработнице. Ему хотелось послать все к черту, уехать подальше.

Назначение в Вятку было кстати. Ему импонировала идея поработать с полпредом; тот был умен, честолюбив, энергичен, с большими связями, — не то, что трусоватый Осинкин со своим бесцветно-вороватым Петровым. Если немного выждать и укрепиться, можно было бы потом от души рассчитаться с врагами, засадившими его на нары. Норову страшно этого хотелось, но…

Но у предложения полпреда имелась своя цена. Норову предстояло влиться в ряды российских чиновников, стать одним из них: брать взятки, славословить вождя, душить оппозицию и повышенным рвением искупать грех своеволия, в котором он был уличен.

Через неделю Норов позвонил полпреду, поблагодарил за предложение и отказался. Тот принял его отказ холодно. Было ясно: политического будущего у Норова отныне нет.

***

— Ну и мыльница! — проворчал Гаврюшкин, отодвигая сиденье назад до упора. — На ней только картошку с огорода возить. Может, лучше на «Мерсе» сгоняем?

— Мы же не бродячие деревенские клоуны, — возразил Норов, трогаясь. — Черт, забыл! Надо было документ заполнить!

— Какой документ?

— Да авторизацию! Написать, что мы едем в аптеку, а то опять полицейские привяжутся.

— А мы скажем им, что мы — иностранцы, ниче не понимаем.

— Не поможет. Здесь один закон для всех.

— Потому что пидарасы. У нас менты ни за что не станут иностранца штрафовать. Ну, бабок дадим, чтоб отвязались.

— Бабок дадим, чтоб штраф не платить?

— Смотря какой штраф!

— Кажется, 150 евро.

— На рыло?

— Ну да.

— Вот ломят! Лучше отовремся.

— Тебе не привыкать.

— А я-то при чем? Я по-французски не говорю! Ты врать будешь!

— Я врать не умею.

— Нужда заставит!

— Я скажу, что поймал дикого Гаврюшкина и везу его в зоопарк. А ты в подтверждение залезешь на дерево, зарычишь и грозно выругаешься матом.

— Тебе умнее ничего в голову не пришло?

— Я стараюсь держаться ближе к правде.

— Тогда знаешь, что я им скажу?

— Ничего не скажешь, — перебил Норов. — Ты по-французски не говоришь.

— Бля, Нор, ну почему я тебя не убил позавчера!

— Может быть, потому что ты добрый?

Гаврюшкин хрюкнул, показывая, что оценил шутку.

— И еще толстый и молодой. Полная мне противоположность.

— Про толстого можно было не говорить, — проворчал Гаврюшкин.

***

Ленька Мураховский позвонил вскоре после отказа Норова ехать в Вятку, будто был в курсе и переговоров Норова с полпредом, и их результата.

— В наши края случайно не собираешься? — спросил он.

Это звучало приглашением; Норов не стал отказываться. Они договорились пообедать в ближайшую субботу в одном из известных ресторанов на Рублевке. В Москву Норов прилетел накануне с Верочкой и остановился в «Национале». Прежде он в Москве жил в популярном среди высокопоставленных чиновников очень дорогом «Мариотт-Авроре», но теперь, избегая встреч со знакомыми, перебрался в «Националь», хотя тот ему нравился меньше.

В субботу он отправил Верочку бродить по магазинам, а сам поехал к Леньке. Из центра он добирался почти два часа, но, выехав по обыкновению заранее, успел; зато потом еще двадцать минут ждал Леньку, который, хотя и жил тут же, на Рублевке, конечно же, опоздал. Они не виделись уже больше года и сердечно обнялись. Норов был в костюме, но без галстука; Ленька — в джинсах, клетчатой рубашке и темной кофте крупной вязки.

— Ты еще больше похудел что ли? — спросил Ленька, критически разглядывая Норова. — Тебя скоро без микроскопа не разглядишь! Костюм у тебя классный, как всегда. Ты их в Италии шьешь? Пижон! Поди, под десятку обошелся? У моей мамы инсульт случится, если она узнает, что я такие бабки за костюм отдал! Ладно, сейчас откармливать тебя буду.

Ленька оставался все таким же огромным, шумным, самоуверенным, но к Норову доброжелательным. Его кофта была от модного дизайнера и стоила, кстати, не намного дешевле Норовского костюма. Ленька взял меню, достал из барсетки большую толстую шариковую ручку и, откинув колпачок, вынул из корпуса тонкие очки.

— Видал? — с гордостью спросил он Норова. — В Штатах купил! С одной стороны — ручка, а с другой — очки. А знаешь, сколько стоит? Доллар! Представляешь? Что у нас можно за доллар купить? Гондон штопанный и тот дороже!

Как большинство очень богатых бизнесменов, Ленька случайным дешевым покупкам радовался не меньше, чем выгодным сделкам с миллионными прибылями.

— Когда же у нас научатся такую хрень делать?

Этот вопрос часто звучал из уст людей его круга, как будто бизнесом в России занимались не они, а какие-то диверсанты.

— Взял бы да сделал, — сказал Норов. — Запустил бы производство.

— Мне что, заняться нечем? — хмыкнул Ленька. — Ручки по доллару я еще не выпускал! У меня оборот — тридцать миллиардов долларов в год, а я хочу его удвоить! Соображаешь?

Он всегда любил похвастаться своими успехами.

— Я ж не знал, что тридцать, — примирительно отозвался Норов. — Думал, двадцать пять — двадцать восемь. Если тридцать, то, конечно… какие тут ручки! Их по доллару считать-то замучишься!

— Иди ты! Наглец. Как будто каждый день встречаешь людей, которые рулят бизнесом по тридцать миллиардов.

— Автограф оставишь?

— На лбу!

— Лень, научи, как отвечать, чтобы тебе нравилось, а то я что-то никак в ноту не попаду.

— А ты не подъе…вай, вот и попадешь! А то вечно у тебя что ни слово, то под…ка.

— Тебе не кажется, что ты слишком много думаешь о сексе? Повсюду тебе мерещится половой акт.

— Да причем тут секс! Характер у тебя такой, вые…стый.

— Разве?

— А то ты не знал!

— Ты меня позвал, чтобы раскрыть правду о моем характере?

— Не груби, — внушительно возразил Ленька. — Я тебе, между прочим, в отцы гожусь.

— Так вот откуда у меня слабость к евреям! Здравствуй, папа.

— В лоб хочешь?

— Лучше деньгами.

— Говори, что есть будешь?

— Заказывай по своему усмотрению, ты тут все знаешь.

Ленька действительно вел себя в ресторане совершенно свободно: здоровался с людьми, сидевшими за соседними столиками, приятельски обращался с официантами. Он поманил официанта, тот поспешил подойти.

— Выбрали уже, Леонид Яковлевич?

— Устрицы сегодня свежие? — придирчиво осведомился Ленька.

— Леонид Яковлевич, — обиженно отозвался официант. — У нас устрицы всегда лучшие! Вон же они, на льду! Хотите, сами выберете!

Ленька озабоченно щелкнул языком, будто все еще сомневаясь, и принялся подробно обсуждать заказ, уточняя способ приготовления горячих блюд.

— Официанты здесь совсем о. уелые, — пожаловался он Норову, когда парень отошел. — Недавно с ребятами обедали, вшестером, спокойно так, без пафоса, коньячку немного выпили, короче, на пятерку зеленью посидели…

— Цены у вас ломовые!

— Москва, что ты хочешь, к тому же Рублевка. Но дело не в этом. Обслуживал нас вот этот мелкий шнырь, который заказ сейчас принимал. Даю ему двести долларов на чай, и что ты думаешь?

Ленька выдержал паузу. Норов покачал головой, показывая, что по этому поводу ничего не думает.

— Этот щенок смотрит на купюры, будто не понимает, что это за бумажки, и мне, так, с обидой: «Разве я плохо работал?». Двести долларов чаевых ему мало! Епрст! Я ему говорю: «Брат, если ты такой крутой, может, ты меня к себе в ученики возьмешь? Я после работы помогать тебе буду. Посуду там грязную унести, стол протереть».

Пока Ленька рассказывал, Норов неприметно разглядывал публику, о которой уже составил некоторое впечатление, ожидая друга. Все здесь, подобно Леньке чувствовали себя непринужденно, будто на собственной кухне; болтали, шутили с официантами, перебрасывались репликами через стол. Должно быть, как и Ленька, они жили поблизости, были друг с другом знакомы и часто здесь обедали. Многие были одеты неформально; в спортивных костюмах с названиями модных фирм, стоивших дороже Норовского, официального, сшитого на заказ. Некоторые посетители приехали с детьми, — ухоженными и нарядными. Норов машинально прикидывал про себя стоимость часов на руках мужчин и ювелирных украшений на женщинах.

Одни из них были умными, другие — не очень; кто-то окончил МГУ, кто-то МГИМО; кто-то не закончил и техникума, но всех роднило то, что свои огромные деньги они заработали быстро, за последние пять — десять лет. И на свои удовольствия они их не жалели.

— Заплакал? — рассеянно спросил Норов Леньку.

— Кто? — не понял Ленька.

— Ну, официант. Когда ты его срезал, он заплакал и раскаялся?

— Опять подъе…ваешь?

— Восхищаюсь.

— Блин! Ничему тебя жизнь не учит! — возмутился Ленька. — Обоср…ся с ног до головы, и меня же подъ…бывает! Как будто много у тебя друзей осталось!

— Я, пожалуй, поеду, — сказал Норов поднимаясь.

— Куда?!

— В отель, помоюсь. Нехорошо, обделавшись в приличном месте, оставаться за столом с другом и портить ему обед.

— Стой! Садись! — Ленька схватил его, навалился всею своей тяжестью, усаживая назад. — Не дури! Что ты за человек?! Сам других вечно задираешь, а тебе слова не скажи! Ну, что я такого сказал? Я со всеми так разговариваю. Да перестань же трепыхаться! Все равно не пущу!

На них уже оглядывались. Норов опустился на свое место.

— Давай серьезно поговорим, — сказал Ленька. — Что ты дальше намерен делать?

— Откровенно говоря, не знаю. Попробую привести в порядок свой бизнес…

— Да какой у тебя бизнес! Слезы! Предложения есть?

— Было одно, но я отказался.

— Но ты же не можешь долго сидеть без дела! Жить на что-то надо!

— Надо, — вздохнул Норов.

— Семью кормить, — продолжал Ленька.

— Да, это — главная забота.

— Верочка твоя, наверное, привыкла к хорошей жизни, нужду терпеть не захочет… Короче. Я готов взять тебя к себе. С Володей Коробейниковым мы эту тему уже обсудили, он обещал подготовить предложения. Но замашки твои придется забыть! У меня большое производство, все должно работать, как часы, рассуждать некогда; если решение принято, его надо исполнять любой ценой. В политику мы не лезем, мы деньги зарабатываем. Приказы сверху не обсуждаем; нам спускают команду, мы берем под козырек. Такие сейчас правила, и не нам их менять. Несогласные, гонористые — на хер не нужны!

— Понятно.

Ленька откинулся в кресле.

— Ты посмотри на людей в этом зале, простых тут нет! Попробуй к кому из них на прием попасть, секретарь с тобой и говорить не станет! А в башню, между прочим, все на задних лапках заходят! И счастливы, что их туда пускают. Вон видишь, горный орел сидит?

Ленька глазами указал на некрасивого надутого черноволосого мужчину лет 50, кавказской внешности, с большим носом, рядом с которым сидела коротконогая полная немолодая женщина, со следами пластической хирургии, в спортивном костюме, слишком ярком для ее возраста и фигуры. Мужчина недовольно, с резким акцентом выговаривал официанту за то, что принесенное блюдо было приготовлено не так, как ему хотелось.

— Знаешь его? Махмут Исламов. В русском «Форбсе» не то двадцать третий, не то двадцать четвертый. Под семьсот тянет. Жена у него, кстати, русская. Милка. Дура-дурой, но баба неплохая. Детей четверо. Строго между нами: в прошлом году куда-то не туда его занесло, прокуратура его прессанула. Триста лимонов ему сходу насчитали, ну и лет 15 с конфискацией. Он — к первому, они, вроде, когда-то были знакомы, когда первый еще в Питере работал. А его не пускают! Двое суток в приемной торчал! В туалет боялся отойти, чтоб не пропустить. После все-таки прорвался, в ногах у первого валялся. Заметь, я тебе не сплетни какие-то пересказываю, это он сам мне все в подробностях расписал. У нас с ним кое-какой бизнесок совместный имеется, мы общаемся. Что-то отдать ему, конечно, пришлось, но без трусов его не оставили, а могли! Зато смотри, какой сейчас важный, того и гляди официанта отмудохает, чтоб знал, как с уважаемыми клиентами себя вести! А Ходор понтовался, и где он сейчас?

Жесткий тюремный приговор Ходорковскому и конфискация всего его бизнеса все еще служили пугалом для притихших бизнесменов.

— Прямо, как в Орде, — невесело усмехнулся Норов.

— В какой орде? — не понял Ленька.

— Да в татарской. В ханский шатер русские князья на четвереньках вползали.

— И правильно делали! — подхватил Ленька. — Умные люди. Денег нажили, Москву построили. А характер можно дома жене показывать! Мы с тобой в России живем, тут всегда так было. Зато где еще ты такие бабки заработаешь!

— Это правда, — подтвердил Норов. — Так нигде не воруют.

— Опять ты о том же! — поморщился Ленька.

Он перевел разговор на семью; расспросил Норова про Верочку и Ваньку, потом рассказал про своих. Они просидели еще часа полтора и расстались хорошо, по-дружески. Конкретного предложения Ленька так и не сделал, но тема была обозначена ясно: Норов должен был попроситься к нему сам, тем самым показывая, что готов меняться.

Работа у Леньки означала переход на новый финансовый уровень. Через два-три года Норов тоже смог бы поселиться на Рублевке, ходить по субботам с Верочкой и Ванькой в этот ресторан, дружески здороваться и шутить с теми, кого он видел сегодня во время обеда. Предстояло только научиться вскакивать при появлении начальства, держа руки по швам и поедая его глазами.

Заманчиво, Кит. Очень. Не слышу энтузиазма. Боюсь, не услышишь. Не поедешь в Орду, Кит? Не поеду. Гляди, пожалеешь. Не думаю.

***

Норов не знал, во всех ли аптеках продаются бандажи или нет, — прежде не обращал на это внимания. Он помнил, что в Пенне, небольшом красивом туристическом городке в двадцати километрах от Кастельно, на площади он видел целых две аптеки, и в витрине одной из них размещались манекены с медицинскими накладками на локтях и коленях, может быть, это и было то, что нужно?

До Пенна по пустой дороге они доехали меньше чем за полчаса. Им повезло: работала как раз аптека с манекенами. Она была большой, и раньше у нее было два входа, но сейчас, во избежание лишних контактов между покупателями, один функционировал как вход, а второй — как выход. Тротуар у входа был размечен клейкой лентой желтого цвета: полтора метра между полосами. Здесь, помимо привычного уже объявления об отсутствии в продаже защитных масок и перчаток, висело предупреждение о том, что внутри аптеки может находиться только один покупатель.

Пожилая толстая арабка в длинном темном платье поверх штанов что-то выясняла на плохом французском у девушки за кассой, а молодой, горбоносый француз среднего роста, с длинными пегими дредами, в кожаной черной куртке, ожидал у дверей с другой стороны,

Этого парня Норов видел всякий раз, когда приезжал в городок выпить вина в кафе на площади. Ему было лет тридцать — тридцать пять. Плотный, по-французски смазливый, неряшливый и самоуверенный, он всегда торчал в кафе за столом на улице с местными девушками; бренчал им на гитаре и рассказывал что-то смешное, а они громко хохотали. Девушки были ему под стать: шумные, вульгарные и несимпатичные. Наверное, он был тут первым парнем на деревне. На Норова он почему-то всегда поглядывал с вызовом, возможно, опасался, что Норов, приезжавший всегда один, покусится на его деревенских куриц.

Норов остановился за парнем, на следующей желтой линии.

— Че встал? — удивился Гаврюшкин. — Пошли поглядим, че там есть.

— Входить разрешается только по одному, — возразил Норов. — Вон там написано.

— Внутри же нет никого!

— Перед нами — человек. Лучше подождать.

— Да эту чурбаниху толстожопую ждать умучишься! Пошли!

Норов покачал головой.

— Ну и торчи здесь, если тебе нравится, а я не собираюсь! — заключил Гаврюшкин.

Он решительно миновал парня и направился к полкам, на которых стояли коробки с бандажами, пластырями и бинтами. Парень проводил его беспокойным взглядом.

— Месье! — окликнул он Гаврюшкина. — Нельзя входить! Там уже есть дама. Вам нужно ждать очереди на улице, за мной.

Гаврюшкин с удивлением посмотрел на него.

— Че он лопочет? — спросил он Норова.

— Настаивает, чтобы ты вышел.

— Пошел он на х. й!

Гаврюшкин отвернулся, взял с полки коробку с бандажом и принялся разглядывать рисунок.

— Похоже, то, что нам нужно…

— Месье! — повторно воззвал парень. — Я к вам обращаюсь!

— От — сь! — сердито бросил ему Гаврюшкин. — Вот докопался!

Но парень не унимался.

— Мадам! — громко позвал он аптекаршу. — Тут люди в помещении. Разве это позволено?

Аптекарша, женщина средних лет, оторвалась от покупательницы, тыкавшей пальцем в принесенный ею список лекарств, и посмотрела на Гаврюшкина.

— Месье, выйдите, пожалуйста, наружу! — попросила она вежливо, но строго.

— Че она хочет? — спросил Гаврюшкин у Норова.

— Чтобы ты вышел.

— Бать, они че тут, с ума все посходили?!

— Ваш друг не говорит по-французски? — обратилась аптекарша к Норову. — Объясните ему, пожалуйста, что таковы наши правила.

— Я постараюсь, мадам, — вежливо пообещал Норов.

— Выходи оттуда, дубина! — сказал он Гаврюшкину. — Сколько раз тебе еще повторять?

Гаврюшкин вернул коробку на полку и не спеша двинулся назад, ко входу.

— Я че-то не понял: этот придурок наябедничал на меня этой девке, так что ли? — недоверчиво спросил он.

— Ну да. А ты чего хотел?

— Во пидарас!

— Француз.

— Я и говорю, пидарас!

Гаврюшкин подошел к парню.

— Ты че разорался, козел? — недружелюбно осведомился он.

Стоя перед мощным Гаврюшкиным и глядя на него снизу вверх, парень утратил часть своей воинственности.

— Я не понимаю, месье, — пробормотал он.

— Давно по е — лу не получал что ли? — продолжал Гаврюшкин, заводясь. — Думаешь, если ты пидарас, тебе все можно, да?

Видя настрой Гаврюшкина, парень струхнул.

— Я не понимаю, — повторил он, отступая к линии Норова.

— Месье, соблюдайте дистанцию! — холодно напомнил ему сзади Норов. — Вы можете меня заразить!

Парень шарахнулся в сторону.

— Что хочет от меня ваш друг? — воскликнул он.

В эту минуту Гаврюшкин дернул его за сальную прядь.

Ай! — вскрикнул тот от боли и неожиданности. — В чем дело?

— Пардон, — хладнокровно сказал Норов. — Он не нарочно.

— Башку сперва помой, а потом уж разоряйся! — посоветовал ему Гаврюшкин, брезгливо вытирая пальцы о джинсы.

Аптекарша и арабка наблюдали за ними с нескрываемым страхом.

— Месье, — обратился к перепуганному французу Норов. — Мой товарищ просит вас перед тем как в следующий раз проявлять гражданскую сознательность, хорошенько помыться. Распространяемой вами вонью вы лишаете окружающих законного права на чистый воздух.

— Я принимаю душ! — взвизгнул парень. — Каждый день!

— Нор, скажи этой суке, что, если он, бля, щас не заткнется…

— Сам замолчи! — оборвал его Норов. — Ты что, не видишь, они вот-вот полицию вызовут!

Гаврюшкин, недовольный, встал рядом с Норовым.

— А че это я должен молчать? — бухтел он. — У меня че, прав нету что ли?

— Почему о своих правах русские вспоминают только в Европе?

— Да потому что нас тут угнетают! — убежденно ответил Гаврюшкин.

— Тогда скажи: у всех угнетенных рожа толстая или только у тебя?

— Ниче она не толстая! Нормальная.

— А тебе не кажется странным, что угнетенный — ты, а ребра сломаны у меня?

— А вот это — правильно, Нор! Так надо!

***

Пока Норов работал в мэрии, его директоры пользовались его служебным положением на всю катушку. Люди коммерческие и сообразительные, они быстро поняли, где выгода, и за несколько лет перевели весь бизнес на рельсы госбюджета. Фирмы Норова получали от муниципалитета заказы и подряды, разрешения и льготы; выигрывали тендеры и конкурсы. Норовским директорам подписывали необходимые документы и заявки, — все знали, от кого они.

Нельзя сказать, чтобы они совсем не платили чиновникам; платили, — иначе Норов их бы съел, — но неохотно, нерегулярно, и суммы взяток и откатов были гораздо меньше существовавших в мэрии за подобные услуги. Это обеспечивало фирмам Норова устойчивую прибыль и столь же устойчивую неприязнь со стороны глав департаментов, лишенных привычного заработка. Свою нелюбовь последние распространяли и на Норова, от имени которого его представители входили в служебные кабинеты.

Директоры не докладывали Норову и половины своих закулисных сделок. Конечно, он догадывался о том, что происходит в его корпорации за его спиной, но предпочитал не вникать в частности и закрывать глаза на детали. Вся картина открылась ему уже после его отставки, и его охватило мучительное чувство стыда перед бывшими коллегами, которых он еще недавно так презирал. Получалось, что на самом деле, он, как и они, бессовестно набивал карман, но при этом еще лицемерил, взывая к их честности и обвиняя в коррупции.

Их давно лелеемая месть не заставила себя ждать. Масейкин, выброшенный Норовым из окна, сразу же после инцидента объявил, что ни одного разрешения он Норовскому директору отныне не подпишет. В структуре Норовского бизнеса строительство было не на первом месте, но свою прибыль оно приносило. Теперь о нем можно было забыть.

Постепенно все главы департаментов один за другим поставили в известность представителей Норова, что без прямых указаний начальства, то есть, Петрова, согласовывать документы они не станут. Дергать по каждой бумажке Осинкина Норов не мог, он вообще не хотел обращаться к нему с просьбами; это означало, что финансовому благополучию его корпорации пришел конец. Она оказалась колоссом на глиняных ногах, и ее падение было лишь вопросом времени.

К сожалению, с инвестициями в собственное производство дела обстояли не лучше. В отличие от своих директоров, Норов понимал опасность зависимости бизнеса от госбюджета и, давно подумывая об отставке, старался принять меры заранее. Три миллиона долларов он вложил в завод по производству стеклопакетов, и поначалу дело пошло совсем неплохо. Завод быстро достиг точки безубыточности и даже вышел в небольшой плюс. Но тут, видя успехи Норова, в ту же нишу решил влезть «Стройград» при участии Петрова.

«Стройградовцы» тоже приобрели завод по производству стеклопакетов, — но более современный и мощный, дороже Норовского. Началась конкуренция, изначально носившая недобросовестный характер. «Стройград» вел строительство в масштабах значительно превышавших Норовские, и во всех своих новостройках ставил собственные окна, включая их в стоимость квартир и тем самым окупая их производство. Вдобавок, он с помощью Петрова получал заказы от мэрии на остекление всех зданий, находившихся в ведении муниципалитета. Доходы Норовского завода начали падать, и вскоре он сделался убыточным. Продать его было некому, оставалось просто закрыть, списав убытки. С учетом того, что на заводе еще висели кредиты, для Норова это был тяжелый удар.

Норовский бизнес приносил на пике около 3 миллиона долларов чистой прибыли в год; для чиновника его уровня — совсем мало. Другие замы зарабатывали, как минимум, в десять-пятнадцать раз больше. Вообще-то Норову и трех миллиона хватило бы за глаза, если бы не один нюанс. Все траты на его охрану, на домашнюю обслугу, на его жилье и транспорт сидели не внутри расходной части, а сверху, то есть, оплачивались как раз из получаемой им прибыли. Такой нелепый порядок завел он сам, в силу свойственной ему щепетильности, — чтобы, с одной стороны, не перекладывать свои личные расходы на государство; с другой — не портить отчеты своих директоров и не уменьшать их премии. В результате свободных денег у Норова оставалось не так уж много.

По обыкновению всех богатых людей в Саратове, он примерно раз в три года менял свои машины; тачки охраны приходилось менять еще чаще, поскольку парни их регулярно колотили. После женитьбы были куплены еще две машины: «лексус», на котором ездила Верочка, и «тойота», — на ней возили няню и гувернантку для Ваньки. «Тойоту» Верочка, не ставя Норова в известность, еще часто давала матери. Только на бензин, ремонт и обслуживание транспорта уходило не меньше 10 тысяч долларов месяц, поскольку и охрана, и водители на этом обязательно подворовывали. Летом добавлялись еще катера, пожиравшие бензин в промышленных количествах, да еще часто ломавшиеся из-за того, что акватория Волги, с ее тиной и топляком, не была приспособлена для капризных заграничных посудин.

Зарплата охраны, их обеды и костюмы стоили Норову еще двадцать тысяч в месяц; пять — семь тысяч он тратил на обслугу, плюс содержание дома, плюс текущий ремонт, короче, набегало прилично. Норов с Верочкой много путешествовали, он покупал ей модные тряпки и дорогие украшения, давал наличные на расходы; он и сам по-прежнему много тратил на одежду и еще больше — на женщин.

Словом, несмотря на большие деньги, он, при его расточительности, всегда жил в обрез. Теперь, когда бизнес стремительно рушился, у него не получалось даже сводить концы с концами. В его бюджете стали образовываться зловещие дыры.

Наступило суровое время экономии; действовать приходилось жестко. Норов уволил половину своей охраны, но это мало помогло. Он потребовал от директоров уменьшить штат сотрудников на треть и привести фонд заработной платы в соответствие с доходами корпорации. Директоры возроптали; им нравилось управлять крупными коллективами, «массами», как выражался Норов, тем более что среди подчиненных неизменно оказывались родственники, любовницы и старые друзья, — не самые полезные в работе категории.

Норов сократил собственные траты, благо теперь ему было не женщин. Он отдал распоряжение бухгалтерии впредь согласовывать с ним реестр платежей и без его подписи не тратить ни копейки. Единственное, чего он не тронул, так это сумм, ежемесячно выдаваемых Верочке и отправляемых матери и сестре. Он не хотел, чтобы его проблемы отражались на них.

***

— Опа! А вот и чечены! — удовлетворенно заметил Гаврюшкин на обратной дороге. Откинувшись на пассажирском кресле и не пристегиваясь ремнем, он возился со своим айфоном. — Ну-ка, че там у них по ценам? Ну, терпимо, я думал, больше зарядят. Короче за двести пятьдесят они аппарат достанут.

— Дорого! — отозвался Норов, не отрываясь от дороги.

— Не, а че ты хочешь? Дешевле-то все равно нигде не найдешь! Никто даже разговаривать не станет. Они кэш просят, безнал вообще не любят. Говорят, за три дня все провернут. Прямо в Тулузу пригонят, ну, а дальше уж мы сами. Ну, че, пишу «берем»?

Норов замялся.

— У меня нет столько наличных, — признался он.

— Как нет? Двухсот пятидесяти штук нет?!

— Здесь не нужны такие суммы. За все платят по карте, не в каждом магазине даже пятьсот евро примут.

— Да причем тут это? Заначка-то у тебя есть?

— Двести пятьдесят тысяч?

— Ну, минималка! На всякий пожарный.

— Где, по-твоему, ее хранить?

— Двести пятьдесят? Дома, в сейфе. А остальные — в банковской ячейке. Ты че глупые вопросы задаешь?

— У меня нет в доме сейфа, и я даже не знаю, есть ли в моем банке сейфовые ячейки. Это маленькое отделение в Альби, пара комнаток, касса…

— Бать! Час от часу не легче! Но какая-то наличность у тебя имеется?

— Тысячи полторы-две.

— Полторы тысячи?! И все?! Как ты вообще живешь?

— Хорошо живу, особенно, когда тебя не вижу.

— Нор, нам надо двести пятьдесят штук! Срочно! Всего двести пятьдесят! Это небольшая сумма! От нее зависит жизнь Ани!

— Чушь! Ничья жизнь не зависит от денег! Это — выдумка попрошаек, мошенников, неудачников да тупых кретинов вроде тебя!

— Ни х-я себе! А от чего же, по-твоему, жизнь зависит?!

— От тысячи причин, и деньги среди ни них не главная. Ты все равно не поймешь!

— Че ты мне пургу гонишь?! У тебя есть бабки или нет?!

— Нет! — отрезал Норов. — У меня их нет!

— Ты считаешь, что это — нормально?!

— Конечно, нет! Нормально было бы отметелить тебя монтировкой и вышвырнуть на дорогу!

***

Верочка была чрезвычайно тщеславна. Ее самолюбию льстило, что где бы она ни появлялась в Саратове — красивая, молодая, дорого одетая и благоухающая, — она оказывалась в центре внимания; все головы сразу поворачивались в ее сторону и позади прокатывался шепоток:

— Жена Норова…

Скандальная отставка Норова многое изменила в восприятии Верочки окружающими. Ее по-прежнему провожали взглядами и перешептывались за спиной, но выражение лиц и интонация были теперь иными: прежнее восхищение сменилось злорадством. Из супруги одного из вершителя городских судеб Верочка превратилась в жену уволенного чиновника, находящегося под следствием по делу о воровстве и мошенничестве. Прежде улыбчивая, Верочка совсем перестала улыбаться, и, выходя из дома, заранее напускала на себя сосредоточенный и даже хмурый вид, что совсем ей не шло и делало похожей на всех богатых ново-русских жен.

Не в силах смириться с тем, что она уже не принадлежит к узкому кругу избранных, она продолжала встречаться с Ольгой Осинкиной и Людмилой Петровой; все так же живо интересовалась сплетнями из жизни чиновников, и порой по инерции начинала пересказывать их мужу. Но Норов резко ее пресекал. От дружбы Верочки с Ольгой и Людмилой его коробило.

Петров был его врагом, и его жена принимала деятельное участие в интригах против Норова; Ольга Осинкина тоже его недолюбливала. Верочка об этом прекрасно знала, однако, отношения с ними поддерживала, причем, инициатива исходила от нее, а не от них, не считавших ее сейчас ровней себе. Норов был убежден, что искать их дружбы со стороны Верочки было, по меньшей мере, некрасиво, да и унизительно. Однако с ней он на эту тему не заговаривал, понимая, что если любящей женщине необходимо объяснять недостойность подобного поведения, значит, это женщина не столь уж и любящая.

После отказа Норова ехать в Вятку, Верочка не особенно огорчилась. Предложенная должность была не престижной, в Вятку, представлявшуюся ей захолустьем, ее не тянуло, а отпускать мужа одного она боялась из ревности. Но когда Норов отказался от работы у Мураховского, она сильно расстроилась. Оказалось, что о Москве она мечтала с детства, и ее мать всегда внушала ей, что ее место в столице.

— В Москве столько возможностей! — пыталась уговаривать она мужа. — Все хотят жить в Москве!

— Я не хочу, — сухо отвечал Норов.

— Но почему?! Такой огромный город, красивый, удобный! Можно будет ходить по выходным в музеи и театры вместе с Иваном, не то, что здесь! Нас там никто не знает, никаких разговоров, никаких сплетен. Если тебе не понравится у Леонида Яковлевича, всегда можно будет уйти в другое место. Наверняка возникнут предложения.

Норов лишь морщился и неопределенно пожимал плечами. Он не мог ей объяснить, почему он не хочет ехать в Москву и устраиваться к Леньке, как не мог ей объяснить, почему нехорошо дружить с Ольгой Осинкиной и Людмилой Петровой. Он вообще ничего не мог ей объяснить.

— Зачем со всеми ссориться? — беспомощно недоумевала Верочка. — Все равно у нас в стране ничего нельзя изменить. Всем все нравится!

— Мне не нравится.

— Но почему? Разве плохо мы жили? Зла никому не причиняли. Маме даже владыка тебя все время хвалил; говорил, что ты много делаешь на благо церкви и для спасения своей души.

— Ну, раз владыка хвалил, значит, действительно, зря я переживаю.

Владыку Норов не уважал вовсе. Когда-то тот учился в ПТУ на слесаря, но не закончил; принял постриг и быстро сделал церковную карьеру. Ни умом, ни благочестием владыка не отличался: он крепко выпивал, ежегодно менял дорогие машины, был жаден и несдержан; с подчиненными порой у него доходило до рукоприкладства.

При Саратовской епархии действовал Комитет православных женщин, занимавшийся благотворительностью, организацией праздников для детей и паломническими поездками. Комитет возглавляла племянница владыки. Теща Норова мечтала попасть в руководство этого комитета, и, благодаря дипломатическим усилиям отца Николая, выполнявшего роль посредника между Саратовской епархией и мэрией, ее назначили заместителем председателя. Должностью этой она необычайно гордилась; заискивала перед толстой самоуверенной племянницей владыки и важничала перед обычными верующими женщинами. Верочка тоже сделалась членом комитета, но занимать в нем какую-нибудь руководящую должность Норов ей запретил. Ему и без того приходилось выслушивать пересказы мудрых суждений владыки на темы быта и морали. И теща, и Верочка с нетерпением ждали, когда же владыку сделают митрополитом.

Норов знал, что обе непрерывно молились о том, чтобы Господь его вразумил, и он принял, наконец, предложение Леньки Мураховского, или чтобы произошло чудо, и Норова вернули в мэрию на ту же должность. Они ездили в Саровскую пустынь и там соборовались, стояли всенощную и литургию. Им были явлены какие-то знамения, так что Верочка вернулась радостная и окрыленная.

Но чуда не произошло, и когда Норов и Верочка не получили приглашения ни на новогодний губернаторский бал, ни на бал в мэрии, Верочка горько плакала. Утратив надежду на то, что все наладится, Верочка невзлюбила Саратов. Теперь она мечтала уехать из него.

Прежде Норов был уверен, что в лице Верочки он обрел любящую женщину, которая готова посвятить ему жизнь и в любых испытаниях оставаться на его стороне. Он заблуждался. Жизнь у каждого из них была своя, отдельная, и цели их не совпадали.

***

На кухне аппетитно пахло жареной рыбой, специями и чем-то еще, горячим и ароматным. От кастрюль и сковородок на плите под запотевшими прозрачными крышками поднимался пар; стол был сервирован по правилам: с тарелками и приборами разных размеров, салфетками из материи, которые Ляля отыскала Бог весть где. Стояли две бутылки с белым вином.

— Ого! — обрадовался Гаврюшкин, втягивая ноздрями манящие запахи и потирая руки. — Вот это пахер! Я голодный, как слон!

— У тебя по-другому бывает? — хмыкнул Норов.

— Я филе лосося приготовила, креветки и пасту, — похвасталась Ляля. — И еще овощи потушила.

— Во молодец! — похвалил Гаврюшкин. — С двумя детьми тебя замуж возьму! Давай, накладывай! Мне — всего понемногу.

— Ему всего помногу, — поправил Норов.

— Вы бандаж-то купили?

— Да купили, купили! — нетерпеливо ответил Гаврюшкин. — Вон у Нора.

Норов положил на край стола коробку в пластиковом аптечном пакете.

— Давай сначала бандаж на Пашку наденем, а после уж кушать сядем, — предложила Ляля. — Ему же больно!

— Давай сперва пожрем! — запротестовал Гаврюшкин. — У меня уже сил нет! Он два дня терпит, еще полчаса потерпит, не умрет.

— Ты садись, а я Пашке помогу, — решила Ляля и, не дожидаясь ответа, принялась накладывать Гаврюшкину столовой лопаткой в тарелку разной снеди. — Тут соусы, там горчица, это еще какая-то приправа, я, правда, попробовать не успела, но, выглядит интересно.

— Я че, один что ли буду есть? — спросил Гаврюшкин, усаживаясь и подвигая к себе тарелку.

— С каких это пор тебя смущают правила приличия? — отозвался Норов.

— Отвянь! — бросил Гаврюшкин, принимаясь за еду.

— Ты вина-то себе налей!

— Ага. А виски есть?

— Мне кажется, все крепкое, что у меня имелось, ты уже выпил, — заметил Норов. — Но в машине есть бензин, можешь попробовать.

Ляля взяла коробку и открыла ее большими ножницами.

— Та-ак, давайте разбираться, — протянула она, доставая бандаж. — О, гляди-ка, он с плечиками! Удобно. Снимай джемпер, а футболку оставь, а то, если его на голое тело надеть, он кожу натрет.

Норов стащил джемпер, Ляля помогла ему надеть бандаж и потуже затянула застежки на липучках.

— Так не жмет? Дышать можешь?

— Все хорошо, не беспокойся, — заверил Норов. — Спасибо. Ловко ты с ним управляешься.

— Опыт есть. Паш, как тебе удается такую форму сохранять?

— Да он не жрет ничего, вот и тощий! — с набитым ртом буркнул Гаврюшкин.

— Какой он тощий, он весь в мышцах! — возразила Ляля. — Питается правильно и тренируется. Да, Паш? Ты добавки какие-нибудь употребляешь? А витамины? Сядь, попробуй, удобно? Не давит?

— Ничуть!

— Что есть будешь?

— Все, что дашь. Только пасты, пожалуйста, поменьше. Лучше овощей.

— Хорошо, как скажешь.

Она разложила еду по тарелкам, Норов налил вина ей и себе, и оба присоединились к Гаврюшкину.

— Ему делать нечего целыми днями, вот он и качается, — жуя, не унимался Гаврюшкин, задетый комплиментом Ляли Норову. — А с этой работой вернешься домой в девять, поужинаешь, кино малость поглядишь и спать. Вот брюхо и растет.

Он налил себе вина и выпил, оставив на бокале следы жирных губ.

— А ты на ночь не ешь, — посоветовала Ляля.

— А когда ж мне есть? На работе-то некогда!

— Очень вкусно, спасибо, — сказал Норов.

— Понравилось? — обрадовалась Ляля.

— Не то слово!

— Путево! — поддержал Гаврюшкин. — Тебе ресторан надо здесь свой открывать.

— Положить еще?

— Я — пас, спасибо, — сказал Норов.

— Не откажусь, — сказал Гаврюшкин, протягивая Ляле свою тарелку. — А рыба есть еще?

— Конечно! И паста тоже есть.

— Давай всего!

— Где ты так кухарить научилась? — спросил Норов.

— Люблю готовить, — ответила Ляля, польщенная. — Передачи всякие смотрю по телеку, в интернете тоже рецепты интересные ищу. Мне и сервировать нравится, знаешь, чтоб вилки десертные, салфетки в кольцах… Миш, а Анютка дома готовит?

— Готовит, но редко. У нас домработница этим занимается.

— Хорошо готовит?

— Нормально, мне нравится.

Для Норова слова Гаврюшкина прозвучали скрипом железа по стеклу. Детали семейного быта напоминали, что Анна живет не с ним, а с этим огромным толстым парнем с жирными губами, жадно жующим и что-то мычащим с набитым ртом. Дело было не столько в ревности, сколько в том, что это опрощало ее и как будто принижало его самого.

— Еще вина? — спросил он Лялю, меняя тему.

— Можно. А че там с ИВЛ? — вспомнила она. — Получилось че-нибудь, нет?

— Получилось! — саркастически фыркнул Гаврюшкин. — С Нором разве кашу сваришь? Аппарат-то чечены могут достать, да вот только кое у кого бабок нету!

— У кого? — удивилась Ляля. — У тебя, что ль?

— Да причем тут я? У меня в России все есть.

— Они просят 250 тысяч наличными, — пояснил Норов. — У меня их нет.

— Прикинь! — подхватил Гаврюшкин, обращаясь к Ляле. — А еще умника из себя строит!

— Миш, ну что ты на него наезжаешь! — заступилась за Норова Ляля. — Откуда у человека столько налички? Здесь не держат!

— В смысле, «не держат»?! Он что, блин, нищеброд?! Судьба человека решается, а он бабок достать не может!

— Что же ты сидишь и лопаешь как ни в чем не бывало, если судьба человека решается? — не выдержал Норов.

— А что я должен делать?

— Деньги искать!

— Где?

— Откуда я знаю? Укради где-нибудь! У чеченцев займи.

— Они не дадут!

— Под тысячу процентов в год — дадут.

— А отдавать как?

— Вернешься в Россию — отдашь.

— Да не дадут они!

— Тогда молчи и трескай, раз ты ничего другого не умеешь!

— Сам молчи! Разорался тут! Бабок нет — нечего рот раскрывать!

— Миша, прекрати! — осадила его Ляля. — Ты кругом неправ!

Гаврюшкин обиженно засопел, положил себе еще креветок и через минуту успокоился.

— Ладно, — примирительно проворчал он. — Щас доем и пойду, спрошу у них, почем эта херня по безналу!

***

Апатия Норова усиливалась чувством потерянности. Прежде он будто мчался в вагоне скоростного поезда с другими пассажирами; спорил с ними, ссорился, даже, случалось, дрался; но, тем не менее, двигался вместе с ними, не задумываясь над тем, куда он так спешит? И вдруг в вагон вошли контролеры, обнаружили, что его билет — недействителен, и ссадили на какой-то случайной станции. Поезд полетел дальше, а он остался один, не понимая, где он и что ему теперь делать.

Люди вокруг жили своей жизнью: суетились, зарабатывали, покупали машины, строили дома, ездили за границу, пристраивали детей. Никто не отравлял себя сомнениями, не отвлекался на ненужные вопросы. Но он так уже не мог. Он желал знать, зачем он живет? В чем цель его бытия?

Отец Николай, с которым он часто беседовал в эти дни, говорил, что Бог послал ему испытание. Надо набраться терпения, верить, молиться и больше времени проводить с семьей. Но молился Норов и без Колиных советов. Что же касается семьи, то о чем ему было разговаривать с Верочкой? Вслух читать «Закон Божий»? Да Верочка и не стремилась больше общаться; ей достаточно было, чтобы он больше зарабатывал, дабы она могла жить, как раньше. Ваньке же веселее было с охраной и водителями, чем с ним.

Чем еще он мог заняться, кроме семьи? Политики в России не существовало, все решал Кремль; госслужба означала право безнаказанно брать взятки в обмен на беспрекословное выполнение приказов; серьезный бизнес был невозможен без крыши силовиков и опоры на госбюджет. Крутить мелкую «купи-продайку» его не прельщало.

Как же так? — спрашивал он себя. — В сорок лет я, полный сил и желания честно работать, не нужен своей стране? Дело не в стране, Кит, а в тебе. Где ты вообще нужен? В Европе? В Штатах? В Японии? Ты лишний человек, Кит. Но почему? Сам виноват. В чем? Во всем. Ну что ж, по крайней мере, в русской литературе у меня будет неплохая компания.

***

В первые годы семейной жизни любовь Верочки к деньгам очень забавляла Норова, который сам их никогда не жалел. Время от времени он дарил ей пачку банкнот, тысяч семь-десять долларов, просто так, без всякого повода, как ребенку дают конфету. Каждый раз лицо Верочки вспыхивало счастьем, и он радовался легкости, с которой можно было доставить ей радость.

Семейные финансы она вела чрезвычайно аккуратно, записывая каждую трату, даже самую незначительную, и стараясь на всем экономить. В результате, она не расходовала и половины полученных от него средств. Деньги на благотворительность Норов, как правило, передавал тоже через нее, полагая, что ей, верующей женщине, будет приятно участвовать в такого рода деятельности. Верочка почти никогда не отдавала всю сумму, чего, впрочем, от него не скрывала.

— Ты и так раздаешь слишком много! — говорила она. — Зачем баловать людей? Их это только портит.

Он никогда не спрашивал, куда она девает подаренные им деньги, сэкономленные на хозяйстве или оставшиеся от благотворительности; а она никогда не сообщала. У них было два общих счета в разных банках, но он открыл ей еще один, ее собственный, — чтоб ей было спокойнее. Возможно, она держала свои сбережения там, а, может быть, где-то прятала наличные, — он бы не удивился. Контролировать ее траты он и не пытался. Зачем?

В свою очередь она не интересовалась, сколько он зарабатывает. Она жила очень тесным мирком, ей не было дела до того, откуда берутся деньги, они приобретали для нее значение лишь когда попадали ей в руки.

— Хомячок, — порой приговаривал Норов и ласково трепал жену по румяной щеке.

Верочка, розовела и, преодолевая смущение, надувала щечки, изображая хомяка.

Но весело все это было лишь до его отставки. После того как его доходы упали, атмосфера в доме переменилась. Призывы мужа к бережливости Верочка воспринимала с обидой:

— Я и так на всем экономлю! — говорила она.

И надо признать, что это было правдой. Иное дело, что его попытки сократить домашние расходы вызывали у нее протест, поскольку лишали возможности накопить.

Его щедрость всегда была предметом разногласий между ними, любые траты на других Верочка считала прямым ущербом семейному бюджету. После выхода из тюрьмы Норов поневоле значительно их урезал, а когда случалось кому-то помогать, то делал это тайком от Верочки. Если Верочка узнавала, то огорчалась и даже плакала.

— Почему из-за чужих людей страдать должна собственная семья? — роптала она. — Все равно никто за это не испытывает благодарности! Только еще больше хотят! Лучше уж в церковь пожертвовать!

— Я жертвую. Только на прошлой неделе тебе отдавал…

— Вот и хватит! И не надо больше! Владыка говорит, что расточительство — это грех! Почему, например, не уменьшить зарплаты директорам? Столько, сколько ты им платишь, не платит никто в городе!

— Иначе они начнут воровать.

— Они и так воруют! У них дома — не хуже нашего! И штаты в фирмах раздутые!

— Я уволил почти половину людей, ты же знаешь! — сквозь зубы отвечал Норов. Он не выносил, когда она принималась давать ему советы в делах.

— Тогда почему же не хватает денег? — недоуменно разводила она руками.

Она не хотела входить в его положение и понимать его проблемы. Это его задевало, ведь он не просил ее ограничиваться себя в необходимом; речь шла лишь о том, чтобы она перестала копить или, по крайней мере, делала это не в прежних размерах. Его мать и сестра после его ухода из мэрии заявили, что отказываются от его помощи, поскольку не желают вводить его в лишний расход. Между тем, суммы, отправляемые им, были ничтожными в сравнении с теми, которые получала Верочка.

Отказов матери и сестры Норов, кстати, не принял и продолжал высылать им деньги, только Верочке об этом не говорил.

***

Гаврюшкин отсутствовал недолго.

— Договорился! — с облегчением объявил он, вновь появляясь на кухне. — Чечены примут безналом. Только сумма будет малость побольше. Триста штук. Двадцать процентов они сверху за обналичку накидывают. Зато все быстро. Сейчас пришлют номер счета, на который мы загоняем бабки. Так нормально?

Норов замялся.

— Они какой-нибудь договор дадут? — деловито поинтересовалась Ляля. — Надо же цель платежа указать, все же мы в Европе. К нам, русским, тут на каждом шагу придираются.

— Бля! Про договор я не спросил! — с досадой спохватился Гаврюшкин. — Совсем из головы вылетело!.. Просто мы с ними сперва про наличку речь вели…

— Нельзя просто так триста тысяч отправлять! — настаивала Ляля. — У них же тут всякие законы против отмывания денег. Возьмут да счет заблокируют и у них, и у нас. Запросто!

— Да сам знаю! — расстроено поморщился Гаврюшкин. — Блин, ну что делать, пойду опять звонить!

Он вновь достал телефон из кармана.

— Погоди, — остановил его Норов.

— Че такое?

— У меня нет трехсот тысяч, — смущенно проговорил Норов, не глядя ему в лицо.

— В смысле? — не понял Гаврюшкин.

— У меня на счету меньше трехсот тысяч…

Он пребывал в явном замешательстве и выглядел так, будто его уличили в постыдном поступке. Признание в отсутствии денег дается русскому человеку, особенно гордому, очень тяжело, порой ему легче украсть.

— На каком счету нет? На французском?

— На французском.

— Ну с другого загони, какая разница? Где у тебя бабки? В Швейцарии?

— Всех денег в Европе у меня осталось примерно двести шестьдесят — двести восемьдесят тысяч. Может быть, меньше. Точнее не скажу, надо проверить.

— А где ж остальные? А в Штатах, что ли? Или в оффшорах?

— У меня нет оффшорных счетов. Я тебе русским языком объясняю — у меня здесь двести с чем-то тысяч. И все.

— Ты че, в России деньги держишь?! — недоверчиво спросил Гаврюшкин.

— Там у меня два миллиона рублей.

— Два миллиона?! Да по нынешнему курсу — это четвертак евро! Вообще ни о чем! Бля, ниче не понимаю! Нор, ты же олигарх!

— Нет, и никогда им не был. Когда-то у меня действительно было несколько миллионов, четыре-пять, плюс недвижимость, все вместе выходило под десятку.

— Десять?! Я думал сто!

— Все так почему-то думали. Но и пять — это тоже очень много, во всяком случае, мне так казалось. Но они за эти годы закончились.

— Да нет, Нор, этого не может быть! Я же видел, как ты жил! Какие на х-й пять лимонов! Пять лимонов и у меня есть, а ты бабки не считал! Ты телкам за одну ночь тачку дарил, забыл?! Ты квартиры бл — м покупал! Вся наша охрана на тебя дулась! Из-за чего парни откручивали, по-твоему? Им обидно было! Вечно бухтели: «Мы, бать, за него жизнями рискуем, а нам за это — хрен по всей морде! А каким-то мандавошкам он такие бабки отстегивает!»

— Не помню, чтобы кто-то из вас за меня жизнью рисковал, — усмехнулся Норов. — Да и с квартирами я вам помогал…

— Нам помогал, а им дарил! Ты швырял деньгами!

Норов пожал плечами:

— Просто я придаю деньгам меньше значения, чем вы все.

Он уже вернулся в свое обычное настроение.

— Но ты же не будешь мне втирать, что кроме двухсот шестидесяти косарей у тебя вообще ничего нет?

— Будь добр, следи за своими выражениями. Я не собираюсь тебе ничего «втирать», я не обязан тебе что-либо объяснять, с моей стороны — это акт доброй воли. Усвоил? Хорошо. Итак, кроме упомянутых средств, у меня имеется еще кое-какая недвижимость в Саратове. Раньше в сумме она тянула миллиона на два-три зеленью, сейчас — даже не знаю. Был бы рад отдать ее за полмиллиона — не берут. Я уже два года пытаюсь хоть что-то продать, — бесполезно! Ни одного реального предложения.

— Миш! — не вытерпела Ляля. — А сам-то ты че? Возьми да добавь сколько надо! Аня ведь — твоя жена! Ты же сказал, что у тебя пять миллионов есть!

До сих пор эта простая мысль как-то не приходила в голову ни Гаврюшкину, ни Норову; оба привыкли, что за все платит Норов. Гаврюшкин даже растерялся, но лишь на секунду.

— Да я добавлю, добавлю! — нетерпеливо отмахнулся он. — Само собой! Я заплачу, сколько надо, хоть все триста, дело же не в этом! Я просто поражаюсь: такие бабки неизвестно куда фугануть!

Бросив на стол телефон, он принялся вышагивать по кухне.

— Слушай, Нор, как же ты вообще собираешься дальше жить? Двести шестьдесят или сколько там у тебя штук на все про все?! Бля! Бать! С твоими-то замашками! Да тебе на год не хватит!

— Я сменил замашки. И вообще это не твое дело.

— Но что-то ты же планировал!

— Твоего появления здесь я точно не планировал. Короче, я дам сколько смогу, остальное добавишь. Иди выясняй насчет договора.

— Не, Нор, постой! Это мое дело! — Гаврюшкин все больше заводился. — Мое личное! Ты когда Аню к себе сманивал, ты о чем, блин, думал? На хер же ты ей счастливую жизнь обещал?! Она семью бросила: мужа, сына и прикатила к тебе! А ты, оказывается, — голодранец! Жить-то — не на что! Ты сказал ей об этом?! Сказал?!

— Скрыл. Как и то, что ты — жлоб.

— Я жлоб?! — взвился Гаврюшкин. — Я на семью ничего не жалею! Это ты для женщины, которая ради тебя все бросила, бабки зажал!

— Мишка, заткнись! — вдруг крикнула Ляля. — Как тебе не стыдно!

Гаврюшкин и Норов уставились на нее. Красная от возмущения, она тянула руку с телефоном к лицу Гаврюшкина.

— Что это?!

— Где? — не понял Гаврюшкин.

Он хотел забрать у Ляли телефон, но она ему не отдала. Норов только сейчас догадался, что это был телефон Гаврюшкина, а не Лялин.

— Что здесь написано, я тебя спрашиваю? Двести тридцать!

— Какие двести тридцать?

— Двести тридцать! Вот! Паш, гляди!

Но прежде, чем Норов успел что-то увидеть, Гаврюшкин вырвал у нее телефон.

— Ай! — вскрикнула Ляля. — Руку чуть не сломал! Паш, они всего лишь двести тридцать по безналу хотят! У него там написано!

— Ты че подсматриваешь?! — рассвирепел Гаврюшкин.

— Ниче не подсматриваю! Твой телефон на столе валялся, они тебе новое сообщение скинули, и сразу вся твоя переписка с ними высветилась!

Гаврюшкин машинально бросил взгляд на экран.

— Да это — вообще о другом! Че ты несешь?! — набросился он на Лялю, красный и злой. — У нас с ними свои дела. Мы еще одну сделку обсуждали! Там совсем другая тема! Ниче не понимает, а лезет! Лепит, бля, от балды, что попало!

— Покажи телефон, — оборвал его Норов.

— В смысле?

— Покажи телефон! — повторил Норов, не сводя с него взгляда.

— С какой стати?! Там личная переписка!

— Я обещал ей, что не буду тебя оскорблять и обращаться с тобой дурно, — с трудом сдерживаясь, проговорил Норов. — Поэтому я вежливо и спокойно прошу тебя: покажи мне, пожалуйста, твой телефон.

Гаврюшкин посмотрел сначала на него, потом на Лялю, и вдруг лицо его, еще секунду назад красное от смущения, приняло какое-то особое, наглое выражение.

— Пошли вы оба на х-й! — с бесстыдным вызовом бросил он.

Он повернулся и, ничего не прибавив, развязной походкой вышел с кухни. Через секунду за ним захлопнулась входная дверь. Несколько мгновений Норов и Ляля молчали.

— Он сбежал, что ли?! — недоверчиво проговорила Ляля. — Просто взял и свалил?!

Вместо ответа Норов налил вина ей и себе.

— За твое здоровье, — сказал он. — Спасибо.

Ляля механически взяла бокал и отпила.

— На больной жене нажиться, это ж надо до такого додуматься?!

— Строго говоря, не на ней, а на мне… Жарковато тут, тебе не кажется? — Норов потянул за ворот фуфайки. — Окно, может быть, открыть?

— Какой козел! — наконец, в сердцах воскликнула Ляля.

— Не хочу о нем.

— А как же теперь с аппаратом?

— Никак. Забудь! Во-первых, я не знаю людей, которые обещают его продать, во-вторых, никто в госпитале не позволит нам использовать его по нашему усмотрению. В-третьих, они обещают поставить его только через несколько дней… Короче, это какая-то нелепая ново-русская затея!

— Или вообще афера!

— Не исключаю.

— Но что-то же делать надо!

— Надо, — согласился Норов. Ему вдруг нестерпимо захотелось услышать Анну. — Пойду-ка я позвоню, заодно пройдусь.

Глава шестая

Ванька с раннего детства был окружен целой толпой взрослых людей; помимо матери, тещи и самого Норова, им занимались еще трое: пожилая няня — учительница начальных классов на пенсии; серьезная молодая гувернантка — преподавательница английского языка, ушедшая из школы из-за низкой зарплаты, и водитель Гриша, женатый парень, лет сорока. Все они любили веселого, доброго и открытого Ваньку, а Гриша, у которого собственных детей не было, так привязался к нему, что приезжал поиграть с ним даже в свои выходные. Когда Ваньке исполнилось четыре года, Норов нанял ему персонального тренера по плаванию и трижды в неделю Гриша и няня возили Ваньку в бассейн.

Теща бывала у Норовых ежедневно, но, чувствуя, что Норов относится к ней прохладно, появлялась лишь после его отъезда на работу и исчезала до его возвращения. Ее постоянное присутствие Норова раздражало, но во избежание семейных сцен он до поры терпел.

Каждое воскресенье теща возила Ваньку к литургии и следила за тем, чтобы мальчик выстаивал службу, причащался и подходил под благословение батюшек. Часто к ним присоединялась и Верочка. Для Ваньки, живого и нетерпеливого, эти долгие стояния были настоящей мукой. Норов, сочувствуя сыну, пытался уговорить Верочку возить Ваньку в церковь пореже, но Верочка в этом вопросе была непреклонна. Следом за матерью она твердила, что у ребенка должна быть духовная опора в жизни.

Каждое утро Ванька, едва умывшись, бежал на кухню, торопливо крестился на иконы и, скороговоркой пробормотав «Господи, благослови», съедал засохший кусочек просфоры и запивал несколькими глотками святой воды, — так научили его в церкви. Святую воду, в чудодейственную силу которой теща верила истово, она привозила из церкви литрами, и стоило Ваньке чихнуть, как она принималась поить и кропить ею ребенка.

К свойствам святой воды Норов относился скептически, зная, что наливают ее из обычного водопроводного крана, безо всякой очистки. Однако чтобы не расстраивать Верочку и не портить ей воспитательный процесс, он и сам с утра вместе с Ванькой проглатывал тоненький сухарик порезанной просфоры и опрокидывал рюмку святой воды. Правда, тайком от Верочки он договорился с отцом Николаем, чтобы в двух церквах и часовне, где теща обычно брала воду, были установлены питьевые фильтры, и дал на это денег.

Но если теща при нем принималась вслух мечтать о том, как Ванька, повзрослев, примет постриг и станет архиепископом, он невежливо прерывал ее. О внутренней, скрытой от общественности жизни православной церкви он знал куда больше тещи и считал, что это — совсем не то место, куда следует стремиться живому, умному, любознательному юноше.

Родители Верочки давно уже перебрались из своей скромной «двушки» в подаренную Норовым трехкомнатную большую квартиру в центре. Оба регулярно получали от него денежные подарки, а теща вдобавок пользовалась машиной Верочки и за ее счет ездила с ней в паломнические поездки. Нельзя сказать, что это пробуждало в ней особенную благодарность. Как человек, ни дня не работавший, она была убеждена, что деньги — вещь случайная, и к людям приходят без усилий с их стороны. «Бог вам дает, а вы — нам», — частенько приговаривала она с умильной улыбкой.

Тем не менее, она не уставала повторять, что каждодневно молится за Норова, и называла его благодетелем. Это заставляло его морщиться, тем более что искренней привязанности к себе он с ее стороны не ощущал. Впрочем, если она и была к кому-то привязана, то разве что к Ваньке, — даже ее властная, собственническая любовь к дочери после замужества Верочки заметно потускнела.

Однажды молодая гувернантка пожаловалась Норову, что теща не дает ей проводить с Ванькой полноценные уроки английского; обрывает прямо на полуслове и выговаривает за то, что гувернантка слишком утомляет мальчика. Причем делает это в присутствии Ваньки. Норов поручил Верочке объясниться с матерью и запретить ей подобного рода вмешательство. Верочка обиженно порозовела, но обещала все выполнить.

Через неделю гувернантка куда-то исчезла, и ее место заняла другая, старше, без знания английского, с дипломом политехнического института. Удивленный такой неожиданной перестановкой, Норов спросил, куда делась прежняя, очень ему нравившаяся своей серьезностью и основательностью. Верочка объяснила, что та уволилась по семейным обстоятельствам. Норов поверил и огорчился.

— Жаль. Хорошая девушка, добросовестная. И Ванька к ней сильно привязался.

— Он и к новой привыкнет, — заверила Верочка. — Он ведь быстро с людьми сходится. Зато эта — верующая, она из комитета православных женщин, ее владыка знает. Будет Ивана наставлять.

— А как же английский?

— Не волнуйся, я найду ему хорошую учительницу.

Норов вскоре забыл об этом эпизоде.

***

Как только с Норова сняли обвинения, они с Верочкой возобновили свои вояжи за границу. Их поездки теща всегда одобряла, заказывала за них молебны и ставила свечки.

— Путешествуйте, пока есть возможность! — говорила она Верочке с подозрительным энтузиазмом. — Чего же дома сидеть! Красивые места посмотрите, по музеям походите, по театрам…

Но Норов, понимая, что театры и музеи ее не интересуют, догадывался, что ей просто нравится командовать обслугой в их отсутствие.

Ваньке из-за его аллергии врачи запрещали шоколад, и Норов строго следил за тем, чтобы никто не вздумал угощать им мальчика. Благодаря этому, Ванька вкуса конфет не знал и рос к ним равнодушным, что приводило в восторг всех, кто его встречал. Однажды, вернувшись из-за границы, Норов увидел, как Ванька с жадностью хватает шоколадные конфеты, которых раньше вообще не замечал; разворачивает и тут же их ест. Норов немедленно провел следствие и выяснил, что в их отсутствие теща угостила Ваньку шоколадом и потом кормила конфетами всю неделю.

Пораженный и взбешенный Норов накричал на Верочку и потребовал, чтобы тещиной ноги больше в его доме не было. И тут Верочка, такая послушная и молчаливая, вдруг взорвалась.

— Не надо трогать мою маму! — крикнула она, заливаясь краской.

Норов опешил, — она впервые подняла на него голос. Она и сама испугалась, но не отступила.

— Она много делает для нашего сына!

— Я не желаю ее здесь видеть! — повторил Норов жестко.

— Тогда,… — начала было Верочка, задохнулась и осеклась.

— Что — тогда? — проговорил он тихо, с угрозой.

Верочка взглянула на него в бессильной обиде, крупные слезы закипели на ее длинных ресницах, она закусила губы, чтобы не разрыдаться.

Теща перестала у них бывать, но несколько недель спустя, видя, что Ванька скучает по бабушке, Норов смягчился. Он позволил ей приезжать дважды в неделю, настрого предупредив Верочку, что если ее мать вновь нарушит хоть одно из его правил, больше она Ваньку никогда не увидит.

Теща старалась не попадаться ему на глаза. Норову случалось возвращаться домой в неурочное время, и теща в панике пряталась где-нибудь в подвале и потом тихонько, тайком от него, ускользала через черный вход.

Откровенно говоря, возвращение тещи в семейный дом объяснялось не только гуманностью Норова. Необходимость в ее присутствии все же существовала. Уезжая, Верочка не решалась оставить Ваньку на попечении посторонних людей — няни и гувернантки, а мать Норова все еще работала и, несмотря на возраст, уходить на пенсию не собиралась.

***

Телефон Анны не отвечал. Насчитав восемь гудков, Норов нажал кнопку отбоя. Скорее всего, она спала и будить ее не стоило. Он позвонил Мари.

— Простите, за беспокойство,… — начал он.

— Ничего, все в порядке, — заверила она. — Я как раз собираюсь на работу. У меня есть минутка.

— Я не могу дозвониться до Анны… Хотел спросить… Вы случайно не знаете, как у нее дела?

— Да, я немного в курсе… Мой друг тоже работает в нашем госпитале, он уже вышел в смену.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Норов.

На мгновенье она замялась.

— Видите ли, э-э, ей стало немного хуже…

— Хуже?!

— Вы только не волнуйтесь. У нас очень хорошие врачи, они пытаются стабилизировать ее состояние. Проблема в том, что ее организм в настоящее время ослаблен, видимо, после лечения от рака… но он борется. В общем, доктора не теряют оптимизма.

Норов почувствовал, как холодеют руки.

— Скажите прямо: ее положение опасно?

— Прогнозы делать трудно, — уклончиво ответила Мари. — Тем более, я не врач, а только медсестра…

— А что думает ваш друг?

— Он верит, что она выберется. Он вообще такой… знаете, очень светлый человек…Верит во все хорошее. Сказал, что мы должны быть к ней особенно внимательны, ведь она — иностранка, ей труднее, чем другим…

— Какой славный парень! Передайте ему, что я — его должник. Он — доктор?

— Нет, пока еще только ординатор, но он — очень талантливый. Честное слово, месье, врачи делают, все, что в их силах.

— Ей понадобится вентиляция легких?

— Скорее всего, да…

— Ей обеспечат подключение к аппарату? Ведь у вас лишь один аппарат?…

— Что касается очередности, то, я уже говорила вам, это решает врач. К сожалению, у моего друга нет на это полномочий… Но могу вас уверить, что без помощи она не останется.

Слушая ее, Норов невольно ускорял шаг по пустой дороге. На лбу выступила испарина, но, скорее, от волнения, чем от быстрой ходьбы.

— У меня появился шанс найти еще один аппарат искусственной вентиляции… Если мне удастся привезти его в ваш госпиталь… я могу быть уверен, что Анну подключат в первую очередь?…

— Об этом вам лучше поговорить с главным врачом или с кем-то из администрации. Это не моя компетенция.

— Скажите свое мнение.

Мари заколебалась.

— Не знаю, — призналась она. — Конечно, администрация будет вам очень благодарна, вы же знаете, насколько тяжелая ситуация с этими аппаратами… Но… есть и другие пациенты… Наверное, у нее будет первоочередное право, но вряд ли аппарат закрепят исключительно за ней. Это было бы несправедливо по отношению к другим… Вы же понимаете…

Он негромко выругался по-русски.

— Простите?

— Я говорю, да, понятно… — Он вдруг решился. — Мари, я мог бы ее повидать? Хотя бы на минуту?

— К сожалению, это невозможно. Все контакты с больными запрещены. Это очень опасно. На входе дежурит охрана, двери запираются.

— А вы не смогли бы мне помочь?

Она сразу испугалась.

— Это исключено! Я потеряю работу!

— Об этом никто не узнает…

— Обязательно узнают! Невозможно устроить это незаметно! Она находится в палате с другими пациентами! Нет! Извините!

Норов понял, что она сейчас бросит трубку.

— Мари, я понимаю ваши опасения, я ни о чем больше не прошу вас. Но, может быть, кто-то из ваших коллег решится мне помочь? Мне это очень важно! Я бы заплатил любую сумму…

— Нет, нет! — прервала она. — Я даже не стану это с кем-то обсуждать! Это не просто нарушение, а уголовное преступление!

Теперь она почти кричала.

— Простите, — отступил он. — Я не хотел…

Ему было нужно во что бы то ни стало сохранить с ней связь, она была единственной ниточкой, соединявшей его с Анной.

— Мне пора собираться! — поспешно перебила она. — Извините.

***

Пашенька перешел в восьмой класс, ему исполнилось 15 лет. Это был высокий, худой, красивый мальчик с русыми волосами, светлыми глазами, нервный и болезненно самолюбивый. Он посещал дорогой спортивный клуб, занимался там с персональным инструктором по фитнесу и по плаванию.

Благодаря регулярным занятиям с репетиторами, учился Пашенька неплохо, но без увлечения. Любимых предметов у него не было, и книг вне школьной программы он не читал. Серьезных достижений в спорте за ним тоже не числилось, хотя данные для плавания у него, по мнению, тренера имелись. Основная часть денег, даваемых на него Норовым, уходила на дорогие вещи: модную одежду, айфон, айпэд и прочие атрибуты жизни мажора. Дедушка и бабушка покупали их по требованию Пашеньки.

Все его приятели были отпрысками высокопоставленных чиновников или богатых коммерсантов, — таких в английской школе всегда хватало. Пашенька порой принимался рассказывать Норову о том, на каких машинах ездят их отцы, сколько человек у них в охране, какие у них дома и что они дарят своим детям, — видимо, это являлось главной темой их бесед между собой. Норов догадывался, что Пашенька тоже хвалится его должностью, его машинами и охраной, от этого ему становилось неприятно и немного стыдно.

Пашенька встречался с девочкой из класса, но, судя по тому, как снисходительно он о ней отзывался, любви между ними не было, во всяком случае, с его стороны.

Норов понимал, что родителям Ланы трудно растить такого сложного мальчика как Пашенька. В глубине души он был благодарен им за то, что они избавляют его от необходимости заниматься этим самому, не жалуются ему, а главное — за то, что они без памяти любят Пашеньку. Сам он так и не сумел полюбить сына, хотя и старался. Что-то в характере Пашеньки мешало ему это сделать. Эта отчужденность подогревала в нем чувство вины перед Пашенькой, которое он пытался заглушить деньгами. Он много давал и на него — бабушке и дедушке, и ему самому — при встречах.

Лана изредка появлялась в Саратове. Она по-прежнему жила в Новосибирске с мужем, организовала там с друзьями какой-то любительский театр, где ставила спектакли. Во время работы Норова в мэрии они дважды встречались по ее просьбе, обедали в ресторане. Лана уверяла, что им необходимо обсудить будущее Пашеньки, но о будущем Пашеньки говорилось мало, все больше о самой Лане. Чувствовалось, что и муж, и семейная жизнь, и Новосибирск ей ужасно надоели. Оба раза она приходила на встречи в коротких юбках, которые были ей тесноваты и высоко задирались, когда она садилась.

Она жаловалась на тамошние холода и на то, что дети мужа — толстые, вот такие, — Лана комично расставляла руки на полметра от бедер, надувала щеки и показывала, как они ходят вперевалку. Но по характеру они вообще-то добрые, — у Ланы с ними отличные отношения. И Никиту, ее сына, они очень любят. И с мужем, кстати, Никита ладит. Но едят эти дети — ужас сколько! Кошмар! Настоящие слоны! Она не успевает готовить. Им надо не кастрюлями варить, а ведрами! Нет, серьезно, что ты смеешься?! Домработница у них есть, но готовит ужасно, бе! — Лана подносила два пальца ко рту, как пятнадцать лет назад, он помнил этот жест. Зато квартиру убирает хорошо, и очень порядочная, — жалко увольнять. Сейчас, правда, стало полегче: старший сын закончил институт, нашел себе девушку, между прочим, худенькую, представляешь? И снял квартиру. А дочь еще учится в университете и живет с ними. Никита тоже учится в университете на юридическом. Он чуть не женился в прошлом году, но Лана ему запретила.

Ой, а знаешь что Лана ставила в своем театре? «Принцессу Турандот»! Прикольно, да? Прямо в масках! Народ в зале был в отпаде! Ей столько цветов надарили! Никита там играл принца Калафа. Между прочим, замечательно играл, у него настоящий талант! Ему аплодировали, на сцену несколько раз вызывали. Дети мужа тоже были заняты в эпизодах, ну, театр же любительский, актеры — непрофессиональные, но это даже лучше! Все стараются, и атмосфера такая, творческая. Тебе бы очень понравилось. Один мальчик, студент, даже в нее влюбился! Так трогательно, он такой юный, ровесник Никиты!

А знаешь, что она еще хочет поставить? «Синюю птицу» Метерлинка! Представляешь, да?! Она бы заказала такие декорации, черно-белые, у нее есть знакомые художники, семейная пара, оба очень талантливые, они обещали все сделать… Ой, а еще у нее есть идея одной выставки, такой необычной: музыка, свет и живые сцены… она уже обсуждала это со своими друзьями-художниками, они загорелись, теперь надо только деньги найти…

Лана была все так же сумбурна и наивно-эгоистична; рассказывая, она легко перескакивала со своих творческих планов на бытовые проблемы. Ее детский голосок звучал по-прежнему мило; ее кокетство было все таким же непосредственным. Но для любовного приключения она была уже старовата. Конечно, она следила за собой; наверняка делала подтяжки лица, но богемный образ жизни давал себя знать, — выглядела она не свежо, к тому же заметно отяжелела. Надутые губы «уточкой» придавали ей родовое сходство со всеми прочими любительницами этого украшения. Должно быть, влюбившийся в нее юноша обладал весьма специфическим вкусом, если он, конечно, вообще существовал.

Она сетовала на то, что не может воплотить все свои творческие замыслы, потому что прежде главным спонсором был муж, а теперь дела у него идут неважно, ей неудобно у него просить. И потом, знаешь, с годами он стал прижимист, на всем пытается экономить, так скучно! Скажи, это со всеми мужчинами так происходит, да?

Ее мужу должно быть, уже перевалило за пятьдесят. Норов допускал, что после стольких лет супружеской жизни его страсть к немолодой растолстевшей жене с девичьими фантазиями и надутыми губами несколько уменьшилась, — а с нею и щедрость. Но говорить об этом Лане он не стал, — вряд ли бы это ее утешило.

Он и сам, глядя на нее, — постаревшую, оплывшую, у которой было двое своих детей и двое приемных, и которая при этом кокетничала, как девочка, — испытывал неловкость. После каждой встречи он отправлял ей деньги, и она благодарила его записками по телефону. Но в третий раз он от свидания отказался, сославшись на занятость.

***

В доме Норова Пашенька бывал часто. Верочка держалась с ним приветливо, их отношения были дружескими, и если Норов задерживался на работе, они легко общались вдвоем. В основном болтал Пашенька, рассказывая о своих делах, а Верочка слушала, — она умела внимательно слушать, это была одна из ее обаятельных черт. Пашенька называл ее по имени и на «ты» и держался с ней слегка покровительственно.

К Ваньке Пашенька относился с удивительной любовью и бережностью, в целом ему совсем не свойственной. Он мог возиться с ним часами, не уставая. Они рисовали, что-то мастерили или принимались носиться друг за другом по комнатам, приводя в ужас степенную няню. Они устраивали гонки на Ванькиных машинках с обязательными авариями; брызгали друг в друга водой из бутылок с насадками, проказничали и хохотали. В эти минуты Пашенька преображался; исчезали заносчивость и напыщенность, он становился задорным смешливым мальчишкой. От совместных игр он, казалось, получал такое же удовольствие, как и маленький Ванька.

За эту искренность Норов прощал Пашеньке и тщеславие, и вздорность, и отсутствие трудолюбия, и многое другое. Если человек способен любить, Кит, значит, в нем есть и глубина, и готовность к самопожертвованию. Просто эти качества скрыты в его повседневной жизни. В конце концов, он еще мальчик. Разве ты сам не был в его возрасте эгоистом? Почему «в его возрасте»? Я и сейчас, к сожалению, очень эгоистичен. Тогда зачем спрашивать, в кого Пашенька! Я, собственно, и не спрашиваю. Mea culpa.

Иногда братья проводили вдвоем весь вечер. Ванька, будучи сильно привязан к Пашеньке, бурно радовался его визитам, и с нетерпением ждал, когда тот приедет. Он называл Пашеньку «братик» и очень им гордился.

***

В речах и повадках Пашеньки чувствовалось сознание своего превосходства над другими людьми. Об окружающих он высказывался пренебрежительно, называя их обобщенно «они».

— Почему они такие тупые? — начинал он обычно с риторического вопроса. — Ты бы слышал, пап, о чем они между собой разговаривают! Я вчера был в гостях у товарища, не стал вызывать такси, возвращался на маршрутке. Пока ехал, такого наслушался!.. Мат-перемат! И все об одном и том же: еда да болезни! У них других тем нет!

— Что ты хочешь, в маршрутках обычно ездят малообразованные люди: работяги, пенсионеры. Ты ведь тоже не всегда о философии рассуждаешь.

— Я о философии не говорю, потому что ты все равно ничего не поймешь, — дерзко парировал Пашенька. — Зачем я буду смущать тебя интеллектом, правда, Вер?

Верочка вскидывала на Норова испуганный взгляд, но он только усмехался:

— Спасибо за деликатность.

— Почему они никогда не моются? — вопрошал в следующий раз Пашенька. — Воняют — ужас! В «Макдональдсе» в очередь встанешь — задохнуться можно! Девушки в спортивный зал в чем приходят, в том и уходят, даже душ не принимают! Неужели сами не чувствуют? Кто только с ними встречается? Вера, а за границей тоже так?

Пашенька вел себя так, будто его чего-то лишили, что-то недодали. Он знал, что у матери и у отца были другие семьи и другие дети, которых они любили больше, чем Пашеньку. Это причиняло ему боль, которую невозможно было компенсировать деньгами. Мальчишке не хватало родительской любви.

В ту пору Россия переживала запоздалый бум на азартные игры. Казино возникали в большом количестве, их организовывали даже в первых этажах жилых домов. Что же касается игровых автоматов, то их и вовсе устанавливали запросто, как торговые павильончики, в алюминиевых ангарах, везде, где только можно. Большая часть из них была нелегальной, менты крыли этот бизнес. Пашенька не считал нужным скрывать от отца, что он поигрывает, он вообще порой будто кичился своими дурными привычками. Норов предостерегал его от вредного увлечения, но Пашенька отмахивался, уверяя, что все его приятели играют, что особенного? Для него это — всего лишь забава, он меру знает.

***

Как-то мать Ланы позвонила Норову вся в слезах. Она умоляла его срочно приехать и бессвязно твердила, что больше так не может. Ничего подобного не случалось уже восемь лет, с тех пор, как она вызывала его из-за того, что Пашенька не пошел в школу. Обоих стариков Норов застал в смятении.

Выяснилось, что пристрастие Пашеньки к игре было отнюдь не столь безобидным, как он старался представить отцу. Играл он каждый вечер и проигрывал крупные суммы. Бабушка и дедушка уговаривали его прекратить, но он давно уже их не слушался.

Деньги он у них не просил, а требовал, а если они ему отказывали, устраивал скандалы, грозил уйти из дома. Он кричал, что это деньги не их, а его отца, — все равно что его собственные. Они пытались прятать их от него, но он находил и брал сам, без спроса.

Накануне он играл допоздна, проиграл все, что у него было, и еще занял довольно много у приятеля. Ночью, явившись домой, он потребовал, чтобы старики немедленно выдали ему сумму, необходимую для возврата долга. Таких денег у них не было, и с Пашенькой случилась истерика. Он орал на них, топал ногами, бил посуду, ругался.

— Мы не справляемся, Павел Александрович! — всхлипывала бабушка. — Он хороший мальчик, талантливый, но без родителей он гибнет на глазах! Его нужно срочно спасать, пока еще не поздно! Мы — плохие воспитатели, слишком слабые для него. Ему необходима твердая рука. Либо Лана должна забрать его к себе, либо вы!

Норов слушал их молча, с тяжелым чувством. Он давно ожидал чего-то подобного.

***

Для серьезного разговора Норов привез Пашеньку в ресторан, где они часто обедали вдвоем. Официанты их тут знали и к Пашеньке относились с фамильярной уважительностью, как к сыну важного человека. Пашеньке это, похоже, льстило. Норов подождал, пока сын насытится, потом спросил прямо, без обиняков:

— Ты, оказывается, играешь по-крупному?

В светлых глазах Пашеньки на мгновенье мелькнул испуг, тут же сменившийся досадой.

— Это бабушка с дедушкой что ли наябедничали? Делать им нечего!

— Гадко, что ты обижаешь стариков, беспомощных и любящих тебя.

— Никто их не обижает! Просто они лезут не в свое дело!

— Все, что ты можешь сказать по этому поводу?

— А что еще? — пожал Пашенька плечами. — Все играют, и я тоже.

— Не все. Я не играю.

— А все мои знакомые ребята играют!

— На свои деньги?

— Пап, ну откуда у них свои? Им родители дают.

— На игру?

— Нет, конечно! — фыркнул Пашенька. Вопросы отца его раздражали. — Им дают на личные расходы, а они их тратят на автоматы.

— А ты, значит, требуешь у бабушки с дедушкой?

— Но ведь ты же даешь им для меня! Значит, это — мои деньги!

— Не значит. Ты не можешь распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Почему?

— Потому что ты еще не совершеннолетний, и тебе это известно. Тебе не приходило в голову, что брать без спроса — значит, красть?

— Почему это?! Я же не чужие беру, а свои!

— Мы уже выяснили, что у тебя нет своих денег. Это мои деньги.

— Но ты же обязан давать мне по закону!

— По закону я могу давать гораздо меньше.

— Как это? Ты же много зарабатываешь! — Пашенька забеспокоился.

— Как тебе сказать? Официально — не очень.

— Не очень, это сколько?

— Неважно. Если я начну официально платить тебе алименты, то на китайские шмотки тебе при определенной экономии, наверное, хватит. Но о тех тряпках, что сейчас на тебе, придется забыть.

Пашенька помрачнел. Идея, что его лишат финансирования, видимо, прежде не посещала его и явилась неприятным сюрпризом. Его насмешливость и высокомерие разом улетучились.

— Что же, ты будешь купаться в роскоши, а я — умирать с голоду? — с надрывом спросил он.

Норов невольно улыбнулся.

— Ты не будешь умирать с голоду. Просто будешь есть не стейк в дорогом ресторане, а лапшу «Доширак». Ну, и играть не сможешь.

— Пап, ты серьезно?! — Пашенька не мог поверить в такую жестокость.

— Совершенно. Если ты не перестанешь играть и не изменишь своего обращения с бабушкой и дедушкой, я уменьшаю твое содержание втрое.

Пашенька покраснел от обиды, отбросил салфетку и вскочил из-за стола.

— Это нечестно! — крикнул он со слезами на глазах. — Подло! Так настоящие отцы не поступают!

И он бросился к выходу. Официанты проводили его тревожным взглядом, потом вопросительно посмотрели на Норова. Норов подозвал начальника охраны, который сидел за отдельным столом.

— Догони его и отвези домой, — негромко распорядился он.

Тот кивнул и отправился выполнять.

Разговор не получился. Все вокруг него шло не так: семейные отношения, воспитание Пашеньки, бизнес, — все крошилось и сыпалось. Проблемы, накопившиеся годами, лезли из всех углов, как тараканы.

Что делать дальше с Пашенькой? По-хорошему, нужно было забирать его от стариков к себе. Особого желания поступить таким образом у него не было, тем не менее, он несколько раз пробовал обсудить с Верочкой эту перспективу. Верочка была категорически против.

— Почему его воспитанием должен заниматься ты, а не мать? — запальчиво возражала она. — Ведь рожала-то его она!

— Но у меня тоже есть определенная ответственность перед ним…

— А у нее нет? Насколько я помню, она не спрашивала твоего согласия!

Несмотря на дружеское общение с Пашенькой, Верочка относилась к нему с опаской. Материнским чутьем она многое угадывала в нем, характер Пашеньки ей совсем не нравился. Она боялась, что он будет дурно влиять на Ваньку.

***

Норов с досадой сунул телефон в карман и зашагал к дому, держась за бок и ощущая ладонью плотную ткань бандажа под курткой. Черт, Кит, ты испугал ее! Зачем было на нее наседать? С какой стати она будет ради тебя рисковать своим будущим? Да, понимаю, но я обязан сегодня попасть в этот чертов госпиталь, и она — мой единственный шанс! Кит, это пустая затея, туда не прорваться. Но какая-то возможность должна же быть! Если подойти к этому по-умному… Откуда у тебя ум, Кит?

Солнце уже село — мартовские дни еще были коротки; разом стемнело и похолодало. Он снова достал телефон и набрал Мари. Ждать пришлось долго, видимо, она видела, что это звонит он и не хотела брать трубку. Наконец, все же ответила.

— Я уже сказала вам, месье, что не смогу вам помочь, — голос ее звучал нервно. — Сожалею.

— Я больше не прошу вас об этом, просто выслушайте меня, пожалуйста.

— Вообще-то я спешу…

— Это не займет больше двух минут, — поспешно заверил он. — Две минуты! Я прошу у вас только две минуты…

— Ну, хорошо. Я слушаю.

Судя по тону, ей не терпелось от него отделаться.

— Много лет назад между Анной и мной были отношения, — заговорил он, стараясь, не торопиться, чтобы не сбиваться и не путать французские слова. — Но я уехал от нее. У меня была семья, я не догадывался о глубине ее чувств ко мне, к тому же я был верующим человеком… считал, что подобные отношения — грех… Она родила ребенка, мальчика, уже после моего отъезда, я ничего не знал об этом, она от меня скрыла… Семья моя не сложилась. Ваш отец, должно быть, упоминал, что я живу один…

— Простите, мсье, но это ваши личные дела, — перебила она. — Мне не хотелось бы в них вдаваться. Я опаздываю…

— Мы не виделись десять лет, — продолжал Норов, невольно ускоряясь. — У нее обнаружили рак мозга. Она приехала попрощаться со мной и уже здесь заболела ковидом. Вот собственно, и все.

— Сочувствую вам, месье, но не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Для меня в этом мире нет никого дороже нее. Как только мы закончим этот разговор, я поеду в Альби и постараюсь проникнуть в ваш госпиталь…

— У вас ничего не получится! — снова перебила она. — Здесь все под охраной полиции!

— Что сделает мне полиция? Оштрафует? Арестует? Плевать! Я не смогу сидеть сложа руки, зная, что она там одна… может быть, умирает!.. Я не прошу вас рисковать ради меня, просто скажите мне одно слово. Одно слово, мадемуазель!

— Какое слово?!

— Должна быть лазейка! Обязательно! Она всегда существует! Плохо закрытое окно, заколоченная дверь, про которую забыли; черный ход; подвал, чердак на крыше… Ведь это — старое здание! У него непременно есть другие входы! Я никогда никому не скажу, что узнал это от вас, клянусь! Мне нужен только намек! Пожалуйста!

Она опять замолчала, на этот раз надолго.

— Нет!.. — наконец проговорила она. — Я не могу… не могу!.. Мне очень жаль.

— Извините за беспокойство, — пробормотал он.

Но она уже отключилась.

***

То, что Норов, не желая стеснять своих директоров, разместился где-то на отшибе да еще платил за это деньги, приводило Верочку в негодование. Принимать подобную жертву от владельца она считала наглостью со стороны подчиненных. Свое мнение она высказала генеральному директору, и тот, осмотрительно заключив, что накалять атмосферу опасно, сам предложил Норову переехать в общее здание, обещая потеснить сотрудников и все организовать для его удобства.

Причудливая мрачная «пещера вампира» не особенно нравилась Норову, но там они с Анной оставались вдвоем, без посторонних. Он обитал бы в ней и дальше, но владелец студии, узнав, что его арендатор — не кто иной, как сам Норов, поднял цену, и Норов решил переехать. Для них с Анной в офисе освободили два небольших смежных кабинета.

Только уже после переезда Норов запоздало понял причину настойчивости Верочки и пожалел, что согласился. Ревнивой Верочке страшно хотелось, чтобы он находился рядом, под ее неусыпным надзором. Хотя на работу и с работы они ездили отдельно, да и там виделись не часто, в целом, это ничего не меняло. Теперь он постоянно чувствовал на себе ее бдительное око, и это его тяготило.

Он стал чаще уезжать с работы днем, иногда на свою холостяцкую квартиру, иногда просто куда-нибудь за город. Он сам садился за руль и долго бездумно гнал по трассе на большой скорости в сопровождении машины охраны, а затем возвращался, утомившись от непривычного напряжения, но не избавившись от подавленности. Верочку его отлучки нервировали, она пыталась выяснить у него, куда он ездит и зачем. Ее расспросы его раздражали, — они лишний раз показывали, что она не понимала того, что в нем происходило, да и не хотела понять.

Он давно уже осознал, что они с Верочкой были совсем разными. Когда-то она влюбилась в знаменитость, романтического героя, звезду. Теперь, лишенный чинов и званий, он превращался в ее глазах в обычного человека, позолота с придуманного ею образа осыпалась, ее чувства к нему слабели. Даже в постели она была уже другой, и ему приходилось принуждать себя к близости.

***

Из всей прежней охраны Норов оставил лишь двоих, самых надежных, бывших офицеров спецназа. Третьим был их начальник — майор военной разведки, крупный, улыбчивый мужчина сорока восьми лет. Норову он нравился своей наблюдательностью, рассудительностью и выдержкой.

Однажды майор вошел в его кабинет.

— Пал Саныч, разговор есть.

— Слушаю, — кивнул Норов, не отрываясь от компьютера и продолжая раскладывать пасьянс.

— Скажите Вере Борисовне, чтобы она на наших ребят матом не ругалась.

Разом забыв о пасьянсе, Норов уставился на него в недоумении.

— Кто ругается? Верочка?!

— Когда водитель у нее выходной, я кого-то из наших парней к ней на подмену посылаю. Она всегда пытается выведать, куда вы с работы уезжаете, видать, ревнует. Ребята, конечно, молчат, она злится, ну и срывается. Придерется к чему-нибудь и давай матом крыть! Бывает, что и при посторонних. Парни обижаются, все ж они — офицеры, с наградами, отказываются с ней работать. Я пытался с ней сам поговорить, — бесполезно! «Пусть они не идиотничают!» Да они и так не идиотничают. Нормальные ребята, вы же знаете, Пал Саныч.

Представить себе тихую Верочку, накидывающуюся на кого-то с нецензурной бранью, Норов решительно не мог. Вернувшись домой, он весь вечер обдумывал, как приступить к выяснению.

— У тебя в последнее время не было конфликтов с охраной? — наконец, поинтересовался он у Верочки.

— Вроде нет, — пожала она плечами. — А что?

— Да так… — он помедлил. — Случайно слышал, как они между собой разговаривали.

— И что же они говорили? — покраснела Верочка.

— У меня создалось впечатление, что они на тебя обижаются.

— Обижаются? — Верочка свела соболиные брови. — С чего это? Кто они вообще такие, чтобы на меня обижаться?

— Не надо так говорить. Они — серьезные люди, прошедшие войну. Я отношусь к ним с уважением…

— А! поняла от кого информация! — перебивая, усмехнулась Верочка. — А ты в курсе, что он ворует?

— Кто ворует?

— Да начальник твоей охраны! Они, вообще-то, все у тебя воруют: и охрана, и водитель. Расходы на бензин в два раза завышают, на мойке откручивают, про техобслуживание и ремонт вообще не говорю!

— Эти ребята не воруют! Они чеки привозят!

— И что? Я в «Мерседесовский» сервис для проверки своего водителя засылала, он всю схему выяснил, как они поддельные чеки там выпрашивают! И когда твои старые машины продают, тоже обманывают! Твой последний «Мерседес» майор же продавал, так? Три тысячи долларов прикарманил. Он всем их воровством и руководит, а ты ему доверяешь! Я давно все это знаю, просто не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать. Знаешь, сколько они за прошлый год у тебя украли? Тридцать тысяч долларов! У меня все цифры есть, могу показать. Машину новую можно купить на эти деньги! Я дала ему понять, что с этим пора кончать, вот он и решил мне отомстить.

Это был совсем неожиданный поворот. То, что охрана откручивает на бензине и ремонте, конечно, не было для него новостью, но он полагал, что речь идет о копейках, на которые можно закрыть глаза. Однако если Верочка была права, и цифры, названные ею, соответствовали действительности, то с этим необходимо было разбираться серьезно и принимать меры.

Вместе с тем, ситуация принимала чрезвычайно щекотливый характер. Устраивать допросы, уличать, ловить за руку начальника охраны, который был ему симпатичен, Норову не хотелось. Но еще неприятнее было бы обнаружить, что его жена оговорила его охранников и ведет себя порой, как вульгарная торговка.

Он не стал ни продолжать разговор, ни проводить дознание.

***

Верочке нравилось быть владелицей двух радиостанций, играть в большую начальницу, председательствовать на совещаниях, раздавать свои визитные карточки. Но приносимый этими играми ежемесячный убыток в пятнадцать тысяч долларов был Норову уже не по карману. Все попытки вывести радиостанции хотя бы в точку безубыточности закончились неудачей. Обе были не особенно популярны в Саратове, и заполнить эфирное время достаточным количеством рекламы не получалось.

Норов не раз заговаривал с Верочкой о необходимости их продажи, она грустно вздыхала, но соглашалась. Норов дал задание своему директору поискать покупателя, однако года полтора желающих не находилось.

И вдруг покупатель объявился, причем сам. На Норова вышел представитель крупной государственной корпорации, создававшей федеральную сеть радиовещания и скупавшей по регионам частоты. За две частоты с оборудованием Норову предложили полмиллиона долларов, из которых триста пятьдесят тысяч готовы были заплатить наличными. Это было очень хорошее предложение; Норов согласился, не торгуясь.

Вечером того же дня он рассказал об этом Верочке, уверенный, что она тоже обрадуется. Но его ждала совсем иная реакция; Верочка расплакалась.

— Чем я буду заниматься, если мы их продадим? — всхлипывала она.

— Мы найдем тебе подходящее занятие, — успокаивал ее Норов.

— Какое? Я хочу быть полезной!

— И я хочу, чтобы ты была полезной. Но сейчас твоя деятельность приносит чистый убыток. Пока была возможность, я терпел, но больше не могу. Ты же знаешь наше положение.

— Неужели нельзя продать что-то другое?

— Я продаю все, что покупают.

— Но почему продавать нужно именно мое?!

— Твое? — переспросил он.

— Мое! Разве я не имею на них права? Разве я не заслужила своими страданиями хотя бы это?!

Норов во все глаза смотрел на злое, заплаканное, покрасневшее лицо жены. Сейчас оно сделалось некрасивым. Прежде он не замечал, какой у нее низкий лоб, низкий и широкий, совсем не умный.

— Извини, что не могу заплатить за твои страдания столько, сколько ты заслужила, — холодно выговорил он. — С завтрашнего дня юрист займется оформлением документов на продажу.

Ответом ему был взрыв отчаянных рыданий.

***

Когда Норов вернулся домой, Ляля уже вымыла посуду, но все еще не успокоилась.

— Никакой совести у человека! Кто так вообще поступает!

— Три четверти людей поступили бы на его месте так же, — буркнул Норов, устраиваясь за столом и наливая себе остатки вина. — Раз уж случился грех в семье, отчего же не заработать на богатом любовнике? Тем более что жена заболела…

— Ничего подобного! — горячо возразила Ляля. — Я бы так ни за что не поступила!

— Просто у тебя нет жены. Шучу, извини. Значит, ты входишь в оставшееся меньшинство. Это не меняет тенденции.

— Ты расстроен? С Анечкой плохо?

— Нехорошо, — Норов болезненно поморщился.

— Паш, да ты не загоняйся раньше времени! Все-таки, тут не Россия, без помощи человека в больнице не оставят…

Норов посмотрел на нее отсутствующим взглядом и не ответил.

— Ой, у тебя, кажется телефон…

Норов бросил рассеянный взгляд на монитор. Там был прерванный звонок от Мари. Он схватил аппарат и выскочил наружу без куртки, в одном джемпере. Дозвонился он сразу, даже еще не отбежав, как следует.

— Я поговорила со своим другом, — голос Мари звучал возбужденно, но приглушенно, она явно боялась быть услышанной посторонними. — Вы сможете приехать в Альби к десяти вечера?

Норова сразу захлестнуло сильное волнение.

— Конечно!

— Вы хорошо представляете расположение госпиталя?

— Более или менее.

— Знаете улицу Студентов?

— Нет.

— Это небольшая улочка, параллельно улице Жореса. На нее выходит маленький скверик, который примыкает к бывшему колледжу иезуитов, где сейчас наш госпиталь. Это здание отгорожено от улицы забором и железными воротами. Сможете через забор перелезть?

— Да.

— Имейте в виду, он высокий.

— Смогу!

— Лучше сделать это с правой стороны. Я имею в виду, если смотреть на садик с улицы, то лучше лезть правее от ворот. Эта часть не попадает в камеры видеонаблюдения. Только ни в коем случае не через ворота, камера там! Вы понимаете?

— Абсолютно.

— Забор высокий…

— Вы уже говорили.

— Да? Извините, немного нервничаю. Когда перелезете, обогнете сквер вдоль стены… Держитесь по-прежнему правой стороны.

— Понял.

— Сбоку перед главным входом увидите металлическую дверь, она будет закрыта, но не заперта, мой друг откроет ее изнутри. Входите и идите по коридору налево до туалета. Вся эта часть раньше предназначалась для посетителей, но сейчас посетителей не пускают, и там никого нет. Но все равно будьте очень осторожны. Если вас кто-то увидит…

— Меня не увидят!

— Я надеюсь, иначе и мне, и моему другу — конец! Стукните в дверь туалета три раза, вас встретит мой друг, дальше он все вам объяснит. Его зовут Себастьян.

— Мари! Господи, Мари! — Норов задохнулся. — Я даже не знаю, как вас благодарить!

— Не надо. Я надеюсь, все получится. Только будьте осторожны, вокруг госпиталя постоянно курсируют полицейские патрули.

— Я не попадусь.

***

Сидеть дома Верочка не желала и продолжала появляться в офисе и после продажи радиостанций. По ее просьбе Норов оставил ей кабинет и секретаршу. Обычно Верочка появлялась к обеду, секретарша делала ей кофе, и Верочка, усевшись перед компьютером, принималась смотреть в интернете объявления о продаже недвижимости за границей.

Сейчас, когда сделалось ясно, что вернуться к прежней жизни, столь милой ее сердцу, уже не удастся, ею овладела настойчивая идея перебраться в Европу. Больше других городов Верочку прельщал Лондон, где жила ее институтская подруга, вышедшая замуж за богатого араба, но она не возражала и против Франции или Италии. Вечерами она приносила на кухню ноутбук и за чаем показывала Норову приглянувшиеся ей фотографии вилл и домов.

В эти минуты она становилась ласковой, как кошка, но на Норова это не действовало. Абсурдность ее затеи казалась ему очевидной. По его мнению, она могла прийти только в праздную и пустую голову.

— Ты понимаешь, что жизнь в Европе утроит наши расходы? — спрашивал он.

— Почему? — удивленно поднимала брови Верочка. — Ведь там можно жить экономно…

— Жить экономно в доме за два миллиона?

— Ну, я могу выбрать и дешевле!

— Добавь процентов пять в год на его содержание! Сотня! Плюс налоги, коммуналка, там все это нужно платить официально, по левой, как у нас, не устроишь. И жизнь там не отменяет наших расходов здесь!

— А мы продадим этот дом! Я уже говорила с агентством недвижимости…

— Я не хочу его продавать! Это мой дом! Я к нему привык. Да и чем, по-твоему, я буду заниматься в Европе?

— Просто жить. Живут же там другие люди! Можно путешествовать, ходить в музеи, театры, ты же любишь музеи! А бизнесом ты сможешь заниматься и оттуда, какая разница?

— Разница — огромная! Я не сумел организовать его должным образом, даже сидя здесь, в Саратове.

— Ну, хорошо, — со вздохом уступала Верочка. — Пусть не Европа. Давай переедем в Москву.

— Москва — один из самых дорогих городов мира. Чтобы жить в Москве, нужно там работать!

— Но ты же можешь пойти к Леониду Яковлевичу. Ведь он тебе предлагал…

— Сколько раз тебе повторять: я не желаю у него работать!

— Но почему?

— Потому!

Эти разговоры Верочка начинала снова и снова, хотя видела, что они выводят его из себя. Все чаще, вернувшись домой, он сразу поднимался в свой кабинет и пил чай там, один.

***

В это время Норов очень сблизился с Анной. Она была молчалива и сдержанна, но он чувствовал, как сильно она переживает за него. Он читал это в ее глазах, в ее жестах, хотя она никогда не пыталась утешать его или заговаривать о том, что его мучило. Она не лезла в душу, просто была рядом, и он был благодарен ей за эту деликатность.

Приехав в офис рано утром и промаявшись там без дела несколько часов, он забирал Анну, и они уезжали куда-нибудь подальше от центра, в загородный парк, где в будние дни почти не было народу, особенно осенью и зимой. Оставив охрану в машине, они бродили там часами, почти не разговаривая, изредка обмениваясь незначащими фразами. Потом они ехали к Анне, пили кофе, Норов устраивался на диване, положив ноги на мягкий пуф, и Анна включала ему боксерские бои, которые специально записывала для него с разных каналов. Он смотрел поединок за поединком, продолжая думать о своем, и все же это занятие несколько его развлекало.

Он выписал себе несколько журналов на английском: по истории, музыке живописи и боксу, и обнаружил, что успел забыть английский. Он попросил Анну найти ему хорошего преподавателя, она обратилась в центр «Language Link”, где работали англичане и американцы, преподававшие по оксфордским и кембриджским учебникам. Норову подыскали шотландца, закончившего университет в Эдинбурге.

Шотландцу было немногим за тридцать, он был начитан, остроумен и обаятелен. У него имелось лишь три небольших недостатка: акцент, от которого он не особенно пытался избавиться, хвастливость и любовь к крепким напиткам. Порой он приходил на уроки, дыша перегаром, зато, если у Норова вдруг появлялось желание выпить, у него всегда имелся веселый безотказный собутыльник. Словом, они быстро нашли общий язык.

Совместные отлучки Норова и Анны Верочка истолковывала по-своему.

— У тебя с ней что-то есть? — нервно спрашивала она.

— Конечно, нет!

— Тогда почему ты покупаешь ей вещи?

— Потому что у нее нет времени сделать это самой.

— А чем она занимается? Спит с тобой?

— Она работает! — отвечал он с раздражением.

Верочка многозначительно закатывала глаза вверх.

— Понятно, извини. Я бы тоже с удовольствием работала, но ты не допускаешь меня до дел.

— Разве ты в них что-то понимаешь?

— Откуда?! Я же всего лишь жена, а не секретутка!

— Она не секретутка!

— А кто же она?

Он обрывал разговор и уходил к себе.

***

Безделье жены, ее беспричинная ревность, ее праздные мечты о переезде в Лондон разрушали их семейную жизнь. Требовалось срочно найти ей занятие, иначе развод становился неизбежностью.

— Может быть, ей захочется получить второе образование? — предложила Анна.

Норову идея понравилась; он озвучил ее Верочке, и та поначалу загорелась.

— Как думаешь, какую профессию мне избрать?

— Если тебе действительно хочется работать и чувствовать себя полезной, то лучше идти на юридический или на экономику, — самые важные направления в бизнесе. Ты сможешь проверять в наших фирмах бухгалтерские отчеты или помогать юристам вести наши дела.

Но подобная перспектива не вызывала у Верочки энтузиазма.

— Ну! — морщила она нос. — Не хочу. Это не для меня. Скучно! Мне больше подходит что-нибудь такое… творческое…

Творческими натурами считали себя все знакомые Норову проститутки и светские бездельницы. То, что к их числу относит себя и Верочка, было не очень приятно, но не удивительно.

— Хорошо, скажи сама, к чему тебя тянет?

Верочка не знала, к чему ее тянет. Она вновь и вновь перебирала варианты заочного обучения в Саратове, Москве и заграницей и не могла решить. В конце концов она остановилась на иностранных языках, — видимо, на тот случай, если Норов все-таки передумает и они переберутся за границу. Верочка собиралась учиться английскому и французскому на платных курсах в педагогическом институте. Обучение было рассчитано на три года, после сдачи экзаменов выпускникам выдавался диплом о праве преподавания английского языка в школе.

Норов оплатил первый год; Верочка приступила к занятиям, и тут обнаружилось, что зубрить правила, заучивать наизусть слова, читать тексты ей совсем не нравится.

— Почему они преподают по старинке, ведь есть же альтернативные методы! — жаловалась она Норову. — Я читала про них.

— Какие?

— Например, 25-й кадр. Смотришь кино и бессознательно запоминаешь нужные слова. Или обучение иностранному языку во сне.

— Это — шарлатанство, рассчитанное на лентяев. К сожалению, иностранному языку, как и всему остальному можно научиться только старанием и усердием. Если действительно хочешь знать английский, возьми индивидуального преподавателя из «Languae Link» или запишись туда на групповые занятия.

— Там не дают диплома! — возражала Верочка.

— Зачем тебе диплом? Ты же не собираешься работать школьной учительницей.

— С дипломом все равно как-то солиднее.

Почему-то именно перспектива получения диплома прельщала Верочку в первую очередь. Слова Норова о бесполезности альтернативных методов быстрого обучения ее не убеждали. Она упорно покупала и смотрела какие-то фильмы с 25-м кадром; пыталась слушать во сне аудиозаписи, отчего даже начала похрапывать, однако достичь желаемого результата ей не удавалось. Гораздо хуже было то, что она по-прежнему устраивала сцены ревности. Окончательно потеряв терпение, Норов запретил ей приезжать на работу и пригрозил, что отдаст распоряжение охране не пускать ее в офис.

Верочка плакала, протестовала, настаивала, что у нее должно быть какое-то место, куда она может уехать на несколько часов из дома, в котором она чувствует себя, как птица в клетке, но в конце концов все-таки подчинилась. Анну она после этого возненавидела люто.

***

Однажды Анна не вышла не работу. Секретарша генерального директора сообщила Норову, что та звонила, просила передать, что простыла, заболела и очень извинялась. Анне и раньше случалось простывать, но пропустить работу для нее было невозможно. Она приезжала и с высокой температурой, и с насморком и с кашлем, так что Норов, увидев ее состояние, порой сердился и насильно выпроваживал ее домой.

Он позвонил ей, обеспокоенный; она заверила, что с ней все в порядке и что через пару дней она непременно появится. Голос ее показался Норову каким-то странным, но в конце концов Анна и сама была странная.

Он вызвал начальника охраны, велел ему съездить на рынок, купить фрукты, цветы, какие-нибудь деликатесы, отвезти все это Анне и заодно выяснить, что с ней.

— Да я и так знаю, — хмыкнул майор. — Мне Колян все разболтал, водитель Веры Борисовны.

— Причем тут Колян? Он-то откуда знает?

— Колян все знает. Там такая история вышла… не очень красивая. Вера Борисовна вчера подкараулила Аню у дома и прямо у подъезда на нее набросилась. Лицо ей расцарапала, клок волос выдрала, короче, Колян их разнимал.

Майор старался говорить буднично, но было заметно, что ему самому неловко за Верочку. Пораженный Норов тут же сам отправился к Анне. Услышав его в домофон, та поначалу не хотела ему открывать.

— Павел Александрович, пожалуйста, не надо! Я ужасно выгляжу, не накрашенная, больная, мне стыдно!

— Аня, открой, я все знаю, мне необходимо сказать тебе два слова!

Привычка к подчинению все-таки возобладала, и она впустила его. Он увидел ее бледное заплаканное лицо без макияжа, в ссадинах и царапинах, молча развернулся и вышел.

— Только, пожалуйста, ничего не говорите вашей жене! — крикнула Анна напоследок.

Кипя от ярости, он не ответил. Не желая объясняться с Верочкой по телефону, он прямо от Анны поехал домой, но Верочку не застал. Она в тот день была в гостях и вернулась только вечером. Увидеть мужа так рано она не ожидала и, едва взглянув на его мрачное лицо, сразу поняла, что ему все известно. Она слегка покраснела.

— Ты с ума сошла? — грозно начал он.

Он ждал, что она испугается, но она агрессивно сощурилась и поджала губы.

— Она получила свое! — с вызовом объявила Верочка. — Пусть не лезет в чужую семью!

— Если ты еще раз подойдешь к ней, я с тобой разведусь! — отчеканил Норов.

— Ты бросишь семью и ребенка ради какой-то проститутки?! Я не верю этому!

— Я бы тебя прямо сейчас бросил, если бы не Ванька! Видеть тебя не могу!

Это было правдой, он едва ее выносил.

***

— Я уезжаю, — вернувшись, коротко сообщил Норов Ляле.

— К Ане? — сразу догадалась Ляля. — Договорился с медсестрой?

— Кажется, да. Если хочешь, можешь остаться здесь. Я вернусь поздно, наверное, уже за полночь.

— Тогда я лучше поеду на «Мельницу». У меня там все вещи, не хочу опять ночевать по-походному.

— Не боишься возвращаться?

— Ты про Мишку? Не волнуйся, я умею постоять за себя. Жаль только, в Москву он меня теперь не возьмет, ну и черт с ним! Что-нибудь все равно придумаю. Ладно, что теперь переживать, как вышло, так вышло!

На улице уже совсем стемнело. Норов включил дальний свет и сразу набрал сотню километров в час, так что до «Мельницы» они домчались за пятнадцать минут. Он остановил машину в нескольких метрах от дома. На нижнем этаже горел свет, сквозь освещенные незашторенные французские окна было видно, как Гаврюшкин, ссутулившись, сидит на кухне за столом и, хмурясь, что-то читает в смартфоне. Перед ним стоял стакан с янтарной жидкостью, коньяком или виски, и открытый пакетик с чипсами. Он не глядя вытаскивал их и отправлял в рот.

— Я могу войти вместе с тобой, — предложил Норов.

— Не надо, зачем? Удачи. Анечке — привет.

Она открыла дверь машины и выскользнула в темноту.

Ему не терпелось поскорее рвануть в Альби, да и времени оставалось в обрез, но он все-таки дождался, пока она войдет в дом. Он видел, как Гаврюшкин, услышав хлопанье двери и ее шаги, встрепенулся и поднял голову. Однако на кухне Ляля не появилась, видимо, сразу отправилась к себе. Гаврюшкин еще подождал, потом опять уткнулся в телефон.

Норов сдал назад, выехал на дорогу и дал газу.

***

Учиться на курсах Верочке было скучно, но она старалась их посещать, — иначе она совсем ничего не понимала. До конца занятий она, правда, почти никогда не досиживала, — не хватало терпения. Установочные сессии шли днем, во второй половине и, промучившись две пары, Верочка сбегала и отправлялась по магазинам, а уж потом возвращалась домой.

Неподалеку от пединститута жила ее школьная подруга с родителями, и Верочка повадилась заезжать к ней в гости. Подруга была матерью-одиночкой, перебивалась случайными заработками и надеялась устроиться на хорошую работу. Верочка обещала ей переговорить с мужем об ее трудоустройстве и с важностью давала ей житейские советы.

С автомобилем Верочка управлялась совсем неплохо, хотя автошколу не посещала, поскольку Норов, по заведенному у богатых людей в России обычаю, купил ей права одновременно с машиной. Верочка прошла обучение под руководством Норовских водителей и ездила аккуратно, не отвлекаясь за рулем на телефонные разговоры и сохраняя внимательность. Норов подарил ей джип «лексус», и она им очень дорожила. От охранника Верочка отказалась наотрез, но на водителе Норов настоял.

Своего первого водителя, Гришу, так привязанного к Ваньке, Верочка уволила после того, как он разбил «тойоту», а потом поцарапал и «лексус». Она взяла другого, Колю, но и им была не вполне довольна; во-первых, она любила рулить сама, во-вторых, не без оснований полагала, что тот выбалтывает охране Норова все ее маршруты, а те, при случае, передают шефу. Тайком от Норова она частенько отправляла Колю домой и ездила одна, а потом звонила Коле и сообщала, куда прибыть. Коля был совсем не прочь получить на несколько часов свободу и молчал об их сговоре.

***

…Возле дома подруги организованной парковки не было; жильцы бросали свои машины, как попало. Верочка аккуратно припарковала джип поближе к подъезду, чтобы его было видно из окон квартиры подруги, набрала знакомый код на крашеной металлической двери подъезда, вошла, остановилась у лифта и нажала кнопку. Дело было зимой, она была в длинном норковом пальто, в красивой шали и без шапки. Следом за ней в подъезд вошли двое больших парней. Верочка заметила их краем глаза и посторонилась, уступая им место. Она никогда не ездила в лифте с незнакомыми мужчинами. И вдруг один из них грубо схватил ее сзади, крепко зажав рот широкой вонючей ладонью. Верочка испуганно забилась в его руках, пытаясь вырваться.

— Тихо, сука, не рыпайся! — угрожающе прорычал он ей в ухо.

Другой вырвал у нее сумку, и они поволокли ее вниз, в подвал. Дверь в подвал была не заперта; они оттащили Верочку в дальний угол и наручниками приковали за руку к ржавому стояку. От мысли, что с ней сейчас сделают, Верочке сделалось плохо. Бледная, как мел, вжав голову в плечи, замерев, она в ужасе смотрела на парней, чьи лица до глаз закрывали черные тряпки. Нападавшие казались ей огромными и страшными.

— Не надо, — лепетала она непослушными губами. — Пожалуйста, не надо!..

Она была близка к обмороку, ноги подгибались. Один из парней залепил ей рот скотчем. Они сняли с нее часы, обдирая пальцы, сорвали кольца и цепочку с золотым крестиком, усыпанным бриллиантами, подарком мужа. Когда из ушей с мясом вырывали сережки, Верочка вскрикнула от боли.

— Заткнись, сука! — рявкнул парень и влепил ей пощечину.

В голове у нее зазвенело, она зажмурилась. Потом сквозь муть сознания услышала тяжелые удаляющиеся шаги. С замиранием сердца Верочка открыла глаза и увидела, что грабителей уже нет; в подвале она осталась одна.

Несколько мгновений Верочка стояла неподвижно, парализованная страхом. Немного придя в себя, она содрала скотч и принялась звать на помощь. Поначалу она делала это тихо, опасаясь, что преступники вернутся, потом все громче и громче и, наконец, стала кричать в голос. Но никто не отозвался.

Верочка изо всех сил принялась трясти и дергать стояк, но он не поддавался, к тому же был нестерпимо горячим и жег руки.

В подвале было очень жарко и душно. В своем пальто из норки Верочка взмокла насквозь. Пот, тушь и слезы текли по ее лицу. Борясь с косяком, она до крови содрала себе руку наручниками, щека, по которой ее ударили, распухла. Она все еще звала на помощь, но уже тише — начала уставать.

***

В полутемном подвале, задыхаясь от влажной жары, охрипнув от крика, бедная Верочка провела не меньше двух часов. Она плакала от отчаяния, как вдруг стояк, наконец, поддался и лопнул в месте соединения с батареей. Хлынула горячая вода. Верочка обварила руки, но рванув наручник по стояку, сумела освободиться.

В грязи, ржавчине и ссадинах, измученная, еле живая, в наручниках, с содранными руками в волдырях, она, спотыкаясь, на подгибающихся ногах выбралась в подъезд. На лифте поднялась к подруге и, едва та открыла дверь, без сил повалилась на нее. Перепуганная подруга подхватила ее, втащила в квартиру, с помощью родителей уложила ее на диване, вызвала милицию, скорую и позвонила Норову.

Норов примчался тут же, раньше милиции и скорой помощи. Завидев его, затихшая было Верочка вновь разрыдалась. Он сел рядом, гладил ее несчастное, распухшее и чумазое лицо, целовал в мокрые, спутанные волосы и утешая, шептал на ухо, что все хорошо, теперь все хорошо.

Прибывшая милиция Верочкиного джипа не обнаружила, — его угнали. Норова милиционеры узнали, связались с начальством и доложили ситуацию. Сразу была объявлена операция «Перехват», выезды из города перекрыли, гаишники проверяли документы у водителей всех джипов без разбору, но преступники, по-видимому, сумели скрыться.

Верочке, такой красивой, нежной и субтильной, сочувствовал весь город. Одной из первых позвонила Ольга Осинкина, а следом и Людмила Петрова. Обе возмущались наглостью преступников и нерасторопностью ментов. Тем же вечером Норову позвонил Осинкин.

— Я уже разговаривал с начальником ОблУВД, сказал ему, что для меня это — личное дело.

— Спасибо, Олег.

— Он пообещал сделать все, что в их силах.

— Попроси, чтобы в прессе об этом не распространялись.

— Уже распорядился. В нашей ничего не будет.

— А в областной?

— Думаю, тоже нет. Знаешь, почему?

— Почему?

— Угадай, кто звонил генералу прямо передо мной? — Осинкин издал свой смущенный смешок.

— Сдаюсь.

— Мордашов!

— А он-то что хотел?

— Представь, того же, что я! Требовал, чтобы преступников немедленно нашли. Видно, боится, что ты на Мишу подумаешь.

Норов, действительно, допускал, что случившееся могло быть местью Миши. Так или иначе, было ясно, что ограбление планировалось заранее, и у преступников был доступ в подвал. Видимо, они действовали по наводке кого-то из жильцов дома, того, кто часто видел Верочку, подъезжавшую и уезжавшую одну. Ее ждали.

Глава седьмая

Въехать в Альби Норов решил не с платной дороги, по которой движение обычно было оживленным, а через один из тихих пригородных районов, — так было меньше шансов нарваться на полицию. Однако, буквально через километр он увидел у обочины полосатую машину с надписью. Видимо, полицейские предусмотрительно караулили на всех въездах. Рядом с машиной стояли еще полицейские мотоциклы, и мотоциклисты, сняв шлемы, не слезая, разговаривали через открытое окно с товарищами, сидевшими в салоне автомобиля.

Норов быстро выключил фары, но его уже заметили. Один мотоциклист знаком приказал ему приблизиться и остановиться. Норов хотел сделать вид, что не заметил и свернуть в ближайший переулок, до которого оставалось метров десять, но другой мотоциклист решительно надел шлем, готовый начать преследование. Норов выругался про себя и подъехал. Оба полицейских слезли с мотоцикла, подошли к машине Норова и поздоровались. Норов тоже вылез, доставая из сумки документы. Начал накрапывать мелкий дождь, Норов почувствовал его головой через тонкую ткань банданы. Он сильно нервничал.

Водитель мотоцикла, — крупный суровый темноволосый мужчина, лет сорока, проверил права Норова. У него на погоне была широкая лычка.

— Вы иностранец?

— Да, русский.

Норов почувствовал, что голос у него сел, и кашлянул.

— У вас есть авторизация?

— Нет.

— Это нарушение правил режима, — строго сказал полицейский.

Его товарищ был значительно моложе и выглядел доброжелательнее. Он сочувственно посмотрел на Норова.

— Простите, лейтенант, у меня особые обстоятельства. У моей подруги диагностировали коронавирус; утром я отвез ее в здешний госпиталь. Весь день пытался дозвониться, чтобы узнать о ее состоянии, но попадаю на автоответчик. Решил приехать сам.

— Где вы живете?

— В Кастельно.

— Постоянно?

— Нет, снимаю дом.

— Отсюда до Кастельно тридцать километров, это гораздо больше, чем позволено, — подал голос полицейский, который сидел в машине. Он прислушивался к их разговору. — По закону, мы обязаны вас оштрафовать и вернуть в Кастельно.

— Опять оштрафовать!

— Вас уже штрафовали? За что?

— Мы с подругой ехали в аптеку в первый день карантина. Я не успел заполнить бумаги, не понял всех разъяснений, все же я — иностранец.

— Где это было? — заинтересовался молодой.

— Поблизости от Кастельно. Нас остановил начальник местной жандармерии, месье Лансак. Такой, в очках, знаете?

Они переглянулись, тот, кто постарше, чуть заметно усмехнулся. Видимо, он знал Лансака. Другие, может быть, тоже.

— Как фамилия вашей подруги?

— Мадам Полянская.

— Когда вы ее отвезли в госпиталь?

— Рано утром: в шесть, может быть еще раньше. Точно не помню.

— Подождите в машине.

Норов вернулся к автомобилю, но от возбуждения едва мог оставаться на месте. Он не сводил глаз с полицейских, которые сначала о чем-то советовались, затем тот, кто сидел в машине, переговаривался с кем-то по станции, потом принялся куда-то звонить по телефону.

Все делалось не спеша, по-французски. Норов, ерзая на сиденье, барабанил холодными пальцами по рулю и подрагивал икрами, как собаки перед дракой. На мониторе телефона было уже без двенадцати десять, до госпиталя оставалось километров восемь по городу. Что они там возятся?! Ты уже опоздал, Кит! Весь план — к чертям! Спокойно. Жду еще пять минут, потом подрываюсь! Выскакиваю, сворачиваю вон там, потом — к госпиталю переулками, по дороге звоню Мари. Очень умно, Кит! А ты придумай что-нибудь получше!

Полицейский в машине наконец закончил переговоры по телефону и что-то сказал старшему мотоциклисту. Тот подошел к «рено» Норова.

— Следуйте за нами, — строго скомандовал он.

— Куда? — тревожно спросил Норов, но тот не ответил.

Они тронулись. Мотоциклисты впереди быстро ехали по пустому вечернему городу по направлению к центру. Еще раньше чем они свернули на улицу Жореса, Норов догадался, что они везут его к госпиталю, и сердце его заколотилось. Полицейские остановились у металлических ограждений, ведущих к входу. Здесь Норов меньше суток назад расстался с Анной. Теперь казалось, что это было в прошлой жизни.

— Вход там, — сказал старший, показывая рукой.

— Я знаю, — сказал Норов, все еще нервно. — Могу идти?

Старший кивнул.

— Удачи, месье, — сказал молодой.

Старший строго посмотрел на него, и тот смутился.

— Удачи, — сурово повторил старший.

— Спасибо, — ответил Норов. И еще раз: — Спасибо.

Старший без улыбки козырнул двумя пальцами, и они уехали. Норов выдохнул, повернулся и, не теряя времени, во весь дух припустил по улице вдоль госпиталя.

***

После пережитого потрясения уже ничто не могло удержать Верочку в Саратове. Она рвалась прочь, твердила, что в Саратове небезопасно, что она не может здесь оставаться, что постоянно помнит о случившемся, и ее мучат кошмары, что она боится за свою жизнь и за жизнь ребенка. Норов понимал, что Саратов был ничуть не опаснее любого другого города России, а по уголовной статистике, так даже гораздо спокойнее; что если бы Верочка не отказалась от охранника и не отправила домой водителя, то ничего бы не случилось, и что достаточно дать ей дюжего телохранителя, чтоб исключить возможность повторного нападения. Но он понимал и другое: дело было совсем не в безопасности и кошмарах. Она не желала жить в Саратове, а он уже не мог жить с ней.

Он еще пытался отговаривать ее, но больше по инерции. В ответ на его резоны она сразу принималась плакать. Теперь она плакала часто и вообще держала с ним какой-то обиженный тон, будто он ее обманул. Он и сам чувствовал себя виноватым, — и потому что не оправдал ее надежд, и потому что разлюбил ее, чего она, кажется, все еще не понимала.

И он сдался. Когда он сказал ей, что не возражает против покупки квартиры в Москве, ее радости не было предела. В порыве чувств она даже снова назвала его «любимейший», как когда-то. Оказывается, она давно уже присмотрела подходящий вариант в новом модном жилом комплексе, который строила жена тогдашнего мэра Москвы на юго-западе, возле Воробьевых гор. Дом был уже закончен и готов к сдаче, квартиру она выбрала большую и удобную.

— Представляешь, всего за 800 тысяч долларов! — ликовала она. — Это — совсем недорого!

— Повезло! — криво усмехнулся он.

Для Норова в его нынешнем положении 800 тысяч долларов были огромные деньги. Но объяснять это Верочке, упорно считавшей его сказочно богатым, было бесполезно. Норов продал «Стройграду» за бесценок то что оставалось от завода стеклопакетов, — оборудование и помещения; выгреб все что у него было и отдал Верочке вместе с деньгами, полученными за радиостанции. Понимая, что покупка квартиры — лишь начало больших трат, он выставил на продажу наиболее ценные объекты своей недвижимости.

***

Первым делом Верочка с матерью отправились в Лавру и Саров на богомолье. Обе вернулись радостные, просветленные и, по выражению тещи, «преисполненные нового духа». Они с энтузиазмом взялись за сборы. Чтобы побыстрее закончить ремонт в новом жилье, Верочка решила переехать немедленно и сняла в Москве большую квартиру, в том же районе. Квартира стоила 6 тысяч долларов в месяц — новый дух требовал новых расходов.

Видеть радость уезжавшей Верочки Норову все-таки было неприятно, ведь, по правде говоря, она ехала не из Саратова, а от него. Фактически ее отъезд равнялся разводу, и неважно, что формально они все еще оставались мужем и женой. Ее торопливость свидетельствовала о том, что душевная связь между ними уже утеряна, и Верочка даже не может соблюсти напоследок приличия.

В дни ее сборов он старался как можно меньше бывать дома; уезжал рано и приезжал поздно, иногда не приезжал вовсе, пользуясь тем, что скандалов она ему больше не устраивала, — ей теперь было не до этого.

Но, если жена сделалась ему неприятна, то о предстоящей разлуке с сыном он думал с тоской. Ваньку он любил сильно и глубоко, хотя никогда никому не говорил об этом, даже Верочке. Разговоры о детях с посторонними он вообще считал неприличным, — об истинных чувствах не рассказывают, их носят в себе, ими живут.

Он бы дорого дал, чтобы оставить Ваньку, но мальчик был необыкновенно привязан к матери, он не представлял себе жизни без нее. Каждый раз при виде нее его лицо, как и в раннем детстве, вспыхивало счастьем. Оторвать его от матери означало заставить страдать. Разве можно поступить так с маленьким Ванькой, Кит? Нет, нет, боль оставляй себе.

Ваньке уже исполнилось 5 лет. Доверчивый, простодушный, веселый, красивый и улыбчивый, как когда-то Верочка, он внушал симпатию всем, кто с ним встречался. Унаследовав отцовскую щедрость, он готов был раздавать окружающим все, вплоть до самых любимых игрушек, за что часто получал нагоняи от матери. Даже суровая охрана Норова с удовольствием возилась с ним в свободное время: парни учили его водить машину — сажали на колени и давали рулить — или показывали приемы защиты и нападения.

— Как же теперь охраны без меня будут? — грустно вздыхал Ванька. Ванька называл охрану во множественном числе — «охраны». — Мы же — друзья!

— Новых друзей в Москве заведешь, — утешала Верочка. — Ты же общительный!

— Нет, мам, не заведу, — серьезно возражал Ванька. — Общение — это одно, а дружба — другое. Да ведь, пап?

К отцу он обращался не столько, как к родному человеку, а как к главному авторитету, чье мнение никогда не оспаривается.

Норов не ревновал Ваньку, ни к Верочке, ни к бабушке, ни к охране. В его любви к сыну вообще отсутствовала та собственническая требовательность, которая часто окрашивает отцовские чувства. Он любил Ваньку таким, каким тот был, вместе с его слабостями, которые знал и видел, в отличие от Верочки.

Ванька был непоседлив и любопытен, однако без подлинного интереса к чему-то определенному. Норов помнил свою рано проснувшуюся жадность к знаниям, к книгам и к иностранным языкам; свою любовь к спорту, азартную жажду побед и первенства. Все это Ваньке было чуждо.

Едва урок английского заканчивался, как Ванька тут же о нем забывал. К спорту он относился как к обязанности и занимался им лишь потому, что так велел отец. Настоящих талантов у Ваньки не было, если не считать таланта нравиться.

Не будь слишком строгим, Кит, он еще ребенок. Да, но только почему он все больше напоминает мне Пашеньку? Перестань, Кит, они такие разные! Ванька — сама веселость и доброта, а душу Пашеньки отравляет гной обид на человечество. Но я вижу ту же полость внутри, и это меня пугает. Ванька может с годами оказаться таким же пустоцветом, как и Пашенька, и это обернется бедой для него… Что поделать, Кит, все имеет свою цену, и очаровательная Ванькина поверхностность, и твоя способность увлекаться не теми женщинами. Помнишь расхожую присказку бандитов в девяностых? За что не хочется платить приходится расплачиваться.

Да разве есть что-то, за что я еще не заплатил?

***

Кроме тещи, Верочка брала с собой в Москву еще няню и водителя Колю, который, несмотря на природную болтливость, был парнем толковым и расторопным, так что мог весьма пригодиться на первых порах в чужом городе. Отъезд был уже назначен на начало августа, но тут с Ванькой случилась беда. Утром у него внезапно начались острые рези в животе, подпрыгнула температура. Верочка вызвала скорую помощь, и Ваньку вместе с ней отвезли в городскую больницу, откуда она позвонила Норову. Он тут же разыскал главврача и попросил его взять дело под свой контроль.

Главврач распорядился положить Ваньку и Верочку в отдельную платную палату и назначить лечащим врачом заведующую отделением хирургии — опытную пожилую женщину, доктора наук. В помощь ей он вызвал еще двух специалистов, одна из которых работала в областной больнице, но за деньги согласилась приехать. Температуру мальчику сбили, но боли не утихали, видимо, воспалительный процесс в организме продолжался.

Когда Норов вошел в больничную палату, он увидел бледного, перепуганного Ваньку в окружении взрослых людей в белых халатах. Ванька, лежа на спине, жался к стене, а доктора его мяли и ощупывали.

— Здесь больно? — спрашивала немолодая строгая женщина, похожая на завуча в школе, видимо, заведующая отделением.

— Больно, — морщась, подтверждал Ванька.

— А здесь?

Ванька смотрел на нее расширенными от страха глазами, серо-голубыми, как у матери, в опушке длинных черных ресниц, и моргал. Он понимал, что дело идет об операции и страшно ее боялся. Верочка сидела на стуле в углу палаты, склонив голову и обхватив рукой лоб, — наверное, она молилась про себя. В трудных ситуациях она теряла присутствие духа.

Заведующая отделением озабоченно повернулась к Норову.

— Подозрение на аппендицит, — уверенно проговорила она. — Нужна операция. Не беспокойтесь, это стандартная процедура, ничего страшного.

Норов заметил, как Ванька съежился.

— Что показывают анализы? — по-деловому спросил он.

— Некоторых результатов еще нужно ждать, но в целом, они подтверждают мое мнение.

Она посмотрела на коллег и те покивали.

— Давайте подождем, пока будут готовы все анализы, — сказал Норов.

Врачи переглянулись не без удивления, заведующая отделением неодобрительно пожала плечами и молча вышла из палаты, уводя за собой остальных медиков. Норов ободряюще погладил Верочку по плечу и сел на кровать к сыну.

— Ну-ка, признавайся, опять у Бубы из миски ел? — спросил он.

Недавно Ваньке подарили щенка королевского пуделя, роскошного шоколадного цвета, которому едва исполнилось 6 месяцев. Веселый, умный и ласковый пес очень подходил Ваньке. Он часто прибегал на кухню и во время семейных завтраков выпрашивал лакомства со стола. Норов шутил, что Буба постоянно голодный, потому что Ванька тайком его объедает.

Ванька сделал попытку улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Мальчика прежде всего следовало успокоить.

— Я к вам прямо с важного совещания приехал, — поворачиваясь к Верочке, сказал Норов.

— С какого? — машинально спросила Верочка. Эта тема ее не интересовала.

— Да вот, сидели с охраной, решали, какую машину вам в Москву покупать.

Он бросил взгляд на Ваньку, рассчитывая на интерес сына к автомобилям. Тот насторожился.

— Я думала, мы «тойоту» возьмем? — спросила Верочка рассеянно.

После угона «лексуса» она временно вновь пересела на семейную «тойоту». Сейчас ей было совсем не до машины.

— Ну, на первых порах, пока вы маршрутов не знаете, можно и ее, но потом-то все равно менять придется. Она и так не новая, да вы ее еще побьете, правильно? — обратился Норов к Ваньке.

— Ну, это да, — согласился Ванька. — Без этого не обойтись.

— Что насчет «БМВ»? — лукаво спросил Норов.

— Икс пять? — встрепенулся Ванька.

В результате постоянного общения с охраной и водителями, Ванька отлично разбирался в марках автомобилей; Верочка тоже следила за новинками и была, что называется, «в теме»; Норов, несмотря на долгий опыт вождения, существенно уступал им познаниями по этой части. БМВ была одной из любимых Ванькиных марок. У него была огромная коллекция игрушечных «БМВ», привезенных родителями из-за границы.

— Какой ты нескромный! — улыбнулся Норов. — Может, согласишься на трешку?

— Да это я так, пап, — смутился Ванька. — Какую купишь, на той и ездить будем.

Верочка смотрела на мужа, не понимая, зачем он в такую минуту говорит о машинах.

— А может, «ауди»? — продолжал Норов, обращаясь уже только к Ваньке.

— «Ауди» — хорошая машина, — авторитетно подтвердил Ванька. — Маме понравится.

— А тебе?

— Мне — как мама скажет.

— Как папа скажет! — поспешно поправила Верочка.

— Ну вот! А я думал, ты сам все решаешь, — укоризненно заметил Норов Ваньке.

— Ну, нет, пап! — запротестовал Ванька. — Я же только советовать могу. Покупать-то тебе!

Продолжая этот необязательный разговор, Норов положил руку на лоб Ваньке. Лоб был холодным, температура спала. Норов поправил простыню, которой был накрыт Ванька и, будто разглаживая ее, провел рукой по животу. Ванька не отреагировал. Через пару минут, продолжая болтовню, Норов повторил движение, и увлеченный беседой Ванька вновь не обратил внимания на его прикосновение. Значит, острой боли все-таки не было.

***

Через час Норова и Верочку пригласили в кабинет главного врача. Там за столом располагалось пять или шесть докторов — целый консилиум. Было ясно, что они только что закончили совещаться.

— Мы единогласны в своем заключении, — строго глядя на Норова, сообщила заведующая отделением. — У мальчика воспаление червеобразного отростка слепой кишки, проще говоря, аппендицит. Нужна срочная операция.

Норов обвел глазами сидевших за столом врачей. Лица их были сосредоточены, с налетом усталости, будто они не вполне понимали: почему их, занятых и серьезных людей, собрали здесь по такому пустячному поводу? Ни на Норова, ни на Верочку они не смотрели. У ног полной женщины — того самого специалиста из областной больницы, которую вызвали за дополнительную плату, — стояла авоська с продуктами из супермаркета. Интересно, когда она успела сбегать в магазин? Или звонок главврача застал ее там?

Стрелки на настенных часах показывали шесть, рабочий день был уже завершен, врачам хотелось домой. И хотя они ожидали от Норова законного вознаграждения за свое потраченное время, они все равно в душе досадовали на него.

— У него нет аппендицита, — сказал Норов.

Врачи, как по команде, посмотрели на него.

— Пал Саныч, откуда такая категоричность? — удивленно поинтересовался главный врач.

— Вы в этом что-то понимаете? — свысока осведомилась заведующая отделением.

— Я знаю своего сына.

— Вы что, хотите отказаться от операции? — недоверчиво спросил один из врачей.

— Не вижу в ней необходимости.

— Но ведь у него — острая боль!

— У него нет острой боли.

— Пал Саныч, вы сознаете, какие могут быть последствия, если аппендицит прорвется и гной попадет в желудок? — встревожено спросил главврач.

— Послушай! — хватая мужа за руку, нервно вмешалась Верочка. — Давай согласимся! Я тебя прошу!

В ее глазах стояли крупные слезы.

— Ребенок в панике, — принялся терпеливо объяснять Норов, адресуясь в первую очередь к жене, но имея в виду и врачей. — Он боится больницы, боится палаты, операции, чужих людей. Он не знает, куда спрятаться. Он твердит, что ему больно, лишь потому что надеется таким образом отделаться от всего этого. Он не понимает, что тем самым приближает операцию…

Он старался говорить ровно и сдержанно, хотя внутри него все тоже ходило ходуном. Он понимал серьезность ситуации и то, как много берет на себя.

— Пал Саныч! — подал голос главврач. — Может, с точки зрения психологии вы и правы, но есть сугубо медицинские показатели!

— Вы же не врач! — резко поддержала начальника заведующая отделением.

— Я знаю своего сына, — повторил Норов.

Доктора переглянулись.

— То есть, вы отказываетесь от операции? — уточнил главврач.

— Да.

— Я прошу тебя! — взмолилась Верочка.

— Мы отказываемся, — твердо сказал Норов.

— Нам надо посоветоваться, — в замешательстве проговорил главврач.

Норов и Верочка вышли в коридор. Верочка схватила Норова за руки.

— Речь идет о жизни нашего сына!

— Поэтому я и не хочу, чтобы его резали!

Верочка расплакалась.

— Ну почему, ну почему все всегда нужно делать по-своему?! — восклицала она. — Почему нельзя хоть раз в жизни послушать других людей и поступить, как советуют они?!

Норов, не отвечая, отошел в сторону и невидящим взглядом уставился в окно. Через пять минут их вновь пригласили в кабинет.

— Необходимо, чтобы вы подписали бумагу об отказе от операции. Это означает, что всю ответственность вы принимаете на себя, — серьезно сказал главврач. Он не скрывал своей обеспокоенности.

— Где бумага? — спросил Норов.

— Вот, — главврач указал на документ, лежавший с краю.

Норов молча прочитал его, подписал и вышел вместе с рыдающей Верочкой. Ванька встретил их в палате таким отчаянным и умоляющим взглядом, будто ожидал смертного приговора.

— Операцию отложили, — сказал ему Норов, стараясь выглядеть веселым.

Невероятное облегчение отразилось на лице Ваньки. Он выдохнул, перекрестился и отпустил смятую простыню, которую комкал в кулаках.

Верочку и Ваньку оставили в больнице еще на два дня под наблюдением дежурного врача. Однако боли не возвращались. Показатели выровнялись, и в понедельник Ваньку выписали совершенно здоровым.

Ни Норов, ни Верочка так и не узнали, что было причиной внезапного приступа. Катя, которой Норов рассказал эту историю, отказалась задним числом поставить диагноз: она допускала и отравление, и какое-то случайное, преходящее явление, связанное с Ванькиным возрастом и его аллергическими реакциями.

***

Каменный забор был высоким, метра два с половиной и довольно длинным. Норов бежал вдоль него по темной пустой улице, твердя про себя инструкции Мари: сквер, справа от ворот, не через ворота…

Дождь усилился, стал крупным, холодным; ветер пригоршнями швырял его сбоку, норовя попасть в лицо; Норов быстро вымок. Из-за корсета дышать было трудно, он задыхался, но темп старался не сбрасывать, он и так безнадежно опоздал, Себастьян мог уже уйти. Спокойно, Кит, пятнадцать минут французы ждут. А вдруг сейчас уже двадцать минут одиннадцатого или еще даже полчаса? Часов он не носил, лезть за телефоном означало потерю времени. Вот и ворота! Не через ворота, Кит! Попробуем здесь. Какой он высокий, этот долбаный забор! Чертова любовь к готике! Могли бы сделать его хоть на полметра ниже! Я же не акробат, французскую их мать! Нет уж, ты допрыгни, Кит, если не собираешься прошибать его головой.

Забор украшала кованая металлическая решетка из черных прутьев с острыми наконечниками. Надо было допрыгнуть до прутьев и, ухватившись за них, подтянуться вверх. Он прыгнул, но с первого раза не вышло. Пальцы ударились о прутья, скользнули по каменной крошке наверху забора, и он сорвался вниз. Он устоял на ногах, но падение острой болью отдалось в сломанных ребрах, он выругался сквозь зубы.

Крошка прилипла к ладоням, он вытер их о мокрую куртку, собрался и прыгнул повторно. На этот раз он схватил прутья левой рукой, вцепился в них, подтянулся, ухватил правой, повис на руках, перевел дыхание и, упираясь ногами в каменную стену и одновременно подтягиваясь, полез наверх. Это было непросто и больно из-за ребер, но он справился.

Уже на заборе, мокрый от дождя и напряжения, он перебрался через острые пики, опять повис на руках, теперь уже с другой стороны и соскочил вниз. Он амортизировал ногами, даже присел, но боль снова пронзила тело, будто длинной толстой иглой.

Задыхаясь, держась руками за бок, он обогнул сквер по дорожке из щебенки, похрустывающей под ногами. В середине сквера смутно виднелись очертания какой-то статуи, должно быть, памятник основателю колледжа. Сквер упирался в глухую стену, без окон; освещение здесь на время карантина отключили. Было совсем темно и тихо, ветер за забором почти не ощущался; было слышно, как часто шуршит дождь по земле, по щебенке и по черной пожухлой старой траве лужайки.

С правой стороны, Кит, с правой стороны! Да помню, помню! Сюда. Где эта чертова дверь? Ага, вот! Норов потянул тяжелую металлическую дверь на себя, и она поддалась. Он рысью пробежал по освещенному единственной тусклой лампочкой коридору до кабинки туалета в самом его конце. Стучать не понадобилось, дверь при первых же его шагах распахнулась, и навстречу ему нетерпеливо выскочил высокий худой парень в трусах, футболке и кроссовках.

— Ты опоздал! — сердито набросился он на Норова. — Я тут чуть не околел в одном белье! Ты бы еще завтра утром заявился!

— Прости, — виновато зашептал Норов. — Извини, пожалуйста.

Парню было лет двадцать восемь-тридцать; он был темноглазым, темноволосым, с бородкой, довольно симпатичным, однако, в лице его было нечто необычное, не вполне нормальное. Такие лица можно часто увидеть у французских неформалов и порой — у бомжей. Должно быть, именно это Мари имела в виду, говоря о его «просветленности».

— Да ладно, — махнул рукой парень, быстро успокаиваясь. — Меня зовут Себастьян. Ты Поль? Enchanté!

Норов невольно подумал, что даже на том свете французы наверняка не смогут обойтись без церемоний.

— Оденешь мой комбик, — Себастьян показал на висевший на двери кабинки синий прорезиненный комбинезон. — Давай живее! Стаскивай с себя джинсы и свитер, а то взмокнешь!

Норов послушно принялся раздеваться. Себастьян в это время инструктировал его.

— Вот молния, да не дергай, она заедает, дай я тебе помогу. Теперь надевай маску и шапку. Колпак надвинь пониже, чтобы не было видно. Вот так. Бахилы не забудь, вот.

Чувствовалось, что он взвинчен; Норову захотелось его ободрить.

— Все будет нормально, не беспокойся. Похож я на тебя в этом наряде?

— Сказал бы я, на кого ты похож! Теперь главное: мы с тобой сейчас находимся в старом здании, таком аппендиксе; вот эта дверь выходит в коридор, соединяющий колледж с новым зданием.

Он показал Норову широкую крашеную железную дверь слева от кабинки, такие обычно ведут в подсобные помещения.

— Стой! Не трогай! — предостерегающе воскликнул он, заметив невольное движение Норова. — Вдруг там кто-то есть? Дослушай до конца! Она — боковая, служебная, закрывается на задвижку с той стороны. Сейчас я оставил ее открытой, как выйдешь — сразу запри, чтобы кто-то случайно не увидел. По коридору направо увидишь еще одну дверь, большую, с кодовым замком. Три-один-шесть-один-семь-семь-решетка. Запомнил? Повтори!

Норов повторил.

— Там уже начинается госпиталь. Будь предельно осторожен. Иди, не останавливаясь, не поднимай головы, смотри все время в эти бумаги, как будто сверяешься с записями. Блин! Неужели ты не мог вырасти побольше! Меня тут все знают, на тебе мой бейдж!

— Нас никто не различит, — заверил Норов. — Я огромный, только держусь скромно.

— Ага, это в глаза бросается! Если кого-то встретишь из персонала, махни рукой в знак приветствия, но не смотри, ясно? За поворотом будет ждать Мари. Все понял?

— Три-один-шесть-один-семь-семь — решетка, спасибо, — сказал Норов. — Одень мою куртку, ты совсем замерз.

— Да она мокрая, как половая тряпка! К тому же она мне и на член не полезет!

— Гляди, какой у тебя, оказывается, член!

Парень хмыкнул, но довольно нервно.

— Если через пятнадцать минут не вернешься, мне конец! — напутствовал он Норова. — В одиннадцать обход.

Норов обернулся.

— Я могу сделать обход вместо тебя. Только скажи, как по-французски такая штука, которую в зад вставляют?

— Член?

— Опять член! Ты о чем-то другом можешь говорить?! Вспомнил: клизма!

— Иди ты, шутник! Погоди, стой! Удачи.

***

Верочка уехала через две недели, после истории с больницей, в конце августа. Перед отъездом состоялся большой прощальный семейный ужин на летней веранде ресторана на набережной. Кроме Верочкиных родителей были еще две ее институтские подруги, с мужьями и маленькими детьми. И подруги, и их мужья были моложе Норова; взирали на него с почтением и обращались на «вы», в то время как между собой все они, включая Верочку, были на «ты».

Мать Норова не приехала. Она уже давно утратила симпатию к Верочке, считала, что та относится к Норову потребительски, а однажды в разговоре с Норовым даже назвала Верочку и ее мать пиявками. Норов довольно резко попросил ее не отзываться подобным образом о его жене. Мать тоже вспыхнула и заявила, что она говорит то, что считает нужным, и не надо ей указывать. Они поссорились.

Конец августа Катя с мужем и с детьми проводила под Саратовым, на турбазе, на берегу Волги, в доме, снятом Норовым. Всем семейством они приехали проститься с Верочкой и Ванькой. Катины дети были уже совсем взрослыми, ходили в старшие классы; оба отлично учились, сын увлекался математикой и компьютерами, дочь заканчивала музыкальную школу. Красивые, вежливые, умные, они сидели за столом, не вмешиваясь в разговор взрослых, но и не отделяясь от них.

Норов любил племянников, гордился ими, жалел, что Пашенька на них не похож, и хотел, чтобы высшее образование они получали за границей. Они к этому серьезно готовились, сдавали промежуточные экзамены, проходили тесты. Английский оба знали превосходно.

Вечер был теплым, безветренным; воздух влажным и густым. Пахло рекой, тиной, травой и немного цветами, стоявшими в кадках перед террасой ресторана. Огромное, красно-оранжевое солнце медленно погружалось в воду, окрашивая гладкие ленивые волны переливающимся багрово-золотым цветом с темным подбоем. На пляже еще оставались люди, некоторые плескались у берега, оттуда доносились громкие голоса.

Детям Верочка вызвала аниматора — молодую девушку, и та под присмотром няни играла с ними в подвижные игры. Раздавались звонкие детские крики, задорный смех. Норов смотрел, как Ванька, весело хохоча, убегает от светловолосой девочки, своей ровесницы. Видимо, он ей нравился, — она не отходила от него весь вечер. Верного Бубу Верочка запретила Ваньке брать с собой, несмотря на его мольбы, — теща боялась собак. Пса заперли скулить в подвале, чтобы он с горя не изгрыз мебель.

Уже завтра Норову предстояло расстаться с сыном. Ванька в предвкушении новых впечатлений по этому поводу не особенно грустил, но Норову острая тоска резала сердце. Ему хотелось схватить маленького веселого Ваньку в охапку, увезти куда-нибудь подальше и никому не отдавать, не отпускать. Весь вечер он был молчалив, рассеян и отвечал невпопад.

Отца Верочки тоже оставляли в Саратове. В Ваньке он не чаял души и переживал из-за него, может быть, не меньше Норова. Пришел он не вполне трезвым и быстро набрался. Он сидел один в углу, раскисший и грустный, и часто курил, глядя на Ваньку влажными синими глазами. Зато Верочка и ее мать пребывали в радостном возбуждении. Теща подсела к Норову.

— Что вы такой грустный, Павел Александрович? — елейно спросила она.

— Так, — пожал плечами Норов и заставил себя улыбнуться. — Наверное, погода меняется.

— Значит, у вас давление, — авторитетно решила теща. — У вас какое?

— А какое нужно?

— Вы что, не знаете своего давления? — ужаснулась теща. — Как же так можно, Павел Александрович?!

— С давлением у него все в порядке, — заверила Катя, сидевшая рядом с братом.

— Так нельзя к здоровью относиться, Павел Александрович! — продолжала теща. — Я, бывает, по три раза в день давление меряю.

— Помогает? — спросил Норов.

Теща неодобрительно покачала головой и сменила тему.

— А вот печалитесь вы напрасно, — она вновь взяла елейный тон. — Бог вас любит. Он вашу жизнь наполнил смыслом, дал вам цель.

У нее была своеобразная манера выражаться; должно быть, так члены комитета православных женщин разговаривали между собой.

— И в чем, по-вашему, смысл моей жизни? — опять улыбнулся Норов.

— Ну как же? — удивилась теща. — Заботиться о Верочке и Ванечке!

Норов усмехнулся. Катя не выдержала:

— Неужели вы думаете, что жизнь Павла должна сводиться лишь к заботе о вашей дочери?

— Не только о ней, — с достоинством возразила теща. — И о сыне тоже!

— Даже моя жизнь не сводится к семейным заботам! — отрезала Катя. — У меня есть еще работа, которую я люблю, музыка, книги, театр. А Павел — вообще необыкновенный человек…

— Перестань, — Норов ласково обнял ее за полные плечи.

— Я обязательно узнаю свое давление и скажу вам, — пообещал он теще.

Та поняла, что над ней посмеиваются, хотела было обидеться, но спохватилась, передумала, натянуто улыбнулась и вернулась к дочери.

— Какое свинство! — в сердцах произнесла Катя. — Мне так обидно за тебя!

— Мне за другое обидно. Я же, как и ты, сразу все увидел тогда, в ресторане. Почему же не остановился?

— Ты никогда не умел останавливаться, — сочувственно отозвалась Катя. — А потом, что значит «остановиться»? Бросить Верочку? Нет, ты бы так не смог поступить!

***

После отъезда Ваньки и Верочки дом опустел. Норов, не в состоянии себя занять, тоскуя, бродил по нему, как неприкаянный. Потерянный Буба бегал за ним, не отходя ни на шаг.

Собирая Ваньку, Верочка оставила его комнату в полном беспорядке. Одежда валялась вперемежку с Ванькиными игрушками и игрушками Бубы. Домработница хотела было навести порядок, но Норов попросил ее несколько дней ничего не трогать. Вид этих разбросанных детских вещей, таких знакомых и милых, был мучителен для него, но он опасался, что прибранная комната станет бездушной и мертвой, и ему будет только хуже.

Когда Ванька впервые попросил купить ему собаку, Верочка была против, опасаясь за мебель и полы. Норов был на стороне Ваньки. В детстве они с Катей мечтали о собаке, но мать не разрешала им ее завести. Ванька обещал, что будет ухаживать за питомцем, плакал, и Верочка уступила.

Норов предложил крупную породу, например, овчарку или ризеншнауцера, но Верочка больших собак боялась. Ей хотелось, чтобы пес был умный и ласковый, так, чтобы Ванька мог с ним играть.

По поручению Норова, Анна проштудировала всю литературу по кинологии и предложила пуделя, который в рейтинге специалистов числился в пятерке самых умных пород. Анна списалась с именитым заводчиком, чьи королевские пудели занимали первые места на международных конкурсах. Заводчик, парень лет пятидесяти, был совершенно помешан на этой породе; он жил в соседней области за городом, в доме с большим огороженным участком, так что его любимцы могли резвиться вволю. Собак у него было лишь три, две суки и кобель, все — чемпионы, и за их щенками он ухаживал как за грудными детьми, сам ездил на рынок за говядиной, отваривал им яйца, тер морковь, смешивал каши и творог.

Верочка побывала у него, посмотрела его питомцев и одобрила выбор. Но сначала пришлось ждать, пока знаменитая сука ощенится, потом, пока щенки немного подрастут. Выбирать поехали все втроем. Щенков было несколько: под присмотром матери они играли, не обращая внимания на гостей.

— Классные, правда? — не утерпел заводчик, сам любуясь.

И вдруг один из гнедых кутят выбрался из кучи, сделал два шага к Ваньке на коротких, еще не вытянувшихся ногах; остановился, приоткрыв рот и высунув язык, и с любопытством уставился на него смышлеными черными глазами.

— Гляди, он тебя узнал! — сказал Ванька заводчик.

— Можно я его поглажу? — спросил Ванька.

— Попробуй, — разрешил заводчик.

Ванька осторожно, опасаясь спугнуть щенка, подобрался к нему и неловко погладил по голове в короткой еще курчавой шерсти. Щенок понюхал его руку и весело и нежно гавкнул.

— Я хочу его! — воскликнул Ванька, замирая от счастья.

Щенку требовалось дать имя на букву «Б», Норов предложил Бурбон, Верочке понравилось, заводчик вписал это имя в паспорт. Но Норов с Ванькой вскоре начали звать щенка попроще — Бубой, и тот отзывался.

***

Беспокойства от Бубы было много, особенно поначалу: он портил мебель, грыз обивку и провода, ночью начинал скрестись к Ваньке в запертую дверь, и если Ванька не сразу просыпался и не впускал его, он принимался скулить и будил весь дом. Верочку пес раздражал, она не раз вслух жалела, что согласилась его взять. Но Анна нашла кинолога, который начал ездить к Бубе: стриг ему когти, снимал налет с зубов, а главное — учил себя вести. И сообразительный Буба вскоре стал потише.

В Норове Бубе признавал начальника, к Верочке, чувствуя в ней скрытое недоброжелательство, относился с вежливой отчужденностью, однако, главным человеком для него был Ванька. С Ванькой он практически не расставался и был с ним невероятно терпелив: он без устали таскал ему брошенные мячики и палки, к восторгу Ваньки, подпрыгивал на задние лапы по его команде «ап» — трюк, которому его научил кинолог; сносил неуклюжие Ванькины попытки напялить на него свою одежду и даже выслушивал нотации, которые читала Ваньке Верочка и которые тот тут же повторял Бубе, усадив его перед собой.

Ванька обожал Бубу. Они появлялись вместе утром на кухне, играли в доме и во дворе, порой Ванька тайком от родителей даже брал Бубу на тренировки, и тот носился за ним по корту, не давая заниматься. Тренер жаловался Верочке, та отчитывала Ваньку.

— Тебе собака важнее всего остального! — выговаривала она.

— Он мне друг, — серьезно отвечал Ванька. — У меня два братика: Пашенька и Буба. Только Пашенька — старший, а Буба — младший.

— Нельзя так говорить о собаке! — возмущалась Верочка. — Собака — не братик! У собаки нет души!

— А у Бубы — есть! — возражал Ванька.

И вдруг за две недели до отъезда Верочка объявила, что Бубу в Москву не берут, оставляют в Саратове. По ее словам, хозяин квартиры, которую они сняли, не желал пускать в дом собаку. Неприятно удивленный Норов предложил Верочке найти другую квартиру, — благо в Москве с этим проблем не было, но Верочка принялась доказывать, что другая квартира будет хуже, что за эту уже отдали аванс, и что у Ваньки вообще аллергия на животных.

— Ты забыл, как в июле ему вызывали скорую помощь? — патетически восклицала Верочка. — Ребенок чуть не задохнулся!

— Постой, а причем тут Буба? — возмутился Норов. — Приступ у Ваньки случился потому, что твоя мать тайком накормила его чипсами, не посмотрев, что в их составе была рыба!

— Ничего подобного! Мама отлично знает, что рыба ему категорически запрещена! Чипсы Ивану подсунул либо Коля, либо кто-то из охраны. И вообще дело не в чипсах, а в собачьей шерсти! Я же консультировалась с доктором!

— Хватит, — с досадой прервал жену Норов. — Решать будет Ванька. Если собака тебе не нравится, можешь ехать в Москву со своей мамашей, а мы с Ванькой и Бубой останемся здесь.

Он был уверен, что Ванька ни за что не расстанется с Бубой. Бросить Бубу было бы предательством, — разве Ванька на такое способен?!

Но Верочка провела с сыном череду воспитательных бесед, напугала его обострениями болезни; дополнительно мальчишку обработала бабушка, и Ванька, хотя и поплакал, но согласился ехать без Бубы.

— Ну, что ж поделаешь, пап? — грустно говорил он Норову. — Мама права, речь идет о моем здоровье! Маму надо слушаться.

Норов был поражен. Про себя он твердо знал, что если бы в Ванькином возрасте собака у него была, то он легче отказался бы от переезда, легче бы умер, чем оставил ее! Поступок сына не укладывался в его голове.

Буба тосковал по Ваньке едва ли не больше Норова. Он искал его повсюду, бегал по комнатам, прислушивался к шагам, ждал, смотрел на Норова с мучительным вопросом, иногда садился и, задрав узкую, изящную голову, принимался жалобно скулить. Это было невыносимо, Норову и самому было впору завыть.

Несколько дней подряд он даже брал Бубу на работу, чтобы не оставлять в доме одного, гулял с ним вдвоем в парке и на ночь впускал в свою спальню. Но долго так продолжаться не могло. Он поручил охране вернуть Бубу заводчику, извиниться и отдать в качестве компенсации сумму, вдвое превышавшую ту, которую он заплатил при покупке.

Заводчик денег за Бубу не взял и просил передать, что так не поступают. Это Норов знал и без него.

***

Коридоры в новом здании госпиталя были широкими, со светлым полом и белыми стенами. Оказавшись под ярким светом, Норов уткнулся в бумаги и быстрой деловой походкой двинулся вперед.

Прорезиненный комбинезон был ему слишком велик, талия пришлась на уровень бедер и тяжелые штанины падали вниз водопадом, но свою маскировочную функцию он все же выполнял. Закрывавшая лицо маска и надвинутая на лоб шапка прибавляли ему уверенности, но он чувствовал, как бьется сердце, — примерно так же когда-то оно колотилось перед боем. Встретилась медсестра, катившая перед собой тележку с лекарствами, и еще врач. Оба были в комбинезонах и масках и приветствовали Норова поднятием руки; он махнул в ответ, не отрываясь от бумаг.

По обе стороны тянулись палаты, дверь в одну была приоткрыта, Норов, проходя мимо, увидел приглушенный свет внутри, кровати и медсестру, менявшую капельницу старой женщине.

Мари, нервно ожидавшая его, оказалась приземистой полненькой брюнеткой, лет 27 или около того. Сквозь маску Норов разглядел круглое лицо с нежной розовой кожей. Темные большие глаза под круглыми очками смотрели испугано. Из-под голубой шапки виднелись гладко зачесанные густые черные волосы, должно быть, она носила их длинными. Завидев Норова, Мари закивала с явным облегчением и, не задавая вопросов, быстро двинулась вперед; он шел следом, не отставая.

Они миновали еще одну дверь с кодовым замком и вышли на лестницу, перед которой за стойкой сидел темнокожий охранник в комбинезоне; все трое молча кивнули друг другу. Норов про себя отметил, что тут обходились без слов, как будто разговоры были запрещены. Вообще, атмосфера напоминала фильмы про больницы, в которых над пациентами ставили недозволенные эксперименты, и все боялись: и медики, и жертвы.

Они поднялись на второй этаж и перешли в другое крыло. Там была еще одна дверь с кодовым замком, а за ней — отделение с несколькими палатами. Возле последней палаты Мари остановилась, посмотрела на Норова, подняла руку, показав пять пальцев в перчатке. Он догадался, что это означает пять минут. Она вошла первой; он — за ней, с колотившимся сердцем.

В просторной палате горел ночник; в его рассеянном голубоватом свете стояли в два ряда койки, по три — в каждом. Две пустовали, остальные были заняты женщинами, насколько Норов успел заметить, старыми и очень полными. Одна почему-то лежала на животе, не двигаясь, неловко повернув голову и вытянув руки вдоль большого, бесформенного тела, накрытого простыней.

Кровать Анны находилась в самом углу, возле белой стены; рядом стояла капельница, тонкие шланги шли к неподвижной руке. Бледное лицо Анны с закрытыми глазами, обрамленное короткими темными волосами, на белой плоской подушке казалось в неестественном свете голубоватым и застывшим, — не живым. У Норова оборвалось сердце.

Словно почувствовав его присутствие, Анна пошевелилась и подняла веки. Он увидел огромные черные глаза, усталые и ввалившиеся; вдруг они вспыхнули и просияли, — она узнала его. Забыв про осторожность, он, срывая маску, метнулся к ней, схватил маленькую слабую ладонь, прижал к губам.

— Любовь моя…

Ком в горле мешал ему говорить и вместо слов вырывался лишь невнятный клекот.

— Я так ждала тебя! — прошептала она, не сводя с него счастливых, ласковых глаз, и сразу закашлялась. — Так ждала! Боялась, что тебя не пустят… и я… и я…

Она не могла говорить из-за кашля, потом чуть успокоилась, хотела продолжить, но вместо этого лицо ее вдруг сморщилось, стало детским и обиженным; голос дрогнул, по щекам покатились слезы.

— Я боялась умереть и тебя больше не увидеть!

— Нет, нет! — торопливо прервал он, сжимая ее слабую руку. — Мы будем вместе… Всегда и везде — вместе…

Она улыбнулась отрешенно.

— Главное, что ты пришел, — прошептала она. — Теперь все хорошо и совсем не страшно…

Ее дыхание было коротким, горячим; она произносила слова прерывисто и невнятно.

Он бережно обнял ее голову, коснулся губами ее бледной мокрой щеки, запавшей под остро выступившей скулой. Под чудными больными глазами и на выпуклых крупных веках виднелись темные прожилки. Ее полные губы, которые он так любил, были сейчас сухими и бескровными, с белым налетом.

Он слизнул языком налет с ее губ.

— Не надо! — улыбнулась она. — Ты заразишься.

— Вот и хорошо! Положат рядом.

Он дал бы разрезать себя на куски, лишь бы она не страдала, лишь бы жила и смеялась, пусть без него, только бы жила.

Мари коснулась плеча Норова, напоминая, что пора уходить.

— Désolé, — тихо проговорила она.

Огромные глаза Анны сразу потемнели от испуга. Она вцепилась в руку Норова, едва не опрокинув капельницу.

— Нет! — шепотом вскрикнула она. — Пожалуйста, нет!

Глаза Мари под круглыми очками тоже были влажными. Она шмыгнула носом.

— Месье, я прошу вас, — прошептала она. — Мы не можем задерживаться. Себастьян и я, мы оба очень рискуем для вас.

Норов сделал над собой усилие и встал с колен.

— Простите, — проговорил он. — Я иду.

Анна цеплялась за него своей слабой рукой.

— Нет! — просила она по-русски. — Пожалуйста, не уходи. Я же умру без тебя!

Он вновь наклонился к ней и коснулся губами ее больших сухих и горячих губ.

— Я приду завтра, — сказал он.

— Придешь?

— Да.

— Завтра это почти сегодня?

— Это скоро. Ты заснешь, проснешься, а я уже здесь.

— Я сейчас засну, чтобы скорее проснуться!

***

На обратной дороге Мари почти бежала. Он нагнал ее, нащупал ее руку в перчатке и порывисто пожал, она оглянулась на него и кивнула. В ее глазах под очками все еще стояли слезы.

— Я буду молиться за вас обоих, — прошептала она на прощанье возле двери.

Он не смог ответить, голос не слушался.

Себастьян в туалете, в трусах и его куртке, накинутой поверх футболки, метался из угла в угол, нервничая, а может быть, чтобы согреться.

— Все нормально? — бросился он навстречу Норову. — Видел ее?

— Да. Спасибо огромное!

— Я обязательно загляну сегодня к ней, ты не волнуйся. Никто тебя не застукал? Точно? Да раздевайся же, скорее, черт! Я опаздываю на обход!

— Мари сказала, что помолится за нас, — заговорил Норов, торопливо стаскивая комбинезон. — Я тоже помолюсь за вас с ней…

Его переполняла благодарность к этим ребятам, которые даже не знали его, но которые ради него так много поставили на кон.

— Конечно, помолись, — одобрительно откликнулся Себастьян. — Черт, опять эта молния! Так, спокойно! Откровенно говоря, я не верю в Бога, но это совершенно неважно! Если тебе так легче…

***

Нападение на Верочку осталось болезненной занозой в душе Норова. Пусть он уже давно не любил ее, но она все еще была его женой; ее ограбили, избили, унизили; он был обязан найти и наказать обидчиков.

На милицию у него надежды не было. Не поймав преступников по горячим следам, менты продолжали работу, но уже вяло. Они совершали поквартирные обходы, опрашивали жильцов, но без успеха. Между тем, Норов был убежден, что преступники не являлись профессионалами и вообще не отличались умом; орудовали они грубо, нахрапом; им просто повезло. Задача милиции, однако, затруднялась тем, что никаких особых примет Верочка со страха не запомнила, — оба были в масках. Уже позже она сообщила Норову, что один из них, вроде бы пришепетывал, но она не уверена.

Норов знал, что преступления такого рода трудно держать в тайне. Чтобы перепродать угнанный автомобиль, нужны связи; так или иначе, он, как правило, где-то всплывает. Чаще всего его предлагают вернуть владельцу за треть цены, но Норову ничего не предлагали. Он переговорил со всеми, кто имел отношение к миру криминала; все обещали дать знать, если что-то промелькнет, но никто так и не позвонил. Прошло больше полугода после нападения, Верочка с Ванькой уже уехали, а Норов так ничего и не выяснил.

Наконец, повезло Кочану. Кочан был одним из немногих прежних знакомых, кто приезжал к Норову после отставки. О своих визитах он никогда не предупреждал, — бандитам, как и проституткам, свойственна богемность, действуют они под влиянием минуты. Мимо секретаря и людей в приемной Кочан небрежной походкой своего человека проходил прямо в кабинет Норова и, не обращая внимания на других посетителей, радостно провозглашал:

— Здоров, братан!

И раскрывал объятия.

Он неизменно адресовался к Норову таким образом, даже если у того шло совещание, и подчиненные Норова, услышав столь необычное приветствие с укором поворачивали к нему головы. Но радовался Кочан так искренне, что у Норова не хватало духу выставить его за дверь.

Обычно Кочан просил разместить на щитах рекламу каких-нибудь своих знакомых коммерсантов, само собой, со скидками, и Норов шел ему навстречу, а если оставались непроданные места, то и вовсе отдавал их Кочану бесплатно. Словом, их отношения вполне можно было назвать дружескими.

Еще в конце девяностых годов братва Кочана прикрутила один небольшой автосервис, и, хотя крышевание уже осталось в прошлом, парни продолжали ремонтировать там свои тачки с большими скидками. Механик, работавший в сервисе, имел золотые руки, чинил любые иномарки, но парень был крученый: имел в прошлом судимость за кражу и баловался наркотой. К нему-то и пригнали преступники «лексус» Верочки, чтобы он перебил на нем номера, прежде чем продать его дагестанцам, с которыми он же их и свел. Кому принадлежит джип, они не знали, а когда выяснили, так перепугались, что и машину, и снятое с Верочки золото отдали чохом за 15 тысяч долларов.

— За пятнаху, братан, прикинь! — возмущался Кочан. — Ишаки, бля! Дебилы! Да там одного рыжья поди под сотнягу было, так? Я ж тебя знаю, ты ж шнягу супруге дарить не будешь! А джип — вообще новье! Сколько она на нем накрутила? Тысяч десять-двадцать, максимум?

Как и предполагал Норов, грабители не были профессионалами; один когда-то состоял в бригаде, другого выгнали из органов; оба в настоящее время ничем не занимались.

— Бедуины, бать, — презрительно заключил Кочан. — Левота. На шару проскочили.

У бывшего мента в доме, где случилось преступление, жила подруга, к которой он регулярно нырял. То ли она дала ему наводку, то ли он сам обратил внимание на Верочку, — джип у нее был приметным, да и одевалась Верочка броско, выделяясь на улице, а уж тем более среди жильцов типовой недорогой новостройки. То, что она приезжала одна, без охраны и даже без водителя, навело его на дурные мысли.

Механику грабители обещали заплатить 5 тысяч долларов, но отдали только три с половиной, сказав, что остальные отдадут позже. Он ждал несколько месяцев, потом все рассказал ребятам Кочана, зная, что тот вхож к Норову. За более подробную информацию о грабителях механик хотел трешку. Начальник охраны Норова был тут же отправлен с деньгами в сервис и уже через час вернулся с телефонами обоих преступников. Уволенного мента звали Серега по прозвищу Курчавый; бывшего бандита — Макс Пузырь. Фамилий механик не знал.

Наказание наглецов Кочан предлагал поручить его парням. По его мнению, им следовало отбить ливера и переломать ноги, а убивать не надо. Можно было еще порезать еб-ла, — чисто для жути.

— Я сам, — покачал головой Норов.

***

Пробить телефоны и установить местожительство обоих не составило труда. За грабителями была установлена слежка; они, собственно, и не прятались; видимо, решили, что история забыта и они в безопасности. Курчавый продолжал приезжать к своей подруге в дом, где все случилось. Поймать их по одному было легко, но Норову хотелось застать их вдвоем.

Удобного случая пришлось ждать две недели. Наконец в субботу около полуночи охранники, ведшие наблюдение, разбудили Норова звонком и сообщили, что грабители зависли в дешевом ночном клубе, где толкали наркоту. Норов вызвал майора, они вдвоем приехали к клубу около двух ночи. Курчавый и Пузырь уже часа три сидели внутри. Два Норовских охранника из машины вели наблюдение за входом.

Майор припарковался прямо за потрепанной «БМВ», на которой ездили грабители, и приглушил фары. Клуб располагался на тихой, скудно освещенной улице. Судя по количеству машин поблизости, народу в этот вечер там было немного.

Норов молча сидел на переднем сиденье, откинувшись в кресле, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Он боролся со своим нетерпением. В ногах у него лежала клюшка для гольфа. Стоял сентябрь, на ночной улице было прохладно, а в машине жарко, он приспустил окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Ясного плана у него не было; он собирался действовать по обстоятельствам.

Грабители появились только в начале четвертого утра. Они шли по противоположной стороне пустой улицы, слабо освещенной фонарями, пошатываясь, смеясь и громко переговариваясь, вставляя заборный мат после каждого слова. Обоим было за тридцать, оба — крупные, развязные, неприятные.

— Вон — Курчавый, — негромко сказал Норову майор, указывая на того, кто двигался ближе к ним.

Такое прозвище, вероятно, было дано бывшему менту в насмешку, — он был лыс, как полено. Его приятель был, кажется, чуть моложе и еще толще.

Норов встрепенулся как собака, схватил клюшку и приоткрыл дверь автомобиля.

Курчавый остановился у чьей-то машины, чтобы отлить.

— Ты се, бля, там, столь не мог пос. ть? — шепелявя, спросил Пузырь.

— Забыл е…ать! — хохотнул Курчавый и рыгнул.

Норов выскочил из автомобиля, пулей пересек улицу и, прежде чем Курчавый успел понять, что происходит, нанес ему свирепый удар клюшкой по голове. Курчавый, даже не охнув, ткнулся головой в машину, возле которой стоял и сполз по ее борту на землю. Лысый череп тут же окрасился кровью.

Пузырь изумленно отпрянул; Норов, размахнувшись, врезал ему клюшкой наотмашь по лицу, и тот завалился навзничь, тоже заливаясь кровью. Не помня себя, Норов принялся колошматить их как попало, пока подбежавшая охрана не оттащила его.

— Пал Саныч, вы ж их убьете! — упрашивали охранники, крепко держа его за руки.

Норов остановился, задыхаясь.

— Ладно, пустите… — пробормотал он.

Охранники отпустили, Норов шагнул вперед и посмотрел вниз, на лежавшие на дороге неподвижные тела. Лицо Пузыря было так разбито и покрыто кровью, что черт было не разобрать. Курчавый лежал чуть поодаль ничком, как упал.

— Переверните, — велел Норов, клюшкой указывая на Курчавого.

Охранники наклонившись, перевернули толстое вялое тело. Тот тоже был весь в крови.

— Блин, не дай бог вы их убили! — хмуро проговорил майор. — Че тогда?

— Пос…те на них! — приказал Норов.

Охранники замешкались.

— С…те, кому говорю!

Охранники, переглянувшись, стали расстегивать джинсы. Когда едкие струи мочи ударили в лица грабителям, смывая кровь, те задвигались, стараясь отвернуть лица и с неразборчивым ворчанием открыли глаза.

Норов подступил к Курчавому и клюшкой ткнул ему в лицо.

— Узнаешь меня? — спросил он.

Тот тупо смотрел на него с земли вверх, ничего не понимая.

— Ты мою жену ограбил.

Курчавый сморгнул.

— Убьешь нас? — спросил он хрипло, севшим голосом.

— Убью, — сказал Норов.

— Не надо, ты се! — шепеляво запричитал Пузырь. — Мы те бабки вернем! Убивать-то засем?

Охрана Норова замерла, не зная, как поступить.

— Пал Саныч! — не выдержав, предостерегающе воскликнул майор.

— Бля, мы же не знали! — крикнул Курчавый.

— Сдохни! — отрезал Норов.

Он размахнулся клюшкой, Курчавый заорал зажмурился, вскинул руки, закрывая голову, и в следующую секунду Норов с выдохом рубанул клюшкой по асфальту, в сантиметре от уха Курчавого, так, что полетели искры.

Несколько секунд никто не шевелился и не произносил ни звука. Норов выпрямился, перевел дыхание, вытер мокрый лоб и посмотрел на бледные в темноте лица своих ребят.

— Поехали, — бросил он.

***

На темной холодной улице дождь уже хлестал вовсю; порывистый ветер швырял его то сбоку, то в лицо Норову. Когда Норов добежал до машины, с него уже лило. Он свалился на сиденье, тронулся, дал газу, но сразу сбросил скорость, — он ничего не видел перед собой, кроме серой толщи льющейся сверху воды и бешено работавших дворников. По пустой трассе он гнал, вслепую, держась за бок и морщась от боли; стрелка спидометра показывала 70; ему казалось, что он еле тащится и что это продолжается ужасно долго.

Свернув наконец с трассы, он, чтобы срезать путь, поехал не через город, а по лесу. Дождь стал тише, Норов, боясь заблудиться, замедлился, пытаясь, рассмотреть дорогу в свете фар, но темнота и дождь скрадывали очертания предметов, делали окрестности неузнаваемыми. Он не понимал, где находится, и опять двигался наугад; фары в потоках дождя выхватывали однообразные стволы деревьев с двух сторон, мокрый в трещинах асфальт узкой дороги, пучки темной пожухлой травы и голые нищие кусты у обочины.

И вдруг давнее больное воспоминание охватило его; все это уже было в его жизни: холодная черная враждебная ночь, проливной дождь, голый чужой лес. И вороны. И смерть. Тогда убивал он, а теперь она висела над ним, нет, не над ним, над той, которая была ему дороже жизни. Сердце сразу заныло так надсадно, надрывно, что он, забыв про боль в ребрах, захотел его вырвать.

Затормозив, он в каком-то ледяном страхе выбрался из машины и двинулся прямо в лес, будто пытаясь убежать от воспоминания, но, сделав несколько шагов по скользкой земле, споткнулся о корень и рухнул на колени возле старого толстого дерева. Опершись рукой о шершавый мокрый ствол, он хотел встать и не смог, что-то мешало ему.

В черном ненастном лесу, под беспросветным небом и холодным дождем, в полном одиночестве, старый, промокший, больной, он стоял на коленях на грязной земле, прикрытой мертвой травой, и плакал от боли и бессилья.

— Отец! — твердил он. — Пожалуйста, не надо! Прошу тебя, отец!

Часть седьмая. Смерть отморозка

Глава первая

Еще в первые годы своей работы в мэрии Норов удачно купил в новостройке на окраине города половину первого этажа, и с тех пор сдавал ее в аренду. В последние годы там размещался продовольственный магазин, владелец которого давно приставал к Норову с просьбой продать ему помещение. Прежде Норов отказывался, поскольку цену парень предлагал слишком низкую, но сейчас Верочке срочно нужны были средства и на ремонт, и на жизнь в Москве, и Норов согласился.

Владелец магазина заплатил 400 тысяч долларов, что составляло процентов шестьдесят от рыночной стоимости помещения, зато все деньги он отдал наличными. Норов опустошил два своих банковских счета, сняв с них еще 380 тысяч, и все отвез Верочке. Теперь из привлекательной недвижимости у него остался только офис, а свободных денег почти не было.

Необычайно воодушевленная столь огромной суммой, разом оказавшейся в ее распоряжении, Верочка с энтузиазмом занялась ремонтом, однако ее скромный практический опыт не соответствовал серьезности задачи, и дела у нее не клеились. Будучи высокого мнения о своем художественном вкусе, она долго не могла выбрать удовлетворявший ее проект. Затем, все-таки начав, она вскоре уволила дизайнера, поскольку ей казалось, что приведенные им рабочие бессовестно завышают цены, работают плохо и норовят украсть материалы. Та же участь постигла второго дизайнера, а следом и третьего.

Верочка беспрерывно жаловалась на них и на строителей Норову, он чуть ли не еженедельно прилетал в Москву; встречался и с теми, и с другими, находил, что цены их вполне приемлемы, а высказываемые соображения — разумны. Но Верочка упрямилась, обижалась, что он ее не поддерживает, они ссорились, и он возвращался в Саратов ни с чем. Сдвинуть процесс с мертвой точки не получалось, а деньги утекали.

Наконец, знакомая супружеская пара, несколько лет назад перебравшаяся из Саратова в Москву, рекомендовала Верочке дизайнера, довольно известного, но трезвого, разумного, без московских понтов и нереальных цен. Верочка заключила с ним договор и поначалу даже хвалила, так что Норов впервые за год испытал облегчение. Но радовался он недолго. Через пару месяцев рекомендовавший дизайнера парень позвонил ему и сообщил, что Верочка от услуг дизайнера отказалась, не заплатив за проделанную работу, так что дизайнер теперь в полном расстройстве и собирается подавать на нее в суд. Парень просил Норова разобраться и уладить недоразумение, — дизайнер был другом их семьи, они с женой чувствовали свою ответственность. Норов вновь вылетел в Москву.

— Да за что ему платить?! — возмущалась Верочка по дороге из аэропорта и потом за семейным обедом. — Он ничего не сделал! Привел бригаду таджиков с улицы, — они ничего не умеют! А смету составил космическую, да еще включил в нее три тысячи долларов на покупку инструмента для рабочих. Я ему говорю: «Зачем мне рабочие, у которых даже инструмента нет?!»

— Но ведь он тебе нравился?

— Потому что первое время он вел себя прилично, а потом обнаглел! Видит, я тут одна, мужа рядом нет, никто мне не помогает, вот и решил нажиться!..

В последнее время у Верочки появилась еще одна неприятная манера: часто вставлять в разговор скрытые упреки на то, как трудно ей приходится в Москве, и как мало делает Норов для облегчения ее проблем. Норов в это время изо всех сил старался ради нее экономить, отказывая себе в том, без чего еще недавно не представлял жизни; подобная неблагодарность со стороны Верочки раздражала его. Высказывать ей это вслух он считал ниже своего достоинства, но переносил ее завуалированные жалобы с трудом.

С дизайнером он встретился вдвоем, без Верочки, в кафе. Тот действительно оказался спокойным рассудительным человеком, лет сорока, хорошо одетым, вежливым, с приятными манерами, знающим и свое дело, и цену себе.

— Беда в том, что ваша жена не понимает, чего она хочет, — грустно усмехаясь, рассказывал он Норову. — Я предложил ей три варианта, все три ей так понравились, что она никак не могла выбрать, который лучше, и попросила время подумать. Чтобы не терять темпа, мы понемногу приступили к черновым работам, и тут появляется ее мамаша!.. Майн гот! Таких самоуверенных, глупых и наглых гусынь я только в кино видел! Не хочу, конечно, вас обидеть, но, честное слово, я вам очень сочувствую! И эта… как ее назвать деликатнее… дама разговаривает со мной в таком тоне, который себе не позволял ни один из моих клиентов, а среди них есть и эстрадные звезды, и министры! Вы посмотрите мое портфолио, позвоните моим заказчикам, узнайте их отзывы! Я, между прочим, два международных конкурса выиграл, про российские вообще не говорю! Знаете, сколько мой рабочий день стоит? Две с половиной тысячи долларов! А я с ними четыре дня потерял, разъезжая по мебельным магазинам, и что в результате? Ни-че-го! Вашей замечательной, умнейшей теще ничего не нравится. Я ее спрашиваю: «Вы скажите хотя бы, какой стиль вам близок?». А она смотрит на меня своими глупыми злыми глазами и так строптиво: «Я еще не определилась.» Ну такая дура, извините за прямоту!

В том, что дизайнер говорил правду, Норов не сомневался; парень вообще ему нравился. Оставалось только извиниться перед ним и рассчитаться, что Норов и сделал. Вернувшись на съемную квартиру, где они жили, он поставил Верочке условие: либо через две недели она начинает ремонт, либо возвращается в Саратов, и он продает московскую квартиру.

Перепуганная Верочка быстро нашла в Саратове бригаду армян, прежде уже выполнявших для Норова какие-то строительные работы. Некоторые из проектов, предложенных Верочке дизайнерами, у нее сохранились. Она передала их армянам, те выбрали наиболее на их взгляд подходящий, заселились в квартиру и приступили.

***

Во время одного из визитов Норова в Москву у него заболел зуб. Верочка посоветовала ему обратиться в модную дорогую клинику в центре, которая почему-то называлась американской, хотя все врачи там и даже медсестры были сплошь армянами.

Молодой доктор — полный самоуверенный армянин, в чьем кабинете на видном месте лежали специализированные стоматологические журналы на английском языке, объяснил Норову, что больной зуб придется удалить, спасти его нет возможности. Но поскольку зуба рядом тоже нет, то нужно ставить импланты, — не оставлять же дыру.

Доктор предложил новаторскую технологию, которую, по его словам, применяли только в их клинике и с большим успехом: одновременно с удалением, он вживляет два импланта, а через четыре месяца ставит на них коронки, и у Норова будут великолепные новые прочные зубы. Норов согласился, — так выходило гораздо быстрее, чем сначала удалять, потом ждать, пока десна заживет.

Операция получилась болезненной, несмотря на лошадиную дозу наркоза, но результатом доктор был доволен. Через несколько дней он осмотрел Норова, заверил, что все в полном порядке, Норов может возвращаться к себе в Саратов; в течение ближайших дней опухоль пройдет, а через четыре месяца Норову надлежит вновь явиться к доктору для завершения процедуры.

Норов улетел домой, стараясь не обращать внимания на боль в десне, которая почему-то не проходила и от которой не помогали таблетки, выписанные доктором. Через четыре дня опухоль не только не спала, но, наоборот, сделалась больше. Поднялась температура. Норов не вышел на работу, и обеспокоенная Анна предложила ему показаться местному врачу. Он отказался, — его мутило от стоматологов.

Вскоре ему стало еще хуже. Он уже не мог есть; ему не хотелось подниматься с постели и никого видеть; чужое участие и даже присутствие были бы ему тяжелы. Отечный, исхудавший, с температурой за сорок, в полузабытьи, он молча лежал в спальне на кровати один в своем большом доме, никого к себе не подпуская, и бездумно смотрел записанные для него Анной боксерские турниры — один за другим. Временами он отключался, опять приходил в себя и продолжал смотреть, не понимая, тот ли это бой или уже другой.

И тут, как говорится, в пандан, случилось несчастье с Борисом Петровичем, отцом Верочки.

***

После отъезда жены и дочери в Москву, Борис Петрович потихоньку запил. Другого от него, собственно, никто и не ожидал, — просто его жене и Верочке сейчас было не до него. Его старая мать, которой уже перевалило за 80, проживавшая в семье младшего брата, зная о пагубном пристрастии сына и боясь оставлять его одного, выразила желание переехать к Борису Петровичу и помогать ему по хозяйству. Это была тихая красивая старушка, молчаливая и хрупкая, Борис Петрович очень на нее походил.

Однажды, вернувшись домой поздно, в сильном подпитии, он нечаянно столкнулся в прихожей с матерью. Та, беспокоясь о нем, не спала и, заслышав ключ в двери, вышла встретить. Пошатнувшись, он сбил ее с ног и сам свалился на нее. Падая, он сильно ударился виском об острый угол небольшого стола для перчаток и потерял сознание.

Старушка, в свою очередь, при падении сломала шейку бедра и не могла даже выбраться из-под тела сына. Так они вместе лежали до утра: неподвижный, истекавший кровью Борис Петрович и тихо стонавшая от боли старенькая мать, стеснявшаяся громко звать на помощь.

Бориса Петровича спасла счастливая случайность. Он был превосходным специалистом во всем, что касалось строительства, и Норов давно уже обязал своих директоров консультироваться с ним по всем вопросам, так или иначе связанным со стройкой. Завхоз Норова во время пребывания Норова в Москве начал ремонтные работы в подвале дома и часто созванивался с Борисом Петровичем. В то утро телефон Бориса Петровича не ответил; завхоз подождал до полудня, потом позвонил на работу; там ему сказали, что Борис Петрович еще не появлялся и не давал о себе знать, в связи с чем начальство беспокоится.

Завхоз посоветовался с Анной, и та послала домой к Борису Петровичу Норовскую охрану, которая ввиду болезни Норова все равно томилась без дела. Охранники поднялись на лестничную площадку; дверь им не открыли, несмотря на настойчивые звонки, но прислушавшись, они услышали слабые старческие стоны. Анна велела им оставаться на месте, вызвала «медвежатника» и скорую помощь. Дверь вскрыли; Бориса Петровича и его мать доставили в больницу.

Дежурный хирург, посмотрев рентгеновские снимки, сказал, что Борис Петрович потерял много крови, жизнь его под угрозой и необходима срочная операция. За операцию доктор хотел три тысячи долларов. Анна связалась с Норовым, чтобы получить его разрешение на такую трату.

Услышав о случившемся, Норов собрался было сам ехать в больницу, но был для этого слишком слаб, голова кружилась, он плохо держался на ногах. Он приказал Анне не дурить и заплатить немедленно сколько нужно, хоть двадцать тысяч, — речь шла о жизни и смерти.

Однако, Анна, возмущенная наглостью хирурга, платить ему не желала. Она быстро разыскала заведующего отделением и объяснила ему ситуацию. Тот, отлично помня Норова с прежних времен, заверил Анну, что из уважения к Павлу Александровичу, прооперирует Бориса Петровича сам, бесплатно, а Павел Александрович пусть скорее выздоравливает.

Операция была сложной и длилась несколько часов. Как потом удовлетворенно рассказывал главврач Анне, Бориса Петровича вытащили с того света «буквально за уши». Анна, гордясь результатом, как будто это было ее личное достижение, отвезла доктору две тысячи долларов и еще оплатила на месяц вперед две отдельные палаты: для Бориса Петровича и его матери, — скорой выписки ни для него, ни для нее не предвиделось. Поскольку Борис Петрович по-прежнему пребывал без сознания и нуждался в постоянном уходе, Анна нашла ему частных сиделок, поскольку в больничных, государственных, не верила.

Старушка, кстати, от отдельной палаты отказалась, заявив, что в общей ей лежать веселее.

***

Должно быть, во время операции армянский доктор занес инфекцию; произошло заражение и воспаление распространилось. Норову становилось все хуже. Температура держалась очень высокая, рот у него почти не открывался. Правда, острой боли он теперь не чувствовал, и это явилось большим облегчением. Он уже не смотрел бокс, не читал и не пытался сосредоточиться на чем-то определенном. В голове стоял туман, он не мог связно думать.

Он лежал в спальне, с опущенными шторами, с включенным ночником, прикрыв глаза. Он часто впадал в забытье, ненадолго приходил в себя и вновь отключался; ему казалось, что он очень медленно плывет по багровой, густой, как кровь, реке в небольшой лодке без весел. От жары ему тяжело дышать и немного тошнит; глаза, даже закрытые, устали от кровавого марева. Он знает, что уплывает туда, откуда уже не возвращаются, но он и не хочет возвращаться. Куда? В опостылевшую жизнь? Зачем? Он уплывет. Уплыть — хорошо, правда, Кит? Да, очень хорошо.

Начальник его охраны, тот самый майор, дважды в день заглядывал в его спальню, проведать, как он. После каждого визита он звонил Анне с докладом. Видя, что Норов уже слабо реагирует на происходящее, майор объявил ей, что либо они срочно везут его в больницу, либо остаются без шефа. Перепуганная Анна бросилась звонить в частную стоматологическую клинику, с которой уже давно договорилась относительно осмотра Норова, но никак не могла его туда отправить.

Майор вошел к Норову и попросил его одеться, тот не ответил.

— Пал Саныч, — попробовал уговаривать майор. — Подумайте сами: вы уважаемый человек, вас все в городе знают, ну разве хорошо получится, если я вас голого в одеяло заверну и в таком виде в больницу привезу?

— Уйди, — вяло махнул рукой Норов.

— Не уйду, — ответил майор.

Он шагнул к Норову и прямо в простыне поднял его на руки. Норов попытался вырваться и не смог. Он невнятно выругался.

— Или поедем по-хорошему, или одно из двух, — строго предупредил майор. Русский язык не был его специальностью.

— Да пусти, черт! — пробормотал Норов. — Я сам…

С помощью майора Норов кое-как оделся, и его отвезли в клинику, где его уже ждал врач. Норову сделали рентген, после чего опытный доктор вскрыл десну, удалил имплантаты, очистил рану от гноя, вновь зашил, выписал лекарства и отпустил Норова домой, наказав майору привезти его через день для осмотра.

Тем же вечером, как снег на голову, нагрянула Верочка. Норов решил, что домой ее привела тревога за него и за отца. Сам он не звонил ей и не отвечал на ее звонки, но о том, что Борис Петрович в больнице, она знала от родственников, а о нем самом ей мог сказать завхоз или кто-то из обслуги. Но он ошибался. Выяснилось, что причиной ее внезапного приезда послужили какие-то документы, срочно понадобившиеся ей для оформления московской квартиры.

В Саратове она провела три хлопотных дня; ездила по различным инстанциям, с кем-то встречалась, о чем-то договаривалась, привозила к Норову нотариуса с бумагами и просила его их подписать. Сквозь красную тяжесть в голове Норов плохо понимал, чего она от него добивается. Он подписывал все, не глядя, ни о чем не спрашивая, не слушая разъяснений нотариуса. Своей бесчувственной надоедливой суетой она действовала ему на нервы, как муха летом. Ему хотелось, чтобы она поскорее опять исчезла и оставила его в покое.

***

Наконец Верочка улетела, и он вновь лежал один в своем бездумном сумрачном полузабытье. Вопреки стараниям врача, значительных улучшений в его состоянии не произошло. Температура не падала ниже 39, — это означало, что воспалительный процесс продолжался.

Раз в день он поднимался на неверные ноги, одевался и спускался вниз, где его ждала машина, чтобы везти к доктору. Доктор вскрывал ему десну, промывал ее каким-то едким раствором, проделывал еще какие-то процедуры, но это не очень помогало. Доктор нервничал и дня через четыре попросил Норова показаться специалистам из областной больницы, с которыми договорился о консультации.

Норова осматривал целый консилиум, состоявший из врачей разных профессий, от гепатолога до невролога. Ему предложили остаться в больнице; он отказался. Ему прописали курс; теперь к нему домой приезжала медсестра; ставила капельницу, делала уколы, и его по-прежнему возили к доктору. Ел он в эти дни мало, то, что присылала ему Анна.

Однажды, спустившись вниз, чтобы ехать к врачу, он увидел на своей кухне Анну, похудевшую и осунувшуюся. Должно быть, он тоже сильно переменился, потому что, едва увидев его, она заплакала. То, что она застала его врасплох, в болезни и слабости, было ему неприятно.

— Что ты здесь делаешь? — враждебно спросил он вместо приветствия.

— Я приехала… узнать… как вы?

— Со мной все хорошо. Тебе следовало меня предупредить!

— Да, конечно… Извините, я… я не хотела вас беспокоить…

Высокая, худая, нескладная в купленном им нарядном дорогом платье, висевшем на ней мешком, она стояла на кухне, ломая пальцы. И вдруг выпалила:

— Если вы умрете, я тоже умру!

— Глупости! — сердито отозвался он. — И ты не умрешь, и я не умру.

Потом подошел и неловко поцеловал ее в мокрую соленую щеку.

— Перестань, — проговорил он уже другим тоном с долей смущения. — Я поправлюсь… Честно…

С этого дня он действительно начал выздоравливать. Его сильный организм будто очнулся, вступил в борьбу с болезнью, и она отступила. Доктор, лечивший Норова, повеселел.

— Давно бы так! — заметил он Норову. — Другой человек. Вы сами-то чувствуете?

— Конечно, — ответил Норов мрачно.

— Вы как будто не рады, — с укоризной проговорил доктор.

***

Когда Норову стало лучше, он поехал к Борису Петровичу, который по-прежнему оставался в больнице, хотя тоже медленно пошел на поправку. Жена так и не прилетела к нему, — она была зла на него за случившееся. Завхоз с недоуменным смешком рассказывал Норову, что когда он, по распоряжению Анны, позвонил ей рассказать, что операция прошла успешно, и что Борис Петрович теперь вне опасности, та заявила, что Борис Петрович подстроил все это нарочно, с целью ее опозорить.

Борис Петрович лежал на высокой кровати с забинтованной головой, но уже выбритый, — он начал вставать и даже гулял по коридору. Его худое лицо, изборожденное преждевременными морщинами, с яркими синими глазами, несмотря на возраст, все еще оставалось красивым, и страдание придавало его красоте особую хрупкость и притягательность.

На тумбочке возле кровати стояли фрукты, наверное, их присылала Анна. На стуле сидела толстая сиделка в белом халате, лицо у нее было тупое, гладкое и терпеливое. Борис Петрович принялся путано благодарить Норова за все, что тот для него сделал. Говорил он с трудом, неверным голосом.

— Каша в голове, — с виноватой улыбкой пожаловался он. — Туго соображаю.

— Выйдите, пожалуйста, — сказал Норов сиделке. — Нам надо поговорить.

Сиделка встала и, переваливаясь толстыми боками, вышла из палаты. Норов сел на ее место, поближе к Борису Петровичу.

— Послушайте меня, — негромко и серьезно заговорил Норов. — Вы мне симпатичны, я многое в вас и про вас понимаю, хотя и не говорю об этом, считая не своим делом. Думаю, у вас была женщина, которую вы любили, и к которой не решились уйти, будто бы из-за дочери, а на самом деле, — по слабости натуры. Любящую женщину всегда легче предать, чем наглую жабу, которая сидит на вашей шее, давит и душит. Может быть, ваша подруга еще ждет вас. Уходите к ней. Уходите, не оглядываясь, я помогу вам. Я не в тех деньгах, что прежде, но я помогу, даю слово. Куплю вам квартиру, поддержу, не брошу. Ваша жена выпьет из вас всю кровь, растопчет душу… Она сделает это не нарочно, не по злому умыслу, а потому что не умеет иначе. Пиявка живет чужой кровью. От вас уже почти ничего не осталось…

Он замолчал. Борис Петрович испуганно и молча слушал, глядя на него своими синими страдальческими глазами.

— Вы понимаете меня? — спросил Норов.

— Да, — глухо отозвался Борис Петрович. — Я понимаю.

— Но какое бы решение вы ни приняли, уйдете вы или останетесь, перестаньте жалеть себя. Пьянство — это жалость к себе. Я знаю, я пил.

— Вы? — недоверчиво отозвался Борис Петрович.

— Да. Много. Но я не полюбил себя в слабости. Мне было стыдно и противно. Я сделал свой выбор — бросил. Сделайте свой.

— Я не знаю, Павел Александрович… — пробормотал Борис Петрович. — Это очень трудно…

Норов вдруг понял, что Борис Петрович никогда никуда не уйдет, что он так и будет жить со своей несносной женой, позволяя ей и дальше унижать и пригибать себя и заливая свой стыд вином. Он поднялся.

— До свидания, — сказал он, протягивая руку.

Борис Петрович схватил ее обеими руками и стиснул с чувством.

— Павел Александрович!.. — взволнованно забормотал он. — Я вам очень благодарен… Я очень ценю… я… поверьте…

— Да, — сказал Норов. — Да, конечно.

Когда он уходил, Борис Петрович смотрел ему вслед пронзительными синими страдальческими глазами, в которых стояли слезы.

***

Армяне управились с ремонтом за полгода, что для такой большой площади было слишком быстро и подразумевало множество различных недоделок. Зато Верочка теперь смогла переехать, о чем она давно с нетерпением мечтала. Расставив купленную мебель и разложив вещи, она позвала Норова на новоселье. В ее сознании квартира как-то неприметно сделалась из общей, семейной, — ее личной, собственной. И мужа она воспринимала уже не хозяином, а гостем. Он, впрочем, не особенно возражал против такой роли, — лишь бы от нее избавиться.

Дом находился в новом элитном жилом комплексе, построенном неподалеку от Московского университета. «Ванечке будет близко на учебу бегать, когда подрастет!», — радовалась теща. В комплексе имелась своя школа, детский сад; поблизости располагались магазины, рестораны, кафе, салоны красоты. Все было удобно, продуманно, дорого. Самолюбию Верочки льстило жить в Москве да еще в таком престижном месте, она говорила об этом с нескрываемым провинциальным самодовольством.

Водителя Колю Верочка давно отправила назад в Саратов, теперь она ездила по Москве сама и встречать Норова приехала с Ванькой. Еще в аэропорту Норов заметил царапины и вмятины на заднем крыле машины, однако ничего не сказал Верочке. Причину повреждений он понял позже, когда в подземном паркинге, загоняя задом машину в узкое пространство между стеной и колонной, Верочка задела массивную бетонную опору бампером и тихонько чертыхнулась. Выбравшись из машины, Норов убедился, что ее парковочное место было самым тесным в двух рядах.

— Зачем ты купила такой пенал? — удивился он. — Мы же договорились, что ты возьмешь пошире.

— Пошире — в два раза дороже стоит!

— Разве у тебя не было денег? Ты на ремонт машины потратишь больше.

— Ремонт у меня бесплатный, по страховке. Да какая разница? Тебе не нравятся эти царапины? Не обращай на них внимания! Я просто не успела загнать машину в сервис. В Европе к этому спокойно относятся, сам знаешь, никто даже не смотрит, только мы в России с ума сходим из-за каждого пятнышка.

Квартира была просторной, больше двухсот метров; бросалось в глаза обилие золота: золотые люстры с хрусталем, золотые светильники, золотые инкрустации там и здесь, золоченые ножки кресел и столиков. Гостиная, совмещенная с кухней, была так заставлена мебелью, что казалась тесноватой. Кожа кресел и диванов здесь была густо-бордовой, как запекшаяся кровь, — наверное, так посоветовали Верочке армяне, от природы неравнодушные к темно-красным тонам. Того же цвета, но с рисунком были и ковры на полу; на диване лежало золотое плюшевое покрывало. Атмосферу это создавало довольно душную, Норову не хватало светлых тонов и свободного пространства.

Иконы висели повсюду. Старинные, дорогие, в серебряных окладах, привезенные из дому, соседствовали с бумажными копеечными из православных лавок. Образа дополнялись молитвами, отпечатанными в виде компактных плакатов, приобретенные в тех же лавках. Молитвы имелись на все случаи жизни: перед вкушением пищи, после вкушения пищи, перед выходом из дома, когда заметишь за собой какой грех и так далее. Норова особенно тронула молитва перед тем, как встать на молитву. По углам гостиной красовались две стеклянные горки с фарфоровыми слониками, фигурками пастушек и балерин, — Верочка их очень любила.

Мебель была не самой дорогой, но претенциозной; ощущалось желание соответствовать высоким ново-русским стандартам при экономии средств. Все это навевало Норову книжные воспоминания о московском купечестве — спесивом, прижимистом и богомольном.

Супружеская спальня была роскошной: с обоями под шелк, красивыми шторами, дорогим комодом, будуаром и туалетным столиком с изящным креслом. Широкая кровать со стилизованным пологом приводилась в движение кнопками; обе ее части, верхняя и нижняя, поднимались и опускались, принимая нужное положение. Поспать Верочка любила и достоинствам кровати придавала большое значение. К спальне примыкала большая ванная комната.

Видимо, этими дизайнерскими решениями Верочка истощила свою небогатую фантазию, и Норовский кабинет был прост и лаконичен: стол, кресло и старый маленький раскладной диванчик, привезенный Верочкой из Саратова в числе прочих вещей. Главной ценностью здесь были книги, занимавшие всю стену, от пола до потолка. Верочка вывезла практически всю Норовскую библиотеку, которую он собирал годами. Книг ему было ужасно жалко, он их любил, но спорить не стал, — Верочка считала, что они понадобятся Ваньке.

Ванька занимал отдельное крыло: у него было две смежные комнаты с собственной ванной и туалетом. В одной комнате спал он сам, в другой — привезенная из Саратова няня, которую Верочка отпустила домой на время пребывания Норова в Москве. Ванька по секрету признался Норову, что в Москве ему нравится меньше, чем дома, — дома у него были «охраны» и Коля. И еще двор с качелями и деревьями, который там у него был свой, а здесь — общий. Про Бубу он не спросил; вряд ли забыл, должно быть, побоялся.

— Ну как, нравится? — с надеждой спросила Верочка. — Это самое большое дело моей жизни!

Опытным взглядом Норов видел, что ремонт и мебель не стоили и половины тех денег, которые он ей дал, но обсуждать с ней это не имело смысла. Он заставил себя одобрительно улыбнуться.

— Хорошо, — сказал он. — Ты — настоящий дизайнер.

Верочка зарделась, счастливая.

— Пап, а мы будем новоселье в ресторане праздновать? — спросил Ванька.

— Дома отпразднуем, и так кучу денег угробили! — тут же отозвалась Верочка. — У тебя вся жизнь — сплошной праздник.

— Ну, ладно, — вздохнул Ванька. — Жаль.

— Конечно, будем, — примирительно сказал Норов. — Сегодня — дома, завтра в ресторан поедем. Мама так старалась, грешно не отпраздновать!

***

На следующий день, рассчитываясь в ресторане после обеда, Норов протянул официанту банковскую карту их совместного с Верочкой счета. В Саратове он ею не пользовался, но в Москву захватил, ему казалось это уместным, — общие заботы, общие траты. Официант вставил карту в терминал, но она не сработала. Официант повторил попытку и вновь безуспешно.

— У вас нет другой? — извиняющимся тоном произнес он после четвертой попытки. — Или, может быть, вы заплатите наличными?

Норов протянул ему другую карту; на сей раз никаких проблем не возникло.

— Что за ерунда? — ворчал Норов по пути в гардероб. — Там же куча денег! Тысяч шестьдесят долларов, если не больше. Сейчас позвоню менеджеру и выясню, в чем причина! Они там что-то напортачили, а в дурацком положении оказываюсь я!

— Ты их накажи, пап, — посоветовал Ванька.

— Обязательно! Кстати, а у тебя эта карта работает? — спохватившись, спросил он Верочку.

Верочка покраснела.

— Я перевела деньги, — призналась она

— Куда?

— Я здесь открыла счет в отделении прямо возле нашего дома, — очень удобно, и перекинула на него.

— С обоих наших счетов?

— Ну, да…. Так же проще… Я спросила у тебя разрешения и ты позволил.

— Когда?

— Ну, когда я прилетала в Саратов. Разве ты не помнишь?

— Нет. Я болел. Ты перевела их на свое имя?

Верочка покраснела еще больше:

— У меня ведь не было возможности открыть совместный счет… Для этого нужно твое присутствие…

Норов нахмурился.

— Это нехорошо, — проговорил он.

Верочка сделала вид, что не понимает.

— Почему? Что в этом плохого? Ты же сам разрешил!

Норов не стал продолжать при Ваньке; не стал и потом, когда они остались вдвоем.

***

Вскоре после возвращения Норова в Саратов, Анна доложила, что его вот уже второй день добивается толпа каких-то незнакомых ей армян. По-русски изъясняются плохо, уверяют, что по личному делу, но по какому именно, не говорят.

— Думаю, это те самые армяне, которые делали ремонт в Москве.

— Да нет, это, наверное, к тебе свататься пришли.

Прохладные зеленоватые глаза Анны остались невозмутимыми, подобные шутки она не воспринимала.

— Выяснить, чего они хотят?

— Боюсь, я и так знаю, — вздохнул Норов. — Зови.

Армян было четверо, ими предводительствовал низкорослый тучный черноглазый небритый бригадир, лет пятидесяти, по имени Артем. Норов предложил им сесть, но они отказались.

— Пал Саныч, мы к тебе как к справедливому человеку пришли, — с сильным акцентом начал Артем заранее приготовленную речь. — Мы хорошую работу в Москве для твоей супруги сделали…

— Сколько она вам недоплатила? — перебил Норов.

Артем сбился и оглянулся на товарищей. Смуглые, тоже черноглазые и небритые, они смотрели на него с надеждой.

— Ну, если так все вместе на круг брать, то почти двадцать тысяч долларов…

— Много, — кивнул Норов.

— Огромные деньги! — горячо подтвердил Артем и сделал скорбное лицо. — Нам же семьи кормить надо! Дети у всех…

— А какой у вас с ней уговор был?

— Шестьдесят тысяч за работу и еще десять процентов премии, если в срок уложимся. Мы в срок уложились, а нам даже за работу не все заплатили…

— Она правильно поступила, — сказал Норов.

Живые черные глаза Артема округлились.

— Как правильно?! Пал Саныч! Зачем такие слова нехорошие говоришь?!

— Очень много недоделок. На кухне панель потолка отходит; если сбоку смотреть, даже провода видно. В Ванькиной ванной плитка гуляет, в коридоре между плинтусами и стеной — щели. Возле гардероба обои кое-как наклеены. Про розетки вообще не говорю, их будто по пьянке ставили: там много, а тут вообще нет. Это я перечисляю только то, что в глаза бросается, а сколько еще незаметного! За такую халтуру штрафовать надо, а не премии давать!

Армяне переглянулись смущенные и вполголоса обменялись несколькими фразами на своем языке.

— Это не по нашей вине, — сказал Артем. — Мы хотели все доделать, как надо, но не успели. Она нас выгнала, супруга твоя, сказала ей въезжать надо.

— Значит, вы в сроки не уложились, — пожал плечами Норов.

— Как не уложились? — запротестовал Артем. — Мы уложились! Просто нам две недели не хватило!

— Ну, вот видишь.

— Она сначала материалы долго выбирала, потом мебель, от этого — задержка! Разве мы виноваты?

Его товарищи кивали, подтверждая.

— Езжайте в Москву, устраняйте недоделки, а потом будем разговаривать.

— Она нас не пустит! — возразил Артем.

— Договоритесь.

— С кем? С ней? С ней не получится! Мы к тебе пришли.

— Вы армяне или нет?

— Армяне, — с достоинством подтвердил Артем.

— И вы договориться не можете?!

Артем посмотрел на товарищей. Они вновь загудели на своем языке.

— Договоримся, — решил за всех Артем. — Дорогу туда — обратно оплатишь?

— Да.

— Самолетом?

— Самолетом. Командировочные получишь завтра, но пока все не закончите как полагается, лучше у меня не появляйтесь. И еще. Про нашу договоренность ничего ей не рассказывай.

— Не буду. Клянусь.

Через день Норову позвонила Верочка.

— Представляешь, армяне, которые у нас ремонт делали, опять приехали! Хотят устранять недоделки! По собственной инициативе, ты только подумай! Совесть у них проснулась. Вот уж не ожидала!

— Ты вечерние молитвы читаешь?

— Конечно!

— А утренние?

— Утренние я в машине слушаю. Я в храме диск купила, там и утренние, и вечерние; батюшка читает из Свято-Даниловского монастыря…

— Значит, вас с батюшкой ангел услышал.

— Думаешь? — Верочка, кажется, улыбнулась. — С армянами-то что делать? Они же на неделю поселиться в квартире хотят.

— Думаю, в реальности им не меньше двух понадобится. Пусть селятся, а вы с Ванькой сюда на время перебирайтесь.

— Ага! А вдруг они что-нибудь украдут?

— Ты же сама говоришь, что в них Господь совесть пробудил!

— А они все равно возьмут да украдут!

— Ну, живите с ними.

— Еще чего! В нашем подъезде, прямо на нашей площадке соседи квартиру сдают. Может быть, я с ними на пару недель договорюсь? Они за нее три тысячи в месяц хотят, предложу им тысячу, как думаешь?

— Ты не боишься, что армяне у соседей что-нибудь украдут?

— А что там красть? Мебель что ли?

— Чайник и телевизор. Шучу. В целом, они — порядочные ребята. Идея с квартирой мне нравится, деньги на нее я тебе переведу.

Рассчитываясь с армянами по их возвращении, Норов накинул им еще трешку. Они ушли страшно довольные. Довольна была и Верочка, что теперь с ней случалось все реже и реже. Норов понимал, что армяне устранили лишь часть недоделок, остальные обязательно обнаружатся потом, но все-таки это будет потом.

Глава вторая

В пятницу с самого утра солнце воцарилось на небе так ослепительно и безраздельно, будто это не оно накануне постыдно пряталось весь день, бросив людей и природу на произвол ненастью. Стоило лишь выйти из дому, взглянуть на залитые ярким весенним светом окрестности, как становилось ясно, что вечны во Франции только веселье и радость жизни (la joie), а страдания и скорби здесь скоротечны; о них забывают.

В семь утра Норову пришла записка от Анны: «Люблю». Он тут же ответил: «Счастье». И, полный этим мимолетным светлым счастьем, опасаясь его потерять, он малодушно не звонил ей, чтобы, услышав ее слабый больной голос, вновь не сорваться в темные волны тревог и страхов за нее.

Тренироваться из-за сломанных ребер он не мог, но успел дважды хорошо прогуляться и после легкого обеда устроился на террасе с сыром, вином и фруктами, оставшимися от вчерашних покупок Ляли и Гаврюшкина. Термометр на подоконнике показывал уже 15 градусов, а солнце все не унималось. Норов хотел даже вытащить из сарая большой зонт от солнца, но поленился. В начале весны оно еще было мягким, ласковым, не обжигающим. Едва заметный ветерок трепал кисею прозрачных облаков в голубом высоком небе с розово-серым отливом.

Трудно поверить, Кит, что всего неделю назад Анна приехала сюда, правда? Да, многое переменилось за эти несколько дней: Франция, Европа… Что Франция, Кит, переменилась твоя жизнь и ее… Она стала много значить для меня… Вы всегда много значили друг для друга, просто она это сознавала, а ты — нет.

На его телефонах висело несколько звонков: от Гаврюшкина, от Ляли, от Лиз и два — с незнакомого номера; он никому не отвечал и не перезванивал. Он не хотел ни с кем говорить, не хотел думать о том, каким образом будет вечером прорываться в госпиталь. Он боялся разбить о грубую бетонную реальность свою хрупкую русскую надежду на то, что все как-нибудь само собой устроится.

Как непроходимо глуп был гетевский Фауст ввязавшийся в нелепую авантюру по ловле счастья вручную! Надежда выше счастья. Пытаться ухватить счастье — что за площадная мещанская мечта? Хуже только фантазия заделать престарелой Елене ребенка в виде Байрона. Сколько же возбуждающих таблеток нужно для этого проглотить? Сильный человек должен уметь переносить свое несчастье с достоинством. Многие ли умели, Кит? Пушкин умел.

Впрочем, у Гете почти все — либо неумно, либо по-мещански пошло: толстые ангелы, поющие приторные дифирамбы Богу; самодовольный и праздный Бог, с чего-то вдруг полюбивший Фауста и непоследовательно отдавший его Мефистофелю для экспериментов как подопытную крысу. Неумен Мефистофель, столько сил и средств потративший на совращение неуемного похотливого старика. Глупо финальное решение Фауста — построить плотину для каких-то неизвестных ему крестьян. Чем, скажите на милость, строительство плотины лучше лечения тех же крестьян? А ведь именно этим Фауст и занимался в начале книги. Все испытав и все познав, он так ничему и не научился, бедный пенек! Весь сюжет этой скучной, ужасно затянутой мелодрамы похож на бессвязный сон толстого немецкого бюргера, опившегося пивом и объевшегося свиными сосисками.

Уймись, Кит, там хороши отдельные стихи, они давно уже вошли в мировой культурный обиход. Вернее сказать, в обиход образованного обывателя. «Суха теория, мой друг, лишь древо жизни пышно зеленеет» — недурно, но слишком тривиально. В Гете нет умения мыслить парадоксами, а именно это отличает гения от посредственности. Или вот, самые известные строки: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Этот лозунг следует написать над входом в казарму, ни для чего другого он не годится. Почему же, Кит? Да потому что бой подразумевает убийство; жизни достоин лишь тот, кто готов убивать, так? Слишком по-ницшеански. Да и чем же тут восхищаться? Большинство людей рады убивать друг друга, — за свободу, за рабство, за деньги, из зависти или просто так, ради удовольствия. Иное дело — отдать свою жизнь без боя, пожертвовать ею ради других, как поступил Иисус, или, вернее, евангельский Христос. Это — великий подвиг! А у Гете получается, что жизни достоин не он, а распявший его Пилат. Очень немецкий взгляд.

Ты бы не связался с Мефистофелем, Кит? О, нет! Я бы сказал ему: «Друг, ступай от меня подальше. Сохрани всем нам надежду: тебе — на то, что ты вскоре будешь мучить и терзать мою бедную грешную душу; Богу — на то, что я не поддамся твоим провокациям. А мне — на то, что вы оба все-таки чуток умнее, чем вас изобразил Гете, и у вас имеются более важные занятия, чем обманывать и искушать меня, усталого и кругом уже обманутого». Стой, Кит, ты забыл прибавить: «со сломанными ребрами и битой рожей». Не смешно. Изыди, Мефистофель!

***

Должно быть, разморенный солнцем, он незаметно задремал, потому что очнулся, разбуженный шумом машин с дороги. Он открыл глаза, повернулся и увидел вереницу разномастных автомобилей, надвигающихся с горы. Впереди шел знакомый жандармский джип Лансака, за ним еще одна полицейская машина, а следом — две старенькие деревенские мыльницы, еще грязные после вчерашнего дождя. В одной из них он распознал «субару» Эрика.

Вся его радость мгновенно улетучилась. Он почему-то сразу понял, что едут именно к нему и ничего хорошего ему это не сулит. На повороте к его дому джип притормозил и свернул на дорожку; остальные машины последовали за ним. Норов отпил напоследок вина, поставил бокал на круглый железный стол и подобрался.

Автомобили заняли всю площадку, Эрику даже не хватило места, и он остановился на дорожке, и сразу стало неуютно, как на уличной парковке. Из джипа первым бодро выскочил чернявый Виктор Пере.

— Привет! — весело бросил он Норову и подмигнул.

Затем с заднего сиденья выбрался долговязый Мишель Дабо и тоже по-приятельски помахал Норову рукой. Наконец показался Лансак, надутый и толстый, в неизменной фуражке. Его отчужденный вид составлял контраст с дружелюбием его подчиненных. Сегодня он держался даже более важно, чем обычно, и стоя в двух шагах от Норова, прежде чем посмотреть на него, неспешно обвел хозяйским взглядом сад и окрестности.

Из полицейской машины вылезли два жандарма; оба вооруженные, в бронежилетах. Появился сконфуженный Эрик и очень пожилая пара фермеров, живших неподалеку. Норов смотрел на непрошеных гостей неласково и не двигался с места.

— Хорошая погода сегодня, — жизнерадостно заметил Пере.

— Вы приехали пригласить меня на бесплатный обед для пенсионеров? — осведомился Норов.

Пере фыркнул.

— Добрый день, месье Норов, — приветствовал Норова Лансак официальным тоном.

Норов перевел на него взгляд.

— Здравствуйте, месье Лансак. Надеюсь, вас не арестовали?

— С чего вы взяли?

— С вами — вооруженные люди.

— Мы к вам!

— Могу я сказать, что у меня сегодня не приемный день?

— Нет, месье Норов, боюсь, не можете, — злорадно усмехнулся Лансак.

Он обернулся и поманил рукой фермеров, призывая их подойти поближе. Обоим было уже за семьдесят, оба были худые, одетые плохо, но со старомодной аккуратностью. Муж носил на лысой голове черную кепку, купленную лет сорок назад. Норов их часто встречал в окрестностях, они всегда приветливо здоровались и спрашивали, как дела. Сегодня они явно испытывали неловкость от своего пребывания здесь. Пробормотав приветствие, они сделали два шага к Лансаку и остановились. Эрик помялся, но все же подошел к Норову и протянул руку.

— Привет Поль, — промямлил он с виноватым видом. — Меня тут попросили приехать… Такое дело, ква…

Он покосился на Лансака, будто не зная, как себя вести.

— Вы сегодня один, без друзей? — спросил Лансак Норова.

— Зато вы — с целой компанией. Объясните мне, пожалуйста, цель вашего визита.

Лансак не спеша достал из кармана какую-то бумагу, развернул и показал Норову.

— Что это?

— Прочтите.

— Вряд ли пойму ваш полицейский жаргон.

— Это не жаргон, месье Норов, — снисходительно возразил Лансак. — Это постановление на обыск.

***

Бориса Петровича выписали из больницы только через два месяца. Часть височной кости ему пришлось удалить, и теперь было видно, как прямо под кожей пульсирует кровь, заставляя ее вздрагивать. От этого зрелища становилось не по себе, казалось, достаточно неосторожно дотронуться до виска, как кожа порвется и мозг вытечет наружу.

Борис Петрович терял память и порой заговаривался. О продолжении работы не могло быть и речи; ему был необходим долгий период реабилитации, а потом — операция по вживлению пластины. Специалисты предупреждали, что операция будет сложной и небезопасной, но даже в случае благоприятного исхода Бориса Петровича ожидала инвалидность.

Норов предложил делать операцию в Москве или за границей, но Борис Петрович почему-то не хотел никуда ехать и с упрямством, свойственным подчас слабым людям, твердил, что оперироваться будет лишь в Саратове, поскольку доверяет врачу, который уже вытащил его с того света. Попытки Верочки надавить на него ни к чему не привели.

По счастью, врач не обманул его ожиданий, и все завершилось благополучно. На сей раз после операции Верочка и теща прилетали в Саратов по очереди и добросовестно дежурили подле Бориса Петровича, который медленно приходил в себя. Норов оплатил и операцию, и отдельную палату; Анна по его распоряжению отправляла в больницу продукты, доплачивала санитаркам, но сам Норов к Борису Петровичу не ездил.

Тот не сделал попытки продолжить разговор, начатый когда-то об уходе от жены, и Норов, хотя и продолжал ему симпатизировать, но человеческий интерес к нему утратил. Дальнейшая участь Бориса Петровича была ему понятной. Да ему было тогда и не до Бориса Петровича. Безысходная тоска, усугубленная чувством вины, терзала его. Приступы порой накатывали с такой остротой, что он поднимался ночью с постели, спускался в подвал, доставал из металлического ящика свои охотничьи ружья и примерялся: из какого будет удобнее пустить себе пулю в рот. Его удерживало лишь сознание того, что он волен сделать это в любую минуту, а значит, можно еще немного потерпеть.

***

Именно тогда и начались его близкие отношения с Анной. Долгое время они оба не переступали границ дружески-служебных отношений. О том, что она увлечена им, он, конечно, догадывался, но полагал, что она принимает за любовь чувство благодарности. После отъезда Верочки Анна стала употреблять косметику, чего раньше не делала, и даже приходить на работу в черных чулках. О его слабости к черным чулкам она знала, он сам часто шутил по этому поводу, но на ней они ему совсем не нравились.

Прежде всего, эта пикантная деталь женского туалета нарушала сложившийся баланс их отношений, привносила в них нечто новое, совсем ненужное. Он любил Анну как друга, ценил в ней умного помощника, но не собирался заходить дальше. Высокая, худая, угловатая и неловкая, она не вызывала у него желания, — в ней не было женственности. Чулки лишь подчеркивали худобу ее длинных ног, к тому же они всегда были ей слишком коротки, — то ли в Саратове, с его приземистым, задастым женским населением, не находилось нужного ей размера, то ли она сама не умела выбрать. Но не желая ее обидеть, он не пытался ее остановить и деликатно молчал, что она принимала за поощрение.

Однажды он допоздна засиделся у нее, у него разболелась голова перед надвигающейся грозой, и она предложила ему остаться. Он согласился, зная, что дома ночью его ожидает очередной приступ тоски, которая становилась особенно мучительной перед непогодой. Они легли вместе на ее кровати под разными одеялами, но в темноте она обняла его и потянулась к нему губами. Обняв ее в ответ, он обнаружил, что на ней под шелковой ночной рубашкой нет белья, зато чулки она оставила. И без всякого желания, все из того же нежелания обидеть, он сделал то, чего делать не следовало.

Удовольствия он от этой близости не получил; Анна была скована, хотела понравиться, неумело изображала страсть, которой не испытывала. У него сохранился неприятный осадок и чувство досады на себя за то, что он не сумел отказать. С тех пор он избегал приезжать к ней, а когда она приглашала, уклонялся под тем или иным предлогом.

— Я тебе не нравлюсь? — не выдержав, спросила она. — Прямо совсем-совсем?

В ее круглых глазах цвета крыжовника, обычно прохладных и прозрачных, стояли слезы. Ему было ужасно жаль ее; она была в тот период его единственным другом, а для нее и вообще весь мир заключался в нем. Их близость стала повторяться, — изредка и нерегулярно. Когда она проявляла инициативу, он, ломая себя, через силу шел навстречу. Она была по-мальчишески лишена форм, и он никогда не раздевал ее до конца, чтобы не видеть ребер, сухожилий и вялой маленькой груди.

Иногда это происходило прямо на работе, на кожаном диване в комнате отдыха. Это было совсем неудобно, зато избавляло от тягостных минут, которые неизбежно наступали после близости у нее дома. Там приходилось притворяться и делать вид, что все прошло замечательно, в то время как ему хотелось лишь поскорее уехать.

Каждый раз это было не легче поединка на ринге: начиная ласкать ее, он настраивался, воскрешал в памяти мимолетные волнующие переживания прошлого с другими женщинами; затем контролировал себя, чтобы не потерять пойманную волну. Но порой, несмотря на все его усилия, у него ничего не получалось. Анна лежала под ним, не умея помочь, и смотрела на него с таким драматическим сочувствием, что он часто не выдерживал и закрывал ей глаза ладонью. Он редко доходил до финала, сознательно останавливая себя, — потому что потом становилось еще хуже.

Возвращаясь домой, он с раздражением думал: зачем ей, черт возьми, все это нужно? По его убеждению, она вообще могла обходиться без секса. Боялась ли она его потерять? Искала ли в физической близости подтверждения того, что нужна ему? Господи, да разве он не говорил ей об этом постоянно? Насколько их отношения были легче и естественней без этой дурацкой комедии!

***

Ванька пошел в первый класс. Школа находилась в трех минутах от их дома, прямо за оградой жилого комплекса; здание было небольшим, типовым, что совсем не мешало носить школе звучное название «Президентского колледжа». Верочку это очень вдохновляло, она, выросшая в спальном районе, испытывала трепет перед пышными титулами.

Записавшись на прием к директрисе, она вернулась с сообщением, что за поступление необходимо внести «добровольный взнос» в пять тысяч долларов, иначе Ваньку могут не взять. Сумма была непомерной, да и не принять Ваньку никак не могли, — он был здесь прописан; но спорить Норов не стал, просто отдал Верочке деньги. Ежемесячно, по словам Верочки, с родителей собирали по триста долларов на питание детей. Норов сильно сомневался в том, что все родители готовы платить столько, но подозревать собственную жену в таком мелочном обмане было уж совсем низко. Потом, правда, он из любопытства спрашивал Ваньку, чем их кормят в школе, и тот отвечал, что еда самая обычная: овощной салат, каша, компот, — в этом роде.

Школа, как и следовало ожидать, оказалась самой заурядной и выделялась из сотен таких же в Москве или Саратове разве что тем, что родители учеников были побогаче. Специализации по предметам не существовало, классы были большими — человек по сорок; учителя не отличались ни компетентностью, ни чуткостью к детям. По просьбе Норова, Анна нашла несколько хороших платных специализированных школ в Москве, но Верочка не желала отдавать туда Ваньку, — все они были расположены слишком далеко от дома. Тратить ежедневно по три часа на дорогу туда и обратно она считала слишком тяжелым испытанием и для себя, и для ребенка. С этими доводами Норов согласился; подобный режим действительно не оставлял мальчику времени ни на спорт, ни на музыку, — Ваньку записали еще и в музыкальную школу.

Особых способностей к музыке он не проявлял, и пришлось сразу договариваться с преподавателем по фортепьяно о персональных уроках. По настоянию Норова, Ванька продолжал заниматься спортом, но детская секция с бассейном тоже была слишком далеко, и Верочка нашла выход из положения, купив им обоим абонементы в дорогой спортивный клуб поблизости. Там у Ваньки было два персональных инструктора: по плаванию и фитнесу; у Верочки тоже был инструктор. Все это стоило больших денег.

По воскресеньям после литургии Ванька занимался в воскресной школе при храме, — это Верочка считала обязательным. Уроки, тренировки, занятия музыкой, новая непривычная обстановка Ваньку изматывали; он не высыпался и, стоило ему сесть в машину, как он тут же выключался. Однако, он никогда не жаловался, был мил и улыбчив, как Верочка в юности.

Верочка и сама ужасно уставала. Жизнь в столице, конечно, льстила ее тщеславию, ей нравилась свобода, возможность распоряжаться большими деньгами. Но непривычные ей домашние хлопоты, необходимость заботиться обо всем самой, проводить целые часы за рулем, постоянно возникавшие проблемы, то крупные, то мелкие, — все это явилось для нее тяжелым испытанием. Подруг в Москве она не приобрела, обратиться за помощью было не к кому, от бестолковой тещи пользы было мало. У Верочки однажды даже случился сердечный приступ, приехала скорая помощь, ее отвезли в больницу. Впрочем после обследования ее выписали, не найдя никаких отклонений и заключив, что это была паническая атака, — нервный срыв.

Посещать косметологические клиники Верочка начала еще в Саратове по примеру Ольги Осинкиной и Людмилы Петровой. Особой надобности в этом она поначалу не испытывала, но отставать от моды ей не хотелось.

В Москве она побывала в разных заведениях и остановилась на клинике, которая была ближе к дому, — дорогой и престижной. С женщиной-врачом, занимавшейся ее лицом, Верочка подружилась; они время от времени вместе ходили в рестораны и кафе. Внешность Верочки менялась: исчез второй подбородок, довольно рано наметившийся, резче прорисовались скулы, натянулась кожа, надулись губы. Все это делало ее похожей на прочих потребительниц подобных услуг. Сама она была довольна тем, как выглядела, но Норова порой подмывало спросить, как она примиряет эти метаморфозы со своей религиозностью, — ведь православная церковь относится к пластической хирургии резко отрицательно. Ему самому все это казалось чрезвычайно вульгарным и внушало даже некоторую брезгливость, но вслух он, разумеется, ничего не говорил.

Былая страсть давно погасла, общих интересов у них не было; она жила в Москве, он — в Саратове. По большому счету ей от него нужны были только деньги, ему от нее — чтобы она заботилась о Ваньке и не одолевала его претензиями.

***

Ванькина аллергия с возрастом не проходила; осенние и весенние обострения были особенно болезненны. Мальчик задыхался, у него начиналась экзема: его руки покрывались корками, мази не помогали. Иногда Ванька не выдерживал, принимался расчесывать болячки, сдирал их, так что костяшки пальцев у него кровоточили.

Норов не мог спокойно смотреть, как мучается сын. Не зная, чем помочь мальчишке, он непрерывно консультировался с матерью, сестрой, аллергологами в Москве и Саратове. Врачи предлагали циклы уколов, но предупреждали, что препараты — сильнодействующие, возможны побочные эффекты. Побочных эффектов Норов опасался, и от уколов по совету матери отказывался.

Специалисты в голос твердили, что мальчику необходима строгая диета, но соблюдать ее не получалось. После того как Ванька пошел в школу, няню отправили домой, и в перерывах между приездами Норова в Москву теща жила с Верочкой, помогая ей по хозяйству. Верочка уверяла, что без нее она не справляется.

Как и всем бабушкам, теще нравилось баловать внука, позволять ему то, что запрещали родители. Она тайком пичкала его всякой вредной для него дрянью: фастфудом, чипсами, шоколадками. В результате за год жизни в Москве худенький Ванька округлился и набрал лишний вес.

Открывая утром на кухне наугад ящики буфета, Норов натыкался на надорванные пакеты с чипсами и дешевыми сладостями; во время семейных выходов простодушный Ванька предлагал зайти в Макдональдс, из чего легко было заключить, что там он бывает частенько. Верочка бросала на него негодующие взгляды и принималась шипеть. Норов молчал, хмурился.

Несколько раз он серьезно разговаривал с Верочкой на эту тему; та обещала сделать внушение матери и все исправить. Но весной Норов вновь увидел сына с покрытыми коростой руками, задыхающегося, с заложенным носом. Утром он обнаружил в шкафу залежи чипсов, и у них с женой дошло до крупной ссоры, как когда-то в Саратове.

— Если твоя мать еще раз появится здесь, я спущу ее с лестницы! — свирепо пообещал Норов.

— Я делаю, что могу! — взвизгнула в ответ Верочка. — Я выбиваюсь из сил, воспитывая ребенка одна! Ему нужен отец!

— Я здесь. Не заметила?

— Ты приехал и уехал, а я должна заниматься им ежедневно! У меня не хватает здоровья!

В страхе она часто становилась агрессивной.

— А ты меньше глотай таблетки для похудения.

— Я подорвала его этим ремонтом!

Норов в это время выбрасывал в мусор шоколадные конфеты и пачки чипсов. Он остановился и повернулся к ней.

— Ремонт ты делала для себя, — ты здесь живешь, не я! В Москву я тебя не гнал. Напомнить, сколько денег ты на этот ремонт взяла? Может быть, посчитать, сколько ты потратила в реальности? Половина твоих проблем от твоей жадности, а другая — от твоих нелепых амбиций. Устаешь? Найми домработницу. Я отправляю тебе по 15 тысяч долларов в месяц, — неужели мало? Тяжело тебе, бедняжке, в Москве? Возвращайся домой.

Дело происходило рано утром; Верочка еще не успела накраситься, брови и ресницы были белесыми. Когда-то кожа ее была изумительно свежей и нежной — кровь с молоком — сейчас от уколов и подтяжек ее лицо без грима становилось мучнистым и дряблым. Зоб опять провис, Верочка убирала его каждые несколько месяцев, но, видимо, время очередной операции еще не подошло. Норов смотрел в эти злые, серые будто выцветшие глаза, круглое, широкое отечное лицо с низким лбом и бесформенными ненатуральными губами, — какое же она была некрасивая и неприятная!

— Но почему ты не хочешь жить здесь?! — воскликнула Верочка. — Ведь можно же найти тут работу!

Вряд ли она действительно хотела, чтобы он перебрался в Москву насовсем; она уже слишком привыкла делать то, что ей нравится. Ей просто надо было чем-то его упрекнуть. Живя в Москве, в огромной квартире, не работая, тратя большие деньги, она чувствовала себя страдалицей.

— Наверное, можно, — пожал он плечами. — Найди и работай. Глядишь, и мне что-нибудь с твоих доходов перепадет.

Говорить с ней ему не хотелось. Он позвал Ваньку, и они вдвоем уехали в центр, где провели полдня, гуляя и общаясь. Вернувшись, он собрал вещи, вызвал такси и в тот же день улетел в Саратов.

Господи, Кит, как тебя угораздило жениться на этой… Стой! Не называй ее плохими словами, это нехорошо, она мать моего ребенка. Но ты прав, ошибки надо исправлять, завтра же я скажу юристу, чтобы подавал на развод! А ты не думаешь, Кит, что эта верующая добропорядочная женщина тут же кинется искать себе нового мужа? Да и пусть ищет, хоть трех, мне-то какое дело? А как же Ванька, Кит? Ты помнишь свое безотцовское детство? Ты был сильным, Кит, а Ванька — слабый. Чуть надави на него, и он теряется. Уживется он с отчимом? Не сломается? Черт возьми! Что же мне, терпеть, пока эта пиявка не выпьет всю мою кровь?! Не называй ее плохими словами, Кит, она — мать твоего ребенка. Потерпи хотя бы, пока парнишка не подрастет. Подумай, какой смысл затевать сейчас развод? Разве ты собрался жениться? Деньги? Смешно! Разведясь с ней, ты же все равно не сможешь давать ей меньше, совесть не позволит, верно?…

***

— Кто принял решение о проведении у меня обыска? — сдерживаясь, спросил Норов Лансака.

— Я, — самодовольно отозвался Лансак — Решение принял я.

— Вот пидарас! — по-русски выругался Норов.

— Pardon? — высокомерно переспросил Лансак, подозревая, что прозвучавшее слово комплиментом не является.

— Это в вашей компетенции?

— О да, не сомневайтесь.

— Не знал, что у вас такие широкие полномочия, — Норов заставил себя усмехнуться.

— Достаточные, — сухо ответил Лансак. — И начальство мое решение одобрило!

Эту фразу он прибавил с гордостью.

— И на каком основании вы приняли такое решение?

— Я вам объясню, месье Норов, — важно наклонил голову Лансак. — Но позже. С вашего позволения, мы начнем.

— В моем позволении вы, кажется, не нуждаетесь.

— Не очень, — подтвердил Лансак и зловеще осклабился, показывая крупные передние зубы. — Вы знакомы с месье и мадам Фурнье? Они присутствуют здесь в качестве понятых.

Пожилая женщина что-то шепнула мужу, достала из кармана куртки самодельные повязки из плотной оранжевой материи, одну отдала ему, другую оставила себе. Рыжие повязки сразу придали им какой-то клоунский вид.

Норов окинул старых фермеров прохладным взглядом. Присутствовать при обыске в чужом доме — все равно, что подглядывать; он бы к ним с такой миссией не поехал.

— Ты здесь тоже в качестве понятого? — спросил Норов Эрика.

Тот расслышал в его голосе сарказм и укоризненно качнул лысой головой.

— Да нет же, Поль! Меня вызвали заместо Лиз. Сказали, надо, чтобы присутствовал кто-то из хозяев дома, а то как поймешь, какие вещи твои, а какие нет? Вот я и приехал. А иначе разве б я поехал, ква?

— Я решил не беспокоить мадам Пино, — вмешался Лансак. — У нее сейчас тяжелый период.

— Оказывается, вы — галантный кавалер, месье Лансак.

— Я думаю о людях, месье Норов! — с французским пафосом парировал Лансак.

И повернувшись к жандармам, распорядился:

— Пере и Дабо остаются со мной в доме, а вы двое начинайте осмотр двора!

— Есть, патрон! — нестройно прозвучало в ответ.

***

На свой третий срок Осинкин избирался без Норова, его кампанией руководил Петров. Демонстративно дистанцируясь от Норова, Осинкин, вероятно, надеялся умилостивить Мордашова, но тот был не из тех, кто прощает. Внешне он держался с Осинкиным вполне доброжелательно, но на выборах опять возник Герой России, будто бы вновь договорившийся с кем-то в Москве. Интрига была шита белыми нитками, особенно, с учетом того, что финансировался Герой через коммерческие структуры Миши Мордашова. Однако открыто объясниться по этому поводу с Мордашовым у Осинкина не хватило духа, на что тот, должно быть, и рассчитывал.

Петров изо всей мочи давил на административный ресурс; бюджетников обязывали голосовать за Осинкина чуть ли не под роспись, в результате он победил, но с минимальным отрывом. Стало ясно, что саратовцы к нему остыли.

Норов не интересовался делами областной и городской администраций, но представление о них имел. Главным источником информации, хотя и не всегда надежным, являлся Кочан, — подобно всем бандитам, сумевшим прибиться к власти, тот обожал быть в курсе политических сплетен. Кое-что рассказывали Норову и знакомые, с которыми он изредка встречался.

Общим убеждением было, что Мордашов не успокоится, пока не выживет Осинкина из Саратова. Кочан по секрету передавал Норову, что губернатор предлагал Осинкину место в Совете Федераций, но тот, бляха муха, уперся. Кочан бы тоже в Москву не пошел, а херли там делать, лапу сосать? Ловэ-то все тут.

Осинкин сопротивлялся два с половиной года; все это время мэрия была в осаде у силовиков. Уголовные дела возбуждались непрерывно; кое-кто из чиновников даже отправился за решетку, но самых близких к Осинкину до поры до времени не трогали. Но, когда пришли с обыском в одну из фирм Петрова, Осинкин сдался и, не дожидаясь окончания своего срока, добровольно сложил с себя полномочия. По рекомендации Мордашова, губернская дума единогласно утвердила его сенатором от области.

Все в Саратове ожидали, что губернатор сделает мэром Героя. Тот с большим воодушевлением готовился к выборам, предвкушал победу и обещал должности в мэрии друзьям и партнерам. Но Мордашов предпринял головокружительный маневр. Хитрый и расчетливый, он чувствовал, что Герой был слишком самоуверен и непредсказуем, чтобы на него полагаться.

Вместо него он неожиданно для всех выдвинул кандидатуру преданного ему областного чиновника — министра медицины, в прошлом неплохого хирурга. Областные и городские СМИ быстро создали новому протеже образ самоотверженного доктора, прочее довершил подвластный Мордашову избирком. Проигравший Герой, пораженный таким коварством губернатора, запил, где-то подрался, попал в милицейскую историю и окончательно исчез с политического горизонта.

После избрания нового мэра команду Осинкина зачистили под корень. Убрали всех замов, включая Дорошенко. «Стройградовцев» Миша заменил своими людьми, подмяв под себя все городское строительство. Мордашов не тронул лишь человека Леньки Мураховского, по-прежнему возглавлявшего комитет по имуществу. Ленька к этому времени уже оброс связями в Кремле, стал олигархом, депутатом Государственной думы, председателем бюджетного комитета. Ссориться с ним Мордашову было себе дороже.

Петрова Осинкин сделал своим официальным помощником. Кочан рассказывал Норову, что они вдвоем за время работы успели отжать кучу недвижимости и записать на родственников сотни гектаров земли. Землю Петров теперь не спеша продавал, а недвижимость сдавал в аренду. Красавцы, бля, тихушники, всех на…бали.

Норов лишь криво усмехался и пожимал плечами, — все-таки он был об Осинкине лучшего мнения.

***

Хотя на образование сына и его спортивную подготовку Норов денег не жалел, ни на одном направлении Ванька, мягко говоря, не блистал. Уже с третьего класса пришлось нанять ему репетиторов по всем основным предметам, причем, из той самой школы, в которой он учился, — иначе получать «пятерки» у него не получалось. Когда Ванька закончил четвертый класс, Верочка сказала Норову, что нужно выбирать: музыка или спорт, на то и другое мальчика не хватало; он страшно уставал, врачи советовали снизить нагрузку.

Сама Верочка была за музыку, — ей очень нравилось ходить на концерты в музыкальную школу. Ванька выходил к роялю в костюмчике с бабочкой, красивый, причесанный, и после исполнения простенькой пьесы театрально раскланивался с публикой. Но Норов выбрал спорт; музыканта из Ваньки все равно не получалось, а укреплять его здоровье было необходимо. Отцовскому решению Ванька был рад; спорт он, конечно, не очень любил, но музыку еще меньше; разучивать пьесы было для него настоящей каторгой. Фортепьяно в их квартире замолчало навсегда.

На первый разряд по плаванью Ванька вытянул поздно, лишь к тринадцати годам. В этом возрасте Норов ходил уже по второму взрослому, а ведь Ванька был на целых семь сантиметров выше него, что в плавании важно. В его школьных оценках преобладали пятерки, но давались они тяжело: часами усердного сидения над домашними заданиями с репетиторами и дедушкой, который вышел на пенсию по инвалидности и теперь тоже жил в Москве, помогая Ваньке в математике, а Верочке — по хозяйству. Теща по настоянию Норова была все-таки выслана.

Когда Верочка летом приезжала с Ванькой в Саратов — отдохнуть на Волге, покататься на катерах мужа, похвастаться перед подругами жизнью в столице, она обязательно вместе с Ванькой наносила визит вежливости свекрови. Ей хотелось, чтобы та видела, каким красивым растет Ванька и каких выдающихся результатов он добивается.

Об успехах Ваньки мать Норова знала и от тещи, которая регулярно ей звонила. Мать Норова не выносила тещу на дух и зачастую довольно бесцеремонно пресекала ее долгие телефонные излияния. Но та все равно звонила, считая своим долгом поддерживать родственные отношения. К Верочке мать Норова относилась сдержанно, да и к Ваньке, похоже, особой теплоты не испытывала. Умные, любознательные и неизбалованные дети Кати ей явно были симпатичнее. К ним она даже несколько раз ездила в Нижний, тогда как у Верочки в Москве не была ни разу. Впрочем, вместе с Верочкой и Ванькой она порой выбиралась в театр, — если Верочка ее приглашала.

— Он у тебя как платный паровозик на детской площадке, — однажды с усмешкой сказала она Норову. — Сунешь купюру, проехал несколько метров и остановился. Надо новую купюру скармливать.

Она была лишена сентиментальности. О несоответствии огромных затрат скромным результатам Норов думал и сам. Он не понимал, отчего так происходит, ведь Ванька был смышленым ласковым прилежным мальчиком. Правда, подлинной глубины в нем Норов не ощущал. Как ни любил он сына, но должен был признаться себе, что изнутри Ванька был пустоват: ни таланта, ни воли, ни азарта, ни характера.

Норов пытался осторожно обсудить эту тему с Верочкой, но та болезненно воспринимала любое критическое замечание в адрес Ваньки. Трудно сказать, чего тут было больше: материнской любви или боязни, что Норов, разочаровавшись в сыне, сократит расходы на их содержание. Так или иначе, Верочка сразу начинала нервничать и с надрывом твердить, как трудно ей воспитывать ребенка одной.

***

…Что будем делать, Кит? Звонить в консульство в Париже? Искать адвоката? Постой, не горячись, давай разберемся. Этот самодовольный болван не явился бы сюда без серьезных улик. На основании голых подозрений никто не позволил бы ему устроить обыск у иностранца, — французы не любят международных скандалов, это мешает туризму. Что он мог накопать? Не хочется тебя огорчать, но возможностей у него — море! Видео с камер на дороге — раз. Ну, это — чепуха, ничего не доказывает! А камера на площади в Альби? Это хуже. Любопытно, есть ли на ней Брыкин? Какая тебе разница, Кит? Допустим, есть, и что? Где сейчас Брыкин? В России. А ты — вот, под рукой.

Хуже всего, если он разыскал того мужика с собакой, который застукал нас с Клотильдой в шале. Нет, Кит, хуже всего, если он нашел твои пальчики в офисе Камарка! Вот это будет сильно! Стоп! Не будет! Как раз пальчиков у него и нет! Ведь у меня отпечатки они еще не брали, значит, пальчики отпадают, во всяком случае, пока… Но мужик с псиной — не намного лучше. Может быть, совсем не лучше. Очень неприятно! Еще неприятнее станет, если в руках полиции сойдутся все улики: камеры на дороге, камера в Альби, два барбоса — двуногий и четвероногий, и пальчики… Вот тогда тебе точно потребуются и адвокат, и помощь из консульства!

Ствол! Мать честная, наверху же ствол! В рюкзаке! Черт! Чума! Вот угораздило! Если они вдобавок ко всему найдут еще и пистолет, тебе не поможет никто! Что же делать?

Вероятно, он переменился в лице, потому что Лансак, следивший за ним, не преминул осведомиться:

— У вас все в порядке, месье Норов?

— Нет, — отрывисто бросил Норов.

— Что вас беспокоит?

— Ваш визит.

— Ах, это… — Лансак усмехнулся. — Ну, если вам нечего скрывать, то наше общение не затянется.

Если бы мне не было, чего скрывать, ты бы сюда не притащился, жаба ты надутая! Мы оба понимаем: мне есть, что скрывать!

— Так все-таки, где ваши друзья, месье Норов? — этот вопрос, вероятно, не давал Лансаку покоя.

Какой непроходимый идиот! Надо обладать твоим везением, Кит, чтобы забраться в благословенную французскую глушь и нарваться на такого кретина! Неужели этот гений деревенского сыска и впрямь думает, что я ему все выложу?

— Кто именно вас интересует?

— Например, муж мадам Польянски?

Фамилию он произнес хотя и по слогам, но довольно правильно. Гляди-ка, выучил, кролик толстомордый! Поди, раз двадцать повторил ее в докладах начальству!

— Он уехал.

— Куда?

— Наверное, в Париж. Вы же не предупредили его о своем визите.

— Он бы остался, да? — хмыкнул Пере, подмигивая Норову.

Лансак суровым взглядом показал тому неуместность шуток во время столь важного процесса.

— Мадам Польянски уехала вместе с мужем?

— Мадам Полянская в госпитале в Альби.

— Печально. Что с ней?

— Коронавирус.

Теперь в лице переменился Лансак. Пожилая пара застыла в дверях; жена попятилась.

— Коронавирус?! — сердито воскликнул Лансак. — Почему вы не предупредили нас сразу? Почему вы вообще без маски? Вы можете заразить окружающих!

Он поспешно отодвинулся от Норова.

— Вы тоже без маски, — пожал плечами Норов.

— У меня нет вируса!

— И у меня нет. Я вчера сдавал анализы в городской лаборатории. А вы?

— Принеси из машины маски! — бросил Лансак Виктору Пере. — Надо было сразу надеть! Я же тебе говорил!

— Вы не говорили надеть, патрон. Вы велели напомнить, как приедем.

— Ты напомнил?

— Я хотел, патрон, но вы как раз спросили, как, по-моему, — накроем мы тут всю ихнюю шайку или только этого…

— Марш за масками!

Пере неприметно для начальника бросил на Норова выразительный взгляд, призывавший к сочувствию, и поспешно двинулся к выходу.

— На всех! — крикнул ему в спину Лансак. — И на тех двоих, что работают снаружи, — тоже!

— А им-то зачем? — спросил на ходу Пере.

— Делай, что тебе говорят!

— Есть, патрон!

***

Скучая по Ваньке, Норов прилетал в Москву часто: на каникулы, на большие церковные праздники, а порой и просто на выходные. Подготовка к его визитам отнимала у Верочки уйму времени: она тщательно прибиралась в квартире, где обычно царил беспорядок, отвозила на вокзал дедушку, потом ездила вместе с Ванькой за продуктами. Перед тем как ехать в аэропорт оба долго наряжались и укладывали волосы, — каждый своим феном, каждый — в своей ванной. Приезжали они красивые и праздничные, неизменно выделяясь из толпы встречающих.

Ванька бросался навстречу отцу так порывисто, что Норов едва успевал его подхватить. Улыбающаяся, чуть смущенная Верочка стояла позади с пятью алыми розами на длинных стеблях. В эти первые минуты растроганный Норов забывал все огорчения и размолвки последних лет; он радовался встрече.

Затем через весь город они добирались домой, порой надолго застревая в московских пробках. Верочка вела машину, сверяясь с навигатором; Ванька с Норовым сидели сзади. Норов поглядывал на профиль сына, еще детский, но уже с прямым, как у него, сильным носом и большими серыми Верочкиными глазами в опушке густых черных ресниц. Ванька был очень хорош собой, но в его повадке не хватало мужественности. Он проводил много времени с Борисом Петровичем и перенял от него излишнюю предупредительность, которая обычно воспринимается как слабость, а особенно в России, где публика не отличается вежливостью. Немужским был и жест, которым Ванька украдкой поглаживал кисть отца, лежавшую на сиденье. Прежде Ванька, желая выразить свою радость, молча бодал отца головой в плечо, — так Норову нравилось больше.

Дорога из аэропорта занимала в среднем около часа; в первые же двадцать минут Ванька успевал доложить отцу о всех своих успехах в спорте и учебе, после чего замолкал, и если Норов не брал инициативу в разговоре, повисала томительная пауза. Впрочем, неловкой она казалась лишь Норову; немногословная Верочка могла молчать часами, совершенно этим не тяготясь; Ванька, привыкший к манере матери, тоже не испытывал особого неудобства.

Продукты Верочка покупала в бюджетных супермаркетах, — как правило, они были несъедобны. Желание сэкономить Верочка оправдывала патриотизмом.

— Надо же поддерживать отечественного производителя! — повторяла она расхожую фразу.

— Не отечественного, а китайского, — поправлял Норов. — И зачем его поддерживать, если он ничего хорошего не умеет произвести? Ты лучше поддержи трудолюбивого европейского фермера, а заодно и меня, которому от этой дряни становится нехорошо.

— Зато у нас — все натуральное!

— Особенно глупость, — вполголоса ворчал Норов.

Спорить с банальностями, изрекаемыми Верочкой, было бесполезно. Подобно подавляющему большинству российских обывателей, она ничего не читала, а суждения о мире и житейские лозунги черпала из телевизионных передач.

В конце концов Норов попросил ее ничего не покупать к его приезду, — чтобы потом не выбрасывать. По дороге из аэропорта они стали заезжать в один из элитных супермаркетов, покупали все необходимое, складывали продукты в багажник и продолжали путь. Этот обычай пришелся Верочке по душе, — после отъезда Норова купленных продуктов хватало надолго, — выходила экономия.

Постепенно она стала подгадывать к визитам мужа и другие траты, наиболее существенные: продление карт в спортивном клубе, покупку для Ваньки одежды и обуви, даже квартплату и коммунальные платежи. Эти расходы шли сверх ежемесячного Верочкиного бюджета и заставляли Норова потом во всем ужиматься, но он никогда не заговаривал с ней о них из мужской гордости.

Дома они наскоро перекусывали — Норов не выносил долгих трапез, — и, если погода позволяла, то вдвоем с Ванькой они отправлялись гулять на Воробьевы горы через сады МГУ. По дороге Норов подробно расспрашивал Ваньку о делах в школе, о том, с кем он дружит, что читает, что смотрит. Ванька отвечал коротко, односложно, он был не мастер разговорного жанра.

В школе все нормально, папуль, учительница по русскому хвалила. Из класса так особо ни с кем не дружу, больше с Лешей, он в «Б» учится, у него родители тоже верующие, только они в другой храм ездят. Заур? Пристает иногда, но уже не так.

Заур был толстым агрессивным мальчиком из богатой азербайджанской семьи, в начальных классах он часто задирал других ребят, в том числе и Ваньку. Норов учил Ваньку давать сдачи, сам показывал ему азы бокса, покупал в зале абонемент к тренеру по боксу, но все было напрасно. Ударить в ответ Ванька не мог, тем более, по лицу, — в нем совсем не было злости. Верочка ходила в школу, встречалась с матерью Заура, та вздыхала и шепотом по секрету признавалась Верочке, что бессильна, поскольку папа Заура хвалит за то, что тот всех бьет. Норов хотел увидеться с папой Заура и разбить ему толстую рожу, но Верочка упросила его не делать этого.

А мы с мамой в прошлые выходные в монастырь ездили в Давидову пустынь, к отцу Георгию, помнишь, я тебе о нем рассказывал? Он раньше у нас в Новодевичьем служил и в воскресной школе занятия вел, а потом его владыка благословил в Давидовой пустыни мужской монастырь восстанавливать. Он там теперь настоятель. Такой строгий! Он сам из очень верующей семьи, их четыре брата и две сестры, все — монахи. Он молодой еще, как мама, ему, может, лет 30. Мы с мамой в субботу туда поехали, это в Подмосковье, от нас километров 80, такие пробки были, ужас! Мама бедная за рулем измучилась. Мы почти три часа добирались, даже к всенощной опоздали. Мы с ночевой туда ездили, на литургии причащались. Маме там очень понравилось. Отец Георгий зовет нас летом пожить, но не знаю, как получится. Нет, папуль, священником быть не хочу. Я еще не решил, кем хочу быть, да куда торопиться? Время-то есть. Что, папуль? А, ты про трещину на мониторе? Да с этим телефоном, видишь, как получилось, я его уронил, он разбился. Но он нормально работает, папуль, просто выглядит так… Мама? Ну да, ругалась. Сказала, что новый покупать не будет, разбил — с таким ходи. Я ее понимаю, папуль, денег-то не хватает. Да не надо, папуль, не покупай, новый дорого стоит, я уж к этому привык. Книг, нет, папуль, не читаю, времени нет, честно. Извини. Что смотрел? Да я не помню…. все подряд… В основном — мультики. Да мне смотреть тоже особо некогда. Что мама смотрит по телевизору, то и я.

Верочка была для Ваньки главным авторитетом, он слушался ее беспрекословно, повторял ее суждения и фразы. Он вообще был послушным хорошим мальчиком, но не более. Сам Норов в ту пору читал много по истории, социологии, психологии, искусству, и конечно, по библеистике. За годы работы в мэрии он редко брал книги в руки, истосковался по ним и теперь набросился на них с жадностью. Пытаясь пробудить в Ваньке интерес к чтению, он рассказывал ему про выдающихся деятелей, великих завоевателях или описывал приключения книжных героев. Ванька слушал с вежливым любопытством, однако вопросов никогда не задавал; становилось ясно, что все это звучит для него слишком отвлеченно, его кругозор ограничивался простыми житейскими событиями. Равнодушен он был и к живописи, и к музыке; и чуть оживлялся, только если разговор касался машин, — в автомобильных марках он по-прежнему разбирался хорошо и характеристики моделей помнил наизусть.

Инертность сына беспокоила Норова, однако Верочка считала, что Ванька еще просто маленький, вот будет постарше, обязательно чем-то увлечется.

— Ты уже стала постарше, — возражал Норов. — А чем ты увлекаешься?

— Я? — пойманная врасплох, Верочка чуть краснела. — Ну… разным… Просто сейчас у меня времени на увлечения не остается. В данный период меня интересует… дизайн.

— Дизайн чего? Одежды, интерьера?

— Ну… вообще дизайн.

— Смотри-ка, не знал. Ты никогда не упоминала об этом.

Верочка недовольно поднимала брови, пожимала плечами:

— Зачем? Тебе же это не нужно!

Это вновь был скрытый упрек, на сей раз в том, что ему безразлична ее богатая внутренняя жизнь. Когда-то брови Верочки были густыми, соболиными, но, переехав в Москву, она их выщипала, косметолог убедила ее, что так ей лучше.

***

Близких отношений у Норова с женой не было уже несколько лет. Оба привыкли к этому и попыток возобновить их не предпринимали.

Верочка во сне похрапывала, Норов часто просыпался и из большой супружеской спальни он перебрался в кабинет. По правде говоря, это было единственное место во всей квартире, где Норову нравилось, — он любил книги, в их окружении он ощущал себя примиренным с мирозданием. Он скучал по своим книгам, жалел, что не оставил их, тем более, что ни Верочке, ни Ваньке они не были нужны, оба были к ним совершенно равнодушны.

В кабинете он спал на старом раскладном диванчике, слишком коротком даже для него. Норов не раз просил Верочку поменять его на что-то более подходящее, она обещала, но тянула, — отчасти из скаредности, отчасти — потому что никак не могла выбрать то, что ей нравится.

***

Еще в ходе ремонта обнаружилось, что Верочка купила вместо одной большой квартиры — четыре, разной площади, и объединила их. Так получилось дешевле. Поначалу Норов не придал этому значения, даже похвалил ее за сообразительность, но вскоре понял неудобства такого подхода. Вероятно, не все помещения задумывались, как жилые, в Ванькином углу и в Норовском кабинете стены были тоньше; там вечно гуляли сквозняки, зимой температура не поднималась выше 15 градусов. Ванька к этому привык, и, хотя часто простужался, не жаловался и не мерз. А вот Норов не выключал в кабинете обогреватель.

Борис Петрович, заменявший в Москве изгнанную тещу, во время отсутствия Норова обитал на Ванькиной половине. Верочка ложилась поздно и вставала не раньше десяти, — оказавшись на свободе, она была счастлива, что ей наконец-то не нужно подстраиваться под привычки мужа. В обязанности Бориса Петровича входило отводить Ваньку по утрам в школу, а на обратном пути делать мелкие покупки по списку, выданному Верочкой. Иногда ему поручалась и уборка в доме. Он готовил с Ванькой заданные на дом уроки, присутствовал при занятиях с репетиторами, а когда Верочка неважно себя чувствовала, он на маршрутке возил Ваньку на тренировки.

Теща прежде спала в кабинете Норова, и даже несколько месяцев спустя после ее отъезда он изредка обнаруживал следы ее пребывания. Если ему попадались ее вещи, он их молча с отвращением выбрасывал.

***

Поторопись, Кит! Надо, не привлекая внимания, пробраться наверх и забрать пистолет из рюкзака!

— Вы куда, месье Норов? — окликнул его Лансак.

— Я обязан вам докладывать?

— До тех пор пока не закончится обыск, вам следует оставаться в поле нашего зрения.

Норов заставил себя усмехнуться.

— Вы боитесь, что я спрячу важные улики?

— Представьте себе, да, — усмехнулся в ответ Лансак с вызывающим бесстыдством.

Наглая твоя ментовская рожа! Ты думаешь, ты уже меня поймал? Рано радуешься!

— Мне нужно на минуту отлучиться. Подняться наверх, кое-что взять…

— Подождите секунду. Сейчас принесут маски, и один из моих людей сходит с вами.

— Без маски я его, конечно, съем, — ответил Норов, пряча досаду.

Вернулся Виктор Пере с одноразовыми голубыми масками.

— Вы тоже наденьте, месье Норов! — потребовал Лансак.

Пере протянул Норову маску. Эрик от полицейских масок отказался и достал из кармана черную, тряпичную, самодельную.

— Лиз сшила, — сказала он Норову.

— Нам с Анной она тоже такие сшила, только я свою наверху оставил. Хотел за ней сходить, да, видишь, не получилось…

Норов упомянул о маске, чтобы развеять подозрения Лансака. На самом деле, он не помнил, куда ее засунул.

— С чего начнем? — бодро осведомился Пере у шефа.

— Начни с того, что руки помой, — посоветовал ему Норов. — Всегда полезно.

Пере не обиделся на насмешливый тон.

— Зачем? Я же в перчатках, — и он поднял руки, демонстрируя синие перчатки.

— Вам уже не надо наверх? — спросил Лансак у Норова.

— Надо, — возразил Норов из чистого упрямства, понимая, что сейчас у него вряд ли получится исполнить задуманное.

— Иди с месье Норовым, — приказал Лансак белобрысому Мишелю Дабо.

Долговязый Мишель позади Норова поднялся по скрипучей лестнице и следом за ним вошел в спальню. Первым делом Норов посмотрел на рюкзак, обычно неприметно лежавший под стулом в изголовье кровати. Он был на месте. Оставалось до него добраться. Но для этого следовало придумать подходящий предлог…

Норов взял с комода зарядное устройство.

— Телефон садится, — сказал он Мишелю.

Тот понимающе кивнул. Внизу на кухне было еще одно, но туповатый Мишель его не заметил.

***

В Москве, по привычке просыпаясь рано, Норов с утра успевал почитать, потом одевался и шел на прогулку. Своего ключа от квартиры у него не было, он пользовался дедушкиным, который тот оставлял, уезжая. Норова это забавляло; получалось, что в квартире купленной им, он — посторонний.

Когда он возвращался с прогулки, Верочка и Ванька все еще спали. Раньше в Саратове Ванька, по примеру отца, рано ложился и рано вскакивал, но Верочка приучила его к своему режиму. Ты и впрямь посторонний тут, Кит. Беспокойный родственник из провинции, нарушающий слаженный быт хозяев. С другой стороны, так ли это плохо? Ты же не хочешь, чтобы эта добрая религиозная женщина с расползающимся во все стороны лицом к тебе вернулась? О, нет, благодарю. Тогда не капризничай. Который час, девять? Не пора ли будить тружеников?

Так продолжалось с год, пока он, чем-то раздосадованный, не заявил, что считает их поведение невежливым. Ванька удивился, но извинился, Верочка недовольно пожала плечами. Ей казалось, что он к ним придирается. У каждого — свой график, что тут особенного?

Тем не менее, она начала вставать по будильнику в восемь и выходила к девяти, завершив предварительный туалет. Минут через пятнадцать на кухне показывался и Ванька, еще совсем сонный. После завтрака все втроем ехали в спортивный клуб. В тренажерном зале Норов и Ванька работали сами, на пару, а в бассейне оба плавали под руководством Ванькиного инструктора. Хотя Норов не тренировался на воде много лет, и техника, которой когда-то его учили, уже отчасти устарела, гребок его все еще оставался сильным. Инструктор хвалил Норовский брасс и «спину», и ставил его Ваньке в пример. Может быть, просто потому что понимал, кто платит.

Но Ванька в бассейне отцу не уступал, а кролем и дельфином и вовсе его приделывал. Кролем на двести и четыреста метров он ходил, как машина, до конца вдыхая лишь на каждый седьмой гребок. Норов через первую же сотню сбивался и переходил на каждый пятый, а потом и вовсе на каждый третий. Норов был уверен, что если бы у Ваньки было побольше спортивного азарта, он бы годам к шестнадцати выполнил КМС. Мастера — вряд ли, росточка ему для плавания все-таки не хватало.

Во время их активных тренировок Верочка монотонно топтала дорожку, — любовью к спорту она не отличалась, не занималась им ни в детстве, ни в девичестве. За своей фигурой она тщательно следила, но худеть предпочитала с помощью таблеток и мочегонного чая.

После занятий они втроем заглядывали в бар, пили свежий сок, затем отправлялись в один из торговых центров, где покупали что-нибудь для Ваньки и Верочки, как правило, из одежды. Ванька к вещам относился спокойно, но, если Верочка, подогреваемая возможностью сэкономить на своем бюджете за счет мужа, очень настаивала, он выбирал молодежные куртки или кроссовки. В его школе обращали внимание на марки, но мода у подростков была своя.

Верочка предпочитала получать свою долю наличными. Тряпки она покупала лишь с этикетками самых известных брендов, но на Горбушке, — разумеется, подделки, стоившие в десять раз дешевле. Она уверяла, что так поступают все. Наверное, среди ее знакомых так оно и было, но Норов эту манеру презирал. Сам он давно отказался от услуг итальянских дизайнеров и поменял свой подиумный гардероб на более практичный и бюджетный. О марках он не беспокоился, брал то, что нравилось.

Пообедав в ресторане, они возвращались домой, и Верочка ложилась отдыхать, а Ванька с Норовым отправлялись на прогулку. Впрочем, их послеобеденные прогулки редко бывали продолжительными. Едва отойдя от дома, Ванька хватался за живот и страдальчески морщился.

— Болит? — спрашивал Норов.

Ванька молча кивал. Норов отпускал сына домой и часа полтора бродил в одиночестве. Своих сомнений относительно этих регулярно повторявшихся желудочные приступов он никогда не высказывал вслух. В конце концов, даже если Ванька порой симулировал их, потому что уставал от отца и хотел передохнуть, большого греха не было.

Перед каждой поездкой в Москву Норов смотрел репертуар столичных театров, и Анна составляла культурную программу: заказывала всем троим билеты на концерты, в оперу и драму; в Третьяковку и Пушкинский музей. Норов надеялся приобщить Ваньку к искусству, но напрасно; в театрах Ванька скучал, особенно — на концертах. Верочке музыка тоже давалась трудно, но, в отличие от Ваньки, слушала она серьезно и сосредоточенно. Должно быть, не последнюю роль в ее отношении играла цена билетов, — в Москве хорошие места на известные спектакли стоили больше, чем совокупная пенсия ее родителей за три месяца. Без Норова Верочка с Ванькой никуда, кроме церкви, не ходили.

Больше всего Верочке и Ваньке нравились походы в модные рестораны. Для обоих это было праздничным событием. Перед каждым визитом они долго наряжались, прихорашивались, укладывали феном волосы, вертелись перед зеркалом и давали друг другу советы относительно внешности. Каждый такой обед обходился Норову от шестисот до восьмисот долларов, при том, что они с Верочкой пили очень мало, да и то лишь в тех случаях, когда брали такси, а не добирались на своей машине.

Дома Верочка и Ванька оживленно обсуждали поведение столичных знаменитостей, которых почти каждый раз встречали среди посетителей. Слушать их обывательские пересуды Норову было неловко, у него портилось настроение. Он понимал, что проблема заключалась не столько в дурном влиянии, оказываемом на сына Верочкой, сколько в характере мальчика, который делал его восприимчивым именно к ее влиянию, а не к влиянию отца. И этого Норов переменить не мог.

А что ты вообще можешь переменить, Кит? В мире? В своей семье, в себе? Зачем ты вообще живешь?

* * *

По воскресеньям они ездили на службу в Новодевичий монастырь, который Верочка облюбовала, обойдя десятка полтора храмов. Он притягивал ее духом монашества и старины, столь важном в православии; внушительными размерами и еще тем, что праздничные службы там вел престарелый московский митрополит Ювеналий.

Ванька после литургии отправлялся в воскресную школу при монастыре; Верочка с другими родительницами сидела на занятиях для взрослых. По просьбе Верочки, Ваньку взяли прислуживать алтарником. Когда Ванька, светловолосый, сероглазый мальчик, ясный и торжественный, выходил из алтаря в своем длинном праздничном стихаре, купленном Верочкой, с подсвечниками, то старенькие прихожанки умилялись и утирали слезы. Верочка розовела от гордости за сына.

Длинные монастырские службы Верочка стояла с русской истовостью. В темном платке и длинной юбке, прямая, стройная, серьезная, большеглазая, озаренная внутренним светом, она преображалась, превращаясь из мелочной мещанки в молодую русскую боярыню с картин Маковского и Сурикова, — гордую, прекрасную, верную.

Все в монастыре — от настоятельницы и батюшек до сестер-монахинь, принимавших записки и выдававших просфоры, знали Верочку и Ваньку, любили их и привечали. У Верочки был пропуск для машины на монастырскую стоянку, перед ней открывался шлагбаум, а во время праздничных служб она стояла в первом ряду, отделенном ограждением от набившейся в храм толпы. Эти знаки отличия она очень ценила.

В начале и в конце службы все трое прикладывались к чудотворной иконе Иверской Божьей Матери, висевшей тут же, в храме. Первым после литургии подходил Ванька — с детским благоговением; затем строгая, другая Верочка. Кланялась она низко, по-русски, с прямой спиной. Норов страстно любил эту вдруг появлявшуюся в обоих русскую одухотворенную красоту, такую редкую в наши дни. Он все им прощал за эти короткие светлые минуты.

***

— Что это? — спросил Лансак у Норова, кивая на большой старинный комод у стены в гостиной.

— Станок для печатания фальшивых денег, — ответил Норов, не задумываясь.

Дабо удивленно уставился на комод.

— Да нет же! — укоризненно возразил он. — Это — комод!

— Да ну? — отозвался Норов. — Значит, я все эти годы ошибался. Эрик, зачем же ты его сюда поставил?

Маленький Эрик за спиной Лансака хмыкнул под маской.

— Оставьте ваши шутки, месье Норов, — попросил Лансак.

— В своем доме, месье Лансак, я могу шутить сколько пожелаю.

— Это не ваш дом, а — мадам Пино.

— Значит, я к этому обыску не имею никакого отношения, так?

Пожилые фермеры озадаченно переглянулись, довод Норова произвел на них впечатление.

— Я должен снять с вас отпечатки пальцев, — не отвечая ему, строго проговорил Лансак.

Он не давал Норову сбить себя с толку и заодно считал своим долгом время от времени напоминать, кто тут главный. Он достал из сумки небольшую коробочку с мастикой и, намазав пальцы Норова, приложил их к листам с клетками для каждого из пальцев. Норов попытался оттереть мастику влажной салфеткой, но у него не получилось.

— Черт! — проворчал он. — Неужели у вас нет нормального электронного аппарата? Теперь ходи с грязными руками!

— А ты их помой! — с готовностью отозвался Пере, наблюдавший за процедурой. — Сам же говорил, всегда полезно.

— Ха-ха! — сердито отозвался Норов. — В следующий раз перед тем как сдавать отпечатки, надену твои перчатки.

Пере хохотнул, довольный, что сумел его подловить его же шуткой.

***

Отца Ванька называл Норова «папулей», а мать — «мамулей»; наверное, так научил его сентиментальный дедушка, с которым он проводил много времени. В дверях он всегда останавливался, пропуская Норова вперед и прибавляя:

— Только после тебя, папуля.

Сидя рядом, он поглаживал Норову руку и изредка целовал в плечо. Эта услужливость и эти ласки казались Норову слишком приторными и заставляли его морщиться. Однажды, в торговом центре, когда Верочка примеряла обувь, а Норов ожидал окончания примерки на диванчике напротив, Ванька подсел, привычно чмокнул его в плечо, погладил по руке и произнес с обычной протяжно-нежной интонацией:

— Папулечка…

Норов в ответ потрепал его по волосам:

— Давай не будем обниматься на людях, хорошо?

Верочка слышала их диалог, и когда они вышли из магазина, она с обидой спросила:

— Почему ты отталкиваешь ребенка? Он тебя любит, редко видит, тянется к тебе, а ты его обрываешь! Он чуть не заплакал!

— Мне было бы приятнее, если бы он выражал свою любовь как-то иначе, не столь демонстративно.

— Как, например?

— Например, прочитал хотя бы одну из книг, список которых я каждый раз оставляю перед отъездом. Или встал пораньше, чтобы провести со мной лишние полчаса; предложил прогуляться, вместо того, чтобы каждый раз, как мы выходим, хвататься за живот, и бежать домой к своей play station — он ведь действительно не каждый день меня видит. И, знаешь, мне кажется, что тебе не следует учить меня, как вести себя с сыном.

— Я не учу, я просто выражаю свое мнение…

— Нет, не просто, — усмехнулся Норов. — Ты копируешь свою мать, которая вечно всех поучает. Но я — не твой отец, не забывай, пожалуйста.

Верочка надулась. Она всегда так поступала, если не знала, что ответить.

***

Московские поездки обходились очень дорого, а приносили больше разочарований, чем радостей. С сыном Норов проводил меньше времени, чем ему бы хотелось; общение с Верочкой давалось с трудом. И он решил забирать Ваньку на каникулы к себе, одного, без Верочки.

Пребывание Ваньки в Саратове Норов старался сделать как можно более насыщенным и интересным. Анна договаривалась с известным местным художником, жизнерадостным бородатым здоровяком, который охотно принимал Ваньку в своей мастерской, показывал ему свои картины и давал уроки живописи. Талантливый молодой скульптор учил Ваньку лепке. Зимой Ваньку ждал каток, где он под руководством инструкторов катался на коньках; Норов сам ходил с ним на лыжах по трассам в лесу.

Летом коньки сменялись роликами, а лыжи — спортивными велосипедами. Норов возил сына и на охоту, к которой сам давно остыл; вместе с ним и Анной брал уроки верховой езды. Он упорно продолжал водить Ваньку на концерты классической музыки и спектакли столичных театров, регулярно прибывавших в Саратов на гастроли. Он нанимал аниматоров, и те разыгрывали с Ванькой исторические квесты. У Ваньки были тренировки по теннису и по боксу.

Ваньке нравилось все, кроме охоты и верховой езды. На охоте ему было жалко животных, а лошадей он побаивался. Когда Норов расспрашивал его о впечатлениях, Ванька отвечал с неизменной ласковой улыбкой:

— Все было хорошо. Спасибо, папуля.

— Чем бы ты хотел заняться завтра?

Ванька пожимал плечами:

— Да мне вообще-то все равно. Чем скажешь, папуля.

Ничто по-настоящему его не затрагивало. Получалось не лучше, чем в Москве, и совсем не дешевле, хотя деньги были меньшим из огорчений.

Единственное, чему предавался Ванька с увлечением, это — компьютерные игры, что не на шутку тревожила Норова, опасавшегося повторения истории с Пашенькой. Он консультировался с психологами и своими сотрудниками, имевшими детей Ванькиного возраста. Все жаловались на отсутствие увлечений у подростков, готовых часами просиживают перед компьютером, но которых невозможно занять чем-то серьезным.

Подобные объяснения Норова не устраивали. Он видел своих племянников. Их не нужно было ни заставлять, ни развлекать с помощью нанятого персонала; они много читали, занимались музыкой и спортом. Да и среди детей его знакомых встречались славные способные ребята.

Почему, Кит? Ну, с Пашенькой — понятная история: парень вырос без родителей, избалованным, обиженным на весь мир, с длинным счетом к человечеству. Но с Ванькой-то что я делаю не так? Может быть, нужно строже? Жестче? Ты веришь, что строгостью можно пробудить талант или интерес к творчеству? Неужели ничего нельзя поделать? Ведь еще не поздно!.. Порой у Норова опускались руки.

***

— Что там внутри? — спросил Лансак, кивая на комод.

— Никогда туда не заглядывал, — ответил Норов.

— Вы знаете? — повернулся Лансак к Эрику.

Эрик озадаченно почесал лысую голову.

— Да ничего, вроде, — неуверенно ответил он. — Он пустой был, комод-то.

— Зачем же держать пустые комоды? — недовольно поинтересовался Лансак.

— Для красоты, — ответил Эрик. — Ква?

Лансак потянул медную ручку верхнего ящика, но ящик не поддался, — комод давно не открывали. Французы, в отличие от русских, чрезвычайно ценят старину и охотно покупают на блошиных рынках ненужную древнюю рухлядь в качестве декора для своих домов. Лансак дернул ручку сильнее, и она вдруг оторвалась.

— Начался полицейский погром! — скорбно заметил Норов. — Мебель уже крушат, того и гляди, возьмутся палить из пистолетов! Пора вызывать адвоката, Эрик. Полегче, месье Лансак, я вас умоляю!

На сей раз усмехнулись под масками оба подручных Лансака: и Пере, и Дабо.

— Пардон, — смущенно сказал Лансак. — Я не нарочно.

Как истинный француз, он питал уважение к старинной мебели.

— Нарочно, нарочно! — заспорил Норов. — Этому комоду уже двести лет, и никому, кроме вас, еще не удавалось его повредить. Он был невероятно прочный. И что от него теперь осталось?!

— Ничего страшного, — заверил Эрик. — Дайте эту штуку мне, я ее после приделаю.

— Осмотрите его! — велел Лансак жандармам. — Только осторожнее, видите, тут все разваливается!

— До вашего прихода все стояло надежно, — возразил Норов.

— Сделаем в лучшем виде, патрон, — отозвался Пере.

— Ясно, — вздохнул Норов. — Эрик, готовимся к худшему!

Пере подошел к комоду.

— Ну, чего стоишь? — обернулся он к Мишелю Дабо. — Помогай. Берись сбоку.

Придерживая ящики с двух сторон, они не без труда вытаскивали их, один за другим. Все ящики были пусты.

— Я же говорил, — сказал Эрик.

— Мы обязаны проверить сами, — назидательно произнес Лансак.

— Интересно, а как жандармы проверяют, что земля круглая? — вслух полюбопытствовал Норов.

* * *

Последний день Ванькиных зимних каникул в Саратове выдался морозным и солнечным. Отец и сын собирались утром отправиться в центр, где устраивались праздничные массовые гулянья, с горячими блинами, народными песнями и плясками, и где Деды Морозы с приклеенными бородами, в красных кафтанах катали за небольшую плату желающих на санях, запряженных лошадьми. Потом они планировали заехать в отель, тоже в центре, выпить там чаю в просторном баре и заодно перекусить перед тем, как отправляться на вокзал. Этот отель Ваньке особенно нравился, — там для него жарили картофель фри, «как в «Макдональдсе». Конечно, куда проще было бы заскочить прямо в «Макдональдс», но Норов принципиально никогда не переступал порога «Макдональдса».

Новый год Ванька встречал с матерью и дедушкой в Москве, — визиты туда тещи по-прежнему были под запретом. А 3-го января дедушка привез Ваньку на поезде к отцу; он же должен был отвезти Ваньку обратно. Сам Норов в Москву на Новый год не поехал, — какой смысл изображать за столом теплый семейный праздник, чтобы потом ночевать в холодной комнате на неудобном диванчике? С тех пор как Ванька стал гостить у него, он почти перестал бывать в Москве, и его общение с Верочкой сошло на нет. Он и раньше звонил ей не часто, тем более что отвечала она через три звонка на четвертый, — то была у косметолога, то в храме.

Ванькин чемодан, уже уложенный домработницей, стоял внизу, в прихожей, Норов старался на него не смотреть. За дни каникул, проведенные вместе, он успевал сильно привязаться к веселому, улыбчивому Ваньке, и предстоящая разлука наполняла его грустью. Домработница на кухне накрыла завтрак. Ожидая, пока Ванька закончит свой утренний туалет, Норов сидел за столом, рассеянно просматривая в ноутбуке почту.

Бегло пробежав заголовки ежедневных рассылок иностранной прессы, он перешел к письмам от Анны. Их было два: к одному был приложен отчет из бухгалтерии, — Норов оставил его на потом. Содержание второго ограничивалось единственной ссылкой. Норов нажал ее и оказался на сайте зарубежных знакомств; российские женщины искали себе партнеров за границей.

Здесь были и откровенные снимки молодых проституток в бикини с короткими игривыми посланиями, и парадные фотографии дебелых пожилых крашеных теток из провинции, обстоятельно рассказывавших свою биографию.

Не понимая, зачем Анна прислала ему эту ерунду, Норов прокрутил страницу вниз и оторопел. Ему открылся целый веер фотографий Верочки, не меньше пяти-шести, наверное, даже больше. Верочка задумчиво позировала в длинном вечернем платье; сидела за рулем автомобиля в короткой юбке, гуляла в лесу и в открытом купальнике лежала на берегу моря, призывно улыбаясь в объектив. Никаких сведений о ней, правда, не сообщалось, — ни имени, ни возраста — лишь фотографии, адрес почтового ящика и предупреждение, что без серьезных намерений беспокоить не следует.

Несколько минут Норов рассматривал снимки, пытаясь разгадать смысл злой шутки. Кто-то из старинных врагов захотел ему отомстить? Выставить на посмешище его семейную жизнь? Но вряд ли у этого электронного издания много читателей… Может быть, это — происки Верочкиных недоброжелателей? Но откуда у Верочки недоброжелатели?

Он набрал Анну.

— Что за ерунду ты мне прислала?

Анна молчала.

— Я задал вопрос! — повысил он голос.

Она вновь не ответила, должно быть, сама испугалась того, что сделала.

— Приятно пообщаться с умным собеседником! — сердито бросил Норов и отключился.

Он вновь принялся рассматривать фотографии. Откуда у этих мелких пакостников столько Верочкиных снимков? Где их искать, придурков? Через редакцию издания? Да надо ли, Кит? В конце концов, это же полный идиотизм — публиковать фотографии замужней женщины среди брачных объявлений!.. Могли бы придумать что-то поинтересней! Как им удалось их заполучить? А как опубликовать без ее паспорта?..

Внезапно нелепая мысль мелькнула в его голове. А вдруг Верочка сама… Да, нет! Не может быть! С какой стати?! Или все же?.. Он почувствовал, как лоб покрылся испариной.

Он опять схватил телефон и набрал Анну.

— Где ты это взяла?

— Мне прислал наш «айтишник», — пролепетала она. — Он случайно наткнулся…

«Айтишником» у Норова работал молодой очкарик с выдающимися хакерскими способностями. Норов платил ему щедро, но убеждал перебраться в Москву; сидеть с таким талантом в Саратове было киберпреступлением.

— Ты велела ему взломать ее базу? — догадался он. — Ты следила за ней?

Сам он не выносил подслушиваний и подсматриваний, никогда до них не унижался. Но Анна была другим человеком, к тому же она ненавидела Верочку не меньше, чем Верочка ее.

— Извини, пожалуйста, что сделала больно. Мне ужасно жаль… Этого, конечно, нельзя было делать! Просто я подумала, что тебе следует знать… Прости, я не должна была…

— Да нет, должна была, — проговорил он с горечью. И вдруг сорвался:

— Дура!

***

Минут через десять, взяв себя в руки, он вновь позвонил Анне.

— Вызови ко мне срочно директора и юриста. Скажи, что я хочу забрать у нее ребенка. Если нужно, покажи им фотографии. В течение часа буду на работе.

— Хорошо. Мы подготовимся.

Анна тоже взяла деловой тон.

Раздались быстрые шаги по лестнице, и на кухню вбежал Ванька, радостный, с влажными причесанными волосами.

— Привет, папуля! А у меня еще минус полкило! — отрапортовал он, обнимая Норова. — Итого, на полтора килограмма за каникулы похудел! Представляешь, папуль?!

Ванька все еще был полноват, и Верочка жаловалась, что ничего не может с этим поделать. Когда мальчик приезжал в Саратов, Норов сажал его на диету и сам из солидарности начинал есть меньше. Каждое утро Норов заставлял его взвешиваться. Подходя в одних трусах к весам, Ванька крестился, затем влезал, втягивал живот и зажмуривался, боясь смотреть вниз, на цифры. Зато если вес падал, Ванька радовался так бурно и искренне, как умел только он.

Норов заставил себя улыбнуться.

— Молодец! — потрепал он по голове сына. — Волевой человек! Садись, ешь.

— А что мне можно?

— Все. Тут — только диетическое.

Это было не вполне правдой, но сейчас не имело значения.

— Ты сам уже завтракал?

— Терплю изо всех сил. Ты же знаешь, я ненавижу диетические продукты. Как только тебя провожу, бегом в «Макдональдс»! Прямо с вокзала!

Ванька засмеялся и сел за стол.

— Сегодня на санках поедем кататься, да, папуля? — спросил он, принимаясь за йогурт.

— На санках, — подтвердил Норов, думая о своем. — Только придется тебе обойтись без меня. Покатаешься с Колей, хорошо? Возникла одна непредвиденная проблема, мне нужно заехать на работу.

К этому времени, чтобы не сокращать содержание Верочки, Норову уже пришлось отказаться от охраны и обходиться одним водителем. Особых неудобств он от этого не испытывал, но расставаться с ребятами ему не хотелось, особенно с майором.

— Жаль, — вздохнул Ванька. — Я бы лучше с тобой!.. Ну ладно, ничего не поделаешь. В следующий раз.

Ванька не умел подолгу расстраиваться.

***

Директором у Норова работала Нина Муханова, когда-то возглавлявшая пресс-службу мэрии; благодаря ней он и познакомился в свое время с Верочкой. Теперь Нине было уже под сорок, она отяжелела, огрубела лицом, побывала в третий раз замужем и опять развелась. Руководителем она была прагматичным и жестким; долгов, даже самых мелких, ни партнерам, ни клиентам не прощала; судилась за них до посинения. Подчиненные ее побаивались. Алисе, ее дочери исполнилось 15 лет, она училась в английской школе; Норов несколько раз встречал ее в офисе, она заезжала к матери. Девочка была красива, но характер в ней чувствовался резкий и своевольный.

Когда Норов, злой и решительный, приехал в офис, Нина и юрист ждали его в приемной. Нина была серьезна, юрист многозначительно улыбался, как будто знал важный секрет, который поможет им все разрешить. Норов мельком взглянул на бледное напряженное лицо Анны, ощутил ее растерянность и от этого завелся еще больше. Он жестом пригласил всех в кабинет.

Анна вошла последней, неся поднос с кофе. Ставя чашки на стол, она, нервничая, пролила из его чашки кофе в блюдце. Норов недовольно посмотрел на нее, и она тут же поменяла чашки: чистую подвинула ему, а с пролитым кофе взяла себе.

— Относительно сына можете не волноваться, — бодро заговорил юрист. — В суде мы все решим. Сын останется с вами. Можно устроить так, что она его больше вообще не увидит.

Норов коротко кивнул. Именно это он и хотел услышать.

— С квартирой, правда, все обстоит сложнее, — продолжал юрист с сожалением. — Пока еще не знаю, как ее забирать. Вы же квартиру на нее оформили, она единственный владелец. Вряд ли она согласится отдать ее добровольно….

— Может быть, чем-то ей пригрозить? — вмешалась Анна и вопросительно посмотрела на Нину.

Нина неопределенно пожала плечами. Вероятно, в перспективу возврата квартиры она тоже не очень верила.

— Я не стану требовать назад квартиру, — сказал Норов. — Пусть подавится. Кроме Ваньки мне ничего не нужно. Это можно не обсуждать.

— Тогда все проще, — с облегчение произнес юрист. — В том, что касается сына, у нас все козыри.

— С понедельника у него начинаются занятия в школе, — Норов посмотрел на Анну. — Тренировки, репетиторы. Ты сумеешь все это каким-то образом устроить здесь?

— Конечно, — уверенно ответила она. — Оставшиеся полгода мы вообще можем не отдавать его в школу, организуем учебный процесс на дому. К осени подтянем его по английскому, и на следующий год он пойдет в английскую гимназию.

— Хорошо.

Юрист одобрительно кашлянул, Нина не отозвалась.

— Тренеров и инструкторов я ему подберу, — продолжала Анна. — Здесь это гораздо проще, чем в Москве: цены ниже, расстояния — меньше.

Несколько минут Норов обдумывал их слова. Подчиненные ждали.

— Будем считать вопрос решенным, — заключил он. — Я оставляю Ваньку здесь и начинаю развод. Опыт отца-одиночки у меня отсутствует, так что рассчитываю на вашу помощь.

Анна и юрист с готовностью закивали. Но Нина продолжала молчать, и одобрения в ней он не чувствовал.

— Тебе не нравится, что я оставляю ей имущество? — спросил ее Норов. — Господи, ты же меня знаешь!

— Я сейчас не о деньгах, — ответила она сдержанно.

— А о чем? Что не так?

В том, что Нина будет за жесткий вариант развода, с лишением Верочки собственности, он не сомневался.

— Речь идет о судьбе ребенка, — сказала Нина. — Что ты хочешь? Отомстить ей?

Нина была единственным человеком в офисе, называвшим Норова при посторонних на «ты». Анна говорила ему на людях «вы».

— Да нет же, — поморщился Норов. — Я вообще не занимаюсь подобными глупостями.

— В таком случае, следует еще раз взвесить последствия, — заключила Нина. — Ты уверен, что мальчику без матери будет лучше?

— Зачем ему такая мать? — вмешалась Анна. — Чему она способна его научить?

— С тем, что она — сука, я не спорю. Откровенно говоря, я шокирована. Думала, у нее побольше порядочности, да и ума. Человек с твоими деньгами и связями в России может ее просто раздавить. Тут — не Европа. Другой на твоем месте так и поступил бы. Но ты ведь не пойдешь на крайности? Я имею в виду, бандитов?

— Нет, — сказал Норов твердо.

— Да обойдемся мы без бандитов! — заверил юрист. — Есть тысяча способов и все законные.

— Значит, суд. В суде мальчик должен будет подтвердить, что он хочет остаться с отцом, — продолжала Нина. — Тебе придется настраивать его против матери.

Норов, не отвечая, вопросительно посмотрел на юриста.

— Думаю, мы сможем обойтись в суде без присутствия вашего сына, — сказал юрист. — Его заявление оформим письменно.

— Я бы предпочел вообще не втягивать Ваньку в эти дрязги, — сказал Норов. — Он — довольно ранимый.

— А мы и не будем, — тонко улыбнулся юрист. — Все бумаги без него подготовим.

— Но все равно ему придется объяснять, почему он остается в Саратове, а не едет к матери, — упорствовала Нина.

— Пока можно просто сказать, что мать заболела, — предложила Анна.

— Может быть, предложить ей денег? — вслух подумал Норов.

— Да куда уж больше? — возмутилась Анна. — И так ей кран открыли!

Норов мимоходом отметил про себя, что это выражение использовала его мать, говоря о Верочке. Впрочем, оно было расхожим. Была ли реплика Анны совпадением или они общались?

— Не уверена, что она согласится за деньги отказаться от сына, — возразила Нина. — Я видела их с Ванькой вместе, когда они приезжали сюда летом. Они очень привязаны друг к другу. По-моему, она его искренне любит.

— Если бы любила, оформила бы на него половину квартиры, — саркастически заметила Анна. — Она сына использует как насос по выкачиванию средств.

— Одно другому не мешает, — пожала плечами Нина. — Да, она — жадная непорядочная сука. Но при этом она любит сына. Ничего, что я так резко? — посмотрела она на Норова.

Он кисло улыбнулся:

— Не отказывай себе ни в чем.

— Разлучить мальчика с матерью — причинить ему травму, может быть, на всю оставшуюся жизнь. Он будет тосковать по ней, спрашивать, почему ему нельзя с ней видеться.

— Потому что она — жадная, непорядочная сука! — не выдержала Анна. — Ты сама это только что сказала.

— Ты ему это повторишь? — холодно спросила ее Нина. — Или это Павел сделает?

***

Дверь распахнулась, в кабинет вбежал Ванька, разрумянившийся от мороза, с блестящими от возбуждения глазами, в яркой зимней куртке и шапке. Он порывисто бросился к отцу:

— Папуля!

Увидев серьезные лица взрослых, он смутился и остановился.

— Я помешал, да, папуля? — спросил он виновато.

— Совсем нет.

Норов обнял его, притянул к себе и почувствовал, как щемит сердце.

— Мы, наверное, пойдем? — спросила Анна, поднимаясь.

Норов взглянул на настенные часы. До отправления поезда оставалось около двух с половиной часов.

— Мы еще не закончили, — сказал он сотрудникам и спросил Ваньку:

— Проголодался?

— Ну, так, — Ванька забавно сморщил нос. — Немножко. Но я могу потерпеть, папуль, — прибавил он поспешно.

— Не надо терпеть, — улыбнулся Норов. — Иди к Коле, я сейчас к вам присоединюсь.

Ванька убежал, Анна вновь опустилась в кресло.

— Короче, что ты предлагаешь? — нетерпеливо обратился Норов к Нине.

Нина посмотрела ему в глаза и отвела взгляд.

— Вряд ли тебе понравится то, что я собираюсь сказать… В общем, я предлагаю вернуть сейчас мальчика матери. Не надо под воздействием эмоций совершать поступки, которые могут привести к тяжелым последствиям. Мне кажется, крайностей лучше избегать. Для нее важны деньги, для тебя — судьба ребенка. Компромисс возможен. Обдумай все еще раз. Определись с тем, чего ты хочешь, и как далеко намерен зайти.

— А если она попытается скрыться с ребенком? — спросила Анна.

— Куда? В тайгу? Финансово она полностью зависит от мужа.

— Сотни три зеленью у нее есть, — возразил Норов. — Может быть, больше.

— Так много? Откуда?

— Заработала, — криво усмехнулся Норов.

Нина подумала.

— Вряд ли это существенно меняет ситуацию. Тут дело в ее психологии. Ей и миллиона будет мало. Москва — дорогой город, работать она не умеет. Надолго ли ей хватит при ее образе жизни? Ей нужен постоянный источник.

— Поэтому она и ищет мужа-иностранца, — вставила Анна.

— Вывезти мальчика за границу без согласия отца она не сможет, — рассудительно заметил юрист. — Кстати, продать квартиру — тоже нельзя, в ней прописан несовершеннолетний ребенок.

— Никуда она не денется, — заключила Нина. — Не убежит и воевать не станет. Сподличать за спиной мужа — это одно, а война с ним — совсем другое. Юристы, бандиты, суды — она же понимает, на чьей стороне сила. Не надо только ее в угол загонять, а то кидаться начнет, как крыса.

То, что она говорила, Норову действительно не нравилось. Он поднялся.

— Мне надо идти, — сухо проговорил он.

Все тоже встали. Анна и юрист вышли из кабинета, но Нина задержалась.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — проговорила она, колеблясь.

Он хмуро посмотрел на нее.

— Только недолго.

— Недолго, — подтвердила она. — Ты помнишь отца Алисы?

Отец Алисы, первый муж Нины на заре перестройки был известным журналистом и возглавлял в Саратове отделение крупного столичного издания. Он был старше ее лет на десять.

— Помню. Талантливый парень.

— Ну, да. Красивый, остроумный, на гитаре играл, душа любой компании. Женщины за ним табунами бегали. Платили ему много, развлекался он от души: пил, гулял, веселился, а вот мне было невесело. Я ушла от него.

— Он куда-то пропал потом…

— Спился, — жестко ответила Нина. — Разошелся с очередной женой, живет один в какой-то конуре на окраине, перебивается случайными заработками. В суд на алименты я подавать не стала, но поставила условие: с Алисой он встречаться не будет. У него своя жизнь, у нас — своя. Мы — девушки простые, самостоятельные, богемные замашки нам ни к чему. Нам пахать надо, на жизнь зарабатывать.

— Ты действительно считала, что Алисе лучше не встречаться с отцом или хотела ему отомстить? — Норов повторил вопрос, который она задала ему раньше.

— Я была уверена, что он будет потакать ей, портить ее, а характер у нее и без того сложный. В общем, алиментами он нас все эти годы не баловал. Встречаться с Алисой тоже не рвался. И вот, год назад она сама его отыскала.

— Захотела познакомиться с отцом?

— Она хочет уйти к нему.

Нина попыталась произнести эту фразу буднично, но губы у нее дернулись.

— Уйти к нему от тебя? Почему?

— Весь последний год у нас с ней шли конфликты. Она напропускала занятий в школе, начала курить, выкрасила волосы в синий цвет, стала одеваться черт знает как; тату, пирсинг, — короче, проблемы переходного возраста. Спорт забросила. Как я на это реагировала, ты, думаю, понимаешь. Скандалы, крики, упреки. На работе еще сдерживаешься, а дома уже сил не остается… Она пару раз уходила из дома, я ночью объезжала ее подруг, искала ее. Однажды дала ей пощечину. И вот — она раскопала папу. И у нее появилась отдушина. Я — злая, он — добрый, я запрещаю, он все разрешает. Она заявила, что переезжает к нему… По ее мнению, я жестокая, бросила его, а ей его жалко…

Норов был поражен.

— Почему ты не рассказала мне этого раньше?

— Зачем? Помочь ты все равно не сможешь…

— Смогу!

— Чем? Морду ему набьешь? Ему и без тебя ее бьют регулярно. И… и… я не знаю, как я это перенесу, — неожиданно заключила она дрогнувшим голосом.

Она быстро отвернулась, чтобы он не увидел слезы в ее глазах. Он встал из-за стола, подошел к ней, обнял и погладил по волосам.

— Я ушла из-за нее от последнего мужа, — не глядя на него, с трудом сдерживаясь, проговорила Нина. — Они не ладили, начались ссоры. Я выбрала Алису.

— Тебе не в чем себя упрекнуть. В конце концов, это, может быть, самое главное.

— Это — совсем не главное! У меня, кроме нее, никого нет. Ее поступок для меня — предательство. Но если моя дочь меня предает, значит, я что-то сделала не так! Или все сделала не так!

— Послушай,… — мягко начал Норов.

— Только не надо меня утешать! — торопливо проговорила она.

— Я не собирался, я только хотел…

— Не надо! — предостерегающе перебила она. — Тебе пора.

Они вместе подошли к дверям.

— Зачем она все-таки это сделала? — спросил он на пороге.

— Ты про Алису?

— Про Верочку.

— Она там, ты — здесь. Семейная жизнь не складывается. Она знает, что у тебя есть другая женщина…

— Ты про Аню?

— У тебя есть еще? — усмехнулась Нина. — Прости, не в курсе твоей личной жизни. Она боится, что ты ее бросишь, заранее готовит запасной аэродром… Подловато, конечно, но по-житейски понятно.

— Нет, — сказал Норов. — Непонятно.

***

— А я только что с мамой разговаривал! — радостно объявил ему в машине Ванька. — Она тебе привет передавала. Говорит, звонила, ты телефон не брал.

— Наверное, не слышал, — сквозь зубы ответил Норов.

Звонки Верочки он и слышал, и видел, но не отвечал, — боялся сорваться.

— Она там скучает, — продолжал Ванька. — Ждет не дождется!

— Ты тоже соскучился?

— Честно говоря, да! Ты только не обижайся, папуль, — спохватился Ванька. — У тебя тоже очень хорошо.

— У нас, — поправил Норов. — Это наш дом, твой и мой.

Ванька посмотрел на него и виновато улыбнулся:

— Да, папуль, я понимаю. Просто я по маме скучаю…

Норов обнял его и притянул к себе.

— Это правильно, — сказал он.

— Пацаны, когда маленькие, всегда больше к мамке тянутся, — отозвался с переднего сиденья Коля. — У меня со старшим та же история. А дочка — та копия я. Не отходит от меня: «Папа, папа»…

Ванька погладил Норова по руке, и на этот раз Норов ее не отнял. Он не сможет без нее, Кит. Он слабый. Он — хороший мальчик, послушный, мягкий, но без нее не сможет… Ты требовательный, Кит, жесткий, ты переломаешь его…

В отеле проголодавшийся Ванька разделался с жареной картошкой в две минуты, отодвинул тарелку и посмотрел на Норова с неизменной улыбкой.

— Ну, что, папуля, едем?

До поезда оставалось меньше часа. Решай, Кит, что ты тянешь! Я не могу! Он рвется к матери… Это все равно, что его ударить!..

— Хочешь десерт? — спросил Норов.

Они сидели в полупустом баре в глубоких креслах. Ванька посмотрел на витрину с десертами и вздохнул.

— Нет, папуль, спасибо. Мне же нельзя.

— Сегодня можно, — мягко сказал Норов.

Ванька еще раз взглянул на витрину и задержался взглядом на своем любимом шоколадном пирожном.

— Нет, все равно, не буду. А то что же, десять дней худел, и все зря?..

— Молодец! — похвалил Норов. — Мне бы твою волю!..

Как ты ему объяснишь, Кит? Скажешь, что его мать тайком воровала у тебя деньги? А когда испугалась, что ты будешь давать ей меньше, втихомолку разместила свои бесстыдные фотографии среди брачных объявлений? Ты скажешь это, Кит? Сумеешь?

В холле показался Коля и, помахав над головой руками, чтобы привлечь внимание Норова, выразительно постучал по часам. Пора ехать. Ну, решай же, Кит! Давай! По счету три: раз, два…

— Едем, папуль? — Ванька принялся надевать куртку, брошенную им на соседнее кресло.

— Ты не хочешь остаться? — севшим голосом спросил Норов.

— Где остаться, папуль? — с веселым недоумением взглянул на него Ванька. — Здесь, в отеле? Нам же на вокзал!

— В Саратове. Со мной…

— А как же мама?

— Мама… немного подождет. Я же жду, пока ты приедешь.

— Ты — другое дело, — рассудительно возразил Ванька. — Ты — мужчина, а мама — женщина. Она без меня не сможет. А потом, мне же в школу надо!

— Пропустишь немного — не беда. Потом наверстаешь.

На Ванькином лице отразилось замешательство.

— Папуль, ты только не обижайся, ладно? — заговорил он. — Я бы остался с тобой, честно, но там же — мама! Она будет волноваться!

Норов поднялся и надел пальто.

— Пойдем.

Он обнял сына, Ванька тоже обхватил его за талию, и они вдвоем зашагали к выходу.

***

Борис Петрович и теща ждали их на перроне. Теще разрешалось видеться с Ванькой только в присутствии Норова. Вообще-то Норов назначил им встречу в кафе на вокзале, часом раньше, но опоздал, чего с ним обычно не случалось, и сейчас теща уже металась по перрону, высматривая их в толпе, Борис Петрович тоже сильно нервничал, но звонить Норову не решался.

— Простите, — сдержанно сказал им Норов. — Возникли неотложные дела…

— Ну, наконец-то! — не слушая его, воскликнула теща. — Ох, сколько же я тебя не видела, Мурзик!

Она сгребла Ваньку в охапку и, наклонившись, несколько раз чмокнула в лоб и щеки. Ванька тоже радостно обнял и расцеловал ее. Он любил бабушку.

— Мы уж не знали, что и думать, — со своей виноватой улыбкой проговорил Борис Петрович. Он был совершенно трезв и немного грустен. — Вы обычно очень пунктуальны… Все в порядке?

— Да, — коротко ответил Норов. Ему не хотелось разговаривать.

— Может быть, пройдем в вагон? — предложил Борис Петрович. — А то вы без шапки, простынете.

Он и сам был без шапки. Они поднялись в вагон и вошли в купе. Норов брал для Бориса Петровича и Ваньки СВ.

— Спасибо за комфортный проезд, — сказал Борис Петрович. — Вы нас балуете.

Благодаря Норова, он всегда добавлял эту фразу.

— Рад, что вам нравится, — рассеянно отозвался Норов.

Теща тут же уселась на упругую полку.

— Идем ко мне, Мурзик, — позвала она Ваньку. — Хоть нагляжусь на тебя напоследок.

— Можно я с папулей? — попросил Ванька, обхватывая руку стоявшего в дверях Норова и прижимаясь к нему.

— С папулей ты все каникулы был, а я тебя с осени не видела! — упрекнула теща.

Ванька не ответил, лишь крепче прижался к отцу. Норов ощутил, как острая тоска режет сердце. Он снял с Ваньки шапку и легонько коснулся губами его русой макушки.

— Ну, вот! — принужденно засмеялась теща. — А мне, как всегда ничего не досталось!

— Не повезло, — без улыбки отозвался Норов.

— Что поделаешь, старайся — не старайся, а родители всегда ближе бабушек, — вздохнула теща.

Норов с отвращением посмотрел в ее круглое, еще красивое румяное лицо, сильно накрашенное. В ней было какое-то природное самодовольство, доходившее до бесстыдства, позволявшее ей во всех обстоятельствах ощущать свою правоту. Должно быть, все это было и в Верочке, просто он прежде не замечал. Он много чего не замечал. Тебе было не до этого, Кит, ты был слишком занят собой.

Норов крепко обнял сына.

— Ну, пока.

— Папулечка, — проворковал Ванька, целуя его. — Я буду скучать!..

Норов знал, что не будет. Ванька любил его, любил искренне, но поверхностно, — может быть, он вообще не был к способен к сильным глубоким чувствам.

— Не останетесь? — спросила Норова теща. — Еще семь минут до отправления.

Он молча шагнул из купе.

— А с нами попрощаться? — напомнила она.

Он повернулся:

— Простите. До свидания.

Она, привстав, мазнула его по щеке губами, он невольно отшатнулся.

— Да что ж вы так меня боитесь! — обиженно упрекнула теща. — Я же не заразная!

Выходя из купе, он увидел, что на его щеке остался след от ее помады, и принялся стирать его носовым платком.

Не заводись, Кит. Ты сам говорил ее мужу, что кровососущее насекомое не виновато в том, что пьет кровь, Кит, оно просто не умеет жить иначе. Это так, но милее оно от этого не становится.

Опустив голову, кусая губы, Норов быстро зашагал к зданию вокзала. Толстенький, кругленький Коля семенил рядом.

— Вы пальто-то застегните, Пал Саныч, а то, не ровен час, простынете.

Норов не слышал, ему было душно.

Глава третья

От одного комода жандармы перешли к другому, осмотрели кресла, ощупали, подвигали их, чтобы убедиться, что под ними ничего не спрятано, исследовали со всех сторон большой телевизор, стоявший на полу на специальной подставке, затем настала очередь пианино. Пере открыл крышку, заглянул внутрь механизма, потом, не удержавшись, нажал несколько пожелтевших клавиш, одну за другой. Пианино издало дребезжащий звук, — оно не было настроено.

— Инструмент то зачем ломать?! — с упреком отозвался Норов.

— Да я не ломал! Я просто нажал!

— Ломал! — упорствовал Норов. — Причем, нарочно!

— Да оно такое было!

— Не было! Эрик, я предупреждал, что они сейчас весь дом разнесут!

Эрик бросил на Норова смущенный взгляд. Природная ограниченность и крестьянское уважение к властям мешали ему поддержать игру.

— Ну, э-э, оно вообще-то старое, — промямлил он, не решаясь открыто возражать Норову. — Я его сюда давно привез и поставил, не настраивал…

— А я настроил! — упорствовал Норов. — Еще вчера на нем ноктюрны Шопена играл. А теперь где настройщика искать?

Лансак покривился и кашлянул.

— Я же просил быть осторожнее! — недовольно бросил он подчиненным. — Не нужно трогать все подряд. А вы, месье Норов, должны понимать, что мы здесь не для собственного развлечения.

— Ага, — подтвердил Норов. — Для моего.

Лансак предпочел сменить тему.

— Я вижу, вы заделали окно в гостиной? — обращаясь к Эрику, спросил он.

— Ну да, поставил пока фанеру, не оставлять же дыру, — холод с улицы в дом идет. Звонил в фирму по окнам, но они пока не работают. Карантин, ква? Может, других найду…

***

Школу Пашенька закончил средне. О поступлении на бюджетное отделение приличного вуза с его оценками не могло быть и речи, Норов, собственно, на это и не рассчитывал. Пашенька поначалу хотел поступать в университет, на престижный юридический факультет. Но потом вдруг передумал и отдал документы на управление и менеджмент, но не в солидный госуниверситет, где учился Норов, а во второстепенный, муниципальный, где проректором все еще работала дочь Петрова. Норову Пашенька объяснил, что образование в России не имеет никакого значения, все решает блат, бабки и умение лизать жопу. Конечно, он был прав, но это не отменяло того обстоятельства, что учиться всерьез он не собирался.

Норов оплачивал его обучение и давал небольшое ежемесячное пособие, — гораздо меньше, чем Пашеньке хотелось. Пашенька на отца дулся и часто жаловался по телефону Анне на недостаток средств.

С годами он утратил свою юношескую красоту. Вырастая, он делался нескладным и непропорциональным. Он поправился, лицо стало круглым, при этом голова оставалась слишком маленькой для располневшего тела, а плечи слишком узкими. Норову так и не удалось приобщить Пашеньку к плаванью, развивавшему плечевой пояс, и, глядя на сына, он досадовал на себя за то, что не проявил должной настойчивости. Он никогда не заговаривал с Пашенькой о недостатках его фигуры, но настойчиво советовал работать с железом в спортивном зале. Он покупал Пашеньке годовые абонементы в фитнес-центр, но тот посещал его нерегулярно, — спорт ему не нравился.

К систематическому труду Пашенька вообще питал какое-то презрение, считая его уделом посредственностей, к числу которых он себя, конечно, не причислял. С годами он становился все более дерзким, самоуверенным и колючим. Норову было тяжело с ним и часто — неприятно, но он продолжал регулярно встречаться с сыном, полагая, что если оставить Пашеньку на самого себя, он окончательно обозлится на весь мир.

Он купил Пашеньке небольшую квартиру в центре города, чтобы тот мог приводить туда девушек, а не прятаться по подъездам, как в юности вынужден был поступать сам Норов. Но Пашенька и не прятался: вместе со своей девушкой он продолжал жить у родителей Ланы, а подаренную отцом квартиру сдавал в аренду. Норов считал это не вполне приличным, но молчал.

На занятиях Пашенька не появлялся, зачеты и оценки на экзаменах ему ставили за взятки. В муниципальном университете, по словам Пашеньки, мзду брали все, а дочь Петрова была организатором такой системы.

Насмешливость и цинизм Пашеньки в отношении окружающих лишь усилились. В честность и благородство он вообще не верил и делил всех людей на обычных воров и лицемеров. К первым он относился с несколько большей симпатией, — они хотя бы меньше врали и не так притворялись. Эта тема являлась его излюбленной; он часто пускался в рассуждения о всеобщей непорядочности, лживости и мелочности, отпуская оскорбительный замечания в адрес знакомых и незнакомых ему людей. Норова коробило от подобных разговоров; он не выдерживал, осаживал Пашеньку. Тот обижался и отвечал колкостями.

Девушку Пашеньки, высокую, красивую, очень худенькую, звали Татьяной. Семья ее была самой простой, пролетарской, о чем Пашенька говорил с пренебрежением. Татьяна работала секретаршей в областном департаменте строительства и заочно училась в строительном институте. Норову она нравилась скромностью, трудолюбием, застенчивостью и тем огромным терпением, которое она проявляла по отношению к неуравновешенному Пашеньке. Пашенька же обращался с ней свысока и часто отпускал при посторонних в ее адрес едкие шуточки.

— Зачем ты себя так с ней ведешь? — не раз мягко выговаривал Норов сыну. — Расстанься с ней, раз не любишь и не уважаешь, но к чему унижать?

— Что ж мне молчать, если она — дура? — со смехом отвечал Пашенька.

— Она тебя любит. Поверь, далеко не каждая девушка к этому способна.

— Вот и пусть радуется, что я с ней живу.

Пашенька считал себя принцем, подобравшим Золушку. Норова порой подмывало посоветовать Пашеньке посмотреть на себя в зеркало, но он сдерживался. Ощущая свою вину перед сыном за неспособность его любить, он заставлял себя быть с ним деликатным и терпеливым.

Летом Норов все выходные проводил на катере, на Волжских островах, приглашая с собой Пашеньку с Татьяной. Если Ванька гостил в это время в Саратове, то обязательно брали и его. Ваньку Пашенька по-прежнему любил; лишь с ним он оставлял свои неприятные замашки, становился добрее, веселее и заботливей.

Один из охранников Норова научил их всех кататься на водных лыжах и доске. Норов пристрастился к вейку и зачастил на водную спортивную базу, где были специальные катера и пара опытных инструкторов. Вскоре он уже лихо прыгал через волны с поворотом на 360 градусов и исполнял другие эффектные трюки. Он брал на базу и сыновей, но Ванька, хотя и катался на доске, но прыгать побаивался, — падения бывали болезненными. Пашенька от обучения водным забавам категорически отказался.

— Очередная твоя блажь, — со своим обычным резким неприятным смехом говорил он. — Денег полно, чего ж тебе не развлекаться? Ну, ударишься пару раз головой, подумаешь! Даже если кто-то заметит, не скажет. А мне калечиться нельзя, на жизнь зарабатывать надо. На твое пособие с голоду околеешь.

Норов старался пропускать подобные грубости мимо ушей, извиняя их про себя обидами, переполнявшими сына. С посторонними Пашенька вел себя еще резче, так что близких друзей у него, кроме Татьяны, не было.

С матерью он часто общался по телефону, встречался с ней в Саратове и время от времени ездил к ней в Новосибирск. Ее мужа он презирал, называл не иначе как «толстым лохом», а его детей — «жирными даунами». С единоутробным братом Никитой, сыном Ланы от предыдущего брака, у него сложились довольно дружеские отношения, но такой нежности, как к Ваньке, Пашенька к Никите не испытывал, возможно, потому, что тот был старше него. Лана поддерживала в Пашеньке убеждение в его исключительности. Она считала его очень талантливым творческим юношей, находящимся в процессе поиска себя.

Норов, глядя на высокого, быстро полнеющего, узкоплечего Пашеньку, с его маленькой головой и круглым курносым лицом, слушая его язвительные реплики и циничные разглагольствования, порой думал: а есть ли между ним и этим нескладным неприятным парнем хоть что-то общее? Может быть, Пашенька — вообще не его сын?

В глубине души ему хотелось, чтобы отцом Пашеньки оказался кто-то другой. Он не только не рассердился бы за это на Лану, — он был бы ей благодарен.

***

Страсть к игре у Пашеньки не проходила, и это сильно тревожило Норова. После того как игровые автоматы были в стране запрещены, Пашенька переключился на бильярд и в течение нескольких лет брал уроки у профессиональных игроков — в надежде достичь такого уровня мастерства, чтобы этим можно было зарабатывать на жизнь. Он принимал участие в региональных турнирах, но первоклассным игроком не стал, — ему не хватало терпения для многочасовых тренировок. В результате все свелось к обыгрыванию новичков в кафе и бильярдных. Больших финансовых перспектив это не сулило, и Пашенька переключился на покер: читал пособия, запоминал расклады, учился умению блефовать. Вскоре он уже хвалился отцу своими выигрышами. Норов, которому довелось встречать игроков, удачно начинавших, но скверно завершавших, считал карты столь же разрушительными, как алкоголь. Он предостерегал Пашеньку; тот раздражался и по обыкновению дерзил.

По окончании Пашенькой первого курса Норов предложил ему поработать в своей рекламной фирме менеджером, — набраться опыта, попробовать свои силы в новом деле. Пашенька согласился. Надо отдать ему должное, он очень старался и даже гасил свою обычную заносчивость в обращении с Ниной Мухановой. Но однажды он и еще один молодой менеджер, его ровесник, не справились с заданием, и Норов по просьбе Нины отчитал их, — сама она, предчувствуя реакцию Пашеньки, предпочла воздержаться. Напарник Пашеньки пообещал исправиться и впредь не повторять ошибок, но Пашенька надулся и тут же написал заявление об увольнении.

На следующий день Норов позвонил ему, выразил сожаление по поводу случившегося и посоветовал вернуться, объяснив, что к выговорам начальства надо привыкать, — это такая же неизбежная часть работы, как зарплата. Но обиженный Пашенька ответил, что за те копейки, которые ему платили в фирме, он пахать не собирается, он без труда зарабатывает больше, не слезая с дивана.

О том, чем именно зарабатывал Пашенька, Норов старался не думать. Нина Муханова намекала ему, что тот дает деньги в долг под проценты, — она слышала об этом все от того же молодого менеджера, перед которым Пашенька хвастался своими доходами. Видимо, он все-таки потратил не все деньги, выделяемые ему прежде Норовым, сумел накопить некую сумму и вот, нашел ей достойное применение.

К ростовщичеству Норов относился еще хуже, чем к картам и пьянству. Игрокам, как и пьяницам, он, по крайней мере, сочувствовал; ростовщиков же презирал. Но читать Пашеньке очередную бесполезную нотацию Норов не стал, — он ощущал в сыне нечто чужое, инородное, чего не мог преодолеть, что мешало взаимопониманию. Да и отношения их и без того были очень натянутыми. Несколько месяцев они не общались, потом все-таки помирились. И вновь ненадолго.

***

У Пашеньки был приятель, чей отец занимал высокий пост в ФСБ; Норов в свое время был с ним знаком. Как-то Пашенька сообщил Норову, что тот организовал сыну бизнес — целых две автозаправки в хороших местах.

— Угадай, кому Леха предложил стать у него директором? — торжествуя, осведомился у Норова Пашенька.

— Неужели тебе? — недоверчиво спросил Норов.

— Ну а кому же еще! — Пашеньку распирало от гордости. — В отличие от тебя, нормальные люди меня ценят!

Представить, что кто-то способен доверить Пашеньке руководящую должность, Норов не мог. Тем не менее, он поздравил сына, даже подарил ему по такому случаю пятьсот долларов, надеясь, что Пашенька сумеет продержаться хотя бы несколько месяцев.

Вопреки его опасениям, дела у Пашеньки на новом месте пошли отлично. Он хвастался, что разработал некую хитроумную систему, в результате которой заправки приносили хороший доход, владелец был страшно доволен, а сам Пашенька прилично зарабатывал. Он даже начал откладывать на новую машину. Раньше он ездил на потрепанной «кореянке», а теперь ему захотелось джип «шкоду». Норов, радуясь и его успехам и умеренности запросов (все-таки «шкода» — не «Мерседес»!), спросил, сколько Пашеньке не хватает, и прислал недостающую сумму. Вскоре Пашенька уже приезжал на встречи на новом джипе, о достоинствах которого не уставал рассказывать. Это был период относительного сближения отца и сына; оба заметно потеплели друг к другу, и Пашенька реже говорил колкости.

Примерно раз в неделю они встречались все в том же любимом Пашенькой ресторане, где он по-прежнему заказывал большой стейк с кровью, жадно набрасывался на него и проглатывал торопливо, будто неделю не ел. Татьяна, приезжавшая с ним, ела мало, медленно и аккуратно. Если Норов обращался к ней, она тут же откладывала приборы, выпрямлялась и, отвечая ему, чуть краснела, — она его побаивалась.

— Что ты как школьница? — снисходительно усмехался Пашенька. — Ешь, не смущайся. — Надо же впрок наесться, раз отец платит.

Татьяна краснела еще больше, и Норов в душе испытывал к ней симпатию за то, что ей неловко от подобных шуток.

Насытившись, Пашенька проявлял живой интерес к делам в фирме Норова. Норов отвечал ему сдержанно, зная, что за расспросами неизбежно последует заключение, что все проблемы оттого, что сам Норов бизнесом не занимается, а его подчиненные воруют. Пашенька постоянно давал понять отцу, что если бы Норов вместо Нины Мухановой поставил директором Пашеньку, все шло бы иначе. О своей собственной работе Пашенька рассказывал мало и без подробностей.

— Да что у меня интересного? — обычно говорил он, пожимая узкими сутуловатыми плечами. — Крутимся, воруем, — короче, как у всех.

Как-то раз они с Татьяной опоздали на целых полчаса. Норов уже сделал свой заказ, полагая, что ему предстоит ужин в одиночестве, когда они наконец появились. Пашенька был чрезвычайно возбужден, Татьяна напугана. Пашенька, едва поздоровавшись, с размаху бросился на стул.

— У нас сегодня такой переполох случился! — принялся рассказывать он, все еще под впечатлением. — Весь день разбирались, только-только закончили! Я прямо с работы сюда рванул, только за Танькой заскочил по дороге! Мчался, как угорелый!

— Нам — как обычно, — негромко сказал Норов подошедшему официанту, которого Пашенька даже не заметил.

— Вчера у нас одни бандюганы заправлялись, — продолжал Пашенька. — Я их не знаю, да мне, в общем-то, без разницы; у нас все подряд заправляются. На обратной дороге у них «Мерс» заглох. Ну, бывает, что тут скажешь! Сегодня они прикатили на двух тачках и давай наезжать! Вы бензин мочой разбавляете! Кранты вам! Заправщики в ужасе мне звонят, — а я был на другой точке. Я приезжаю, пытаюсь с этой братвой разобраться по-человечески, мол, парни извиняйте, вот вам две льготные карты с максимальной скидкой. Приезжайте в любое время, будем рады. А они не слушают, орут! Ты нам новый движок должен! Ствол мне в нос суют! Я аж сам перепугался!

— Ненормальные! — не удержалась Татьяна.

— Прикинь, под стволом стоять! Чуть не окочурился со страха. Это ж дебилы, они и выстрелить могут! Говорю, парни, давайте успокоимся, все обсудим, — какое там! Мат-перемат, суммы какие-то несусветные заряжают! Короче, полный идиотизм!

— Тебе нужна помощь? — обеспокоенно спросил Норов. — Я позвоню серьезным ребятам…

Он потянулся за телефоном.

— Да не суетись, пап! — остановил его Пашенька. — Все уже решили. Забыл, кто у Лехи папаша? Он тебе, кстати, приветы постоянно передает.

Официант принес стейк для Пашеньки и «цезарь» для Татьяны. Пашенька прервал рассказ и набросился на еду.

— Лехин отец нам человека выделил, как раз на такие случаи, — Пашенька жевал и говорил невнятно. — Ну, я ему звякнул, он еще с одним фээсбэшником подъехал; доходчиво этим придуркам все объяснили. Те отвалили, даже извинились. Уроды! Не хотели по-хорошему, уехали ни с чем. Пусть радуются, что их вообще не повязали!

Норов подождал, пока Пашенька закончит с едой.

— Неприятная история, что и говорить, — покачал головой он. — Хорошо, что все обошлось. Но ты на всякий случай проверь своих заправщиков, может быть, они действительно потихоньку разбавляют? Кто-то из наших водителей жаловался Ане, что заправлялся у тебя, а бензин оказался скверным.

— Кто жаловался? — тут же встрепенулся Пашенька. — Все твои водители у меня заправляются, и все довольны! Может, кто-то из новеньких? Ты узнай, где он заправлялся? Поди, на выезде? Там вообще не нужно заправляться!

— Почему?

— Да потому что мы там бензин бодяжим! В центре он у нас хороший, туда мы всех лучших клиентов направляем. А на выезде — другая история.

— Вы разбавляете бензин?

— Ну, конечно! А чего ты так удивляешься? Все разбавляют. Как еще, по-твоему, можно в этом деле зарабатывать?

Пару минут Норов молчал, чтобы не сказать резкость.

— Это нехорошо, — произнес он, наконец.

— Никто и не говорит, что хорошо, — хмыкнул Пашенька. — Но по-другому не получается.

Норов вновь замолчал, борясь с собой.

— Мне это не нравится, — хмурясь, проговорил он после паузы.

Пашенька издал смешок.

— Да и мне не нравится. А куда деваться? Все воруют.

— Я не ворую, — сказал Норов.

Пашеньке в реплике отца послышался упрек; он вспыхнул.

— Ну конечно! — саркастически отозвался он. — А в мэрии ты чем занимался?

Норов переменился в лице.

— Я работал, — сухо сказал он.

— Вот и мы работаем, — ерничая, подхватил Пашенька.

— Паша! — предупреждающе воскликнула Татьяна.

— А чего притворяться? — сердито бросил ей Пашенька. — Друг друга то зачем морочить?

— Ты хочешь сказать, что я ворую? — спросил Норов раздельно и тихо.

— Я ни в чем тебя не обвиняю, — уклонился от прямого ответа Пашенька. — Но мы же — взрослые люди, понимаем, как деньги наживают.

Норов поднял салфетку, лежавшую на коленях, аккуратно сложил ее и положил на стол. Затем достал из сумки пачку денег и, не считая, отделил стопку тысячных купюр.

— Полагаю, этого хватит, чтобы рассчитаться.

— Павел Александрович, пожалуйста, не надо! — попыталась остановить его Татьяна. — Паша, извинись!

Пашенька уже понял, что зашел слишком далеко, но отступать не хотел.

— За что? — с кривой улыбкой отозвался он. — За правду?

Норов поднялся. Он не испытывал раздражения, он был очень спокоен.

— Мне жаль, что я был тебе плохим отцом, — проговорил он печально. — Жаль, что так не сумел научить тебя ничему из того, что мне дорого и важно. Теперь, наверное, уже поздно… Извини. На этом мы заканчиваем наши отношения.

Татьяна вскочила.

— Павел Александрович!

— Слушай, — примирительно проговорил Пашенька. — Я же сказал, что тебя не обвиняю. Я не вижу в этом ничего плохого. Это — нормально. Все так поступают.

Норов ушел. Некоторое время после этого эпизода он ждал, что Пашенька позвонит или напишет ему, чтобы извиниться, но Пашенька не сделал ни того, ни другого. Норов продолжал отправлять ему деньги, но с ним уже больше не встречался. Нет, он не сердился на сына, просто, по его мнению, продолжать встречи означало косвенно поощрять Пашеньку к тому, что для него, Норова, было совершенно неприемлемо.

Пашенька был его неудачей. Кто виноват в наших неудачах, кроме нас самих, Кит?

***

Хватит дразнить этих идиотов, Кит, надо заполучить ствол! Еще как надо, только если бы я знал, как!

Жандармы между тем из гостиной перебрались на кухню. Норов с неприязнью смотрел, как они шарили на большом широком столе у стены, куда он, вернувшись, обычно складывал покупки. Стол был заставлен коробками с непродовольственными товарами, которые Норов так и не удосужился разобрать, случайными предметами и всякой всячиной. Лиз запрещалось это трогать. Жандармы брали каждую вещь, тщательно осматривали со всех сторон и потом ставили на место. «У нас бы все к черту разнесли», — подумал про себя Норов с невольной симпатией к французам.

Эрик подошел к нему и, бросив опасливый взгляд на Лансака, нерешительно проговорил:

— Поль, я думаю, тебе следует вызвать адвоката.

— Да, пожалуй. Знаешь кого-нибудь?

Мысль о пистолете не давала ему покоя. Эрик подумал, подвигал губами, почесал лысый затылок.

— Никого не могу вспомнить, — признался он. — Я уж давно к ним не обращался, Лиз ведет все дела. Ты спроси у Реми или у Ришара Моро, отца Клотильды, это еще лучше. Он — важный человек, у него полно друзей адвокатов. Ты ведь с ним знаком?

— Ему сейчас не до меня.

— Да, понимаю, — вздохнул Эрик. — Просто из-за этого карантина никого не найдешь, ни стекольщиков, ни адвокатов.

— Возможно, поэтому они и заявились сегодня, — предположил Норов.

— Похоже, — согласился Эрик.

Лансак, стоя в нескольких шагах и наблюдая за действиями своих подчиненных, бросал в их сторону настороженные взгляды, хотя делал вид, что не прислушивается к их разговору.

***

С приходом в мэрию ставленников Мордашова бизнес Норова, и без того дырявый и непрочный, начал стремительно разрушаться. Все знали, что губернатор считает Норова личным врагом, и вредили ему с каким-то особым изобретательным остервенением, на которое способен только российский чиновник, жаждущий выслужиться перед начальством.

Так, несколько лучших Норовских билбордов были варварски срезаны и оставлены валяться прямо у дороги, причем сделано это было аккурат в день рождения Норова. Норова тогда не было в Саратове; он уехал на несколько дней в Вену. Анна заранее заказала ему билеты в оперу и на концерты, и чтобы не портить поездки, упросила Нину ничего не рассказывать ему до возвращения.

Узнав о случившемся, он немедленно собрал совещание.

— У нас есть на них разрешения? — спросил Норов, едва сдерживая клокотавшее в нем бешенство.

На столе перед ним лежали фотографии обезображенных конструкций. Он не мог сидеть на месте, поминутно вскакивал и подходил к окну. Анна не сводила с него влажных от слез глаз, не зная чем помочь. Нина была подавлена, юрист нервничал.

— Конечно, — кивнула Нина. — Правда, не на все. Но тут не наша вина. Срок постановлений на две конструкции уже истек, мы подали на продление, но бумаги застряли в департаменте строительства.

— Это их ответ, — вставил юрист.

Привычного оптимизма не было ни в его лице, ни в его голосе. Видимо, они с Ниной уже обсуждали ситуацию и были едины в ее оценке.

— Это демонстрация, — сказала Нина. — Нам показывают, кто тут хозяин.

— Мерзавцы! — процедил Норов.

Он еще раз бросил взгляд на фотографии и спросил юриста:

— Ты уже подал иск?

— Готовлю. Подадим на следующей неделе.

— С судьей говорил?

— Через посредника. Сказала, что если председатель суда не вмешается, она решит в нашу пользу. Просит пятнашку в долларах.

— Скорее всего, вмешается, — безнадежно заметила Нина.

— Не факт, — возразил юрист. — Может быть, она с ним делится.

— Ну, допустим, мы выиграем суд, и что из этого? — горько усмехнулась Нина. — Конструкции надо заказывать новые, эти восстановлению не подлежат, их специально изуродовали. Шесть штук: одна — три миллиона, две — по миллиону, остальные — по шестьсот тысяч. Плюс — установка. В сумме получится миллионов семь с половиной-восемь. Мэрия нам этих денег никогда не вернет и на те две разрешения тоже не продлит.

— У тебя есть другие предложения? — раздраженно буркнул Норов.

Нина подняла на него усталые глаза.

— Если мы хотим сохранить бизнес, надо мириться с Мордашовым. Ты сам это знаешь.

— Это действительно было бы лучше всего! — с готовностью поддакнул юрист.

Анна ответила ему негодующим взглядом. Примирение с властью было заветной мечтой всех сотрудников Норова, помнивших лучшие времена. Нина не раз заводила об этом разговор, но Норов неизменно обрезал ее. Анна была единственным человеком в фирме, кто разделял его позицию.

— Нас загнали в угол, — продолжала Нина. — У нас нет выбора: или договариваться, или сворачивать дела. Воевать с властью мы не можем, у нас нет сил. Нас раздавят и не заметят.

— Они меня десять лет давит, все никак не раздавит, — проворчал Норов.

— Ситуация меняется, — возразила Нина. — И совсем не в нашу пользу. Попроси Мураховского поговорить с губернатором, тот ему не откажет.

— Действительно, Павел Александрович! — поддержал ее юрист. — Против Мураховского Мордашов не попрет.

— Подавайте иск и готовьте счета на изготовление новых конструкций, — сказал Норов, уклоняясь от ответа.

— У нас нет семи миллионов! — вырвалось у Нины. — У нас даже пятисот тысяч на счету нет.

Норов нахмурился.

— Я найду, — пообещал он.

На самом деле ему неоткуда было взять деньги, но он не хотел этого показывать при подчиненных.

— А толку? — воскликнула Нина. — Даже если поставим новые, они и их снесут!

Это прозвучало очень эмоционально. Она сама это почувствовала и, овладев собой, поднялась, собирая со стола свои бумаги.

— Прошу прощения, — проговорила она другим тоном, ни на кого не глядя.

— Задержись, пожалуйста, на секунду, — сказал Норов.

Она вновь села, Анна и юрист вышли, они остались вдвоем.

— Не надо принимать это так близко к сердцу, — заговорил Норов, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, хотя сам был взвинчен, и ее нервозность добавляла ему раздражения.

— А как мне еще к этому относиться? — вновь сорвалась она. — Я же вижу, к чему все идет! Нас задушат! Уже почти задушили. Доходы падают, клиенты отказываются у нас размещаться, снимают уже оплаченные заказы, — они не верят, что наши конструкции будут стоять. В мэрии им специально нашептывают, что нас уберут в течение года…

— Зато ты красивая женщина, — он попытался перевести все в шутку.

Она посмотрела ему в глаза:

— Ты позвонишь Мураховскому?

Он отвел взгляд.

— Это не решить одним звонком. Придется ехать к Мордашову, каяться, лизать ему толстую жопу.

— Да, — подтвердила Нина. — И если бы я смогла это сделать вместо тебя, я бы уже это сделала. Сколько коммерсантов, по-твоему, в Саратове хотели бы вылизать жопу Мордашову? Тысячи? Десятки тысяч? Но им не позволяют! Как и мне!

— А мне позволят? — саркастически осведомился Норов.

— Я очень на это надеюсь, — с достоинством подтвердила Нина. — Во всяком случае, после звонка Мураховского. И знаешь что? Ни к чему употреблять такие грубые выражения. Они только растравляют…

— Я просто пытаюсь быть точен в словах. А как бы назвала это ты?

— Ну, скажем, достижением взаимопонимания.

— Так, конечно, благозвучнее. Но жопу лизать все равно придется.

— И что с того? Именно так и устроен бизнес во всем мире: сначала кто-то лижет кому-то жопу, а потом, если повезет, что-то за это получает. И если мы хотим зарабатывать деньги в Саратове, вообще в России, надо к этому привыкать!..

Норов помолчал, потер лоб, поднялся, прошел по кабинету, опять сел.

— Наверное, тебе пора искать другое место, — неохотно и медленно проговорил он. — Не представляю, что я буду делать без тебя, ты мне — друг, близкий человек. Но тащить тебя за собой ко дну я не имею права.

Нина посмотрела ему в лицо долгим печальным взглядом.

— Значит, ты все уже решил? А я все-таки надеялась, что разум возобладает. На что же ты собираешься жить? У тебя есть сбережения?

— Что-то осталось, но не густо. Я много тратил.

— Ты и сейчас много тратишь.

— Да, пора стать скромнее.

Он помолчал и вдруг прибавил с обезоруживающей улыбкой:

— Честно говоря, я не готов к бедности.

— Ну, совсем бедным ты, наверное, все-таки не станешь, — утешила она.

— Верочкиными молитвами, — вставил он с усмешкой.

— О, это всегда помогает! Но образ жизни тебе придется поменять.

— Знаешь, я легко обойдусь без дорогих вещей, без машин, даже без женщин…

— Насчет женщин — не верю! — засмеялась Нина.

Норов виновато улыбнулся в ответ.

— Меня пугает другое. У меня есть обязательства перед Ванькой. Вдруг я не сумею их выполнить?

— Это добровольные обязательства, — пожала плечами Нина. — Если ты уменьшишь суммы, которые отправляешь его матери, им обоим это только пойдет на пользу. Может быть, Верочка, наконец, научится считать.

— С другой стороны, я ведь и тюрьмы боялся, — задумчиво продолжил Норов. — Сейчас уже могу в этом признаться. Когда вдруг оказываешься на нарах и осознаешь, что тебя ожидает десятка, становится не по себе.

— Догадываюсь.

— Но если разобраться в природе своего страха, то он — тот же, как и перед походом к стоматологу. Однако ведь смешно бояться стоматолога, — себя не уважать!

— Наверное. Но лучше все же без тюрьмы и стоматолога.

— И без бедности тоже лучше.

— Между прочим, бедность унижает сильнее, чем лизание жопы чиновникам. Подумай об этом, прежде чем решать окончательно. С чиновниками — отмучился и забыл… А в бедности унижения приходится терпеть постоянно. Каждый божий день.

— Может быть, все-таки не каждый? — улыбнулся он.

— Каждый. Я была бедной.

— Я тоже.

— Значит, забыл. Слушай, ответь мне на один вопрос: ради чего ты упираешься? Неужели ты готов потерять все, что у тебя есть, только из гордости?

Норов подумал, посмотрел на фотографии на столе.

— Из гордости, из чувства собственного достоинства… есть еще забытое слово «честь»… В общем, назови, как хочешь, но я не могу и все.

— Но ведь это глупо!

— Лишь с коммерческой точки зрения. Но я ведь никогда и не был коммерсантом.

Нина поднялась и направилась к двери.

— Тебе помочь с трудоустройством? — спросил он.

Она остановилась и обернулась.

— Была бы благодарна. Но, думаю, это тоже подразумевает,… — она запнулась.

— Что? Полагаешь, для этого мне придется лизать кому-то жопу? Да, разумеется. Но ради тебя я разок потерплю.

***

Два месяца после истории с фотографиями Норов Верочке не звонил и, когда звонила она, разговаривал сухо. Наверное, она догадалась о причине произошедшей перемены, во всяком случае, никаких вопросов не задавала и против обыкновения не одолевала просьбами о деньгах. Видимо, испугалась и затаилась. Он несколько раз консультировался с адвокатами относительно Ваньки, но ничего нового к советам Норовского юриста они добавить не могли.

По их мнению, все зависело от того, чего хочет Норов. Если он намерен взять сына, то его следовало привезти в Саратов и не возвращать в Москву, ибо задним числом получить нужное решение суда гораздо легче, чем отнимать ребенка по суду у матери. Впоследствии его, конечно, придется прятать от нее, поскольку оснований для лишения ее материнских прав нет, и по закону она имеет право на встречи с мальчиком. Либо — обычный развод с достижением взаимных договоренностей. В том, что Норову удастся продиктовать условия, адвокаты не сомневались, — деньги ведь были у него.

Норов прилетел в Москву лишь в конце марта, к Ванькиным весенним каникулам. В аэропорту Ванька радостно бросился к нему, Верочка стояла в стороне, с тревожной полуулыбкой на напряженном густо накрашенном лице. Он поздоровался спокойно и прохладно, без поцелуев. По дороге домой они едва обменялись двумя фразами, она заметно волновалась и даже свернула не туда.

Во время семейного обеда Норов ел мало, Верочка вообще не притрагивалась к еде, один Ванька, радуясь купленным по дороге из аэропорта деликатесам, уплетал за обоих. Когда они поднялись из-за стола, Норов предложил жене прогуляться, — он не хотел выяснять отношения в доме, дабы Ванька случайно не услышал лишнего.

— Я с вами, да, папуля? — спросил Ванька.

— Подожди нас здесь, мы недолго, — сказал Норов. — А потом мы с тобой куда-нибудь съездим.

Норов и Верочка, выйдя из дома, направились по аллее, ведшей из комплекса к садам МГУ. Стоял солнечный мартовский день, пористый черный снег расчистили с тротуаров, но по бокам дороги он лежал грязными черными кучами. Верочка вышла с непокрытой головой, видимо, не хотела приминать платком свежую прическу. Интересно, сколько она вчера провела в салоне красоты? И зачем? Рассчитывала, что, едва взглянув на нее, он разом все позабудет?

— Догадываешься, о чем пойдет разговор? — прервал молчание Норов.

— Нет, — ответила Верочка быстро и нервно.

— Конечно, догадываешься.

Она не ответила, но подобралась.

— Я видел твои фотографии…

— Какие фотографии? — Верочка неумело попыталась изобразить недоумение.

— Давай обойдемся без театральщины, — поморщился Норов. — Тем более что актриса из тебя — так себе. Или мы объяснимся откровенно и сами до чего-нибудь договоримся или дальше с тобой будут разговаривать мои юристы.

Верочка втянула голову в плечи.

— Я сама в шоке от этих фотографий! — вдруг выпалила она без всякой последовательности. — Я даже в милицию звонила, когда их увидела!

— Вот как? — усмехнулся Норов. — То есть, это не ты их разместила?

— Конечно, нет! Я только недавно про них узнала! Мне их подруга прислала.

— Кто же их напечатал?

— Твоя проститутка, кто же еще!

Страх делал Верочку агрессивной. Сквозь толстый слой грима ее одутловатое от уколов лицо покрылось пятнами.

— Которая из них?

— Полянская! Эта дрянь ненавидит меня! Она везде говорит, что ты разводишься со мной, чтобы жениться на ней!

Гляди-ка, Кит, она готовилась к разговору, обдумывала линию защиты. Может быть, даже репетировала. И уж наверняка тоже советовалась с юристами.

— Какая она, оказывается, нехорошая, — покачал головой Норов. — Любопытно, где она добыла твои фотографии?

— Она их украла из моих личных данных!

— И отправила на сайт знакомств от твоего имени? Ловко.

— Шлюха!

— Зато с тобой мне повезло.

Верочка насупилась и вновь замолчала. Некоторое время они шли, не произнося ни слова.

— Думаю, нам лучше развестись, — сказал Норов.

Верочка поджала губы, но не удивилась, видимо, ожидала этого. Она еще помолчала, собираясь с духом, потом спросила:

— А как быть с имуществом?

— Каким?

— Ну, с недвижимостью, с бизнесом.

— Ты хочешь долю в бизнесе?

— Я имею на это право!

— В моем бизнесе? — уточнил Норов.

— Я помогала его строить! — вскинулась Верочка. — Я была рядом в самые трудные минуты!

— В какие именно?

— Когда шло уголовное дело!

— Где рядом? В камере, на нарах?

— Я делала, что могла! Я одна сейчас воспитываю ребенка, я подорвала здоровье этим ремонтом, я перенесла инсульт!

Инсульт был чем-то новым в череде ее страданий.

— Сколько ты хочешь? — перебил Норов.

— Половину! — Верочка сама на секунду испугалась своей дерзости и облизнула губы с остатками помады. — Любой суд присудит мне половину…

— Возьми все! — предложил Норов.

Она вскинула на него удивленные глаза, пытаясь понять, не издевается ли он над ней. Он слегка улыбался, но в целом был спокоен и серьезен.

— Забери все, и мы с тобой будем в расчете. Никаких алиментов, ежемесячных выплат…

Так и не поняв, она машинально наступила в мутную свинцовую лужу.

— Осторожнее! — запоздало предостерег Норов.

Верочка поспешно вытащила ногу, на серой замшевой поверхности модных полусапожек остался грязный развод. Норов помог ей обойти лужу по узкой тропинке, проложенной в неубранном снегу сбоку от тротуара.

— Основные деньги мои фирмы зарабатывают сейчас наружной рекламой, — принялся объяснять он. — Серьезных активов у меня уже нет. Места под щиты мы арендуем у города, но новый мэр меня не любит и разрешения не продляет. Остатки недвижимости: всякие гаражи и прочие сараи, — мы усиленно распродаем, но много за них не выручишь. Есть несколько машин, подъемный кран и другие полезные в хозяйстве вещи, но спрос на них ограниченный. На фирмах еще со времен, когда мы занимались стройкой, висят кое-какие долги перед банками и субподрядчиками. Ну и, конечно, перед налоговой инспекцией, которая по приказу губернатора шкурила их без всякого снисхождения. Против двух фирм возбуждены уголовные дела, — они обналичивали деньги через однодневки, которые есть в ментовском списке. Но ты, я думаю, легко с этим разберешься… Сделаешь из Москвы пару звонков нужным людям, и — никаких проблем. Можешь послать свои фотографии новому мэру, у него, говорят, проблемы в личной жизни, с женой не живет. Вдруг заинтересуется?

— Большие долги? — обеспокоенно спросила Верочка, пропуская мимо ушей издевку по поводу фотографий.

— Не очень. Миллионов двадцать пять-тридцать, в общей сложности.

— Как же ты собираешься их платить?!

— Я не собираюсь их платить в полном объеме, тем более, что налоговые претензии мы не признаем и считаем необоснованными. До сих пор мне удавалось договариваться с кредиторами полюбовно и гасить частично. Я намерен продолжать в том же духе. Мне ведь тоже кое-что должны, в том числе, и мэрия. Какие-то фирмы мы с юристами утопим, другим сменим форму собственности, — в общем, обычная история. Если хочешь, бухгалтерия пришлет тебе копии отчетов по балансу.

Верочка слушала его недоверчиво.

— А офис? Это же актив!

— Офис пока находится в залоге по кредиту. Но я уверен, что ты поведешь дела лучше, чем я, и быстро его выкупишь.

— А сколько стоит недвижимость?

— Примерно столько же, сколько сегодня московская квартира. На какую сумму она сейчас тянет? Миллиона на два с половиной зеленью? Больше? Кстати, мы ее тоже будем делить? Или к ее приобретению я вроде как непричастен?

Верочка не ответила.

— Я хочу, чтобы половина квартиры была должным образом оформлена на Ваньку.

— В этом нет никакой необходимости! — вспыхнула она. — Неужели ты полагаешь, что я способна что-то отнять у единственного сына?!

Она даже порозовела от искреннего возмущения. Он задумчиво посмотрел на нее.

— Сейчас уже не знаю, — проговорил он. — Наверное, при определенных обстоятельствах, сможешь.

— Никогда!

— Но все же лучше оформить.

— Он еще несовершеннолетний! Зачем ему квартира?

— Я хочу, чтобы его права были обеспечены.

— Я подумаю, — ответила Верочка. Это был скорее отказ, чем согласие.

Он не стал настаивать, зная, что ее отказ, как и согласие, не имели большого значения: пока Ванька оставался несовершеннолетним, она не могла ничего сделать с квартирой; загадывать дальше не было смысла.

— Я намерен развестись спокойно и без шума, — сказал он. — Но если ты пожелаешь делить имущество через суд, то получится совсем другая история. Тебе следует взвесить последствия.

— А что предлагаешь ты? — с беспокойством спросила она.

— Не затевать имущественных склок, оставить все как есть. Если мне удастся продать что-то из недвижимости, я и так тебе пришлю половину. Я давал тебе деньги все эти годы, не считая и не спрашивая отчета, даю сейчас и не вижу причин менять свои правила. У тебя есть сомнения на этот счет?

— Нет! — поспешно ответила Верочка. — Никаких сомнений. Ты всегда был очень щедр.

— Спасибо. Я не стану уменьшать ваше содержание. Если дела пойдут лучше, я его увеличу…

— А как я узнаю, что дела пошли лучше?

— Я же сказал: начну высылать больше.

На лице Верочки отразилось сомнение.

— Ты все-таки мне не доверяешь? — улыбнулся Норов.

— Нет, нет! Доверяю.

— В свою очередь, прошу тебя оставить устройство твоей личной жизни до окончания Ванькой школы. Это — условие. Иначе мне придется забрать мальчика к себе. Не скрою, я буду очень рад, мне и сейчас страх как хочется так поступить, но это станет травмой для него. Он тебя любит. Надеюсь, как и ты его. Ну и, разумеется, в этом случае содержать тебя я не стану.

Должно быть, она ожидала гораздо более жестких условий, потому что на ее круглом лице отразилось невероятное облегчение.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я согласна!

На сей раз она даже не попросила времени на размышления.

— Хочу подчеркнуть: наша договоренность подразумевает, что ты будешь заниматься Ванькой сама, не передоверяя это бабушке и дедушке. Его учебой, спортом, досугом, ты понимаешь?

— Да, хорошо, — опять кивнула она.

— Других пожеланий у меня нет.

Верочка все еще не верила, что так легко отделалась. Несколько минут она шла молча, но теперь ее походка изменилась, стала легче, плечи расслабились. Она искоса бросила на него взгляд.

— Знаешь, — вдруг начала она, покраснела и смешалась. — Я тут вспоминала наше прошлое и… В общем… не обязательно же разводиться сразу… Я имею в виду… мы могли бы попробовать еще раз…

— Спасибо, я подумаю, — дипломатично ответил Норов.

Это тоже был скорее отказ, чем согласие. Нежных чувств к ней он давно не испытывал. Ему было стыдно за нее, и еще больше за себя, — за то, что он так в ней ошибся.

***

Они развелись мирно, без скандалов и взаимных претензий. Верочка, похоже, все-таки побаивалась, что он ее обманет с деньгами, — из мести или просто так. Тем не менее, она все подписала. После развода она оставила себе фамилию мужа.

О разводе знали Анна, Нина Муханова и юрист, больше Норов никому не говорил, даже матери и сестре. Матери, однако, в скором времени эту новость сообщила теща. Мать позвонила ему и спросила напрямую, он подтвердил.

— Ну и правильно! — решительно сказала мать. — Давно пора. Не знаю, зачем ты так долго тянул. После ее отъезда в Москву надо было сразу разводиться. Квартиру ей оставишь?

— Конечно.

— Ну, наверное, это тоже правильно. Отбирать не по-мужски, хотя денег жалко. У тебя, поди, сейчас и нет таких.

— Нет.

— Ей меньше будешь отправлять?

— Нет.

— А вот это зря! Пусть идет работать, хотя бы узнает цену деньгам.

— Она знает.

— Откуда?

— На них написано. Больше этого они не стоят.

— Это что, шутка такая? — подозрительно осведомилась мать. Она не выносила шуток над собой.

— Просто хочу сказать, что мне их нужно гораздо меньше, чем раньше.

— Не имеет значения. В любом случае, им можно найти лучшее применение, чем скармливать этой пиявке.

— Мама, я просил тебя!

— Ладно, твое дело. В общем, я тебя поздравляю.

— Спасибо, мам.

Его горькой усмешки она не видела.

Катя позвонила позже.

— Сильно расстроился? — спросила она.

— Ну… в общем, да, — признался он.

— Из-за нее или из-за Ваньки?

— Из-за обоих.

— Мне ужасно жаль.

— Зато мама рада.

— Паш… ты все-таки постарайся не очень переживать. Я понимаю, это бесполезный совет…

— Тогда лучше обойтись без него. Спасибо за сочувствие, Катюша.

***

— Месье Лансак, я все-таки хотел бы узнать, на каком основании вы производите обыск? — обратился Норов к шефу жандармов как можно хладнокровнее.

То, что Норов так долго не задавал этого естественного в сложившейся ситуации вопроса, видимо, уже начало беспокоить Лансака. Услышав его, он с некоторым облегчением приспустил маску и самодовольно осклабился.

— Обращаю ваше внимание, месье Норов, что постановление на обыск выписывал не я, а следователь. Но по моей инициативе, да…

— Не сомневаюсь. Надо думать, появились какие-то новые обстоятельства?

— Вы правильно понимаете, — многозначительно подтвердил Лансак.

— Могу я узнать, какие?

— Но ведь вы не хотите помогать следствию?

— Не хочу.

— Тогда почему я должен открывать вам тайны следствия? Вы узнаете об этом в свое время.

— В таком случае, я прошу вас покинуть помещение до прибытия адвоката.

— Месье Норов, это несерьезно, — снисходительно возразил Лансак. — По закону, мы имеем полное право производить обыск без адвоката.

— По закону Франции — возможно, но не по закону России. Я не являюсь гражданином Франции, вы нарушаете мои права!

Это была двойная неправда: и относительно нарушения права — никаких прав Лансак не нарушал, в настоящее время Норов находился во Франции, а не в России; и в утверждении о существовании в России каких бы то ни было законов. Но Норов сделал свое заявление с твердостью, которая всегда смущает французов, когда они с ней сталкиваются.

— Послушайте, — чуть сбавляя тон, проговорил Лансак. — Неизвестно, сколько времени понадобится адвокату, чтобы прибыть сюда, ведь вы его даже еще не пригласили.

— По-вашему, это повод, чтобы творить беззаконие по отношению к иностранцу? Я желаю связаться с российским консульством!

— Никто не собирается оспаривать ваших прав. Звоните адвокату, а мы продолжим.

— Месье Лансак, вы провоцируете международный скандал, вы отдаете себе в этом отчет?

Лансак занервничал.

— Скажите мне прямо, месье Норов, чего вы добиваетесь? Прекращения обыска? Уверяю вас, этого не случится!

— Или вы немедленно сообщите мне, на каком основании вы производите обыск, или я звоню в газеты и на телевидение, с жалобой на ваши бесчинства!

Эту угрозу Норов отчеканил таким тоном, что Лансак сдался.

— Ну хорошо. Я скажу. Успокойтесь.

Он достал из кармана блокнот, положил его на стол перед собой и принял официальный вид.

— Вы не были искренни с нами во время предыдущей встречи, — произнес он скрипучим голосом, глядя на Норова неприятными бесцветными глазами из-под очков.

— В чем именно?

— Вы сообщили, что вас не было в минувшую субботу в Альби.

— Потому что меня там не было.

— Но вы там были, месье Норов! Были!

— Меня опять видел какой-нибудь сосед? — Норов постарался, чтобы его голос прозвучал насмешливо.

— Нет, месье Норов. Вас сняла камера.

— Камера в Альби?

— Камера в Альби. Кроме того, на двух камерах по дороге в Альби есть ваш автомобиль.

— Вы уверены, что не путаете?

— Абсолютно. — На губах Лансака появилась нехорошая кривая улыбка. — Я сам просмотрел все записи. Мне пришлось потратить на это много времени, но, как оказалось, не напрасно. Вы были в Альби, причем, в то самое время, когда был убит месье Камарк.

В светлых старческих глазах фермеров, смотревших на Норова поверх рыжих клоунских масок, отразился ужас.

***

Все в Саратове тяготило Норова, навевало тягостные нежелательные воспоминания о прошлом. От встреч с прежними знакомыми он уклонялся, общественных мест старался не посещать, даже в театры не ходил, но сидеть целыми днями дома или на работе было непереносимо скучно. Оставаться здесь дальше казалось ему бессмысленным. Бухгалтерские отчеты можно было просматривать и в интернете, а можно было и вовсе не просматривать, — все равно его бизнес доживал последние месяцы. Заработает он на тысячу долларов больше или на тысячу меньше, — какая, в сущности, разница?

Денег на переезд в Европу у него не было, да и желания особого не возникало. Москва его раздражала своей кричащей ново-русской роскошью бутиков и ресторанов и чиновничьей спесью кортежей с мигалками. Она напоминала ему вульгарную уличную проститутку, ставшую подругой богатого мафиози. Перебираться куда-нибудь в Самару или Нижний Новгород означало переезжать из дыры в дыру, — пустая трата времени. Оставался Петербург.

Петербург Норов любил. Он часто бывал в нем во время своей работы в мэрии. Ему нравилась европейская архитектура центра, сдержанная бледная зелень дворцов, державная ясность прямых улиц, серый холодный гранит набережных, скрытая мощь Невы, скованной камнем и столь непохожей на ленивую провинциальную широкую Волгу с ее чахлыми пустыми берегами. Петербург был единственным городом в России, где российские туристы глазели на здания, а не друг на друга; а коренные жители здоровались в лифте с незнакомцами и извинялись, случайно задев на улице. В Петербурге его никто не знал, он мог жить тут спокойно, не привлекая постороннего внимания. И еще здесь было где гулять, чего ему так не хватало в Саратове.

У Петербурга имелся лишь один серьезный недостаток — тяжелый климат. Норов не представлял, как он, привычный к солнцу и снежным зимам, сможет переносить туманы, нескончаемые дожди, злые ледяные ветра, промозглую осень, гнилую зиму и холодное короткое лето. Но чем-то надо было поступаться.

Он продал свой дом, который так любил, всю свою флотилию, весь автопарк. Он отдавал, не торгуясь, — за сколько брали, тем не менее, у него на руках оказалось больше миллиона долларов, вполне достаточно, чтобы начать жизнь на новом месте. За триста двадцать тысяч долларов он купил небольшую квартиру, около шестидесяти метров, зато в самом центре города, на элегантной Мойке, в двух шагах от Невского проспекта и Дворцовой площади. Дом был небольшим, всего на тридцать квартир, после капитального ремонта, с красивой парадной. Его новое жилище находилось по соседству с последней квартирой Пушкина и это в глазах Норова придавало ему дополнительную привлекательность.

Местный дизайнер, с которым он случайно познакомился, разговорившись в Мариинке, разработал ему удобный современный проект, а вызванный из Саратова Артем со своими армянами сделал по его чертежам недорогой, но приличный ремонт. Из вещей Норов взял с собой лишь самое необходимое. Коллекцию своих часов, дорогие золотые кресты с драгоценными камнями, браслеты, кольца с бриллиантами и прочую ерунду, которую он когда-то покупал или ему дарили, он отнес в банк и положил в ячейку. Свой огромный гардероб, стоивший ему немыслимых денег, он перетащил в два непроданных им в Саратове гаража и кое-как развесил, — все это стало ему совершенно не нужно.

Анна, должно быть, ждала, что он позовет ее с собой, — он не позвал. Он вдруг осознал, что страшно устал от людей, в том числе и от нее, превратившейся из лучшего друга в нелюбимую унылую любовницу. Одиночество сделалось для него жизненной необходимостью. Он хотел читать, размышлять, молиться, бродить по городу, но — один, только один. «Давно, усталый раб, замыслил я побег», — твердил он про себя, и радовался тому, что Пушкин сумел так просто и точно выразить его ощущения.

Он не имел представления, на какой срок хватит оставшихся у него денег, и даже не пытался рассчитать. Все это уже не имело значения. Он наконец-то вышел на свободу.

***

Новая жизнь началась для Норова совсем непросто. В течение долгих лет он был окружен обслугой, отвык от самостоятельности и спотыкался на каждом шагу. Любая житейская неурядица, вроде протекшего крана или выпавшей пломбы ставила его в тупик, он не знал, куда обращаться, кого вызывать. Злясь на свою беспомощность, он первое время то и дело звонил Анне, которая из Саратова искала ему необходимых специалистов, договаривалась с нужными инстанциями.

Однажды он на улице заступился за незнакомую девушку, к которой приставала пьяная компания, подрался и, когда приехал вызванный прохожими наряд полиции, выяснилось, что документов у него при себе нет. Его забрали в отделение, и полночи он провел в обезьяннике с хулиганами и бомжами, прежде чем один из старых питерских знакомых, которому он успел-таки позвонить, сумел его вызволить. В другой раз в пустующей квартире над ним, хозяин которой проживал за границей, прорвало трубы, его залило, пришлось частично заново делать ремонт, а потом долго судиться с домоуправлением и владельцем относительно компенсации.

Но хуже всего обстояло с домработницами. Обнаружив, что он, все еще очень интересный мужчина, живет один, они тут же начинали строить планы на совместное будущее. Приходилось от них избавляться и не всегда это проходило гладко. Одна, пятидесятилетняя дама с пышной грудью, убиравшаяся у него в коротком платье с глубоким декольте, по окончании испытательного срока изъявила полную готовность переехать к нему насовсем. Не встретив с его стороны понимания, она оскорбилась, заявилась в дом в его отсутствие, украла деньги, неосторожно оставленные им в ящике письменного стола, вынесла из квартиры ценные вещи, после чего пропала. В полиции у него даже не приняли заявление, объяснив, что домработница имела ключ от квартиры, то есть, ни взлома, ни ограбления не было, следовательно, доказать факт кражи практически невозможно.

Постепенно все, однако, стало налаживаться. Ему все-таки удалось отыскать подходящую домработницу, толстую немолодую тетку, вдову, аккуратную и добросовестную, которая приходила дважды в неделю: убиралась в доме, стирала и делала покупки на рынке и в магазинах. Ее дочь, окончившая факультет экономики, частично взяла на себя обязанности его помощницы.

Он купил было себе автомобиль, но вскоре продал за ненадобностью. В шести минутах ходьбы от его дома вскоре после его переезда открылся спортивный клуб, большой и, по петербургским меркам, дорогой, с отличным тренажерным залом и боксерским рингом. Среди бывших боксеров, посещавших клуб, было несколько очень хороших, в том числе два мастера спорта, в общем, Норову было с кем потолкаться на ринге.

Теперь он носил не элегантные итальянские костюмы, не кашемировые пальто и не кожаную обувь на тонкой подошве, а джинсы, джемпера, кроссовки и непромокаемые пуховики. Он сделался неотличим от тысяч других людей на улицах; когда-то подобная невзрачность его бы огорчила, сейчас он был ей рад. Наручные часы он не надевал вовсе, они ему мешали. Из Саратова он привез лишь два костюма, — в них он посещал театры и концерты, да и то, скорее, по старомодной привычке, — здесь театральная публика одевалась демократично.

Избавившись от постоянного присутствия в своей жизни множества посторонних людей, утомительных, чужих ему, чего-то от него вечно ждущих, он почувствовал себя так, будто сбросил тяжелые доспехи, мешавшие двигаться. В Казанском соборе, где службы завораживали его своей красотой и торжественностью, он исповедовался по субботам на всенощной и причащался на ранней обедне по воскресеньям. После причастия гнетущее чувство вины на некоторое время отпускало его, и он становился почти счастлив.

Иногда к нему приезжала Катя с семьей, а когда племянники подросли, они начали прилетать сами. Он встречал их в аэропорту, размещал в небольшом отеле неподалеку от своего дома, гулял с ними по городу, ходил в театры и музеи и с грустью думал о том, что Ванька совсем не похож на них.

Конечно, он приглашал к себе и взрослевшего Ваньку, но тот быстро уставал от долгих прогулок с отцом. Красоты архитектуры он не замечал, город казался ему маленьким и грязноватым, в театры его не тянуло. В квартире отца ему было тесно и непривычно, в отеле скучно; ему хотелось поскорее вернуться домой. Норов все это видел, огорчался про себя, но переменить ничего не мог.

Он зачастил во Францию, но не в Париже и не на Лазурном побережье, а в провинцию, в Дордонь, где жил неделями, снимая житы a la campagne. Он брал с собой Ваньку, водил его по средневековым замкам и соборам, рассказывал о Столетней войне, альбигойцах, французских королях. Ванька слушал отца с обычным для него вежливым интересом, кивал и забывал все уже через час. Стоило им сесть в кафе, чтобы передохнуть и выпить чашку кофе, как Ванька доставал телефон и принимался за игры. Постепенно из Дордони, дышавшей средневековьем, Норов переместился в Южные Пиренеи, с их живописными лесистыми холмами; там он и осел.

Лишь одну привычку Норов еще долго сохранял от прежней жизни, — он продолжал летать в самолете бизнес-классом, — толпу он не любил, один вид ее его утомлял.

Глава четвертая

Чертова камера! Как думаешь, Кит, это единственное, что у них есть, или толстая жаба скрывает что-то еще?

— Хочешь выпить? — спросил Норов у Эрика, выигрывая время.

Эрик лишь помотал головой. Сообщение Лансака подействовало на него; он инстинктивно отодвинулся от Норова. Оба жандарма тоже перестали рыться в ящиках и с любопытством уставились на Норова, как будто слова их шефа были для них новостью.

Норов потер лоб, делая вид, что пытается вспомнить. Лансак следил за ним неотрывно, все с той же змеиной улыбкой, довольный, что сумел ужалить и готовый сделать это еще раз.

— Что ж, — неохотно проговорил Норов. — Даже если это и был я…

— Не «если», месье Норов, — нетерпеливо перебил Лансак. — Это были вы! Совершенно точно вы!

— Но, кроме меня, там наверняка были тысячи других людей, разве нет?

— Были, — признал Лансак. — Хотя не тысячи. Гораздо меньше. Видите ли, время убийство существенно сужает наши поиски. — Он по-прежнему не сводил с Норова глаз. — Кроме того, есть маленький нюанс, месье Норов, — Лансак выдержал эффектную паузу. — Никто из тех людей, кто был на площади, не имел конфликтов с месье Камарком.

Он торжествующе усмехнулся и бросил короткий победный взгляд на подчиненных, приглашая их оценить искусство, с которым он все сильнее припирает подозреваемого к стене. Чернявый Пере с готовностью закивал, белобрысый Дабо, спустив маску на подбородок, продолжал смотреть на Норова с приоткрытым ртом, то ли побаиваясь его, то ли не до конца понимая их с Лансаком поединка.

— Я тоже не имел, — пожал плечами Норов как можно равнодушнее.

— Имели, месье Норов! И у нас есть множество свидетелей.

***

Свою последнюю встречу с Анной Норов помнил слишком хорошо, — он много бы дал за то, чтобы все случилось иначе. Это было в конце первого года его проживания в Петербурге; он прилетел на несколько дней в Саратов и прямо из аэропорта заехал в офис. Сотрудников у него оставалось уже совсем немного; его бизнес лежал в руинах, некоторые кабинеты и вовсе сдавали в аренду.

Анна встретила его в приемной. Она сильно похудела, щеки запали, скулы проступили жестче. Их близкие отношения прервались еще до переезда Норова в Питер, а год, проведенный порознь, не оставлял ей надежд; было ясно, что свою дальнейшую судьбу Норов с ней связывать не собирается.

Ее круглые глаза смотрели тревожно и испуганно, в движениях мелькало что-то судорожное, во всем ее облике появилась какая-то затравленность. Каждый раз, когда Норов ее видел, он ощущал себя негодяем и ему хотелось поскорее от нее уехать.

В тот день, заметив у нее на худом детском пальце новое тонкое золотое колечко, он похвалил его, — единственно для того, чтобы сказать ей что-то приятное. Она ответила, что это — подарок родителей ко дню рождения. Он спохватился, что день ее рождения был почти месяц назад, а он, как обычно, забыл, не поздравил. Он предложил ей отпраздновать, пусть и с опозданием, вдвоем в ресторане; она обрадовалась, но попросила разрешения съездить домой переодеться.

Он послал водителя за розами и заехал за ней к назначенному часу. Она вышла уже в макияже. На ней было платье, когда-то купленное им, и туфли на высоком каблуке, делавшие ее еще выше. Платье стало ей слишком свободным и подчеркивало ее худобу.

Преодолевая возникшую неловкость, он сказал, что длинные волосы ей очень идут. Она поблагодарила с некоторым замешательством и призналась, что вообще-то хотела их постричь, даже записалась на следующей неделе к парикмахеру, но если он считает, что ей так лучше, то она, конечно, отменит. Он спросил, чем ей не нравится ее нынешняя прическа, и она ответила, что он сам рекомендовал ей постричься, во время своего прошлого приезда месяц назад. Он не помнил этого, смутился, промямлил какую-то плоскость, вроде того, что пить надо меньше, и чувство неловкости усилилось.

Хуже всего было то, что она надела черные чулки. Конечно, теоретически это могли оказаться и колготки — под длинным платьем не было видно, — но он был уверен, что именно чулки. На их тайном языке это означало приглашение к близости, но как раз этого он и не хотел. Он не испытывал к ней влечения, ему было бы гораздо легче и радостнее, если бы они оставались друзьями, как когда-то. Ее вечерний наряд, ее лихорадочно блестевшие глаза лишь усугубляли в нем чувство вины.

Саратовских ресторанов Норов не любил. Публика была вульгарной, кухня — скверной, официанты — навязчивыми. К тому же тут оказалось несколько его знакомых, кто-то подошел поздороваться, спросил о делах, и это совсем испортило ему настроение.

Видя, что он хмурится и ерзает, Анна предложила перебраться к ней, он согласился, надеясь помучиться у нее с полчаса и ускользнуть, сославшись на усталость после перелета. У нее дома они открыли бутылку шампанского и выпили по бокалу за ее здоровье. Они весь вечер пили за ее здоровье, из-за скованности он не мог придумать ничего оригинальнее.

— Спасибо тебе за все, — сказала Анна и легонько пожала ему руку.

— Господи, за что? Это я тебе благодарен.

Он не ответил на пожатие и отвел взгляд.

— Я тебе совсем не нравлюсь как женщина? — вдруг тихо и прямо спросила она.

Он окончательно смутился и сбивчиво заговорил о том, что у него сейчас сложный период, ему нужно побыть одному, разобраться в себе, понять, как жить дальше… Она сказала, что вовсе не претендует на место в его жизни, просто ей казалось, что они могли бы время от времени встречаться, если он, конечно, не против… Он опять начал оправдываться, объяснять, что не хотел бы давать ложных надежд, потому что он сам не знает, что его ждет впереди, к тому же он не молод и обременен обязательствами, а ей нужно думать о будущем… Она закивала, прошептала одними губами, что все понимает, и заплакала.

Ему стало жаль ее, стыдно за себя, за свою черствость и неспособность ей ответить и помочь. Он подумал, что заставляет страдать дорогого ему человека, и уж лучше пересилить себя, чем в очередной раз ее обидеть. Ведь всего через три дня он все равно улетит в Петербург, и эта запутанная неловкая ситуация, возникшая между ними, разрешится как-то сама собой.

Он обнял ее, притянул к себе, она сразу с готовностью отозвалась. Но он действительно совсем не хотел ее, и у него долго ничего не получалось. Она была терпелива, даже пыталась ему помочь, не очень умело и без особого успеха. В конце концов, каким-то отчаянным усилием воли он все-таки сумел себя принудить, и между ними произошло подобие близости, вялое и безрадостное. Когда все завершилось, он был подавлен и не мог смотреть ей в глаза. Поспешно оделся и уехал к себе, бормоча что-то невразумительное в ответ на ее просьбы остаться.

Вероятно, в ту ночь она и забеременела от него.

***

До того вечера у Норова уже больше года не было женщин. Он гордился своей воздержанностью, и оттого неудачную близость с Анной переживал особенно тяжело, как падение. Он ругал себя последними словами за то, что поддался неуместному порыву жалости. Разве жалость может быть основой для близких отношений? Все получилось как можно хуже для обоих! Идиот! Ну зачем ты опять полез!.. И вместе с тем он понимал, что если бы история повторилась, он поступил бы так же; не смог бы обидеть ее отказом. Он любил ее, любил сильно, пусть и не так, как ей хотелось бы. Дурак ты, Кит! Какой же ты дурак!

В субботу он поехал к литургии в собор Новомучеников, к отцу Николаю, Коле, другу юности, которому он много помогал, и который, в свою очередь, всегда относился к нему с пониманием и сочувствием, отпуская все его грехи. Ему хотелось поскорее освободиться от давящей вины, получить прощение, очиститься.

Собор занимал участок в несколько гектаров, обнесенный высокой узорчатой чугунной оградой. В центре возвышался храм из белого камня с золотыми куполами, а вокруг — несколько зданий, в четыре и пять этажей, тоже белых. Здесь располагалась православная школа, центр детского и юношеского воспитания и даже спортивные секции, — целый городок. Здесь безраздельно царил отец Николай и его ловкая, практичная жена, которую все называли «матушкой». С Верочкой и тещей Норова она дружила.

Норов вложил в собор много собственных денег, не говоря уже о тех суммах, к которым он во время своей работы в мэрии приговаривал бизнесменов, получавших городские подряды. Он освобождал собор от всех коммунальных платежей, — с учетом его размеров, их набегало немало. Все время, пока велась стройка, Норов приезжал по два-три раза в неделю, как правило, с отцом Николаем, но иногда и один, — проверить, как идут дела. Собор открылся в разгар работ, внутри все еще было в лесах, даже иконостас оставался полупустым, но отцу Николаю не терпелось.

Освящал Собор Саратовский архиепископ, Норов был почетным гостем. Владыка наградил его медалью, а на торжественном обеде благодарил его, целовал, уверял, что без его помощи Собор бы никогда не открылся, что было правдой. Верочка и теща, присутствующие и при освящении, и на обеде, чувствовали себя именинницами.

— Все другие награды забудутся, а эта останется! — радостно и назидательно шепнула Норову теща, разглядывая медаль. — Вы ее туда с собой возьмите!

— Непременно, — отозвался Норов. — Прямо на Страшный суд и надену, чтоб в толпе меня со всякими грешниками не спутали. Вот только как я ее к голой груди прицеплю?

— Почему к голой? — удивилась теща.

— А вы полагаете, мы на Страшный суд в костюмах и в галстуках явимся?

Вплоть до своего ареста Норов на воскресную литургию ездил в собор вместе с Верочкой и Ванькой. Приезжали они заранее. Отец Николай, когда ему докладывали об их появлении, выходил из алтаря, радостно улыбался, первым делом благословлял Ваньку, которого очень любил, обнимался и лобызался с Норовым и говорил что-нибудь ласковое Верочке. Постоянные прихожане Норова знали, почтительно расступались перед ним, а старушки-подсвечницы за его спиной умиленно и громко шептали: «Благодетель».

После уголовного дела Норов перестал там появляться. Помогать, как прежде, он уже не мог, а прийти просто так, как все, ему не позволяла гордость. Он знал, что отец Николай уже вовсю ездит за помощью к его врагу Петрову, а тот, не веря в Бога, для имиджа причащается у него вместе с женой по праздникам, обязательно приглашая тележурналистов. Отца Николая Норов понимал, но в глубине души его это задевало.

***

Исповедь начиналась в половине девятого, но Норов против обыкновения, чуть опоздал, замешкавшись перед выездом. Всю ночь он на коленях перед иконами читал каноны и акафисты, каялся, молился. Утром, думая лишь о предстоящей исповеди, с туманом в голове, он трижды завязывал галстук, потом зачем-то снимал.

Отец Николай, серьезный и сосредоточенный, принимал исповедь сбоку от алтаря. Исповедующихся собралось уже довольно много, стояли, как всегда, не очередью, а толпой. Отец Николай, слушая, всегда сдвигал брови, чуть наклонял голову и держал обеими пухлыми руками большой нагрудный крест. Женщины его робели, у него была репутация строгого и праведного батюшки; его здесь почитали как святого.

Норов, в черном костюме, все-таки без галстука, встал в заднем ряду. Толпа исповедующихся состояла почти целиком из пожилых женщин, и Норова, как мужчину, пропустили вперед, — в храме, по указанию отца Николая, строго соблюдались старые церковные традиции. Дождавшись, когда очередная старушка, поцеловав руку отцу Николаю, засеменила прочь, Норов шагнул к кафедре. Отец Николай тут же узнал его и просиял.

— Пал Саныч! — воскликнул он так громко и радостно, что все вокруг посмотрели на Норова. — Благодетель! Какими судьбами?

Они не виделись уже года четыре. Отец Николай обнял Норова, как прежде, и трижды расцеловал.

— Куда ж ты пропал? Где живешь-то? Я слышал, в Москве? Ты ко мне или на исповедь?

— На исповедь.

— А что один? Где Верочка? В первопрестольной? Ванька как?

— Мы с Верочкой расстались, — тихо проговорил Норов, так, чтобы его не слышали женщины за спиной.

— Как расстались?! — опешил отец Николай. Он так испугался, что не понизил голос. — Когда? Почему?

Целиком погруженный в свои переживания из-за происшедшего с Анной, Норов только сейчас спохватился, что отец Николай ничего не знает о его разводе.

— А я же недавно тещу твою видел, она мне ничего не сказала! И Верочка с Ванькой летом приезжали, на службе были. Тоже — ни слова! Я еще спросил про тебя, она говорит: «Работает». Ну, я не стал вдаваться, тем более, она ж у тебя молчунья, слова не вытянешь. Расстались?! Как же так?! Неужели прямо развелись?! Что ж ты ко мне прежде не пришел? Мы бы вместе, может, какой выход нашли!

— Так получилось, — сдержанно ответил Норов, спиной чувствуя любопытство толпы. — Простите, батюшка.

— Вы же венчанные! — не мог успокоиться отец Николай. — Как же ты мог жену бросить?! И сына! Это ведь страшный грех!

— Это произошло уже год назад. Я уже исповедался и получил отпущение…

— Кому исповедался? Когда? Кто ж тебя разрешил?

Он спохватился, что вопросы его звучат неуместно, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Расстроил ты меня, Пал Саныч, — печально проговорил он. — Такой парой вы были — загляденье! И Ванька у вас — чудный мальчишка. Православный с младенчества. Он ведь алтарник у тебя? В Новодевичьем прислуживает, так? Ну, ладно, рассказывай.

Он еще раз глубоко вздохнул и приготовился слушать. Норов, низко опустив голову, принялся тихо и путано излагать то, что произошло у него с Анной. Он не пытался оправдываться, не вдавался в подробности, винил во всем себя. Некоторое время отец Николай молча хмурился.

— Получается, ты со своей сотрудницей соблудил, так? — строго спросил он.

Видимо, он еще не отошел от известия о Норовском разводе и вновь произнес свой вопрос довольно громко, так, что его слышали другие кающиеся, стоявшие по русскому обычаю слишком близко, буквально в полушаге за спиной Норова. Норов замер, чувствуя, как от стыда лоб покрывается испариной.

— Батюшка, если можно, потише, — попросил он. — Обстоятельства моей жизни никого не касаются.

— Ну, да! — недовольно буркнул отец Николай, не смягчаясь. — Сперва блудим, а после секретничаем. Раньше-то в церкви публично исповедовались.

— Я знаю.

— Знаю, что знаешь. Все ты знаешь, Пал Саныч, умный человек, образованный, культурный, да только поступаешь не по-божески. — Он пожевал губами, провел пухлой рукой по сладко пахнувшей редкой бородке и заключил:

— К причастию я тебя не могу допустить…

— Не можешь?! — От неожиданности Норов сбился на «ты».

— Не могу! — твердо повторил отец Николай. — На полгода тебя воспрещаю. Ты с женой венчанной, которой обеты перед Богом давал, развелся. Сына бросил, с сотрудницей развратничаешь. Смертные грехи творишь! Ты же их обоих предаешь! И кто ты после этого? Расстроил ты меня, Паша, крепко расстроил! Не ожидал я от тебя. Дождись конца службы, мы с тобой все обсудим.

Норов отошел, униженный и пристыженный, боясь поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом с прихожанами, слышавшими звучную отповедь отца Николая. Большую часть службы он отстоял в углу, за колонной, но когда в алтаре начали причащать, ушел из храма.

Дожидаться отца Николая он не стал. Что им было обсуждать? Свой приговор Коля уже произнес. Полгода возвращаться со служб без причастия — для Норова в ту пору это было больно.

***

— Возможно, я действительно был в тот день в Альби, вместе с мадам Полянской, — сохраняя ровный тон, проговорил Норов. — Что из этого?

— Но ведь вы это категорически отрицали во время нашей предыдущей встречи! — воскликнул Лансак обличительным тоном.

— Не преувеличивайте. Я не был категоричен тогда и ничего не утверждаю сейчас. Я вполне мог перепутать даты, я не веду дневника. По-вашему, я убил месье Камарка, а мадам Полянская караулила снаружи? Что ж, не скрою, мы с ней действительно часто так поступаем с французскими знаменитостями, особенно по субботам. Но вот только откуда мне было знать, что месье Камарк в субботу вечером окажется в своем офисе? Я ведь никогда не бывал в его офисе, никогда не звонил ему и никогда ни о чем с ним не договаривался. Надеюсь, вы проверили его телефон?

— Проверили, месье Норов, а как же! — Лансак вновь натянул маску, теперь Норов не видел нижней части его лица, но догадывался по его интонации, что тот все так же ядовито улыбается. — Вы действительно ему не звонили. Но ему звонил другой человек — ваш друг месье Брикин. У него в тот вечер была назначена встреча с месье Камарком, о чем сам месье Камарк сказал своей секретарше. И вот от него вы легко могли узнать, что месье Камарк будет вечером в своем офисе.

— Но зачем мне присутствовать на их встрече?

— Не знаю, месье Норов. Возможно, вас об этом попросил месье Брикин. У нас нет возможности побеседовать с ним и задать ему интересующие нас вопросы. Но мы сделали другое: попросили секретаршу месье Камарка посмотреть записи камеры с площади, относящиеся ко времени убийства. И знаете, кого она опознала?

— Неужели меня?

— Не вас, месье Норов, вас она не знает. Но она узнала месье Брикина!

— Вы хотите сказать, что он там тоже был?

— Вот именно! Он там тоже был, практически в одно время с вами. Из этого легко заключить, что вы оба приехали на встречу с месье Камарком.

— Ваша догадка ни на чем не основана.

— Месье Норов, — с насмешливым укором воскликнул Лансак. — Это несерьезно! Мы же не дети. Два русских господина оказываются в чужой стране в момент убийства в одном и том же месте, а потом один из них спрашивает: «При чем тут я?».

— То есть, по-вашему, мы сговорились?

— Это логичное заключение. Вы вполне могли заранее обо всем условиться, одновременно прибыть в Альби и прикончить бедного месье Камарка. Иначе почему вы сказали нам неправду? — Он немного подождал ответа и, не получив его, прибавил с достоинством:

— Как видите, я с вами вполне откровенен.

— Но прямых доказательств моего участия в убийстве Камарка у вас нет, не правда ли? — возразил Норов, игнорируя скрытый призыв к взаимной откровенности, прозвучавший в словах Лансака.

— Нет, — с сожалением признал Лансак. — Но мы их ищем.

— Вы ищете то, чего не существует.

— Так утверждаете вы. Но если вдруг мы обнаружим какую-то связь между вами и месье Камарком, скажем, в его офисе вдруг окажутся ваши отпечатки пальцев, то это сразу поменяет ситуацию! Вы понимаете меня?

— Вполне.

Он все понимал.

***

В Петербург он уехал, не повидавшись с Анной. Через два месяца она прислала ему по электронной почте длинное письмо, в котором в очередной раз благодарила его за все, что он для нее сделал, и сообщала, что хотела бы уволиться, поскольку не видит смысла в продолжении своей работы, — высокооплачиваемый помощник ему сейчас не нужен. Его первым порывом было удержать ее, но горький опыт подсказывал, что жалость — скверный советчик в таких делах. Он ответил в нейтральном тоне, что не видит причин для столь решительного поступка; да, он переехал в Петербург, но разве они не могут оставаться друзьями? На это она резонно возразила, что дружить можно и без работы, а работать — без дружбы. Он уговорил ее принять зарплату за год в качестве компенсации, и некоторое время они еще обменивались поздравлениями и короткими записками, но после того как он узнал, что она вышла замуж за Гаврюшкина, он прервал переписку.

В Петербурге Норов ни с кем не сближался и жил очень замкнуто. Он не прикасался к спиртному, был умерен в еде, строго соблюдал посты. Он любил то особенное состояние отрешенности, почти ухода из мира, которое наступало на Страстной неделе, после изнурительного Великого поста. Каждое причастие было для него праздником, а Рождество и Пасха, к встрече которых он долго готовился, наполняли его особым глубоким ощущением радости, почти счастья.

У него не было женщин, хотя иные из тех, с кем он знакомился в клубе, на концертах и в театрах, проявляли интерес к нему и сами делали первые шаги. Он держался с ними галантно и весело, некоторым даже по привычке делал подарки и порой не дешевые, но дистанцию сохранял. Он дорожил своей чистотой не меньше, чем своей свободой.

Эта жизнь, простая и правильная, приносила ему успокоение и хотя бы временное избавление от гнетущего чувства вины, ставшего его хронической болезнью. Он по-прежнему много читал, особенно по экзегетике и истории раннего христианства, в основном — на английском. Другой темой, важной для него, была русская революция, навсегда похоронившая Россию Пушкина, Достоевского, Толстого и Чайковского. Он желал понять ее причины, дойти до истоков. Лучшие книги о ней тоже были написаны западными специалистами и многие оставались непереведенными на русский язык. Он состоял в переписке с двумя известными американскими профессорами, один даже присылал ему главы из своей будущей книги на отзыв; оба звали его в гости, он обещал, но все не мог собраться.

Он понимал, что, хотя и следует в жизни церковным предписаниям, вера его далека от православных канонов. Евангельские рассказы о чудесах, сотворенных Христом, вызывали в нем чувство неловкости. Все эти спорадические исцеления и окормления толпы казались ему мелкими, незначительными эпизодами, не соответствовавшими ни величию Бога, ни Его могуществу. Выставлять их в качестве в качестве доказательства божественного происхождения Иисуса означало, по мнению Норова, принижать значение Его миссии.

Рассуждение о вечной жизни как награде за земной подвиг было ему совсем чуждо и даже как-то оскорбительно. Настоящий подвиг совершается не ради награды, тем более, подвиг веры, — иначе это — не подвиг, а коммерческая сделка.

Он не просил о вечной жизни, он не стремился к святости. Ему хотелось жить просто и ясно, — так, чтобы нечего было скрывать, нечего стыдиться. Так он и жил, не боясь смерти, готовясь встретить ее спокойно и легко.

***

Норов потер ладонями усталое, заросшее щетиной лицо.

— Я, все-таки, пожалуй, выпью, — вслух пробормотал он.

Лансак ждал его реакции, ловил ее.

— Вам не по вкусу мои слова? — саркастически поднял он брови.

Норов на этот раз не стал бравировать.

— Совсем, — признался он.

Лансак издал самодовольный смешок.

— Я всего лишь делаю свою работу.

— Но от этого не становитесь приятней ни вы, ни ваша работа.

Лансак не обиделся.

— Не всем, месье Норов, не всем.

Норов открыл было холодильник, но Лансак его остановил.

— Минуточку, сначала мы должны все тут осмотреть.

— Пожалуйста, — недовольно буркнул Норов, отступая.

Лансак сделал знак Мишелю Дабо, тот неловко выступил вперед и взялся за дверцу.

— С морозильника начни, — посоветовал Норов.

— Почему? — спросил Дабо, оборачиваясь и глядя на него светлыми глазами со своим неизменным простодушием.

— Русские обычно там наркотики держат.

— В морозильнике? — тут же заинтересовался любознательный Пере.

— Чтоб не портились.

— Наркотики не портятся! — заспорил Пере.

— Еще как портятся! Становятся по вкусу противными, как французский кофе.

— Месье Норов опять шутит, — кисло заметил Лансак. — Продолжайте свою работу и не обращайте внимания!

Пере с усмешкой покачал головой и, обогнув стол, перешел к ящикам для хранения посуды. Он выдвинул верхний, с ложками, вилками и столовыми ножами.

— Склад холодного оружия, — пошутил он. — А я итальянский кофе пью. Мне он нравится.

— Ты и сам похож на итальянца, — заметил Норов.

— У меня испанские корни, — отозвался Пере. — Но очень дальние. А так я — француз, просто смуглый. Тут много с испанской кровью, Испания-то близко.

— Разве у нас плохой кофе, Поль? — вдруг спросил Эрик.

Первое впечатление, произведенное разоблачениями Лансака, уже развеялось, и он вновь потеплел к Норову.

— Отвратительный.

— Какой же ты пьешь?

— Вот этот, — Норов открыл коробку с капсулами, стоявшую возле кофе-машины. — Хочешь попробовать?

Эрик подумал.

— Ну, можно.

— Будешь? — спросил Норов у Пере.

— Не откажусь, — сказал тот. — Интересно же.

— Вы, месье Лансак?

Тот поколебался.

— Нет, спасибо.

Фермерам Норов предлагать не стал, но Мишелю сделал тоже, не спрашивая, и поставил на стол для всех блюдце с поломанным шоколадом. Пере отхлебнул и взял маленькую плитку.

— Вкусно! — одобрил он. — Дорогой, наверное?

— Хороший, — согласился Эрик. — Но я наш пью. В супермаркете покупаю. Привык уже. А такой я вообще только у тебя видел.

— Я французским кофе всегда русских угощаю, — сказал Норов.

— Им нравится?

— Нет, конечно.

— Зачем же угощаешь? — удивился Эрик.

— Чтоб больше не приезжали.

Эрик и Пере засмеялись.

— Не любишь русских? — спросил Эрик.

— Не вписываются в местный пейзаж.

— И кого же из русских вы в последний раз угощали? — вмешался Лансак, ревниво прислушивавшийся к их непринужденному мирному разговору.

Норов посмотрел на него без улыбки.

— Месье Брыкина, — ответил он.

Лансак прищурился, пытаясь угадать, дразнит ли его опять Норов или говорит серьезно.

— Ему не понравилось? — поинтересовался Эрик.

— Судя по тому, что я его с тех пор не видел, не очень.

— Уехал?

— Может быть, умер, — пожал плечами Норов.

— От кофе? — хмыкнул Пере.

— Скажешь тоже! — снова засмеялся Эрик.

Лансак остро взглянул на Норова.

— А может быть, он убил кое-кого и сбежал, а, месье Норов?

— Может быть, — согласился Норов. — Когда французского кофе напьешься, сразу кого-нибудь убить хочется.

— Некоторым этого и без кофе хочется, — парировал Лансак.

— Не знал, что вы такой кровожадный, — покачал головой Норов.

Пере прыснул и нарвался на свирепый взгляд Лансака.

* * *

На телефонные звонки Норов перестал отвечать еще в Саратове. Необязательные разговоры с пустыми вопросами, вроде: «Как живешь?» и «Что делаешь?», его тяготили; в случае надобности, по его мнению, можно было и написать. Разумеется, никто не писал, все продолжали звонить, но со временем реже и реже. Лана обычно звонила раз в несколько месяцев и, не получив ответа, вновь исчезала. Но однажды она обрушила на него целый каскад звонков; он догадался, что у нее что-то случилось, и взял трубку.

— Я ищу тебя целый день! — жалобно воскликнула Лана своим детским голоском. — Почему ты меня игнорируешь?

Он возвращался с тренировки по Невскому проспекту. Стоял февраль, было ветрено промозгло и очень холодно; народ вокруг торопился, он тоже шел быстрым шагом.

— Ты могла бы и написать. Я же просил.

— Не могла! — обиженно возразила она.

Остановившись у перехода, он не стал спрашивать, почему. Загорелся зеленый свет, вместе с толпой он двинулся через Невский.

— Пашеньку арестовали! — произнесла Лана и заплакала.

Он даже остановился на мгновенье посреди дороги. Он не виделся с Пашенькой уже больше трех лет и никаких сведений о нем не получал.

— За что?

— Его подставили! — она всхлипнула.

— Кто?

— Менты!

Он спохватился, снова двинулся и едва успел перебежать Невский до того, как машины, разбрызгивая грязный снег, сорвались с места.

— Зачем ментам его подставлять?

— Алло! Ты куда-то пропадаешь! Ты где?

— Вероятно, там, куда пропадаю. Я спрашиваю: зачем ментам его подставлять?

— Чтобы вытянуть деньги!

— Из Пашеньки?!

— Из тебя! Ведь все знают, что ты богатый. Он звонил бабушке из тюрьмы, а она перезвонила мне. Я сейчас в Саратове. Родители в шоке! Мама в больнице, папа еле ходит. Ты можешь прилететь?

— Вылетаю.

***

Живее соображай, Кит, времени не остается! После кухни они переберутся в кабинет, это даст тебе еще минут сорок, а потом они всей толпой потащатся наверх, и тогда тебе, мягко говорят, будет очень неприятно… Ну же, давай! Не дави на меня, у меня сегодня и без того орган осмысления работает с большими сбоями… Поздравляю, Кит, подходящий денек для приступов слабоумия! Ладно, была не была!

Он скривился как от боли и схватился рукой за живот.

— Тебе нехорошо? — сочувственно спросил Эрик. — Отравился?

— Спазматическая резь, — проговорил Норов, кусая губы. — Сейчас пройдет. Мне нужно принять лекарство и несколько минут полежать.

Выдумка родилась внезапно, возможно, каким-то образом в памяти всплыла и сыграла, как рыба на поверхности реки, давняя история с Ванькиным ложным аппендицитом.

Лицо Лансака сразу стало подозрительным. Норов, будто не замечая этого, подошел к холодильнику, держась за живот, и, отодвинув Мишеля, жмурясь и постанывая, пошарил рукой на верхней полке в дверце.

— Тут были таблетки, — пробормотал он. — Черт!.. Должно быть, оставил их в спальне… Пойду возьму…

— Тебе нужна помощь? — встрепенулся Эрик. — Давай я тебя отведу.

Он обнял Норова за талию.

— Обопрись на меня!

Норов положил руку ему на плечо, и они медленным шагом тронулись с кухни. Лансак занервничал.

— Месье Норов! — настойчиво окликнул он.

Норов ответил ему сдавленным стоном.

— Э-э, вам действительно так плохо? — недоверчиво осведомился Лансак.

— Мне отлично, месье Лансак, не беспокойтесь. Когда это в последний раз случилось в России, мне вызывали «скорую помощь», но, может быть, сейчас обойдется. Главное — чтобы не аппендицит, иначе вам придется срочно везти меня в Альби. Или вы предпочтете вспороть мне живот самостоятельно?

— Какой врач тебе нужен? — встревожено спросил Эрик. — Их сейчас не найти! Может быть, сразу в госпиталь? Как вы думаете, месье Лансак? Со здоровьем шутки плохи!

Лансак колебался.

— Да, ничего страшного, — морщась заверил Норов. — Сейчас пройдет. Надо только выпить таблетки.

— Это у тебя нервы, — сочувственно заключил Пере. — Мадам твоя заболела, обыск… Тут еще Жан-Франсуа повесился, вы же дружили, да?

— Может, это у него ковид? — испуганно подала голос старая фермерша.

— Вряд ли, — возразил Пере. — Если бы ковид, у него бы была высокая температура…

— А вдруг она есть? У вас какая температура, месье? — обратилась она напрямую к Норову.

— Понятия не имею, — пробормотал Норов.

— Он бы задыхался! — продолжил спорить Пере.

— Он и задыхается! — не унималась фермерша. — Нам с мужем нельзя заражаться в нашем возрасте! Месье Лансак, мы немедленно должны уехать!

— Стойте! — теряя терпение, воскликнул Лансак. — Без паники! Никто никуда не уедет! — Месье Норов, секунду! Прежде, чем вы войдете в свою спальню, мы должны ее осмотреть!

Норов и Эрик уже выходили с кухни.

— Осматривайте, — простонал Норов, не оглядываясь.

Лансак выскочил за ними в гостиную.

— Я обязан послать с вами человека! — предупреждающе возвысил он голос.

Норов только отмахнулся, показывая, что ему безразлично.

— Эй! — окликнул Лансак Виктора Пере. — Ты чего стоишь? Проводи месье Норова.

— Мне за ним просто присмотреть или сразу обыск начинать? — спросил Пере.

— Да идем что ли! — хрипло крикнул ему с лестницы Норов. — А то я успею кончиться, пока ты соображаешь! Мне всего-то надо проглотить лекарство, да пять минут полежать. А ты мне тем временем сказку расскажешь, как жандарму жена с пожарником изменяла.

— А вот и нет! — весело отозвался Пере, взбегая за ними по лестнице. — Все было наоборот!

— Жандарм изменял жене с пожарником?

Пере засмеялся.

— Ты и в гробу шутить будешь, да?

***

В Саратов Норов прилетел утром следующего дня, прямо из аэропорта позвонил Лане и встретился с ней в квартире ее родителей. Стариков не было дома, оба находились в больнице. Лана после череды пластических операций выглядела неузнаваемой: надутые губы, надутые скулы, и лишь ее милые глаза под этой неподвижной маской оставались живыми и печальными. На ее руке красовались дорогие часы и кольца — видимо, дела ее мужа пошли на лад. Несмотря на драматические обстоятельства, определившие их встречу, она, как и в прошлый раз, была в короткой юбке, слишком тесной для ее раздавшихся бедер и слишком рискованной для ее возраста, — все-таки, ей давно уже перевалило за сорок.

К приезду Норова она прихорошилась и накрасилась, но, едва начав говорить, тут же расплакалась, и макияж потек. Понять что-либо из ее рассказа Норов не сумел. По ее словам, Пашенька играл в покер у приятеля, в загородном доме, вдруг нагрянула полиция, подбросила наркотики, всех задержали, но арестовали почему-то только Пашеньку и его приятеля. И теперь с Пашеньки за освобождение требуют сто пятьдесят тысяч долларов.

— У меня нет таких денег! — всхлипывала Лана. — Мама с папой готовы продать квартиру, но на это нужно время! А Пашенька говорит, что его поставили на счетчик! Каждый месяц плюс десять процентов!

— Менты поставили? — поинтересовался Норов.

— Я не знаю! Он не сказал! Я должна где-то срочно достать деньги!

Норов посмотрел на ее руку с часами и кольцами, она перехватила его взгляд.

— Я не могу просить у мужа, я ничего ему не говорила об этом! Он этого не поймет! Он сейчас работает в областной администрации, начальником департамента. Я сказала, что лечу к маме, потому что ее положили в больницу с сердцем.

— А я думал, у современных чиновников подобные мелочи — в порядке вещей, — заметил Норов. — Либо их сажают, либо их родственников.

— Нет, он не такой!

— Ну да, конечно, иначе бы ты не вышла за него замуж. Прежде я здесь работал с толковым адвокатом, у него были связи и в полиции, и в прокуратуре. Попрошу его выяснить ситуацию.

— А он — хороший? — тревожно спросила Лана. — Пашенька предупредил, что не нужно в это вмешивать посторонних, надо только передать деньги кому он скажет.

— Если предстоит платить мне, то я буду слушать адвоката, а не Пашеньку. Но ты, конечно, вольна поступать, как считаешь нужным…

— Я-то что могу?! — укоризненно, со слезами воскликнула Лана, словно это он был во всем виноват.

Эта обиженная интонация была новой для нее; ею она напомнила ему Верочку.

Кроме адвоката Норов подключил и своего бывшего юриста, у которого тоже были кое-какие знакомства в органах. Через два дня все четверо встретились в банкетке небольшого ресторанчика. Лана часто и нервно подносила к заплаканным детским глазам белый платок со следами туши и временами всхлипывала. Норову на мгновенье подумалось, что роль страдающей матери она играет почти безупречно, если не считать короткой юбки, но он тут же устыдился своего цинизма.

— Прежде всего, хочу вас успокоить, — обращаясь к ней, мягко заговорил адвокат, поглядывая на закуски на столе, но из деликатности не решаясь к ним приступить. — Ничего страшного нам не грозит. Вашему сыну инкриминируют 171 статью, часть два: «Незаконная организация и проведение азартных игр». Статья довольно новая и сравнительно легкая. Ваш сын на пару с приятелем снимал за городом дом, там собирались картежники, играли на деньги. Накрыли их явно по чьей-то наводке. Сегодня я уже имел беседу со следователем, завтра еду к вашему сыну в СИЗО.

— Что ему светит? — спросил Норов.

— Статья предусматривает наказание от штрафа до лишения свободы. По первой части максимум до двух лет, по второй — до четырех. Есть еще третья часть, более тяжелая, но под нее мы не подпадаем.

— От чего зависит штраф или срок?

— Прежде всего — в сговоре действовали или нет. Ваш сын и его приятель признались, что дом снимали вместе. Этого не нужно было делать — это уже сговор, часть два. Но тут еще важную роль играет размер извлекаемого дохода. У всех, кого задержали, на круг было меньше миллиона рублей, то есть, это не является крупным размером. Между нами говоря, все дело яйца выеденного не стоит!

— Звучит несерьезно, — согласился Норов. — Не понимаю, зачем менты вообще его затеяли, им что, заняться нечем, кроме как картежников ловить? И почему его за такую чепуху отправили на нары, а не под подписку о невыезде?

— Ну, что касается облавы, то я же говорю, менты действовали по наводке. Не знаю уж, что им там наплели, но, похоже, они надеялись накрыть притон с наркотой и проститутками, а вышла ерунда. Есть, правда, одно отягчающее обстоятельство. Они, чтобы сохранить лицо, поначалу всех повязали, доставили в отделение, и тут им повезло: у девушки, которая была там, нашли кокаин. Может быть, они сами ей подбросили, кто знает? но то, что она была под кайфом, это точно, — я видел результаты экспертизы. На нее надавили, и она призналась, что наркотик ей якобы дал ваш сын.

— Неправда! — вскрикнула Лана. — Он никогда не употреблял наркотики.

— Никто этого и не утверждает, — терпеливо пояснил адвокат. — Речь о другом. Следователю же надо как-то оправдать свою неудачу с облавой, вот теперь он и пытается пришить вашему сыну торговлю наркотиками.

— Это реально? — по-деловому спросил Норов.

— Не думаю, — покачал головой адвокат. — С поличным вашего сына не взяли, при нем наркотиков не обнаружили, у него самого следов наркотических веществ в крови нет. Девчонка просто испугалась и подписала, что ей велели. Там куча нарушений по протоколу задержания, все это можно будет оспорить в суде и прокуратуре.

— Я тоже кое с кем переговорил, — подал голос юрист. — Можно будет поставить под сомнение результаты экспертизы.

— Хорошая идея, — одобрил адвокат. — Хотя, скорее всего, этого не понадобится. По моему мнению, следователь просто набивает себе цену. Завтра же мы подадим в суд на изменение меры пресечения. Думаю, до конца недели ваш сын будет дома.

— Господи! — воскликнула Лана. — Неужели, правда?!

— Во что это обойдется? — спросил Норов.

— Тысяч пятнадцать долларов, не больше. Ну, и плюс мой гонорар.

— Хорошо. Ваш прогноз по делу в целом?

— Больших проблем не предвижу. В худшем — условный срок. Но я уверен, что мы отделаемся штрафом.

***

Лана уехала от Норова окрыленная. Вечером она позвонила ему и предложила поужинать вместе. Он отказался под предлогом, что ему необходимо кое с кем повидаться. После этого она еще минут двадцать весело щебетала, остроумно рассказывая про новую чиновничью должность мужа и про то, как он пристраивает на денежные места своих детей, уже совсем повзрослевших и еще больше растолстевших. Когда они прощались, она была оптимистична и жизнерадостна.

Но на следующий день она позвонила ему совсем в другом настроении. Адвокат встретился с Пашенькой, и тот после этого сразу связался с Ланой. Работать с адвокатом Норова Пашенька отказался наотрез.

Норов был в недоумении:

— Но почему?!

— Пашенька сказал, что он идиот!

Норов поборол вспышку раздражения.

— Возможно, ему далеко до уровня Пашеньки, но он — один из лучших адвокатов в Саратове!

— Пашенька звонил прямо из камеры, ему там одолжили мобильный телефон, он не мог вдаваться в подробности…

— Но что-то он тебе, надо полагать, объяснил?

— Он сказал, что в его деле адвокат ничего не понимает! Адвокат настаивает, чтобы Пашенька отказался от всех своих прежних показаний, и тогда он получит условный срок. Но Пашенька уверен, что если он так поступит, то следователь разозлится, начнет подстраивать всякие пакости, и Пашеньку закатают по полной! Пришьют ему торговлю наркотиками! У Пашеньки сейчас со следователем отличные отношения, они уже обо всем договорились. За сто пятьдесят тысяч долларов тот обещает закрыть дело совсем, без всяких условных сроков! Ты же понимаешь разницу! Вопрос в том, будет у нашего сына судимость или нет! Сможет он устроиться на хорошую работу или ему придется всю жизнь прозябать на задворках! Послушай, я тебя умоляю! Сделай так, как хочет наш сын! Я никогда ни о чем тебя не просила!..

Этой репликой Лана неизменно заканчивала свои просьбы. Сразу после разговора с ней Норов встретился со своим бывшим юристом, изложил то, что услышал от Ланы, и спросил его совета. Юрист, умный, практичный парень, выслушав Норова, с минуту задумчиво молчал, склонив голову, потирая пальцами брови.

— Цена уж слишком дикая, — заключил он.

В отличие от адвоката, любившего выражаться витиевато, юрист изъяснялся просто и доходчиво.

— Мне тоже показалось, что дороговато, — сказал Норов неуверенно.

— Дело-то по сути ерундовое, следствие из него ничего не выжмет. Ну, двадцатку оно стоит — от силы. И то — это если за двоих: за вашего сына и его приятеля! Какие полторы сотни?! За полторы сотни у нас от мокрухи можно отмазаться!

— По-твоему, следователь разводит Пашеньку?

Юрист еще подумал и с сомнением покачал головой.

— Не знаю, Пал Саныч… Он что, полный идиот? Чурка с аула? С чего он так обнаглел? Ну, пусть вы от дел отошли, живете тихо, но контакты-то у вас остались! Уж нужных людей найдете, раз вашего сына коснулось. Судье, в конце концов, зашлете, она оправдательный приговор вынесет, а в результате следователь и денег не увидит, да еще по голове ему настучат. Смысл ему такую кашу заваривать?

— Твое мнение?

— А может, это не он, Пал Саныч?

— А кто же?

Юрист вздохнул.

— Есть у меня подозрение… Вы только не обижайтесь, Пал Саныч… А что если такую сумму несуразную Павел сам зарядил?

— Пашенька?!

— Это, конечно, мое предположение, может, я ошибаюсь… Просто я Павла не первый год знаю, еще с тех пор, как он у вас работал. Когда он заправками рулил, я ему пару раз по дружбе помогал. Были там всякие ситуации…

— Но ты мне ничего не говорил!

— Зачем? Там всех дел было на три рубля. У Павла характер сложный. Людей он за дураков держит, закона не боится, уверен, что ему все с рук сойдет, вы вытащите, если прижмет по-настоящему.

— Чего же, по-твоему, он сейчас добивается?

— Денег, чего же еще? Он примерно как сейчас рассуждает? Ну, залетел, да, неприятно, не повезло. Но раз уж так получилось, надо же хоть что-то с отца поиметь.

— Ты считаешь, он способен так поступить?

Юрист хмыкнул.

— Павел? Он очень на вас обижен, Пал Саныч. Как-то мы с ним сидели, пиво пили, я ему в одном деле помог, он меня угощал. Он мне открытым текстом высказывал: отец на Ваньку миллионы тратит, а меня на голодном пайке держит! Мог бы на хорошую работу устроить, а я из-за него должен на этой заправке бензин нюхать! Ну, и все в таком духе. У него вообще психология такая, что все ему должны.

— Следователь в этом тоже участвует?

— Думаю, да, но насколько — не скажу. Что-то ему Павел, конечно, пообещал, иначе как из дела выпутываться?

***

Опираясь на Эрика, Норов поднялся на площадку перед спальней и открыл дверь. Пере вошел следом за ними. Следов беспорядка в комнате не было, Норов его не любил, и лишь постель с утра осталась не застеленной.

— Ты ложись, а я вниз пойду, — сказал Эрик.

— Спасибо.

— Не за что.

Эрик вышел, а Пере остался, озираясь вокруг. Норов сел на край кровати, держась за живот.

— Где твои таблетки-то? — спросил Пере.

— Не помню, надо искать. Сейчас посижу немного и найду.

— Ты что, здесь один спишь? — спросил Пере, разглядывая спальню. — А мадам твоя?

— У нее спальня напротив.

— Порознь спите?

— Как видишь.

— Большой дом, — уважительно кивнул Пере. — Дорого платишь за него?

— Прилично.

— Зачем тебе одному такой домина? Нашел бы что-нибудь поменьше и подешевле, полно же вокруг жилья сдается. Мы вчетвером живем: жена и двое детей, а дом — в два раза меньше твоего, и ничего, все помещаемся.

Норов лихорадочно пытался сообразить, как действовать дальше.

— Слушай, — обратился он к Пере, изображая замешательство. — Есть одна небольшая проблема. Похоже, мне нужно в туалет.

— Почему проблема? — хмыкнул тот. — Иди, пожалуйста, на здоровье, я подожду здесь. Мешать не буду, не беспокойся.

— Между спальней и туалетом нет двери, видишь?

— Да, я сразу обратил внимание. Это ты так придумал?

— Да нет, не я. Когда я въехал, так уже было.

— С'est bizarre (очень странно). Хорошо, что ты тут один обитаешь, а если вдвоем? Может, строители что-то не рассчитали?

— Наверное. Но я сейчас не об этом. Ты не мог бы на минуту выйти отсюда?

— Зачем?

— При тебе я буду стесняться.

— Чего стесняться? — удивился Пере.

— Как тебе объяснить?… Того, что ты будешь здесь.

— Так я же тут буду, в спальне. Туда входить не стану. Чем я тебе мешаю?

— Я буду думать, что ты все слышишь…

— Ну и что? Я что не слышал, как люди ходят в туалет?

— Мне будет неловко.

— Почему?

— Черт! Потому что у меня прихватило живот, понимаешь или нет? Я тебя прошу, как человека. Это интимный процесс.

Пере нерешительно покачал головой.

— Патрон, если увидит, что я тебя одного оставил, разорется. Ты же его знаешь!

— Да ты прямо за дверью постой. Снизу эту часть площадки не видно. Пожалуйста. С меня — твоим детям подарок.

— Ладно, уж, — проворчал Пере. — Не надо никакого подарка. Только недолго, а то нам обоим достанется! Позовешь, как закончишь. И как вы там в России живете, такие деликатные?

***

— Ты отказываешь Пашеньке в деньгах?! — Лана не могла поверить; ее голос по телефону звучал жалобнее и драматичнее обычного. — Родному сыну?

— Я дам, сколько нужно, но не ему, а адвокату или юристу, — тем, кому я доверяю.

— Ты не доверяешь собственному сыну?! — ужаснулась Лана.

— Нет, — сохраняя хладнокровие, ответил Норов. — Ему я не доверяю.

— Как же так?! — она принялась всхлипывать. — Разве так можно?!

— Наверное, нельзя, — согласился Норов. — Извини.

— Но ты же не бросишь его гнить в тюрьме?!

— Я его вытащу при условии, что он будет делать то, что говорит ему адвокат.

— Но если адвокат — идиот!

— Тогда пусть умный Пашенька выбирается сам.

— Почему ты не хочешь просто дать денег?

— Как тебе объяснить? Скажем, потому что я привык их зарабатывать сам, а не брать у родителей.

— Тебе жалко денег?!

Норов почувствовал, что больше не может бороться с раздражением.

— Не вынуждай меня говорить тебе то, о чем я потом пожалею!

— Ты хочешь меня оскорбить?! — Лана совсем расплакалась. — Меня?!

Похоже, она уже оскорбилась.

— Нет, всего лишь напомнить, о некоторых обстоятельствах,… — сквозь зубы пробормотал он.

— Что ты не хотел ребенка? Ты об этом, да? Как можно не хотеть ребенка? И зачем сейчас об этом говорить, он же есть!

— Ты это тоже заметила?

— Что ты имеешь в виду?

— Что он рос без тебя.

— Так сложилась жизнь! Я не могла его взять с собой!

— Понимаю. Но если тебе так хочется ему помочь, дай ему денег сама, это будет с твоей стороны ново, неожиданно, но уместно.

— У меня их нет! Неужели бы я не дала?!

— Попроси у мужа.

— Он не даст. Он же не отец Пашеньки.

— А почему ты решила, что у меня они есть?

— Я же знаю, сколько ты тратишь!

— Откуда?

— Да об этом весь город говорит! Ты швыряешь деньги, не считая, а на родного сына тебе жаль!

— Пашеньке уже двадцать три года! — теряя терпение, повысил голос Норов.

— Двадцать четыре! — перебила Лана с укором. — Ты даже не помнишь возраст собственного сына!

— Постараюсь запомнить. Так вот, в этом возрасте человек, если уж он не умеет самостоятельно зарабатывать деньги, должен, по крайней мере, научиться самостоятельно их просить, — не через маму.

— Я говорила ему, чтобы он позвонил тебе! Он не хочет!

— Тогда пусть позвонит, когда захочет. Я подожду.

Норов повесил трубку. Она тут же перезвонила вновь, потом звонила еще много раз, но он уже не отвечал.

***

Благодаря адвокату Норова, Пашеньку через три дня выпустили из тюрьмы под подписку о невыезде; Норов оплатил все связанные с этим расходы. Оказавшись на свободе, Пашенька от услуг отцовского адвоката отказался; Норову он тоже не позвонил. Как он действовал дальше, Норов не имел понятия, но позже узнал от юриста, что дело дошло до суда, и Пашенька получил два года условно.

По словам юриста, относительно мягкому приговору, полученному без взяток, предшествовала неофициальная сделка с прокуратурой, — об этом юристу рассказали бывшие коллеги. В отношении следователя, который вел дело Пашеньки, была начата служебная проверка в связи с каким-то нарушением, и Пашенька согласился дать показания, что тот вымогал у него взятку.

— Зато бесплатно, вам же проще, — заметил по этому поводу юрист с присущим ему цинизмом.

***

Едва дверь за Виктором Пере закрылась, Норов торопливо сбросил кроссовки, чтобы шаги по скрипучему полу были не так слышны, и метнулся к рюкзаку. Он запустил руку в боковой карман, где лежал пистолет, но карман был пуст. Норов похолодел. Он схватил рюкзак обеими руками и только тут сообразил, что с двух сторон — два одинаковых кармана; от волнения он полез не в тот. Он сунул руку в другой, — пистолет был на месте.

Он испытал невероятное облегчение, но лишь на секунду. Нужно было срочно засунуть куда-то эту опасную штуковину, подальше от полицейских глаз! Куда? Он не успел об этом подумать. Его вновь бросило в жар. Перепрятать ствол здесь в спальне? Но сюда через минуту вломится толпа жандармов. Выбросить в окно? Еще глупее, — он упадет возле дома, тут же найдут. Прикрепить скотчем к верхней крышке бачка, как в кино? Где взять скотч? И потом, уж если ты, Кит, смотришь фильмы раз в год, и то знаешь этот способ, то, конечно, он известен жандармам! Что же делать, Кит?!

За дверью скрипнула половица, видимо, Пере переступил с ноги на ногу от нетерпения. Живее, Кит, соображай! Не могу! Ничего не приходит в голову! Так и не найдя решения, Норов просто сунул пистолет за спину, за пояс джинсов, на цыпочках пробежал ко входу в ванную и, бросив мимоходом случайный взгляд в зеркало над комодом, заметил, что пистолет выпирает из-под джемпера. Он торопливо стащил с себя джемпер и схватил джинсовую куртку, висевшую на стойке для одежды у стены. Под ней пистолет был не так заметен.

Он выдохнул, уже в кроссовках заскочил в ванную и нажал смыв на унитазе. Потом сполоснул холодной водой разгоряченное лицо, и, подняв голову, даже еще не успев вытереться полотенцем, увидел через открытый проход, как в спальню влетел красный от злости Лансак.

— Я так и знал! — крикнул он в ярости. — Так и знал, что вы что-то придумаете!

— Pardon? — отозвался Норов, разыгрывая удивление и возмущение. Вы теперь будете врываться ко мне когда угодно и куда угодно? Вот так, без предупреждения? И в спальню, и в туалет?

— Почему вы тут один?! — взорвался Лансак. — Я же вам запретил!

— Что именно вы мне запретили? Отправлять естественные потребности? Вы в своем уме, месье Лансак?

— Я велел тебе не оставлять его одного! Я дал тебе приказ! — набросился Лансак на Пере, который виновато топтался у входа в спальню.

— Патрон, я был с ним,… — оправдываясь бормотал тот, бросая на Норова укоризненные взгляды.

— Ты не был с ним! — взревел Лансак. — Ты торчал за дверью. Как последний идиот!

— Месье Лансак, — строго вмешался Норов. — Немедленно перестаньте орать в моем доме! Что вы себе позволяете? Я плохо себя чувствую, и от вашего крика мне становится еще хуже. Ваше поведение компрометирует всю французскую жандармерию. Или вы немедленно прекратите ваши истерики, или я начинаю звонить на телевидение, в консульство и адвокатам!

Лансак побагровел, в бешенстве сверкнул на него глазами, хотел парировать, но не нашелся и лишь поперхнулся.

— Мы приступаем к осмотру вашей спальни! — объявил он.

— Категорически возражаю! — повысил голос Норов, просто, чтобы раздразнить его еще больше.

— Начинай! — скомандовал Лансак Виктору Пере. — Да начинай же, что стоишь, как дерево?!

Пере еще раз посмотрел на Норова с невыразимым укором, вздохнул и подошел к комоду. Лансак выскочил из спальни и, не закрывая дверь, перегнулся через перила.

— А ты что там застрял? — крикнул он Мишелю Дабо. — Давай живее сюда!

— Так попирать права человека! — с пафосом произнес Норов. — И где?! Во Франции, где эти права священны! Уверен, ваше начальство этого так не оставит, месье Лансак! Это — конец вашей карьеры!

На самом деле, он был доволен.

***

Экзамены после девятого класса Ванька сдал на «отлично» с единственной четверкой. Все эти годы Норов продолжал регулярно приезжать в Москву, только уже теперь не из Саратова, а из Петербурга. Походы в дорогие рестораны исчезли из общего расписания, но в Новодевичий к литургии они по-прежнему ездили втроем и даже иногда гуляли вместе. Норов никогда не припоминал Верочке эпизода с фотографиями, его тон с ней был доброжелательным и ровным, он делал ей подарки, правда, реже, чем раньше, но не столько по причине охлаждения, сколько потому, что денег на подарки у него уже не оставалось. Видя родителей, Ванька не замечал никакой перемены в их отношениях, впрочем, Ванька вообще не отличался наблюдательностью.

Он всегда радовался приезду отца, но уже к концу второго дня начинал от него заметно уставать. Не желая быть в тягость ни ему, ни Верочке, к которой Ванька по-прежнему был очень привязан, Норов сократил время своего пребывания в Москве с недели до пяти дней, потом и вовсе до трех. Ванька не заметил и этого, во всяком случае, никаких вопросов он не задавал. Его письма к отцу были редкими и дежурными: поздравления с праздниками да короткие сообщения об оценках по окончании занятий.

Отсутствие близких отношений с Ванькой Норова ранило; вернувшись из Москвы, он подолгу не находил себе места, часами шатался один по улицам, иногда под дождем или мелким колючим снегом, переживал, ругал себя за то, что так и не смог найти с сыном общий язык. Но об этом он никому не говорил, даже священникам на исповеди.

***

Обыск в спальне Норова Лансак производил лично, вероятно, Пере после своей оплошности вышел у него из доверия. Он перерыл все ящики комода, тщательно осмотрел рюкзак и прочие предметы, включая светильники; ощупал одежду на стойке и в заключение, кряхтя, встал на четвереньки и заглянул под кровать. Так ничего и не отыскав, Лансак поднялся и с досадой обернулся на Норова, насмешливо за ним наблюдавшего.

— Могу вам чем-то помочь, месье Лансак? Может быть, еще раз посмотреть в ванной, в корзине для грязного белья?

Лансак не ответил и, пытаясь сохранить достоинство, вышел на площадку между спальнями. Дверь в спальню Анны была открыта, на пороге дожидался Дабо, — он шарил там одновременно с обыском в спальне Норова.

— Ничего, патрон! — виновато проговорил он, опережая вопрос Лансака.

Норов мимо него вошел в спальню, заметил на кровати фиолетовый джемпер Анны, который она то ли забыла в спешке, то ли в последнюю минуту решила не брать в больницу. В этой вещи, брошенной и смятой, была какая-то беззащитность, свойственная порой и Анне. Он машинально взял джемпер, чтобы переложить в шкаф, ощутил еле уловимый запах духов, так хорошо ему знакомый, и сразу защемило сердце.

— Мне нужно позвонить! — отрывисто сказал он Лансаку. — Здесь плохо берет, я выйду.

— Пожалуйста, — коротко ответил Лансак и посмотрел на Пере.

Неудача с обыском заставила Лансака несколько изменить поведение — он оставил сарказм, стал сдержаннее, лаконичнее и суше.

В сопровождении Пере Норов вышел на улицу и набрал Анну. Ее телефон молчал. Он позвонил и в госпиталь, но там, как всегда, было занято.

***

За успехи в учебе Ваньке дали грамоту, а Верочке вручили благодарность за достойное воспитание сына. Норов, приехал в Москву, поздравил обоих, накупил им ворох дорогих вещей, а Ваньке — новый айфон. Однако сам он особой радости не испытывал. У Ваньки по-прежнему отсутствовал интерес к предметам, и прочных знаний у него не было. Норов знал, сколько времени и сил тратят на Ваньку репетиторы, как трудно, бездумной зубрежкой, даются ему оценки. А ведь школа, в которой он учился, была самой заурядной, чего же ждать в университете?

Ванька рос красивым полным юношей, добрым и послушным, но очень посредственным. Даже английский, которому его учили с трех лет, он знал лишь в рамках школьной программы. Он никогда не читал на нем, да он и на русском-то ничего не читал. Норов время от времени предлагал Ваньке хотя бы по паре часов в день общаться на английском, но тот со смущенной улыбкой просил этого не делать, объясняя, что иностранный надоел ему на занятиях.

Верочка, сама не блиставшая способностями, всего этого не понимала и успехами Ваньки гордилась, как своими собственными. Однако радость ее по поводу получения грамот за девятый класс была недолгой. Вскоре после возвращения Норова из Москвы раздался звонок.

— С Иваном что-то не так! — нервно сообщила Верочка.

Теперь, когда сыну исполнилось 16 лет, она именовала его Иваном; Норов по-прежнему называл сына Ванькой.

— Вот те раз! — удивился Норов. — Мы же только что расстались, ты была им довольна, он был примерным сыном и отличником…

— А теперь — нет! Он перестал ночевать дома.

Подобная самостоятельность была не в привычках Ваньки, но Норова она не встревожила.

— Ну, это не беда… Может быть, у него появилась девушка?

— Не знаю… он не говорит… На мои вопросы отвечает: «Не твое дело!». Он вообще ведет себя со мной грубо! С ним происходит что-то нехорошее… Необходимо, чтобы ты приехал!

На следующий день они встречали его на Ленинградском вокзале. Ванька выглядел вполне обычно: нарядный, веселый, с уложенными феном волосами. Всю обратную дорогу Норов неприметно приглядывался к сыну, но ничего подозрительного в его красивом полном лице отыскать не сумел. Оставив свою дорожную сумку в кабинете и выпив чашку кофе, он сразу позвал Ваньку на прогулку.

— У тебя все в порядке? — без обиняков начал он.

— В полном, — заверил Ванька. Он был чуть ниже среднего роста, но повыше отца и посматривал на него сверху вниз.

— Ты не ночуешь дома?

— Раз или два остался у товарища.

— Мать предупреждал?

— Конечно.

— Сказал ей, у кого будешь ночевать?

— Нет, а зачем?

— Тебе нет еще 18 лет. Юридически она за тебя отвечает и обязана знать, где ты находишься.

Ванька вздохнул и недовольно пожал круглыми полными плечами.

— Ну, ладно, — сказал он. — Буду предупреждать.

Он держался спокойно и естественно. Ни испуга, ни раскаяния Норов в нем не ощущал, и страхи Верочки показались ему напрасными, во всяком случае, сильно преувеличенными. Он перевел разговор на другую тему; они побродили еще часа полтора, потом вернулись.

Верочка ожидала их в волнении. Норов выпил еще чашку кофе и, оставив Ваньку в квартире, повел гулять уже Верочку. Он терпеливо объяснял ей, что Ванька взрослеет, что он устал от бесконечных занятий и тренировок, что лучше немного отпустить вожжи и дать парню хотя бы месяц пожить так, как ему хочется. Они добрели до Воробьевых гор, потом вернулись и еще с час сидели в пустом кафе недалеко от дома.

Верочка слушала Норова в напряженном молчании. Было заметно, что его слова вызывают в ней протест, что ей совсем не хочется давать сыну больше свободы, но она не спорила. Похоже, в глубине души она опасалась, что Норов отнесется к Ванькиным уходам из дома как к серьезному проступку и станет винить ее в происходящем. Видя, что он спокоен, она и сама понемногу расслабилась.

Весь следующий день они провели втроем, катались на водном трамвайчике по Москва-реке, пообедали в ресторане. На вокзал Верочка провожала его повеселевшая, тревога ее улеглась. Но уже через две недели она позвонила вновь.

— Я нашла у него в комнате бутылку водки и сигареты! — срывающимся голосом сообщила она. — Начала спрашивать, откуда у него это, а он устроил мне скандал! Немедленно приезжай!

***

На этот раз Норов попросил, чтобы Ванька встретил его один, он хотел сначала поговорить с ним, потом уже слушать Верочкины жалобы. Мысль о том, что Верочка своей прокурорской насупленностью будет давить на них обоих всю обратную дорогу, заранее нагоняла на него уныние. Ванька был по обыкновению весел, радостен и наряден. Прежде чем вызвать такси, они заглянули в кафе на вокзале.

— Что у вас с мамой опять стряслось?

Ванька отставил свой капучино и вздохнул.

— Да ерунда какая-то, пап. Если она тебя из-за этого вызвала, то зря! Ты бы мне позвонил, я бы все рассказал. В общем, ребята попросили меня подержать у себя кое-что, ну, там, бутылку и сигареты, — им негде спрятать от родителей. А мама нашла, устроила мне допрос. Я был так возмущен тем, что она рылась в моих вещах! Перестал с ней разговаривать. Она думает, что я все еще маленький. Даже кофе мне не позволяет!

— Я не скажу ей, как ты тут отрываешься.

— Спасибо, папуль, — улыбнулся Ванька.

— Уже взял телефон у официантки?

— Нет еще, жду, когда ты в туалет отойдешь.

— Ты куришь?

— Да нет, папуль, ты же знаешь! Не курю и не пью.

— Травку пробовал?

— Пап! — укоризненно воскликнул Ванька. — Ты что говоришь!

Сам Норов выкурил первую сигарету с марихуаной лет в четырнадцать, тогда же попробовал и алкоголь. В этом возрасте все испытывают желание переступать запреты, — главное, не заходить слишком далеко.

При всех своих недостатках Ванька всегда был очень правдив. Норов верил ему, и подозрительность Верочки представлялась ему неуместной. Если бы Ванька начал выпивать, неужели она бы этого не заметила? А вот то, что она рылась в его вещах, было действительно скверно. На месте Ваньки, он бы тоже взбунтовался.

Об этом он и сказал Верочке с глазу на глаз, когда они вернулись домой. Он посоветовал ей не подозревать Ваньку почем зря, а с него, в свою очередь, взял слово быть мягче и вежливее с матерью. По его настоянию, Ванька извинился; они с Верочкой расцеловались и пообещали впредь не ссориться. Отмечать примирение Норов повез их в дорогой ресторан, где они не были вот уже года два.

На следующее утро он уехал в Петербург полный смутной тревоги. Он видел, что в отношениях Верочки и Ваньки начался разлад; он предчувствовал, что этот срочный вызов в Москву будет не последним.

***

Когда Норов и Пере вернулись на кухню, вся компания, включая двух жандармов, осматривавших гараж и подсобные помещения, была уже в сборе. Обыск, затеянный Лансаком, обернулся пустой тратой времени, всем было это ясно. Пожилым фермерам было стыдно перед Норовым; они избегали смотреть на него, им не терпелось убраться восвояси. Два незнакомых жандарма тихонько о чем-то переговаривались с недовольным видом, Норову послышалось, что речь шла о пропущенном обеде.

Лансак выглядел подавленным и злым. Он долго и упорно охотился за Норовым и теперь признать поражение означало для него уронить свой авторитет в глазах подчиненных, сделаться предметом насмешек для обитателей Кастельно. И он не уходил, тянул, цепляясь за последнюю надежду. Видимо, не зная, что еще предпринять, он вновь приблизился к холодильнику, машинально открыл дверцу и безнадежно осмотрел содержимое.

— Проголодались? — сочувственно спросил Норов. — Угощайтесь.

Пере за спиной начальника ухмыльнулся и подмигнул Норову.

— Других комнат тут нет? — мрачно спросил Лансак у Эрика.

— Вы уж все осмотрели, — качая лысой головой, ответил Эрик.

— Может быть, мы поедем? — подала голос пожилая фермерша с плохо скрытым раздражением. — Чего ждать-то?

— Минуточку, — сердито буркнул Лансак, оглядывая через окно двор.

— Телевизор-то работает? — деловито и негромко поинтересовался Эрик у Норова. — А то Лиз что-то мне жаловалась.

— На прошлой неделе барахлил немного, — ответил Норов. — Но потом опомнился.

— Может, из-за погоды? — предположил Дабо, прислушивавшийся к их разговору. — У меня он в бурю вообще отключается, приходится после заново настраивать.

Эрик взял пульт и нажал кнопку. На экране появилась ставшая обычной картина студии с ведущими, журналистами и врачами; затем объявили живое включение, и в кадре оказалась молодая медсестра с еврейской внешностью.

— Сидите дома! — кричала она, вся в слезах. — Не выходите на улицу! Подумайте о нас! Чем чаще вы выходите, тем опаснее наша работа! Мы рискуем больше всех! Мы тоже боимся!

Норов взял у Эрика пульт и выключил телевизор.

— Если она боится, то нам что говорить? — проворчал один из жандармов.

— Все боятся! — вздохнула пожилая фермерша. — Месье Лансак, ну так что?

Лансак, ни на кого не глядя, деревянным шагом вышел из дома на крыльцо. Остальные последовали за ним.

— Возвращаемся в жандармерию, патрон? — с надеждой осведомился Пере. — А то сегодня без обеда остались!

— Вы свободны, — процедил Лансак фермерам. — Спасибо за сотрудничество.

Фермеры направились к машине.

— Похоже, вы расстроены? — с иронией осведомился Норов. — Может быть, землю вокруг вскопать?

— Я слежу за соблюдением закона, месье Норов! — с досадой возразил Лансак. — Мои эмоции тут не причем.

Он в последний раз окинул взглядом окрестности и вздохнул.

— А там что? — спросил он у Эрика, указывая на узкий деревянный загон для лошадей, издали казавшийся не больше собачьей будки.

— Это чтобы лошади могли укрыться от непогоды, — пояснил Эрик. — Поль их пожалел, попросил, чтобы я сделал им укрытие. Я и поставил, ква? Хотя они дикие, лошади-то.

— Они ручные, — возразил Норов. — К Анне быстро привыкли.

— Анна — добрая, — философски заметил Эрик. — К добрым все привыкают. Но они тоже не злые, лошади-то, да.

— Вы осмотрели там, внутри? — спросил Лансак у незнакомых жандармов.

Они смутились.

— В той будке? — переспросил один. — Ну так, заглянули. Издали.

— Там, вроде, нет ничего, — поддержал другой, но без особой уверенности.

— Издали! — раздраженно передразнил Лансак. — Нет ничего! Работники!

Никого не дожидаясь, он решительно зашагал вперед. Подойдя к тонкой проволочной ограде, отделявшей большой участок земли, на котором паслись лошади, он тяжело и неуклюже перелез через нее и двинулся напрямую к загону.

— Вот болван! — сказал Норов Эрику.

Тот понимающе кивнул:

— Такой уж человек.

— Понятых-то задержать что ли? — крикнул вслед начальнику Пере.

Лансак только сердито махнул рукой.

— Злится, — насмешливо заметил один из незнакомых жандармов своему товарищу.

— Понятное дело, — отозвался тот. — Кому охота в лужу садиться?

— Эй! — крикнул Пере фермерам, уже севшим в машину и включившим двигатель. — Постойте!

— Ну, что еще? — недовольно выглянул в окно муж.

— Патрон хочет кое-что проверить.

Ворча, фермеры заглушили мотор и выбрались наружу.

— Идемте за ним, — сказал им Пере.

— Погодите, я опущу проволоку, — сказал Эрик.

Он подошел к одному из врытых в землю столбиков и вынул из специального отверстия затвор, к которому крепилась проволока. Фермеры и жандармы толпой тронулись к загону. Норов и Эрик остались на крыльце.

***

— Что с Анной? — спросил Эрик у Норова. — Как она?

— С утра было неплохо, но как дела сейчас — не знаю, не сумел дозвониться.

— Ну, может быть, врач у нее, или задремала, — утешительно заметил Эрик. — Все же это госпиталь, там свой режим.

Норов промолчал.

— Она молодая, выздоровеет, — прибавил Эрик, желая его ободрить и, на всякий случай, перевел разговор на другую тему:

— Лиз, наверное, не сможет некоторое время приходить к тебе убираться. Найду кого-нибудь, чтобы ее заменить. У меня тут есть две женщины на примете.

— Спасибо. Я обойдусь.

— Зачем? Я договорюсь. Увижусь с ними сегодня или завтра.

— Эй! — крикнул им издали Пере, маша рукой. — Идите сюда! Патрон зовет! Хочет, чтобы вы кое на что посмотрели!

Норов выругался по-русски.

— Вот привязался! — проворчал Эрик. — Чего ему от тебя надо? Пойдем глянем, что он там нашел?

Они пересекли участок и подошли к тесному деревянному сооружению, перед которым сгрудились жандармы и фермеры. Все расступились, пропуская Норова и Эрика. Лансак был внутри загона, его маска вновь была опущена на подбородок.

— Вы часто здесь бываете, месье Норов? — осведомился он с какой-то особенной интонацией.

Норов почувствовал подвох, но скрывать ему было нечего.

— Никогда, — пожал он плечами.

— Поль сюда не ходит, — подтвердил Эрик. — Зачем ему? За лошадьми Лиз присматривает, ну и я изредка. Да им и не надо ничего, они же дикие.

— Домашние, — привычно возразил Норов.

— Месье Норов, когда вы здесь были в последний раз? — настойчиво повторил вопрос Лансак.

— Я же сказал: я здесь никогда не был! — резко ответил Норов.

— А вы? — посмотрел Лансак на Эрика.

Эрик почесал лысый затылок.

— Не помню уж. Ну, может быть, месяц назад, может больше. Зимой. Я им корм привозил.

— А когда чинили окно во вторник, сюда не заходили?

— Зачем? — удивился вопросу Эрик. — Что здесь делать?

— Этот предмет вам знаком?

Он показал на металлический прут желтого цвета с манжетой на конце, прислоненный к стене в углу.

— Это — поддержка для молодых деревьев. Его в землю втыкают и к нему подвязывают кусты, — пояснил Эрик.

— Вы его видели раньше?

— Конечно, я же его и покупал. Я тогда пять штук купил, их со скидкой продавали. Один Лиз отдал, один себе взял, один в другой жит отвез, а два здесь поставил. Здесь самый большой участок, ква?

— А где именно вы их поставили?

— Ну, там, на въезде, так малость в глубине.

— Можете показать?

— Могу.

Все вышли наружу и, проделав обратный путь, вернулись к деревьям возле дома.

— Вот здесь, — сказал Эрик, указывая на кусты с двух сторон от дорожки.

— Оба?

— Ну, да. Вот тут и тут.

— Но тут только один! — торжествующе воскликнул Лансак.

— Один, — подтвердил Эрик. — Да.

— А второго нет!

— Нету, — кивнул Эрик. — Он же там, у лошадей. Вы сами нам его только что показали.

Он простодушно смотрел на Лансака старческими выцветшими глазами, не понимая, чего тот от него хочет.

— Это вы его туда поставили?

— Нет, зачем? Я его сюда воткнул.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен.

— К чему эти вопросы, месье Лансак? — нетерпеливо спросил Норов. — Вы решили заняться садоводством?

— Сейчас объясню, — пообещал Лансак. На его лице заиграла знакомая Норову змеиная улыбка. — Пойдемте.

Все вновь направились к загону. Пере незаметно сочувственно подмигнул Норову и развел руками, показывая, что вынужден подчиняться причудам начальника. Незнакомые жандармы беззвучно чертыхались.

— Чего ходим? — недовольно ворчала старая фермерша, обращаясь к мужу, но так, что ее слышали остальные. — Эрик же все объяснил! Надо и нам такую штуку купить… Эрик, сколько она стоит?

— Точно уже не помню, — отозвался Эрик. — Но недорого. Там еще скидка была, может, и сейчас есть?

— Ты все сфотографировал? — спросил Лансак у Пере, останавливаясь возле загона.

— Вы имеете в виду, здесь? Все, патрон, как вы велели. Хотите проверить?

Он достал свой телефон, чтобы продемонстрировать Лансаку, но тот на него и не взглянул. Он шагнул внутрь к пруту и, грузно присев на корточки, показал рукой в перчатке на манжету внизу.

— Смотрите сюда, месье Норов. Обратите внимание на нижнюю часть этой штуки. Она вся испачкана.

— Понятное дело, — заметил Эрик, рассматривавший прут из-за плеча Норова. — Его же в землю втыкают.

Лансак бросил на Эрика саркастический взгляд.

— Я не думаю, что это земля, — проговорил он.

— А что же тогда?

— Мне кажется, это кровь, — выразительно произнес Лансак.

— Кровь? — изумленно повторил Эрик. — Откуда тут кровь?

— А вот это нам и предстоит выяснить, — зловеще пообещал Лансак.

— Чья кровь? — продолжал удивляться Эрик. — Моя?

— Нет, — медленно проговорил Лансак. — Не ваша.

Он перевел взгляд на Норова.

— Полагаю, это кровь месье Камарка, — раздельно проговорил он, сверля Норова глазами.

На мгновенье Норов оторопел.

— Ну и ну! — только и сумел выговорить он. — Вот это фантазия!

— Вы так не думаете, месье Норов? — вкрадчиво осведомился Лансак.

— Я думаю, вы не в своем уме! — сердито отрезал Норов.

— Я похож на сумасшедшего? — Лансак со своей змеиной улыбкой поднял брови.

— Еще как! — убежденно подтвердил Норов.

Глава пятая

Не прошло и недели, как Верочка позвонила опять

— Ты должен приехать! Происходит что-то страшное! Думаю, он начал употреблять наркотики.

— С чего ты взяла?

— Он ведет себя неадекватно. Уходит поздно вечером, приходит под утро, не говорит мне, где он был, не отвечает на мои вопросы, вообще меня игнорирует. Ест и ложится спать. Спиртным он него не пахнет, я не могу понять причину его ночных отлучек. К тому же он перестал посещать церковь, уже с Нового года. Я скрывала от тебя, сколько могла.

Норов и сам к этому времени уже не ходил к службе.

— В нашей стране большинство населения не посещает церковь, но это же не значит, что все они поголовно — наркоманы!

— Меня не интересуют другие люди! У меня — один сын, и я переживаю за него! Ты приедешь?

— Сначала я поговорю с ним, а потом решу.

— Спроси у него, почему он отказался сдавать тест на наркотики?

До Ваньки Норов дозванивался битый час, но когда тот ответил, голос его звучал вполне буднично.

— Ты почему трубку не берешь? — недовольно начал Норов.

— Да мы с ребятами в бургерную зашли, там музыка громко играла, я не слышал.

— Что там у вас опять происходит?

— Где, папуль?

— Да у вас, с мамой!

— А! Опять тебе звонила, да? Папуль, не обращай внимания, у нее крыша поехала.

— Не смей так выражаться о матери!

— Папуль, я серьезно.

— И я серьезно.

— А как еще сказать, если она с катушек слетела? Докапывается до меня на каждом шагу! То одно, то другое! То я пью, то наркоманю, то — почему я в церковь бросил ходить!

— Кстати, почему ты бросил в церковь ходить?

— Не знаю, папуль, как-то надоело. Я молюсь сам, каждый день, честно! А в церковь больше не хочу. Ну, как-то устал от всего этого, что ли? Хочу побыть один. Я не понимаю, чего маме от меня надо? Что я такого плохого делаю? Несколько раз остался ночевать у друзей, это что, преступление? Я не пью, не курю. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, она меня обнюхивает, шарит в моих вещах. Мне это противно, я ей высказал прямо. Не знаю, зачем она тебе постоянно жалуется! Я весь год много занимался с репетиторами, готовился к экзаменам, устал. Сейчас мне нравится гулять одному ночью по улицам, когда никого нет…

Гулять в одиночестве Норов любил и сам. Откровенно говоря, он тоже не очень понимал, что пугало Верочку? В конце концов, Ванька был хорошим учеником и продолжал заниматься спортом, пусть и без энтузиазма. В том, что сын не принимал наркотики, он был совершенно уверен.

— Ты можешь ради ее спокойствия сдать тест на наркотики?

— Пусть сама сдает!

— Вань, я прошу.

Ванька вздохнул.

— Ладно, папуль. Сдам, раз просишь.

***

— Вы всерьез полагаете, что я зверски забил до смерти Камарка этим прутом из-за споров об истории? — Норов не сдерживал негодования. — Да еще спрятал орудие убийства в собственном сарае для лошадей?! Я, конечно, никогда не считал вас умным человеком, но мне казалось, что до такой глупости даже вы не додумаетесь!

— Не советую оскорблять представителя закона, месье Норов! — парировал Лансак. — Успокойтесь и возьмите себя в руки. Я не утверждаю, что месье Камарка убили именно вы.

— А кто?

— Пока не знаю.

— Да вы даже не можете быть уверены, что на этой железке кровь!

— А вот в этом я уверен! — авторитетно возразил Лансак и прибавил не без самодовольства, — я кое-что понимаю в своем деле.

Он принялся тщательно упаковывать прут в пластиковый пакет, который по его приказу принес Дабо в специальном чемоданчике.

— С какой целью убийца притащил сюда эту штуковину?! — не унимался Норов.

— И этого я пока не знаю, месье Норов. Может быть, он хотел бросить подозрение на вас?

— На меня?! Да на этой железяке нет моих отпечатков! Зачем вообще кому-то в этой деревне подставлять меня?

— Кастельно — не деревня, месье Норов! — с долей обиды возразил Лансак. — Это — небольшой город. А если вы невиновны, вам нечего опасаться, следствие разберется.

— В чем оно разберется?!

— Во всем.

— Послушайте, месье Лансак, — вмешался Эрик. — Говорю вам, Поль никогда не заходит в этот сарай…

— Вас пригласят в участок в ближайшие дни, и вы сможете там сообщить все, что считаете нужным, — холодно прервал Лансак и повернулся к фермерам:

— Когда мы составим протокол по всей форме, вам нужно будет явиться в жандармерию, чтобы ознакомиться с ним и подписать. А пока поставьте свои подписи здесь и здесь.

Он протянул им лист на планшете и те, опасливо косясь на Норова, его подписали. Лансак отдал упакованный прут одному из жандармов.

— Этот предмет отвезете в Альби на экспертизу, — внушительно проговорил он. — Будьте с ним предельно осторожны. Я уверен, это важная улика. Вы поняли?

— Ясно, — ответил тот.

— Отвечаете за него головой!

— Есть.

— Благодарю всех за помощь, — обратился Лансак к фермерам и Эрику. — Все свободны, но будьте на связи. Мы позвоним на следующей неделе.

— Хорошо хоть не в выходные! — проворчал старый фермер. — И так всю пятницу потеряли.

Лансак не обратил внимания на его брюзжание. К нему уже вернулось его привычное высокомерие.

— А вам, месье Норов, придется проехать с нами.

— Зачем?

— Необходимо взять у вас пробы на анализ ДНК и задать вам пару вопросов.

— Задайте их здесь.

— Невозможно, — твердо возразил Лансак. — Если наличие крови на пруте подтвердится, с вами наверняка захочет побеседовать следователь. Прошу перестать спорить и подчиниться.

— Сука! — по-русски вслух выругался Норов. — Жаба французская!

***

Тест, сданный Ванькой, показал отсутствие в его организме следов наркотических веществ. Но Верочку это совсем не успокоило. Новый звонок не заставил себя долго ждать.

— Я все-таки думаю, что он принимает наркотики!

— Почему?

— Я была на приеме у нарколога, известного специалиста. Он говорит, что ни один тест не дает стопроцентной гарантии…

— В таком случае, где доказательство, что твой специалист — не наркоман?

— Но он же врач!

— А Ванька — наш сын. Почему вместо того, чтобы верить собственному сыну, я должен слушать какого-то шарлатана, который играет на твоих страхах и рубит бабки?

— Тебе легко говорить, а я не сплю ночами!

— А ты спи. Не накручивай себя и оставь мальчишку в покое.

— Ты хочешь, чтобы я бросила сына на произвол судьбы?!

— Ты в Бога веришь?

— Конечно! Зачем ты спрашиваешь?

— Тогда перестань суетиться. Послушай своих попов и доверься Божьему промыслу.

Но довериться Божьему промыслу Верочка, конечно, не могла. Теперь она звонила Норову каждые два дня: делилась своими опасениями, рассказывала о походах к психологам и наркологам, передавала какие-то дикие истории, услышанные от подруг о подростках, тайком от родителей пристрастившихся к наркотикам и ставших преступниками. Он пытался ее урезонить: Ванька мужает, чувствует себя взрослым, ему хочется самостоятельности, ведь это нормально, правда? Нет, это ненормально, совсем ненормально! Он стал груб с ней, не ночует дома, не ходит в церковь, она не знает, с кем он общается! А вдруг он связался с дурными людьми, попал в плохую компанию?

Норову было жаль ее. Видя, что она на пределе, он старался быть терпеливым с ней, не раздражаться от того, что в ее тоне по-прежнему часто прорывались обиженные и обвиняющие нотки, словно она считала лишь его виноватым в странностях Ваньки. Он уговаривал себя не сердиться на нее; в конце концов, она была просто слабой, ограниченной женщиной, переживающей за единственного сына. Запретить ей звонить было бы с его стороны бессердечно, к кому еще она могла обратиться за помощью, кроме него? В то лето они больше общались друг с другом, чем за всю свою предыдущую жизнь, но ближе не стали.

Хотя он изо всех сил пытался развеять ее сомнения, в глубине души он отдавал себе отчет, что они не беспочвенны, — с Ванькой творилось что-то неладное. Его поведение не укладывалось в привычные рамки, не соответствовало тому образу послушного мальчика и любящего сына, который сложился у них обоих. Закончив очередной двухчасовой сеанс психотерапии с ней, он перезванивал Ваньке, выслушивал его обиды, успокаивал, убеждал не грубить матери, быть с ней бережным.

Эти беспрерывные звонки, взволнованные монологи Верочки, ее слезы и подозрения, их с Ванькой взаимные жалобы и упреки изматывали его. Он плохо спал, часто пропускал тренировки. В течение лета он еще несколько раз ездил в Москву мирить их. С обоими он держался доброжелательно и ласково, но стоило это ему дорого, и к середине августа он совершенно измучился.

После последней поездки он вернулся в Петербург с высокой температурой и свалился в постель. Его знобило, ломило кости, он не хотел есть, не мог никого видеть, им овладела апатия. Видимо, все-таки сдали нервы, потому что иных симптомов болезни не наблюдалось. Он провалялся полторы недели, потом стало лучше. Он не мог дождаться осени, надеясь, что когда Ванька пойдет в школу, все, наконец, уляжется. В первых числах сентября он улетел во Францию, мечтая отдохнуть от этой лихорадки, но через три дня грянул очередной звонок:

— Иван не ходит в школу!

— Как не ходит? Совсем? А что же он делает?

— Он уходит из дома ночью, приходит под утро, запирается в своей комнате, я не могу его разбудить! Обещает, что пойдет завтра, опять не идет! Я не знаю, что делать, мы ссоримся, кричим друг на друга! Ругаемся последними словами, — это ужасно!

Он опять долго дозванивался до Ваньки. Тот ответил ему сонным голосом.

— Ты спишь? Посмотри на часы! У вас уже полдень!

— Извини, папуль, — пробормотал Ванька, пытаясь прийти в себя. — Поздно лег.

— Мама говорит, ты не ходишь в школу.

— Папуль, я действительно пропустил неделю, как-то не смог собраться. Но это установочная неделя, ничего особенного. Ты не волнуйся, я с понедельника начну учиться.

Но ни с этого понедельника, ни со следующего учиться Ванька не начал. В конце сентября вновь позвонила Верочка. Она была в истерике.

— Я отказываюсь от родительских прав! — кричала она. — Приезжай и забирай его. Я с ним не справляюсь!

***

Норов направился к своей машине, весь кипя изнутри, стараясь не смотреть на торжествующего Лансака, чтобы не наговорить ему грубостей. Но тот его опередил.

— Месье Норов, вам лучше поехать в нашей машине, — произнес он с многозначительной настойчивостью.

— Почему в вашей? — вскинулся Норов. — Я что, арестован?

— Нет, но так всем будет спокойнее.

— Мне не будет.

— Месье Норов, я вас прошу. Не вынуждайте нас прибегать к другим методам, — в тоне Лансака послышалась угроза.

— А как я потом доберусь домой?

— Если все закончится благополучно для вас, мы вас отвезем.

Это «если» не предвещало Норову ничего хорошего.

Ругаясь по-русски, Норов влез на заднее сиденье тесного жандармского джипа, рядом с Мишелем Дабо и сразу ощутил спиной пистолет. Пере, как обычно занял свое место за рулем, Лансак важно взгромоздился рядом с ним. Его кресло было так отодвинутое назад, что у бедного длинноногого Дабо колени оказались совсем зажаты. Лансак, считая свою главную миссию завершенной, снял маску, его подчиненные с облегчением последовали его примеру. Автомобиль тронулся.

Тебе нельзя в участок, Кит, только не в участок! Они найдут ствол, и ты мгновенно окажешься в камере! Удивительно, что этот идиот все еще не догадался тебя обыскать. Что ему от меня надо? Он взъелся на тебя, он жаждет отправить тебя за решетку! Тупой дурак! Может он и дурак, Кит, но он — представитель власти, а ты — иностранец, к тому же русский. Быть русским в Европе — это само по себе преступление. Ты влип, Кит!

***

— Ловко вы нашли этот штуковину, патрон! — льстиво обратился к Лансаку Пере.

Он уже не подмигивал Норову и вообще не смотрел на него. Видимо, поняв, на чьей стороне превосходство, он утратил к нему значительную часть дружеского расположения.

Лансак самодовольно усмехнулся и кивнул.

— А начальство в Тулузе так и не догадалось, что почем! — продолжал тешить его самолюбие Пере.

— У них одна политика на уме, — с сарказмом отозвался Лансак. — То желтые жилеты, то карантин, то беспорядки в Тулузе. Надо и тем угодить, и этим. Но кто-то должен думать о людях — раскрывать преступления!

— Повезло им, что у них есть вы, патрон!

— Да, уж, — согласился Лансак.

Ну и жаба! Вот кого я бы с удовольствием огрел этой железякой! Неужели он действительно верит, что там — кровь Камарка? Какая чушь! Подожди, Кит, а вдруг, на пруте правда его кровь? Вдруг это — на самом деле орудие убийства? Ведь кто-то подложил его в загон! Кто-то намеренно тебя подставляет! А тут еще твоя рожа на камере в Альби! Плюс ствол… А если отыщутся твои отпечатки пальцев в офисе Камарка? Это — срок, Кит. Даже если тебе очень повезет и ты, в конце концов, сумеешь доказать свою невиновность, сколько ты проведешь за решеткой? Года два? С учетом французской бюрократии и неторопливости, пожалуй, и больше. Ты не увидишь Анну, Кит. Ни сегодня, ни завтра. Может быть, никогда! Ну уж нет! Так не пойдет! Что значит, «не пойдет», Кит? Ты можешь этому помешать?

Прежде чем осознать, что он делает, Норов достал из-за пояса пистолет и направил его на Лансака. Тот покосился на дуло и в первую секунду даже не понял, что происходит, затем его лицо вытянулось, а глаза под очками полезли из орбит. Пере, с некоторым опозданием заметив в зеркале пистолет, от страха дал по тормозам. Машина дернулась, всех тряхнуло вперед, Дабо стукнулся лбом о подголовник кресла Лансака, и с него слетела фуражка.

— Тише, дурак! — сердито бросил водителю Норов. — Я же могу нечаянно выстрелить!

— Лучше не надо! — произнес Пере, облизывая пересохшие разом губы.

— Езжай ровно и делай, что я говорю. На том повороте свернешь направо. Понял?

— Да, — поспешно подтвердил Пере. — Абсолютно. Вот поворот. Направо.

— Направо, а не налево! — прикрикнул на него Норов, видя, что тот сворачивает в противоположную сторону. — Ты что, не знаешь, где право, где лево?

— Пардон, — пробормотал Пере, разворачиваясь. — Забыл, веришь? Немного нервничаю.

Норов посмотрел на белобрысого Мишеля. Тот застыл на сиденье с открытым ртом, бледный, как бумага.

— Ты в порядке? — спросил Норов.

В ответ тот затряс головой, как будто она у него была на пружине.

***

Не понимая, в чем причина столь внезапного и резкого охлаждения между Верочкой и Ванькой, теряясь в догадках, Норов испытывал острую потребность с кем-то посоветоваться. Но подходящего человека в его окружении не было. То, что могут сказать психологи, он знал от Верочки, — та от них вылезала. Посвящать сестру в свои семейные проблемы ему не хотелось, она бы совсем расстроилась. После некоторых колебаний он позвонил Нине Мухановой. Нина теперь работала в одной из Ленькиных структур, куда Норов пристроил ее через Володю Коробейникова. Она жила в Москве, получала большие деньги, присматривала квартиру в ипотеку и являла во многих отношениях пример успешной деловой женщины из провинции.

— Ты действительно не догадываешься о причине Верочкиных истерик? — выслушав его, с усмешкой спросила Нина.

— Нет! Я в полной растерянности. Они всегда так любили друг друга… Я не видел, чтобы мать и сын были так близки! Когда в интернете всплыли ее фотографии, я не забрал мальчишку к себе лишь из опасения, что разлука с ней его сломает.

— Возможно, напрасно.

— Не знаю. Я бы и сейчас не смог. Он казался таким хрупким…

— Слабый — вовсе не значит хрупкий. Слабые люди на редкость живучи, они умеют приспосабливаться. Гнутся, как водоросли. Сильные ломаются чаще.

— Еще три месяца назад у них были идеальные отношения, — и вдруг!..

— Ваньке скоро исполнится 18 лет, после этого ты не обязан платить алименты. Думаю, в этом все дело. Она боится, что ты прекратишь финансирование. Сейчас она гонит волну, пытается найти возможность продлить свое безбедное существование. Ты же не бросишь ее одну с сыном-наркоманом!

— Да я и так его не брошу!

— Его. А ее? Когда он повзрослеет, ты начнешь отдавать деньги ему напрямую, а что делать ей? Устраиваться на работу? Она ничего не умеет. Ты очень избаловал ее, вернее, их обоих.

— Ты хочешь сказать, что она зря себя накручивает по поводу Ваньки?

— Себя — не знаю, но тебя — совершенно точно зря.

— Но он действительно не ходит в школу!

— Да, но сорвалась-то она гораздо раньше, чем он начал прогуливать! Значит, по поводу своего будущего она переживает уже давно. Отсюда и эти фотографии! Ванька был для нее главным источником дохода. Пока он хорошо учился и вел себя должным образом, ты готов был закрывать глаза на ее безделье и причуды. Ты давал столько, сколько ей хотелось. А теперь, когда у него начались проблемы, она перепугалась, что ты во всем обвинишь ее, ведь это она занималась его воспитанием. А вдруг ты сократишь финансирование или прекратишь его вовсе? Сейчас она спешит взять тебя в союзники против собственного сына.

— И как, по-твоему, я должен поступить?

— Воздержусь от рекомендаций, извини. Ты знаешь, что Алиса осталась в Саратове с отцом? Да, представь себе! Так она решила. В общем, как выяснилось, в делах с детьми я — неважный советчик.

***

Лансак застыл на сиденье с вытянутым лицом, боясь шелохнуться.

— Месье Норов, вы совершаете большую ошибку! — не поворачивая головы в сторону Норова, наконец, проскрипел он.

— Да ну? — зло усмехнулся Норов.

— Нападение на жандармов с оружием это очень серьезное преступление!

— Вот как? А я полагал, что совершаю общественно-полезный поступок — усмиряю распоясавшегося идиота, по чьему-то недосмотру напялившего полицейский мундир. Уверен, что жители Кастельно будут мне благодарны.

— За меня не будут! — вмешался Пере. — Точно говорю! У меня отличные отношения со всеми, — кого хочешь спроси. Я многим тут помогал, мужу сестры, например. Мы с ним дом для них строили… И еще я на субботники ходил, в Грезинь, по очистке леса. Добровольно! И Мишель тоже ходил, да, Мишель? Я только несколько раз пропустил, так получилось… А когда у месье мэра пропала собака, то я…

— Заткнись и рули.

— Рулю. На том повороте опять направо?

— Прямо.

— А куда ехать-то?

— В Грезинь.

— Зачем?

— Там узнаешь.

— Месье Норов, вы хотите нас там убить? — замогильным голосом осведомился Лансак. На лбу у него выступила испарина. — Имейте в виду, нас скоро начнут искать! Вам лучше сдаться…

— Притормози! — велел Норов. — Я его пристрелю по-быстрому и поедем дальше.

Дабо рядом с Норовым икнул от страха.

— Не надо! — взмолился Пере. — Вся машина в крови будет!

— Я прикончу его снаружи.

Дабо опять икнул. Пере искоса взглянул на позеленевшего от ужаса начальника, потом через зеркало посмотрел на Норова.

— Лучше не по дороге, — посоветовал он. — Если уж тебе не терпится его прикончить, убей его в Грезинь, там его долго не найдут. А нас отпусти. Мы ведь тебе ничего плохого не делали!

— Ты что несешь?! — не выдержав, взвыл Лансак.

— Пардон, патрон, я не хочу сказать ничего плохого, — с готовностью отозвался Пере. — Просто ищу компромисс.

Дабо вновь икнул.

***

Улетать из милой сердцу, тихой Франции, чтобы вновь окунуться в душную атмосферу семейных скандалов, было для Норова все равно что прямо из голубого чистого моря нырнуть в мутное болото. Но речь шла о Ваньке, — он, разумеется, вылетел.

— Сам не пойму, что со мной происходит, — сокрушенно вздыхал Ванька, пока они привычно брели по аллеям МГУ. — Похоже, у меня какая-то депрессия.

Он действительно был очень расстроен. Норов ничуть не сердился на него; он жалел его и испытывал смутное чувство вины за то, что Ванька, внешне такой благополучный: упитанный, красивый, хорошо одетый, неспешный, — внутри получился таким слабым и беспомощным.

— Возможно, ты просто перенапрягся, — мягко проговорил он. — Весь прошлый год ты много занимался, а привычки к умственному труду у тебя нет. Ты ведь не семи пядей во лбу, уж извини за прямоту.

— Я знаю, папуль, — вздохнул Ванька.

— Наступила реакция: подавленность, апатия, желание быть одному. Мне все это знакомо.

— Правда? — поднял на него удивленные серые глаза Ванька.

— Конечно. Ты усугубляешь свое состояние неправильным режимом, вернее, полным его отсутствием, бездельем, тем, что ешь слишком много, к тому же всякую дрянь.

— Но если ночью мне не хочется спать? Ты — жаворонок, папуль, а я — сова, как мама.

— Твоя мама — сова, оттого что ей никогда не нужно было вставать рано на работу. Работа — лучшее лекарство от бессонницы. Надо брать себя в руки, сын.

— Я стараюсь, папуль, честно! У меня не выходит.

— Поехали ко мне! — вдруг предложил Норов.

Ванька растерялся.

— Куда к тебе? В Питер?

— Да. Будем жить вместе. Не так вольготно, как ты привык, потеснее, попроще, но это ничего. Все это не столь важно, как кажется, поверь мне. Мы справимся с твоими проблемами, может быть, я даже сумею научить тебя чему-то полезному…

В серых Ванькиных глазах под опушкой черных ресниц мелькнул страх.

— А как же школа?

— Ты все равно в нее не ходишь.

— Я буду ходить, папуль! Честное слово, буду! Я прямо со следующей недели начну. Я даю тебе слово!

Норов видел, что перспектива переезда к нему так испугала Ваньку, что он готов пообещать что угодно, лишь бы не ехать. Сейчас он был похож на того перепуганного мальчика в больничной палате, который из страха перед операцией притворно стонал, стоило врачам до него дотронуться.

— Пожалуйста, папуль! — жалобно повторил Ванька. — Я все исправлю!

— Хорошо, — уступил Норов, стараясь не выдать голосом своего разочарования. — Я верю тебе.

***

Грезинь, национальный заповедник, гордость Аквитании, тянулся на тысячи гектаров; ту его часть, которая находилась рядом с Кастельно, Норов знал превосходно, он много гулял по этому лесу. Для рандонистов (любителей пеших прогулок) были заботливо проложены маршруты разной сложности, со стрелками-указателями, но были и труднопроходимые участки, куда никто никогда не забирался. Сейчас во время пандемии встретить кого-то в Грезинь было практически невозможно, там он мог поступать с жандармами как угодно.

Пере, следуя его указаниям, свернул с главной дороги и по старой колее, кое-где присыпанной щебенкой, углубился в лес. По мере того как они удалялись от мест обитания и их плотнее обступали высокие голые деревья, страх французов возрастал. Теперь никто из них не произносил ни слова, и лишь Дабо монотонно тоненько икал, напоминая то ли какую-то надоедливую мелкую лесную птицу, то ли лягушку.

В гробовом молчании, прерываемом лишь этой противной икотой, они проехали километров десять. На опушке Норов приказал Пере остановиться.

— Медленно выходите из машины, — скомандовал он. — Руки держите над головой. Одно неосторожное движение и я стреляю!

— Месье Норов, — севшим голосом завел Лансак. — Я прошу вас, одумайтесь!

— Не спорьте, патрон! — поспешно перебил его Пере вполголоса. — Не сердите его. Лучше делайте, что он говорит. Ты ведь не хочешь нас убивать, верно?

— Если вы не наделаете глупостей! — ответил Норов с нарочитой суровостью.

Он не собирался причинять жандармам вреда, ему нужно было лишь избавиться от них, пока он выработает приемлемый план.

— Не наделаем! — заверил Пере. — Зачем нам? Правда, Мишель!

Тот заикал с новой силой и затряс головой в подтверждение.

— Да прекрати же! — укоризненно прикрикнул на него Пере. — Не видишь что ли, месье Норову это не нравится! Ты же не хочешь, чтобы из-за твоей икоты нас всех перестреляли!

— Я не могу! — в отчаянии пробормотал Дабо, запинаясь и икая. — Я не нарочно!

— Повернитесь ко мне спиной и не двигайтесь, — приказал Норов.

Они повиновались. Норов подошел к ним и забрал у них пистолеты, наручники и дубинки. Никто из жандармов не шелохнулся, даже не повернул головы. Все их боевое снаряжение Норов отнес в джип, грудой свалил в багажнике на пол и на всякий случай накрыл сверху резиновым ковриком, взятым из кабины. При себе он оставил только три пары наручников и свой «глок».

— Идите вперед, не опуская рук.

— Куда идти? — уточнил Пере.

— Вперед! — отрезал Норов.

Французы с поднятыми руками двинулись в лес. Тропинки перед ними не было, они шли медленно, с трудом продираясь через густой кустарник, спотыкаясь о коряги и корни деревьев. Норов шел за ними с пистолетом, обдумывая, что делать дальше.

— Главное, не надо горячиться! — не оборачиваясь, уговаривал Норова Пере, шедший впереди прочих. — Лично нам с Мишелем без разницы, что у тебя вышло с Камарком, и кто его пришил. Скажи, Мишель?

— Ага! — икнул Дабо. — Нам все равно!

— Не замедляйтесь, шагайте, — отозвался Норов.

— Ты сам знаешь, кто это все затеял, — продолжал Пере. — Я не хочу тыкать пальцем в кого-то персонально, но если виноват один, то при чем тут остальные? Логично? Допустим, у тебя с одним человеком сложились недружественные отношения, вот и разбирайся с ним…

— Заткнись! — не выдержал Лансак. — Заткнись, черт возьми!

— Успокойтесь, патрон, я же не призываю его поступить с вами плохо… Просто мне кажется, что вам нужно остаться вдвоем и спокойно все обсудить. Я уверен, вы найдете общий язык…

***

Километрах в двух от машины лес стал почти непроходимым; французы выдохлись и еле брели. Сейчас, когда помощи им ждать было неоткуда, они совсем сникли. Лансак из последних сил удерживал над головой падавшие от усталости руки, и даже Пере все реже подавал голос.

— Стоять, — сказал Норов.

Он только сейчас сообразил, что если оставить их одних, они непременно начнут кричать и звать на помощь. Конечно, вокруг никого не было, но лучше было бы этого не допускать. Французы покорно остановились, не решаясь обернуться.

— Раздевайтесь!

— Что совсем? — спросил Пере.

— Нет, только снизу. Снимайте штаны и белье. Ботинки можете оставить, но шнурки выньте.

— Месье Норов, — пролепетал Лансак, — Вы же не собираетесь нас?…

— Насиловать? — закончил за него Норов. — Нет, месье Лансак, вы не такой сексапильный, как думаете.

— Просто ты его голого не видел! — с нервным смешком не удержался Пере. — Он очень аппетитен!

Лансак что-то злобно прошипел ему.

— Я же не в обиду, патрон! — заверил Пере.

Французы стали раздеваться. Возясь со штанами и прыгая на одной ноге, Дабо не устоял и сел на куст.

— Ай! — громко вскрикнул он, вскакивая и хватаясь за зад.

На голом бедре и ягодице остались красные следы и точками проступила кровь. Дабо принялся тереть царапины, морщась от боли, зато он разом перестал икать. Вопреки заверениям Пере, полуодетый Лансак не выглядел привлекательно: у него было тонкие безволосые ноги без икр; над дряблыми гениталиями нависал белый объемный живот, вываливавшийся из под куртки и рубашки. Ноги Дабо были длинными, худыми, как у кузнечика, но все же по-молодому стройными; у Пере они были ладными, крепкими, заросшими густой черной шерстью; в нем чувствовался мужчина в расцвете сил.

— Встаньте спиной к деревьям и обхватите их руками, — велел Норов.

Французы повиновались. Норов всех троих приковал наручниками к деревьям. Деревья здесь были высокими, с толстыми стволами; французам пришлось прижаться к ним вплотную.

— Может, мы все-же брюки наденем? — спросил Пере.

— Зачем? Без них вы выглядите вполне импозантно.

— Холодно ногам! — пожаловался Пере. — И кора жесткая, зад натирает.

— Ничего, это ненадолго, — ободрил его Норов. — Я кого-нибудь пришлю за вами.

— Когда? — с надеждой спросил Пере.

— Не знаю. Как управлюсь.

— Да мы здесь околеем, полуголые!

— Тогда лучше прямо сейчас скажи, где ты деньги спрятал, я отдам их твоим родственникам. Ты стираешь трусы?

— Конечно! Жена стирает. Раз в неделю.

— Гляди-ка, какие вы тут чистоплотные, — одобрительно заметил Норов и скомандовал Лансаку: — Открой рот!

Он запихал ему в рот трусы Пере и завязал сверху шнурком от ботинка, чтобы тот их не выплюнул. Лансак мычал и кривился от отвращения.

— Ты что, собираешься засунуть мне в рот его трусы?! — ужаснулся Пере. — Лучше убей!

— Да нет, мы же друзья, — ответил Норов. — Я засуну тебе твои носки.

— Как друг, ты мог бы мне вообще ничего не совать, — укоризненно заметил Пере.

— Ты будешь орать, — возразил Норов.

— Не буду, я тебе клянусь!

— Ты уже орешь. Открывай рот.

Пере со вздохом повиновался.

Когда Норов приступил к Мишелю Дабо, тот втянул воздух и зажмурился.

— Носки или трусы? — спросил Норов.

— У меня — мама! — жалобно проговорил тот вместо ответа.

— Я не скажу ей, что ты курил, — пообещал Норов.

Покончив с ним, он достал из кармана телефон.

— Нужно сфотографировать место для определения локации, чтобы вас потом было легче найти. Месье Лансак, я не прошу вас улыбнуться в камеру, понимаю, вы — мужчина серьезный. Но хотя бы не смотрите с таким зверским видом, а то вы всю живность вокруг распугаете.

***

Ванька заставил себя пойти в школу, но хватило его ненадолго; через неделю он вновь бросил занятия и вернулся к своим ночным прогулкам и дневному безделью. Ссоры между ним и матерью возобновились с новой силой. Директриса школы, еще недавно вручавшая Верочке благодарность за воспитание сына, вызвала ее и сообщила, что аттестовать Ваньку за первую четверть учителя не могут, и, что если так пойдет дальше, Ваньку придется отчислять.

Поставленная перед трудным выбором, Верочка сумела проявить несвойственную ей самостоятельность и перевести Ваньку в другую школу, руководила которой ее знакомая по спортивному клубу. Здесь существовала особая экспериментальная система: обязательным было лишь трехдневное посещение, в остальное время ученики занимались с репетиторами либо самостоятельно. Обучение, к слову, здесь было платным, но деньги взимались вполне разумные, так сказать, не московские. Одновременно Верочка принялась возить Ваньку по монастырям, старцам и водить его к психологам. Старцы единодушно заключали, что все проблемы Ваньки оттого, что он оставил церковь, в лоно которой ему необходимо срочно вернуться; а психологи полагали, что у него возрастная депрессия, причину которой еще предстоит найти.

Рекомендации старцев были, несомненно, душеполезны, но применительно к ситуации лишены практического смысла, что касается депрессии, то Норов был убежден, что причину ее можно было и не искать. У любого человека, если он будет целыми днями без дела валяться на диване и объедаться гамбургерами, быстро разовьется депрессия, причем, вне зависимости от возраста. Однако сам он предложить выход из положения не мог и просто продолжал давать деньги и на старцев, и на психологов, и на гамбургеры.

Переход Ваньки в экспериментальную школу дал Норову передышку на целых три месяца; телефонные звонки Верочки сделались реже; надрыв из них исчез. Шаткое равновесие сорвалось в первых числах января, накануне его очередного отлета во Францию.

Верочка позвонила среди ночи.

— Я сижу у консьержки, боюсь возвращаться домой! — рыдала она в трубку. — Я вызвала полицию!.. У нас дошло до драк… до ножей!.. Он чуть не избил меня! Умоляю, немедленно приезжай, иначе случится что-то страшное!..

— Ты могла сначала позвонить мне, а потом уж вызывать полицию! — с досадой отозвался Норов.

— Не могла! Я испугалась, что он меня убьет!

Скорый поезд выходил в Москву только рано утром, Норов не стал ждать и вылетел той же ночью самолетом. По дороге в аэропорт он несколько раз пытался дозвониться до Ваньки, но тот не отвечал.

***

Полицейский джип оказался в деле гораздо лучше, чем выглядел. Он был довольно мощным и уверенно держал дорогу. До «Мельницы», где обитали Гаврюшкин с Лялей, Норов добрался за полчаса. Обоих он увидел еще издали: расположившись по обеим сторонам дороги, они разговаривали по мобильным телефонам, при этом Ляля стояла на месте, а Гаврюшкин расхаживал взад и вперед. Норов подумал, что русских будут мучить в аду тем, что отнимут у них мобильники.

Увидев полицейский джип, оба тут же прервали телефонное общение и уставились на него с испугом. Норов подрулил к Ляле и опустил стекло.

— Бонжур, мадемуазель.

Ляля вытаращилась на него в изумлении.

— Ты?! — только и смогла выговорить она.

— Похож?

— Господи! Как ты меня испугал! Меня чуть кондрашка не хватила! Думала, за мной приехали! Откуда у тебя полицейская тачка?

— Я ее угнал.

— Угнал?!

— Так получилось, я не нарочно.

— Че, бля, правда что ли?! — подходя, спросил Гаврюшкин.

Бесцеремонно отодвинув Лялю, он заглянул через открытое окошко в кабину.

— Нет, бля, шучу, — сердито ответил Норов. — Кстати, бонжур.

— Бать-колотить! — отозвался Гаврюшкин.

— Паш, тебя же посадят! — воскликнула Ляля.

— Могут, особенно, если мы будет торчать здесь и дальше. Залезай в машину, едем к вам. Я все тебе объясню.

— Ну, дела! — выдохнула потрясенная Ляля, забираясь в кабину.

Гаврюшкин открыл заднюю дверцу и взгромоздился на сиденье.

— Сдвинь кресло, я ж тут не помещаюсь! — недовольно сказал он Ляле. — Вечно кто вперед садятся, развалятся, как эти! А о людях, бля, не думают.

— Тебя то кто звал? — осведомился Норов, недовольно косясь на него в зеркало. — Иди, думай о людях, мыслитель.

— Тебя не спросил! — буркнул Гаврюшкин, захлопывая дверь. — Рули, нах!

Он перегнулся через заднее сиденье и заглянул в багажник.

— Бать! Да тут целый арсенал! Стволы, дубинки, е-анись! Где ж ты столько набрал?! «Бонжур», бля! Е. л я такие бонжуры с утра пораньше!

***

Весь перелет Норов думал лишь о том, откуда у Верочки и Ваньки, еще недавно являвших собой образец самых нежных отношений, вдруг взялось столько взаимной неприязни? Как могло дойти до такого безобразия? В такси он решил, что если Верочка сдаст Ваньку в полицию, то он заберет его к себе, а ее лишит финансирования.

Однако Верочка опомнилась и успела отменить свой вызов. Ванька после долгого ночного скандала с матерью безмятежно заснул в своей комнате, так что Верочка смогла беспрепятственно вернуться в квартиру, где и встретила Норова. Норов растолкал сына, заставил умыться, одеться и вывел на улицу. И вновь они шли по сумеречным пустым аллеям МГУ, между уныло — бравурных сталинских высоток. Стояло раннее морозное утро, еще не рассвело, вокруг было безлюдно, голубоватый от фонарей снег поблескивал и похрустывал под ногами. Еще полгода назад и Норов, и Верочка были уверены, что Ванька будет учиться здесь, сейчас об этом не было и речи.

— Папуль, я же тебе говорил, что у нее крыша поехала, а ты на меня ругался! — грустно басил Ванька, пожимая большими, полными плечами. — Шарит в моих вещах, орет, ругается на меня матом, врывается ко мне, когда хочет. Я просил ее хотя бы стучаться, все-таки я взрослый человек, а она: «Это моя квартира! Я могу тебя из нее выкинуть в любое время!».

Норов заметил, что Ванька еще раздобрел, куртка, купленная в прошлом году, была ему тесна. Его нос был безнадежно заложен, он уже дважды доставал пузырек с каплями, пшикал, вдыхал, но лучше не становилось. Обветренные красные руки были в кровавых корках.

— Опять аллергия? — спросил Норов.

— Ну, да, немного, — виновато ответил Ванька, предчувствуя выговор за несоблюдение диеты и режима.

— Лечишься?

— Ну… таблетки пью…

— Не помогают?

— Честно говоря, не очень… Мне вообще-то пора курс уколов делать…

— Почему не делаешь?

— За него же платить надо, а деньги у мамы…

— Она тебе не дает? — нахмурился Норов.

— Я намекал ей несколько раз, она молчит. А открыто просить я не хочу, у нас сейчас такие отношения… сам понимаешь…

— Ходишь в школу?

— Ну, как тебе сказать?.. — Ванька вздохнул. — Я же в новую перешел. Ну, был там несколько раз, мне как-то не понравилось. Тем более, туда ездить на маршрутке нужно: и неудобно, и времени много уходит. Я вернулся в свою, старую, а пропустил-то уже прилично. Мама договорилась с учителями, что они будут со мной дополнительно заниматься, ну, там, по математике, по русскому… Я начал потихоньку догонять, потом у меня снова какой-то провал случился, я с неделю не ходил… В общем, классная руководительница отказалась меня аттестовать и за вторую четверть… Оценок за полугодие у меня нет. Такая вот ерунда…

***

— Как Аня? — спросил Гаврюшкин, едва они тронулись.

— Утром ей было лучше, потом из-за всей этой чехарды с жандармами у меня не получилось дозвониться. Сейчас приедем, опять попробую.

— Да там хер берет! — с раздражением отозвался Гаврюшкин. — На полкилометра от дома приходится отходить и то — через пень колоду! Как они тут живут?! Дикий народ!

Норов остановился у «Мельницы».

— Пашка, ну, рассказывай же быстрее! — нетерпеливо взмолилась Ляля. — А то я вся в непонятках!

— У вас найдется, что выпить? Во рту пересохло…

Рассказ Норова об обыске и последующих событиях был коротким, он спешил; время для него было на вес золота. Тем не менее, они втроем успели прикончить бутылку вина из холодильника, а Ляля еще съела кекс, сообщив, что ее «на нервной почве на сладкое пробивает».

— Пашка, тебе срочно валить отсюда надо! — взволнованно воскликнула Ляля. — Если тебя поймают, тебе конец! Лет на десять упекут!

— Да куда валить-то? — не без злорадства возразил Гаврюшкин. — Его сейчас в розыск объявят, в любом аэропорту примут! Вот уж попал так попал!

— Надо на машине уходить! — упорствовала Ляля. — До Парижа как-нибудь добраться, а там — в наше консульство!

— А машину где брать? На его тачке — нельзя, она, считай, тоже в розыске, свою я не дам, имей в виду! Она на меня записана, мне на хрен не надо в такие истории влипать!

— Тебя, скорей всего, одновременно со мной в розыск объявят. Да и Лялю тоже.

— Меня?! — возмутился Гаврюшкин. — А я-то причем?

— Лансак про тебя спрашивал.

— Да я сюда из-за Ани прилетел!

— Вот это ты их прокурорам и объяснишь. Ладно, у меня нет на тебя времени. Ляля, послушай, я знаю, кто убийца. Я хочу заставить его во всем признаться. Но чтобы его выманить, мне понадобится твоя помощь.

Ляля слегка струхнула.

— А что нужно делать?

— Не вздумай в это влезать! — предостерегающе повысил голос Гаврюшкин. — Ты же сразу сообщницей заделаешься!

Колебания Ляли усилились. Она отвела глаза и покраснела.

— Паш, мне как-то это… малость страшновато… Войди в мое положение: я тут никого не знаю, денег у меня нет, даже адвоката, если что, взять не смогу.

Норов одним глотком допил то, что оставалось в бокале, и поднялся.

— Спасибо за вино, — сказал он. — Извините, что побеспокоил.

***

Опухшая от слез, некрасивая, хотя и накрашенная Верочка в ожидании Норова и Ваньки, накрыла на стол. Но Норов на еду даже не мог смотреть, а Ванька, что-то наскоро съев, тут же ушел к себе.

— В школу он не ходит, меня опять вызывали к директору, сказали, что будут его отчислять, — принялась рассказывать Верочка, отирая непрерывно струившиеся слезы. Кожа на щеках под гримом была от них красной и воспаленной. — Не думала, что доживу до такого стыда! Я так гордилась им, а сейчас стою на службе и плачу. Все спрашивают, что с Ванюшей? И матушка-настоятельница, и монахини и батюшки…. А я не знаю, что и ответить…

Слушая ее, Норов испытывал смешанное чувство жалости и недоверия. Жалоба в полицию на Ваньку была за пределами его понимания. Она нервничала под его испытующим взглядом.

— Вчера вечером он ушел, я не спала. Сидела в гостиной до трех, ждала его. Только прилегла, — он возвращается. Слышу, прошел на кухню, что-то ищет в холодильнике, потом входит прямо ко мне в спальню, без стука: «Я хочу есть! Иди, приготовь мне что-нибудь!». Я отказалась, говорю: «Я тебе не служанка, чтобы среди ночи готовить». Он схватил меня за шею, выволок на кухню. Стал кричать, бить посуду. Я испугалась, что он под наркотиками, глаза у него были бешеные. Вырвалась, убежала к консьержке, позвонила тебе, подруге. Та приехала, они вместе с консьержкой поднялись в квартиру, пытались его успокоить. Он не открыл им дверь. Можешь у них спросить, они подтвердят!

— Я не буду никого расспрашивать. Неужели ты не понимаешь, что недопустимо вмешивать посторонних людей в семейные дрязги и уж тем более — вызывать полицию!..

— А что мне было делать?! Ждать, когда он меня придушит?! Он был как ненормальный! Я не могу с ним больше! Забери его, прошу тебя! Пожалуйста! Я прячу ножи, боюсь, или он меня убьет, или я его! Господи, до чего мы докатились! Как же такое могло получиться?!

***

— Пашка, постой! — Ляля догнала Норова. — Погоди, я с тобой! Уж вместе так вместе!

— Совсем рехнулась?! — крикнул с кухни Гаврюшкин. — Не суйся в эту ху. ню!

— Сама разберусь! — отозвалась Ляля. — Советчик нашелся.

— Вас на полицейской тачке на раз-два загребут! Ее, поди, уже везде ищут! Это здесь GPS не берет, а как на дорогу выйдете, вас мигом засекут!

— А вдруг правда, Паш? — забеспокоилась Ляля.

— Мы успеем, — заверил Норов. — Нам нужен час, чтобы до него добраться.

— Вот хрен вы успеете! — не унимался Гаврюшкин, выходя следом за ними в коридор. — Ты меня слушай, дура, не его! Я кое-что в этих делах соображаю, как-никак, в спецназе служил!

— Гондоны подносил и е. анных оттаскивал, — фыркнул Норов. — Пошли.

— У меня награды, Нор! — взревел Гаврюшкин, тоже выскакивая из дома наружу. — Это ты, бля, закосил!

— Ясно теперь, почему Анютка сбежала! — будто про себя проговорила Ляля, направляясь к машине.

— От кого сбежала? От меня?! — Гаврюшкин загородил ей дорогу. — Ты хочешь сказать, что я струсил? Да я, бля, в Чечне всего навидался! Что ты вообще о таких делах знаешь?! Ты вообще кто по жизни, чтоб мне такие намеки кидать!

Норов уже открыл машину. Ляля, ничуть не устрашенная, посмотрела Гаврюшкину в лицо.

— Короче, ты едешь с нами или нет? — в упор спросила она.

От неожиданности Гаврюшкин запнулся и побагровел. Его замешательство продолжалось секунд пять, не больше.

— Да, еду, бать, еду! — в раздражении крикнул он. — На хрен мне только это нужно?! Сами дураки, бля, и меня втягиваете!

— Отдыхай! — холодно бросил ему Норов, заводя машину. — Сегодня у тебя выходной. Иди, бегемот, полежи.

— Заткнись и не командуй! За — али меня твои барские замашки! — сердито объявил Гаврюшкин, забираясь на заднее сиденье. — У тебя хоть план есть?

— Нет. Я теперь — как ты: сначала делаю, потом думаю.

— Мальчишки, да прекратите же! — взмолилась Ляля. — На дело же идем, какие тут ссоры!

***

И опять Норов и Ванька брели по тем же аллеям, только уже проснувшимся, будничным, скучным, утратившим свою ночную таинственность. Дворники-таджики разгребали лопатами грязный снег, студенты и преподаватели спешили на занятия.

— Да не бил я никакой посуды! — оправдывался Ванька. — Я вернулся домой голодный, а есть нечего; пошел к ней, попросил ее что-нибудь приготовить. Она начала скандалить, я поднял ее с кровати, за руку, вот так, отвел на кухню, а она убежала. Потом позвонила своей подруге, та дура непроходимая, честно, папуль! Я понимаю, что так нельзя говорить про взрослую женщину, но это же правда! Она зубным техником работает, муж у нее боксер, какими-то темными делами тут занимался, а Аркаша, их сын со мной в классе учится. Оба жадные донельзя, денег у них полно, они недвижимость в Подмосковье скупали, а Аркаша вечно у меня мелочь стреляет. После — раз! папашу посадили в прошлом году за вымогательство, ну, Аркашина мама с моей сдружилась. Не знаю, что уж мама этой дуре наплела, я не успел ей дверь открыть, как она ворвалась вместе с консьержкой и давай на меня орать: «Я тебя посажу! Негодяй!». Мат-перемат! Всякое такое.

— Поднимать руку на женщину — это преступление! А уж на мать — это вообще дикость! Ты что, больной?! Как ты посмел?!

— Я не поднимал, пап! Честное слово! Я просто защищался! А что мне делать, когда она с кулаками на меня бросается?!

— Терпеть.

— Пап, да я и так терплю! Это же все из-за квартиры! Она хочет меня выселить, вот и накручивает тебя, что не может со мной жить. Она так и говорит: «Пусть отец тебе другое жилье покупает!».

В сущности, то же самое сказала Норову и Нина Муханова, которой он звонил еще раз. Норов обнял Ваньку за полные плечи.

— Давай вместе уедем отсюда, прямо завтра! — попросил он.

— В Питер? — Норов ощутил, как мягкая Ванькина спина напряглась. — Я не хочу уезжать, пап! У меня здесь друзья, девушка… Ну, правда, пап…. — Он помолчал и добавил: — Квартира, опять же… Ведь ты же ее мне покупал, а она ей достанется!

— Да черт с ней, этой квартирой! Стыдно матери и сыну доходить до рукоприкладства из-за какой-то квартиры, — как вы этого не поймете! Ты еще совсем молодой, двадцать таких квартир заработаешь! Я помогу тебе, мы будем вместе!.. Поехали, сын, прошу!..

Ванька, насупившись, молча смотрел перед собой свинцовыми глазами.

— Я не хочу, пап! — выговорил он, наконец. И прибавил: — Извини.

***

Даниэль висел на дереве вниз головой в полуметре от земли. Его рот был заклеен скотчем. Штанины джинсов задрались, открывая белые икры с редкими рыжими волосами, кожаная куртка съехала к подмышкам и пузырилась, лицо покраснело от притока крови. Он плакал, но связанные за спиной руки не позволяли ему вытереть слезы.

Перед тем, как отправляться, по выражению Ляли, «на дело», она с Гаврюшкиным заставила Норова изложить им план действий. Минут пять Гаврюшкин его сосредоточенно обдумывал, затем сказал, что пойдет. Он сбегал в дом и вернулся, неся моток веревки, скотч и огромный тесак для разделки мяса.

— Так надежней будет, — кровожадно заверил он.

Ехать Гаврюшкин предлагал на «Мерседесе», — жандармскую машину, по его мнению, могли засечь с помощью GPS. Но Норов был уверен, что здесь, в деревне, «Мерседес» засекут и без всякого GPS, а вот шансов на то, что Лансака с подчиненными хватятся в ближайшие часы, практически не существовало. Следовательно, полицейский джип был гораздо более безопасен.

Ляля, в соответствии с планом Норова, позвонила Даниэлю и, представившись, рассказала, что у них с Камарком были отношения, и что среди его вещей, хранившихся у нее, она случайно обнаружила откровенные фотографии Клотильды и Камарка. Измена Камарка ее поразила, тем не менее, она не желает, чтобы эти снимки попали в руки полиции, во избежание лишних сплетен. Если Даниэль хочет, она готова отдать их ему, — как обманутая подруга — обманутому мужу, просто из солидарности; ничего взамен ей, конечно, не надо.

Даниэль взволновался и предложил встретиться, не откладывая. Они условились съехаться в укромном месте на малопроезжей дороге, чтобы не попадаться на глаза полиции, следящей за нарушением режима. Операцией по захвату Даниэля руководил Гаврюшкин. Как только тот вышел из машины, Гаврюшкин и Норов набросились на него, схватили его, связали, заклеили рот скотчем и сунули в багажник. Надо сказать, что Даниэль даже не делал попыток к сопротивлению. Его отвезли подальше в рощу и подвесили вверх ногами, перекинув веревку через толстую ветку дерева.

Сейчас Ляля, открыв дверцу полицейского джипа, боком сидела на заднем сиденье и, наклонившись вперед, без особого сочувствия наблюдала за Даниэлем. Гаврюшкин, оседлав ствол поваленного дерева, хладнокровно точил о камень тесак. Даниэль следил за ним взглядом, полным невыразимого ужаса. Норов не мог сидеть на месте и прохаживался рядом.

Гаврюшкин попробовал лезвие пальцем.

— Пойдет! — удовлетворенно сообщил он.

Даниэль, не сводивший с него глаз, затрепетал.

— Мишка, неужто ты его правда резать собрался? — с беспокойством спросила Ляля.

— А че, смотреть на него что ли? — отозвался Гаврюшкин. — Козел, бать! Он жену убил, а мы за него на нары должны идти?! Че, сучонок, не ожидал? — обратился он к Даниэлю. — Думал, самый умный?

Неизвестно, считал ли себя Даниэль самым умным, но интонация Гаврюшкина не оставляла сомнений относительно его намерений. Даниэль тихонечко заскулил.

***

Набродившись по холодным опостылевшим аллеям то с Верочкой, то с Ванькой, продрогнув до костей, наслушавшись их взаимных жалоб, устав их уговаривать и мирить, измученный Норов, не спавший за сутки ни минуты, собрал членов своего распадавшегося семейства в гостиной для окончательного разговора. От ковров цвета запекшейся крови, от кричащей позолоты вульгарной претенциозной мебели, от обилия бессмысленных разноцветных подушек и бездушных фарфоровых игрушек в горках, от развешанных повсюду бумажных молитв ему было нестерпимо душно. Он вдруг подумал, что, наверное, в такой же купеческой комнате, в коврах, мебели и иконах, Рогожин и зарезал Настасью Филипповну. Он подошел к окну и приоткрыл его, впуская морозный воздух.

Верочка и Ванька нервничали. Ванька, насупившись, подняв круглые плечи, нахохлился в кресле, Верочка, наглотавшаяся валерьянки и сердечных капель, прихлебывала какой-то успокаивающий отвар. Норов, избегая смотреть на них, чтобы не разжалобиться, объявил им свое решение. Он сокращал им финансирование вдвое и давал два месяца на исправление ситуации. Ваньке предписывалось возобновить учебу; Верочке — перестать скандалить. Оба должны были вернуться к доброжелательным семейным отношениям, в противном случае, их содержание урезалось еще вдвое.

Ему было стыдно наказывать деньгами сына и бывшую жену, это средство он никогда не употреблял прежде, считал его недостойным. Но другого выхода из ситуации он сейчас не видел. По мере того как он говорил, их лица бледнели и вытягивались. Каждый из них возлагал на него свои надежды, и столь решительного сокращения финансирования они не ожидали, для них это явилось сильным ударом. Оба были потрясены и напуганы. Не в силах наблюдать их страдания дальше, он вызвал такси и уехал на вокзал.

***

Гаврюшкин поднялся с дерева и не спеша подошел к Даниэлю. Тот замер, зажмурившись. Гаврюшкин наклонился и одним движением сорвал скотч с его лица. Даниэль вскрикнул от боли.

— Не ори, бля, — угрожающе произнес Гаврюшкин. — Рассказывай, как жену убил. Нор, переведи ему.

Норов перевел вопрос. Даниэль судорожно всхлипнул.

— Я не убивал ее! — запричитал он, торопясь и путаясь в словах. — Я никогда не смог бы сделать этого! У меня не поднялась бы на нее рука! Вы не представляете, сколько она для меня значила! У меня теперь никого не осталось, кроме Мелиссы. Умоляю вас!

Гаврюшкин все понял и без перевода.

— Скажи ему, не надо отпираться, хуже будет.

— Даниэль, тебе лучше рассказать нам правду, — обратился к французу Норов.

— Я говорю правду! — в отчаянии замотал головой Даниэль, брызжа слюной и слезами. — Я не убивал ее! Клянусь! Клянусь здоровьем Мелиссы! Отпустите меня, пожалуйста!

— Все ясно, — мрачно заключил Гаврюшкин. — За лохов нас держит. Не хочет культурно разговаривать, придется по-другому ему объяснять.

Он присел на корточки возле Даниэля.

— Слушай внимательно, хорек, — внушительно по-русски заговорил он. — Это — член, — он легонько ткнул тесаком в пах Даниэля и тот сразу сжался. — Догнал, бать? А это — ножик, понял? — Он поднес тесак к лицу Даниэля; лезвие зловеще блеснуло в лучах солнца, пробивавшегося сквозь верхушки голых деревьев. — А сейчас я этим ножиком буду делать тебе чик-чик. — Он коротко рубанул тесаком воздух. — Догнал?

— Не надо! — вскрикнул Даниэль. — Умоляю! Пожалуйста! Это не я!

Маленький и жалкий на фоне огромного Гаврюшкина, он был похож на муху, запутавшуюся в паутине гигантского паука и беспомощно повисшую.

— Не ты, — саркастически повторил Гаврюшкин. — А кто?

— Не знаю! Не знаю! Не я!

Даниэль лепетал по-французски, Гаврюшкин спрашивал по-русски, но в эту минуту они понимали друг друга без переводчика. Гаврюшкин неодобрительно покачал головой и расстегнул молнию на джинсах Даниэля, открывая рыжие волосы паха внизу белого живота.

— Нет! Не надо! Нет! — захлебывался Даниэль.

Он забился на веревке, как пойманная рыба на неумолимой леске.

— Гляди, он, кажись, обо…ся, — с отвращением заметил Гаврюшкин Норову. — Во пидор, бать!

Он брезгливо потянул с бедер Даниэля джинсы и трусы, обнажая гениталии.

— Пожалуйста! — в ужасе молил Даниэль. — Прошу вас!

Гаврюшкин, не отвечая, провел ножом по животу Даниэля, пробуя лезвие; оно сразу рассекло кожу, выступила кровь.

— Умоляю!! — кричал Даниэль.

— Мальчишки, может, это, правда, не он?! — не выдержала Ляля.

— Не смотри, — посоветовал ей Гаврюшкин. — Лучше иди погуляй, мы с Нором без тебя с ним разберемся.

Мгновенье Ляля колебалась.

— Нет, я с вами останусь, — преодолевая себя, решила она.

Гаврюшкин занял удобную позицию и прищурился, прицеливаясь.

— Ну, все, п…ц тебе! — кротко и зло объявил он Даниэлю, занося тесак.

Даниэль заверещал, как заяц и задергался. По лицу Гаврюшкина, с прикушенной нижней губой, по сузившимся ледяным глазам, Норов вдруг понял, что тот уже не шутит. Ляля тоже это увидела, зажмурилась и заткнула уши. Норов бросился между Гаврюшкиным и заходившимся в визге Даниэлем.

— Стой! Нельзя так!

— Уйди, бля! — рявкнул Гаврюшкин.

Отпихнув Норова, он присел и вплотную приблизил свое искаженное лицо к перепуганному лицу француза.

— В последний раз спрашиваю: будешь говорить?!

— Да! — взвизгнул Даниэль. — Да! Да! Я все скажу! Не убивайте!

Он был близок к обмороку.

***

Вернувшись в Петербург, Норов опять заболел нервами. Он почти не ел, спал мало и беспокойно, в спортивный зал не ходил, читать не мог. Он часами бесцельно бродил по городу либо валялся в кровати, бездумно собирая пасьянс за пасьянсом. Ванька ему не писал, звонки от Верочки полностью прекратились. Так продолжалось долго.

К исходу назначенного срока он позвонил сам. Верочка сказала, что они с Ванькой помирились и теперь у них прекрасные отношения. Она была у директрисы школы, договорилась о том, чтобы Ваньку перевели на заочное обучение. За это приходится доплачивать, но она уже начала поиски работы; правда, пока предлагают только место администратора в салоне красоты: оклад маленький, а работать надо по 12 часов в смену.

Наверное, это был намек на то, что пора возобновлять прежнее финансирование, но он предпочел его не расслышать. Их содержание он и так уменьшил не вполовину, как обещал, а только на треть, — этого должно было хватать им на все. И, в конце концов, ей и впрямь не мешало хоть немного поработать.

— Я была у Варсонофия в Оптиной пустыни, — неожиданно переходя на доверительный тон, заговорила Верочка. — Слышал о нем? Очень известный старец, к нему из правительства приезжают советоваться и из Кремля тоже…

— Не слышал.

Норов подумал про себя, что к неизвестному старцу она бы вряд ли поехала.

— К нему обычно не попадешь, с утра очередь собирается, никто не знает, выйдет он или нет, ждут по нескольку часов. А меня к нему один знакомый настоятель подвел. Сначала оставил в прихожей, пошел спросить, поговорит тот со мной или нет. И старец вдруг согласился! Представляешь? Меня одну принял!

— Повезло, — согласился Норов.

— Чудо! — автоматически поправила Верочка. — Спрашивает: «Что у тебя?». Отвечаю: «С сыном проблемы, перестал ходить в школу.» — «А муж — где?». «В Питере, мы с ним разошлись». Старец посмотрел на меня, помолчал, вдруг достает из кармана деньги и сует мне. Я растерялась, ничего не понимаю. А он: «На, возьми, купи билет на поезд, езжай к мужу в Питер, помирись. Сойдись с ним опять». Я растерялась, ничего не понимаю, а он благословил меня и подталкивает к выходу. Я даже поблагодарить его не успела, только руку ему поцеловала. Вышла, рассказываю все настоятелю, он тоже изумился. Говорит: «Варсонофий тебя отметил! Он редко кому деньги дает. Ты его послушай, он просто так не речет! Ему откровение свыше дается.» Я под таким впечатлением, до сих пор в себя прийти не могу!

Верочка замолчала, ожидая реакции Норова.

— Удивительно, — подтвердил Норов.

— А может быть, мы действительно,… — нерешительно проговорила Верочка, но не закончила, смутилась. — Как думаешь?

— Неплохая идея, — отозвался он прохладно. — Жаль, что она не пришла тебе в голову лет на шесть раньше, без Варсонофия.

Верочка поняла. С днем рождения она поздравила его по электронной почте парой дежурных фраз, — искренних слов между ними давно уже не звучало. Ванька и вовсе не прислал ничего. Норов отправил Ваньке на его день рождения крупную сумму, тот ответил короткой благодарностью с тремя восклицательными знаками, — похоже, и впрямь растрогался. После чего переписка прервалась.

***

В течение следующих полутора лет Норов продолжал высылать Верочке и Ваньке деньги, поздравлять их с праздниками, но сам уже не ездил. За подарки его благодарила только Верочка, Ванька молчал. Летом ему исполнилось 18, Норов вновь поздравил его деньгами, и Ванька опять не ответил.

Бизнес его к этому времени умер, но он уже привык к экономии, много ему теперь и не требовалось. В сентябре ему позвонила мать и сообщила, что Ванька поступил в юридический университет, — она узнала об этом от бывшей тещи, которая продолжала с ней спорадическое телефонное общение.

— Разумеется, на платное отделение, — прибавила мать не без иронии. — Короче, готовься раскошелиться.

Вскоре действительно пришло письмо от Верочки. Она уверяла, что юридический университет — один из лучших вузов в стране, и по его окончании Ванька станет прокурором, чему Верочка чрезвычайно рада, поскольку ему необходимо быть в системе, иначе он распускается. Верочка просила денег на 5 лет вперед, что-то около 60-ти тысяч долларов.

Норову не хотелось видеть Ваньку прокурором. Впрочем, раз уж Пашенька встал на уголовный путь, то почему бы младшему сыну не сделаться прокурором? Есть шанс организовать семейный бизнес. Он выслал денег на полтора года. Вероятно, Верочка обиделась, потому что не поблагодарила, и переписка вновь угасла.

Что происходило с Ванькой сейчас, как он учится и учится ли, устроилась ли Верочка на работу, — Норов не знал.

Глава шестая

С Лялей и Гаврюшкиным Норов расстался в лесу. Им предстояло доехать до «Мельницы» на машине Даниэля, быстро собраться и рвануть в Ниццу. Оттуда Гаврюшкин предполагал отправить Лялю с чеченцами в Москву, а сам он намеревался оставаться в Ницце, дожидаясь от Норова известий об Анне.

— Мальчишки, а может, вместе улетим? — нервно предложила Ляля. — Опасно ведь тут! Пашку вообще посадить могут!

Они ответили практически одновременно.

— Исключено, — сказал Норов.

— Не катит, — отозвался Гаврюшкин.

Оба подумали об Анне, лежавшей в госпитале между жизнью и смертью, и, угадав мысли другого, каждый недовольно нахмурился.

— Пока, — сказал Норов и двинулся к машине.

— Пашка, постой! — окликнула его Ляля. — Дай хоть простимся по-человечески! Вдруг больше не увидимся!

Он остановился, она крепко обняла его и поцеловала.

— Спасибо тебе!

— Перестань, не за что. Ты — хорошая девочка. Будь счастлива.

— Да какое уж там счастье!.. — безнадежно махнула она рукой. — А с Мишкой ты что же, не попрощаешься?

Норов и Гаврюшкин смерили друг друга неприязненными взглядами.

— Обойдемся, — криво усмехнулся Норов. — Мы не будем скучать в разлуке.

Он уже хотел уйти, но, вдруг, пересилив себя, обернулся к Гаврюшкину и произнес просто:

— Прости.

Гаврюшкин посмотрел ему в глаза сверху вниз серьезно, без дружелюбия.

— Не прощу, — ответил он. — Но все равно — удачи!

***

Норов отъехал повыше, где появилась связь, и позвонил Реми. Он сообщил, что выяснил некоторые обстоятельства смерти Жана-Франсуа, готов приехать и все рассказать, но нужно, чтобы при этом была Лиз. Реми заволновался: какие обстоятельства, что-то важное? Да, очень важное. Откуда Норов узнал: от полиции? Нет, не от полиции. Он провел самостоятельное расследование? Да. А полиция в курсе? Нет, он еще ничего никому не говорил, он думает, что сначала его должны услышать близкие Жана-Франсуа. Что именно услышать? По телефону это лучше не обсуждать. Ясно, хорошо, пусть он приезжает, они будут ждать, Лиз у них. Минуту, он считает, что на встрече должен присутствовал адвокат, Реми сможет его найти? Адвокат? Зачем адвокат? Для кого? Для него, Норова, так надо, Реми потом сам поймет.

На поиски адвоката Реми попросил часа два. Норов отодвинул сиденье джипа, открыл дверь, откинулся на спинку кресла и попытался задремать. Но Даниэль, лежавший связанным в багажнике, тихонько скулил с заклеенным ртом. Норов велел ему заткнуться, Даниэль замолчал, однако Норов так и не заснул. Он слушал отрывистое карканье ворон, внезапные вскрики мелких грызунов, мелодичные голоса птиц, доносившиеся из леса, и думал об Анне. Он послал ей записку, оставшуюся непрочитанной. Он несколько раз звонил ей, но ее телефон молчал. Это пугало его больше, чем то, что ему предстояло.

***

— Ба! Ты на жандармской машине, Поль? — поразился Реми, открывая Норову дверь.

— Полиция реже ее останавливает, — небрежно ответил Норов, проходя внутрь и не давая Реми времени рассмотреть джип, в багажнике которого лежал связанный Даниэль.

На Реми был поношенный темный джемпер с оттянутым воротом — тот же, что и в прошлый раз, пахнувший неприятно, будто его давно не стирали. Реми казался усталым, подавленным и рассеянным, как выглядят пожилые люди, когда на них сваливается большое горе.

В салоне уже собралось несколько человек. Шанталь, с потемневшим лицом, запавшими глазами и накинутом на острые зябкие плечи черном свалявшемся шарфе, сидела в потертом кресле у небольшого круглого столика. Перед ней стоял стакан с водой и темный пузырек с какими-то каплями. На диване располагался брат Жана-Франсуа, Кристоф; возможно, Реми вызвал его уже после звонка Норова. Кристоф был с женой, приятной шатенкой лет 35, одетой в темно-синюю шерстяную кофту поверх летнего платья в мелкий цветочек.

Поодаль на стуле, по своему обыкновению, с краю, пристроилась Лиз, не сводившая с Норова тревожных, воспаленных глаз. Всего за два дня она исхудала и подурнела; ее прекрасные волосы потускнели. В кресле сбоку сидела крашеная блондинка, лет 40; ее светлые умные еврейские глаза смотрели на Норова с доброжелательным любопытством, тогда как лица остальных были настороженными.

— Софи, это Поль Норов, — обратился к ней Реми. — Он просил, чтобы я тебя пригласил. Поль, это Софи Гейнсбур, вернее, мэтр Гейнсбур. Она — лучший адвокат здесь.

— Не преувеличивай, не лучший, — с улыбкой возразила мадам Гейнсбур. — Но и не худший. Вы хотели, чтобы я приехала, так?

— Да, спасибо, что согласились, — подтвердил Норов. — С вашей стороны это было любезно.

— Реми не сказал мне, о чем идет речь. Вам нужна моя помощь? — она пытливо разглядывала Норова. — Вы хотите говорить при всех? Моя часовая консультация с выездом стоит 160 евро, надеюсь, мы уложимся…

Она говорила быстро, отрывисто, с легким местным акцентом, Норову приходилось напрягаться, чтобы ее понимать.

— Вряд ли, — сказал он.

— Вряд ли уложимся? Вот дерьмо! У меня встреча через два с половиной часа…

— Нельзя ли ее отложить? Посчитайте мне по двойному тарифу.

— Ого! — улыбнулась мадам Гейнсбур. — Уже интересно. Такого мне еще не предлагали. Ладно, посмотрим, возможно, обойдемся без повышения цен.

— Вообрази, Поль приехал на полицейской машине! — негромко поделился с Кристофом Реми.

Лицо Кристофа под маской выразило удивление. Из всех присутствующих только он и его жена были в масках.

— Вы ее угнали? — по-деловому поинтересовалась мадам Гейнсбур, услышавшая реплику Реми.

— Взял на время, — уклончиво ответил Норов.

— Угон полицейской машины не стоит двойного тарифа, — почти весело произнесла мадам Гейнсбур. — Надеюсь, вы собираетесь ее вернуть?

— Это не самое серьезное из того, что мне сегодня пришлось совершить, — возразил Норов.

— Нам обязательно об этом знать? — вдруг подняла голос Шанталь, и он прозвучал неожиданно недружелюбно.

— Иначе я бы не приехал, — отозвался Норов прохладно.

***

О смерти тренера по боксу Норов узнал в Петербурге. Он не видел Вась-Вася много лет. В бытность Норова заместителем мэра, тот обращался с разными просьбами: выделить денег на турнир, помочь кому-нибудь с жильем, подписать нужную бумагу. Норов отказывал лишь в тех случаях, которые носили коммерческий характер и которые он считал некорректными. Вась-Вась не особенно обижался: в бизнесе он ничего не понимал, выступал лишь посредником, видимо, за процент. После ухода Норова из власти все само собой прервалось. Норов никому не звонил и в зал к Вась-Васю не ездил, он хотел, чтобы все поскорее о нем забыли.

Толян, неизменный спутник тренера, прислал Норову на телефон полуграмотное сообщение, что Вась-Вась умер. Норов вылетел в Саратов, но на похороны уже не успел, они встретились с Толяном в ресторане. Толян сильно растолстел, облысел и внешне опустился, чувствовалось, что он крепко попивал. У него был свой бизнесок: стоянка, шиномонтаж и какой-то магазинчик, на жизнь и на пиво хватало, Толян не жаловался.

Они с Норовым сидели в углу, вдвоем, пили водку и, когда Толян говорил про тренера, его глаза увлажнялись.

С тренеров Вась-Вась уж лет шесть как ушел; как раз семьдесят мы ему справили, и он на следующий день заявление написал. Не, так-то он бодрячком держался, подтянутый весь, ни брюха, ниче такого, не то, что у меня. Но годы есть годы, суставы болели, на лапах уже держать трудно, да и жена у него прибаливала, сердце у нее. Короче, решил и решил, хоть его просили остаться.

Но турниры он судил, приглашали его, и в президиумы там всякие, он же вице-президент нашей Федерации бокса, Саратовской, как без него! После, бах, у жены инсульт! Парализовало ее напрочь, не вставала. Он сам за ней ходил, никого не подпускал, только сыновей и еще свояченицу. И то, слышь, перед сыновьями ее мокрым полотенцем оботрет, причешет, в комнате проветрит, побрызгает… Запах же стоит, караул, сам понимаешь! Он и в магазин бегал, и на рынок я его возил, и подгузники он ей сам менял, прикинь! Я бы лично не смог, честно говорю. Он, бать, сильно из-за нее переживал, че ты хочешь, они, считай, пятьдесят лет вместе прожили, уж прикипели дружка к дружке.

Как схоронил ее, затосковал. Соберемся с ним бывало, он вмажет рюмку и сидит, ниче не говорит, в себя ушел. А по лицу, слышь, слезы текут. Жаль его, а че тут скажешь? Типа, все херня, что ли? Я ему помогал по хозяйству, да и пацаны его не оставляли, но в основном он сам справлялся: сам убирался, полы мыл, сам готовил, он же аккуратист был, помнишь? Приедешь к нему: Толян, садись обедать! Я тут покухарил малость. Картохи пожарил с лучком… Такой человек, бать!

Толян прервался, зажмурился и отер глаза толстыми пальцами. Норов налил ему и себе, они выпили, не чокаясь.

— Потом болячки пошли: желудок, там, печень, сердце прихватывает, то тут стрельнет, то там. Я ему: поехали, бать, к врачу, обследуемся! Со здоровьем не шутят! А он: да ну их, на хер, не люблю лечиться, лучше давай в баньку сходим, попаримся. В сентябре я его все же уговорил, через пацанов положили его в областную, сделали полное обследование — рак желудка! Приехали, бать! А он же не старый еще: семьдесят шесть! У меня бате восемьдесят четыре, он умирать не собирается! Я пацанов собрал: че делать? Все говорят: давай его за границу отправим лечиться, денег соберем, бать, а ты с ним поедешь, ты ж ему самый близкий. Я такой, ну ладно, раз надо, базару нет. Жену предупредил, начали узнавать, цены где какие, условия. Я ему сказал про планы, а он вдруг бах — и уперся. Здесь, говорит, умру, никуда не поеду. Мы его уговаривать, туда-сюда, — ни в какую! И в три месяца сгорел.

Толян снова умолк, жмурясь и отворачиваясь, пряча слезы.

— Умирал тяжело. Исхудал весь, бать, караул! Последние две недели вообще были — лучше не вспоминать!.. Он встать хочет, цепляется за диван, за стол, а идти не может, только поднимется и обратно падает, сил нету. Я его на руках носил, прикинь, как он дошел! Весь в синяках, лицо в синяках… Запрещал мне к нему пацанов пускать, не хотел, чтоб его таким видели. Они к нему навестить, принести че-то, звонят мне, он только головой машет: нет и все! Почти не говорил уже. Детей еще изредка разрешал пускать, а других — нет. Боли, видать, сильные у него были, врачиха мне подтверждала, какая к нему приходила уколы делать. Но он терпел, не кричал, не стонал, ниче, кряхтел только малость да кривился так. Пару раз только кричал, это уж под конец, видать, невмоготу было, а после опять затих. В уме был до последней минуты, все соображал.

К ним подошел кто-то из сидевших в ресторане, поздоровался с Норовым, спросил про то, где он сейчас: за кордоном или в Москве? Толян дождался, пока посетитель отошел.

— Про тебя он часто вспоминал, очень тебя уважал. Переживал, что тебя сковырнули. Говорил: «Если б Пашку не подстрелили, он бы до министра дошел, а то и выше бери».

— Лучше не бери, — ответил Норов. — Дошел, куда пускали.

Они допили то что оставалось в бутылке, и заказали вторую.

— А звонить он тебе стеснялся, — вздохнул Толян. — Я ему говорю: «Хочешь, я Пахе позвоню, он же бывает в Саратове, глядишь, пересечемся?». А он: «Да че его дергать! Неудобно.» Так, слышь, и помер, не повидавшись, а хотел!

Толян полез в барсетку, из тех которые носили в девяностые и, порывшись, достал из нее старые часы.

— За неделю до смерти говорит: «Ну-ка комод открой, верхний ящик. Там часы мои должны лежать.» Я сперва думал «ролекс», какие мы ему с пацанами на юбилей подарили, не золотой, конечно, стальной, но настоящий. Он его все равно не носил. А он, нет, не те! Дай мне другие! Ну, я нашел вот эти, «Победа». Они у него наградные. Их ему дали, когда он Поволжский округ по мужикам выиграл, пятьдесят что ли лет назад. Рассказывал он тебе, нет? Я-то сто раз от него слышал. Нос ему там в финале сломали, прям в первом раунде. Дышать нечем, но он один хер до третьего раунда достоял, а там навстречу его подловил, противника-то. Вправо, слышь, поднырнул, с правой ему в — бенил, прям по бороде! Все десять тому отсчитали, даже не дернулся. У Вась-Вася и кубок был, и медаль. И еще часы ему подарили, это уже здесь, в Саратове, от города. Велел тебе их отдать.

— Мне? — Норов даже слегка растерялся.

— Память, — сказал Толян с уважением.

Часы были простыми, в круглом металлическом корпусе, на истрепанном коричневом кожаном ремешке, в одном месте надорванном. Белый циферблат под стеклом потемнел и по краю испачкался. У Норова кольнуло сердце, он ощутил знакомое чувство вины.

— Они ходят, — сказал Толян. — И время точно показывают. Их только почистить надо.

— Не надо, — возразил Норов. — Пусть как есть остаются.

***

Французам было явно не по душе, что иностранец вмешивается в их семейное дело. Под их напряженными взглядами Норов чувствовал себя неуютно.

— Я бы выпил немного вина, — произнес он.

Никто не ответил ему и не двинулся с места. Он спохватился, что с учетом национальной французской скупости, не следует просить хозяев о том, чего они не предлагают сами.

— Или кофе, — покладисто сказал Норов. — В крайнем случае, можно просто воды.

— Я принесу, — поднялась Лиз.

Она вышла на кухню и вернулась со стаканом воды.

— Крайний случай уже наступил? — спросил Норов, принимая у нее из рук стакан.

— Простите? — она не поняла.

Никто в комнате не улыбнулся. Норов выпил воду залпом, хотел попросить еще, но не стал.

— Спасибо, Лиз, вы милый человек. Мне жаль…

Он не закончил фразы, и она спросила:

— Чего вам жаль, месье Поль?

— Что вам придется услышать от меня не самые приятные вещи.

— Какие? — встрепенулся Реми. — Ты сказал, что тебе удалось выяснить что-то важное, что связано со смертью Жана-Франсуа.

— С его убийством, — поправил Норов.

— Убийством?! — недоверчиво прокатилось по гостиной.

— О чем ты, Поль? — воскликнул Реми. — Он же…

— Нет, — перебил Норов. — Он не убивал себя. Его убили, а потом имитировали самоубийство, надо сказать, довольно топорно. Прошу прощения, Лиз, я не хочу вас обидеть.

Лиз побледнела.

— Кто его убил, месье Поль? — спросила она тихо и испуганно.

Он посмотрел в ее измученные глаза.

— Вы, Лиз, — ответил он просто. — Вы его убили.

Французы ахнули и громко зароптали.

***

Три года назад Норов оказался в Лондоне. Он давно уже не бывал в европейских столицах, даже в Париже, хотя каждый раз делал там пересадку на маршруте Петербург — Тулуза. Лондон он когда-то очень любил, и ему вдруг вновь захотелось пройтись по паркам, побродить по залам Национальной галереи, послушать оперу в Ковент-Гарден, посмотреть Шекспира в одном из лондонских театров, порыться на полках лучших в мире книжных магазинов, где он, раньше, бывало, накупал столько томов, что приходилось их отправлять отдельно. Он прилетел в сентябре и остановился в центре, но уже не в «Ритце», как в былые годы, а в скромном трехзвездочном отеле. Never mind.

В Лондоне проживало немало его прежних знакомых из числа оппозиционеров, уехавших из России. Он позвонил одному из них, и они договорились пообедать в ресторане. Приятель пришел не один, а с девушкой лет 30 по имени Лена.

Лондонских ресторанов Норов практически не знал; этот, видимо, был очень популярен среди русских. Норов заметил несколько лиц из тех, чьи имена мелькали в либеральной прессе. Но были тут и крупные бизнесмены, ведшие в России успешный бизнес и не собиравшиеся ее покидать. Многие были знакомы между собой и общались непринужденно, почти по-приятельски, будто никаких особенных разногласий между ними не существовало.

— Никакого русского мордобоя, — одобрительно заметил Норов. — Чувствуется благотворное воздействие английской толерантности. Подлые приспешники режима платят за ваши героические обеды?

Лена улыбнулась.

— Платим мы сами. Но деньги они тайком дают, это правда.

— Им тоже не нравится то, что происходит в России, — добавил приятель.

— Мне кажется, всем нравится, — возразил Норов. — И им, и вам. Во всяком случае, печати страданий ни на ваших просветленных лицах, ни на их гнусных физиономиях я не наблюдаю.

— Ну вот на этой толстой роже ты их точно не увидишь, — неприязненно проговорил приятель, глядя на кого-то за спиной Норова.

Норов обернулся. Девушка-метрдотель в черном костюме вводила в ресторан семейство Мураховского. Огромный, как слон, с сединой в черных волосах, Ленька шествовал впереди, ни на кого не глядя, сохраняя на багровом лице свойственное ему недовольное брюзгливое выражение. Его полная, некрасивая, низенькая жена с надутыми ботоксом губами и скулами, в ярком пиджаке и брюках, была обвешана драгоценностями. За ними следовала дочь, улучшенная копия Леньки — крупная, с живым умным лицом, лишенным отцовского высокомерия, — и ее муж, стройный, очень красивый еврей, с греческим профилем и вьющимися светлыми волосами.

— Родню навестить приехал, — насмешливо проворчал приятель. — Вся его семейка здесь живет, у всех — гражданство. Патриот, мать его! Тридцатку их скромный домишко стоит. В здешних великобританских рублях.

— Опора Кремля, — едко откликнулась Лена. — Хранитель духовных скреп русского народа.

Семейство неспешно расселось за оставленным для них столом и принялось за изучение меню. Норов поднялся.

— Ты куда? — спросил приятель.

— Пойду, спрошу, может быть, он за наш обед заплатит.

— Мураховский?! Да он за копейку удавится!

— А вот мы и проверим…

***

— Причем тут Лиз?! — воскликнула Шанталь, поворачиваясь к мужу. — Что он такое говорит?!

Реми и сам был ошеломлен.

— Поль, — растерянно пробормотал он. — Я не понимаю…

Кристоф вскочил и кинулся к матери.

— Мама, тебе вредно волноваться! — заговорил он, поспешно беря со столика стакан с лекарством и поднося ей. — Пожалуйста, береги себя…

Она отстранила его руку:

— Я хочу знать, что означает это заявление!

Мадам Гейнсбур сидела молча, не сводя с Норова острых, оценивающих глаз.

— Он повесился на кухне, а не в гараже, — пояснил Норов, не реагируя на возмущение французов. — Почему? Ведь он рисковал разбудить Лиз. И как могло случиться, что Лиз не проснулась? Дом небольшой, слышно каждый шорох…

— Я не спала до этого несколько суток! — перебила Лиз.

— Верю, — кивнул ей Норов. — И в ту ночь — тоже.

— Вы хотите нас оскорбить, месье? — поднял голос Кристоф.

Кристоф и Норов были едва знакомы, и тот, видимо, решил, что официальный тон более подходит для выражения протеста в подобной ситуации.

— Лиз — член нашей семьи, мы не позволим обвинять ее!

— Успокойся, — досадливо поморщился Норов. — Не надо брать меня на горло.

Но Кристоф не внял.

— Это была не первая попытка Жан-Франсуа свести счеты с жизнью! Мой бедный брат был нервным, впечатлительным человеком! Кстати, вы сами однажды присутствовали…

— В тот раз он не собирался убивать себя, — перебил Норов. — Не знаю, чем он руководствовался, я ведь не психолог. Может быть, просто остро нуждался в сочувствии или поссорился с Лиз, зашел слишком далеко и уже не желал отступать из упрямства… У слабых людей такое бывает. А может, в общении с ним ты тоже постоянно орал, как сейчас на меня, и ему это надоело.

— Я не кричу, а всего лишь…

— Тогда убавь, пожалуйста, громкость, а заодно и пафос… Так или иначе, Жан-Франсуа хотел, чтобы мы его спасли, и мы его спасли.

— Но разве не мог он потом покончить с собой уже по-настоящему?

— Мог, но не покончил. Это сделали за него. Вы задушили его, да, Лиз?

— Задушила?! — вскрикнула Шанталь, поворачиваясь к Лиз.

— Жутковато звучит, — согласился Норов. — Я сам долго не мог поверить. А потом вы позвонили Даниэлю, чтобы он приехал и помог вам инсценировать самоубийство, так, Лиз? Зачем вам понадобился Даниэль? Жан-Франсуа был еще живой, когда вы подвешивали его в кухне? У вас не хватало духу его прикончить?

Лиз молчала, не сводя с него страдальческих глаз.

— Да ответь же ему! — крикнула Шанталь. — Скажи, что это бред! Я не могу это слышать!

— Я любила его! — прошептала Лиз пересохшими белыми губами.

— Она любила его! — с надеждой подхватил Реми.

— Это понятно, — вздохнул Норов. — Но не доказывает ее невиновности. Чаще всего мы убиваем тех, кого любим, у Уайльда есть целая поэма об этом. Всегда считал ее слишком сентиментальной и патетической, во французском стиле. Прочти, Кристоф, тебе понравится.

— Зачем Лиз убивать Жана-Франсуа, Поль?!

— Думаю, он узнал, что она убила Клотильду, и не желал простить ей этого. Так, Лиз? Или была другая причина?

— Лиз убила Клотильду?! — Реми судорожно дернулся на стуле, будто его ударило током. — Поль, да что с тобой сегодня?!

— Он не в себе! — воскликнула Шанталь.

— Шанталь, прошу тебя, перестань говорить обо мне в третьем лице, — поморщился Норов. — Это невежливо, и в сочетании с теми зверскими методами, которыми вы здесь, в вашей Аркадии, отправляете на тот свет друг друга, это разрушает мои представления о французской учтивости. Скажите им сами, Лиз, а то я уже устал от этого спора. Я тоже неважно спал в последнее время, да и день у меня сегодня выдался хлопотный.

Лиз не ответила. Она сидела, бледная, больная, не отрывая от Норова воспаленных глаз.

***

Мадам Гейнсбур посмотрела на Лиз, потом на Норова и в сомнении покачала головой.

— Мне кажется, мадам Пино не собирается подтверждать ваши обвинения, — заключила она. — Будет лучше, если вы изложите нам свою версию событий от начала и до конца.

Норов тоже взглянул на застывшую со сжатыми губами Лиз и вздохнул.

— Ладно, попробую, хотя я не уверен в некоторых деталях. Наверное, Лиз и Даниэль обдумывали убийство Клотильды довольно давно, во всяком случае, тема эта между ними возникала. Лиз ненавидела Клотильду за то, что Жан-Франсуа по-прежнему ее любил, она страшно ревновала его к ней. Что касается Даниэля, то Клотильда, красивая и богатая, была для него женщиной из сказки. Не помню, чем он занимался до того, как они встретились, кажется, пытался открыть какой-то магазинчик и прогорел… В общем, деревенский лавочник, тщеславный неудачник, и вдруг — джек-пот!

— Он был очень к ней привязан! — запротестовал Реми. — Он гордился ею!

— Еще бы! И ею, и ее отцом, и его деньгами, и связями. Он очень хотел соответствовать их семейным стандартам. Жан-Франсуа мне как-то со смехом рассказывал, что после женитьбы Даниэль даже начал брать уроки верховой езды, но не повезло: свалился с лошади, сильно расшибся… Камарк то, поди, в седле сидел лет с трех, куда Даниэлю до него!.. Больше всего в жизни Даниэль боялся, что Клотильда его бросит, сказка закончится, и ему опять придется брать кредиты и влачить жалкую жизнь, из которой он с таким трудом вырвался. Он терпел все ее капризы и прихоти, но тут возник Камарк…

— У мадам Кузинье возник роман с месье Камарком? — спросила мадам Гейнсбур.

— Больше, чем просто роман. Клотильда в него влюбилась по-настоящему. Дело приняло серьезный оборот, и Даниэль испугался не на шутку. Впрочем, сам бы он вряд ли решился на убийство, — слишком труслив. Ему нужен был сообщник, более сильный, чем он сам,… вроде Лиз. Лиз особенная: она страстная, импульсивная, хотя и скрывает это. Такие чувства — большая редкость в наши дни, когда люди вокруг безнадежно обмельчали, и быт стал для них смыслом жизни. Вы мне очень нравитесь, Лиз, даже сейчас, несмотря на все, что вы натворили. Вам должно быть, очень трудно постоянно себя обуздывать. Думаю, Даниэль нарочно растравлял вас, рассказывая о том, как Жан-Франсуа страдает по Клотильде. Он плакался на вашем плече, да, Лиз? Вы жалели его как брата по несчастью?

— Хватит, Поль! — перебил Реми. — Взгляни на нее, неужели тебе ее не жаль! Зачем ты ее терзаешь? Лиз и без того достаточно перенесла!

— Реми, она убила твоего сына.

— Нет! — отчаянно замотала головой Лиз, и длинные густые волосы закачались из стороны в сторону, придавая убедительности ее словам. — Нет! Я не убивала!

Кристоф бросил быстрый взгляд на отца и на мать:

— Вам лучше уйти, месье! — вдруг объявил он.

— Сначала я закончу, дружок.

— Я не могу это слушать! — заявила Шанталь.

— Вы что, не видите, какую боль причиняете маме? — не унимался Кристоф.

— Правда — неприятная штука, но все же лучше ее знать. Однажды, когда Клотильда в очередной раз вернулась со свидания с Камарком, Даниэль сорвался и устроил ей скандал. И она объявила ему, что уходит от него. Он не знал, что делать, потерял голову. Это было пару недель назад. А в день рождения Мелиссы он выследил их и рассчитался с Камарком… весьма варварски, должен заметить.

— Полагаю, полиция проверяла алиби месье Кузинье, — задумчиво возразила мадам Гейнсбур. — Уверена, они не оставили без внимания такую версию событий.

— Полиции больше пришлась по вкусу идея, что Камарка убил богатый русский из мести за то, что тот втридорога продал ему шато. Я не знаю, каким образом Даниэль подтвердил свое алиби, но Клотильда говорила мне, что, когда она была с Камарком в шале, она видела, как он прятался в кустах…

— У вас есть какие-то доказательства или все это — ваши домыслы, месье?

— Кое-какие есть.

Норов достал из кармана телефон.

— Здесь запись признания Даниэля. Хотите послушать?

Мадам Гейнсбур на минуту задумалась, потом покачала головой.

— Нет. Я не стану это слушать. Во всяком случае, не сейчас.

— Почему?

— Потому что такого рода запись не является уликой. Ее не примет ни один суд.

— А где сам Даниэль? — нетерпеливо спросила Шанталь. — Мы столько говорим о нем в его отсутствие!

— Он здесь, в машине, — сказал Норов.

— В машине? — удивился Реми. — Но я его не видел!

— Он в последнюю минуту вдруг застеснялся, — уклончиво пояснил Норов. — Не захотел идти, сказал, что подождет снаружи…

— Если он здесь, то необходимо его пригласить, — рассудительно заметила мадам Гейнсбур.

— Действительно, — откликнулся Кристоф. — Пусть он подтвердит ваши слова!

Норов с сомнением оглядел напряженные, почти враждебные лица родственников Жана-Франсуа. Он не хотел приводить к ним Даниэля. Во всей правде Даниэль так и не сознался, и Норов опасался, что почувствовав их поддержку, тот вообще откажется от всех своих слов. Норов надеялся добиться подтверждения от Лиз. Но Лиз пока молчала

***

Семейство Мураховских все еще придирчиво обсуждало меню, выбирая блюда.

— Ты возьми норвежского лосося, а я — медальон из телятины, — говорила дочь мужу. — А потом мы поделимся друг с другом…

— Рекомендую меню а-ля рюс, — проговорил Норов подходя. — Устрицы, блины с икрой и черным трюфелем. И полусладкое шампанское.

Ленька опустил карту и смерил его недовольным взглядом. И вдруг его красное сердитое лицо просветлело.

— Пашка! — воскликнул он, грузно поднимаясь и стискивая в объятьях Норова. — Пашка, черт!

— Ну, не совсем уж черт, — улыбаясь, возразил придушенный Норов, тоже обнимая его и тоже радуясь. — Не ангел, конечно, вроде тебя, но все же и у меня есть светлые стороны.

— Женька, это же Пашка! — не слушая его, бросил Мураховский жене так, будто делал ей подарок. — Пашка Норов! Помнишь его? Ты его еще в Саратове видела, да и в Москве, кажется… Нет?

Жена изобразила любезную улыбку и кивнула. Похоже, Норова она не помнила.

— Не говорите ему! — быстро прошептал ей Норов. — Он ничего не знает!

— Чего я не знаю? — подозрительно нахмурился Ленька.

Норов в притворном отчаянии зажал рот:

— Он услышал!.. Все пропало!.. Ото всего отпирайтесь!

— Папа, да он же тебя разыгрывает! — первой догадалась дочь и рассмеялась.

Жена тоже улыбнулась, уже весело. Ленька хмыкнул и хлопнул Норова по спине.

— Вечно приколы! А я каждый раз покупаюсь! Ты что здесь делаешь?

— Тебя караулю. В России-то к тебе не прорваться!

— Ты ведь в Питере, да? Мне Володя Коробейников говорил. Где работаешь?

— Нигде.

— Вообще нигде? Но чем-то ты же занимаешься?

— Как тебе сказать? С твоей точки зрения, ничем серьезным. Размышляю о смысле жизни.

— А живешь на что?

— Кое-что от прежнего осталось.

— Ты хочешь сказать, что ничего не зарабатываешь?! — Ленька был поражен.

— Нет, — Норов невольно улыбнулся прозвучавшему в его голосе ужасу.

— А когда деньги закончатся, что будешь делать?

— Об этом я еще не думал.

Ленька покачал головой и вздохнул.

— Счастливый человек! А мне так нельзя. У меня вон — семейство. Еще внуков двое, плюс родственников куча…

— Ну, пару родственников я могу усыновить, только, желательно, без домашних животных и вредных привычек.

— Иди ты! — рассмеялся Ленька. — Лучше женись на Женьке!

— Не беспокойся, — насмешливо отозвалась жена. — Когда я по разводу у тебя половину заберу, сама решу, за кого мне выходить замуж!

— Вспомните тогда, что живет в Петербурге один холостой романтический мужчина, — отозвался Норов, чтобы сгладить несколько неприятное впечатление от ее слов.

— Нет, Пашка, не женись на ней, — добродушно сказал Ленька, ничуть не задетый словами жены. — Видишь, какая прагматичная. Всю жизнь работать придется, да еще должен останешься.

— Можно подумать, я тебя заставляю работать! — парировала жена.

— Мам, ну что ты цепляешься, папа же шутит, — укоризненно проговорила дочь.

— Ты с кем здесь? Один? — спросил Ленька у Норова. — Давай к нам.

— С товарищем, — Норов кивнул на свой стол.

Ленька взглянул и брезгливо сморщился.

— С этим придурком? На хрен он тебе нужен? Он же пустой, как бубен! Сидит тут, щеки надувает, оппозиционер хренов! Кому он в России нужен?

— А кому в России нужен я?

— Ты! — фыркнул Ленька. — Ты вон сам работать не хочешь! Давно бы уже богатым человеком был!

— Может, еще не поздно, как думаешь? Вот только не знаю с чего начать. Хотел на твоей жене жениться, да ты запретил…

— Да ну тебя! — отмахнулся Ленька. — Я с тобой серьезно, а у тебя одни — смехуечки.

Зять Леньки не участвовал в разговоре. Он сидел с вежливой улыбкой, будто приклеенной к его красивому лицу. Норов даже не был уверен, что он понимает по-русски.

— Дурак ты все же, Пашка, — с сожалением заключил Ленька.

— Пожалуй, — покладисто кивнул Норов.

Ленька опять обнял его.

— Гляди-ка, повзрослел, — не спорит, — одобрил он. И неожиданно прибавил: — А, может, наоборот, умнее нас всех…

— Ну это вряд ли, — возразил Норов.

— Ты за себя говори, — посоветовала Леньке жена.

Норов и Ленька еще немного поболтали ни о чем и обменялись телефонами, понимая, что никто из них не позвонит другому.

— Пашка, ты не теряйся, ладно? — попросил Ленька на прощанье.

— Не буду, — пообещал Норов.

Норов вернулся к своему столу.

— Вы с ним обнимались, как лучшие друзья, — осуждающе заметил приятель Норова.

— У таких как он не бывает друзей, — возразила Лена.

— Бывают, — сказал Норов. — Например, я. Но я знаю секрет.

— Какой?

— С ним надо встречаться не чаще, чем раз в десять лет.

***

Норов посмотрел на Лиз.

— Знаете, Лиз, что меня больше всего задело в этой истории? То, что вы подкинули мне эту железку, которой Даниэль убил Камарка. Я не ожидал от вас такого. Вы ведь сознательно пытались меня подставить. С вашей стороны это было нехорошо, Лиз, совсем нехорошо… Мне казалось, что мы с вами — друзья. Я всегда старался вам помогать в ваших затруднениях…

Не выдержав его взгляда, она опустила глаза.

— Я не подставляла вас,… — тихо возразила она.

— Да хватит же, месье! — воскликнул Кристоф. — Сколько можно!

— Скажите мне, по крайней мере, напоследок, что вы сделали это не из-за денег, Лиз! — мягко попросил Норов. — Не для того чтобы отправить меня за решетку и присвоить ту сотню, что я отправил вам авансом…

Лиз вскинула голову и встретилась с ним своими воспаленными страдальческими глазами.

— Нет! — проговорила она глухим грудным голосом. — Это совсем не из-за денег! Все не так, как вы думаете! Я не подбрасывала вам этот прут!

— Конечно нет, Лиз! — успокаивающе отозвалась Шанталь. — Никто тебя и не подозревал…

— Почему вы вообще решили, что Камарка убил Даниэль? — не слушая свекровь, продолжала Лиз. — Разве он в этом признался?

Норов замялся.

— Не совсем… Он признался в соучастии в убийстве жены и Жана-Франсуа. Но убийство Камарка он упорно отрицает… Вероятно, потому, что там он действовал самостоятельно, и отвечать придется ему одному. Клотильда видела его в шале во время свидания с Камарком…

— Клотильда не могла его видеть! — перебила Лиз.

— Она сама мне об этом сказала! — возразил Норов.

— Что видела Даниэля? — Лиз горько усмехнулась. — Господи, что она была за женщина! Даже не сумела отличить одного мужа от другого! Как вообще можно перепутать Даниэля с Жаном-Франсуа?! Ведь они совсем разные! Я бы узнала Жана-Франсуа в темноте, с завязанными глазами!

— Так это был Жан-Франсуа? — недоверчиво переспросил Норов. — Жан-Франсуа?! Не Даниэль?

— Что он там делал? — удивился Кристоф.

***

Изменив образ жизни, Норов не раз давал себе слово отказаться и от бизнес-класса в самолетах. Но билет в «Эр-Франс» бизнесом стоил почти столько же, сколько эконом в «Аэрофлоте» до Саратова, и эта дешевизна каждый раз становились непреодолимым соблазном для Норова. Что касается рейсов домой, то здесь все дело было в ложной гордости. Норов не желал, чтобы кто-то из саратовских знакомых, увидев его в экономе, решил, что дела его пришли в полный упадок, что, между прочим, было чистой правдой. И, скрепя сердце, платил огромные деньги за бизнес.

В Саратове, как и во многих других российских городах, для пассажиров бизнес-класса существовал отдельный терминал, но и там не все были равны. Помимо общих залов с бесплатными закусками и напитками имелись еще помещения для важных персон и одна комната — для очень важных. Ни к тем, ни к другим Норов, разумеется, давно не относился. Порой, глядя на неумные и неприветливые физиономии очень важных персон, которые, плотно перекусив в бизнес-зале, на борту принимались придирчиво обсуждать со стюардессами меню обеда и авторитетно интересоваться маркой столовых вин, — как будто в самолете они могли быть приличными, — Норов гадал про себя: в случае крушения, предпочли бы они разбиться первыми или, наоборот, последними?

Как-то, возвращаясь в Петербург, он сидел в общем зале бизнес-терминала с чашкой чая, когда, ни на кого не глядя, вошла толстая коротконогая немолодая женщина в розовом брючном костюме, подчеркивавшем ее необхватный зад. На раздутом от ботокса лице выделялись сардельки губ. Рядом с ней переваливался пухлый мальчуган лет семи, перемазанный мороженым, которое он держал в руке, видимо, внук. Что-то облике женщины показалось Норову смутно знакомым, но пластическая хирургия мешала разглядеть живые черты, к тому же дама быстро скрылась в комнате для особо важных персон. Норов так и не вспомнил.

Объявили посадку, микроавтобус отвез Норова к небольшому самолету, выполнявшему рейс до Петербурга. В бизнес классе было всего четыре места; на соседнем ряду устроилась пожилая пара, одно кресло рядом с Норовым у окна оставалось свободным. Посадка закончилась, но тут прибыл еще один микроавтобус, и по трапу поднялись трое последних пассажиров: та самая необхватная дама с внуком, которую Норов только что видел в терминале, и с ними жирный старый сердитый боров с коротким редким седым ежиком.

— Мне туда, — буркнул боров Норову, указывая на место у окна.

Норов поднялся, пропуская его, и в эту минуту узнал в нем Мордашова. Несколько лет назад Мордашова убрали из губернаторов, но, приняв во внимание прежние заслуги, подсластили пилюлю — сделали сенатором, то есть, поступили с ним точно так же, как он некогда с Осинкиным.

Мордашов и прежде был толст, но за то время, что Норов его не видел, он набрал еще килограммов двадцать, постарел, совсем обрюзг. Его фигура потеряла отчетливые контуры, превратившись в бесформенный шар, а лицо, когда-то не лишенное грубой красоты, разбухло, набрякло недовольными складками и сохраняло злое выражение. Сердито сопя, он протиснулся на свое место, кое-как разместился в кресле, слишком ему тесном и принялся застегивать ремень безопасности. Ремень не сходился на его огромном животе, начинавшемся от самого подбородка.

— Бл… — сердито ругался Мордашов, нисколько не стесняясь ни соседством Норова, которого не узнал, ни присутствием молодой стюардессы, стоявшей рядом в проходе и натянуто улыбавшейся. — Ничего, на х… путного сделать не умеют! При мне такого, бл…, безобразия не было!

Его толстые щеки подрагивали. Норов попытался вспомнить, сколько ему лет: семьдесят, семьдесят пять? Наверное, не меньше…

— Я могу вам чем-то помочь? — вежливо наклонилась к Мордашову бортпроводница.

— Чем? — злобно огрызнулся тот, все еще возясь с ремнем.

— Например, дать по пузу, чтобы примялось? — предложил Норов.

Мордашов оторопело уставился на него. В его глазах, когда-то синих, теперь безнадежно выцветших, мелькнуло замешательство.

— А, это ты? — пробормотал он. — Все шутишь!

— Да нет же, я серьезно, — ответил Норов. — Мне самому любопытно: получится или нет. Давай попробуем?

— Не надо! — воскликнула испуганная стюардесса.

— Раз вы просите, не буду, — согласился Норов. — Только ты матом больше не ругайся, — обратился он к Мордашову. — Тут дети в салоне.

Мордашов, привыкший «тыкать» окружающим, не ожидал подобного обращения от Норова. Он что-то невразумительно буркнул в ответ, кое-как застегнул ремень и отвернулся к окну.

Норов сообразил, что престарелая жертва пластических операций — жена Мордашова, а пухлый мальчик — сын Миши. Они оба расположилась в креслах второго ряда, сразу за Мордашовым и Норовым. Норов оглянулся на них, и ему показалось, что чертами и повадкой мальчуган напоминал Мишу. Догадаться, почему столь важные персоны сидели порознь, было несложно: Мордашов, чье состояние после пятнадцатилетнего грабежа области оценивалось в полмиллиарда долларов, летел бизнес-классом, поскольку за это платило государство, а жену и внука он вез в экономе, — за них приходилось рассчитываться из своих кровных.

Норову вдруг стало жаль бывшую губернаторшу

— Хотите пересесть на мое место? — предложил он ей. — К мужу?

— В бизнес-класс? — переспросила она недоверчиво и с надеждой.

— Мне без разницы, честное слово.

Разница, конечно же, была, но он странным образом чувствовал свою вину даже перед этой неприятной ненатуральной женщиной. А, может быть, это была не вина, а чувство стыда за нее. Так или иначе, но поменяться с ней местами ему было легче, чем продолжать сидеть, зная, что она обиженно ерзает в экономе.

Она заколебалась.

— Тут кормят по-другому, — предостерег Норова Мордашов.

— Я все равно не ем в самолете.

— А зря, — сказал Мордашов. — Мы же платим за это.

— Ты не платишь, — возразил Норов.

Бывшая губернаторша, между тем, уже расстегнула ремень и поднялась.

— Сядь на место! — прикрикнул на нее губернатор. — Ты ко мне, а Кольку куда? Он что, с чужим человеком сидеть будет?

Колькой, видимо, звали внука.

— Я не буду! — тут же сообщил Колька. — Баб, я с тобой!

Его жена разочарованно плюхнулась назад в кресло.

— Я лучше здесь останусь, — со вздохом сказала она Норову. — А то, это…

Она не договорила, видимо, не зная, как закончить, и не поблагодарила, не имея к этому привычки. Норов пожал плечами, достал из сумки книжку Чедвика о ересях четвертого века на английском и углубился в чтение. Мордашов вынул из кармана перед сиденьем глянцевый журнал для пассажиров с рекламой продававшихся на борту товаров и принялся его листать.

Самолет набрал высоту, накрыли откидные столы, стюардесса принесла еду. Мордашов, предварительно расспросивший ее о винах, выбрал себе к мясу белое и принялся за еду. Норов отказался от своего обеда в пользу толстенького Кольки.

— Скажи дяде «спасибо», — спохватилась бывшая губернаторша.

— Спасибо, — сказал Колька Норову. — Только я уже не хочу кушать. Я там объелся, пока ждали, уже не лезет. — Он хлопнул себя по животу. — Там же тоже бесплатно кушать давали, — пояснил он. — В ВИП-руме.

— Там были закуски, а тут — обед, — поучительно возразила Мордашова. — Нехорошо отказываться, дядя обидится.

Норов догадался, что на самом деле, ей самой хочется воспользоваться представившейся возможностью.

— Не обижай меня, ладно? — попросил он Кольку. — А то я заплакаю.

— Ну, ладно, вздохнул Колька. — Не плакайте. Так и быть! Давайте.

Мордашов, прислушивавшийся к их разговору, но не принимавший в нем участия, после поступка Норова несколько потеплел к нему. Он покончил с основным блюдом, попросил еще вина и в ожидании десерта орудовал зубочисткой во рту и причмокивал.

— Ну ты как? — почти добродушно спросил он. — Я имею в виду, вообще?

— Нормально, — сдержанно ответил Норов.

— Ну… это — нормально, — одобрительно заметил Мордашов.

Норов вновь принялся за чтение. Стюардесса унесла поднос Мордашова, и тот с трудом повернулся к жене.

— У тебя моя книжка? — спросил он.

Она порылась в дорогой большой сумке, стоявшей у ног, и протянула ему книгу в мягком переплете. То, что Мордашов читает книги, было для Норова новостью. Не удержавшись, он покосился на обложку. Книжка называлась «Я не могу похудеть».

***

— Не дне рождения Мелиссы Жан-Франсуа впервые увидел Клотильду рядом с Камарком и все сразу понял!.… Он был потрясен… — Лиз говорила медленно и негромко, ни на кого не глядя, опустив взгляд на свои большие сильные руки, лежавшие на коленях.

— Почему? — простодушно удивился Кристоф. — Он что, не знал, что у них роман?

— У Клотильды постоянно случались романы на стороне, — презрительно бросила Шанталь. — Все это знали… Одним больше, одним меньше…

— Раньше она никогда не теряла головы. Мужчины часто влюблялись в нее, она иногда увлекалась в ответ, но всегда держала ситуацию под контролем. Она привыкла доминировать в отношениях. А здесь все было не так… В присутствии Камарка она менялась… становилась сама не своя! В месье Камарке, конечно, чувствовался шик. Он был из Парижа, из старинной семьи… не то, что мы здесь! Умел себя держать, произвести впечатление. Мими из кафе на площади однажды случайно встретила их вдвоем в Альби, и потом сказала мне: «Похоже, бедному Даниэлю скоро придется искать другую жену.»

— Но какое дело до этого было Жану-Франсуа? — Кристоф по-прежнему не понимал. — Они же давно расстались!

Лиз посмотрела на него.

— Он любил ее, — просто ответила она. — А она никогда не любила его… Но прежде он думал, что она к этому неспособна… не умеет любить, и это служило ему утешением. Но тут он увидел ее совсем другой… Это было ударом!

— Клотильда любила Жана-Франсуа, — запротестовал Реми. — Ты этого не видела, но мы-то знаем! Может быть, потом это прошло, но…

— Нет! — упрямо, почти со злобой, помотала головой Лиз. — Не любила! Иначе она бы его не бросила!

Реми бросил взгляд на жену и не решился продолжать спор.

— Продолжайте, Лиз, — сказал Норов.

— Все это мне ужасно трудно… — пробормотала Лиз, сжимая свои широкие руки. — И говорить об этом невыносимо… Я больна, наверное, уже никогда не оправлюсь… Я видела, в каком он ужасном состоянии, пыталась увезти его оттуда, но он ответил мне, что хочет остаться, побыть с Мелиссой. Я понимала, что дело не в Мелиссе, а в Клотильде, я сказала ему об этом прямо… Но он сразу вскипел, крикнул, чтобы я не лезла не в свое дело! Я замолчала, не желая рассердить его еще сильнее… Я не хотела, чтобы другие заметили, что мы ссоримся. Потом вы с мадам Анной уехали, а потом и месье Камарк попрощался, сел на свой мотоцикл и укатил. Я было обрадовалась, решила, что теперь, с его отъездом все закончилось… Жан-Франсуа не будет так страдать… И вдруг Клотильда поднимается и заявляет, что ей нужно ненадолго отъехать. Это было настолько неожиданно!..

— Да, пожалуй, это действительно было немного странно, — задумчиво подтвердил Реми.

— Это было непристойно! Хозяйка вечера вдруг бросает гостей, мужа, дочь и куда-то уезжает. Помните, как удивился ее отец? Он спросил, куда она собралась, а она ответила, что скоро вернется, у нее, видите ли, возникло небольшое дело! Какие могут быть дела в субботу вечером?! На дне рождения дочери! Смешно! Она даже не потрудилась придумать правдоподобное объяснение. Я думаю, все догадались, что у них с месье Камарком свидание.

— Мне кажется, никто даже не подумал об этом! — неуверенно отозвался Реми. — Мне, во всяком случае, не пришло в голову ничего подобного. А тебе? — обратился он к Шанталь.

— И мне! — недовольно пожала она острыми плечами. — Мало ли что могло случиться? Например, порвалось платье, и она решила съездить домой переодеться. Или внезапное недомогание, да мало ли? Никто не придал этому значения…

— Какое платье?! Все было ясно, как день! — их замечания лишь раздражали Лиз. — Просто вы были заняты другим, а я думала только о нем! И тут Жан-Франсуа заявляет мне, что ему тоже нужно срочно уехать! Я сначала не поняла, спрашиваю: «Мы едем домой?». А он: «Нет, я один!». Я совсем растерялась: «А как же я?» — «Попроси кого-нибудь, тебя подвезти!». — «Но что я скажу в объяснение?…» — «Придумай!». Он вскочил из-за стола, быстро пошел к стоянке, я — за ним, хотела сесть в машину… Он крикнул мне: «Убирайся!». Так грубо!.. Он никогда со мной так не разговаривал… Тронулся с места и уехал. Я осталась одна и расплакалась. Мне было так обидно, так больно! Он крикнул на меня с такой ненавистью, будто я была его главный враг!

По щекам ее покатились слезы.

— Потом через некоторое время я все-таки пришла в себя. Мне не хотелось возвращаться за стол с заплаканными глазами, отвечать на вопросы, где Жан-Франсуа. Я немного прошлась и стала ждать на стоянке, когда кто-нибудь из гостей поедет домой. Появились Адель и Патрик, вы их знаете, они живут недалеко от нас, я попросила их подвезти меня. Сказала, что у Жана-Франсуа что-то с машиной, и он срочно погнал ее в гараж. Может, они и догадались о чем-то, но расспрашивать не стали, просто подвезли меня и все… Можно воды? — попросила она, поднимая голову.

Норов и жена Кристофа поднялись одновременно. Норов встретился с ней глазами, кивнул и сел на место. Она молча принесла Лиз воды. Лиз сделала несколько глотков.

— Я ждала его несколько часов, выглядывала в окно, выходила на улицу, я очень нервничала, у меня было дурное предчувствие.

Она обращалась преимущественно к Норову, хотя все остальные слушали ее, затаив дыхание.

— Я даже боялась звонить ему… Наконец показалась его машина. Я бросилась к ней… Он открыл дверцу… на него было страшно смотреть! Он был весь в крови, бледен, как мертвец… не мог идти… Я сразу поняла, что случилось что — то ужасное, непоправимое. У меня защемило сердце. Я подхватила его, повела к дому. Он пошатывался, как пьяный… Я спросила: «Что с тобой, шери?». А он сказал: «Я убил Камарка!». И рассмеялся… вернее, попытался рассмеяться… так ненатурально… жутко…

Она замолчала. В салоне воцарилась испуганная давящая тишина.

— Господи! — шепотом судорожно выдохнула жена Кристофа. Это было первое слово, сказанное ею за все время.

***

По прилету в Петербург для пассажиров бизнес-класса подали большой отдельный автобус. Пожилая пара, летевшая на первом ряду, Мордашов и Норов вошли в него. Бывшая губернаторша с внуком, спустившись с трапа, направились к автобусу для эконом-класса.

— А тут что, сопровождающих нету? — спросил Мордашов у Норова. — Сотрудников аэропорта?

— В Петербурге их не присылают. Водитель просто подвозит людей ко входу в терминал.

Мордашов ринулся к еще не закрытым дверям.

— Наташка, Наташка! — закричал он, высовываясь из автобуса и размахивая рукой. — Давайте с Колькой сюда, тут никто не проверяет!

Бывшая губернаторша, подхватив внука, ковыляя, поспешила к его автобусу. Глядя на нее, какой-то мужик, по виду работяга, тоже рванулся из толпы и вскочил следом за ней в салон, когда двери уже закрывались. Он огляделся с веселым недоумением, похоже, он был не совсем трезв.

— Опа-на! — воскликнул он. — Так это ж наш губернатор бывший! Я вас узнал!

Мордашов приосанился.

— Ну, было дело.

— А сейчас где, в Москве или тут, в Питере?

И, не дожидаясь ответа, попросил:

— Можно с вами сфоткаться?

Он достал телефон и протянул Норову.

— Щелкни нас, будь другом.

Он попытался обнять Мордашова за жирную спину, но не сумел ее обхватить и переложил руку ему на плечо. Норов сделал несколько снимков. Мужик проверил, все ли получилось.

— Путево! — восхитился он. — Жене покажу, а то не поверит!

— Может быть, тоже с тобой снимемся? — вдруг предложил Мордашов Норову. — На память…

— Лучше в другой раз, — ответил Норов. — Я сегодня не брился.

Годом позже он наткнулся в интернете на заметку о том, что сын бывшего саратовского губернатора Михаил Мордашов был заключен под стражу по обвинению в ряде серьезных преступлений: рейдерских захватах, хищении государственной собственности, мошенничестве, отмывании денег, неуплате налогов. Арест Миши совпал с окончанием сенаторского срока его отца. Поскольку переизбрания не последовало, было ясно, что шансы избежать тюрьмы у Миши невелики. Некоторые из статей когда-то инкриминировались самому Норову, и он испытал нечто вроде сочувствия к прежнему врагу.

***

— Это ложь! — хрипло крикнула Шанталь. — Ложь! Мой сын не мог никого убить! Он был музыкант! Гениальный музыкант!

Лиз посмотрел на нее со смесью сострадания и презрения.

— Прости, Шанталь, но ты никогда не понимала его так, как я… Никто не понимал… Я не хотела делать тебе больно. Я вообще никому не хотела делать больно, даже Клотильде. Но я страшно устала держать все это в себе…

— Ложь! — не унималась Шанталь. — За всю свою жизнь он никого не обидел! Он был светлым!.. Даже в детстве не дрался с мальчишками! Помнишь, Реми, когда ему было шесть лет, он подобрал вороненка со сломанным крылом и выхаживал его? Его все любили!..

Голос ее срывался, Реми шагнул к ее креслу и обнял за худые плечи.

— Тише, дорогая, тише, успокойся, — забормотал он, закрывая собой от остальных ее дергающееся лицо.

Она обхватила его руками и прижалась седой головой к его бедру.

— Ложь! — твердила она. — Неправда! Он был такой беззащитный! У него были руки музыканта, не убийцы!

— Ты права, конечно, права… — уговаривал Реми, гладя ее по волосам.

— Мама, тебе нельзя волноваться! — возбужденно молил Кристоф. — У тебя больное сердце, мама! Пожалуйста, успокойся!

Вскочив, он беспомощно кружил возле родителей.

— А прут, Лиз? — спросил Норов. — Это ведь был ваш прут, не мой?

— Наш. Он лежал в багажнике машины. Я сама положила его туда дня за три до этого, чтобы при случае завезти папе. Нам он все равно был не нужен, а папа собирался посадить кусты у дома на «Мельнице».

— Значит, когда я звонил ему в тот вечер и просил найти адвоката, он отвечал мне из машины! — догадался Норов.

Лиз горько усмехнулась.

— Он не искал адвоката.

— Подумать только, ведь это я сказал ему о том, что у Брыкина с Камарком назначена встреча! Может быть, натолкнул его этим на мысль об убийстве…

— Вряд ли это имело какое-то значение, месье Поль. Он уже не владел собой… Это была болезнь, тяжелая неизлечимая болезнь, которая сжигала его изнутри много лет!.. Тут все сошлось: и обида на людей за то, что карьера не удалась, а жизнь не сложилась, и ревность к Клотильде, и неприязнь к Камарку, — ведь он всегда держался с таким превосходством!.. В тот вечер все вырвалась наружу… так страшно и безобразно!

— Он рассказал вам, что именно произошло? — обратилась к ней мадам Гейнсбур.

— Нет… Да я и не расспрашивала. Налила ему немного коньяка… помните, месье Поль, вы дарили ему на Новый год дорогой коньяк?… Бутылка так и стояла, почти непочатая… мы с ним успели выпить только по рюмочке… Я заставила его принять душ, переодеться… Собиралась уложить его, но тут заявилась Клотильда!..

— Она видела Жана-Франсуа? — спросил Норов. — Неужели она не заметила его состояния?

— Кто, Клотильда?! Не смешите меня! Она всегда была озабочена только собой! Она ворвалась, как ураган, стала выкрикивать мне свои глупые претензии… Будто бы я что-то не так сказала Мелиссе… Нет, вы только подумайте! Из-за нее Жан-Франсуа только что совершил страшное преступление, он убил человека, навсегда изуродовал свою жизнь, мою, а эта злая, бессердечная эгоистка кричит на меня за какие-то нечаянные слова!.. Как я ненавидела ее в ту минуту! Я бы ударила ее, но тут на ее голос вышел Жан-Франсуа и сказал ей, чтобы она уезжала. Он был такой больной, разбитый, еле мог говорить… У меня сжалось сердце при его виде, а она даже не обратила внимания!

— И она ушла?

— Из дома, месье Поль. Но не из нашей жизни.

— А потом? Вы не говорили с ним об этом?

— Зачем? Если бы он захотел, он сам рассказал…

***

— Подождите, Лиз, — проговорил Норов, потирая лоб и пытаясь припомнить обстоятельства. — Но в воскресенье мы вместе обедали в Кастельно, с нами еще был дьякон… Жан-Франсуа был несколько подавлен, но в целом выглядел как обычно…

— Нет, месье Поль, просто он всегда хорохорился при вас, шутил, задирался, старался выглядеть веселым и дерзким. Он вел себя иначе, чем со мной, не желал показывать вам, как ему на самом деле плохо. Он боялся, что вы будете считать его неудачником.

— Я и не считал. Он мне очень нравился, я даже любил его…

— Я знаю, месье Поль… Я благодарна вам за это.

— Мы были друзьями, зачем притворяться перед другом?

Лиз взглянула на него и отвела глаза.

— Наверное, вы не до конца его понимали, месье Поль… Как и все остальные.

— Что вы имеете в виду?

— Не знаю, как вам объяснить… В его отношении к вам была какая-то двойственность… Он тянулся к вам, любил ваше общество, ведь вы единственный человек, с которым он мог тут поговорить о музыке, о жизни, об искусстве… Ему было с вами интересно… Но было и другое…

В затруднении подбирая слова, она сжимала и разжимала пальцы.

— Он иногда вдруг раздражался на вас… Как бы обижался, понимаете?…

— На меня? За что?

— Порой он начинал говорить, что вам в жизни повезло, что вам все далось легко: деньги… все такое…. Что вот вы можете жить в свое удовольствие, заниматься тем, чем хочется, путешествовать, писать о Пушкине, а он должен торчать здесь, в Кастельно… А ведь он — не хуже вас, даже талантливее!.. И потом, вы обычно разговаривали с ним так… снисходительно, что ли… Будто не принимали его всерьез… Как бы свысока…

— Я? Да что вы, Лиз!

— Да-да, просто вы этого не замечаете. Вы часто говорите с людьми в таком тоне. Я-то считаю, что вы имеете на это право, ведь вы — богатый человек и все такое, а Жана-Франсуа воспринимал это иначе. Вы не считали его ровней… Да что сейчас об этом говорить! — безнадежно махнула она рукой. — Теперь это уже не имеет значения.

Норов нахмурился:

— То есть, он мне просто завидовал, да, Лиз? Поэтому и решил меня подставить, да, Лиз?

Она смутилась и чуть покраснела.

— Не судите его слишком строго, месье Поль. Он действовал импульсивно, под влиянием обиды… В воскресенье во время обеда вы опять спорили с ним, подсмеивались, иронизировали… Я видела, что это его задевает, хотя он и не показывал. Потом вы с мадам Анной уехали на выставку, а мы сели в машину, чтобы ехать домой, и вдруг он мне говорит: «Нам надо заглянуть в жит к Полю». Я удивилась: зачем? Ведь месье Поля… то есть, вас, там нет, а он: «Это ненадолго. Необходимо избавиться от этой штуки, она же все еще в багажнике!». Я: «От какой штуки?». А он: «Ты что, не понимаешь?». — «Нет, извини…». Тогда он рассердился, затормозил на обочине, выскочил и открыл багажник: «Смотри!». Я увидела этот страшный прут, весь в крови и еще в чем-то желто-белом… Все уже застыло, запеклось… Я перепугалась ужасно, говорю: «Давай я его отмою и мы опять воткнем его на место, никто даже не догадается.» А он так усмехнулся зло и говорит: «Нет, мы сделаем иначе, умнее». И мы поехали к вам, месье Поль…

Норов остро взглянул на нее.

— Вы подбросили мне свой прут, а вместо него взяли мой?

Лиз смешалась.

— Жан-Франсуа отнес прут в загон для лошадей, — пробормотала она.

— А вы забрали другой? Весьма предусмотрительно!

— Я не хотела вам вредить, месье Поль, честное слово! Он велел мне! Я же не могла ему отказать…

— Разумеется. Просто с тех пор прошла почти неделя, но вы так и не убрали его.

Лиз сделалась пунцовой.

— Я собиралась… просто не успела… Все так стремительно закрутилось… Пока Жан-Франсуа был жив, я не могла этого сделать, чтобы его не подвести… А потом он погиб… и я обо всем забыла, обо всем на свете… Простите, месье Поль!..

— Значит, все-таки, деньги! — усмехнулся Норов.

— Нет! Не деньги, я вам клянусь! Деньги тут не при чем!

— Не надо, Лиз, не клянитесь. Пусть идея отправить меня за решетку принадлежала Жану-Франсуа, но помогали вы ему не только из чувства долга. Вам захотелось воспользоваться выгодой, которую сулила эта ситуация…

Он обвел глазами напряженные лица французов.

— Какая милая у нас, однако, получается картина: совсем недавно вы в отчаянии звоните мне, с плачем рассказываете, что Жан-Франсуа решил покончить с собой, и просите о помощи. Я прилетаю, вытаскиваю друга из петли. Затем он, спасенный мною, приезжает ко мне, чтобы поплакаться на моем плече… Мы говорим с ним о сокровенном, открываем друг другу душу… И все это время и он, мой друг, и вы, его жена и тоже мой друг, пытаетесь засадить меня в тюрьму за убийство, совершенное им же! Так, Лиз?

— Не так, месье Поль!.. — горячо воскликнула Лиз. — Совсем не так! Я понимаю, что все это выглядит ужасно со стороны, но на самом деле…

— А на самом деле вы сочли, что ваш дом для меня недостаточно удобен, и решили обеспечить меня более комфортабельным жилищем. А заодно оставить себе мои деньги. Как тебе такое, Реми?

— Я не могу судить о ситуации с чьих-то слов! — пробормотал Реми, пряча глаза.

— Я не верю ни одному сказанному здесь слову! — провозгласила Шанталь.

Норов лишь усмехнулся.

— Шанталь, нельзя ли не так театрально? Ты ведь не считаешь, что на самом деле Камарка убил я? И нарочно оставил прут в лошадином загоне, чтобы его нашел Лансак, а нам всем было о чем поговорить сегодня вечером?… Реми, ты хорошо знаешь Мольера, правда? По-твоему, можно назвать Тартюфа национальным героем Франции?

— Поль, пока это все совершенно бездоказательно!

— Постойте, Лиз, — вдруг повернулся к Лиз Норов. — А ведь в истории с Клотильдой тоже был денежный мотив! Она требовала своей доли за дом, а добрый Даниэль обещал вам простить долг, так?

— Месье, — прервала его мадам Гейнсбур. — Вы уже не в первый раз упоминаете месье Кузинье. Если он действительно здесь, вы обязаны привести его к нам!

— Зачем?

— Я считаю невозможным продолжать разговор в его отсутствие.

— Ну, хорошо… — с досадой пробормотал Норов. — Раз вы, мой адвокат, на этом настаиваете…

Глава седьмая

От Даниэля так сильно пахло мочой, что едва открыв багажник, Норов невольно отпрянул.

— Ты что, еще раз обделался? — морщась, спросил он.

Даниэль испуганно замотал головой.

— Сейчас я отведу тебя в дом, и ты в присутствии Реми, Шанталь и Лиз повторишь то, что рассказывал нам раньше. Ты согласен?

Даниэль закивал.

— Ты обещаешь вести себя прилично?

Даниэль вновь затряс головой.

— Что-то я сомневаюсь, что ты умеешь, — проворчал Норов. — На полчаса тебя одного оставил, а ты уже штаны намочил. Ладно, пойдем.

Кое-как распутав узлы на ногах Даниэля, он не без труда вытащил его из багажника, утвердил в вертикальном положении и застегнул молнию на черной кожаной куртке, чтобы не было видно перепачканную кровью рубашку, выбившуюся из джинсов.

— Передвигаться самостоятельно можешь? Ну, тогда вперед. Господи, что за запах!

При виде связанного Даниэля с заклеенным ртом французы оторопели, но уже в следующее мгновение раздались их возмущенные голоса.

— Что это значит?! — воскликнула Шанталь. — Почему он связан?

— Действительно, Поль, это же прямое насилие! — поддержал жену Реми.

— Он — соучастник двух убийств, — стараясь не раздражаться, возразил Норов. — Всего лишь мера предосторожности. Садись, — надавив Даниэлю на плечи, он заставил его опуститься на свой стул, а сам остался стоять.

— Необходимо его развязать! — потребовал Реми.

— Мы во Франции месье, а не в России! — подал голос Кристоф. — Здесь недопустимо подобное обращение с человеком!

Чувствуя поддержку, Даниэль замычал и завозился, гримасничая и показывая, как он страдает.

— Сиди смирно, — сказал ему Норов.

— Он что-то хочет сказать! — воскликнула Шанталь, с состраданием глядя на Даниэля. — Поль, убери же с его лица эту отвратительную наклейку!

— Сделайте это, месье, — попросила мадам Гейнсбур.

Норов пожал плечами и потянул за кончик скотча, и в ту же секунду Даниэль, вытаращив глаза, завопил:

— Au secours! (Помогите!) Меня пытали! Меня похитили и пытали! Резали ножом! У меня рана на животе! Меня под пытками заставили оговорить себя! Помогите!

— Что ж ты за гад! — с чувством проговорил Норов Даниэлю. (Quel genre de salaud tu es!)

— Нарушение прав человека! Насилие! Издевательство! Бедный Даниэль! Нарушение закона! — галдели французы. — Это недопустимо!

— Помогите! — надсаживался Даниэль. — Я — жертва русской мафии!

Он дергался и подпрыгивал; ножки стула отбивали дробь по старому скрипучему паркету в такт его выкрикам.

— Да тише ты! — вновь осадил его Норов.

Но остановить Даниэля было уже невозможно. Он орал в голос:

— Помогите! Он меня убьет!

Потеряв терпение, Норов подобрал с пола отвалившийся скотч, опять приложил его ко рту отчаянно дергавшегося во все стороны Даниэля, примял, чтобы он держался лучше и еще хорошенько прихлопнул по губам. Даниэль сопротивлялся, как мог, мычал, стонал и таращился.

— Ты не имеешь права так поступать, Поль! — негодующе заявил Реми. — Ты обязан уважать французские законы!

И тут Норов взорвался.

— Вот как?! — резко обернулся он к Реми. — Ты смеешь учить меня французским законам?! В отличие от мигрантов, перед которыми вы заискиваете и пресмыкаетесь, я любил вашу страну! Я не жег ваши машины, не мочился на ваших улицах, не называл вас «мерзкими лягушатниками»! Я участвовал во всех ваших благотворительных акциях, я помогал бездомным, чистил леса и реки! Во всей округе не найдется человека, который не получил бы от меня или на чай или хотя бы маленького подарка! Я говорю на вашем языке, я знаю вашу историю и вашу культуру лучше, чем все вы тут, вместе взятые! Я дружил с тобой, твоей женой, твоим сыном и его женой! Я доверял вам! Я перечислил Лиз и Жану-Франсуа авансом сотню тысяч без всякого договора, под честное слово! И за это вы, мои дорогие французские друзья, решили меня подставить, упечь на нары, присвоить мои деньги!

— Да нет же, месье Поль! — воскликнула Лиз.

— Молчите, Лиз! Стыдитесь, вы, жалкие, мелкие корыстные лицемеры! Одному вы размолотили башку, другую сожгли, третьего повесили! А когда я, русский, пытаюсь докопаться до правды, вы всей толпой набрасываетесь на меня и хором орете, что это недопустимо, что это нарушение прав человека и французских законов! Это — ваша Франция?!

Реми тоже поднялся. Бледный, взволнованный, с прыгающими губами, он пытался возражать, но Норов не слушал.

— Так, Реми?! — бушевал он. — Это — Франция?! Другой не существует? Отвечай!

— Нет, месье, это — не Франция! — раздался твердый голос мадам Гейнсбур. — Франция справедлива! Прошу вас, успокойтесь. Вы попали в сложную и неприятную ситуацию, но, уверяю вас, это — частный случай. Во Франции есть закон, и я постараюсь сделать так, чтобы он вас защищал. Я приношу вам свои извинения за то, что вам пришлось пережить… — Она обвела глазами лица остальных и прибавила: — От имени всех, здесь присутствующих.

Французы молчали, избегая смотреть на Норова. Щеки Лиз заливал румянец стыда. Норову показалось, что и Кристоф покраснел. Норов перевел дыхание, приходя в себя.

— Принимается, — кивнул он. — Вы меня тоже извините, я немного разволновался.

***

— Я хочу рассказать все, как было! — вдруг объявила Лиз. — Правду.

Даниэль, издавая протестующие нечленораздельные звуки, хотел вскочить со стула, но Норов его не пустил.

— Минуту, мадам Пино! — вмешалась мадам Гейнсбур. — Как адвокат я обязана предупредить вас о последствиях ваших заявлений. Я намерена записать ваши слова на диктофон. У вас нет возражений?

Она достала из сумки телефон и положила на стол. Лиз подняла на нее тяжелые измученные усталые глаза.

— Мне безразлично… Мне все равно, что будет со мной, пусть тюрьма… что угодно, но я не могу с этим жить… Не хочу!

Даниэль ожесточенно тряс головой, призывая Лиз замолчать. Норов дал ему увесистый подзатыльник, тот втянул голову в плечи и затих.

— Такой эгоистки, как Клотильда, свет еще не видывал! — заговорила Лиз, обращаясь исключительно к Норову. — Вы просто не знали ее, месье Поль. Она с детства получала все, что хотела. Единственная дочь, выросла в богатстве, ей никогда не нужно было работать или беспокоиться о деньгах. Ей было совершенно наплевать на других! Конечно, она была красива, умела себя подать, но у нее не было сердца! Жан-Франсуа так страдал из-за нее, но разве ее это беспокоило? Со мной она всегда разговаривала так, будто я была ее домработницей. Вы упрекали меня деньгами, месье Поль, неужели вы думаете, я сделала все это из жадности? Вы же меня знаете, разве я жадная? Да, я экономлю на всем, но это потому, что я вынуждена так поступать! Мы еле-еле сводили концы с концами, я работала с утра до вечера! А Клотильда требовала, чтобы Жан-Франсуа вернул ей деньги за дом! А ведь мы с папой вложили в него столько труда и средств! Мы почти полностью переделали его, она же видела это! Она знала, как трудно мы живем, но ее это не волновало! Верните деньги! Мы просили ее подождать хоть немного, но ответ был всегда один: нет! Верните мне мои деньги! Разве у нее было мало денег? По-вашему, это справедливо?

Норов пожал плечами.

— Мы с вами взрослые люди, Лиз, знаем, что мир несправедлив, и что это не повод убивать людей.

— Я не хотела убивать ее!

— Но убили. Знаете, Лиз, я давно уже пришел к выводу, что мы всегда делаем лишь то, что хотим. А чем мы объясняем свои поступки, зачастую не имеет значения.

— Да нет же, нет! — она прижала руки к груди. — Так получилось…

— Как получилось? — по-деловому спросила мадам Гейнсбур, поправляя на столе телефон.

— Так!.. Я не знаю… Получилось так, что Даниэль жил с Клотильдой и любил ее, а я — с Жаном-Франсуа, и любила его. Нет, не просто любила… Он был для меня всем! Но он не любил меня, а Клотильда не любила Даниэля… Мы с Даниэлем были нелюбимыми, так уж вышло… Что тут поделаешь? Мы с ним понимали друг друга без слов… Постепенно между нами возникла симпатия… вроде дружбы… мы старались поддерживать друг друга, помогать… Он жаловался мне на Клотильду, на ее измены, на то, как она с ним обращается. Я редко откровенничала, я вообще к этому не склонна, но случалось и мне проговариваться… Мне порой приходилось непросто, но ему, конечно, было гораздо труднее… Клотильда не считалась с ним: командовала, помыкала. Она, например, могла запросто вернуться домой поздно и даже не потрудиться придумать правдоподобное объяснение! После особо обидных эпизодов и сцен он звонил мне, и мы подолгу разговаривали. Я пыталась его утешить, ободрить… Так нельзя поступать с людьми, это мое убеждение! Уйди от него, если не любишь, но зачем же мучить?

— Его никто не заставлял терпеть, — возразил Норов.

— Ему некуда было деться, месье Поль! Он любил ее, и он от нее зависел! Однажды у Мелиссы была температура, она никак не могла заснуть, Даниэль сидел с ней всю ночь… Девочка спрашивала про мать, он что-то придумывал, чтобы оправдать Клотильду… Он был очень привязан к Мелиссе… Он хотел, чтобы у них с Клотильдой был еще один ребенок, но Клотильда не соглашалась… А на следующее утро он сказал мне: «Это неправильно, что один человек приносит столько несчастий окружающим и даже не замечает этого! Я иногда думаю, что если бы ее не стало, то всем было бы легче!». И я подумала, а ведь он прав! Случаются же разные беды с другими людьми, даже очень хорошими. Год назад в наших местах какой-то маньяк подкараулил девушку, которая бегала по утрам, напал на нее и убил. И его так и не нашли! А она никому не причиняла зла! И я… я спросила его: «Как же нам быть?». Я ведь прямой человек, не умею хитрить… И он ответил: «Если мы когда-нибудь наберемся смелости, то надо все сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай». Я спросила: «Какой случай ты имеешь в виду?». А он сказал: «Например, в дом может проникнуть грабитель, думая, что там никого нет. И если ему оказать сопротивление, то он может ударить ножом! Ты понимаешь, о чем я?»…

Даниэль, давно уже подававший признаки нетерпения, при этих словах, отчаянно мыча, взметнулся, как ужаленный. Но Норов толкнул его назад так, что тот едва не опрокинулся вместе со стулом.

— Угомонись! — скомандовал Норов. — Все, что мог, ты уже сказал и сделал.

Лиз, ни на кого не глядя, сжимала и разжимала пальцы своих больших, лежавших на коленях рук.

***

С Осинкиным Норов встретился в прошлом году, случайно, в бизнес-зале аэропорта «Шарль де Голль», где Норов обычно делал пересадку. Он искал свободное место, увидел в конце зала знакомую фигуру в кресле у столика, присмотрелся, узнал и подошел. Они обнялись.

— Ты откуда? Куда? — весело спрашивал Осинкин, осматривая и охлопывая его по плечам и спине. — С этой косынкой на голове вид у тебя прямо какой-то пиратский! Похудел, жесткий весь… спортом, поди, занимаешься? Вот молодец! Подтянутый, стройный,… но морда-то постарела…

Он и сам постарел, его черные вьющиеся волосы поредели и поседели. Он набрал вес, впрочем, не слишком много, так что сохранил былую импозантность. Его куртка, рубашка, джинсы, кроссовки, — вся его одежда была дорогой и ему шла. Перед ним стоял бокал вина и две тарелки; одна была пустой, на второй лежали мелкие закуски. Он убрал дорожную сумку со свободного стула, чтобы Норов мог сесть.

— А мы сюда на недельку с Ольгой приезжали, к Денису. Помнишь Дениса? Он теперь здесь работает, в Париже, я его в торгпредство устроил. Он ведь в Москве второе высшее образование получил… Умный парень. Женился, дочку родил, так что я теперь дед. Уже второй раз! Ольга-то, младшая наша, рано замуж выскочила! Такого мальчишку чудесного нам принесла! А у тебя, как с внуками?

Разглядывая его вблизи, Норов заметил, что красивое лицо Осинкина несколько обрюзгло и покрылось красными прожилками, должно быть, он выпивал. Похоже, он и сейчас был слегка навеселе; его темные задумчивые глаза влажно поблескивали.

— Все хорошо, — сдержанно кивнул Норов.

Осинкин расслышал в его словах нежелание углубляться в тему.

— Не сходишь с ума по внукам? А я своих ужасно люблю! — признался он. — Ольга, та — вообще!.. Мне кажется, она своих детей так не любила. Осталась у Дениса еще на неделю, с внучкой потетешкаться, молодым помочь, а я — в Москву, мне на работу надо. — Он вздохнул с сожалением. — Давай хоть выпьем что ли, за встречу, что ж так сидеть! Подожди, я сейчас принесу.

Он ушел к буфету и вернулся, ловко неся в одной руке два бокала с красным вином, а в другой — две тарелки с закусками; чувствовалась привычка к фуршетам. Норов обычно не пил в самолетах и бизнес-залах, — вино было не лучшего качества, — но отказываться из вежливости не стал. Они чокнулись, выпили.

— Мне кто-то говорил, ты сюда перебрался, во Францию? — спросил Осинкин.

— Нет, я тут наездами.

— С Верочкой, я слышал, развелся? Поди, опять женился? Ты ведь по женской части — асс! — он издал свой виновато-смущенный смешок, который Норов помнил так хорошо.

— Нет, один.

— Гуляешь, значит! Чего еще от тебя ожидать! Вагонами, бывало, за тобой телок возили! Никогда не угомонишься. Живешь-то где? Я имею в виду — постоянно?

— В Петербурге.

— В Питере? Чудесный город, очень его люблю. Маленький, красивый. Я там недавно новый ресторан открыл, рыбный, на Петроградке. На Большой Зеленина, знаешь? Омары, устрицы, кальмары, рыба на любой вкус… Постой, я тебе дисконтную карту дам.

Он полез в карман.

— Спасибо, не трудись. Я редко хожу в рестораны.

— Ну а вдруг захочется хорошо покушать? А то ты, похоже, совсем есть бросил. Кухня у меня во всех ресторанах отличная, не пожалеешь.

— У тебя их несколько?

— Четыре. Два в Москве и два в Питере. Что ты удивляешься, я же теперь богатый человек, — он вновь издал свой смущенный смешок, теперь в нем слышалось самодовольство. — Ну, не богатый, конечно, — поправился он. — Богатый у нас Мураховский, куда мне до него! Это я перед тобой расхвастался. Состоятельный.

— Значит, ты стал ресторатором?

— Да нет, что ты, это мое хобби. По основному роду деятельности я — банкир.

— Смотри-ка, — невольно улыбнулся Норов. — Не ожидал.

Осинкин полез в карман и достал визитную карточку с логотипом крупного российского банка.

— «Председатель совета директоров», — вслух прочел Норов. — Большой человек!

— Представь себе!

— Нравится?

— Очень. И знаешь, я оказался отличным банкиром. Вот таким! — он поднял вверх большой палец.

— Рад за тебя. А что значит «отличный банкир»? У тебя проценты выше, чем в других банках или твои коллекторы жестче долги вышибают?

— Все ехидничаешь? Вижу, не меняешься… Да нет, Паш, проценты тут ни при чем, я же не старуха-процентщица, которую Раскольников топором по башке долбанул! Хороший банкир — это интуиция и связи. Связи, пожалуй, в первую очередь. Это своего рода талант.

— Наверное, — дипломатично согласился Норов. — Мне связи только с женщинами удавались, да и то — в прошлом.

— Ну, ты же нетерпеливый, гордый. Чуть что не по-твоему, сразу в морду! А я умею ладить. Мне нравится общаться. От одного умную вещь услышишь, от другого, глядишь, и сам поумнел. Я еще когда в Совете Федераций сидел, с разными людьми познакомился. Оттуда меня в банк позвали, сначала главой департамента по связям с общественностью, потом вице-президентом по регионам… Банк тогда поменьше был, это сейчас он разросся…

— Твоими стараниями?

— В том числе.

— Начальство-то ценит твои заслуги?

— Не жалуюсь. За мой дом на Рублевке владельцы две трети стоимости из своего кармана заплатили. Считай, подарили.

— Хороший дом?

— Замечательный! Ольга там ремонт превосходный сделала, все перестроила. У нее вкус, ты же знаешь. И участок не маленький, 30 соток, Ольга его тоже облагородила. Будешь в Москве, обязательно в гости приглашу. Ты, кстати, чем занимаешься?

— Если ты про деньги, то ничем.

— Как ничем?! Вообще? На что же живешь?

— Кое-что осталось от былой роскоши.

— И все?! Не представляю, как ты при твоих замашках концы с концами сводишь!

— Замашки изменил. Ты на гитаре-то играешь? — Норов перевел разговор на другую тему.

— Бывает, когда выпью, — хмыкнул Осинкин.

— Поешь? «Возьмемся за руки, друзья»?

— Хорошая песня. До сих пор ее люблю. Ну что, может, еще по бокалу?

Он поднялся, принес еще вина. Норов пригубил, Осинкин выпил.

— А что с Петровым? — полюбопытствовал Норов. — Где он?

— Володя в Саратове, — небрежно ответил Осинкин. — У нас там кое-какой бизнес остался. Ну, и недвижимостью он немного занимается, это уже самостоятельно, без меня.

— Не взял ты его в Москву?

Осинкин поморщился со снисходительной улыбкой.

— Он хороший исполнитель, но для Москвы мелковат. Москва любит масштаб, ты понимаешь, о чем я? Мы с ним летом в Испании встречаемся, у нас же виллы рядом.

— Я помню, — кивнул Норов.

— А ты так и не обзавелся здесь недвижимостью?

— Как-то не случилось.

Мимо них проходила молодая красивая арабка в униформе технического персонала.

— Мадам, — обратился к ней Осинкин. — Э-э, take this please, — он указал на пустые тарелки, стоявшие на столе. (Возьмите, пожалуйста).

— J’ n’ comprends pas, — пожала она плечами, даже не взглянув на него. (Не понимаю).

— Débarrassez la table s'il vous plait, — сказал ей Норов. (Уберите, пожалуйста, со стола).

Она улыбнулась ему чуть насмешливо.

— C’ n’ pas mon métier, monsieur, — ответила она и спокойно отошла. (Это не входит в мои обязанности).

— Что сказала? — поинтересовался Осинкин.

— Что она этим не занимается.

— Вот наглючка! — усмехнулся Осинкин. — Чем же она занимается?

— Может быть, дает начальнику смены? — предположил Норов.

— Что за народ французы! — покачал головой Осинкин. — Напринимали бездельников со всего мира, а теперь работать у них некому!

— Демократия, — пожал плечами Норов. — Она и нам с тобой когда-то очень нравилась.

— Молодые были, глупые! — с сожалением улыбнулся Осинкин.

— Разлюбил демократию?

— Как тебе сказать?.. — Осинкин посмотрел на него своими грустными глазами. — Демократия, Паша, хороша где-нибудь в Европе. А у нас лучше без нее.

— Чем же лучше?

— С демократией денег не заработаешь. Я имею в виду, настоящих денег.

И он опять издал виновато-смущенный смешок.

***

— Даниэль звонил мне в воскресенье несколько раз, — медленно и прерываясь продолжила Лиз. — Сначала, чтобы сообщить о смерти Камарка, потом еще зачем-то, …наверное, чтобы ее обсудить. Но я не могла с ним разговаривать, я была с Жаном-Франсуа… А вечером он позвонил опять, ужасно возбужденный и сходу выпалил: «Кло обо всем догадывается!». Я спросила: «О чем догадывается?». А он: «Что убийство Камарка — дело рук Жана-Франсуа!». Этим он меня сразил! Я сразу замерла. А он прибавил: «Она собирается донести на него в полицию!». Я перепугалась до смерти! «Что же делать?» — «Надо ей помешать!» — «Как?» — «Ты знаешь, как!» Я похолодела. Они стал меня убеждать: «Она никогда не простит Жану-Франсуа смерти Камарка. Если хочешь его спасти, надо действовать немедленно, не теряя ни секунды!». Ну и все в таком роде: «Наступил подходящий момент! Другого такого долго еще не будет!». Он сказал, что сейчас, пока мы с ним разговариваем, Клотильда возвращается домой, одна, а там — никого; сам он вместе с Мелиссой у ее родителей. Самое время ее перехватить и инсценировать ограбление…. Меня охватила лихорадка, я плохо понимала его слова… Я готова была на все, лишь бы защитить Жана-Франсуа!

— Постойте, Лиз, — перебил Норов. — Вы говорили Даниэлю о том, что Камарка убил Жан-Франсуа?

— Нет, конечно! Я бы скорей умерла, чем кому-то об этом сказала!

— Но откуда тогда он узнал об этом? Неужели догадался?

Он взглянул на Даниэля, тот, пряча глаза, приподнял плечо, закрывая лицо, будто от удара.

— Должно быть, ему об этом сказала сама Клотильда, месье Поль! — предположила Лиз.

— Она этого не знала. Она считала Жана-Франсуа неспособным на убийство, я сам слышал это от нее.

— Он и был неспособен! — воскликнула Шанталь.

— Спасибо за подсказку, Шанталь. Я тоже думаю, что на самом деле Камарка прикончил Призрак Оперы. Нет, Лиз, Клотильда не подозревала Жана-Франсуа и не собиралась доносить на него. Похоже, Даниэль обманул вас…. Он оказался хитрее, чем вы о нем думали…

— Неужели правда, Даниэль?! — Лиз была потрясена. — Ты мною манипулировал?! Как ты мог?! Мы же друзья!

Даниэль энергично замотал головой, отрицая обвинение. Норов не удержался и отвесил ему подзатыльник. Даниэль сдавленно ойкнул.

— Месье, перестаньте, прошу вас! — с укором произнесла мадам Гейнсбур. — Не трогайте его. Пусть полиция выяснит роль каждого, а суд определит наказание. Для нас сейчас важно лишь понять общий смысл того, что произошло!

— Можно еще воды? — попросила Лиз.

Теперь она избегала смотреть на Даниэля. Его предательство ее поразило, и к ее подавленности добавилась растерянность.

Норов вновь принес ей воды. Она отпила и оставила стакан в руках.

— Спасибо, месье Поль, вы добры… Я виновата перед вами, я сожалею… В общем, я решила действовать, но тайком от Жана-Франсуа. Я не желала, чтобы он о чем-то догадался, он и так был болен. Весь вечер он то злился на меня, начинал кричать, бросал на пол вещи… то вдруг затихал, молчал… Я сказала ему, что звонил папа, просил срочно приехать, у него что-то стряслось. А он ответил, что поедет со мной, не может оставаться один, боится. Я принялась его уговаривать, пообещала, что скоро вернусь, а он вдруг схватил мои руки, начал их целовать и заплакал! «Не уезжай! Не уезжай, прошу!». Как будто чувствовал! Целовал мне руки, представляете?…

Будто не веря, она оглядела свои большие огрубевшие руки и показала их Норову.

— Никогда раньше он так не делал. У меня сердце чуть не разорвалось! Но разве я могла остаться? Ведь я должна была его спасти! Я… поцеловала его в голову и сказала: «Не бойся, шерѝ, я никому не дам тебя в обиду». И уехала…

Она тяжело и глубоко вздохнула.

— Вы взяли с собой какое-нибудь оружие? — спросил Норов. — Нож, например.

— Что вы! Я даже не подумала об этом!

— Но вы же ехали убивать! — жестко уточнил он.

— Да нет же! Нет! — в отчаянии вскрикнула Лиз. — Я… я просто хотела защитить Жана-Франсуа! Я думала только об этом!

Она вновь и вновь повторяла эту фразу про защиту.

— Ваши чувства понятны, мадам Пино, — успокаивающе закивала мадам Гейнсбург. — Продолжайте, пожалуйста.

— Пока я уговаривала Жана-Франсуа, я потеряла время. Когда я наконец добралась, Клотильда уже выходила. Я застала ее в прихожей. Она страшно удивилась, увидев меня, но ничуть не испугалась. Спросила, что мне нужно. Я сказала, что нам необходимо поговорить, она ответила, что ей сейчас некогда, она торопится. Разговаривала она со мной свысока, как обычно. Я подумала, что она собралась в полицию, и опять запаниковала. Спросила, куда она так спешит? Она отрезала, что это — не мое дело и пошла к машине. Я побежала за ней, что-то лепетала про то, что мне нужно лишь несколько минут… Она, наверное, решила, что я опять собралась просить об отсрочке платежа; заявила, что ей надоело мое вечное нытье о деньгах… Она была раздражена и очень резка, даже для себя. Я хотела объяснить, что дело не в деньгах, но она не желала слушать: «Позвони на днях, договоримся о встрече». Я тоже постепенно начала злиться, я вообще ужасно нервничала… попыталась ее остановить, несла какую-то чепуху, кажется, схватила за руку… А она посмотрела на меня, и бросила, так презрительно: «Ты что, выпила лишнего?». Это прозвучало, как пощечина! Я никогда не напивалась, в отличие от нее!.. Я сразу вспыхнула… схватила камень, такой большой белый камень, он лежал возле лужайки… И ударила ее!.. Я просто не могла больше переносить ее тон, ее усмешку!.. Я хотела, чтобы она заткнулась!..

Последнюю фразу Лиз почти выкрикнула. Потом прервалась и жадно допила воду.

— Еще? — спросил Норов.

Она благодарно кивнула.

— Может быть, вина?

— Нет, воды.

Французы сидели бледные, ошеломленные, не произнося ни слова. Реми обнимал Шанталь за худые плечи, она прятала лицо в руках. Норов вновь сходил на кухню и вернулся с водой.

— Вы ударили ее несколько раз? — спросила мадам Гейнсбур.

Лиз кивнула в перерыве между глотками.

— Два… Кажется, два… Или три?… Я совсем потеряла голову… Попала ей вот сюда… — она поднесла руку к виску. — Сразу потекла кровь… Она упала на землю… лежала неподвижно. И на камне тоже осталась кровь… Я страшно перепугалась, бросила камень, стала звонить Даниэлю… Он ответил, но я сначала не могла говорить, слова не шли из меня, я только что-то выкрикивала… может быть, плакала… уже не помню…. Но я ведь правда не хотела!..

— Да, да, — заверила мадам Гейнсбур. — Я понимаю…

— Потом я все-таки, сумела кое-как объяснить ему, что произошло… Он спросил: «Она еще жива?». Я сказала, что не знаю. Он сказал, что нужно довершить начатое, отнести ее в дом и ударить ножом, а потом инсценировать ограбление. Но я отказалась наотрез! Я не могла там оставаться ни одной секунды! Сказала, что все сейчас брошу и уеду! Он тоже перепугался, стал убеждать меня, что если я уеду, это будет катастрофой для всех! Поймают и нас, и Жана-Франсуа! А я крикнула, что если он хочет, то может сам приехать, бить ее ножом и делать все, что считает нужным! И отключилась. Он продолжал названивать, но я не отвечала.

Норов невольно взглянул на Даниэля. Тот уже не протестовал; он сидел, свесив голову, ни на кого не глядя, и лишь изредка как-то мелко вздрагивал, будто по его телу пробегала судорога.

— У меня мутилось в голове, я с трудом соображала. Стояла над Клотильдой и не знала, что делать. Даниэль все звонил и звонил, я все-таки ответила… Он сказал, что тело надо отвезти подальше и надежно спрятать. Я спросила куда отвезти? Он сказал, в лес, в Грезинь. «В гараже есть канистра с бензином, найди ее. Отвези тело в лес, облей бензином и подожги!» — «Зачем?» — «Чтобы уничтожить улики! И обязательно прихвати камень, на нем твои отпечатки! Сотри их и выбрось камень где-нибудь!». Я, как робот, пошла в гараж, отыскала бензин, взяла коробку с такими большими спичками, чтобы разводить костер. Потом вернулась к Клотильде… подняла ее… я старалась не смотреть на ее лицо… подтащила к машине… она была ужасно тяжелой, как мешок… Даниэль сказал, чтобы я отвезла ее в лес на ее машине, а свою оставила у дома, а потом вернулась за ней пешком… Но я решила, что это займет слишком много времени и я поеду на своей. Потом сообразила, что в машине могут остаться следы крови, опять сбегала в гараж и нашла там тряпку, чтобы ее завернуть…

— Это была не тряпка, Лиз, а плед. Его подарили им с Жаном-Франсуа на свадьбу. Он плакал, рассказывая мне об этой подробности…

— Да, вы правы! Вспомнила! Действительно, это был плед! Вот видите, месье Поль! Он плакал, а у нее этот плед валялся в гараже, как обычная тряпка! Какое бессердечие!..

Она замолчала и вдруг проговорила тихо:

— Я устала. Хочу отдохнуть. Извините…

— Может быть, вы приляжете? — предложила мадам Гейнсбур. — Вот здесь, на софе? Не стесняйтесь…

Лиз нерешительно посмотрела на софу.

— Вы отвезли ее в лес, Лиз? — настойчиво спросил Норов.

— Да… я облила ее бензином из канистры и подожгла… Но дождаться, пока все закончится, не смогла… Там так сильно запахло жареным мясом!..

Она зажмурилась, ее передернуло от отвращения.

— Меня затошнило… я уехала…

— Вы не подумали, что она могла еще быть живой, когда вы ее подожгли?

Лиз посмотрела на Норова в замешательстве, и он увидел, что она не вполне в себе.

— Нет, месье Поль. Она была мертва.

— Почему вы так полагаете?

Лиз на мгновенье задумалась, затем пожала плечами.

— Иначе, когда я ее подожгла, она бы закричала. Разве нет?

***

После продажи дома, Норов, приезжая в Саратов, обычно останавливался в небольшом отеле на берегу Волги. Мать считала это блажью, пустой тратой денег и требовала, чтобы он селился у нее. Но Норов всячески уклонялся от совместного проживания, уверенный, что оно непременно закончится ссорой.

Если ему случалось проводить в родном городе больше трех дней, он брал разовый абонемент в спортивный клуб в центре города, рядом с отелем. Ездил он туда в обеденное время, когда зал пустел, — спокойней заниматься, да и сокращалась вероятность встретить кого-то из прежних знакомых.

Однажды, возясь в углу с железом, он почувствовал на себя чей-то пристальный взгляд и обернулся. Он увидел пожилого плотного сутулого сильно полысевшего мужчину лет за пятьдесят, сидевшего с гантелями на наклонной скамье. Когда их взгляды встретились, тот втянул голову в плечи, будто чего-то опасаясь. Норов узнал Дорошенко. Былые чувства разом вспыхнула в нем, он шагнул к бывшему другу, раскрывая объятия:

— Сережа! Сколько лет!.. Как я рад!..

Поняв, что бояться нечего, Дорошенко просиял и, бросив гантели, поднялся навстречу Норову.

— Павел Александрович! Дорогой!..

Сережа очень постарел, почти совсем лет облысел, сгорбился и слегка поправился. Его прежняя украинская смазливость, такая обаятельная, пожухла, и даже глаза как-то выцвели. От былого донжуана, спортивного и гибкого, мало что осталось.

— Какими судьбами, Павел Александрович?! Вот уж не знал, что ты в этот зал тоже ходишь! Как же мы раньше не встретились?

— Да я бываю здесь раза четыре в год.

— А я — аж пять раз в неделю. Стараюсь не выходить из формы. Решил малость подкачаться на старости, надоело тощим быть. Вон мой инструктор, — и он кивнул на крупного животастого парня в форме с логотипом клуба, отступившего в сторону, чтобы им не мешать.

— Я прервал твою тренировку?

— Ерунда, Паша! Тренировка — подождет, ничего страшного…

— Лучше я подожду, а то вдруг ты опять отощаешь, а я виноватым останусь. Заканчивай работу, а потом посидим в баре.

— Я быстро! Мне здесь два подхода осталось и еще одно упражнение.

***

— Как умер Жан Франсуа, Лиз? — спросил Норов.

Лицо Лиз сразу затвердело; она стиснула руки так, что пальцы побелели. Мадам Гейнсбур бросила на нее сочувственный взгляд.

— Зачем вам это, месье? Оставьте детали полиции.

Никто из членов семьи не возразил ей, все были согласны с ее предложением.

Норов посмотрел на Реми.

— Неужели тебе не важно знать, как погиб твой сын?

Реми поежился.

— Нам с Шанталь сейчас очень тяжело,… — пробормотал он. — Все это только добавляет нам горя…

Шанталь молча кивнула.

— Я должен выяснить, — упрямо проговорил Норов.

— Почему вы здесь распоряжаетесь? — подал голос Кристоф.

Норов посмотрел на него недобрым взглядом и, не отвечая, обратился к Лиз:

— Вы рассказали Жану-Франсуа о том, что сделали с Клотильдой?

— Что вы! Разве я могла ему об этом сказать! Он бы не вынес!.. Когда я вернулась, я вообще не могла разговаривать. Меня бил озноб, даже зубы стучали, и навалилась такая усталость, будто я весь день таскала мешки… Он сидел в салоне, слушал музыку в наушниках… он всегда слушал музыку, когда меня не было дома… Увидел меня, хотел что-то спросить, и вдруг переменился в лице, глаза сразу сделались такими испуганными… Он почувствовал!.. Он был невероятно чувствителен… Совсем без кожи…

— Что не помешало ему забить человека железным прутом, — пробормотал Норов будто про себя.

Лиз пропустила его слова.

— Я прошла в туалет, меня тошнило… Потом залезла под горячий душ, все никак не могла согреться… Моя одежда была в крови, наверное, я испачкалась, когда тащила Клотильду… не знаю, заметил он или нет, свет в салоне был неярким, да и я была в темном… Я сунула ее в стиральную машину, переоделась в домашнее, кое-как привела себя в порядок… Вышла к нему, спросила «Хочешь чаю, шерѝ?». Он ответил, нет, уже поздно для чая. Я сказала: «Тогда я лягу, что-то сегодня утомилась»… Я легла, но заснуть не могла. У меня перед глазами крутился этот кошмар вновь и вновь: я бью Клотильду камнем, она падает, я тащу ее в машину, обливаю бензином, поджигаю… И этот страшный тошнотворный запах!.. Он преследовал меня!.. Жан-Франсуа пришел уже поздно ночью, я сделала вид, что сплю… но я так и не заснула до самого утра. Встала совершенно разбитая, он ни о чем не спрашивал, держался настороженно… Он чувствовал, чувствовал! И тут позвонил Даниэль, сообщил, что Клотильда пропала… Это был конец!.. Жан-Франсуа сразу догадался, что Клотильды уже нет в живых… что ее убили… И что это сделала я!.. Звонок Даниэля обрубил отношения между нами, как топором!.. Жан-Франсуа замкнулся… закрылся, как в раковине… Перестал разговаривать со мной, даже случайно старался не прикасаться, словно я была заразная…

Она замолчала, сумрачно глядя в пол.

— Знаете, это было несправедливо, месье Поль… Получилось, что мы оба совершили… то, чего нельзя… И теперь мы были отдельно от остальных людей, по другую сторону… Но он не желал быть по одну сторону со мной! Не желал быть вместе! Он всегда считал себя выше меня. Он не говорил этого, но ведь есть вещи, о которых и не нужно говорить, они и без того понятны! Он был очень гордым, месье Поль… Я и не пыталась держаться с ним вровень… знала свою место… Но ведь после того, что случилось…разница между нами исчезла! У нас была тайна от всех… Я думала, нас это сблизит, но нет! Его оскорбляло именно то, что мы теперь сравнялись!.. Он сделался таким… высокомерным, враждебным… Когда ему было что-то нужно от меня, он не просил, а почти приказывал…

— Вас это задевало?

— Да, — призналась она после короткой паузы. — Да, мне было ужасно больно. Я видела, что он почти ненавидит меня… Понимаете, у него, по-моему, было такое ощущение, что Камарк был перед ним виноват… что он имел право его наказать… Он как будто не чувствовал особого раскаяния за то, что сделал… Об этом убийстве много говорили в новостях, но он тут же выключал телевизор, хмурился, сердился, выходил из комнаты… А однажды буркнул: «Неужели кому-то это интересно?»

— А вас он винил?

— О, да! Думаю, он считал, что я не имела права поднимать руку на Клотильду!.. Ведь она была выше меня! Вот если бы она убила меня, он бы ее, наверное, простил и пожалел…

— Вы не пытались объяснить ему ваши мотивы?

— Он все равно бы их не понял! Он был не совсем в себе, что-то в нем сдвинулось… Вот вы сказали, что когда он пытался покончить с собой, он просто хотел привлечь к себе внимание… Я так не думаю, месье Поль… Мне кажется, он совсем запутался… не знал, что делать дальше, как жить?.. Он бы ушел, но в нем еще оставалась последняя детская надежда…

— На что, Лиз?

— Ну… может быть, на то, что я все-таки сумею как-то вытащить его из всего этого?.. Ведь я всегда была такой надежной, всегда его выручала. А я уже не могла!.. Я сама уже пропала!.. Ради него… Я очень любила его… и продолжаю любить… У меня никогда не было и не будет никого дороже…

— Ты не сберегла его! — вдруг истерически выкрикнула Шанталь и зарыдала, вздрагивая острыми плечами.

Реми обхватил ее, прижал к груди, зашептал слова утешения.

— Мама! Мама! — тут же закудахтал Кристоф.

Он напоминал Норову большую хлопотливую, но беспомощную курицу.

***

В баре клуба Норов и Дорошенко заказали свежевыжатые соки и кофе. Сережа рассказывал о себе, Норов слушал.

Уйдя от жены, Сережа женился на секретарше, с которой у него был роман. Сереже она тогда казалась безумно красивой и сексуальной. Они очень хотели ребенка, но у них долго не получалось. Они ездили по врачам, испробовали все средства, включая сомнительную народную медицину. Наконец, четыре года назад жена все-таки родила дочь, чудесную девочку, которую Сережа прямо-таки обожает. Роды, однако, подействовали на жену самым неблагоприятным образом. Она расплылась, набрала вес, перестала следить за собой, бока у нее повисли складками. Спортом заниматься не хочет; губы себе надула, но Сереже совсем не нравится. Он к ней совсем охладел. Она нигде не работает, ничем не интересуется, но хуже всего, что она не занимается дочкой. Скинула ее на руки няньке, а сама сидит целыми днями дома, какие-то женские романы читает. Да еще к пиву пристрастилась. Бутылки три за день выпивает, куда это годится? Первая стадия алкоголизма…

— Чтение романов в наши дни является признаком высокого интеллекта, — улыбаясь, возразил Норов. — Все-таки, не телевизор смотрит.

— Да какой там интеллект, Пал Саныч! Секретаршей была, такой и осталась. Раньше хоть красавицей была, в постели страстной, а теперь!.. — Сережа безнадежно махнул рукой. — Короче, ушел я от нее, один живу. Дом ей, конечно, оставил, сам квартиру у приятеля снимаю.

— Совсем один? — уточнил Норов, поглядывая на него проницательно и лукаво.

— Ну, встречаюсь с одной девчонкой, — признал Сережа с виноватой улыбкой, всегда ему шедшей. — Очень симпатичной, двадцать четыре года. Секс у меня с ней сумасшедший!..

— Опять женишься?

Сережа вздохнул.

— Не хочет она за меня замуж!

— Почему?

— Мое материальное положение ее не устраивает.

— Ба! — удивился Норов. — Разве у тебя плохое материальное положение? Я думал, ты богатый человек.

— Был, Пал Саныч, — грустно признался Сережа. — Но недолго. Не сложилось, не повезло. Понимаешь, когда я из мэрии ушел, меня Миша Мордашов к себе позвал. Ну, я согласился, чего же без дела сидеть?

Он бросил на Норова смущенный взгляд, не зная, как тот отнесется к его сотрудничеству с бывшим врагом. Но Норов не выказал никакого осуждения.

— Я у него и в замах побывал, и на разные предприятия он меня назначал; и директором, и кризисным управляющим. Человек он, конечно, сложный, мягко выражаясь, но давал заработать. В общем, все складывалось замечательно, и у меня возникла нетривиальная идея: построить под Саратовом крупный логистический центр, самый большой в Поволжье. С современным оборудованием, с таможней, в общем, все, что полагается.

— Зачем?

— Как зачем? Представляешь, сюда бы по железной дороге отовсюду шли грузы, и уже от нас распределялись бы по России.

— Разве таких хабов нет в стране?

— Таких огромных, как я задумал, на тот момент не было. И оборудование почти везде было изношенное. Географически наше местоположение мне казалось очень подходящим. И потом, Пал Саныч, на других центрах чужие люди зарабатывали, а здесь нам бы все доставалось!

— Это, конечно, меняет дело, — согласился Норов.

— Смысл был в том, чтобы Мишин папаша согласовал идею в Москве, потому что без приказа из Москвы никто сюда ничего не повезет. А чтобы Москва дала добро, я предложил строить этот центр на частные инвестиции, без бюджетных вливаний. Ну, Миша загорелся, переговорил с отцом, тому тоже проект понравился, это же область на новый уровень выводило! В Москве его поддержали, землю он нам подписал, место отличное, железнодорожная развязка. Мы с Мишей договорились, что входим только вдвоем, своими деньгами, пятьдесят процентов у каждого, никого со стороны не берем. Вложили по пятерке зеленью, взяли кредит еще на двадцатку, начали стройку, заказали оборудование, и тут — раз! Папашу снимают! Катастрофа! Такой удар!!

— Не повезло…

— Хуже не бывает! Новый губернатор сразу принимается Мише концы рубить. Все договоры с областью аннулирует, финансирование старых проектов прекращает. У нас одна проблема за другой! Банки начинают нас дожимать, — мы же закредитованы были по уши! В общем, крутимся, как можем, держимся из последних сил, и вдруг — бах! Новое несчастье: Мишу закрывают! Только этого не хватало! Ну, весь набор! Вешают на него всех собак, имущество арестовывают, все описывают. Короче, русский пи — ц!

Обычно Сережа не употреблял нецензурных слов, но тут, конечно, был особый случай.

— Много потерял? — сочувственно спросил Норов.

— Практически все! — уныло махнул рукой Сережа. — И еще рад был, что на свободе остался! Меня же целый год из-за Миши трясли, и в прокуратуру таскали, и в ФСБ! На допросы как на работу ходил. Все шло к тому, что вот-вот обвинение предъявят. Но, слава Богу, пронесло!

Он поежился вспоминая.

***

Норов подождал, пока всхлипывания Шанталь чуть затихли.

— Как он вел себя в последний вечер, Лиз? — спросил он. — У нас с ним был очень откровенный разговор. Я хотел ему помочь, он эмоционально реагировал на мои слова; мне показалось, ему стало легче. Он что-нибудь рассказывал вам об этом?

Лиз глубоко вздохнула.

— Он действительно вернулся от вас гораздо спокойнее, даже как будто повеселевшим. Я обрадовалась про себя, потому что мне было чрезвычайно тяжело… Спросила, будет ли он ужинать. В последнее время он постоянно отказывался, почти ничего не ел, а тут вдруг сказал, что будет, что проголодался. Я разогрела ужин… У нас были мидии, он любил мидии, и лимонный пирог на десерт. И за ужином он разговаривал, и это тоже было необычно, ведь он с понедельника не говорил со мной, даже не отвечал на мои вопросы. Он потеплел ко мне, это было заметно, и я была так счастлива от этого! Он похвалил ужин и даже пошутил, что я стала лучше готовить с тех пор, как объявили карантин. И я сказала: «Как хорошо, что ты больше не сердишься и не грустишь!». А он ответил: «Я принял важное решение». Я спросила: «Какое?». «Я тебе обязательно скажу, но потом, попозже». Я подала десерт, он пригасил свет, поставил музыку, я уже не помню какую, но что-то очень красивое, торжественное… Даже зажег свечи… Я видела, что он в особом настроении, таком приподнятом, торжественном… Мы допили ваш коньяк, месье Поль, и доели те конфеты, которые вы мне дарили, шоколадные, ручной работы, помните?..

— Их нужно было съесть в течение недели с тех пор, как я дарил, Лиз, — покачал головой Норов. — Так предупредили в бутике.

— Ничего страшного, они все равно были очень вкусными. Мы были близки в тот вечер, такого с нами давно уже не было, очень давно… И потом он сказал: «Я хочу покончить со всем этим». Я спросила: «С чем, шерѝ?». «Со всей этой отвратительной дрянью, в которую превратилась моя жизнь!». У меня внутри сразу все похолодело! Все эти дни я боялась, что он опять попытается покончить с собой, сделает это, когда меня не будет рядом!.. Я видела, что он готовится… Я вскочила, бросилась к нему, обняла: «Зачем ты так говоришь! Ведь ты — гениальный музыкант!». А он так горько усмехнулся: «Был. Я начинал как гениальный музыкант, потом превратился в жалкого библиотекаря в маленькой деревне. А заканчиваю убийцей». «Но ведь ты не виноват! Так получилось!». А он: «И что из этого? Разве это что-то меняет? После того, что я сделал, у меня уже не может быть ничего хорошего». Я пыталась ему возразить, он прервал меня, сказал: «Я сегодня виделся с Полем, разговаривал с ним. Он не должен отвечать за то, что я натворил. Он не причинил нам никакого зла. Он много помогал нам.» Я согласилась с ним: «Да, это правда». И он сказал: «Пусть я преступник, но я — не подлец». Я заплакала и спросила прямо: «Ты хочешь уйти из жизни?». Он ответил: «Я еще не решил окончательно, как поступить. Может быть, пойду в полицию и все расскажу». Я ужаснулась: «Но ведь это тюрьма! Разве ты сможешь там?» А он улыбнулся очень печально и проговорил: «Похоже, у меня не очень большой выбор». И у меня сжалось сердце! Я видела, что он измучен, что больше не может терпеть, но он так боялся того, что ему предстояло!.. Он не был готов… ни к смерти, ни к тюрьме…

Она помолчала.

— А вы еще говорите, что Клотильда не заслужила того, что я сделала с ней! — вдруг воскликнула она с внезапной яростью. — Ведь все это случилось из-за нее! По ее вине! Это она довела его до этого!

— Я так не считаю, Лиз, — проговорил Норов. — Но вряд ли мое мнение имеет для вас значение.

— Я сказала ему: «Хорошо, мы сделаем так, как ты решишь. Если пойдешь в полицию, мы пойдем оба. Если задумаешь уйти — вместе уйдем. Я не оставлю тебя одного». И он обнял меня и проговорил тихо, на ухо: «Спасибо. Ты очень дорога мне. Ты самый близкий мне человек!» Так искренне это сказал! Я знала, что он не обойдется без меня, что он рассчитывает на меня… И… я поняла, что мне следует сделать.

Она прямо посмотрела в глаза Норову, и ему сделалось не по себе от этого взгляда.

— Мы легли совсем поздно. Он взял меня за руку, это тоже было впервые за последнее время. И так заснул, держа мою руку… А я не спала. Я думала, что тюрьма для него хуже смерти, она его сломает. Весь этот позор, который его ждет… Я представляла, как его в наручниках будут приводить в суд, а потом показывать по телевизору во всех новостях!.. Я не думала о себе, я знала, что я все выдержу, но он!.. Ведь он — такой нежный, беспомощный, беззащитный!.. Я была сильнее, я должна была помочь ему!.. И я решилась…. Я подождала, пока его дыхание стало ровным, а потом…

Она вновь замолчала. В салоне повисла звенящая тишина. Кристоф нервно и прерывисто вздохнул.

— Я накрыла ему лицо подушкой… прижала и навалилась сверху,… — Лиз говорила так тихо, что ее едва можно было расслышать. — Он почти не сопротивлялся… Только инстинктивно… А потом… перестал… Он этого хотел… ждал… Ждал моей помощи…

Шанталь взметнулась.

— Убийца! — крикнула она.

Подлетев к Лиз, она ударила ее ладонью наотмашь. Лиз тоже вскочила. Перепуганный Реми бросился к ним, схватил жену и оттащил назад к кушетке.

Лиз с презрением посмотрела на них, потом на Кристофа с женой.

— Я спасла его от унижения! — гневно бросила она. — Никто из вас не помог ему! Вы бы никогда на это не осмелились! Вы только и умеете что причитать! Думаете, мне было легко это сделать?! Вы должны быть мне благодарны!

***

Глядя на Сережу, Норов подумал, что тучи над его полысевшей головой развеялись не сами по себе. Должно быть, Сережа все-таки дал против Миши нужные показания.

— Неужели Мордашов ничего не мог сделать для Миши? — спросил он.

— Бесполезно! Вопрос на самом верху решался. Новый губернатор Морду ненавидел, между ними какие-то старые счеты существовали, вот и отомстил. 12 лет Мише впаяли!

— Много!

— А я с голым задом остался! — печально заключил Сережа.

Видимо, он считал, что Миша сел за дело, тогда как он сам пострадал безвинно. Во всяком случае, себя он явно жалел больше.

— Трудно тебе,… — согласился Норов.

— Не то слово, Пал Саныч! У меня же семья большая: родители старенькие на руках, бывшая жена с дочкой, сын за границей в университете учится, причем, я его туда вместе с его невестой отправил! Теперь нужно им обоим и учебу оплачивать, и еще на жизнь отправлять. Короче, задыхаюсь…

— Как же выкручиваешься?

— Распродаю что осталось. Ищу работу, — он с надеждой посмотрел на Норова.

— Ну, в этом я вряд ли сумею тебе помочь. Связей у меня сейчас нет.

— В Москве тоже нет? У тебя же раньше там много друзей было…

— Я не поддерживаю отношений.

— А в Питере?

— Я живу очень изолированно. Сожалею.

Сережа вновь вздохнул и развел руками.

— Ну что тут поделаешь? Ты уж извини, что я с этим к тебе пристаю, положение безвыходное. Я и так всех знакомых обзвонил, всем написал. Что-то обещают, но пока все стоит на месте.

— Непросто, наверное, хорошую работу найти в нашем возрасте?

— Да возраст-то — самый подходящий! Пятьдесят два, зрелость. Обидно, Паш! Ведь я первоклассный менеджер! Неужели стране не нужны хорошие руководители?

Норов успел погасить улыбку, прежде чем Сережа заметил.

— А какого рода работу ты хочешь?

— Безразлично! Хоть дворником. Лишь бы рубануть напоследок побольше, лимонов хотя бы пять нерусских рублей, а там можно и за кордон отвалить.

— Непростая задача, — осторожно заметил Норов.

— Но решаемая! — оптимистично заключил Сережа.

— Надеюсь.

Норов решил сменить тему:

— Девушка-то твоя умная?

— С которой встречаюсь? Да откуда, Пал Саныч? Она же секретарша.

— Опять секретарша?!

Сережа с шутливым раскаянием покивал.

— Что поделать, Пал Саныч! Правильно ты говорил, люди не меняются.

И вдруг он прибавил с искренним чувством:

— Ты даже не представляешь, Паша, как мне тебя не хватает!

Норов был тронут его порывом. Что говорить, он и сам все еще любил Сережу.

— Хочешь, встретимся вечером, побродим или посидим где-нибудь, — предложил он. — Я завтра утром улетаю, время есть…

— Вечером не могу, Пал Саныч, извини. Я дочку купаю. У нас с ней ритуал. Я приезжаю к ним в дом, мы с ней набираем ванну, там большая ванна, джакузи, дочка плавает, мы с ней играем… — На его лице появилась мягкая улыбка. — Душевно. Она расстроится, если я не приеду.

— Ты ее каждый вечер купаешь?

— И после укладываю. Она со мной лучше чем с любой нянькой засыпает.

Норов подумал, что не так уж он для Сережи и дорог, если даже раз в десять лет тот не хочет отступить от семейной традиции. Он невольно усмехнулся, и Сережа догадался о ходе его мыслей.

— Павел Александрович, ну это же другое! — смущенно проговорил он.

— Конечно, — подтвердил Норов.

Кстати, он не помнил, чтобы он высказывался с такой однозначностью о неспособности людей к переменам. Во-первых, потому что не любил банальных сентенций, а во-вторых, потому что считал, что иные люди все-таки меняются. Но к Сереже это не относилось. Когда они встали из-за стола, тот даже не сделал попытки расплатиться за кофе.

***

— Зачем вам понадобился Даниэль, Лиз?

— Я не смогла бы засунуть Жана-Франсуа в петлю, — произнесла она устало. — Видя, как страдает любимый человек, можно оборвать его жизнь из милосердия… чтобы помочь… Но повесить?!.. Нет, это другое!.. Сначала я хотела тоже покончить с собой…прямо сразу… Но потом я подумала, что нас в Кастельно все знают, и люди будут болтать, что мы с Жаном-Франсуа — убийцы… Он не заслужил этого, он сам был жертвой… И тогда мне пришло в голову, что если я повешусь в день, когда гроб с его телом опустят в землю, то все решат, что он покончил с собой из-за Клотильды, а я — из-за того, что не смогла жить без него! Так ведь лучше, верно?

— Романтичнее, — согласился Норов. — У этого плана лишь один изъян: для того чтобы он осуществился, мне пришлось бы надолго отправиться в тюрьму.

— Извините, месье Поль, — виновата проговорила она. — Я не подумала о вас…

— Пустяки, — кивнул Норов.

— Я позвонила Даниэлю и все ему рассказала. Он поначалу отказывался ехать, говорил, что это опасно, что если кто-то узнает о нашей встрече, это навлечет подозрение на нас обоих. Но я припугнула его тем, что пойду в полицию и все расскажу. И он примчался… Он все сделал сам, спасибо ему, я только помогла отнести Жана-Франсуа на кухню, а потом сидела в спальне и плакала, пока Даниэль не пришел и не сказал, что все кончено…

— Сочувствую, Лиз. И вам всем тоже, — Норов посмотрел на застывших в ужасе французов. — Сожалею о доставленных мною неудобствах; правда — не самая удобная вещь.

Никто ему не ответил.

— Полагаю, уже можно вызывать полицию, — деловито произнесла мадам Гейнсбур посреди всеобщего молчания.

Реми встрепенулся, приходя в себя.

— Аресты в моем доме? Только не это!

— Боюсь, вызова полиции не избежать.

— Неужели ничего нельзя как-то иначе?! — нервно проговорил Кристоф. — Вы же видите, в каком состоянии мама! Да и мы все!

Норов поднялся.

— Я пока постою на крыльце, — сказал он мадам Гейнсбур. — Подышу свежим воздухом. Что-то мне душно.

Глава восьмая

В полицейском отделении Альби, куда мадам Гейнсбур поехала вместе с Норовым, его почти не допрашивали. Полицейских в первую очередь интересовала судьба жандармов, оставленных в лесу. Норов показал свой телефон с фотографией и полицейские его изъяли.

На поиски были отправлены две бригады, командовал которыми высокий худой капитан. Когда кортеж из нескольких машин и реанимобиля с сиренами и мигалками домчался до леса, уже начинало темнеть. Въехать в чащу не представлялось возможным, пришлось бросить машины и пробираться пешком.

Двигались гуськом, Норов, в наручниках, под присмотром хмурого большого араба в бронежилете, с сержантскими нашивками, шел в середине колонны. Дороги он почти не помнил, но полицейские, пользуясь навигатором, в его указаниях и не особенно нуждались. Мадам Гейнсбур мужественно продиралась сквозь колючий кустарник рядом с Норовым, чертыхаясь по поводу своих безнадежно порванных колготок. Замыкали шествие медики с носилками, металлическим чемоданчиком и оранжевыми пледами. Все, включая Норова и мадам Гейнсбур, были в масках. Капитан приказал включить фонарики; хотя особой необходимости в этом не было.

Зрелище полуголых, продрогших до костей жандармов, прикованных к деревьям в вечернем сумеречном лесу, в перекрестных лучах фонарей было удручающим и драматичным. Долговязый Дабо пребывал в прострации. Подогнув внутрь носки длинных худых голенастых ног, опираясь затылком о ствол и осовело глядя перед собой невидящим взглядом, он что-то бормотал, может быть, молился. Пере, видимо, уже отчаявшийся, при появлении спасателей заплакал. Рыхлый толстый Лансак, осев на корточки, свесил голову и не подавал признаков жизни.

Как только его освободили, он мешком повалился на бок. Его переложили на носилки, принялись чем-то растирать ноги, измерять пульс и давление; вкатили укол, и лишь, когда он открыл глаза и издал слабый стон, медики занялись остальными.

Мадам Гейнсбур быстро сделала несколько снимков на свой телефон.

— Здесь запрещена съемка, мадам! — забеспокоился араб-сержант.

— Не «мадам», а мэтр Гейнсбур, — высокомерно поправила она. — Я не журналист, месье, а юрист. И имею полное право фиксировать улики.

Полицейские подняли носилки с Лансаком и понесли к машинам. Медики бережно вели следом Пере и Дабо, завернутых в оранжевые пледы.

— Что вы натворили, месье! — тихо, с укором проговорила Норову мадам Гейнсбур.

— Простите, я надеялся, это будет выглядеть более сексуально, — тоже негромко отозвался он. — Наверное, надо было тоже надеть на них маски?

— Это не смешно!

Рослые полицейские с нескрываемым любопытством разглядывали невысокого немолодого Норова, пытаясь понять, как ему удалось совладать с тремя вооруженными жандармами.

— Со мной бы у тебя этот номер не прошел! — внушительно сообщил Норову сержант.

— Они тоже так думали, — заметил Норов, как бы про себя.

— А я тебе говорю, не прошел бы! — повторил араб, начиная заводиться.

— А ты попробуй, — предложил Норов.

— Месье, месье! — прервала их мадам Гейнсбур. — Прекратите немедленно! Месье Норов, в вашем таланте наживать неприятности я уже убедилась. А вас, месье, я попрошу соблюдать формальности.

— Формальности! — проворчал тот. — Пусть скажет «спасибо», что меня там не было.

— Одному из нас точно повезло, — согласился Норов.

***

На лужайке показалось трое мужчин. Первый, державшийся начальственно, был уже за 50, худощав, среднего роста, в темном костюме, с редкими мышиного цвета волосами, морщинистым лицом и острыми колючими глазками из-под крупных роговых очков. Неотступно за ним следовал смазливый молодой человек с большой черной папкой под мышкой, вероятно, помощник. Третьим был коренастый, животастый сердитый южанин лет сорока, черноволосый, заросший густой неряшливой щетиной. На нем поверх темной одежды был бронежилет.

При их появлении полицейские сразу подтянулись, худой капитан поспешно подошел к ним и принялся негромко докладывать.

— Прокурор и комиссар, — шепнула Норову мадам Гейнсбур.

— Который прокурор? В очках? Неприятный? Впрочем, приятных прокуроров, наверное, не бывает.

— Он злой, но очень умный, — сказала мадам Гейнсбур. — Мне приходилось иметь с ним дело.

— Хотя бы один умный человек в этой компании не помешает. А небритый — комиссар? Он тоже умный?

— Нет, он просто злой.

Рассеянно слушая доклад, прокурор осматривал место и на мгновенье задержался на Норове своими цепкими глазами. Потом церемонно издали раскланялся с мадам Гейнсбур и что-то сказал комиссару. Тот подошел к ним.

— Бонжур, мэтр, — хмуро поздоровался он с мадам Гейнсбур. И смерив Норова недружелюбным взглядом, прибавил, — наворотил делов ваш подопечный!

— Месье, молчите! — предупреждающе проговорила мадам Гейнсбур, видя, что Норов собирается ответить.

— Я всего лишь хотел сказать «бонжур» комиссару, — пожал плечами Норов.

И в ответ на удивление, мелькнувшее в глазах комиссара, пояснил:

— Просто пытаюсь вежливым. Мы же во Франции.

Комиссар усмехнулся.

— Ничего более умного, полагаю, я от него не услышу? — спросил он, обращаясь к мадам Гейнсбур.

— Боюсь, ничего более умного вы не воспримете, — вежливо ответил Норов.

— Прекратите немедленно! — в отчаянии воскликнула мадам Гейнсбур.

— У вас будут с ним проблемы, мэтр, — со скрытой угрозой пообещал комиссар и отошел.

— Зачем вы постоянно их провоцируете! — принялась отчитывать Норова мадам Гейнсбур. — Неужели вы не можете хоть немного помолчать?!

— Если я скажу «могу», это будет свидетельство моей способности к молчанию или наоборот? — примирительно улыбнулся Норов.

***

В Тулузу Норова привезли уже около одиннадцати часов вечера. Поскольку все следователи были заняты Лиз и Даниэлем, допрос Норова решено было отложить до следующего дня. Ему предстояло провести ночь в камере.

— Моя подруга сейчас находится в госпитале в Альби, — сказал Норов на прощанье мадам Гейнсбур. — У нее ковид. У меня забрали телефон. Я очень прошу вас дозвониться до госпиталя и выяснить, есть ли хоть какие-то улучшения. Ее фамилия Полянская.

— Я все узнаю, не беспокойтесь, — пообещала она.

Камера представляла собой узкий чистый светлый пенал, пахнувший хлоркой. Ни тараканов, ни крыс в ней, конечно же, не было, и вообще по сравнению с саратовской «хатой», в которой когда-то «чалился» Норов, она вполне могла показаться приличным номером в бюджетном отеле.

Норов, не раздеваясь, растянулся на постели с тощей подушкой в белой наволочке. Он был совсем измочален; болели ребра, ныло сердце. Он неотступно думал об Анне, волевым усилием отгоняя дурные предчувствия, подкрадывавшиеся одно за другим. Он уже жалел, что отвез Анну в госпиталь; ему казалось, что если бы он был рядом, просто лежал, обняв ее, прижав губы к ее горячей щеке, ей было бы легче, она бы, может быть, уже выздоровела. Умом он понимал, что так не бывает, что это всего лишь непоследовательное иррациональное ощущение, но преодолеть его не мог, как и сопряженное с ним чувство вины.

О себе он как-то не переживал; сейчас для него это было неважным. Да и какая, в конце концов, разница, что с ним станется? Он несколько раз забывался, но ненадолго и тут же вновь просыпался.

***

Услугами такси Норов в Саратове практически не пользовался. Перед приездом он посылал сообщение одному из двух своих бывших водителей, и они уже сами договаривались, кто из них будет «возить шефа», как они его по старинке называли. Платил Норов по-царски, но дело было не только в деньгах; оба были к нему искренне привязаны. Он тоже относился к ним с большой теплотой, привозил из Франции подарки и им, и их семьям. Особенно любил он Валеру, мягкого обходительного блондина с голубыми глазами, десятью годами младше Норова.

Уже после переезда Норова в Санкт-Петербург, Валера купил диплом о заочном высшем образовании, устроился на работу в небольшое муниципальное предприятие, и вскоре, благодаря своему умению ладить с людьми, продвинулся до положения директора. Предприятие находилось на отшибе, и начальственная должность позволяла ему распоряжаться своим временем. Катал он Норова на собственной белой «тойоте» с кожаном салоном.

Как-то теплым вечером в начале осени они ехали по городу, и вдруг Валера слегка притормозил.

— Глядите, Пал Саныч, кто идет, — сказал он, указывая на кого-то на улице. — Вон, в красном, видите?

Норов поискал глазами и увидел женщину лет под пятьдесят, в огненно-красном пальто, с крашеными рыжими волосами из-под черного артистического берета, в очень короткой юбке, черных колготках и сапогах на высоких каблуках. Черты ее лица показались ему смутно знакомыми, но надутые ботоксом губы в кроваво-красной помаде и надутые щеки мешали вспомнить. Она шла «подиумной походкой», агрессивно и вместе сексуально, покачивая бедрами, вероятно, стараясь привлечь к себе внимание. На будничной, невыразительной саратовской улице выглядела она странно.

— Узнаете? — ухмыляясь, спросил Валера. — Это ж Света Серпер! Помните, у вас на «Наружной рекламе» работала? Из-за нее тогда весь сыр-бор разгорелся, прокуратура к вам прицепилась!

— Да ну?! — поразился Норов. — Как она переменилась!

— Вот и я о том. Считай, полтинник девушке, а все молодится! А знаете, кем работает? Гадалка. Карты таро, астрология, всякое такое. И еще тренер по сексу.

— Какой тренер?!

— По сексу! Серьезно, Пал Саныч. Ну, это я так по-простому называю, а официально должность у нее как-то по-другому пишется, типа сексолог-психолог. Но смысл такой. Короче, центр там у них по изучения йоги. Рулит какой-то мужик, махатма, или как там они его величают, не помню. В общем, учитель. Сам он русский, ну, или, может, татарин. Короче, наш, а имя взял индийское, сроду не выговоришь, че-то типа Харламбахрамхаджи, в этом роде. И косит под индейца.

— Под индуса?

— Ну, под индуса, какая разница! Главное, что так-то он русский, а выдает себя за нерусского. А она при нем, вроде, как заместитель. И вот набирают они по объявлению людей, мужчин и женщин, у кого личная жизнь не складывается, вывозят за город на неделю или на выходные, когда как. Они там коттедж снимают. И днем у них беседы о всяком разном, а по ночам групповуха…

— Шутишь?

— Пал Саныч, мне люди рассказывали, которые ее знают. Я-то сам к ним, понятное дело, не мотался, мне без надобности. А кто-то, вроде, ездил. И вот Света там женщин сексу учит. Ну, типа, как надо давать, чтобы мужчина получал наслаждение.

— Ну и ну! — покачал головой Норов.

— Хотите попробовать? — лукаво прищурился Валера. — Мигом вернемся. Чай, она вам не откажет, скидку еще сделает… Может, свое счастье найдете, а, Пал Саныч?

— Пожалуй, я свое счастье в другом месте поищу, — озадаченно ответил Норов. — Бурный секс со Светой Серпер? Заманчиво, но пока не готов… Однако, за идею спасибо.

***

Всю первую половину субботы Норов изнывал в тесной камере от неизвестности и невозможности двигаться. Он ожидал вызова к следователю, но шли часы, а ничего не происходило. От принесенной еды он отказался, есть ему не хотелось. Зная трепетное отношение французов к выходным, он начал уже опасаться, что по субботам и воскресеньям французская полиция не работает, и что он обречен торчать в этой мыльнице до понедельника. Подойдя к решетке, он окликнул дежурного и потребовал, чтобы ему дали возможность связаться с адвокатом. Тот обещал передать его пожелание начальству, и на этом все закончилось. Вновь потянулось время. В начале четвертого за ним наконец пришли, — его хотел видеть прокурор.

В кабинете средних размеров его поджидали прокурор, комиссар и мадам Гейнсбур. Видимо, они находились здесь уже некоторое время, потому что комиссар и мадам Гейнсбур ожесточенно спорили. Прокурор, склонив голову набок, слушал их, поблескивая острыми глазками из-под массивных очков. Перед всеми троими стояли бумажные стаканчики с кофе; голубые маски были спущены на подбородки.

Когда Норова ввели и сняли с него наручники, спор на мгновенье затих, но, едва он, обменявшись приветствиями с присутствующими, занял место за столом подле мадам Гейнсбур, возобновился с новой силой.

— Вооруженное нападение на представителей закона — это преступление особой тяжести! — горячился комиссар.

Было заметно, что он сильно раздражен.

— Та-та-та! — перебила мадам Гейнсбур. Она была настроена воинственно. — Где же оно, это оружие? Предъявите его!

— Все трое жандармов утверждают, что у него был пистолет! — сердито возразил комиссар. — У нас имеются их показания!

— Показания не являются уликой, неужели вам это неизвестно? У вас есть пистолет с отпечатками пальцев моего клиента?

— Он от него избавился!

Комиссар бросил на Норова испепеляющий взгляд; Норов ответил ему лучезарной улыбкой, радуясь про себя, что успел запрятать ствол в гараже Реми, пока дожидался полицию.

— То есть, пистолета нет? — сурово подвел итог прокурор.

— Послушайте, месье прокурор, вы же понимаете, что если бы он не был вооружен, то эти проклятые олухи не дали бы ему себя запугать! Он приковал их наручниками в голом виде! Это черт знает что!

— В полуголом, — уточнил Норов. — И я их не запугивал. Как вы могли заметить, я всегда сохраняю вежливость, хотя с некоторыми людьми это совсем непросто.

— Месье, я прошу вас молчать! — подняла голос мадам Гейнсбур. — Вы будете говорить, когда я вам разрешу.

— Пусть месье Норов изложит свою версию событий, — успокаивающе произнес прокурор. — У нас же не официальная встреча, мэтр, мы не ведем протокол. Нам важно прояснить позиции и по возможности уточнить обстоятельства. Мы слушаем вас, месье Норов. Хотите кофе?

Он коротко отдал распоряжение по внутренней связи, и молодая некрасивая беременная секретарша принесла Норову горький кофе в бумажном стакане.

— После того как жандармы нашли в моем доме подброшенный прут, месье Лансак предложил мне проехать с ним в жандармерию, — начал Норов, отхлебывая кофе и морщась. Мадам Гейнсбур не сводила с него светлых напряженных глаз. — Вместо этого меня привезли в лес и отвели в чащу. Там месье Лансак спустил брюки, и его подчиненные последовали его примеру.…

— Что вы несете?! — перебил пораженный комиссар. — Вы хотите сказать, что они вас домогались? Вас?! Да вы посмотрите на себя в зеркало!..

— Я не строю иллюзий относительно своей внешности, — скромно возразил Норов. — Если бы там были и вы, они, несомненно, предпочли бы вас. Но вы были в другом месте, и им, по-видимому, не оставалось ничего другого, как довольствоваться мной…

При этих словах прокурор не сдержал усмешки.

— Впрочем, я не утверждаю, что они собирались совершить в отношении меня сексуальное насилие. Допускаю, что это было проявлением какого-то специфического интереса… Я всего лишь излагаю факты и не строю домыслов. Войдите в мое положение, месье прокурор: я далеко не молод, всю жизнь придерживаюсь традиционной ориентации, и вдруг — подобный сюрприз!.. Я растерялся…

— И что же вы предприняли? — с нескрываемым любопытством поинтересовался прокурор.

Норов потер лоб в замешательстве.

— Откровенно говоря, не помню… Я пришел в такое смятение… Наверное, я убежал… Да, скорее всего…

— На жандармской машине? — уточнил прокурор.

— Возможно… Я как-то не обратил на это внимание.

— Другой же все равно не было! — вставила мадам Гейнсбур.

— Что за бред?! — возмутился комиссар. — А кто их тогда приковал наручниками?!

— Понятия не имею! — пожал плечами Норов. — А не могло это случиться с ними уже после моего ухода?

— А как вы объясните то, что на вашем телефоне оказалась фотография, где они прикованы к деревьям?! — подаваясь всем телом вперед, едко осведомился комиссар.

Норов подумал.

— У меня нет этому объяснения, — развел он руками. — Какая-то мистика! Может быть, они сами сфотографировали себя на память? Вот только почему на мой телефон?

— Вы что, за идиотов нас считаете?! — взорвался комиссар. — Мэтр, вы понимаете, что если вы сунетесь с такой историей в суд, присяжные вас засмеют?

— Боюсь, присяжные засмеют не ее! — холодно отрезал прокурор. — И не только присяжные. Над вами будет смеяться вся пресса! Вся Франция!

— Необязательно, — великодушно возразила мадам Гейнсбур. — Лишь в том случае, если увидит снимки голых жандармов!

— Полуголых, — уточнил Норов. — И совершенно не запуганных.

Прокурор бросил свирепый взгляд на комиссара.

— Мы удалили этот снимок с телефона месье, — проворчал комиссар, оправдываясь.

— Но не с моего! — торжествующе заявила мадам Гейнсбур.

— Вы что, фотографировали?! — ужаснулся комиссар.

— Конечно! — подтвердила мадам Гейнсбур.

— Вы не имели права так поступать!

— Как раз напротив! Как адвокат я просто обязана была это сделать.

Прокурор остро сверкнул глазками.

— Надеюсь, они нигде не появятся, мэтр? Иначе мы очень серьезно поссоримся.

— Конечно, нет! — заверила мадам Гейнсбур. — В этом просто не возникнет необходимости. Вы же не собираетесь выдвигать обвинения против моего клиента?

— Это шантаж! — вспылил комиссар.

— Выбирайте выражения! — парировала мадам Гейнсбур. — Шантаж — это уголовное преступление!

Прокурор принялся задумчиво тереть подбородок.

— Ну, с учетом всех обстоятельств,… — медленно начал он.

— А как быть с Кузинье? — не дал ему закончить негодующий комиссар. — Этот месье вместе со своими сообщниками зверски пытал его! Они подвешивали его вниз головой! Резали ножом! Они требовали от него…

— Где этот нож и где сообщники? — перебила мадам Гейнсбур. — Где доказательства того, о чем вы говорите?

Прокурор вновь сердито взглянул на комиссара.

— Уверен, что господа, которых вы именуете сообщниками, комиссар, пребывают уже вне вашей досягаемости!

Норов и сам на это очень надеялся.

***

— Надо полагать, у вас есть своя версия событий? — повернулся к нему прокурор. — Любопытно было бы ее услышать.

Мадам Гейнсбур предупреждающе дотронулась до рукава Норова, но останавливать его на сей раз не стала.

— Я ехал на машине по лесу, — не спеша, заговорил Норов.

— На угнанной полицейской машине! — едко встрял комиссар.

— Где мне было взять другую, месье комиссар?

— Продолжайте, — нетерпеливо поморщился прокурор.

— И вдруг я увидел месье Кузинье…

— Где вы его увидели?

— Где? — Норов поднял глаза к потолку, припоминая. — Действительно, где? Кажется, на дороге…

— Месье Кузинье стоял на дороге?

— Возможно, он сидел. Или лежал? Простите, не помню точно. Я был очень взволнован случившимся в лесу.

— Итак, месье Кузинье лежал на дороге?

— Ну, может быть, не совсем на дороге, а отчасти в кустах.

— И вы на него напали и связали, так?

— Вовсе нет! — живо возразил Норов. — Он уже был связанный.

— Кем же?

— Не знаю.

— Что за чушь! — возмущенно воскликнул комиссар.

Прокурор взглядом призвал его замолчать.

— Продолжайте, месье, — обратился он Норову. — Должен признать, вы рассказываете удивительные вещи!

— Я остановился, чтобы узнать, все ли с ним в порядке… Все-таки, за все время моего знакомства с месье Кузинье я ни разу не видел его в таком необычном виде…

— Я вообще не встречал на дороге связанных людей, — с нескрываемым сарказмом проговорил прокурор.

— Вот как? А я полагал, что во Франции это случается. В общем, я спросил месье Кузинье, как дела, а он стал рассказывать мне какие-то страшные вещи про убийство своей жены и месье Пино. Я был так поражен, что тут же позвонил отцу месье Пино с просьбой найти адвоката. Я подумал, что только юрист способен квалифицированно разобраться во всей этой ужасной ситуации. Мне, иностранцу, это было совершенно не под силу. Остальное вам известно.

— А зачем вы заклеили ему рот скотчем? — как бы мимоходом осведомился прокурор.

— Разве? Ах, да! Понимаете, его признания разрывали мне сердце. Ведь мадам Кузинье и в особенности месье Пино были моими друзьями.

На протяжении всего рассказа комиссар отчаянно ерзал в кресле. Наконец терпение его лопнуло, он вскочил.

— Что за бред! — крикнул он вне себя. — Я не могу слушать эту галиматью!

— Сядьте! — сухо скомандовал ему прокурор. — Сядьте и успокойтесь! Держите себя в руках. Вы заслужили это издевательство… В отличие от меня, который подвергается ему по вашей вине!

***

— Ваши предложения, мэтр? — хмурясь, повернулся прокурор к мадам Гейнсбур.

— Ну это же ясно! — задорно отозвалась мадам Гейнсбур. Рассказ Норова ее развеселил, она уже не сомневалась в своей победе. — Моего клиента отпускают на свободу без предъявления обвинений. Со своей стороны, я гарантирую, что ничего из случившегося не просочится в прессу.

— Какая наглость! — не удержался оскорбленный комиссар.

— Вы любите Францию, месье Норов? — вдруг поинтересовался прокурор, меняя официальный тон на светский, почти дружелюбный.

— Любил, — кивнул Норов. — Но под влиянием последних событий несколько остыл.

— Э-э! — поморщился прокурор. — Quel dommage! (Какая досада!) Пара идиотов и один негодяй не являются олицетворением Франции! Франция это…

— Liberté, Égalité, Fraternité, (Свобода, Равенство, Братство). Да, да, я успел заметить.

Прокурор с сожалением покачал головой.

— Вы настроены скептически. Надеюсь, ваше разочарование пройдет. Очень надеюсь… Так или иначе, вы свободны, месье Норов.

— Вы его отпускаете?! — ахнул комиссар, не веря своим ушам. — После всего, что он натворил?!

— Да, я отпускаю его, — с достоинством подтвердил прокурор. — И делаю это не только во имя справедливости, но и ради спасения вашей репутации! Если имя месье Норова исчезает из материалов дела, во всяком случае, из определенной части, то честь раскрытия преступления достается полиции. В противном случае окажется, что все распутал он, иностранец, а французская полиция села в лужу! Вы этого хотите, комиссар?

— Ничего подобного! — горячо запротестовал комиссар. — Мы и без него раскрыли бы это преступление! Мы сразу напали на след и держали все нити в своих руках! В конце концов, месье прокурор, эти преступники — всего лишь деревенские фермеры! Они орудовали наспех, кое-как, даже не сумели спрятать концы в воду! Вчера мы их прижали! Кузинье еще отпирается и надеется выкрутиться, но мадам Пино уже во всем созналась! Не позже понедельника мы бы произвели аресты, мы ждали лишь результатов экспертизы…

— Но вы подписали ордер Лансаку на обыск месье Норова! — усмехнулся прокурор.

— Благодаря этому мы нашли орудие преступления! — не сдавался комиссар. — Что касается Лансака, то он просто идиот!

— Лансаку придется уйти в отставку, — ледяным тоном заметил прокурор. — И я приложу к этому все усилия. Но вы ведь не собираетесь уходить? Вы намерены продолжить свою замечательную карьеру, не так ли, комиссар?

Комиссар разом сбросил обороты.

— Э-э… да… конечно… — промямлил он. — Если вы меня поддержите…

— В таком случае делайте, что я говорю!

Прокурор недовольно фыркнул, помолчал и обратился к мадам Гейнсбур:

— Мэтр, вы не хотите поздравить комиссара с блестящим раскрытием запутанных преступлений? Благодаря его усилиям ваш клиент очищен от подозрений.

В умных ироничных глазах мадам Гейнсбур мелькнуло торжество.

— Поздравляю, месье комиссар! — торжественно проговорила она, пряча усмешку. — Месье Норов и я очень вам признательны. Об этих убийствах говорит вся Франция. Если бы вы не остановили преступников, страшно подумать, что еще они бы натворили!

— Дело на контроле у министра, — добавил прокурор. — Так что, полагаю, месье комиссар вправе рассчитывать на награду.

Комиссар, сидевший с кислой миной, при этих словах расцвел.

— Поверьте, месье прокурор, я старался не ради награды!.. — забормотал он. — Я люблю свою работу и пытаюсь делать ее хорошо.

— Позаботьтесь о том, чтобы месье Норов получил назад изъятые у него вещи, — сказал прокурор. — Кроме пистолета, — не удержался он, лукаво косясь на мадам Гейнсбур. — Его ведь не было, не так ли, мэтр? Вы отлично поработали в этом деле. Если у меня когда-нибудь случатся неприятности с полицией, я непременно обращусь к вас за помощью.

— Благодарю вас, месье прокурор, — мадам Гейнсбур чуть порозовела от удовольствия.

Норов поднялся.

— Я могу идти?

— Да, — подтвердил прокурор, тоже вставая из-за стола и протягивая ему руку. — Приятно было с вами познакомиться. Вы очень необычный человек, месье. Буду откровенен: вы произвели на нас впечатление… Не так ли, месье комиссар?

Комиссар был застигнут врасплох, но сумел выдавить из себя улыбку.

— Э-э-э… да… разумеется, — промямлил он.

***

Небольшая бежевая машина мадам Гейнсбур, марку которой Норов не успел разглядеть, была припаркована возле входа в полицию, на служебной стоянке. Внутри салона царил беспорядок, на заднем сиденье валялись какие-то бумаги, папки и зеленый шарф с причудливым восточным узором. Забираясь в машину, Норов с облегчением сорвал мешавшую дышать маску, надоевшую ему за время пребывания в полиции, куда их прямо от прокурора повез комиссар, чтобы вернуть Норову вещи.

Мадам Гейнсбур сияла. Она ожидала от Норова заслуженной похвалы, но он, вместо этого нетерпеливо спросил:

— Вы выяснили, как дела у мадам Полянски?

Он не хотел задавать этот главный для него вопрос при прокуроре и комиссаре.

Светлые глаза мадам Гейнсбур как-то испуганно взмахнули ресницами. Она стянула маску с лица, на котором сейчас не было улыбки, и машинально сунула ее в дверной карман. Он только сейчас заметил, что у нее тонкий нос с горбинкой. Он шел ей, этот характерный нос, хотя и придавал ей нечто хищное. Глядя в ее красивое изменившееся лицо, он сразу понял, и похолодел от предчувствия неминуемого.

— Я очень сожалею, — медленно и тихо проговорила она вместо ответа.

Сердце его оборвалось.

— Вы сожалеете, — повторил он непослушными губами. — Значит, она?…

Мадам Гейнсбур молчала.

— Ясно, — сказал он.

Он рванулся из машины, быстро, почти бегом кинулся вдоль стоянки, видимо, не понимая, что делает, метров через двадцать опомнился, остановился, вернулся и вновь сел на пассажирское кресло.

— Простите, — глухим голосом произнес он, избегая смотреть на нее.

Миндальные глаза мадам Гейнсбург, еще недавно ироничные, увлажнились.

— Я понимаю,… — начала она, но он перебил:

— Когда это случилось?

— Вчера, около двух часов дня. Они говорят, что вечером звонили вам, но телефон не отвечал. Должно быть, мы уже были в полиции…

— Да… видимо… — Он потер лицо, стараясь собраться с мыслями. — Я хотел бы с ней проститься…

— Увы, это невозможно. Тела немедленно кремируют, чтобы помешать распространению эпидемии.

Он отвернулся к окну, зажмурился и закусил губы, чтобы она не видела его невольных слез. Ее сожгли, Кит! Просто сунули в печь и сожгли! Господи!..

— Это распоряжение правительства, ни один госпиталь не имеет права его нарушить, — мадам Гейнсбур говорила так, словно чувствовала себя виноватой. — Когда карантин закончится, вы сможете получить ее вещи… Мне правда очень жаль, месье.

Он молча кивнул, все еще не в силах говорить. Она тронулась. Норов, погруженный в себя, рассеянно смотрел куда-то перед собой. Постепенно его лицо разгладилось, стало спокойным и отрешенным. Мадам Гейнсбур бросала на него озабоченные взгляды, которые он не замечал. Дважды она уточняла путь к его дому, он встряхивался, соображал, отвечал и вновь проваливался в себя.

На площадке перед его домом она остановилась. Он продолжал сидеть неподвижно, с тем же отрешенным, как у изваяния, лицом.

— Мы приехали, месье, — сообщила она.

Он встрепенулся.

— Простите… задумался. Спасибо. Спасибо за все. Забыл спросить о главном. Сколько я вам должен?

— Две с половиной тысячи, месье. Вот договор, — она обернулась, вытянув руку, достала с заднего сиденья одну из папок, вынула из нее бумаги, затем порылась в своей сумке и извлекла ручку. — Проверьте, пишет? С утра писала. Вам нужно подписать здесь и здесь.

Он подписал, не глядя; она сунула листы в прозрачный файл и протянула ему.

— Это ваш экземпляр. А это — мне.

— Здесь указан номер вашего счета?

— Да, вот тут, видите?

— Вы позволите заплатить вам больше?

— В этом нет необходимости…

— Конечно, есть… — он вдруг замолчал, потеряв мысль и не закончив фразы.

Она подождала с минуту.

— Если я могу вам чем-то помочь….

— Вы уже помогли. Вы очень отзывчивы… необычно для человека вашей профессии… Еще раз примите мою благодарность.

***

В дом он вошел с кухни и остановился, оглядываясь. Здесь все было в том же виде, как оставили полицейские после обыска; верхний ящик стола, в котором лежали ложки и вилки, был еще выдвинут. Ящик был на магнитах и задвигался автоматически, но жандармы вытащили его слишком далеко.

Он почувствовал мгновенное облегчение от того, что он наконец-то один. Однако боль нарастала, мешала дышать. Следовало поскорее все это закончить. Ствол! Черт, он остался в гараже Реми! Мать вашу!.. И что теперь, Кит? Ехать за ним к Реми? Вновь встречаться с ним и Шанталь? Нет уж, хватит с меня французской патетики! Обойдемся домашними средствами.

Он окинул взглядом кухню, подняв голову, на мгновенье задержался на массивной коричневой балке потолка. Какой все-таки идиотизм! Столько лет хранить под рукой ствол, чтобы в конце концов повиснуть как последний дурак, с высунутым языком! Нет, не подходит. Он видел повешенных — отвратительное зрелище.

Какая тебе разница, как ты будешь выглядеть после смерти, Кит? Дело не во мне, а в окружающих. Думай сначала о других, потом о себе, так учила мать. Он подошел к плите, на которой стояла подставка для кухонных ножей, и перебрал их один за другим. Все они были острыми, как бритва. Он любил острые ножи, купил самую дорогую точилку и сам регулярно правил их, не доверяя это занятие Лиз. Вскрыть вены, конечно, не намного лучше, но все-таки…

Он вдруг вспомнил Гаврюшкина, который, сидя на опушке леса со зверским видом точил нож о камень, а Даниэль висел вверх ногами и таращился на него в ужасе. Он невольно улыбнулся. Сейчас уже это казалось забавным, но тогда — нет. Жаль Лиз. И Жана-Франсуа, и Клотильду… И Мелиссу, и Эрика… И Реми, и Шанталь… — всех их жаль!.. Какая, в сущности, мелкая дрянь — люди, планктон, болотная слизь… а вот, поди ж ты, жаль их!.. Так жаль…

Он выпил кофе, поднялся в спальню, принял душ, побрился, переоделся в свежее и побрызгал себя парфюмом. Перед смертью следует надеть все чистое — старинный русский обычай, нельзя нарушать его, Кит. Не буду.

Сначала нужно закончить с делами, Кит. Конечно. Редкий день, когда мы с тобой в аккорде. Спустившись в кабинет, он сел к компьютеру и перевел мадам Гейнсбур 7 тысяч. Это получилось у него не сразу, он не мог сосредоточиться, но, в конце концов, справился. Стараясь не терять концентрации, он написал несколько слов благодарности на ее почту.

Оставалась еще Катя. На кухне он откупорил бутылку красного вина, налил немного в бокал, пригубил, вышел наружу и поднялся в гору, набирая по дороге номер сестры. Катя ответила сразу.

— Привет, ты дома?

— Издеваешься? На работе, конечно!

— Я думал, суббота — выходной…

— Какие сейчас выходные! Я домой прихожу только ночевать, да и то не всегда.

— Сочувствую. Мужу, наверное, не нравится?

— У него на работе ситуация не лучше.

— Запиши, пожалуйста, фамилию…

— Минутку, возьму ручку… Пишу.

— Лукашова Елена Викторовна. Это нотариус в Петербурге. У меня нет под рукой ее телефона, но ты его найдешь в любом справочнике, у нее офис на Малой Конюшенной. Позвони ей дня через два-три. Назови мою фамилию.

— Зачем?

— Я затеял одну небольшую сделку, но не успел завершить до отъезда. А теперь из-за этой пандемии, мне придется здесь проторчать неизвестно сколько. Возможно, от тебя потребуется подписать кое-какие бумаги.

Лукашова была нотариусом, у которой хранилось его завещание. Оно было простым: квартиру в Петербурге он оставлял Ваньке, по миллиону рублей — матери и Пашеньке, все остальное, что оставалось на счетах на момент смерти, — Кате.

— Надо будет лететь в Питер?

— Необязательно. Она пришлет их тебе по почте.

— Что за бумаги, Паш?

— Катюш, какая тебе разница?

— Действительно, никакой. Пусть присылает, я подпишу. Как, кстати, Анна?

Он закусил губы на секунду.

— Алло, Паш? Слышишь меня?

— Да. Спасибо, ей лучше.

— Правда? Как я рада! Когда ее обещают выписать?

— Еще не знаю. Увижу сегодня, спрошу.

— Тебя к ней пустят? — изумилась Катя. — Разве во Франции пускают к больным ковидом? У нас это совершенно исключено!

— Я договорюсь,… — произнес он и сменил тему. — Я могу застрять тут надолго. Немного беспокоюсь за маму. Присмотри там за ней, ладно?

— Ну о чем ты говоришь! Конечно! Все-таки это и моя мама тоже.

— Да, и еще,… — он замялся. — Ты прости меня, пожалуйста, за тот случай…

— Какой, Паш?

— Ну, тогда в школе… во дворе, помнишь?.. Я ударил тебя… Мне очень стыдно…

— С ума сошел! Это триста лет назад было!.. Да я бы забыла об этом давным-давно, если бы ты каждый раз не извинялся!

— Разве я уже извинялся?

— Тысячу раз, если не больше! Неужели не помнишь?

— Не помню… Почему-то не отпускает.

— И очень глупо! Я еще тогда тебя простила. Все же к лучшему получилось! Муж, дети, сам знаешь… Перестань, прошу тебя…

— Больше не буду.

— А у тебя-то самого все в порядке?

— Вполне. Почему ты спрашиваешь?

— Голос твой мне что-то не нравится.

— Извини. Я же не оперный певец.

— Точно?

— Точно не певец.

— Я спрашиваю: точно все хорошо?

— Не сомневайся.

Закончив разговор, он вернулся к дому. Задержавшись на террасе, он в последний раз окинул взглядом знакомый пейзаж: солнечное, сине-голубое высокое небо в крупных белых облаках, свободных легких и неровных; светло серую скалу, с темно-серой каменной стеной города на вершине; зелень молодой травы, темную зелень высоких пихт и густую медь декоративных деревьев, кое-где горделиво красовавшихся на склоне холма среди своих еще обнаженных собратьев. Все это было уже далеко от него, не принадлежало ему и не сожалело о нем.

— Спасибо, отец, — негромко вслух сказал Норов. — За жизнь, за свободу. За счастье. За смерть. Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…

И он опустил голову в коротком сдержанном поклоне.

В сущности, получилось удачно, что все заканчивается разом: и жизнь, и любовь, правда? Мне опять повезло. Не придумывай, Кит, жизнь не заканчивается, это ты вдруг решил ее оборвать. Не вдруг. Не могу же я оставить ее там одну! Но там ничего нет, Кит! Тем более, не могу…

На кухне он выбрал нож средних размеров, затем прошел в кабинет, достал телефон и установил перед собой на столе, подперев так, чтобы он не съезжал. Постукивая пальцем по экрану, он нашел фотографии Анны, которые делал в Альби. Красивая, яркая, полная жизни и счастья, она смеялась и махала ему рукой. От острой, пронзительной боли на глазах сразу выступили слезы. Он быстро сморгнул, чтобы она их не заметила.

— Здравствуй, моя любовь, — сказал он, улыбаясь. — А вот и я. Извини, что немного задержался. Неожиданно навалились дела, пришлось разбираться… Переживала, да? Ну, что ты, моя маленькая губастая дурочка, разве я тебя оставлю! Я же обещал…

С минуту он молчал, вглядываясь в ее смеющееся лицо, испытывая почти что счастье.

— Я сейчас приду к тебе… Ты только отвернись на минуту, я не хочу, чтобы ты это видела…

И стиснув зубы, он с силой полоснул лезвием по запястью.

Content

Кирилл Шелестов
Смерть Отморозка. Книга Вторая

Часть четвертая. Чужая жена

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть пятая. Во власти

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть седьмая. Смерть отморозка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая