Спартачок. Двадцать дней войны

Глава 1

День первый

Он шевельнулся. Тело слушалось. Правда, замедленно. Но оно имелось, что уже хорошо. Повезло. Разработчики аппаратуры допускали, что при срыве заброски может и без тела выбросить. Куда-то. Шутнички.

Он провернулся на месте в поисках зеркала. Оно точно должно быть. Во всех эпохах — что в Западном секторе Веера Миров, что в Восточном — люди окружали себя зеркалами, потому что обожали любоваться собой. На Земле-Центр не обожали, просто любовались, в итоге там зеркал было еще больше. Значит, и здесь, где бы ни находилось это «здесь», тоже есть возможность посмотреть на себя со стороны!

Он желчно порадовался собственной мудрости — и действительно увидел зеркало. В полный рост, самое то.

В зеркале отразился невысокий мужчина, тощий, но вроде жилистый, в явно рабочей одежде, судя по отметкам грязи. Славянин. Ага, или финн, или казанский татарин, или мариец, или вообще крендель из Северной Европы.

'Срыв заброски, — печально констатировал он мысленно. — Ну и как оно, а, Спартачок? Был ты форсмажорным испытателем новой техники пространственных перемещений, а теперь кто? Робинзон? Не, тот выживальщик в дикой природе, а тут явно цивилизация, и какие-то типы за спиной торчат… Разведчик? А что тут разведывать? Олигархат — он и есть олигархат — мерзкий строй, подробно изученный, смоделированный, что тут разведывать, для чего⁈ Тогда прогрессор? Ну уж нет, эту тему на Земле-Центр многократно высмеяли в самых разных формах, от фильмов-пародий до серьезных методологических работ… сам, кстати, и высмеивал. Регрессор? Еще хуже. Хуже регрессоров только людоеды.

Он скорчил самому себе в зеркале рожу и констатировал, что здесь у него одна роль — быть собой. И следовательно — быть недолго. Коммунары в олигархате не выживают. Как там… вредный психологический климат, во.

Можно бы, конечно, покрутиться, чтоб дождаться эвакуации, но смысл? Если б он попал в исследованные области Веера Миров, его уже выдернули бы обратно. Не выдернули? Значит, вне зоны доступа. А коли он вне зоны доступа, для его возвращения на родину требуются координаты и прорва энергии, примерно как от средней мощности ядерного взрыва. Ни того, ни другого тут нет. Ну и?

«Ну и буду жить как коммунар с Земли-Центр, — легко решил он. — Кто мне помешает? Недолго, но красиво! И весело! Задача понятна, Спартачок? Тогда вперед.»

— Чо, Андрюха, рожи корчишь? — весело спросили за спиной. — Вовремя не смылся, теперь не отмажешься! Принимай повестку! Мобилизация! Пять минут тебе на сборы!

Он развернулся. Ага, звездочки. Офицер. И двое на подхвате при нем. Говорит на русском. На старом русском, но оно понятно, прошлое же, чем дальше по лепесткам Веера, тем ниже в прошлое… Империя? Если Империя, то где-то на востоке, чокают там. Чокали, м-да. Сибирь?

— Враг у порога? — уточнил он.

Так, тело слушается, язык не очень. Значит, начинается откат. Ох и худо будет! И будет как минимум сутки! Ой, уже худо…

— Пока что нет, но не призовешься, будет! — жизнерадостно сказал офицер. — Вещи, документы, сухпай на трое суток — и вперед! Родина ждет!

— А что ж она так погано относится ко мне, Родина, если ждет? — пробормотал он из вредности. — У меня дом, хозяйство, техника на выходе, собака на цепи… а ты — пять минут. А?

— Андрюха, а я решаю⁈ — возмутился военком. — Мне распоряжение пришло — выполняю!

— Коллективная безответственность — очень удобная традиция олигархата, — сказал он с нехорошей улыбкой. — Пока не придется отвечать лично.

Под его ясным взглядом военкому почему-то стало неуютно.

— Андрюха, автобус ждет, — повторил военком неловко.

— Уже иду, если ждет… — косноязычно пробормотал он и побрел к выходу.

Ни документов, ни вещей он брать не стал. Зачем? Если это Восточный сектор, значит, война — тут везде война, во всех лепестках Веера. А на войне всё выдадут: и документы, и оружие, и сухпай. И место определят, где тебя прибьют с пользой для родины. И вообще — всё это не его, а чужое брать нехорошо.

Кое-как он добрел до какого-то общественного транспорта, судя по количеству сидений. И там благополучно отрубился.

И болтался между жизнью и смертью не сутки, а трое. Не учел генетические модификации, а они сильно задерживают акклиматизацию сознания. Чаще убивают. Но не убили, только помучили. Зато помучили от души!

День второй.

После оглушительного грохота автоматов тишина на стрельбище казалась слегка ватной. Беззвучно прошагали мимо берцы инструктора.

— Зачет.

И берцы неторопливо зашагали дальше. Курсант поднял голову, посмотрел вслед. Инструктор из контрактников, понятно. Его не удивляет снайперская стрельба обычного мобика. Его вообще ничего не удивляет. Его дело проверить зачет по стрельбе. Нет, даже не так — его дело сделать вид, что принимает зачет. На передок отправят всех независимо от результатов подготовки. Умеет ли курсант стрелять, бегать, маскироваться, кидать гранаты, обнаруживать мины — вопрос второстепенный.

— Ну что, Спартачок? — тихонько сказал курсант сам себе. — Как тебе внедрение? Не ожидал, что никого не удивляет снайпер, сапер-интуит, виденец эфира третьего уровня с навыками полевой медицины? Не ожидал. Во-от, все мы так, коммунары хреновы. Знал, но не ожидал. Потому мы, коммунары, и не выживаем в олигархате. Тараканы выживают, а мы нет. Нежизнеспособное племя, слабее даже тараканов.

— Чего? — обернулся сосед.

— Да так, сам с собой разговариваю.

— А-а… приятно побеседовать с умным? Ну давай…

И сосед потерял к нему интерес. Курсант Спартачок только головой покачал в веселом изумлении. Здесь никого не интересовало то, что выходит за рамки обыденного. Никого, даже спецслужбы. Вот лежит в траве стрельбища закиданец из будущего, садит пулю за пулей в центр мишени, что вообще-то для мобика невозможно — и всем поровну. Зачет — вот и вся реакция. Единственное, что волнует инструктора — чтоб его самого на передок не отправили. Ибо повезло, вернулся оттуда живым и больше искушать судьбу не хочет.

Прозвучала команда, построились, кривой колонной потянулись в лагерь. Недельное обучение закончилось, и в лагерь возвращались по отчетам командования подготовленные бойцы. Из автомата постреляли? Значит, подготовленные. Гранаты не бросали? Еще чего, на всю толпу гранат не напасешься. Граната — тот же камень, а камнями в детстве бросались все. Ну, не с колес на передок — уже хорошо. Потому что по рассказам бывало, что и с колес, прямо в гражданском. И много чего бывало еще. Это, Спартачок, олигархат, это не коммунизм Земли-Центр, тут логика своя, олигархическая. Людоедская.

Лагерь — скопище палаток посреди туранских степей. В самой большой замполит собрал курсантов на промывание мозгов, называемое скромно политинформацией, чтоб меньше думали, больше верили.

— Как вы все знаете, 22 марта 28 года республика Великий Кыпчакский Туран без объявления войны совершила ряд провокаций в приграничных районах, — мерно говорил капитан, расхаживая по палатке. — Нашим правительством было принято решение нанести упреждающий удар, чтоб освободить исторически русскоязычные области Великого Турана и исключить опасность продвижения военно-политического блока «Великий Туран» к границам империи…

Слова летали по палатке, курсанты смотрели стеклянными глазами. Спартачок искренне им позавидовал: умеют же люди спать с открытыми глазами!

Он покрутился, поерзал… и потянул руку вверх. Вчера замполита донимал, почему сегодня не продолжить?

Замполит скользнул по задранной руке безразличным взглядом и продолжил лекцию о коварном Туране.

— Господин капитан, а почему Россия не освободила русскоязычные области двенадцать лет назад, когда там начали вырезать русское население? Местные даже референдум провели за присоединение к империи! — громко сказал он.

— Руководство страны до последнего придерживалось принципа мирного урегулирования конфликтов, — веско и недовольно сказал замполит.

— Господин капитан, но ведь мы просто предали русское население? А сейчас идем освобождать? Артиллерией большого калибра по их же домам? Там засели туранцы, их без артиллерии не выбьешь! Тогда это не освобождение получается, а доуничтожение. Так?

В палатке поднялся недовольный гул. Курсанты жаждали отсидеть обязательную политинформацию и идти на ужин, дискуссии никого не интересовали.

— Не господин капитан, а товарищ капитан! — строго поправил офицер.

— Да какой товарищ, если курсантов в яму сажаете? — отмахнулся Спартачок. — Однозначно господин. Товарищи вместе с Союзом кончились.

— Слышь, тебе больше всех надо? — не выдержал кто-то из курсантов.

— Да — в туалет! — тут же воспользовался Спартачок, получил в спину запоздалое «нет» и все равно выскользнул наружу. Фокус, который можно проделать только в последний день пребывания в учебке, когда на месть у начальства просто нет времени.

— Куда⁈ — надвинулся дежурный инструктор-контрактник.

— Туда! — так же агрессивно отозвался курсант и отодвинул контрактника в сторону.

— В яму захотел? — прилетело в спину.

Он только презрительно дернул плечом. Какая яма, если подготовка закончена? Ну, даже если яма — и что? Всего ночь просидеть, дождя вроде не предвидится — можно сказать, курорт! А утром приползут «Уралы», и — курсантам на передок, контрактникам встречать новую группу мобилизованных. Когда убыль личного состава в атаке около восьмидесяти процентов, без постоянного потока мобиков не обойтись… оп, а это кто такие⁈

Четверо уголовного вида типов деловито заходили в палатку. В его палатку! Один обернулся и нагло сказал:

— Мимо шел? Вот и иди.

— Воры? — задумчиво поинтересовался он. — Воры, на рожах написано. А знаете, вам крупно не повезло. В обязанностях коммунара четко указано: давить бандитские проявления безжалостной рукой. А безжалостной — это, ребятки, означает «насмерть»…

— Чего⁈

— Того. Не повезло вам, с коммунаром встретились. У нас, на Земле-Центр, коммунары воришек убивают на месте. Поэтому воришки у нас — очень, очень большая редкость…

Он еще подумал, прикинул возможные последствия. И коротко ударил наглого пальцами в горло.

День третий

— Еду, еду в соседнее село на дискотеку…

Водитель кривился от однообразного мычания, но помалкивал. Хочет товарищ майор петь, даже если не умет — оперную сцену ему! А нет сцены –значит, спешно оборудовать силами личного состава. Ну или хотя бы помалкивать, пока майор поет.

Майор тоже кривился. «Уралы» пылили впереди, а майор кривился. На дискотеку, блин… Снова на нее, родимую. Только уже не командиром батальона — и не майором. Залетел на разжалование через ступень — это еще надо уметь! Ну, хохлы могут и не такое. Старая Русь свято хранит традиции, не то что Империя.

— Еду, еду в соседнее село…

— Немного осталось, километра через три приедем, — аккуратно заметил водитель.

— Я знаю, Коля, знаю, — рассеянно отозвался майор.

— Я не Коля.

— Слышал анекдот про одноглазого пианиста и ковбоя? Слышал? Вот и не выступай, Коля.

Водитель понятливо заткнулся.

— Едем, едем в соседнее село…

«Соседнее село», то бишь лагерь краткосрочной подготовки мобилизованных, показался неожиданно сразу за очередным холмом. Два десятка линялых палаток, огромный полог солдатский столовой и два кунга рядом с зеленым кубом генераторной — вот и весь лагерь. «Партизаны» — они и есть «партизаны», ничего с союзных времен не поменялось.

«Уралы» с глухим ревом развернулись в погрузочное построение. Майор потянулся, зевнул — и одним движением выкинул себя из кабины. Майор морской пехоты Черноморского флота, особенно пониженный через звание — это вам не хвост собачий!

Два контрактника при виде тельняшки подтянулись и уважительно отдали честь. То-то же, козявки сухопутные.

— Начальник лагеря где?

Один из контрактников кивнул в сторону палаток, за ними на вытоптанной площадке явно намечалось построение личного состава. Майор шагнул… и остановился.

— А это что?

— Яма, — с усмешкой пояснил контрактник. — Сам вырыл, сам залез, сам решеткой накрылся. Все сам. Никто не заставлял.

Майор подошел. Курсант в яме уставился на него оценивающе и внимательно, нехорошо уставился. Майор предпочитал сам так на других посматривать.

— Залетчик? Открывай. Забираю всех, и залетчиков тоже.

— Жаль, мало посидел.

Контрактник брякнул решеткой. Курсант неожиданно ловко подпрыгнул, ухватился за уголковую раму… контрактник с усмешкой попытался наступить ему на пальцы берцем, но курсант быстро перехватился, одним слитным рывком выбросил себя наверх. Здоровенный контрактник почему-то отступил. И как будто растерялся. Курсант проводил его задумчивым взглядом. Майора увиденное озадачило. Обычно бывает наоборот — курсанты от инструкторов шарахаются. Потому что инструктора — дядьки здоровенные и с понятием доброты незнакомые.

— Фамилия?

— Курсант Грошев.

— И откуда ты такой взялся?

— Из ямы.

Курсант помялся, как-то странно поглядел на небо.

— Морячок, ты мне ничего хорошего пока что не сделал, — вдруг сказал курсант будничным голосом. — Но и плохого тоже…

— Чего⁈

— Того. Какой-то идиот построил личный состав в зоне ракетного поражения. Полетать не против?

Вообще-то майор считал себя подготовленным ко всем неожиданностям, и не зря считал. Морская пехота — это вам не хвост собачий! Но все же свой полет в яму воспринял… с некоторым удивлением. Однако сгруппировался, с хэканьем приложился спиной об дно, рядом шлепнулся курсант… а потом земля подпрыгнула, и жестко ударило по ушам. И еще раз. И еще. И наступила ватная тишина, какая обычно и приходит после разрыва ракет типа «Призрак», в, мать ее, американской классификации!

Майор сел. Аккуратно потряс головой, прочистил уши. Надо было что-то сказать.

— Ты… Грошев, да? Чем в твоей яме воняет⁈

— Инструкторской мочой. Они считали, это очень весело.

Майор зло сплюнул и поднялся. На плацу наверняка творится жуть, надо тащить уцелевших к медикам. Три «Призрака» — это… тоже не хвост собачий, это, м-мать, три «Призрака»!

— Эй, морячок. Если б я был там, на установке, я бы выждал четверть часа, а потом ударил бы по дуракам, которые прибежали спасать. Это если б я был там. А что они решат, неизвестно. Но лучше подождать.

И тут ударило, причем намного ближе. В яму хлестнуло комьями земли и мусором, на решетку бросило тело контрактника-инструктора.

— Мир праху дебила, — спокойно прокомментировал курсант. — Решили ударить сразу. И они дебилы. Вот теперь можно идти спасать. Кончились у них ракеты, всю загрузку сюда отправили, я считал.

Майор сплюнул землю. Выбрался из ямы, посмотрел на разгромленные палатки, на бродящих и бегающих в растерянности курсантов, на лежащие там и тут тела. Тел было много.

— Грошев, говоришь? А ты вообще кто?

— Я-то? — вздохнул странный курсант. — Да много кто. Но сейчас важно, что санитар с навыками полевой медицины.

— Да? Тогда займемся ранеными. Но потом обязательно расскажешь, как догадался о ракетной атаке.

— Я-то расскажу, да кто поверит?

— Я поверю! — пообещал майор. — Я всему верю, что помогает выжить!

Но на разговоры времени не нашлось. Сначала помогали раненым, потом собирали убитых, составляли ведомости потерь, а потом примчалось начальство, и начался дурдом. Да такой, что вечером майор забрался в уцелевший кунг к уцелевшему капитану-замполиту и брякнул бутылку на стол. Капитан криво усмехнулся и достал из-под стола еще одну. На том и подружились.

Потом уже, далеко за полночь, майор кое-что припомнил и спросил с бесхитростной улыбочкой:

— Ты же замполит, всех курсантов должен знать — кто таков некий Грошев?

— Да накун мне их запоминать? — кисло поморщился капитан. — Сегодня здесь, завтра других нагонят. Но Грошева знаю. Если коротко — заноза в заднице. Больше всех надо — знаком такой тип бойца? Вот он и есть. На каждой политинформации вопросы задает. Гнилые.

— Это почему Туран не взяли двенадцать лет назад, что ли?

— И этот. И почему победить не можем, хотя армия втрое больше. И другие — полный набор.

— Ну, эти вопросы мы все задаем…

— Но себе же, не вышестоящим! — возмутился замполит.

Майор согласно кивнул, с сомнением покосился на кружку. Но все же налил — и себе, замполиту.

— Тогда другой вопрос. Чего его инструктора побаиваются?

— А его все побаиваются. Знаешь, в любой части есть свои уголовнички, тем более у нас — так он поймал четверых… Говорит — воры.

— Орел! — не сдержался майор. — Один — четверых? Совсем как морпех!

— Да, только он их чуть не убил. И пальцы им поломал. Все. Вот ты бы смог все пальцы четверым поломать? Все до одного?

Майор призадумался.

— Поломать не проблема, — признал в результате он. — Смог бы легко! Но вот стал бы…

— Во-от. А он не поленился. Ни одного пальца не пропустил, я специально посмотрел.

— А чего комендачам не сдал? Он же явный психопат.

— А зачем? Все равно от комендачей в штурма. То есть к тебе и попадет. Слушай, полосатый, если не секрет — ты-то как загремел? Рота — это ж уровень старлея!

— А я и есть теперь старлей, — криво улыбнулся майор и долил себе в кружку. — Майор — это так, морпеховский выпендреж. У нас любой командир — майор, как-то так. Пользуюсь тем, что форма без знаков различия. А как загремел? Всего лишь не вовремя открыл рот. Всего лишь один раз не в том месте не при том начальстве раскрыл рот…

— Судьба, — зябко поежился капитан. — Ну, за счастливую судьбу!

— Это важно, — согласился майор и опрокинул кружку одним махом. — Но… эх, хороша! Но тут не судьба, а армейский порядок. Хочешь, твою судьбу нагадаю? По армейским порядкам?

— Не-е, ну ее…

— А я все равно нагадаю. Сейчас посидят в штабе, посидят — и найдут виновного в гибели четверти курсантов. И это будет не начальник лагеря, а один чудом уцелевший капитан. И пойдет он замполитом с понижением в мою роту. Как оно тебе?

— Да ну!

— На щелбан спорим?

Глава 2

День четвертый

Чего подпрыгиваем, господин капитан? — весело поприветствовал свое начальство Грошев. — Или уже не капитан?

— Вот с-сука… Общее построение не для тебя⁈ Развернулся и бегом в строй! С личными вещами! Через полчаса убытие на «ленточку»! Бегом!

Грошев подумал. Поскреб небритый подбородок.

— А оружие? — миролюбиво поинтересовался он. — Боезапас? Броня? И еще тысячи необходимых для существования на войне вещей? Мне вот бриться нечем.

— Не лезь не в свое дело! Надо будет — выдадут! Бегом!

— Значит, не выдадут, — пришел к печальному выводу Грошев. — Скажут, что на месте получим, а на месте скажут, что у них война. Мы к «ленточке» напрямик или по-дебильному, через Аккыз? Если через райцентр, то тормознемся у круглосуточного? Блин, а остальные магазины будут ночью закрыты… Ломать придется.

— Чего⁈ — опешил замполит.

— Того. На фронте грязь и сверху капает. Бахилы. Термопленка. Палатка. Термобелье. Носки-трусы. Газовые баллончики. Туристическая газовая плитка. Бинокль. Ночная оптика. Наушники. Шоколадно-ореховые батончики, лучше сразу ящик…

— Ты богатый Буратино?

— Это вообще-то на каждого надо взять. Если по-хорошему. А на ваши сраные деньги плевать, так возьмем. Страну идем защищать, жизни за нее отдавать — какие деньги?

Квадратный майор-морпех остановился и с интересом прислушался к беседе.

— Кражи владельцы магазинов обычно на продавцов раскидывают, — заметил он. — Ты несчастных теток на зарплату кинешь. Они и так копейки получают. Они-то причем?

— А это интересный вопрос! — оживился Грошев. — При чем население олигархата. Забавная ситуация: владельцы по заграницам, а все остальные, кого ни колупни — невинные трудяги. Вроде жуткий олигархат, а плюнуть не в кого! Прокуратура за законом следит, полиция общественный порядок защищает, менеджеры организуют рабочие процессы, рабочие впахивают как не в себя, а если кто коррупционер по дурости-жадности, его Следственный комитет выявляет и прищемляет… Ну а мы вот честно воюем. Ну просто рай какой-то, все честные до прозрачности! И одновременно — жуткий бесчеловечный олигархат. Вот как так? И если подумать, вывод напрашивается один: все вы — слуги и защитники олигархата, от рядовой продавщицы в супермаркете до топ-менеджера нефтегазовой корпорации. А идейные или по трусости, без разницы. Так мы остановимся в Аккызе? Если нет, я сам задержусь.

— Так шоколадки любишь, что готов за них под трибунал?

— Да без шоколадок как-нибудь перетерплю. А без оружия — нет. Вы же, дебилы, безоружных бойцов в одну колонну соберете и к «ленточке» погоните, жги не хочу. Я чем небо чистить должен? Пальцем? А так поймаю патруль, парой автоматов разживусь!

— Чего? — опешил замполит.

— Того. Вам патруль жалко? Что с ними случится? За утрату оружия дальше «штурмов» не пошлют, хоть повоюют в приличной компании. А я сотню балбесов прикрывать смогу. Вы вообще поближе ко мне держитесь на всякий случай. За всех ответить не могу, но вы офицеры, от вас зависят жизни многих, так что именно вас я постараюсь вытащить.

Замполит подавился матерным комментарием.

— Не надо ловить патруль, — ласково сказал майор. — Колонна с сопровождением пойдет, с головным бэтээром. Я у ребят специально для себя на время следования дежурный автомат выпрошу, а тебя посажу рядом. Лады?

— О, не безнадежен! — удовлетворенно кивнул Грошев и не спеша двинулся к уцелевшей палатке.

Офицеры проводили его озадаченными взглядами.

— Психопат, я же говорил! — возмутился замполит. — Ни хрена не боится! Вот куда его понесло, когда построение⁈

— Снова построение, — задумчиво сказал майор, и замполит осекся. — И, кстати, он психопат, но по-своему, по-психопатски прав. Термопленка, белье, горелки, прицелы… все это нам очень не помешало бы. А не дадут!

А Грошев валялся в палатке, и ему было очень плохо. Хреново ему было! Накатила очередная установка генных модификаций, и такая больнючая, что терпеть не было сил. Так что он как упал в судорогах на земляной пол, так и лежал без движения. И мог только молить судьбу, чтоб машины пришли попозже. Он же сам в кузов не заберется, даже на ноги не встанет. Его же упекут в госпиталь. А пока довезут, модификация установится, и обнаружат врачи абсолютно здорового бойца. И? Уклонение от боевых действий, трибунал? Не, он не против, когда есть за что. Но только не вот так по-дурному.

Бойцы мялись в шеренге с рюкзаками у ног, на палатку с наглым бойцом поглядывали очень недобро и тихо матерились. Сопровождение запаздывало, и когда прибудет, никто не знал. А стоять часами — ноги не железные.

БТР заревел уже в сумерках, когда бойцы плюнули на построение и расползлись кто куда. Но при звуке мотора поспешно построились снова. С сопровождением частенько являлось начальство, перед которым лучше не отсвечивать непокорностью.

Майор заглянул в палатку и весело сказал:

— Подъем! Со мной поедешь!

Грошев поднялся с пола, цепляясь за кровать.

— Сейчас, — прохрипел он. — Минутка, и я в норме.

— Заболел, что ли? Ты это прекращай. Кому суждено быть убитым — болеть запрещено!

— Не заболел, генетические правки встают, — пробормотал Грошев. — Жилы укрепляются по максимуму. Илью Муромца знаешь? Нет? А Александра Засса? Тоже нет? А Васю Быка? Вот примерно как у них. Приду в норму, я вам руки одним движением ломать буду.

Майор издал очень странный звук.

— А говорил, что всему поверишь, — упрекнул его Грошев и заковылял на выход.

Майор слово сдержал, автомат притащил. Сам уселся за руль, водителя отправил в кузов под тент, а Грошева усадил рядом. Подмигнул ему, двигатели взревели, и колонна двинулась в Аккыз. В противоположную сторону от «ленточки». Как предположил Грошев — именно там располагались армейские склады. Ну и смысл выдвигаться ночью, если не к «ленточке»? Чтоб по темноте бардака побольше было? Так его уже столько, что больше некуда.

«Камаз» мощно пер по бездорожью, свет фар плясал по жухлой осенней траве, обрисовывал рытвины и канавы непроглядной чернотой.

— Ну и кто ты, Грошев? — небрежно спросил майор. — Вот теперь рассказывай. Готов поверить.

— Даже в то, что я из будущего? — недоверчиво глянул Грошев.

— Кхм-да… а что, будущее есть?

— Какое-то есть. Для миров Восточного сектора Веера Миров в основном в виде радиоактивной пустыни, но я с Земли-Центр. Коммунары сумели проскочить через «бутылочное горлышко», в отличие от многих.

— Кхе, — выразительно сказал майор. Подумал и повторил:

— Кхе.

И надолго замолк.

— Останови! — внезапно приказал Грошев. — И двигатель заглуши, мешает.

— А в бордель завернуть не надо?

Грошев прошипел невнятное ругательство, подхватил автомат, распахнул дверцу и выпрыгнул на ходу. Майор торопливо дал по тормозам, заглушил двигатель и выпрыгнул из кабины. Машины колонны сбрасывали скорость и останавливались, мигали вопросительно фарами. Мишени с подсветкой, идиоты отборные! Майор погрозил им кулаком.

Чертов психопат обнаружился сзади машины, на ногах, даже кости не переломал. Хотя прыгал в темноту и на скорости под шестьдесят. Как будто супермен.

— Связь с «бэхой» есть? — прокричал Грошев сквозь гул моторов. — Пусть зенитный пулемет расчехлят! Там рой… я сейчас попробую подсветить, пусть лупят по направлению, авось попадут!

Коротко простучала очередь, затем еще одна, и в небе полыхнуло.

— Ага! Дерьмо, а не автомат, но что имеем… А что бэха молчит? Связи нет? Ну олигархат, ну дебилы!

Простучала очередь, и новая вспышка озарила небо. Грошев вернулся в кабину, на мгновение высунулся:

— Едем. Удалось транслятор снять, у них теперь сигнал сбоит. Чего стоишь?

Майор выдохнул сквозь зубы, вернулся за руль и завел двигатель. И тут зенитный пулемет на бэтээре разразился оглушительными очередями.

— Дебилы! — оценил Грошев.

«Камаз» взревел и снова закачался на неровностях степной дороги.

— Ты вообще не промахиваешься? — недоверчиво спросил майор.

— Я снайпер, а не волшебник. Что значит «вообще»? У любого оружия есть разброс. Но мне проще, я эфир вижу, а следовательно, и трассу от пули, могу оперативно поправки брать.

— В темноте⁈

— Эфир, майор. Он к освещению каким боком?

— А не знаю. У нас эфира нет. Его только ты видишь, а ты, похоже, врешь через слово.

— Научу я тебя видеть эфир, — буркнул Грошев. — Задатки есть, раскачать несложно. Ты другое объясни: почему начальство по колонне не бегает? У нас, понимаешь ли, налет дронов успешно отражен, можно медальки выписывать — и никого. А начальство вообще-то ну очень медальки обожает на халяву. Или в вашем лепестке по-другому?

— Я за начальство, — усмехнулся майор. — А я зря бегать не люблю, вес большой. А командир полка впереди всех в Аккыз усвистал, он не дурак в колонне с мобиками мишень изображать.

— Не дурак. А жаль. Так бы попал под дружественный огонь, и на одного гниду в мире меньше.

— А смысл за него в тюрьму? — спросил майор, не отвлекаясь от дороги. — Одного уберешь — другой на его место сядет.

— Смысл? — задумчиво переспросил Грошев. — Смысл в четырех процентах. В классическом обществе примерно четыре процента людей активно навязывают остальным доминантную идеологию. Если их перебить, поднимаются следующие четыре процента, и идеология меняется. Иногда к лучшему. Изредка. Вот в этом и смысл.

Майора передернуло.

— А ты точно коммунист? — с кривой усмешкой поинтересовался он. — Не фашист?

— А чего вас жалеть? — не понял Грошев. — Твоя условная продавщица из круглосуточного супермаркета — ее жалеть? А она меня, коммунара, прикроет, спрячет от полиции, поможет мне в деле торжества коммунизма? Ах нет? Ладно, женщина и мать, у нее свои заботы, спрос небольшой. А ее дети, когда меня будут на улице забивать до смерти, вступятся — или издалека будут снимать видосики с интересным контентом? Вы все мне враги, хоть и русские. Дешевые слуги олигархата.

— В ухо дать? — вежливо поинтересовался майор.

— У вас офицерской чести совсем нет? Не нравлюсь — сдай в ГБ, руками зачем махать, позориться? Для этого дела палачи имеются!

— Угу, — пробормотал майор. — В ГБ, значит. А они тебя в дурку на обследование. И оттуда ты с белым билетом на гражданку. Неплохо придумано. Кун тебе в ухо, будешь воевать!

— Кун?

— Ну, кун, кукан, — неуверенно пробормотал майор. — На него рыбу цепляют. У вас так не говорят?

— У нас вообще не так говорят… Так я не в госбезопасности, потому что вам с замполитом лишней мороки не надо? — озадаченно пробормотал Грошев. — Ну вы даете. Это ж то же самое, если б я увидел десант «проникновенцев» и сказал «да ну, это ж в основной корпус бежать, не, неохота, ничего не вижу»! Понятно. Ну, значит, будем воевать. И в принципе уже можно знакомиться, все равно не отвяжешься. Андрей Грошев, Спартачок. Коммунар, основная профессия — страж закона, творческая — театральный режиссер. Индекс социальной значимости сто шестьдесят, двенадцать ген-модификаций. Но они еще не все установились.

— Майор Крыленко, Шкаф, — хмыкнул майор. — Пофигист, профессиональный военный. Творческая профессия — петь люблю, но не умею. Индекс… да кун его знает. Модификаций нет. Но в лоб дам — мало не покажется.

— Пятьдесят, не более, — уверенно определил Грошев. — У меня право на индексацию есть, проходил специальное обучение. Пятьдесят, верняк.

— А это много?

— Ну… минимальный индекс согласия на секс — семьдесят. Ты у нас еще ребенок, майор.

— Не бистди… что значит «индекс согласия на секс»⁈

— Бистди⁈

— Вроде от немецких колонистов пошло, — ухмыльнулся майор. — Бист да — ты здесь, что-то вроде того… но ты не увиливай! Что значит «индекс согласия на секс»⁈

— То и значит, что подумал. Мы, коммунары, не идиоты, чтоб определять возраст человека календарными годами. Самостоятельный, разумный — значит, взрослый. Я индекс семьдесят в тринадцать лет набрал. А некоторые из моего класса — еще раньше. Ну а кто не дорос, тот и в сорок не дорос. Вам, таким вот, размножаться в коммунизме запрещено.

— Ну и… как оно в натуре выглядит? — с любопытством спросил майор.

— Расскажу, — вздохнул Грошев. — Но вообще, майор — ну что за вопросы? Нет чтоб спросить, как наше коммунистическое общество управляется, если государства по сути нет, а ты сразу о бабах! Сразу видно, что индекс пятьдесят!

— А что, коммуняка, машины у вас сохранились или на флаерах летаете? — весело поинтересовался майор. — Как в «Полдне будущего»?

— Флаеры — чушь несусветная, — рассеянно отозвался Грошев. — Они ж не всепогодные. Им любой сильный ветер — смерть. Как и вертолетам, и самолетам. Остались у нас машины. Только их мало. И они на автоматике. Тебе оно зачем? Все равно на Землю-Центр не попадешь. Туда и я не попаду, забросило к демонам… на кун.

— А мне интересно! И ты мне о коммунизме расскажешь! Подробно и с дополнительными вопросами! Можешь прям сейчас начинать.

— Сейчас я маленько занят, эфир смотрю. Да и времени мало, чтоб рассказать. Нам до «ленточки» не больше двух часов ехать, даже если через Аккыз.

— Есть у нас время, — усмехнулся майор. — Я вообще-то командир твоей роты. Залетел на «ленточке» в блудняк, получил по шее с понижением и пошел на роту вместо лейтенанта. Теперь вы — моя рота. Штурмовики, гордись! Только мне заместителей не дали, и крутись как хочешь. Но это у нас в норме. Так что мы с тобой, коммуняка, еще набеседуемся. Я тебя на взвод поставлю и своим заместителем. Взвод потянешь? Ты у себя кем вообще был? Или у вас там военных нет?

— Ну ты загнул! — хмыкнул Грошев. — Это у нас нет военных? Да коммунизм — полностью военная структура, чтоб ты знал! У нас врагов хватает! Все причислены к территориальным подразделениям, все проходят ежегодные военные сборы.

— И девушки тоже, как в Израиле? — оживился майор.

— Все — это значит все! И дети тоже. У нас пионеры не макулатуру под барабан собирают. Те еще волчата! И большинство прошли через бои, между прочим. «Проникновенцы» с Азии-3, суки, все никак не переводятся, до рукопашных доходит… Воевать мы умеем, майор. Мы же владеем такими технологиями, что окружающие миры от зависти давятся, а монополии на межмировые перемещения у нас нет. Ближайшие миры к нам запросто попадают. Вот и рубимся с попадунами… до победы.

— А победа в вашем понимании — это что? — осторожно поинтересовался майор. — Капитуляция?

— Победа — это победа, майор. Ты думаешь, каким образом у нас на Земле-Центр коммунизм распространился на всю планету? Вот именно таким. У нас везде русские живут, понял?

Майор понял и подавился очередным вопросом.

Глава 3

День пятый

Над Аккызом занимался бледный рассвет, но роту после экипировки загнали в металлический ангар без окон, так что довольствовались освещением от электрических ламп. Кое-кто примерял броники, но в большинстве своем бойцы приткнулись к рюкзакам и дремали. Бессонная ночь вымотала всех, кроме командира роты. Майор бросил спальник прямо на бетонный пол, вольготно развалился на нем и с интересом наблюдал, как подчиненный осматривает полученное оружие.

— Не впечатляет? — жизнерадостно поинтересовался майор. — Сильно уступает вашему?

Грошев пожал плечами и промолчал. Вообще-то он ожидал худшего. Это же олигархат. Спальники, например, могли бы разворовать или те же саперные лопатки, но нет, выдали соответственно нормам. И недельный сухпай распределили среди бойцов, хотя его-то точно можно продать в Аккызе без проблем. Или не в олигархате дело, а в честности командира роты? Похоже, снабженцы так и хотели сделать, но нарвались на майора морской пехоты. В результате ора и угроз Грошеву выдали даже снайперскую винтовку. Одну на роту. И без патронов. Как пояснил майор, патроны выдаются на передке, специальная машина с боезапасом пойдет с ними до самого опорника. Для майора подобная практика казалась привычной и вопросов не вызывала. Да у майора жизнь вообще вопросов не вызывала. Грошев же только усмехнулся. Власть по-прежнему опасается вооруженного народа, во всех мирах Веера опасается. Вроде всем рты заткнули, никто голов не поднимает — а их все равно боятся. Потому патроны — только на передке, когда за спинами военных подразделений стоят надежные части национальной гвардии. Вроде бы и не заградотряды, но — они самые. Типа шпионов-наводчиков ловят, а на самом деле смотрят, чтоб никто обратно не дунул. С оружием в руках. Ну и иногда ловят наводчиков из самых тупых. Но, например, кто навел ракеты на лагерь мобиков — даже вопросом таким никто не задался.

— Хорошо, догадался автоматные рожки ополовинить! — буркнул Грошев и опустился без всякого стеснения рядом с командиром. — А то отстреливался бы от дронов пальчиком! Автоматные, конечно, совсем не то же самое, что особого качества снайперские, но что имеем. Подходят по размеру, уже неплохо.

— Чего? — обеспокоился майор. — У тебя винтовка заряжена⁈

— Ага! Как дам комполка с трехсоточки в голову — только мозги брызнут! За организацию лагеря доподготовки — не помешало бы!

Майор приподнялся для разборок, но потом беззлобно ругнулся, махнул рукой и улегся обратно на спальник.

— А ты чего вообще валяешься? — буркнул Грошев. — Ротное имущество за тебя кто будет получать? Радиостанции, позывные, частоты, режимы работы? Воду?

— Не подпрыгивай! — лениво осадил майор. — Видишь, утро? Причем — раннее утро. Вот подъедет командир батальона. Он вообще-то ночью спит, не то что мы. Представлюсь, доложу, получу в распоряжение какую-нибудь технику, тогда и загрузимся. Ты лучше послушай, что я в сети нашел!

И майор с удовольствием стал зачитывать вслух статью о жестоких годах диктаторского Союза.

— Антонину Смирнову, жену Абакумова! — со смаком озвучивал он. — Жену самого начальника Смерша, представляешь? После ареста мужа законопатили в тюрьму! Без обвинения, просто за то, что жена! С трехмесячным ребенком на руках! И ребенка в тюрьму! И три года так держали! Представляешь? Малыш первые три года провел в тюрьме! Хорошо, офицеры из охраны жалели, молоко приносили, а то не выжил бы! И после освобождения даже не извинились, загнали в провинцию без права проживания в столице! Всесторонне образованная, интеллигентная женщина вязала авоськи в артели. А голодный сынишка стоял у ее ноги и ждал вечера, когда можно будет поесть. Вот как выглядит твой коммунизм! Жуть, просто жуть! И ведь пацанчик не простой был, вырос и академиком стал! Не, хороший коммунист — мертвый коммунист! Скажешь, нет?

Грошев сидел, устало опустив плечи, и смотрел в никуда.

— Что молчишь? — хохотнул майор. — И сказать против фактов нечего?

— Не, просто вспоминаю, — пробормотал Грошев. — Далекое прошлое у нас более-менее похоже, расхождение миров в двадцать первом началось. Значит, Антонина Смирнова. Офицер НКВД, между прочим. Проживала с мужем в огромном особняке, купалась в роскоши. И ничего не имела против. Светский салон держала для всякой околоправительственной шушеры, как и проститутка Лиля Брик. На это все у нее откуда-то имелись средства — в голодной и разоренной войной стране. А ее за это просто подержали немножко в тюрьме. Подержали и выпустили без обвинений. Да, сынишку отправили в тюрьму вместе с ней. Жестокость? Наоборот. А куда еще деть грудничка? Оторвать от мамы — то же самое, что убить. Но его спасли. Еще и молоко приносили по доброте душевной. Это совсем не то, что испытали остальные женщины с грудными детьми на руках! С остальными не церемонились, молоком не подкармливали! Тогда и на воле груднички без молока умирали пачками, не хватало молока у матерей из-за недоедания. А они покинули тюрьму здоровыми. Детские вещи не вернули? Генеральному прокурору писала и не получила ответа? А ты сам в это веришь? Делать нечего генпрокурору — детскими вещами заниматься! Вся страна разутая-раздетая после войны, а у нее в тюрьме столько детских вещей, что из-за них генеральному прокурору пишет⁈ И в столицу она вернулась через несколько лет. Куда, в какую квартиру? Значит, выделили? А за что? Но и квартира в столице моментально нашлась, и чистенькая работа, а для сына хорошая школа и прямой путь в академики. В столице, майор, для недавней сиделицы! Мне бы так страдать! И умерла она не от побоев, не от пыток и не от тюремного туберкулеза, а от старости. Страшное наказание за коррупцию, ага?

— Ну не она же коррупционер, а муж! — возмутился майор. — А ее и потом прижимали, из столицы выслали!

Грошев поднял голову и как-то странно покривился.

— Знаешь, я ведь тоже жил там! — признался он тихо. — Не сам, но… жил, уж поверь. Там, в ее стране, в ее времени. Вот мне там действительно досталось лиха. И моей родне, и всему народу. Это я стоял голодным рядом с матерью, когда она кидала уголь в топку на ночных сменах, я. И никто мне молока не носил. Молодая женщина с тремя детьми — полжизни ночным кочегаром на асфальтовом заводе! Нормально, да? За что⁈ За то, чтоб Антонины Смирновы и дальше благоденствовали в столицах? Только, в отличие от Смирновой, ей не светила Москва даже в надеждах! В Москве могли жить только такие, как Смирнова да ее сын, остальным возможность отрезали системой прописок! Моей маме — всю жизнь кидать уголь за тысячи километров от цивилизации, а мне учиться в полубандитской деревенской школе! Это — не коммунизм, майор, это начало олигархата! Миры Веера свернули с пути в коммунизм, когда отменили партийные дискуссии, это мы точно установили. В 1926-м году в вашем мире, вот когда. Не обсуждать жизнь страны, не участвовать в решениях, а тупо подчиняться! А людям врали в глаза и обманывали мечтой! Это я, майор, был наивным октябренком, который верил взрослым! Это мне врали в глаза, что октябрята — дружные ребята, а сами никак не защищали малышей от шпаны! Это я верил в светлое будущее пионером, а подленькие взрослые для красивой показухи принимали в пионеры юных уголовников, а путевки в элитные «Артеки» и «Орленки» распределяли между своими! Это меня бросали комсомольцем на целину и таежные стройки, манили светлым будущим, а сами уже планировали растащить страну по собственным карманам! И мы, юные коммунисты, тогда проиграли битву, во всех мирах проиграли…

— Э, ты чего, припадочный, что ли? — забеспокоился майор, испуганный диким взглядом бойца и еле заметной пеной на уголках губ.

— А знаешь, почему мы проиграли? — свистящим шепотом спросил Грошев. — Бесстрашные, с верой в светлое будущее — и проиграли мрази? Потому что… слушай, майор, запоминай, это все про тебя! — потому что мы жили не для себя, а для других! А мразь жила и живет только для себя! В этом, только в этом, майор, наша системная слабость! Жлобы пролезли во власть, растолкали всех локтями — а мы и не сопротивлялись! Мы же — для других! Ты говоришь — хороший коммунист — мертвый коммунист? А вы нас и убили! И вместе с нами убили собственное будущее! Сгорите в ядерной топке, если не победите в этой войне! Все сгорают! А кто теперь встанет не за себя, а за всех? Кто, майор⁈

Майор примерился и коротко двинул его в ухо. Посмотрел на упавшее тело, проверил на всякий случай пульс.

— Ну, пришел в себя или еще добавить?

— Не вздумай, — невнятно сказал Грошев. — Руки поломаю.

— И что это было? — полюбопытствовал майор. — Припадок?

— А я знаю? — поморщился Грошев и сел. — Одни умники считают, что родовая память активировалась. У меня же генных правок до черта и больше, что-то могло наложиться и сработало нештатно. Другие говорят, что родовой памяти не существует, просто я очень впечатлительный, перебрал информации по мирам Веера и теперь иногда брежу. К тому же у меня творческий тип личности, а для творцов отождествление себя со своими героями и вообще неустойчивость психики является нормой. Вот, выбирай из версий, что тебе нравится.

— Пожалуй, я психа выберу, оно как-то понятней, чем родовая память… А сам что думаешь?

— Я что думаю? — криво улыбнулся Грошев. — Я думаю, эту войну вы проиграете. В итоге. Кто встанет за всех? Никто, коммунистов же вы убили. Выйдет рота на передок, сам убедишься. Еще я думаю, что кто-то идет по твою душу, командир батальона, наверно. Он, кстати, мне сильно не нравится. Лицо у него характерное, с печатью порока… А рядом с ним чего-то мнется наш замполит. Очень невеселый замполит. К чему бы, а?

Майор крякнул и потопал представляться.

Грошев проводил его хмурым взглядом и отвернулся. Дикий, бесчеловечный мир давил на психику, и подготовка не спасала. Для чего так глубоко вникал в историю миров Веера? Чтоб преисполниться сочувствия к местным обитателям и не судить строго, вот для чего. А не получается. Вон они, местные, бродят по ангару и прикидывают, чего бы украсть для себя. Или тупо спят на рюкзаках с единственной мыслью в голове «только не я, только не в штурм!» А кто, если не вы? Коммунисты, да? Которых вы между собой называете лохами и уже извели всех? Если лучший человек из встреченных — недалекий громила-майор из морской пехоты, то дело плохо.

Майор вернулся необычайно довольным.

— Знаешь, чего куксился наш общий знакомый? — хохотнул он. — Учебный лагерь расформировали и засунули его к нам в роту! Будет у меня замом! А я предупреждал! Живем, коммуняка! Два офицера на роте — это не один, это вдвое больше! Капитан-замполит — сила!

— Есть с кем вечером побухать, — вяло поддакнул Грошев.

— И это тоже! Но вообще-то вдвоем уже можно справиться с отчетностью! Знаешь, сколько на роте отчетности? На каждый выстрел два документа! А не сделаешь вовремя — плохой командир со всеми вытекающими, кинут роту на штурм Яманкуля, и конец. Этот Яманкуль второй год берут, народу положили немеряно — при том, что он даром никому не сдался…

— На передок, надеюсь, пешком выдвигаемся? — хмуро перебил Грошев. — Двадцать пять километров вообще-то не расстояние.

— Ага, скрытно колонной в сотню человек по голой степи! — язвительно отозвался майор. — Да с полной загрузкой! Да с ящиками БЗ под мышкой! Ты, Спартачок, с виду умный, но иногда такую дурь выдаешь! Не боись, на автобусах с цветомузычкой не повезут! За три года войны кое-чему научились! На гражданской технике малыми группами перебросимся в течение дня, так сказать, для уменьшения потерь. Поднимайся, идем грузить ротное барахло! Ты же у меня не просто так в группе управления, а как раз для таких дел, га-га-га! Через полчаса должны быть в пути!

— Значит, нас увидят, — вздохнул Грошев. — Печально. Не люблю популярности.

Не через полчаса, но через два грубо покрашенный в защитный цвет внедорожник запылил по подсохшей грунтовке вдоль лесополосы к «ленточке». Майор сидел за рулем и с удовольствием рулил. Он вообще, как заметил Грошев, все делал с удовольствием. Простой человек, простые запросы, легче жить.

Сам Грошев сидел на заднем сиденье, придерживал снятую с блокировки дверку и хмуро поглядывал то на небо, то на посеченную осколками лесополосу. Обстановка мягко намекала, что дорогу обстреливают. Например, когда по ней подтягивают резервы, как сейчас. Замполит рядом с ним нервно ерзал, радист у противоположной дверки апатично дремал. Или не понимал опасности, или ему было все поровну.

— Чья «птичка» над нами висит? — вдруг спросил Грошев. — Наша или туранская?

— Да сними ее на кун! — легкомысленно предложил майор. — Если по приезду отминдячат во все щели — значит, наша. Так и узнаем.

— Отминдячат?

— А, это из татарского! Мин-да — «ко мне» значит, или вроде этого!

— Да вы что⁈ — запсиховал замполит. — Если она наша — вы знаете, сколько она стоит? Нам до конца контракта не рассчитаться!

— И покун! — хладнокровно отозвался майор. — Нас отсюда даже мертвыми не отпустят, тут прикопают. Забудь про контракт.

— Как не отпустят⁈ Не имеют права, у меня документ на руках, у меня дети дома ждут!..

Грошев выглянул из машины, с сожалением втянулся обратно. «Птичка» благоразумно висела на полутора километрах, не достать. Хорошая на ней оптика, однако. Значит, туранская.

— Майор, ты повнимательней, ага? — бросил он. — Я контроль держу. Снаряды будут на подходе, крикну — резко бери в сторону, авось уцелеем. Здесь кюветов нет, выскакивай прямо на поле и газуй.

— А в лесополку? — серьезно предложил майор.

— Нет, там мы встанем, а нас уже срисовали. Накроют за раз, веточки не защитят.

— Тоже верно.

— Вы о чем? — снова завелся замполит. — Куда в поле? Куда газуй⁈ Подлетное время снаряда — пять секунд! Пикнуть не успеем!

Но пищать не пришлось. Может, противник посчитал одиночную машину неинтересной целью, может, не хотел выдавать свои позиции, а может, просто чай пили, но до опорника проскочили удачно. А там майор резко свернул в лесополосу и ловко втерся в куст, так что и вблизи не сразу разглядишь. Чувствовался в деле маскировки у майора большой опыт.

— Ну, пойдем принимать позиции, товарищи офицеры? — вздохнул майор. — Тут нам воевать и умирать.

Грошев выбрался из машины, аккуратно дошел до края лесополосы, всмотрелся в поле.

— И где те, кого мы должны сменить?

— Сам не догадываешься? Нету. Последних трехсотых еще вчера эвакуировали, а двухсотые… частично здесь. Не всех подобрали. И собрали.

— Своих не бросаем, — язвительно прокомментировал Грошев. — А противник где?

— А кун его знает. Тебе зачем противник? Наша задача — стоять на опорнике. Мы будем стоять, а нас будут убивать. Снарядами. Или минами — тоже, суки, метко летят. А противника мы, скорее всего, не увидим. Может, его вообще перед нами нет. Голое поле, что тут оборонять?

— Что тут оборонять… — задумчиво пробормотал Грошев. — То есть противника перед нами нет, но мы стоим… м-да.

— А что, в наступление хочется? Ну, сходи, если свербит! Поле перед носом, топай! Тебя сверху через пять минут срисуют, через семь накроют! Все умники, кто до тебя ходили, вон там в поле лежат! Их даже вытаскивать не стали, чтоб людей не терять! Короче, лопату в руки и вперед! Пока следующая машина прорвется, много успеешь сделать! Отсюда вижу, что позиция наблюдателя засыпана! Откопать, укрепить, сделать нору на случай обстрела! Если мало, то вон там окоп для боеприпасов, надо маскировку восстановить! Ну и туалет, само собой! Да, и блиндаж накрыло вместе с предыдущим комроты, тоже надо восстанавливать, под накидками много не протянешь! Так что, Спартачок, копать нам до самой ротации хватит и еще останется! Вот это и будет наша война. Мы будем копать, а по нам будут стрелять — романтика!

Грошев покачал головой и отправился к машине за снарягой. На его взгляд, лесополоса была перекопана вся и не по разу. Окопы, норы, отнорки, земляночки… Однако это не помогло предыдущему составу уцелеть. Надо полагать, лесополоса давно срисована и пристреляна. Сейчас расчеты напьются чаю и начнут долбить.

Он снова покачал головой и пошел к майору. Помирать не хотелось, а глупо помирать не хотелось вдвойне. Но в одном майор прав: окопы следует восстановить. И основные, и запасные позиции. И нору сделать, да лучше не одну. Хоть какая-то защита от осколков. Но — не здесь, а в стороне. Очень далеко в стороне. Потому что здесь все срисовано и пристреляно.

Со скрипом подкатила следующая машина с личным составом, бойцы полезли наружу со своими рюкзаками, начали оглядываться… Рота прибыла на войну.

Глава 4

День шестой

Майор с наслаждением растянулся на лежаке. Ни у кого такого нет, а у него есть, благодать! И плевать, что лежак составлен из ящиков со взрывчаткой. Конечно, если попадет снаряд, хоронить будет нечего, но, с другой стороны, если уж в блиндаж попадет снаряд, лично майору будет все равно, в каком виде его похоронят, кусками или пеплом.

Рота стояла на опорнике третью неделю, и хорошо стояла. Всего двое раненых, и их вовремя вынесли — когда такое было⁈ Но и покопать для этого пришлось! До сих пор ладони горят. И предстоит копать еще много. Копать сухую неподатливую землю, потом раскисшую, оплывающую в окопы грязь, потом долбить замерзший грунт — но копать и копать. А не закопаешься — убьют. Правда, если закопаешься, все равно убьют, но — позже. Вот ради этого «позже» и сбиваются ладони в кровь. Жизнь — штука сладкая, ценная!

Далеко за правым флангом внезапно простучал пулемет, потом залился короткими отсечками и так же внезапно замолчал. Значит, миндец туранской «птичке», Коммуняка с охоты пустым не возвращается!

За маленьким столиком злобно зашипел замполит:

— Сука! Не сидится ему! Сбил, и сейчас нас как начнут мудохать из всех стволов! Когда же этому Спартачку мурло своротят⁈

— Цыц! — благодушно сказал майор. — Сбил, и хорошо. Нас в любом случае будут мудохать. Но без «птички» — вслепую. А это многого стоит. Роту до нас за полтора месяца всю вынесли, до ротации не дожили, а у нас за полмесяца два «трехсотых», и всё. Спартачок позиции далеко от нас делает, туда и лупят. Считай, половину снарядов от твоей башки он отвел, не меньше. Туранцы любят ротные КП гасить! Подлетит «самосброс» и аккуратненько так под дверь положит противопехотку! А тут ты, до ветру пошел, уже ширинку расстегиваешь… Как порвет кишки осколками — весело!

— Не трави, без того тошно!

— То-то же! — смилостивился майор. — Пишешь отчет, и пиши. Тебе много писать. И про сбитую «птичку» не забудь добавить!

Бухнул разрыв, со стенки блиндажа с шорохом покатились земляные комочки. Майор закинул натруженные руки за голову и блаженно прикрыл глаза. Хорошо стоит рота, так бы всегда стоять!

Снаружи послышались шаги.

— Идет! — ненавидяще прошипел замполит и уткнулся в очередной доклад.

Лично Грошеву он высказывать претензии благоразумно остерегался. Кто в роте рискнул — сильно о том пожалел.

Снова бухнул разрыв, и еще, и еще. Туранцы бесились от потери очередной «птички» и лупили по площадям. В основном превращали в лунный ландшафт предыдущие позиции роты, но майор же не дурак окапываться на пристрелянном месте? Его рота зарылась под землю далеко в стороне от старого опорника. Да, пришлось покопать, но оно того стоило. И два «трехсотых» — результат не хорошей, а отвратительной стрельбы туранцев. Промазали по пристрелянным позициям, прилетело случайно по роте.

Если б не уникальный снайпер, майор плюнул бы и не стал заморачиваться, все равно сверху все видят, но теперь имелась надежда, что кун им в ухо, а не подглядки. И пока что снаряды проносило мимо. В основном.

Грошев вошел в блиндаж легко и быстро. Ну да, усиленные до крайности связки. Ага, и звериный слух, вон как зыркнул на замполита, наверняка расслышал его шипенье.

— Шкапыч, ты бы вдолбил личному составу, что и для чего я делаю! — буркнул он. — А то я роту обнулю без всяких туранцев, чтоб не проявляли недовольства.

— А если я начну вдалбливать, то же самое получится! — хохотнул майор. — Только дольше и больнее! Плюнь и разотри, ты в группе управления, ты выше! Завари лучше чайку да расскажи нам чего-нибудь про коммунизм!

— Я вам что, клоун?

— Ага! — жизнерадостно подтвердил майор

Грошев поморщился, но с очевидным спорить не стал. Боком пробрался к своему месту, щелкнул газовой горелкой, и скоро по блиндажу поплыл резкий запах свежего кофе. Запах кофе, оружейной смазки и нестираных вещей, привычный запах войны.

— Не, я все равно не понимаю, — лениво сказал майор. — Как вы живете без государства? Что, и никакого контроля нет? Вообще? Делай что хочешь?

Это была явная подначка в сторону Грошева, но повелся вовсе не он.

— Что хочешь — это вряд ли! — подал голос замполит. — Много ты видел, чтоб рядом с нашим коммунякой кто-то делал «что хочешь»? А там наверняка все такие.

— В точку, — подтвердил Грошев и осторожно отхлебнул кофе.

— Тогда получается право сильного в чистом виде, — с удовольствием сделал вывод майор. — Кто сильнее, тот и прав. Такого «коммунизма» у нас в столице и сейчас навалом. В исполнении кавказцев.

— Ты даже не представляешь, насколько прав! — хмыкнул Грошев. — Наши умники считают, что если б нас в свое время не завоевали кавказцы, коммунизм в отдельно взятой стране не случился бы.

— Чего⁈

— Того. У вас не так, что ли? Если б в роту попали хотя бы десять кавказцев, кто бы ротой командовал? Ты, что ли? Молчите, вот и молчите дальше. В большинстве азиатских миров Веера кавказцы ненадолго, но власть в России перехватывают, примите и не дергайтесь.

Офицеры ошарашенно помолчали, потом майор сделал аккуратный вывод:

— Ты это… при личном составе не брякай. Не поймут. Кавказцы у власти! Мы с высшим образованием, много чего повидали, и то не понимаем. Но мы хотя бы особисту не настучим.

Но замполита волновало совсем другое, глубоко личное.

— Ненадолго? А потом? — встревоженно спросил он.

Грошев поморщился:

— Потом то же, что и везде. Сгорите. Оно тебе зачем знать? Все равно ничего не изменишь. Я о кавказцах почему напомнил? Они ведь не совсем по исламскому обычаю живут, там больше адаты, то есть местные традиции, с религией никак не связанные. Если у кавказцев что-то в традиции, то это намертво в головы заколочено. Адаты вколачиваются в мозги молодежи всеми: и старейшинами, и старшими прежде всего, и родителями, и культурой. Даже если захочешь поступить по-другому, не дадут. Вот мы в результате порабощения эти адаты у кавказцев переняли. Не сами их адаты, конечно, а принцип низовой организации общества. Есть свод коммунистических адатов, обязательных к исполнению для всех. И следят за соблюдением традиций тоже абсолютно все. Вот у меня трехзначный социальный индекс, это немало, в кластере встречаются и четырехзначные, реально мощные и авторитетные монстры! И все равно — пусть только попробуют нарушить традиции! Бошку оторвут и не извинятся.

— Красиво, — признал майор. — Красивая сказочка. Не верю. В Союзе тоже были традиции. Моральный кодекс строителя коммунизма назывался. Никто не соблюдал.

— Не наказывали, вот и не соблюдали. Показуха. Советский Союз вообще одна большая показуха. А если б использовали правильную технологию, все бы получилось.

— Правильная — это как? — лениво поинтересовался майор и перевернулся на другой бок.

— А это как в горных аулах. Нарушил традицию — сразу по башке. У кавказцев получилось, и у коммунаров получилось — значит, технология рабочая.

— То есть ты намекаешь, что и у нас коммунизм возможно построить? — зевнул майор. — Прямо сейчас?

— Не в вашем понимании, но в целом да, — согласился спокойно Грошев. — Коммунизм — он не столько в технологиях, сколько в головах людей. Технологический уровень важен, но вторичен. У нас в адатах аскетизм. И если кто-то затребует в личное пользование прогулочный лайнер океанского класса, его сильно не поймут. С вытекающими.

— Брехня, — с удовольствием оценил майор. — А ты вот что скажи: ты зачем нашего Замполлитра в лагере доводил? Ведь сейчас же нормально живете?

— Привычка. У нас не дают свободно врать. Принцип активной жизненной позиции называется. Поймал на вранье — обязательно ткни носом. Очень помогает следить за словами.

— Это не вранье, а моя работа! — возмутился замполит.

— Так это ж одно и то же! — хохотнул майор. — Ох и весело с вами жить, ребята! Но с Замполлитра понятно. А с коммунизмом нет. Почему тогда у нас олигархат, если коммунизм так легко построить?

— А я знаю? Нигде, кроме как на Земле-Центр. А в чем дело — непонятно. И вроде выгоды всем очевидны. Разве плохо, если бы начальство четко придерживалось адатов? Например, такого: «украл — прощайся с головой»?

— Но-но! — грозно сказал майор. — На меня намекаешь? Я не ворую, я справедливо распределяю! И вообще куда-то нас занесло. Давай лучше про баб! Вот, к примеру, порнографию у вас как запрещают, если государства нет? Тоже адатами?

— А зачем ее запрещать? — не понял Грошев.

— Это как⁈ — оживился майор. — А дети? А тлетворное влияние на умы подрастающего поколения?

— На умы подрастающего поколения сильнее всего влияет ложь! — сердито сказал Грошев. — Ложь, что непонятного? Ты в фильме о первой любви как обойдешь процесс раздевания, если он занимает главное место в переживаниях героев? А сложности разновозрастной любви как покажешь без этой самой «любви»? Выдумали себе проблем и бьетесь о них лбами! Если сумеешь снять высокохудожественно — вперед и с песней! А не сумеешь — в сетке заплюют и посещаемость ресурса уведут в ноль! Хоть заснимайся, смотреть никто не будет!

— То есть вы, коммуняки куновы, смотрите порнушки⁈

— Фильмы мы смотрим, отличные художественные фильмы, — буркнул Грошев. — А также спектакли и концерты. У нас понятия порнографии нет. Есть высокохудожественные вещи. Вот их и смотрим.

— Господин майор! — язвительно сказал замполит. — Отвлекись от баб! Я ведомости расхода боеприпасов закончил. Подпиши.

— О! — повеселел майор. — Молодцом! Вот это усидчивость! Я так не умею. За это надо выпить. Коммуняка, у вас с этим как? Как у кавказцев: запрещено, но втихаря ужираетесь? Или вообще не пьете?

— Почему не пьем? — не понял Грошев. — У некоторых вин очень неплохой вкус.

— Н-да? А как же с «водку пьянствовать, беспорядки нарушать»? Или вы там все вежливые, как кастрированные коты?

— Я сказал — пить, а не нажираться.

— Так… там же грань такая, трудноуловимая. Вроде только что культурно пили, а глядишь — уже нажрались, и пошли в общественные места озорными свиньями погеройствовать. У вас так не бывает?

— Бывает, — усмехнулся Грошев. — У нас вообще-то не все коммунары, хватает и безыдейных. Но у нас общество прямого действия. Увидел, что кто-то нарушает нормы общежития — обязан немедленно покарать безжалостной рукой. А безжалостная рука — очень, знаешь ли, успокаивающий фактор. Нажрешься, пойдешь в метро выеживаться перед операторами посадочных платформ — а тебя первый мимо проходящий грохнет и дальше пойдет.

— Как — грохнет? Без суда⁈

— А зачем суд? — не понял Грошев. — Стоит ушлепок, руками машет, девчонок-операторов оскорбляет — чего непонятного?

— Ну вы даете, коммунисты-фашисты, — пробормотал майор и поежился. — По вашим меркам меня уже раза три должны были обнулить… Подумаешь, в метро нарывался… это ж не со зла, просто по пьяни!

— Врет, — негромко сказал замполит и взялся за следующий отчет. — На словах коммунист, а на деле как все. Сидит вместе с нами на «ленточке», по норам прячется.

Грошев устало потер лицо и искоса глянул на замполита:

— То, что я в одну каску защищаю роту от ударов с воздуха, не считается? Между прочим, скоро защиты не будет, я не железный, вторую неделю сплю урывками.

— Не считается! — радостно подтвердил майор. — Ты у меня выполняешь штатные обязанности снайпера! Тебе положено нас защищать! А что стреляешь не вдаль, а вверх — ну, таковы реалии современной войны!

— Угу. И сейчас я, значит, должен воскликнуть «что я сделаю для людей⁈», вырвать сердце и осветить вам, дебилам, дорогу в светлое будущее? А в конце пути ты аккуратненько сердце мое притопчешь, чтоб пожара не случилось?

— Чего?

— Того. Классику знать надо, если дипломом о высшем образовании размахиваешь.

— А на кой кун она майору морской пехоты? Наша работа — резать-убивать!

— Классика — общая культурная база народа. То, что нас объединяет и делает русскими. В том числе.

— А сейчас я, значит, не русский⁈

— Ванька безродный ты сейчас, — вздохнул Грошев. — Косноязычный. Но я вас понял. Показать вам, как живет коммунар? Во-от, это начинает работать информация! Не зря я вам всем про коммунизм рассказываю, работает система! Тянетесь уже к свету… Пока что просто чтобы поглумиться, не более, но движение началось!

— Ты не уходи в сторону, — посоветовал замполит.

Но тут ахнуло близким разрывом, земля подпрыгнула, с шорохом посыпался за обшивкой грунт.

— Уроды! — зло сплюнул Грошев. — Какая тварь в роте раскочегарила печь так, что с пяти километров засекли⁈ Убью гадов! Вернусь с БЗ и убью!

— Какое БЗ? — удивился майор.

— Ну, вы меня на что подбиваете? Показать, как живут коммунары? А у нас принцип простой: коммунисты, вперед.

— Куда — вперед?

— Тебе не кажется странным, что мы, побеждающая сторона, шкеримся тут по норкам? — проникновенно спросил Грошев. — А туранцы, суки, глядят на нас с коптеров и потешаются? И живут, в отличие от нас, вольготно! Никто их не гоняет! А надо! Надо, чтоб это они под землю зарывались, а не мы!

— Ну-ну…

— По уставу у роты есть своя зона ответственности, — твердо сказал Грошев. — Наши полтора километра. В которой мы имеем право проводить собственные разведывательные действия. Ты, командир роты, имеешь такое право! Пройти разведгруппой и как бы случайно сжечь базу туранских дроноводов, а? Я их располагу по стартам уже вычислил, каких-то четыре километра по прямой.

— Запрещаю. Все, кто ходил, в поле лежат. А мне прикрытие с воздуха ну очень понравилось. По прямой — открытое поле под постоянным наблюдением противника.

— А мне покун на твои запреты. Ты просил, ты требовал показать, как живут коммунары? Показываю. Коммунисты, вперед.

И Грошев начал расстегивать броник.

— Убьют, — спокойно напомнил майор.

— Убивают дураков, а я умный. Сейчас ночь.

— А у туранцев теплаки, нам такие и не снились. Ты в поле вылезешь, и тебя сразу срисуют. И подгонят к голове самосброс. С термитной смесью. Гореть любишь?

— У них теплаки, а у меня мозги. Вон там у нас что? Не бурьян разве? Если на карачках — ни один теплак не засечет, разве что сверху, но коптера я на раз сниму.

— А наблюдатели?

— А наблюдателей по башке! Бесшумно!

— Ну-ну. Значит, бесшумно. Я вот так не умею. А броник снял зря. Он реально от осколков защищает.

— Мне больше километра ползти. Скорость — спасение. А если засекут — броник не убережет.

— Тоже верно, — философски согласился майор и принялся натягивать берцы. — Подожди, вдвоем пойдем. Сейчас, только оденусь. Да гранат прихвачу. Замполлитра — вместо меня на роте, понял?

— Нет! — сказал побелевший замполит, но на него не обратили внимания.

— А ты быстро на карачках бегаешь? — подозрительно спросил Грошев.

— А то. Чемпион училища. Шутка. Но то, что поле заминировано — не шутка.

— Не заминировано, я еще в прошлую ночь проверил. Не везде.

Майор выдал невнятную фразу, в которой коммуняки, куны и бистда сочетались неприличным образом, и спрыгнул с лежака. И через несколько минут они уже пробирались темной траншеей, давали указания сонному наблюдателю, а потом ползли по черному ломкому бурьяну.

Глава 5

В целом я с тобой согласен, — тихо пропыхтел майор. — Задрала такая жизнь. Лучше красиво сдохнуть. Как говорится, погибнуть коммунистом.

— Заткнись, — коротко посоветовал Грошев, и майор послушно заткнулся.

Поле с бурьяном оказалось бесконечным. Майор бежал на карачках вслед за шустрым деловитым подчиненным и злобно мечтал о моменте встречи с неприятелем. Он взмок, сбил дыхание, ободрал руки и лицо и готов был грызть туранцев зубами, лишь бы этот нескончаемый забег наконец прекратился.

Грошев внезапно замер. Потом осторожно и абсолютно бесшумно пополз вперед. И вдруг прыгнул. Прямо из лежачего положения, как крокодил. Прыгнул и исчез в темноте, словно сквозь землю провалился. Майора осенило, что он свалился во вражескую траншею, спешно последовал за стремительным напарником, ни куна не видя перед собой — и вдруг ухнул вниз на чью-то спину…

Спецназовские навыки тут же проявили себя, никуда они не делись из-за перевода в пехоту. Одна рука машинально выдернула из бедренного крепления нож разведчика, другая так же машинально прихлопнула противнику рот, и в следующее мгновение нож оказался где следует — в шее врага. И все это в полной темноте, на одних рефлексах. Противник даже не дернулся.

— Молодец! — прошипел сбоку и совсем рядом голос Грошева. — Только я ему уже шею сломал. Ты совсем в темноте не видишь?

— Майор так же почти беззвучным шепотом выматерился. Видел он в темноте, и неплохо! Но здесь не темнота, а как у негра в жопе!

— Согласен. Держись за мной в двух шагах и не попади под руку. Вперед.

Майор тихо двинулся вслед и тут же споткнулся об лежащее тело. Оказывается, их двое было, наблюдателей. Как и положено по туранским уставам. И обоих коммуняка удавил голыми руками. Быстро и бесшумно, как и обещал. Генетические правки, м-да. А кто-то мечтал набить наглому подчиненному морду. Майор представил, чем это могло закончиться, и спину обдало холодком.

Туранцы действительно жили вольготно. Из полуоткрытой двери землянки в траншею падал косой столб света. Изнутри доносились беспечные и какие-то глубоко мирные разговоры, летали смешки, брякала посуда… и майор мгновенно озверел. Не боятся, да⁈

Но он даже не успел извлечь гранату, как дверь влетела внутрь землянки, и следом за ней скользнула стремительная тень…

Майор считал себя очень быстрым бойцом, но успел только увидеть, как работает чертов коммуняка. Увиденное его потрясло. Зарубил четверых саперной лопаткой за две секунды, только кровь полетела в разные стороны. Зарубил и замер, настороженный и внимательный.

— Вы там, у себя, может, и людоедством балуетесь? — пробормотал майор, завороженно глядя, как кровь толчками выбивается из перерубленной шеи одного из туранцев, совсем еще молодого паренька.

— Если есть нечего. Идем дальше, здесь не все.

Они нашли еще одну землянку в стороне от траншеи. Ну, как они… коммуняка нашел. Словно нюхом по следу вышел. Может, так оно и было.

И вновь история повторилась: резко раскрывается дверь, стремительная тень скользит внутрь, майор спешит следом… и замирает. В землянке оказались двое. Мужчина и женщина под одеялом. Оба, надо полагать, голые. Коммуняка походя и как-то безразлично рубанул мужчину по шее, столкнул ногой тело в сторону, замахнулся… и медленно опустил лопатку.

С лежанки на них молча смотрела женщина феноменальной красоты. Стройные, словно точеные ноги. В черных глазах нет страха, только спокойная решимость принять смерть.

— Пилять туранская! — выдохнул майор. — Чего стоишь? Руби!

— Пилять? — рассеянно переспросил Грошев и отступил от лежанки.

— Ну… проститутка. Пилять — это как бы пилить, туды-сюды, «Дружба-2», сам понимаешь… Руби, не жалей! Они нас не жалеют!

— Красивая, — задумчиво сказал Грошев.

— Н-да? Ну ладно. Но потом все равно заруби!

Грошев промолчал. Легко тронул лопаткой тяжелый серебряный браслет на лодыжке женщины. Потом бесцеремонно ухватил ее за подбородок и повернул в профиль. И удовлетворенно хмыкнул.

— Айгюль Тактарова? Позывной «Юлдуз»?

Женщина промолчала, но, видимо, каким-то образом маньяк-коммуняка ответ получил, потому что вдруг вытянулся и с явным уважением отдал обнаженной женщине честь.

— Оденьтесь. У вас две минуты.

Черноволосая красавица мгновение смотрела своими непроницаемыми черными глазами, потом плавным движением опустила ноги на земляной пол, изящно наклонилась за одеждой… крик застрял в горле майора, рвался и все никак не мог пробиться наружу. Пистолет! Пилять, пистолет под одеждой!

Коммуняка оказался быстрее крика. Хлестко ударил, небрежно отбросил упавшее оружие ногой в сторону.

— Не балуйтесь, одевайтесь.

Женщина еле заметно поморщилась от боли в поврежденной руке. Майор с огромным удивлением наблюдал, как бездушный убийца залитыми чужой кровью руками помогает женщине натянуть камуфляж, застегивает на ней брюки… Да кто она, пилять, такая⁈

Она уложилась в две минуты с запасом, несмотря на поврежденную руку, после чего хренов коммуняка вежливо проводил ее до выхода. И по дороге они еще и коротко переговорили на туранском! Сука, он по-вражески умеет!

Майор оторопело посмотрел, как женщина гибко и ловко исчезла в темноте.

— Восемь туранцев, — с непонятной интонацией произнес Грошев, не оборачиваясь. — Восемь туранцев два месяца кошмарили роту! И семьдесят лбов сидели по норам и ждали, когда их убьют! Нет, этому миру явно пора на перерождение.

— Кто она такая? — хрипло спросил майор. — Ты почему ее отпустил⁈

— Айгюль Тактарова, — задумчиво сказал Грошев и поднял оброненный женщиной пистолет. — Центровая личность во всем азиатском секторе Веера Миров. Ты ее тоже должен бы знать, врага вообще знать нелишне. Чемпионка Паназиатских игр по скоростной стрельбе. Танцовщица, цирковая артистка оригинального жанра, трюки со стрельбой. Заметил браслет, да? Ее фирменная фишка. Номер начинала с того, что вставала в вертикальный шпагат, этак изящно обнажала лодыжку с браслетом… и стреляла с ноги. Она ногами умеет стрелять точно в цель. А уж руками… Уникальный талант. И феноменальная красавица. Когда началась российско-туранская война, потеряла всю группу своих учениц. Десятилетние девочки приехали в военную часть с концертом, их накрыло термобарическим зарядом. Она тогда дала клятву мести на сабле. И стала самой результативной снайпершей Турана. На ее счету более пяти сотен подтвержденных целей. Айгюль Тактарова, Юлдуз.

— И ты отдавал ей честь? — неверяще спросил майор.

— А что, я ее убить должен, что ли? Великую спортсменку? Замечательную актрису, прекрасного педагога, просто умную, волевую и честную женщину? Одну из самых красивых женщин Турана⁈ Она — враг, достойный нашего уважения! Майор, в чем она неправа? Мы пришли на ее родину незваными. Убили ее детей, учениц. Мы вообще много детей здесь положили — снаряды, знаешь ли, не сортируют жертвы! У нее есть право на месть!

— Да, убить! Полтысячи солдат… пилять! Я тебя сам убью, понял⁈

— Убить — значит убить! — проворчал Грошев. — Это можно. Она недалеко отошла, тоже в темноте не видит. И винтовку свою оставила. А я как раз в темноте вижу, и неплохо.

Оторопевший майор проследил, как чертов коммуняка снял со стойки маленькую изящную винтовку и исчез в темноте. Негромко прозвучал выстрел, потом еще один.

— Игрушка, а не оружие! — недовольно заявил Грошев, когда вернулся. — Тоже ее фирменный стиль. Подбиралась поближе и стреляла под прикрытием работы миномета. Этот, которого зарубил, ее прикрывал, скорее всего. Так сказать, второй номер. Ну и муж заодно. Возможно, предыдущий состав нашего укрепа она и вынесла. В одиночку.

— Ну ты и… — сплюнул майор. — И что теперь?

— Что-что… по Боевому уставу, не знаешь, что ли? Проверить позиции, собрать документы, оружие, военную технику, коптеры-шмоктеры, провести предварительное минирование подходов, закопать трупы, чтоб не воняли, выставить посты и ожидать контратакующих действий противника… ну и потом чай еще можно попить, от туранцев много добра осталось. А чай у них отличный, не то что наше пакетированное дерьмо.

— А нам задача — держать наш укреп! Не в наступление идти, а держать укреп!

Грошев поскреб небритый подбородок.

— И в чем проблема? Держим наш укреп, а здесь будет фишка наблюдателей. Вынесенный пост. Мне, например, тут уже нравится. Тут замполита нет.

— За самовольное продвижение знаешь, что будет⁈

— Награда?

— Отминдячат во всех позах и меня, и Замполлитра!

— Зато поживем сколько-то без коптеров над головой. А пришлют следующую команду — мы и ее задвухсотим. Вот так.

— Заберем трофеи и уйдем! — зло решил майор. — Мне такого счастья не надо!

И взялся по рации вызывать носильщиков.

— Айгюль Тактарова, — сказал отстраненно Грошев. — Во всех мирах Веера — знаменитая снайперша. Но по учету Азиатского крыла стражей закона на самом деле она — кадровая разведчица. Капитан Службы внешней разведки России. Внедрена с идеальной легендой прикрытия. На награждении произвела ошеломительное впечатление на главнокомандующего Турана и в результате стала его любовницей, а потом и законной супругой. Несколько лет передавала России сведения исключительной важности. Предана своими — узнала лишнего о бизнес-связях наших военачальничков с туранцами… Запытана до смерти. Ирина Башкирцева, великая дочь русского народа. Но ты приказал ее застрелить.

Майор подавился словами.

— Я прострелил ей руку, — вздохнул Грошев. — Для достоверности. Так жалко! Она же великая танцовщица, не только циркачка! Чего хлопаешь глазами? Что она наша разведчица, здесь не может знать никто. Мы и не знаем. Ее не было, Шкапыч, понял? Ну чего ты впал в ступор? Привыкай, пора уже, если со мной связался. Кто в коммунизме жил, тому в дурдоме скучно, так у нас говорят. Кстати! Она просила тебя грохнуть для правдоподобности. Типа она застрелила тебя из пистолета и сбежала, пока я осматривал позиции. Красивая придумка, верно?

И изящный «дамский» пистолет уставился майору в лоб. Майор побледнел.

— Но я тебя пожалел, — вздохнул Грошев и спрятал пистолет. — А надо бы грохнуть для соблюдения секретности. Но что, если она не разведчица? А меня приняла за тайного пособника Турана, в России таких хватает. У нас же родня по обе стороны фронта.

У майора появилось жгучее желание застрелить болтуна на месте. Рука дернулась к автомату… и Грошев моментально оказался рядом. Строгие и какие-то религиозно взыскующие глаза уставились на него в ожидании… покаяния?

— Тебе право отправлять бойцов на смерть дано не для личных дел, а для защиты родины, — прошелестел тихий голос.

Майор замер, как под взглядом змеи. И вдруг отпустило. Боец отдалился, забрякал по ящикам и полочкам в поисках интересного. А может, боезапас к трофеям искал.

— Что это было?

— Урок, — сказал Грошев, не оборачиваясь. — Ты неплохой человек, Сергей. Но испорченный олигархатом. А мне нужны помощники. Вот учу.

— Чего⁈

— Того. Пойдешь ко мне в помощники? А не пойдешь — твоя родина откроет второй фронт, и сгорим в ядерном огне. Как обычно и случается в Восточном секторе Веера Миров.

Майор потерял дар речи.

День седьмой

Катится, катится ядерный фугас… — задумчиво пропел майор. — Катится, катится ядерный фугас…

Повернулся на бок, почесал ногой ногу и завел снова:

— Катится, катится…

— Заткнись, а? — взмолился замполит. — Хоть бы петь умел! Под твой вой только Спартачок может спать! А у меня скулы сводит!

— Да пусть спит, — сказал майор, перевернулся на спину и уставился в потолок блиндажа. — Ему в ночь носильщиков на точку вести. Катится, катится…

— Серега!

— Он, кстати, сказал, что в ядерной войне сгорим, если моя родина откроет второй фронт.

— Что? Хохлы⁈ Да Древняя Русь после распада Союза самое дружественное для нас государство!

— Ага. И про Туран так же говорили. Пока за Усть-Железногорск рубилово не началось. И сейчас иногда говорят. В пятой… не, в седьмой колонне. Пятую мы вроде как уже истребили.

— Сравнил тюрков со славянами!

— Сербы тоже славяне. И болгары. И пшеки. А предают нас за милую душу. А мы — их.

— Серега, ну чушь же, — уже спокойно возразил замполит. — Ну ты сам подумай. У нас производства со времен Союза связаны, у нас общая сеть железных дорог, объединенные электросети…

— Подумал. И Туран тоже. Производства взаимосвязаны, железные дороги и электросети общие. И смертельные враги.

— Серега… а ничего, что у нас половина населения имеет родню в Древней Руси? Причем близкую? Половина Киева нам родственники и четверть Одессы! Да ты сам из Гурзуфа!

В Туране тоже. Половина Усть-Железногорской области нам родня, и четверть Улкенкалинской тоже… Витя, ты же на туранские позиции ходил. У дроноводов русские лица, наверняка ведь обратил внимание!

— Наемники, — неуверенно сказал замполит.

— Ага. И я так же подумал. Скатертью, скатертью хлор-циан стелется и забирается под противогаз… Каждому, каждому в лучшее верится, катится, катится ядерный фугас…

— Что у вас там вообще произошло? — осторожно спросил замполит. — У туранцев? Ты вернулся какой-то… сам не свой.

— Ничего, — внятно произнес майор. — Ничего не было. А миномет мы в лесополке нашли. Случайно. Вместе с минами. И туранские рации. И снайперку. И противотанковые ракеты, и тепловые прицелы, и оптику охрененную… вообще все нашли под кустиком. И не ходили никуда. Вон коммуняка спит, аки младенец. Не веришь мне — спроси, он подтвердит.

— Ну да, — поежился замполит. — Этот подтвердит. Саперной лопаткой. Как вспомню, так вздрогну…Чего он себе такой дурацкий позывной взял? Спартачок — как-то совсем несерьезно. «Мясник» всяко точнее.

— У него и спроси.

— Так спит же…

— Ага-ага. Спит. Только все слышит. Странный у него сон, и сам он странный, а уж шутки так вообще — как у той стюардессы из анекдота… Эй, коммуняка! С какого куна тебе такое погоняло прилепили?

— Начальник мой развлекался, — спокойно отозвался Грошев, не открывая глаз. — Я вообще-то, как взрослым стал, решил, что буду называться Спартаком. И пробыл Спартаком до прихода в стражи закона. Самое то имя для парня под два метра ростом, атлета с очень неулыбчивым характером, так ведь?

— Стоп-стоп, какие два метра роста? — перебил замполит.

— … как это — решил называться? — эхом дополнил майор. — У вас там с именами вообще бардак? А как же учет, контроль?

— Были два метра, — спокойно пояснил Грошев. — Это тело не мое. Я испытателем новой аппаратуры под срыв заброски угодил, мы там отрабатывали перенос матрицы сознания.

— А где настоящий Грошев?

— А я знаю? Где-то. Аппаратура экспериментальная, как раз последствия переноса и изучали. Про имена продолжать, или еще куда свернем? Молчите? Продолжаю: с именами у коммунаров полный порядок. По всем учетам прохожу под длиннющим личным номером. А имя для личного общения каждый выбирает сам, когда получает такое право. Обычно оставляют данное родителями, но лично я поменял. Фамилий у нас нет, отчества… как бы есть, но используются только при обращении к старейшинам. А так как имен все же ограниченное количество, вовсю пользуемся прозвищами. Иногда смешно получается — не для тех, кого прозвали, естественно. Вот моего начальника еще в школе стали называть Антон Побабам. Пошутил однажды очень неудачно, что уроки кончились, можно и по бабам, и прилепилось на всю жизнь. А на меня он только посмотрел и сразу сказал, что я Спартачок. Да с такой гадкой интонацией, что тоже приклеилось намертво. Но там на контрасте: серьезная рожа, здоровенный бугай — и Спартачок. Очень смешно всем казалось. Кроме меня. А здесь рост небольшой, так вроде и ничего, соответствует. А что, не так?

— Все так! — поспешно сказал майор. — Для психопата и кровавого маньяка — в самый раз. Начальник твой точно подметил! Вернешься — привет ему от меня и уважуха!

— Если поймаю, передам, — усмехнулся Грошев. — Вообще-то на Антоне смертный приговор висит.

— А у вас и казнят⁈ Хотя что это я спрашиваю, достаточно на тебя посмотреть…

— Смотря за что, — снова усмехнулся Грошев. — Антон попался на тяжелых наркотиках, тут без вариантов. Было. А вообще история довольно забавная…

— Странные у тебя представления о забавном! — не сдержался замполит.

— Ага. Мы, коммунары, вообще люди веселые. Но поначалу, конечно, было не до веселья. Антон же с оперативников начинал, нашим мастером-наставником считался. Как-то учуял опасность и исчез. Это у нас, в насквозь контролируемом мире! Я его полгода вычислял. И смог вычислить только потому, что мы были друзьями с детства…

— Ты гонялся за другом, чтоб убить? — задумчиво спросил майор. — Интересные у вас понятия о дружбе.

— У нас понятия об ответственности неинтересные, — хмуро заметил Грошев. — Просто справедливые, и всё. Это у вас друг или родственник преступник, а его укрывают. Даже пунктик в законе есть, что можно не свидетельствовать против родни. Вот это как? Родной брат насильник или жена воровка, и можно помалкивать, все нормально, пусть насильничают и воруют дальше?

Майор крякнул и промолчал.

— Можно продолжать, да? А история забавна тем, что Антон синтезировал наркотики не для наркотиков. Это даже звучит забавно, а в реальности вообще был реальный дурдом. Когда я его догнал, мы сначала сели и нормально поговорили. И он признался, что всю жизнь завидовал мне по-черному. У меня же вторая профессия — театральный режиссер. Я тогда обалдел — сразу и бесповоротно. А он орет: «Я же стихи всю жизнь пишу! Хорошие, даже отличные! Но это и всё! А мне славы хочется — такой, как у тебя!»

Я ему втолковываю, что нечему завидовать, ну режиссер, ну спектакли имеют некоторый успех… и при чем здесь наркотики? А он говорит: «Ты себя со стороны не видишь. А знаешь, как это выглядит? Ходит себе простой оперативник, дело свое делает, потом не особо выбирая выхватывает из сборника по всемирной литературе полтора десятка стихов, вечером после работы на коленке лепит на их основе сценарий, под этот сценарий влет уговаривает два десятка девиц на роли, месяц они дурачатся на репетициях, ржут как сумасшедшие — а потом выдают спектакль, от которого весь коммунарский мир трясет больше года. Потому что, оказывается, это абсолютно новое направление, новое слово в коммунистическом искусстве! Абсолютно новое! Про уникальные сценарные находки и актерскую игру и говорить нечего. Гениально, и точка. Вот так вот мимоходом, запросто. Новое слово в драматическом искусстве, навечно в истории. А оперативник идет себе спокойненько работать дальше — до следующего спектакля. Вот как это выглядит! А я… мучаюсь ночами, тужусь… и в пустоту!»

Я, если честно, ему тогда не очень поверил. Я, когда «Легенду легенд» делал, ни о каких направлениях не думал, а думал, что есть два десятка актрис, и каждой нужна главная роль. Ну и написал каждой главную роль. А оно вон как.

А Антон аж дымится: «Я же твою „Легенду“ через аналитику прогнал! Ты же знаешь, что у нее просто дикая энергетика, на сверхъестественном уровне, это все признают, ты должен был слышать! Но из шестнадцати стихотворений убери одно или даже поменяй местами — эффект пропадет. Из двадцати актрис замени одну — эффект пропадет. И так во всем. Выброси сцену — эффект пропадет, измени монолог — то же самое. Сверхтонкий настрой на успех. А ты попал не глядя. И не напрягаясь. Или вот пикантная подробность –твои актрисы пробовались потом у других режиссеров. И поодиночке, и всем составом. И — ничего. Волшебная флейта только тебе в руки дана. Как? Вот как⁈ Я за такую способность душу готов был отдать! Говорят, гений. Много чего говорят и спорят. Говорят, потому что гиперсексуал, но как-то это несерьезно… При чем тут гиперсесуал⁈»

— Гиперсексуал? — оживился майор. — А это как понимать? Как я представляю, или у коммунистов иначе?

— Гиперсексуал — это когда часто и сильно увлекаешься женщинами, — поморщился Грошев. — Ничего особого, но среди режиссеров процент гиперсексуалов аномально высокий, и закрепилось мнение, что это как-то помогает творчеству… Да ерунда это, просто по жизни больше проблем и переживаний! И в медкарту на титульном листе отметку ставят красным кеглем, чтоб, значит, девушки были заранее предупреждены. У нас же личные данные в открытом доступе, как и вообще вся информация… Антон это, кстати, понимал не хуже меня. Говорит: «Я же не победам твоим с девушками завидовал, а легкости! Ты делал прорывные вещи походя! А я писал, напрягался, пахал как проклятый — и ноль! Чувствую, что рядом, что почти дошел, что вот-вот — и не хватает! Да и что нового придумаешь в поэзии? Там все пахано-перепахано на десятки раз, все рифмы затерты до дыр, все ритмы оскомину набили, все темы развиты до предела! Так же, как и в театральных спектаклях, кстати. Но ты — смог. Создал новое направление именно коммунистического искусства. И понял я, что у тебя внутри другая химия. Что-то, дающее полет вдохновению. Полет, понимаешь? А я по земле ходил. Вот так и появилась идея с наркотиками. Я же в том числе и химик-фармацевт. И знаешь… я смог! Завидуй, Спартачок — я в вечности, рядом с тобой! Достиг!» А потом просто отдал мне тетрадочку. Такую… антикварную, на шестнадцать листов. Десяток стихотворений. Всего десяток. Но каких! Страшные в своей мощи, непривычные, нечеловечески чуждые… и одновременно нечеловечески завораживающие. Обычный разум такое точно не способен создать. Антон смотрит на меня, спрашивает, чтоб оценил, а у меня слов нет. Стихи — сверхъестественные. Нечеловечески гениальные. Страшной силы стихи. И цена такая же. Тяжелые наркотики. Боевая химия. Сколько на них можно протянуть? Год? Новое направление в поэзии… да, скорее всего. Новая, чуждая всему, могучая ритмика. И мощь, прежде всего нечеловеческая мощь! Такие вещи — действительно сразу в вечность. Но — писать под наркотиками⁈

А путь-то соблазнительный. Страшно соблазнительный. Для многих. Особенно для юных. Жажда славы — она в коммунистическом мире никуда не делась, даже окрепла в отсутствии тяги к богатству. А тут — вот оно, средство для полета!

Так что я его просто предупредил, что долго не продержится. Тяжелые наркотики — тяжелый яд, даже коммунарский организм не справится. А он улыбнулся, как ребенок, и сказал, что к наркотикам больше не прикоснется. Сумел, оставил след в вечности, лучше уже не напишет, так и незачем мучиться. Вот такие дела.

— И ты его убил? — недоверчиво спросил замполит.

— Отпустил, — пожал плечами Грошев. — Потом составил подробный отчет и отправил не в Азиатский центр стражей закона, а сразу в общую сеть. На общий суд. Вот — стихи сверхъестественной мощи, новое направление в коммунистической поэзии, рывок в вечность. Это на одной чаше весов. На другой — тяжелые наркотики, боевая химия, рецептура и технология прилагаются. Только для себя, разово, только в качестве заменителя той удивительной биохимии, которая заправляет творчеством некоего Спартака. И опорой для весов — наша с Антоном дружба. И дополнительный вопросик: имеет ли юридическую силу дружба? Срач в сети поднялся до небес. Я же говорю — веселая история. Вообще жизнь в коммунистическом мире — удивительное и удивительно увлекательное дело. Кто в коммунизме жил, тому в дурдоме скучно. Хотя на самом деле в дурдоме действительно скучно…

Грошев замолчал и уставился на вход. Через минуту в блиндаж протиснулись двое бойцов, угрюмые и недовольные.

Рядовой Малина и сержант Перец, — с усмешкой сказал Грошев. — Вы идете со мной на обеспечение. Воду потащите. Если дойдете.

Майор с удивлением наблюдал за представлением.

— Я с ним не пойду, — пробормотал рядовой Малина. — Он меня убьет.

— Рядовой! — не сдержался замполит.

— Он меня убьет! Он обещал!

Майор требовательно развернулся за объяснениями.

— Товарищи офицеры, — с удовольствием сообщил Грошев. — Перед вами два кренделя уголовной сути, которые, пользуясь слабой волей некоторых бойцов, заставляли их рыть для себя позиции. Ночью, чтоб вы не видели. Тех, кто отказывался, били.

— И что теперь? — с любопытством спросил майор.

— Им не повезло, — пожал плечами Грошев. — У коммунаров — прямое действие законов. Увидел преступника — накажи. Пойдут носильщиками, а там… война, стреляют.

— Я с ним не пойду!

— Хорошо, — покладисто согласился Грошев. — Идете без меня.

Бойцы замерли. Растерянно переглянулись. Майор не выдержал и хохотнул.

— Уроды! — осуждающе сказал замполит. — Какие же вы уроды! Спартачок вам в каждом выходе жизни спасает, а вы? Пристроились друг друга гнобить⁈ С командира берите пример! Вы молиться на него должны! Месяц уже держим укреп, и ни одного «двухсотого»! Вот теперь сами покушайте то дерьмо, с которым к сослуживцам относитесь! На обеспечение — шагом марш! Отсидитесь в кустах и вернетесь без воды — застрелю за неподчинение приказу!

Бойцы угрюмо козырнули и ушли.

— Спартачок, как думаешь — дойдут? — с любопытством спросил майор.

— Перец, — неуверенно сказал Грошев. — Может, Перец. Он Малину вперед пустит. А там днем дрон «лепестков» накидал, я видел. Да это не проблема, вода в роте еще есть, дождевую собирали. Проблема в том, что на наш участок перебросили высотных разведчиков. Я до них не достаю, а там оптика сами понимаете какого класса. Вчера уже был первый вылет. Они нас за пару дней обнаружат, арту наведут, скорректируют и за неделю выбьют состав. Точно так, как сделали с предшественниками.

— И что теперь? — дрогнувшим голосом спросил замполит.

— Да ничего, — с философской безмятежностью отозвался майор. — Это война, Витя. Через полторы недели пришлют сюда еще роту, и все дела.

— Э, нет, у меня дети, мне вернуться надо обязательно…

— Можно достать базу высотников, — негромко сказал Грошев. — Я примерно определил ее нахождение.

— Через эфир посмотрел? — скептически спросил майор.

— Через эфир не смотрят, возмущения в эфире смотрят. Коптера сгонял. Трофейного.

— А ты и дроноводом умеешь? — неприятно удивился майор.

— Естественно. Офицер должен уверенно обращаться с любым оружием, разве не так?

Майор крякнул. В затруднении почесал заросшую щеку.

— Далеко ползти. Устану — на себе потащишь, ясно?

— Шкапыч, в этот раз ты не идешь, — твердо сказал Грошев. — Но напарник мне нужен. Пулеметчик. Это урок, понимаешь?

— Понимаю…

И уставился на замполита.

— Э-э, ты чего⁈ — заволновался тот.

— Жить хочешь? — ласково спросил майор. — Вижу, что хочешь. Хочешь, но молчишь. Не вынесем высотников — нам миндец, понимаешь? Ты коммунист? Нет? Все равно — коммунисты, вперед.

Глава 6

День восьмой

Сухая полынь хрустела под ногами предательски громко. Замполит представил, как жесткий стебель гнется вниз, натягивает невидимую в темноте растяжку, и ему стало дурно. Но минута летела за минутой, а взрыва не было. Он наконец сообразил, что Грошев идет первым, и если на маршруте поставили растяжку, он ее и словит. Стало немножко легче. Особенно когда набрал безопасную дистанцию. Но пришли другие мысли. Вот туранский наблюдатель отставляет в сторону кружку с горячим кофе, лениво крутит настройки активных наушников… меняется в лице и тянется к крупнокалиберному пулемету. Замполиту снова стало дурно. А если представить, что в темноте тихонько шелестит винтами убийца-дрон, которого не заметил чертов коммуняка… ну не бог же он, не безупречный! — и что захват уже раскрылся, и взрывчатка устремилась к земле…

— Не отставай! — раздался громкий и недовольный голос.

— Тихо! — прошипел замполит и сжался. — Вас чему учили⁈ На задании — держать дистанцию и соблюдать тишину! А ты орешь!

— Чему учили? — по-прежнему громко откликнулся Грошев. — В основном бояться собственной тени. Я так думаю. Прибавь шагу, чтоб я не орал.

Замполит беззвучно выругался и прибавил шагу.

— Вас учили… вас, дятлов, учить беречься!

— Оно все правильно, — задумчиво согласился Грошев. — Но понимаешь, какая штука: в собственном тылу шарахаться по ямам от каждого скрипа — так победители не ходят. Вы уже проиграли, заранее. Сами себя зашугали. Вон там, в пяти километрах от нас, сидят в окопе туранские наблюдатели. Пьют горячий чай, смеются, анекдоты травят, как кыпчак попал в плен к СС. Вот они нас не боятся. А ты идешь их убивать и уже умираешь от страха. У тебя ноги подгибаются, я вижу. Ты уже сдался.

— Потому что у них дроны!

— На их дроны найдется наша РЭБ! Не ссы, капитан, в эту ночь я твоя РЭБ. Иди за мной, и все тебе будет. И мина под ноги, и сброс в зубы.

Замполит выругался. Выдохнул. Стало легче.

— Я их слышу, — уже серьезно сказал Грошев. — А дроны вижу. Так же, как и мины. Рыхлая земля немножко иначе фонит в эфире. Пока что идем спокойно, опасности нет.

— Слышишь? На пяти километрах?

— Округленно на пяти. Если точно — три, двести.

Снова бесконечный шелест травы под ногами. Когда-то здесь были поля. Но за три года войны все заросло бурьяном.

— Тебе хорошо! — буркнул замполит. — Все видишь, все слышишь, стреляешь без промаха, аж жуть берет. И требуешь, чтоб простые люди тебе соответствовали! А это невозможно!

— Я не умею ничего сверх того, что доступно вам с помощью РЭБ, станций наблюдения, тепловых прицелов и зенитных пулеметов. Антитеплак, кстати, поправь, светишься.

Капитан сердито запахнул трофейный плащ. В сотый раз объяснять тупому бойцу, что у страны нет и еще долго не будет возможности обеспечивать фронт современными средствами войны, не хотелось. Потому что коммуняка был убежден, что у страны такие возможности имеются. Что самое противное, он был прав.

— Забавно, — миролюбиво сказал в темноте Грошев. — Миры разные, а обвинения те же. Но нас в основном за моральное превосходство ругают. Мол, вам-то хорошо, вы в идеальных условиях родились, а вот у нас половина воры, другая половина тупые садисты, сами попробовали бы с таким контингентом создать справедливое общество!

— А разве не так? — буркнул замполит. — Я где-то читал, что коммунистические наклонности определяются вообще биохимией человека. Вы-то наверняка уже всех генетически неправильных вышибли, вам просто!

— Ну глупость говоришь, капитан. А еще высшее образование. Генетика человека устроена таким образом, чтоб на выходе давать устойчивое разнообразие, это давно известно даже у вас. Это обязательное условие выживания общества, между прочим. Слышали мы про твою теорию, «окситоциновая цивилизация» называется. Чушь полная. Окситоцинщики — крайне неуживчивые ребята вообще-то, вся мемуарная литература о том. Талантливые, неординарные, с оригинальным мышлением — они все конченые говнюки. Из интереса почитай воспоминания о наших великих физиках, о великих артистах, поэтах — убедишься. Но даже если б получилось выделить ген коммуниста и отсортировать по нему людей для общества будущего, в следующих поколениях снова вылезет все разнообразие человечества, так устроена наша генетика. Монохромное общество не умеет приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни и крайне неустойчиво внутри себя. Да ты как замполит должен понимать. Что будет, если собрать в один взвод только лидеров?

— Передерутся, — буркнул замполит неохотно. — Потом стрелять начнут. И как тогда вы? У вас рождаются такие же эгоисты, завистники, подлецы и скандалисты — как вы с ними?

— Я ж уже объяснял. У нас адаты. Твердые нормы жизни, за исполнением которых бдительно следит каждый коммунар.

— Мерзавцев больше, это я точно знаю, на себе испытал! Почему числом вас не задавили?

— Это ты точно ошибаешься. Не больше. Активных сволочей — четыре процента, как и везде. И нас — четыре процента. Пока что побеждаем. Но жизнь у нас веселая и шумная, что есть, то есть. Рубимся в сетях, аж сервера горят. А основная масса людей, как и везде, приспособленцы. Между прочим, самый лучший материал для создания крепких коллективов. И, кстати, голос пора приглушать, близко подошли. А лучше помолчать.

Замполит задавил панику, пригнулся и пошел за Грошевым след в след. Ощутил аккуратный толчок в плечо, понял и принял в сторону. Минное пятно.

Проплыли в сумерках темные купы деревьев и исчезли. Ноги резко провалились вниз, капитан чуть не покатился по склону в овраг. Чертов коммуняка вежливо придержал под локоть. Ему хорошо, у него зрение — кошки от зависти обрыдаются! Вместе спустились, вместе взобрались наверх. Снова бесконечный шелест травы под ногами.

— Люблю степь, — нормальным голосом сказал Грошев. — Она — воля.

И добавил без перехода:

— Адаты, капитан. Они многое значат. Даже у нас в роте — введи свод твердых правил, по-настоящему твердых, за нарушение которых сразу прилетает по башке — и увидишь, как сразу резко оздоровится общество. При тех же людях, при том же олигархате. Адаты — первый шаг на пути к коммунизму. Я вот Перца с Малиной прижал, потом прижму тех, кто вслед за ними начнет жить по уголовным правилам — и через пару недель не рота будет, а образцовая группа детского сада! Все дружат, стульчики друг другу уступают, девочек защищают… М-да. Которых нет.

— Ты меня не агитируй, не агитируй! — огрызнулся замполит. — Как революции устраивать, лучше тебя знаю! А куда мы идем?

— К базе дальней разведки, я же говорил, — беспечно сказал Грошев. — Она не на передовых позициях, сам должен понимать.

Замполит запоздало понял, и сердце сжало от тоски. Тыл, они идут в тыл, битком набитый туранскими войсками! И там будут стрелять. Может, даже взрывать, не зря коммуняка тащит на себе столько гранат, маньяк двужильный! Там их и кончат. При всеобщей тревоге назад через передовые позиции не вернуться, обнаружат и расстреляют на дистанции. Назад не пробиться, там не отсидеться — с высотных птичек туранцы их срисуют через десять минут после начала стрельбы.

— Ну ты и…

— Ага, есть такое.

Снова шелест травы, черная степь вокруг.

— Кто бы мне разрешил вводить твердые правила и жестко карать за нарушение? — буркнул капитан. — У нас штурмовиков и так не хватает, все нужны!

— Мы на «ленточке», кто тебя здесь остановит? К нам только на ротацию прибывают, и то бегом-бегом.

— В полку знают, что у нас творится, все стучат. Вызовут в полк, арестуют, пришьют дело.

— А с такой ротой до вызова в полк не доживем. Я у Шкапыча группу прикрытия не решился попросить, чтоб обеспечила возвращение. Потому что специально пристрелят и оправдаются «дружественным огнем», мол, извините, накладка.

Грошев помолчал, потом неожиданно признался:

— Если б не Шкапыч, давно бы сорвался. Он как-то сглаживает. Тебя бы, кстати, и грохнул.

— За что⁈ — споткнулся замполит.

— За то, что замполит, а делаешь вид, что не замечаешь, как в роте группа оборзевших уголовников зажала всех. За них и позиции роют… рыли, и деньги им отдают, и делают вид, что воровства не замечают. А они так обнаглели, что уже не воруют, а отбирают. Мне со Шкапычем приходится за тебя работать.

— А что я могу сделать⁈ Мне все запрещают! Вытащу историю — сам же и виноват буду!

— Ну, раз тебе все запрещают, я их сам грохну, — спокойно пообещал Грошев. — У меня ограничений нет, я олигархату не слуга.

Замполит промолчал, но где-то в глубине души понадеялся, что так оно и будет. Что как-то решатся проблемы без него. А его дома ждут дети!

В точку они вышли под утро. Поселок дальними домами виднелся через поле. На краю торчала водонапорная башня, метрах в двухстах от нее — деревянный каркас зерносушилки, прекрасная позиция для наблюдателей.

Замполит тяжело осел на траву. М-да. Учебные марши в училище — это одно, а ночной бросок по вражеской степи… вроде расстояния те же, а умотался. Нервное напряжение влияет. А у коммуняки как будто нервов нет.

— Подъем, — безжалостно сказал Грошев. — Всего ничего прошли. А тебе еще позиции искать. И пути отхода.

— Ставь задачу, первый номер, — вздохнул замполит и кое-как поднялся.

— Сам поставишь, ты у нас офицер, не я. А мне надо к базе воздушной разведки подобраться. И пострелять там.

Создавать шум, с тоской понял замполит. Отмороженный коммуняка взял на БЗ трофейную винтовку. Понятно, что и она легче, и патроны к ней. Только для уверенного поражения из трофейной снайперки надо подбираться метров на двести. И стрелять под шумовым прикрытием пулемета. То есть снайпера, может, и не засекут, а вот пулеметчика — сразу. И сколько этому пулеметчику останется жизни? Если минометчики наготове, то минут десять. Если нет… пятнадцать. Так и так смертник.

— Радейку возьми, — сказал Грошев. — Я тебе скомандую на огонь.

— Трофейная, нас услышат, — промямлил замполит.

— И что? Мне тебе орать? Пусть услышат. Пока отследят, мы свое дело закончим. Или нет. Все, я ушел.

И Грошев, не особо скрываясь, ушел к поселку. Тыл, понял замполит. Здесь — ближний тыл, вторая… нет, третья линия. Бойцы держат поселок и дороги, до остального им дела нет. Но если заработает пулемет, на него сразу обратят внимание!

Перебежками он нашел отличную позицию — бывший телятник. От него остались несколько поломанных стеновых панелей, кучи мусора да ребра «клюшек» — то, что надо.

Замполит помялся. Устроиться в центре лучше всего. Защита, обзор, а если выколупать маленькую норку под плитой — то и некая безопасность. Пока тяжелым не жахнут. А они жахнут, пулемет штука такая, очень раздражающая. Значит, с краю. Похуже, да, но если бежать быстро, то можно успеть со сменой позиции вон до той ямки. Может, даже два раза, ямок хватает. Но на два лучше не рассчитывать, как бы на первом забеге ноги не оторвало.

Он устроился в бурьяне, расчистил сектор и поднял бинокль. Где вы там, пиляти туранские?

Обзор в положении лежа на земле оказался отвратительным. То ли дело на полигоне с пригорочка, все курсанты как на ладони! А тут половину закрывает бетонный забор тракторного двора, или как он по-турански называется. А у немногих домов движения не отмечается. Раннее утро, армейская дисциплина. Дежурные бдят, остальные спят.

Время тянулось. Откуда-то с окраины поселка с фырчаньем поднялось и улетело разведывательное крыло. Значит, точно вышли на расположение дальней разведки, не ошибся коммуняка…

Неторопливо проехала и остановилась за деревьями машина-будка, что-то в столовую привезли. А не спешат туранцы, важно катаются, не боятся, суки.

Замполит вспомнил, как они ехали на «ленточку», вжимали голову в плечи и со страхом поглядывали на небо. М-да, не победители, это точно. Ничего, сейчас они забегают!

Вдруг мучительно захотелось жить. Разве для того он пошел в армию, чтоб валяться мертвым в куче мусора⁈ Две очереди — и всё. Дикая и бессмысленная гибель.

Он сжал зубы и включил рацию. Всё, отсчет пошел. Туранские рации четко отслеживаются внутри сети для лучшего управления личным составом, командир всегда видит, где его бойцы. И пусть командир пока спит, но есть дежурный. Сейчас оператор-радист отставит кружечку кофе, посмотрит на планшет и удивится: кто это там в телятнике засветился, не должно быть никого! А не дать ли этому кому-то из АГСа⁈

Вроде учился обращению с активными наушниками, но когда раздался голос Грошева, он чуть не подпрыгнул от неожиданности. Суки туранцы, качественную технику делают, как будто рядом стоит!

— Я на точке, готов! — деловито сообщил Грошев. — Дай-ка по машине для начала, чтоб забегали.

Замполит сжал зубы. Ну? Неужели все? Начнет стрельбу — конец…

— Коммунисты, вперед! — насмешливо прозвучало в наушниках. — Или нет героев, всех затравили?

Сука!!!

Коротко загрохотали очереди. Инструктор садил отсечками, прислушивался в перерывах — работа снайпера вроде не выделялась.

— Разворачивают миномет! — предупредил спокойно Грошев. — Не бегай, я их придавлю. Слева, второй дом с краю — причеши посадки, чего-то там шевелятся

— Принял, не бегаю, чешу! — выдохнул замполит.

Каким-то чертовым образом коммуняка видел перемещения туранцев. Как⁈ Да кун его знает, этого мутанта! Но тем хуже для туранцев!

Он щедро прошелся по далекому саду и злобно ощерился. Миндец сукам!

Странно, но в рации царила тишина. Туранские же. Там сейчас мешанина команд должна звучать, а нету. Потом он вспомнил, что Грошев что-то там настраивал, и досадливо поморщился. Действительно знает все солдатские специальности, ушлепок коммунарский!

В азарте он решил проверить башню зерносушилки на вшивость. Прикинул, где там может сидеть наблюдатель, и со злорадным удовлетворением дал очередь.

— Это ты молодец! — тут же прокомментировал Грошев. — Догадался. Только меня не срежь, я там сижу. Или именно этого добиваешься? Еще раз пальнешь, в лоб влеплю, я тебя вижу.

Й-ёп!.. Но зато рассеялся туман мистики, и остался один отмороженный боец, который умудрился пролезть в расположение и теперь выносит всех сверху. А если учесть, что коммуняка не промахивается при любом темпе стрельбы, туранцам сейчас не позавидуешь!

— Уходи, — пробормотал в наушниках Грошев. — Соседи птичку подняли. Сейчас арту наведут.

— Куда⁈

— А знаешь, лучше всего к поселку, — последовал неожиданный совет. — Пулеметчиков я уложил, сектор открыт. Не будут же они своих стопятидесятыми крошить, как думаешь?

Замполит зарычал, подхватил пулемет, укладку с запасным коробом, согнулся под тяжестью и побежал через поле к поселку. Получается, в одиночку атаковать туранский укреп.

Стреляли бешено, но куда-то в другую сторону. Замполит бежал, обливался потом… и пока что оставался живым.

— Хорошо идешь! — бормотал в наушниках Грошев. — Очень хорошо. Только медленно. Не тренировался, да? Левее возьми, еще. Там «фишка» и траншея к разведке. Выноси всех, сверху поддержу.

Замполит механически подтвердил задачу, добежал до окопа, свалился, отдышался. Значит, выносить всех… Гранату за поворот, ствол за угол, причесать — вперед! Гранату, причесать — вперед!

— Сзади!

Он бешено развернулся, саданул с рук. Снова развернулся…

«Укрытка» от заброшенной туда гранаты ахнула так, что замполита отбросило метра на три и приложило об землю. В глазах поплыли звездочки, и стало так хорошо…

Прорвался голос Грошева:

— Прилетело? Я к тебе, не дергайся.

А он и не собирался. Ему было хорошо, он как будто плыл над землей, и такая вата в голове…

Сверху спрыгнул Грошев, заглянул в глаза, дернул тактическую аптечку. Ах да, аптечка, надо же что-то вколоть…

Медленно сфокусировалось зрение.

— В норме? — без всякой жалости спросил Грошев. — Бежать можешь?

— Нам конец? — жалко улыбнулся замполит.

— Почему? Наоборот. Они не высовываются, значит, надо зачищать, а это лучше вдвоем.

Офицер уже ничему не удивлялся. Зачищать так зачищать, вдвоем против всего укрепа, нормально. Сменил короб, и они пошли зачищать. Нашли две «укрытки», зачистили. Закинули гранаты в подозрительные дома. И остановились.

— Вот как-то так, — сказал Грошев и устало присел у стены.

Замполит огляделся. Трупы. На улице, у домов, в окопах. Возле машины. Но возле машины — это, наверно, пулеметом… Страшное дело — снайпер-скорострел! Особенно страшно, когда он в тылу, на башне и не умеет промахиваться.

По крайним домам защелкали пули.

— Опомнились, — безразлично пробормотал Грошев.

— Кто это?

— Мы же не всех достали. Даже не половину. Они отступили вдоль дороги. Закрепились, сейчас «птички» прилетят из соседней располаги, пойдут нас вытеснять. Но нас тут уже не будет. Давай-ка за мной. За домами, под стеночками.

Они вернулись к базе дальней разведки. Двумя выстрелами Грошев снял вылезших откуда-то недобитков.

— Склад ты им подорвал, это хорошо. Но мог бы и… ого.

Стоявший под сеткой коптер был огромным. Грошев прошелся вокруг, заглянул в снарядные ящики. И вздохнул:

— Нет, не забрать! Наверняка на пилотском пароле.

Коптер они раскурочили в четыре руки.

— Нам, конечно, хорошо, — озабоченно пробормотал Грошев. — Нас от туранцев не отличить. А им еще надо думать, в кого стреляют. Но все равно шансов вернуться негусто, скорость у нас маловата для дня. Я-то рассчитывал на какую-нибудь технику. А тут один грузовик, и тот дырявый.

— На квадроциклах? — с нервным смешком предложил замполит. — Я за домом видел.

— Здесь есть квадроциклы? И ты молчал⁈

Сердце замполита ухнуло вниз. Хотя казалось бы — ниже давно некуда.

Глава 7

День девятый

Плотную ткань камуфляжа иголка не протыкала. Зато неплохо прилипал клей, особенно медицинский. А чего его жалеть, когда трофейный? Так что замполит щедро обработал клеем разрыв, прикатал сверху заплатку, придирчиво оценил. И положил под пресс «дозревать».

— Молчишь, — задумчиво кивнул майор. — А забавно самого себя со стороны видеть. Я тоже после выхода с коммунякой молчал. А ты бесился и вопросы вопрошал.

— Могу не молчать! — огрызнулся замполит. — Ты зачем «фишку» по дороге выдвинул⁈

— Прикрывать вам отход, ясное дело. Что не так?

— А предупредить их, что мы прем — никак? Тебе коммуняка по радейке говорил, я лично слышал!

— Так я предупредил. И перед БЗ, и отдельно перед вашим прорывом. Что не так-то?

— Все так, — хмуро сказал замполит и принялся выкраивать следующую заплату.

— А что тогда не так?

— Бесишь ты меня своим словарным запасом. Специально, да? Предупредил, они нас в два ствола и встретили. Хорошо, коммуняка их заметил и в канаву завалился. Не мог других на «фишку» отправить? Специально подобрал самых пострадавших?

Майор лениво почесал нос. Искоса посмотрел на друга-заместителя:

— Дурачком не прикидывайся. Да, я их специально таких подобрал и вперед отправил. Потому что уголовники мне в роте не нужны. И буду таких потерявших берега отправлять вперед, пока они там все не останутся. Обычная практика на «ленточке», все так делают. Все правильные командиры. Как будто не знаешь.

— Ну да. Правильные командиры уголовников вперед отправляют, неправильные — слишком умных бойцов. Наслышан.

— Бывает. Издержки метода.

Замполит покривился и стал намазывать на очередной разрыв медицинский клей. Улетели они красиво — форма в хлам, а запасная только трофейка. И руки до сих пор потряхивает. Как-то оно некомфортно попадать в издержки метода.

— Я надеялся, их коммуняка положит в случае чего, — добродушно сказал майор. — Со всех сторон хорошо получалось. И неадекватов вычеркнуть, и руки чистые, если в полку узнают. А ты вылез со своим пулеметом. Снайпер кунов.

— Ну извини. По мне стреляют, я стреляю! После выхода с коммунякой в голове не все нормально, сам должен знать.

— Еще как знаю. Пулемет где?

— Там бросил. Он же трофейный. Вроде как туранская ДРГ зашла, охранение вынесла и отошла.

— Коммуняка посоветовал? Хитрый, сволочь. Из будущего, а людей крошит не жалеючи, своих и чужих. Он где, кстати?

— По норам пошел. Говорит, воспитательную беседу проводить. Я бы запретил, но ты ж его поддерживаешь.

— Кто такая Айгюль Тактарова, знаешь? — безразлично спросил майор.

— Юлдуз?

Майор дернулся и рывком сел на лежаке. Замполит уставился на него с опасливым недоумением:

— Ты чего?

— Знаешь. А откуда знаешь⁈

— Все ее знают. Кто из этих мест родом. Она как бы знаменитость. Юлдуз — сценическое имя. Красивая. Говорили, любовница кого-то из туранского руководства. В курсантах ее фотку таскал. А сейчас вот так, воюем. Но она, наверно, за рубеж умотала.

— Не умотала, нас стреляет, — буркнул майор, улегся обратно на спальник и рассеянно уставился в потолок.

Замполит покосился на него, но уточнять не стал. Не хочет говорить — его дело. Самому после выхода с БЗ тоже кое о чем говорить не хочется. Одному коммуняке все покун.

Он вспомнил болезненно ярко, как рывком распахивает дверь, закидывает гранату… и в последнее мгновение сталкивается глаза в глаза с молодой женщиной. В обычном гражданском платье. А за ее спиной, кажется, кто-то еще, а кто, память в ужасе отказывается воспроизводить… Кто ж знал, что в поселке остались гражданские⁈

Внезапно ударило совсем близко, землянка подпрыгнула, свет от потолочного фонарика неуверенно замигал. Грошев проскользнул внутрь, прошел в свой угол и стал разгружаться. Майор хладнокровно стряхнул землю со спальника и поинтересовался:

— Ты не знаешь, какая пилять там лазит и на нас наводит?

— Я там лажу. По необходимости.

— А, это ты пилять. Тогда ладно.

И в землянке воцарилась тишина. Грошев скинул броню, обувь и улегся отдыхать. Майор покрутился, попробовал читать. Замполит сбоку глянул — нет, не читает, голых девиц разглядывает.

— Ну что, провел воспитательную беседу? — с любопытством спросил майор, у которого зудело в одном месте, как у непоседливого мальчишки. — Удовлетворен?

— Вроде поняли, — безразлично отозвался Грошев. — Но надо закрепить. Дашь мне на снабжение Харчо и Клюкву.

— О как. А оно тебе зачем? Снабжением рота обеспечения занимается с третьей линии. Вот пусть и таскают. Своих зачем загружать?

— Туранцы дистанционное минирование провели. Накидали «ромашек» по всей тропе. А у снабженцев ночных саперов нет. Проведу, заодно резерв воды притащим.

Замполит зябко повел плечами. Дистанционное минирование, да не «лепестками», а «ромашками»! Сам бы он по собственной воле на мины не пошел. Не зря ночных саперов называют «одноразовыми». А коммуняке неймется, вперед всех лезет!

— Коммунисты, вперед? — со смешком спросил майор. — Слушай, вот как вас там воспитывают, что вы такие правильные? Нейролингвистическим программированием? Или как-то зомбируют? Наш друг Замполлитра, например, на «ромашки» не полезет, саперов вперед пустит. Потому что боится. А я не боюсь, но тоже не полезу, умный потому что. А ты сам вызвался. А? Или методы воспитания — ваш страшный коммунистический секрет?

— Обычные методы, — неохотно сказал Грошев. — Давно известные всем, и у вас тоже. В воспитании новое сложно придумать, человек практически тот же самый, что у вас, что у нас или там на Западе-3. Генетические правки не в счет, они узкоспециальные.

— А почему такая разница?

— Потому что мы воспитываем делом, а вы показуху гоните.

Майор беззлобно хмыкнул, вернулся к разглядыванию картинок — и внезапно оживился:

— О! А как у вас с женским вопросом?

— Никак, — буркнул Грошев. — У нас его нет.

— Искусственно размножаетесь⁈

И замполит увидел редкое зрелище — коммуняка улыбнулся. Не злобно, не ехидно, не угрожающе — просто улыбнулся. И сразу стал как-то мягче… и добрее.

— Скажешь тоже, такое удовольствие машинам отдать. У нас натуральное размножение. Довольно интенсивное. И прерывания беременности не одобряются.

— И женщины ходят? А как они выглядят? Совсем как наши или как?

— Так и знал, что разговор сведется к бабам, — усмехнулся Грошев с уже привычным ехидством. — У нас тоже частенько к ним, милым, съезжают… всякие юные личности. Ну, с вашим социальным индексом оно простительно… Ходят. Не женщины — девушки. Если на ваш взгляд. Физиологический максимум для людей — юность, это мы точно выяснили.

— Стоп, это что же получается…

— Стопаю.

— Не, ты говори, это я так, по привычке… У вас нет старых? Вы победили старость⁈

— Господин майор, а ты вообще задумывался о преимуществах коммунизма?

— Преимущества? — наморщил лоб майор. — А они есть? Так-то я сам то время слегонца захватил, меня не надуришь… Коммунизм — это же… очереди в магазинах. Дефицит. Воровство. Блат. Пьянство. Уголовные компании молодежи по рабочим окраинам. Половина сидит, другая охраняет… нет?

— Это госкапитализм. Киров сам же признал, что под маркой социализма построил госкапитализм в мягком варианте.

— У вас был Киров? –хохотнул майор. — Забавно. А у нас… а кто у нас был, кстати? Сначала Антонов-Овсеенко, потом Троцкий… во, Маленков! Но, похоже, там что пнем об сову, что совой об пень, все равно к очередям и дефициту вышли… Но ты давай, заливай дальше про коммунизм! Так у него есть преимущества?

— Заливаю. У нас есть возможность концентрировать мощности на решение действительно важных проблем. У нас никто не орет, что ему чего-то не хватает, у нас люди серьезными делами заняты. Нет, мы не победили старость как явление. Пока что. Физиологическое старение победили.

— Вы не орете, потому что у вас все есть, — проворчал майор, слегка задетый справедливым упреком.

— У вас тоже все есть. Что, в магазинах еды не хватает? Кто-то голодный? Начиная с определенного уровня технологий коммунизм вполне возможен. Вы этот уровень давно превзошли. Экономическая мощность России уже сегодня способна обеспечить населению коммунарские стандарты жизни.

— Это ты меня сейчас на революцию подбиваешь? — хохотнул майор. — Чтоб колонной на Аккыз грабить магазины? Не пройдет! Ты мне мозги коммунистической пропагандой не забивай, ты про баб продолжай! Что, у вас нет старух, все ходят прямо вот девушки-девушки, стройненькие и в коротких юбочках?

— Примерно так. И без юбок тоже. Мода, видите ли. Довольно неоднозначное направление, но кому-то нравится. У нас дресс-кода нет вообще. Даже такое понятие в современном русском отсутствует.

— А эту старую, которая молодка, можно… того? Или как?

— Ну, если тебя устраивает, что она смотрит на тебя, как на сосунка, почему нет? Если она согласится. Но лично я не решился бы.

— Ха, у меня найдется, чем ее удивить!

— Чем? Ну чем ты ее удивишь? Да она за полторы сотни лет все виды удивляльщиков повидала не по разу! И в следующую сотню идет на интим исключительно из уважения к статусу мужчины! А у тебя статус… извини, но пока что сосунка.

— М-да! — крякнул майор. — Что-то я себя действительно сосунком ощутил. Значит, и у вас с этим делом неладно? Бабы есть, да не про нашу честь?

— А вот это действительно серьезная проблема, — хмыкнул Грошев. — И ты даже не представляешь, насколько она серьезна на самом деле. Но мы ее решили. Мы серьезные проблемы вообще быстро решаем, сам понимаешь. Мощностей хватает, не то что у вас. Лидер проекта социальный индекс за это дело получил — замучаешься цифру выговаривать. Его имя вся наша цивилизация знает. Мой тезка, кстати. По родильному имени.

— Решили? Как⁈

— Закрытая информация. Только для коммунаров.

— Издеваешься? — ласково спросил майор. — А в глаз?

— Не издеваюсь, а шучу, понимать надо разницу. Чему вас учат в институтах? Открытая информационная среда — аксиома коммунизма. Я пошутил. Чтоб с женской темы соскочить.

— Не скажешь?

— Почему? Скажу, конечно, у нас открытая информационная среда, документов под грифом не существует в принципе. Скажу — но потом. Мне выходить пора.

Лицо майора изобразило такое глубокое разочарование, что замполит не выдержал и засмеялся.

— Если совсем коротко — у нас с ЭТИМ делом проблем нет, — сжалился Грошев. — Ни у мужчин, ни у женщин.

— Совсем-совсем? — не поверил майор. — Чтоб бабы да не выпендривались⁈

— Вот и подумай, как этого можно добиться, вместо того чтоб порнушку разглядывать. Потом перечислишь варианты, и посмеемся вместе. Всё, я ушел. Связь по туранской радейке, если припрет.

Майор проводил его внимательным взглядом. Подождал. И развернулся к замполиту:

— Так, дружище. Выкладывай. Мне на твою черную рожу смотреть страшно. Что у вас там произошло?

— Бой, — пробормотал замполит и опустил глаза. — Сам понимаешь. Кровь, кишки, крики…

— Не бистди. Выкладывай. Не скажешь мне, будешь Спартачку рассказывать. Он твое состояние раньше меня засек.

— Не надо ему, он меня убьет! — вырвалось у замполита.

— Вот и рассказывай тогда! И вместе подумаем, что и как.

— Я… когда мы чистили базу дальней разведки, там дома стояли целые… он орет «зачищай!», ну я и… дверь рванул, а там женщина…

— И что? — спокойно спросил майор.

— Гранату забросил, — признался замполит. — Не думая.

— И из автомата добавил?

— Пулеметом, — еле слышно сказал замполит. — А она теперь ко мне приходит. Закрываю глаза — стоит и смотрит. И двое детей у нее за спиной, маленькие совсем. В бою не думал, после боя тоже, а сейчас прорвало. Спать не могу. Есть не могу. А она стоит. И смотрит.

Майор вздохнул, полез в ящик со взрывчаткой и достал оттуда крохотную бутылочку.

— На.

— А поможет?

Майор почесал нос. Хмыкнул. И признался:

— Вообще нет. Но чем не повод выпить? Пей, Витя, не выеживайся.

После второго подхода замполита повело. Видимо, сказались бессонница и недоедание. И на удивление мягкий голос майора доносился словно сквозь вату:

— На этой войне нет героев, капитан. Мы с тобой — захватчики. Сначала развалили империю, потом спохватились и как бы вернулись. Но вернулись, как сумели. А сумели через кун. Разбомбили ее поселок. Убили и искалечили ее мужа, братьев и родителей. Разнесли хозяйство, перебили скот. Для нее мы теперь не люди. Мы и для себя не люди. Убил — и ладно, она враг. Живи спокойно, капитан. И утешайся знаешь чем? Ты над ней не глумился, вот чем. Быстрая смерть — она иногда многого стоит. И вот еще что: мы все равно отсюда не вернемся. Все поляжем на войне. Мы грехи заранее оплатили по самой высокой ставке. Допивай, капитан. И ложись, поспи.

— Я бы так не корчился, — заплетающимся языком пробормотал замполит. — Если б не коммуняка. Он тоже, падла… стоит и смотрит. Есть такое слово — взыскующе. Вот так он и смотрит… Смотрит — и понятно, что лучший выбор для меня — застрелиться на кун…

— Есть такое дело, — согласился майор рассеянно. — Но ты не спеши стреляться, дружище. Застрелить нас найдутся желающие, а пока поживем. Пилять, что-то мне не по себе…

Щелкнула в углу рация, и резкий голос Грошева приказал:

— Уматывайте в укрытия, над вами рой!

И почти одновременно с его предупреждением земля встала на дыбы.

Глава 8

День десятый

Ш-ш-ш-бух!

Земля подпрыгнула. Майор инстинктивно втянул голову в плечи, потом выругался и выглянул из норы. Быстренько глянул в сторону дороги и нырнул обратно. И вовремя — над головой раздался оглушительный треск кассетного снаряда, по земле хлестнули осколки. И снова — ш-ш-ш-бух! И далекий рокот крупнокалиберных пулеметов. И пронзительный вой тяжелых дронов в темном небе. Вот уже час роту смешивали с землей.

Майор снова выглянул. Засек вспышку в далекой посадке и пригнулся. Чертовы туранские танки выкатились на комфортный километр и лупили по позициям, неторопливо и с удовольствием выбирая цели. И ничего им не сделаешь ротным вооружением! Где тяжелая арта поддержки, где⁈ Где расхваленные всепогодные штурмовики? Где, суки, контрбатарейная борьба⁈

Он снова укрылся в боковой норе, проверил готовность оружия и успокоился. Где-где… где-то, чего тут непонятного? Подумаешь, роту вынесут в ноль. Не первая и не последняя рота, это война.

Снова накатили сомнения. Правильно ли поступил, когда оставил с бойцами замполита, а сам умчался на первую «фишку» в засаду? Их там кроют в хвост и гриву, как бы не побежали без твердой руки…

Майор перевернулся на другой бок, брезгливо стряхнул с перчаток налипшую грязь. И решил, что все он сделал правильно. Под таким обстрелом никуда бойцы не побегут. Под таким обстрелом единственное, что хочется сделать — это зарыться поглубже в землю. Метров на семь. Так рота и зарылась за месяц, каждые сутки копали, не жалея рук. Так что не побегут. И уцелеют большей своей частью, паникеров отлавливают дроны в первую очередь. А его место — именно тут, в засаде на бронетехнику. Пойдут же туранцы когда-нибудь в атаку? И кто их остановит? Бойцы с недельной подготовкой? Да они от страха все гранатометы растеряли, верняк! А кто не растерял, те не попадут. Сам майор в своем первом бою тоже не попал. Тем более на «фишке» — трофеи, рядовые в них точно ни в зуб ногой. «Ятаганы» — европейское производство, турецкий шильдик, по итогу штатное вооружение кыпчаков. Хорошие гранатометы, надежные. Если не просроченные. Значит, командиру роты тут и сидеть. Сделать три выстрела — и в ноль. На такой дистанции десант покрошит стрелка из автоматов максимум после третьего выстрела. А у него выстрелов всего два. Ну и нормально.

Страшно ахнуло в посадках впереди, примерно там, где была раньше база туранских дроноводов. Майор выглянул и не поверил глазам. Никак танк горит⁈ Довыеживался, сука! Только кто это его? Кто-то прополз под непрерывным огнем километр поля и засадил из гранатомета сзади? Да ну на кун, таких чудес не бывает!

И тут наконец заревела «броня». Майор торопливо опустил на глаза трофейный тепловизор. Так… две коробки с десантом по дороге, но одна, сука, напрямик через поле! Еще три — намного дальше, прямо на роту прут… И кого палить?

Майор изготовился. Ну… последние минуты жизни — самые сладкие! Вдохнуть поглубже, посмаковать во рту стылый, но такой живительный воздух — и вперед.

«Ятаган» не подвел, бронированную коробку аж подбросило, фигурки бойцов полетели в разные стороны… наверно, полетели. Экран тепловизора мгновенно засветился и показал белое пятно. Майор тут же развернулся. Ага… С холодной ясностью он смотрел, как БТР разворачивается на него, ищет наглую цель прицелом пулемета, а руки четко делали свое дело.

Он успел первым. И успел, и попал. А вот неопытному бойцу на его месте уже пришел бы конец. Собственно, и ему сейчас что-то будет, третий броневик на дороге цел…

И тут ахнуло возле дороги. Он нырнул вниз за автоматом, распрямился — и снова не поверил своим глазам. Подорвался. Подорвался, сука! Стал объезжать и подорвался! А на чем⁈ Значит, бывают чудеса, еще как бывают!

Над полем раскатился сплошной оглушительный треск — рота вступила в бой с туранским десантом. Уцелели, придурки, все же уцелели под обстрелом! И уцелели, и огонь вовремя открыли! Правда, непонятно куда, в такой-то темноте, но авось напугают! Ай да Замполлитра, не подвел!

Снова бумкнул в посадках танк, ахнуло в расположении роты. Майор зло скривился. Дрон засекает огневые точки, наводит танк, и тот выносит личный состав. Простая, но эффективная схема, и жить его роте по этой схеме одну атаку, второй накат отбивать будет некому. Где РЭБ, суки, где⁈ Где дробовики, чтоб хотя бы низколетящие «самосбросы» крошить? Где⁈ Где, пилять, противотанковые ракетные комплексы, аналогов которым нет и не будет⁈

Защелкали пули, он нырнул вниз. Вообще-то у него самого проблема посерьезней. Десантники засекли его выстрел и теперь не дадут высунуться. И если опытные — придавят огнем, подбегут и забросают гранатами. Да ему и одной за глаза. И не поменять позицию под огнем в чистом поле. Всем хороша «фишка», жаль только, одноразовая!

Щелкнуло в наушниках, и спокойный голос Грошева раздался райской музыкой:

— Шкапыч, не дергайся. Сейчас прижму, рвешь по сигналу.

В сплошной трескотне работу снайперки не услышать, и майор подобрался в окопе в одной надежде, что связь не оборвется.

— Пошел!

Он выбросился наверх, вскочил и помчался к родным траншеям, низко пригибаясь. Пилять, спортсмены бы так побегали! В бронике, с оружием и согнувшись в три, нет, в четыре погибели!

В траншею он рухнул, уже теряя сознание от усталости. Рухнул, на карачках добрался до какой-то ямки и бессильно откинулся. Жив. Пока что жив.

— Шкапыч! «Теплак» рабочий? Придави туранцев, меняю позицию!

Майор опомнился, выполз повыше. Так… ага, бегут, голубчики!

Он успел срезать из автомата двоих, когда фигурки десантников начали как-то быстро и беззвучно падать. Снайпер, который не промахивается — страшное дело…

— Все, — прозвучал голос Грошева. — Патронов нет. Пошел искать оружие. Ты тут подержи пока дорогу один. И не подставляйся, скоро вернусь.

И майор держал. На третьем рожке его срисовали сверху и чего-то сбросили пакостное, но сработало странное чутье, которое Спартачок называл эфирным зрением, и майор успел закатиться в нору. Почти успел, слегка хлестнуло по бронику вдогон не то грязью, не то… лучше не думать. Главное, боеспособность не потеряна.

Потом рядом оказался Грошев, оскалился, шарахнул парой очередей вверх, переключился тут же на десант, и стало полегче. А потом и потише.

— Неужто отбились? — выдохнул майор и сполз в окоп.

— Первый накат, — буркнул Грошев. — Потому что было чем.

— Там БТР так странно сдетонировал… — припомнил майор.

— Я и говорю — было чем. Я мины переставил на вероятную линию прорыва. Туранские, они не все на неизвлекайке были. И танк достал трофейным дроном. Но мин больше нет, и дроны кончились. Прямо в нычку снаряд прилетел. Второй накат родными РПГ-МС будем отмахиваться, на ста метрах. А туранцы нас с двух километров спокойно раскатают, к гадалке не ходи.

Посветлело как-то незаметно. Майор глотнул воды, стер с лица грязь и осмотрел поле боя. Так… бойцы тоже коробку сожгли, но одну. Все равно молодцы.

— Хорошо бы личный состав проверить, кто там жив, кто ранен, какое у бойцов настроение, — лениво сказал Грошев. — Еще лучше по траншеям не перемещаться, не обнаруживать себя лишними движениями. И что выбрать?

— Пошли проверять, — решил майор. — Небо вроде не гудит.

— Ага. Только высотный наблюдатель над нами кружит, а так ничего, жить можно.

Майор выругался, потом еще раз, погромче и с чувством. Стало значительно легче. И они пошли смотреть потери и считать живых. А высотный наблюдатель… пусть смотрит, может, глаза лопнут!

Через час они втроем собрались в своем блиндаже, который единственный и уцелел. Хорошо замаскирован, и бойцы туда-сюда рядом не мельтешили, вот и не засекли сверху.

— Ну что, товарищи офицеры… — начал майор и уставился на тощего бойца, который протиснулся в блиндаж:

— Харчо, тебе чего?

— Комвзвода-2, — усмехнулся он. — Как бы. Теперь.

— А тебя сюда звали?

— Пусть будет, — буркнул Грошев.

Майор хрюкнул. Хмыкнул. Потер грязный подбородок.

— Я его позвал. У нас тут совещательный момент, то есть общий срач в коммунарском понимании, значит, можно и нужно. Солдаты много чего хотят сказать отцам-командирам, послушаете, может, и понравится.

— Ну что, товарищи офицеры, подведем итоги, — как ни в чем не бывало продолжил майор. — Накат мы отбили, это главное. Сожгли пять туранских коробок, положили сколько-то десантников, скорее всего, сравнимо с нашими потерями. Но надавали нам в процессе по башке — мама не горюй!

— Потому что гоняли сбросами, как овец, — сказал Харчо и сплюнул. — АГСку накрыли вместе с расчетом, трофейный миномет тоже, три пулемета туда же. А наш ПВО где-то шухерился.

Майор с явным удовольствием посмотрел на молчащего Грошева.

— Позвал? Хотел, чтоб выслушали голос солдат? Выслушал, доволен? Ладно, вступлюсь, так и быть. Спартачок, пока вы по норам ныкались, сжег коптером танк и отогнал другой, в результате чего мы тут сидим сейчас живые. А потом мы вдвоем держали дорогу. Вдвоем. И сожгли три коробки. А сколько туранцев положили — ну, ты видел, как он стреляет.

— Извиняюсь, не знал, — буркнул Харчо. — Меня позвали и пообещали, что могу говорить всё, что считаю нужным. Вот и говорю.

— Вот и говори, — благосклонно разрешил майор. — Сколько у тебя во взводе осталось?

— Девять. Семь на ходу, двое лежат. Патронов мизер. Один ручник, без патронов. Ну… гранаты еще.

— Красиво… кстати, третий взвод где?

— Нету, — сообщил Харчо и снова сплюнул. — По ним танк на прямой наводке работал… Понял. Я же извинился?

— Нету, — повторил майор. — Нету… а раненые?

— Нету, — повторил равнодушно Харчо. — Туда туранцы дошли, всех вырезали. А потом мы их. Вон замполит подтвердит, он с нами ходил.

— Понятно. Первый взвод?

— Девятнадцать на ногах, — неохотно сказал Грошев. — Тяжелых нет. Пулеметов нет. Патроны есть.

— Девятнадцать, потому что сидели по норам, пока мы рубились, — снова подал голос Харчо.

— Сидели, — кивнул Грошев. — Я приказал. На дальней дистанции работают пулеметчики и снайпера, стрелкам там делать нечего. Пулеметчики и работали. И погибли. А снайпер у нас один на роту, вы своими кривыми руками стрелять не умете. Снайпер тоже работал. А ты со своим геройством положил парней без пользы.

— Харчо, ты бы не плевался тут, — поморщился майор. — Спартачок прав. Пойдет второй накат, кто встанет по номерам? Твои семеро без патронов? Куда они по пять рожков выхлестали? В темноту на авось?

— Кровь идет, вот и плюю. В зубы прилетело.

— Патроны у меня возьмут, — буркнул Грошев. — Нычку с боезапасом слегка присыпало, мои уже откопали.

— Итого, — вздохнул майор. — Накат отбили. Потеряли две трети состава, раненые на руках. Связь нам глушат, значит, будет еще накат. А у туранцев для этого все есть: и арта, и танк где-то ползает, и жужжалки летают. Они, пока нас всех не замесят, близко не подойдут. Такие дела. Но приказа отступать не было.

— Что-то соседи без приказа дунули, — заметил Грошев. — По разрывам же хорошо слышно. Мы в окружении, если кто не заметил. Я, например, туранскую броню видел точно на нашей тропе обеспечения. В засаду сели.

Майор от души выругался. Покосился на замполита, может, он чего вдохновляющего толкнет. Но замполит спал, уткнувшись каской в земляную стену.

— Нам бы лучше не двигаться, — лениво сказал Грошев. — Здесь у нас норы, траншеи, укрытия. Воронок опять же — полк может спрятаться. И приказа отступать не было. А еще лучше двигаться, и побыстрее. Накат мы не выдержим. С корректировкой нас в одну батарею замесят.

— А если корректировщика пиф-паф?

— Высотного?

— Понятно, предложение снимается, — вздохнул майор. — Ну, кто еще чего умного брякнет? Спартачок высказался, Поллитра спит, так что это к тебе, Харчо. Пришел — говори! Ты же говорить хотел.

Харчо отвернулся и промолчал.

Майор зачем-то проверил автоматные магазины. Достал из разгрузки и сунул обратно гранату.

— Выведешь, коммуняка?

Грошев безразлично пожал плечами:

— Без потерь — нет. Там засаду снимать. Потом через боевые порядки как-то. Туранцев пройдем, свои могут покрошить. И это если днем. Ночью мы на теплаках светимся, как ростовые мишени, перестреляют.

— Значит, выведешь, — заключил майор. — Тебе, чтоб снять засаду, кого надо? Всех?

— Харчо с пулеметом. И двух гранатометчиков, своих возьму.

— Харчо, слышал? Готовься.

Худой боец сплюнул и молча ушел, Грошев следом за ним.

— Лучше здесь отбиваться, — сказал замполит, не открывая глаз. — И дождаться своих.

— Так и знал, что не спишь! Потому что коммуняка ну очень презрительно на тебя смотрел!

— Лучше дожидаться своих здесь, — настойчиво повторил замполит. — Сами не выйдем.

— Сами — нет, — вздохнул майор. — Офицеры из нас с тобой пока что никакие. Коммуняка выведет. У меня вот даже мыслей нет, как разобраться с БТРом в чистом поле, да еще днем. А ему всего лишь пулеметчик для этого нужен и гранатометчик. И то наверняка Харчо назвал в воспитательных целях, а по факту сам все сделает!

— Серега, даже если выйдем — тебе что будет? И мне? Мы с тобой офицеры!

— Что-то нам будет, это точно. А остальным будет хорошо. Остальные в госпиталь попадут. То, что у нас тридцать человек на ходу — красивые слова. На самом деле ранены все, разве что тебе повезло…

— Не повезло. Осколок в ноге. Маленький, но больнючий.

— Вот. А останемся — нас через пару часов замесят в ноль. Сейчас туранцы на батареи подвезут БК и возьмутся. А нашей арты не слышно и не видно! Не, Витя, коммуняка прав — кладем мы бойцов в землю за просто так. Вместе с Харчо он и нас носом натыкал, только из вежливости промолчал. Уходим. Вставай, если можешь. Надо собрать все жетоны и документы.

— Коммунисты, вперед? — бледно усмехнулся замполит.

— Типа того. Режут их, режут, а они все не переводятся. Живучая идея, сука, мне бы таким быть… Как думаешь, для чего коммуняку к нам закинули, а? Ну ведь не для того, чтоб нас спасать? Кто мы такие, если в мировом масштабе? А?

— Для чего-то, — пробормотал замполит и посмотрел на выход из блиндажа. — Коммунисты для себя не живут, у них великие цели.

— Вот и я так же полагаю. Слово в слово.

Глава 9

День одиннадцатый

Туранская коробка вдали медленно проползла через поле, за ней с большим интервалом еще одна. Майор проследил за ними до самой лесополосы, потом опустил угол ткани и устроился поудобней.

— Хорошо лежим, — лениво заметил он. — Закрыли воронку палаткой, сверху снега накидали, внутри надышали — как бы даже тепло. Но чего мы ждем? А, Спартачок? Лучше ведь не станет!

— Ночи, — сказал Грошев, не открывая глаз. — Мы ждем ночи. Вернее — сумерек. По серому пойдем.

— Ты же говорил…

— Говорил. Но посмотрел, как идем, и передумал. Ходить мы не умеем.

— А теплаки? Ведь увидят?

— Обязательно.

— Вот же ты урод, — с удовольствием сделал вывод майор. — Э… ты чего? Я же пошутил!

— Уши, — предупредил Грошев спокойно. И выстрелил вверх сквозь ткань палатки.

— И они уроды! — буркнул майор, когда прошел звон в ушах. — Какой это разведчик — третий? Третьего разведчика потеряли, и все не угомонятся! Сказали же им — нас нет! И не было! Нет же, летают, ищут!

Грошев никак не прокомментировал, и в воронке воцарилась тишина, только изредка бухали вдалеке разрывы.

— Слушай, коммуняка, а ты вообще чего у нас делаешь? — простецки поинтересовался майор.

— Живу. За себя и за того парня.

— Не революцию устраиваешь, не? Как тот Максим Каммерер у Левицких? В этом… в «Острове», во!

— У Старицких, — пробормотал Грошев. — Максим — у Старицких.

— Не, точно у Левицких, с детства помню. Я тогда еще читать умел. И любил. Не верится, ага? Это все облагораживающее влияние армии!

— А Старицкие кто?

— Вроде знаменитые бегуны, — неуверенно сказал майор. — Из тех же времен.

— Понятно.

— Что понятно? Слушай… а может, ты прогрессор⁈

— Да нежелательно прогрессором, — усмехнулся Грошев. — Для вас нежелательно. Наша философская мысль их не то чтобы запрещает, но… Что в прогрессорстве хорошего? Прогрессор местных вообще за разумных не считает. Какие они разумные, если их надо за ручку в будущее тащить? Не более чем животные, над которыми интересно ставить эксперименты. А если эксперимент неудачный, то результаты и стереть можно.

— Стереть? Чем?

— Ластиком, — хладнокровно сказал Грошев.

— Ты нас не пугай, мы и так в страхе, — пробормотал неуверенно майор. — А ты точно коммунист⁈

— Он самый, — подал голос замполит. — Они такие и есть. Поэтому коммунизм даром никому не сдался. Отказались от него, восстановили империю, и правильно сделали. Вернулись на стрежень истории.

— А это забавный вопрос, нужен коммунизм или нет, — пробурчал Грошев. — Сам строй никого не прельщает, но плоды коммунистического строя почему-то нравятся абсолютно всем! Победа над физиологическим старением не помешала бы, верно? Как и вообще вся наша бесплатная медицина для каждого, да? И источники энергии на новых физических принципах. И технология перемещений между лепестками Веера Миров… Да только за технологии долгой жизни соседние миры готовы подписать контракт с дьяволом кровью! За мой набор генетических правок — тем более. Но от нашего образа жизни шарахаются. А ведь это разные стороны одного процесса. Но не желают понимать…

— Ты нас не агитируй, не агитируй! — проворчал майор. — То, что ты назвал — просто научно-технический прогресс, с общественным строем не связанный. Ты из будущего, и все дела. Доживем и тоже заживем!

— Не доживете. Вы оружие развиваете и экономическую мощь, но не гуманистические направления науки. На генетику у вас сил нет, на фундаментальную физику тем более.

— А ты нам помоги! — коварно предложил майор вроде в шутку, но голос предательски дрогнул. — Много ведь знаешь? Мы ж тоже русские! Подкинул бы по-родственному! Лекарство от рака хотя бы, оно точно всем людям послужит, если тебе так уж олигархат противен! Вы же, коммунисты, за счастье для всех людей? Вот и помоги всем людям!

— Лекарство от рака, — пробормотал Грошев и надолго замолчал.

— Что, и возразить нечего⁈

— Нет, эфир смотрю. Там движение.

— Коммуняка, я ведь серьезно, — сказал майор негромко. — Помочь — это точно возможно. Когда Союз границы открыл, у нас такой скачок в технологиях получился! За десяток лет догнали развитый мир! А если открыть границу с вашим миром?

— Все же прогрессорство, да? — поморщился Грошев. — Шкапыч, ну у тебя же высшее образование. Неужели оно у вас никак на мозги не влияет?

— У военных — нет, — хладнокровно сказал майор. — Объясняй. И объясняй так, чтоб даже Харчо понял, ему тоже интересно.

— Не, мне коммунизм не светит, — прохрипел Харчо из темноты. — Зэков не берут.

— А все равно слушай, вдруг перекуешься.

— Значит, лекарство от рака, — вздохнул Грошев. — А сколько оно у вас будет стоить, подумал? И кому в результате достанется, а кому нет? У вас и сейчас сложные операции стоят столько, что для бедных детишек родители по всей стране побираются и не могут набрать, а тут не операция — рак.

— А вы…

— Жадных наказать, бедных взять за ручку и повести? То есть управлять страной вместо вас?

Майор кашлянул. Шмыгнул. Неопределенно хмыкнул.

— Почему бы вам не пройти этот путь самим? — на удивление мягким тоном спросил Грошев. — Для этого все есть.

— Что — всё?

— Ростки коммунизма.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места подробнее! — оживился майор. — Харчо, слышал? А говорил — не возьмут! А у вас на зоне, оказывается, ростки коммунизма!

— А почему я не вижу? — прохрипел Харчо и сплюнул.

— Глаза не открыл! — отрезал Грошев уже в обычной своей насмешливой манере. — В основе коммунистических отношений — приоритет общественных запросов над личными. Если говорить совсем просто, для майоров — все для других.

— И…

— Отношения в любой дружеской компании. Бывает всякое, но в норме, то, что уважается всеми — бескорыстная помощь. В том числе и на зонах. Харчо, подтверди.

— Подтверждаю, — задумчиво отозвался бывший зэк.

— То друзья! — азартно возразил майор. — Там взаимопомощь — очень даже корыстная штука!

— Отношение любой нормальной матери к своим детям. То, что уважается обществом — бескорыстная забота.

— То материнская любовь, инстинкт!

— Очень даже может быть, — равнодушно сказал Грошев. — Только на той же зоне полно песен о доброй матери, которая «греет» беспутного сыночка. А недобрые не «греют», никакой инстинкт им не указ. Ну а мы давно доказали, что нет у людей такого инстинкта. Материнская любовь есть, инстинкта нет. Продолжать? Отношение любого хорошего педагога к своим ученикам. То, что уважаемо в любом нормальном обществе — бескорыстная забота об учениках. Самоотверженный труд без оглядки на зарплату. Хороший педагог для детей делает гораздо больше, чем положено по инструкциям, и ему за это не платят, наоборот, чаще наказывают. А они не переводятся.

— Фанатики, — пробурчал майор.

— И отношение любого нормального офицера к солдатам. Классику не знаешь, так я напомню: «Полковник наш рожден был хватом, слуга царю, отец солдатам». Дворянин написал, царский офицер. Вот он понимал, каким должен быть хороший офицер. Отец солдатам. То самое «все для других». А если думаешь, что это влияние дворянской чести, то ведь и о солдатах там сказано то же: «Ребята, не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой! И умереть мы обещали, и клятву верности сдержали мы в бородинский бой…»

— Поэзия — сплошное преувеличение и вранье, — пробормотал майор.

— Преувеличение. Но не вранье. Обрати внимание, что именно воспевается. Бескорыстие. Оно повсюду, и не выкручивайся, не выйдет. Вот один майор, не будем называть его позорной клички, добился от снабженцев полной экипировки для роты. В том числе выбил дорогущие гемостатические бинты, которые вроде как положены всем и вроде как есть, только по факту приходится покупать за свои. А мог бы своровать, и даже предлагали. Я слышал, у меня слух генетически правленый. И в результате мы еще живы, не истекаем кровью, хотя ранены все. И что характерно, никто майору за добросовестную службу не доплатит. Коммунистические взаимоотношения вообще характерны для людей. Надо только открыть глаза и посмотреть.

— Посмотрел, — мрачно сказал майор. — Ты меня почти убедил. Только что-то коммунизма вокруг не вижу. Что ж мы его не построили, если он везде?

— Ну, почему именно вы не построили, понятно. У вас олигархат, а он прекрасно использует технологии «выученной беспомощности». Удивительно, как вы вообще существуете, тут не до коммунизма.

— Не понял, — признался майор.

— Что мне в тебе нравится, Шкапыч, так это святая простота, — задумчиво сказал Грошев. — Не знаешь — так и сказал. А замполита пытать будешь — не признается. Хотя тоже не знает.

— Оно мне и не надо! — огрызнулся уязвленный замполит.

— Надо, еще как надо. Как любому хорошему заму по работе с личным составом. «Выученная беспомощность». Открыта еще два века назад, интуитивно используется олигархатом всегда. Ставили такой опыт: собаку привязывали в загородке и били через пол током. Что ей оставалось делать? Только скулить от боли. А другую собаку не привязывали, и она убегала. Противное в том, что привязанная собака не убегала, даже когда ее потом отвязывали. Только скулила. Это и есть «выученная беспомощность». Так и вас — долбят по башке за все подряд без всякой логики. Вы привыкли и только скулите: «Ах, вызовут в полк, ах, отминдячат ни за что!» Сами без приказа шагу не решитесь сделать. Полностью задавленные самостоятельность и воля к сопротивлению. Для олигархата очень удобно. Пока не начнется война. А на войне с отученной от самостоятельных действий армией остается только проигрывать. Пока что немножко помогает то обстоятельство, что с другой стороны тоже олигархат.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто проиграет, — хмуро сказал майор.

— Время, майор, — невежливо перебил Грошев. — Уходим. Харчо, палатку скрути, еще пригодится.

— С Клюквой что делаем? — прохрипел Харчо. — Не дышит.

— Жетон и документы забрать, тело эвакуируем по возможности, что непонятного? — вмешался замполит. — Сами еле идем!

— Да все понятно. Но Клюква ваще-то на войну из-за семьи подписался. Без тела им выплат не будет.

— Вот тебе, Шкапыч, и лекарство от рака, — хмуро заметил Грошев.

— Э, отстань со своим раком… почему — уходим? — не понял майор. — Ты же ночи ждал?

— Передумал. Туранцы технику перегруппировали, в эфире это далеко видно. И образовалась дырка. Пока там неразбериха, есть шанс не прорваться, а проскользнуть.

— Эк ты завернул — проскользнуть… Раненые раненых несут, скорость улиток… но дырки я люблю! — обрадовался майор. — Рота, подъем! Первая смена — на носилки! Спартачок головным, Харчо и Хлыщ прикрывают, Лапоть на разметке тропы! Капитан — замыкающим! И — взяли! И Клюкву не забудьте, своих не бросаем! След в след, на мины не наступать, хлебальник не разевать, оружие не бросать!

И снова потянулась, закачалась перед глазами искалеченная, поломанная лесополоса. Жалкое, но все же укрытие для трех десятков измотанных маршем бойцов. Майор размеренно шагал под тяжестью носилок и с завистью вспоминал, как совсем недавно несся вдоль этой самой лесополосы на внедорожнике до самого опорника. Легко и непринужденно! И как все изменилось! И от лесополосы остались одни поломанные стволы, и от роты жалкие остатки. Война, самая обычная человеческая мясорубка, только успевай подкидывать мясо, тут не до генетических правок.

Пальцы предательски разогнулись, майор поймал рукоятку носилок коленом и хрипло выдохнул:

— Отдых пятнадцать минут!

И первым завалился в смесь жухлой травы и грязи. Сил стоять не осталось.

Вдоль колонны прошел Грошев с озабоченным видом, присел рядом.

— Плохо идем, — сообщил он буднично. — Медленно. И там впереди «фишку» поставили. Когда разрывов нет, ее слышно. Надо зачистить.

— Понятно, — выдохнул майор. Еще раз выдохнул и попробовал подняться. И с оханьем завалился обратно.

— Только не ты. Там быстро надо. Сниму я сам, посыльных только дай. Парочку на всякий случай.

Майор кое-как сел. Снял шлем.

— Мужики, коммуняке нужны два добровольца, «фишку» вырезать! Иначе не пройдем. В общем, что тут скажешь… коммунисты, вперед.

С земли тяжело поднялся Харчо. За ним Батон. Хлыщ. Дачник…

— Да ну накун, — пробормотал изумленно майор. — Вот же живучая идея… Батон, Дачник — со Спартачком! Он поставит задачу. Харчо, ты стреляешь мало-мало хорошо — держи небо. Как умеешь, так и держи. Возьми у Поллитры патроны с дробью, он горсточку зажилил.

Спецгруппа ушла и словно растворилась в редкой, просвечивающей насквозь лесополосе. Медленно потянулось время.

— Не успеем, — прошептал замполит. — Не дождутся меня дочки, так и останусь здесь под кустом…

— Не останешься, вытащим, — буркнул майор. — Клюкву тащим, и тебя вытащим. Чтоб дочкам выплаты шли.

— У меня осколок шевельнулся, нога отнялась, — тихо признался замполит. — Идти не смогу.

— Значит, положим на носилки.

— На какие носилки? — криво улыбнулся замполит. — Поверх Клюквы? Свободных рук уже нет. Серега, я решил. Уходите без меня.

— Чего⁈

— Того. Считайте коммунистом. Гранату только оставьте.

— И ты туда же⁈ — возмутился майор. — Я этому коммуняке язык вырву! Лежи!

Вдалеке с земли поднялась широкая фигура Батона. Боец призывно махнул рукой.

— Вторая смена — на носилки! — хрипло приказал майор. — И кто-нибудь — закиньте эту тушку мне на плечи. Буду ноги качать, слоном стану! И-и-эх! Сука, автоматом в глаз… Уберите накун железяку! Все, ребята, пошли, Спартачок ругается, говорит, идем медленно… Вперед!

Майор сделал шаг. Потом другой. И мерно зашагал, стараясь не думать, сколько им еще предстоит идти. Земля качалась, плыли мимо обломанные ветки, рытвины и сигналки из тряпок, обозначающие мины — значит, идущий впереди Лапоть все еще размечал безопасную тропу. Потом, кажется, кто-то снял с него тело замполита, и идти стало волшебно легко. Потом он сам кого-то подменил на носилках… А потом вокруг начали вставать султаны разрывов вроде как от стопятидесятых. Миндец.

Потом из тумана и дыма проявилось лицо Грошева.

— Майор, бежать можешь? Нет? А надо.

И майор побежал, не чувствуя под собой ног и вообще не чувствуя тела. Словно в тяжелом сне. И когда упал, долго еще дергал ногами, словно продолжал бежать…

Очнулся он от боли. Словно засадили сзади меж ребер осколок и медленно проворачивают. Майор не сдержался и тихо завыл.

— Харчо, противошоковое ему!

И стало полегче.

— Коммуняка? — прошептал майор. — Доложи обстановку.

— Мы прорвались, вот и вся обстановка, — буркнул откуда-то сверху Грошев.

— А что так погано тогда?

— Тебе? Осколок спиной словил.

— А что не эвакуируют?

— А вот это как раз погано, — хмыкнул Грошев. — Не спешат. Некому, говорят. Опасно, говорят. Придется самим. Еще три километра. Ты как?

— Каком кверху, вот как, — прохрипел майор.

— Понятно. Я тебя подниму, а дальше сам, лады? Мне замполита нести. Сможешь, морячок? Ну, не позорь свои полоски!

— Морская пехота — это, брат, не хвост собачий, — шепотом согласился майор. — Смогу. Потому что… потому что жизнь — такая сладкая штука…

Его кто-то поднял и поставил на ноги. Майор качнулся, удержал равновесие. Поправил автомат и сделал первый шаг.

Глава 10

День двенадцатый

— Товарищ майор, с добрым утром! — приветствовал Грошев.

— Издеваешься? — скривился майор. — Какое доброе, если оно с уколов начинается⁈ Изыди на… к-хм.

Вслед за настырным подчиненным в палату три медсестры-практикантки вкатили столик с инъекциями.

— Чего они в одно место лупят⁈ — прошипел с ненавистью майор, затравленно глядя на молоденькую медсестричку. — Терпеть уже невозможно!

— А по уставу! — нахально и громко сказал Грошев. — Уколы положено ставить в строго определенную область, а не куда попало! Потому что если куда попало — могут быть осложнения. Нежелательные. Как вздуется, как лопнет. И останешься без задницы. Терпи, солдат.

— У-у! — прокомментировал майор. Медсестра скрыла усталую улыбку и пошла к следующей кровати.

Из угла послышалась раздраженная ругань — кому-то с третьего раза не смогли попасть в вену.

— Кто там забыл, что мужчина? — бросил Грошев, не оборачиваясь.

Установилась недовольная тишина. Точно такой же вопрос был задан пару дней назад, и теперь желающих подавать голос не находилось. Медсестры торопливо закончили инъекции и укатили столик в следующую палату.

— На живот развернись! — хмуро сказал Грошев. — Массаж.

Майор прикрыл глаза и довольно закряхтел.

— А что, коммуняка, вы и руками умеете лечить? — миролюбиво поинтересовался он. — И себя тоже? Как Максим, э?

— Я тебе что, медицинский автомодуль? Конечно, нет. Обычный массаж, тысячи лет как используется. Убыстряет заживление раза в два, если умеючи. По-хорошему массажиста на каждую палату надо, но у вас даже медсестер не хватает.

— Ага-ага, я сразу и поверил… Сам-то уже бегаешь. Что, всё уже? Давай еще разок! И это… про коммунизм чего-нибудь развлекательного!

— Вставай и пошли, — безжалостно сказал Грошев.

— Куда⁈ Я раненый!

— Батона кантовать. Нажрал сто двадцать кг, медсестры его не перевернут. Лаптя до душевой довести, ему сегодня на операцию. Дачника накормить. Шевелись, еще замполита возьмем, чтоб быстрее.

Майор с кряхтением поднялся, подтянул свисающие штаны и зашлепал следом за подчиненным.

— Дожил! — бурчал он на ходу. — Офицеры за рядовыми ухаживают!

— Не зли, — сказал Грошев не оборачиваясь. — Сорвусь и начну убивать.

— Ты чего? — забеспокоился майор. — Я ж так, для порядка!

Грошев свернул в холл, пустой по утреннему времени, сел на кожаное сиденье и прикрыл глаза. Майор осторожно опустился рядом.

— Устал, — признался Грошев. — Раны болят. Сильно. Закрою глаза — боль. Открою — рыла, рыла… Здоровенные мужики ноют, что уколы больные. Ноют, что еда отвратительная, что в столовой воруют, что в палате душно, или холодно, что их не лечат… Медсестры замотанные, врачи вымогают взятки, санитарки запирают выход в сад… И никто ни за что не отвечает. Офицеры держат рожи кирпичом, когда при них оскорбляют женщин. Не затыкают крикунов, не помогают тяжелым…

— Это понятно, у вас такого не было, не привык, — покивал майор.

— Было. Люди есть люди, все разные. Только у нас крикун один, а нас десять. Когда чувствуешь за собой правоту и силу, в разы легче.

Майор крякнул. Проследил, как мимо торопливо прошла стройная медсестра.

— Бабы есть, да не про нашу честь… в корпус к старшим офицерам спешит!

Грошев повернул лицо, и майор торопливо изобразил раскаяние.

— Они ни про чью честь. Ты же видишь, что она почти бежит? Штат медсестер урезали, часов работы добавили, раненых полный госпиталь, уже в коридоры принимают… какая ей любовь? Ей санитаров не дают, чтоб грузных раненых поворачивать! Батона с операционной каталки две девчонки стаскивали, и ни одна сволочь не помогла!

— Шел бы ты спать, — сочувственно сказал майор. — Нервы у тебя ни к черту. Точно убьешь кого-нибудь. И извини, больше не буду. Привык я болтать, как все. Это просто болтовня ни о чем, понимаешь?

— Понимаю.

И Грошев снова прикрыл глаза. Майор поерзал, проводил взглядом очередную медсестру.

— Слушай, без обид… А чего ты впрягаешься, если четко делишь на «я» и «вы»? Ну и жил бы сам по себе?

— В смысле, надо было вас бросить на опорнике? — слабо улыбнулся Грошев.

— Не, ты как скажешь! Но вообще да, типа того! Ты же нас презираешь.

— Я коммунар. Живу как коммунар. Наверно, потому что по-другому не умею. У нас общество прямого действия.

— Как же вам мозги правят, что даже в другом мире не можете отказаться от своих принципов? Гипнотизируют, что ли? У вас вообще какая система образования-воспитания? Как у Левицких — мудрые Учителя-наставники?

— Да обычная система вроде бы. У вас такая же вполне возможна. Технологически.

— Ну-ну, ну-ка расскажи, как у нас должно быть! С момента рождения!

— Ну… рождается ребенок. В родильном отделении местной больницы, как и у вас, тут ничего не изменишь. Роженицам поначалу медицинская помощь требуется, и вообще… ты же не рожал, да?

— Чего? — опешил майор.

— Вижу, не рожал. А то бы знал, что дело это довольно грязное, и лучше пачкать в специально приспособленном помещении… Значит, рождается. В нормальной ситуации проходит полное обследование, получает личную медкарту и с мамой домой…

— А папа где?

— Если есть, то дома, разумеется, кто ж упустит возможность собственного ребеночка на руках поносить? Лет до пяти они такая милота, что руки так и тянутся. Но вообще папа не всегда бывает. И прямые противопоказания имеются, примерно как у меня, когда медкарта вся в красном, и нестыковка характеров. Коммунары — люди сложные, нам друг с другом трудно уживаться. Маме, если папы дома нет, прикрепленный медперсонал помогает, у нас половина жителей вообще с медицинской подготовкой. Значит, домой… ну и до школы ответственность за воспитание на маме с папой. Как и у вас. Должна быть. Но у нас мама не работает, только воспитывает, можем себе позволить.

— Так, стоп! — оживился майор. — Перед кем ответственность? Если у вас государства нет?

— Перед соседями, разумеется! — поморщился Грошев. — Что государству истерики какого-то малыша? Это соседей достает! И если мама не справляется, ей таких люлей в сетке выпишут хором, что хоть вешайся. Потом еще медсопровождение явится, адекватность психики проверит, потом еще Старейшина на прогулке перехватит и чего-нибудь присоветует укоризненным тоном, потом социальный индекс срежут к чертям собачьим… так что у нас дети по полу в истерике не катаются, в метро не орут и ногами в магазине не топают. Оно в адатах прямо запрещено, а адаты — такая штука… их лет с трех начинают учить наизусть, и лучше всего до конца жизни не забывать. Во избежание.

— А если мелкий засранец из неуправляемых? — полюбопытствовал майор. — Я, говорят, таким был. Тогда как?

— Какой из тебя неуправляемый? Ты безнаказанный был скорее всего. А у нас адаты. Начнешь беспорядки нарушать — подойдут… и к маме, и к дитятке. Вспоминать и то неприятно. Сначала, конечно, разберутся, почему и как — но потом все равно кэ-э-к… На самом деле причина детских истерик почти на сто процентов в маме, проверено. Так что это решаемый вопрос, и у вас тоже. Знаешь, картина, когда мама прет быстрым шагом и по телефону с подругой трещит, а малыш за ней бегом не поспевает и ревет — она у нас возможна до первой плюхи в ухо. Идиотке-маме от ближайшего прохожего. Но у вас олигархат запрещает вмешиваться, ни к чему властителям самоорганизация подвластных рабов, а у нас запрещено мимо проходить, вот и вся разница. Вот как-то так оно и работает. До школы.

— О, школа! — обрадовался майор. — Что мы там творили! Аж вспомнить приятно!

— Матерились, слабаков гоняли, уроки срывали, учителей доводили? — равнодушно спросил Грошев. — Ну-ну. И как ты это у нас сделал бы? У нас знаешь сколько прав у учителя? Столько же, сколько и у вас должно быть, да вам не позволяют. А кроме учителя, в каждой школе по отряду юных коммунаров, а они каждый как я, и очень не любят, когда им мешают учиться. А вне школы… откроешь рот для мата, и первый же взрослый тебе кэ-э-к… И всю подростковую конфликтность как рукой снимает! В принципе, и у вас так возможно, если б не олигархат. Технологический уровень в деле воспитания не так уж важен.

— Ты меня на революцию не подбивай, не подбивай… Но вот школа — она разве не часть государства? Это же централизованная структура? Стандартные учебники, одинаковые для всех требования по уровню и содержанию знаний и навыков, заказ от государства на идеологию?

— Это если у кого-то свербит централизовать, тогда да! — буркнул Грошев. — Но мы такие свербилки на начальном этапе вырываем. Вместе с задницами. Значит, школа. Где и какую строить, решает местный совет типа ваших муниципальных органов, только он у нас на общественных началах и с открытой информацией. Совет заказывает нужный тип школы в соответствии с климатом, количеством учеников, производственной специализацией района. Совет заказывает, роботы привозят модули и собирают, процедура отработана. Если заменить роботов на рабочих, то же возможно и у вас. Далее учителя. Совет кластера из претендентов выбирает директора. Вот тут, конечно, срач до небес, всем ну очень весело… Но в итоге выбирают. А дальше директор сам, за школу он лично отвечает своим индексом. Подбор учителей, заказ оборудования, расходников, техобслуживание здания… Программы, требования, методички? Да, стандартные, только не от государства, а от педагогического сообщества Земли-Центр. Заходишь в педагогическую сетку, там этого добра полно. И высокорейтинговых работ, и исследований начинающих учителей — они ж все непризнанные ученые с гонором до небес, деваться некуда… Ну а если школа ошибется с подготовкой — ближайший потребитель выпускников типа металлургического объединения или Восточного крыла стражей закона не поленится зайти в сетку школы и выписать люлей и директору, и всем, кто под руку попался. Я ж говорю, мы весело живем, пух и перья не успевают до земли долететь…

— А если директору покун на критику? Кто его накажет, если государства нет?

— Это при государстве наказать трудно, а у нас как раз проще простого. Встретят на аллее да кэ-эк…

— Ой, врешь! — недоверчиво покачал головой майор. — Ведь врешь же?

Грошев улыбнулся уже с прежней ехидцей.

— Меня на самом деле начальник не Спартачком обозвал, — признался он. — А Шутничком. Спартачок-шутничок — каково, а? Я на него месяц обижался. А потом подумал: какого черта? Если все смеются, значит, в этом что-то есть! И решил соответствовать. И знаешь, через год моих шуточек коллеги стали побаиваться… вот как-то так. Спасибо, Шкапыч, отошло. Из тебя психолог мог бы выйти, если б… И спина подуспокоилась. Пойдем ворочать Батона.

Через час майор снова пристроил натруженную спину в кресле ближайшего холла.

— Завтрак — отвратительный, одна вода! — с удовольствием пожаловался он и покосился на Грошева.

— Х-ха! — безразлично отозвался он.

— Знаешь, что мне по секрету сказал Замполлитра? — подмигнул майор. — Что ты… щас припомню формулировку… что ты в свой коммунизм приватизировал обычное человеческое великодушие. Которое не зависит от общественного строя. И теперь хвастаешься. Во он загнул, цени!

— Да какая разница, как называть? — так же безразлично сказал Грошев. — Называй наш строй Великодушием, я не против. Только в вашем «великодушии» прячутся несколько явлений, и они очень разные. Понимаешь?

— Нет, — честно сказал майор.

— Вот выходит, допустим, ваш условный ректор университета из дома — сына отвезти на секцию. И великодушно вместе со своим сыном подвозит соседского мальчика. Один раз. У вас это — великодушие. А потом этот ректор идет на работу и определяет там нищенские ставки рядовым преподавателям. Такие нищенские, что они боятся валить даже самых слабых и наглых студентов и потихоньку пробавляются мелкими взятками, за что их жестоко наказывают. В результате не высшее образование, а обман, например, как у тебя. И вот на работе у ректора о великодушии речи не идет, там он оптимизирует зарплатный фонд, чтоб самому хватило на покупку резервной недвижимости или на курорт. Но был у вас в Сибири один неплохой писатель Эдуард Русаков. Он вел литературную студию для начинающих поэтов. И вот, четко понимая, что ребятам не светит Литературный институт, он основные куски программы литинститута им давал в студии. Бесплатно. Год за годом. Потому что ребятам требовались системные знания по профессии. Это тоже великодушие, но совсем иной природы. Именно на вот таком «великодушии» держится наш строй. Дошло?

— Нет. Не помню Русакова. Может, его у нас не было?

— Был, — усмехнулся Грошев. — Центровые личности есть во всех мирах, потому что они их держат. Во всех мирах есть Айгюль Тактарова, и есть Эдуард Русаков.

— Не ври. У нас Левицкие, у вас Старицкие, это как?

— Так. Они не центровые.

— Чего⁈ — вытаращился майор. — Да Левицкие… корифеи! Титаны литературы! Даже я их читал!

— Мы вообще-то пришли сюда туранским заниматься, — напомнил Грошев. — Ты сам просил.

— Ты не откручивайся, не откручивайся! Накун туранский, у меня от него голова болит и слова не запоминаются! Млеко-яйки цигель-цигель я и на русском скажу, и поймут, если автомат под нос сунуть! Ты за корифеев ответь! Сдулся, да? Дошло, на кого лапку задрал? Их вся империя читала! Даже я читал! Кайся, вражина!

— Ну давай разбираться с твоими корифеями, — вздохнул Грошев. — О чем, по-твоему, они писали?

— О коммунизме, естественно, — настороженно сказал майор, чуя подвох.

— Не могли они о коммунизме писать. Видишь ли, в чем дело… у вас партийные дискуссии были в двадцать шестом запрещены. С этого момента даже художественное изображение возможных путей в коммунизм считалось по умолчанию той же дискуссией. И сам коммунизм нельзя было изображать высокохудожественно — по детально прописанному результату несложно догадаться, каким путем к нему предлагается идти. Разрешался только плакатный коммунизм. Но извини, плакаты не корифеи малюют, а пьяные оформители на полставки, для этого ни таланта, ни ума не надо.

— Стоп-стоп-стоп! — озадаченно сказал майор. — Ими же зачитывались, я точно помню!

— Так о чем писали братья Левицкие? — ласково спросил Грошев.

— Ну ты и… шутничок, м-да. О подвигах, так выходит? Герои, приключения, нагибаторы в мире плакатного коммунизма… м-да. Но ими зачитывались, с этим же не поспорить!

— Видишь, какое дело…

— Не начинай, а? — взмолился майор. — Ты же идеалы юности в грязь собираешься втоптать, я вижу!

— Видишь ли, какое дело, — задумчиво повторил Грошев. — Это старый-старый трюк. Берешь и чистишь поляну от настоящих авторов. Чтоб, кроме Левицких, никого с ярким талантом. И тогда Левицкие заблистают.

— Вот! С ярким талантом!

— Потому на их месте точно так же сияют Старицкие, или Броневицкие, или Голдентруды — любой, кто владеет языком как профессией. Просто выполняют заказ. Не корифеи — хорошие ремесленники.

— Спартак, не бистди, — серьезно сказал майор. — Левицкие — мыслители. Они ставили вопросы…

— Да, так утверждали критики, — согласился Грошев и прикрыл глаза. — Но у тебя есть глаза. Свои глаза. Открой и посмотри. В первых книгах вопросы, что ли?

— Ну, там да, молодые были, наивные…

— А потом они переобулись в прыжке и очень ловко стали проталкивать мысли о бесполезности высоких стремлений. Последние их книги — мрачная безысходность и «все умрем». Нормально, да? Как будто ту трехрядку повернули другим концом…

— Чего?

— Невежда, вот чего. В принципе, талантливость писателя определить очень просто. Надо экранизировать или поставить в театре. Когда есть наполнение, есть чего и показать. А когда нету, экранизации получаются ни о чем. Левицкие очень плохо экранизируются, понимаешь? И они не умели писать о любви. Не умели писать о женщинах. И да, о том, что ими зачитывались: как только в империю хлынул поток мировой фантастической литературы, братья Левицкие исчезли из умов читателей. Испытания вечностью не прошли.

— Не согласен! — твердо заявил майор.

— Ну и правильно. Они часть твоей юности.

— Зато в середке они — мыслители! «Волны гасят ветер» — мощь!

— Ага, — без всякого интереса поддакнул Грошев. — «Бог из машины», вопросы без ответов… А о чем она, эта «мощь»? О том, что вот был такой эксперимент неизвестно кого неизвестно зачем? И всё?

Майор хмыкнул. Поскреб подбородок. И глубоко задумался.

— Давай лучше туранский дернем? — предложил он в результате. — Как-то оно понятней.

— Давай, — рассеянно согласился Грошев. — Но сначала скажи, чего это наш замполит третий раз туда-сюда пробегает?

— Поллитра? Заполошный, вот и бегает. Кста-ати! А кого вы, коммуняки, держите тогда за корифеев? Маяковского, что ли⁈

— Что б ты знал о Маяковском, чучело? — все так же рассеянно пробормотал Грошев. — Он хотя бы пытался… и написал, что «в терновом венце революций грядет шестнадцатый год», когда в эти революции сам Плеханов не верил… Настоящего творца выдают прозрения, такие дела. А о том, что «вылазит мурло мещанина», он предупреждал, когда все упивались победой… и вообще…

Грошев привстал и помахал рукой.

Замполит выглядел бледным и растерянным.

— Выписали! — сказал он несчастным голосом. — Нас всех троих выписали! Предписание убыть в часть пришло! Как же так? У меня же спица в руке! Сергей, ты ж еще не восстановился⁈

— Нормально, вот как, — хладнокровно оценил майор. — Мы все равно должны остаться на этой войне, такую судьбу нам прописали. Помнишь, я говорил, что все свои грехи мы оплатили сполна? Вот и не плачь.

— Да я и не… — пробормотал капитан и отвернулся.

— Уходите? — вдруг раздался хриплый голос.

Перед ними стоял необычно смущенный Харчо.

— Тогда вот что, — пробормотал он с кривой усмешкой. — Ребята просили передать… мы гордимся, что воевали вместе с вами! И еще…

Худой зэк поискал глазами, ловко сдернул с головы проходящей мимо медсестры шапочку, прикрыл ей свою бритую голову и бросил к виску жесткую изрубленную ладонь:

— Удачи вам. От всех — и от всей души.

— Ты чего творишь? — ахнула медсестра. — А ну отдай!

— Бери, — буркнул Харчо и сунул в руки женщине шапочку. — Со своими офицерами прощался. Может, и не увидимся больше.

Медсестра замерла, приоткрыв рот.

— Девочки! — вдруг пронзительно закричала она. — Спартак уходит!

После чего порывисто подшагнула к Грошеву, поцеловала и убежала, вытирая слезы. И почти сразу набежали остальные медсестры, и действие многократно повторилось в разных вариациях.

— Да ну на!.. — только и выдавил изумленный майор.

Глава 11

День тринадцатый

— Штурмовать далеко море посылает нас страна… — печально прогудел майор. — Штурмовать далеко море…

— Серега! — возмутился замполит. — Ни в одну ноту не попадаешь!

— Попадаю, — меланхолично отозвался майор. — В первую. В остальные — да, уже не очень. Так я и не снайпер. Молодые капитаны поведут наш караван… молодые капитаны поведут наш караван…

Ствол поваленного снарядом тополя нагрелся на нежданном осеннем солнце, и сидеть было даже приятно. В любом случае — гораздо приятней, чем валяться под обстрелом в грязи. Так что офицеры сидели, давали отдых натруженным ногам и разглядывали страшный, разрушенный обстрелами город.

— Штурмовать далеко море… — прогудел майор и достал сигареты, — посылает нас страна…

— Ты же не куришь, — лениво заметил Грошев.

— Да я парень простой, хочу — курю, хочу — не курю, вот и курю, — пробормотал майор и с удовольствием затянулся.

— Как в анекдоте про Фурманова? — хмыкнул Грошев.

— Это где «закуришь тут, когда знамя полка просрали»? — уточнил майор. — Ага, типа того.

Посмотрел, прищурившись, на обгорелые остовы зданий на горизонте и задумчиво прогудел:

— Молодые капитаны поведут наш караван… Слышь, капитан? Ты и поведешь.

— Серега, что случилось-то? — серьезно спросил замполит.

— Что? Да многое. Вот, крушение мечт случилось. Как-то вдруг осознал, что войну-то мы проиграли.

— В смысле⁈ Мы наступаем!

— На коромысле. Речуги солдатам задвигай, я сам так умею. Не, точно так, конечно, не умею, совесть не позволяет… но теоретически могу. Я ведь в армию шел побеждать. У нас лучшие в мире танки. Истребители кун знает какого поколения, невидимые и беспощадные. Стратегическая авиация, не имеющая равных. Неисчислимые бригады десанта и морской пехоты. Наш автомат вообще на гербах государств! Но вот началась… не война даже, а так, войнушка… и как начали нас миндячить. Какие-то сраные туранцы! Три года гоняют по степям, и все равно не признаем, что авиация наша бьет из тыла да с подскока, изредка и «на глазок», и остались солдатики на передовой без прикрытия авиации, и гробят их из всех стволов безнаказанно… Витя, мы же с тобой знаем, что склады разворованы, новейшие танки проданы на экспорт, а пороховые заводы попилены на металлолом. Все знают. И молчат. Типа, все нормально, армия сильна и непобедима. Только тепловых прицелов нет. РЭБа нет. Связи нет. Техники для эвакуации раненых нет… Ничего нет, кроме мужиков. Даже цели войны нет. И наступаем мы, выстилая степь телами. Жарко расцветут по весне тюльпаны, кровавыми неоглядными полями…

— Серега…

— Это, Витя, поражение. Страшное. Даже если наступаем. Даже если победим. Знаешь, как-то это… немножко неприятно, когда вдруг осознаешь.

— Ты чего? — настороженно спросил замполит. — Я тебя, конечно, не сдам. Но пургу несешь. Цель войны нам в самом начале обозначили.

— Врали, — меланхолично отозвался майор. — Если б так, мы бы сейчас туранские столицы крошили. Ничего ж не мешает. А они стоят, сияют. Даже ночное освещение не выключают. А мы «выдавливаем» от границы. Ползком через горнопромышленные районы. Когда вокруг степи — обходи не хочу. Получается — договоренности. Туда нельзя, а вот сюда можно… Офицеры заворовались, военка развалена… Не, Витя, я шел служить родине совсем в другую армию. В общем, ты как знаешь, а я проиграл. С чем себя и поздравляю. Лейся, песня, на просторе, не горюй, не плачь, жена… Эх. А жены и нет…

— Не, я лучше побуду победителем! — твердо сказал замполит. — И тебе советую.

— Будем считать, к плохим новостям ты нас подготовил, — хмыкнул Грошев. — А товарища капитана даже запугал. Теперь говори, что в штабе полка такого случилось, что запел.

— Проницательный, сука, — вздохнул майор. — Или подслушал? Особисты тебе когда-нибудь уши оборвут. Да ничего не случилось, все пучком. Как и положено в армии. Дают мне роту. В роте — сорок рыл. И идем мы на боевое задание — отбить Дворец энергетиков. Это в центре Яманкуля, если что. Вот туда мы и идем. Сегодня.

— Снайперку? — спокойно спросил Грошев.

— Была. Отжали. Ручники тоже. Есть станковый «Гром» — тридцать два кг без боекомплекта. Но боекомплекта к нему нет, не переживайте.

— Чего? — недоуменно спросил замполит.

— Того. И еще командир полка поставил условие — боевые выплаты с роты собрать и отдать ему в руки. Все. Типа в полковую кассу. Это тоже сегодня.

— А если не соберем? — хладнокровно поинтересовался Грошев.

— Пойдем на БЗ пешком. Все двадцать три километра. На последних десяти, говорят, приходится шесть дронов на одного солдата. Круглосуточно висят. Ждут. Ну и наводка минометов, но это само собой, это азбука… Да, а первые десять км просто из стволки накрывают.

— А там вообще кто-нибудь проходил? — дрогнувшим голосом спросил замполит.

— Раньше бывало. А в последние три недели нет, сменные группы все на подходе выбиты, мужики без ротации второй месяц сидят. И без еды. Воды вроде в лужах хватает. Пока что.

Замполит невидяще уставился на панораму сожженного Яманкуля.

— Чуял я, что нас сюда бросят, — признался майор. — Нашли крайних за отступление. Еще когда недолеченными выписали и перевели в полковую санчасть, было подозрение. Из полковой как раз на Яманкуль и набирают. Таких не жалко. Зато немножко подлечились, не сразу на «ленточку», и то хорошо. Дали месяц пожить. Ну… война есть война, все равно умирать. Товарищ замполит, пойдем принимать личный состав. Они где-то тут по подвалам шкерятся.

— А если не найдем? — бесцветным голосом спросил замполит.

— Найдем! Куда они с подводной лодки⁈ Тут в пяти километрах тройное оцепление национальной гвардии, муха не пролетит, если в военку одета и небрита! Господа офицеры и один… шутничок-мужичок — встали и с песней! Ну? Лейся, песня, на просторе, не горюй, не плачь, жена…

— Чтоб у тебя связки опухли! — выругался замполит, перехватил автомат здоровой рукой и встал. — Спартак! Веди!

— Я вам что — розыскная собака⁈ — возмутился Грошев.

— Да! — хором сказали офицеры.

Грошев пожал плечами. Встал, закинул на плечо рюкзак со спальником, подвесил в крепление автомат и молча потопал вдоль поваленного бетонного забора. Перебрался через груду раскрошенного кирпича, обогнул покореженный мусорный бак, даже по холоду поздней осени жутко воняющий на всю округу — и остановился. Прислушался с некоторым удивлением. И вдруг громко сказал:

— Харчо! На доклад к командиру!

Со скрежетом сдвинулся лист дырявого шифера, из ямы выглянул до крайности удивленный Харчо с кружкой чая в грязной руке.

— Командир⁈

— Я тоже в осадке, — признался майор. — Ты как здесь оказался⁈

— Так… неделю как здесь. Пригнали. Лапоть, Стручок, Дымок тоже. Да все здесь, кто были ходячие. Батон на списание и Дачник, остальные здесь.

— Х-ха! — повеселел майор. — Уже легче! Да ты вылези, покажись! И расскажи, чего тут вообще.

Длинный Харчо выбрался из укрытия, задвинул шифер на место. Осторожно огляделся.

— Беспредел тут, командир. Полный. Как на «черной» зоне. Телефоны забрали, карты забрали. Кто не отдавал — отметелили до полусмерти и бросили здесь, даже в санчасть не отправили. Слово поперек — на подвал. А там, говорят, на дыбу. Тех, кто деньги не отдает. Ходят такие слухи.

— Понятно, — пробормотал майор. — Ожидаемо.

— Тебе, может, и ожидаемо, — усмехнулся Харчо. — А вот нам не очень. Мы в твоей роте к другому привыкли. У тебя мы людьми были. Считали, что в армии везде так. Мы думали, офицеры хоть немножко о солдатах думают. А тут… как будто специально до смерти доводят. Трое застрелились. Гнилое место.

— Яманкуль, — согласился майор, уже немножко освоивший туранский. — А со штатным оружием что?

— Автоматы, — пожал плечами Харчо.

— И?..

— И всё. Были ручники, но их отжали. Тут не спрашивают. Да, в углу еще станкач валяется. Но он без патронов.

— Знаю. Я думал, что из трофейного…

— Шкапыч, — подал голос Грошев. — Тебе БЗ под роспись выдали? И карту боевого района тоже? Тогда чего ждем? Выдвигаемся.

— Как выдвигаемся? — не понял замполит. — А сухпай, боекомплект, газ, бахилы? И что — с одними автоматами? А броня⁈

Майор вздохнул. Сочувственно похлопал замполита по плечу.

— А я отказался сдавать боевые выплаты, — беспечно пояснил майор. — Какие теперь сухпаи? Скажи спасибо, что не расстреляли по-тихому. Все же офицеры. Зато твоим дочкам и боевые будут приходить, и гробовые.

— Какие гробовые⁈

— Не хочешь? Ну и зря, там приличная сумма. Вот потому, Витя, я и говорю — войну мы проиграли… Харчо, как вообще контингент? Вменяемые?

— Сломанные, — пожал плечами бывший зэк. — А так… обыкновенные. Работать можно.

— Ожидаемо… Так. Пусть «сломанные» воду готовят. Во что угодно, но чтоб нашли. Стручка и Жутика со мной, и сам тоже. Может, оне и не хотят отдавать сухпай, а придется… Спартак! Здесь остаешься, на «фишке»!

— Шкапыч, я лучше…

— А я сказал — здесь! Знаю я тебя! Сорвешься, и грохнут нас, до Яманкуля не успеем дойти!

Грошев пожал плечами. Прошелся, нашел уголок без ветра и на солнышке, присел и прикрыл глаза.

Из укрытия выбрался боец, пристроился у мусорного бака по нужде, потом бесшумно оказался рядом с Грошевым.

— Привет, Дымок, — безразличным голосом сказал Грошев, не открывая глаз. — Что подкрадываешься? Подрезать хочешь, не расстался с мечтой, придурок?

Дымок присел на кусок бетона. Осторожно огляделся.

— Была такая идея, — признался он. — Пока сюда не попал. А тут поглядел и кое-что понял. Я теперь за тебя, Спартак. До смерти, понял? Ты жесткий, но справедливый. А здесь… хуже «черной» зоны, я там был, знаю.

— Порядок держали, как учил, или сдались?

— Мы же своей компанией пришли! — ухмыльнулся Дымок. — Кое-кому крупно не повезло.

— «Крысы»?

— И они, и стукачи, и наводчики — полный набор. Справились. Жрать только нечего. Прижимают.

— В Яманкуль уйдем — отъедимся, — равнодушно пообещал Грошев.

— В Яманкуль? Оттуда не возвращаются!

— Я не сказал, что вернемся. Я сказал — отъедимся.

— Х-хе! Узнаю командира! Аж на душе полегчало!

В молчании они дождались возвращения офицеров. Бойцы-носильщики за ними еле тащили груз. Дымок уважительно присвистнул.

— Харчо, выводи оборванцев! — приказал хмурый майор. — Распредели сухпай и воду! Выходим сразу по готовности!

— Шкапыч! — лениво окликнул Грошев. — Не подскажешь, кто это там такой любопытный?

В конце улицы у сгоревшего павильона остановился джип, из него на суету бойцов молча смотрел кто-то в броне с эсклюзивным обвесом. На заднем сиденье явственно просматривались бойцы с автоматами наготове. И еще вроде бы женщина.

— Эти? — хмыкнул майор. — Комполка с охраной. И медичка при нем. Смотрит, как выполняем приказ. Любуется. А что?

— У меня живот разболелся, — сознался Грошев. — Сильно-сильно. Можно, я отойду?

— Живот? — с подозрением спросил майор. И оглянулся на джип.

— Болит!

— Автомат оставь.

Грошев пожал плечами и отстегнул автомат.

— И нож. Оба.

Грошев выложил на кусок бетона ножи и усмехнулся:

— Руки тоже оставить?

— Не помешало бы! — буркнул майор. — Чтоб догнал! Я за тебя оружие не потащу!

— А вы без меня далеко и не уйдете, — хладнокровно заметил Грошев и исчез за углом.

— Чего это вы? — недоуменно спросил замполит. — Куда это он?

— Живот прихватило, — скривился майор.

— А ножи…

— А чтоб не порезался.

Замполит обиделся, потоптался рядом и в результате ушел в штаб полка за напутственным инструктажом по своей политической, жутко секретной части. Вернулся он быстро, бледный и растерянный.

— Шкапыч, а командир полка… того, — шепотом сообщил он. — Вместе с замом.

Майор глянул с умеренным интересом.

— Там сейчас бегают, как ошпаренные! Какое-то странное дело… Их шифером побило, говорят. Шифером! И точно в шею! А взрыва не слышали. Бывает же на войне!

— Бывает, — согласился майор. — И не такое. Хотя не такое все же редко.

— А охраннику прилетел арматурный прут, — пробормотал замполит. — Насквозь.

— Тоже в шею?

Замполит открыл рот — и уставился на майора дикими глазами.

— Серега… мы же с тобой офицеры…

— Ты о чем? — не понял майор.

— Да… не знаю. Лезет всякое в голову.

— Понятно. Сходи лучше на склады, возьми для Спартачка снайперку. И спецпатронов к ней.

— Так сказали уже, что нету!

— Это пока комполка был жив, — терпеливо пояснил майор. — А сейчас наверняка есть. Ты только построже спроси, чтоб осознали. А то лезет тебе в голову… вот сходишь, получишь снайперку — и как влезло, так и вылезет. Вперед.

Что поразительно — снайперку замполиту выдали. Молча. И когда он вернулся, рота сразу двинулась по маршруту. Но недолго. За ближайшим поворотом майор скомандовал отдых. Бойцы на всякий случай попрятались в развалинах, а майор просто присел на бордюр. И отдыхал, пока не вернулся Грошев.

— Ну как? — коротко спросил майор.

— Легче, — так же коротко отозвался Грошев.

Майор кивнул и скомандовал продолжать движение.

Но через полкилометра их тормознули. Вывернул из-за дома БТР, дернул в их сторону стволом пулемета, а соскочивший с брони офицер тихо представился майору и приказал выстроить личный состав.

— Не тряситесь, не накроют, на пару минут всего! — жестко усмехнулся офицер.

Прошелся вдоль неровного строя, сверился со списком на тактическом планшете, недовольно дернул головой и запрыгнул обратно на броню. БТР выплюнул ядовитый клуб дыма и с грохотом укатил.

— И что это было? — хмуро спросил замполит.

— А виноватого искали. Но у нас его нет! — легко отозвался майор и тут же рявкнул:

— Внимание, бойцы! Вас учили не ходить кучей, и учили правильно! Но с этого места и далее мы пойдем плотной группой! У нас есть экспериментальная РЭБ, но маленькая! Потому держитесь плотнее, и тогда прикроют! И команды легче слушать! Харчо, транслируешь от Спартачка на всех! Вперед!

— Сергей, — упрямо пробормотал замполит, пристроившись за спиной майора. — Мне это не нравится! Мы — офицеры!

— Витя, ты согласен, что я обычно не вру? — вздохнул майор. — Я ж не коммуняка! Ну? У него заболел живот! Он мне сказал, я его отпустил облегчиться! Всё! Других разговоров меж нами не было!

— А почему потребовал автомат оставить? — с подозрением спросил замполит. — И ножи?

— Именно поэтому. Он же психопат. Еще бы грохнул кого. А так ушел без оружия, вернулся без оружия. Ну, успокоился? Хотя по-хорошему этого выродка не грохнуть надо было, а забить до смерти… ногами.

— Сергей, мы давали присягу. И кто-кто, а ты знаешь, что такое единоначалие. И что командир имеет право отправлять солдат на смерть.

— Путаник, — буркнул майор. — У вас, замполитов, то ли мозги набекрень, то ли знания наискосок. Командир имеет право на что? Для выполнения поставленной задачи отправлять солдат на смерть. А убивать за то, что не позволили себя грабить — такого права у него нет, и ни у кого нет. Возможность — да, есть. Ну так она у всех есть. Понятно?

— Нет.

— Вот и славно.

От головы колонны донесся резкий свист.

— Колонной по два — в подвал! — рявкнул Харчо. — Стоять плотно, проходы минированы! Пошли!

Майор грузно втиснулся последним. Снаружи с перерывами несколько раз простучал автомат.

— Небо чистое на четверть часа, — донесся спокойный голос Грошева. — На маршруте «ромашки», внимательней.

— В колонну по трое, за направляющими, след в след! — тут же заорал Харчо. — Булат, Скорпиону врежь — истерит! Не толкаться, не спешить, в сторону не шагать! Слушать команды! И… вперед!

Майор хэкнул, вывалился наружу, пристроился рядом с Грошевым.

— Вот так и пойдем! — подмигнул он замполиту. — И дойдем! Потому что у нас РЭБ, а у них нет!

— Всё у всех есть, — недовольно сказал Грошев. — В чем проблемы? Вместо меня — отделение с армейскими дробовиками, совмещенный залп достаточно результативен. И саперную подготовку каждому бойцу. С тренировкой на полигоне. И контрбатарейную борьбу. В чем проблема-то?

— В олигархате? — жизнерадостно гоготнул майор. — Давай-давай, мы почти согласны на революцию!

— Да? Ну тогда бегом, маршрут чистый на пятьсот.

— Бегом пятьсот! — гаркнул майор.

Колонна с матами и бряканьем перешла на бег…

Солнце клонилось к дымному горизонту, а они все еще были живы. Каждые полчаса заскакивали в укрытия или просто прятались по развалинам, снайпер отрабатывал по дронам — и шли вперед. Несколько раз по ним били пристрелочными, но без результата. Один раз крепко взялись за кого-то в соседнем квартале, видимо, тоже кто-то пытался идти на ротацию.

Внезапно колонна встала. Грошев пошел к стене уцелевшего дома, наклонился.

— Твою ж дивизию… — вырвалось у замполита. — Трупы… нельзя трогать трупы — заминированы!

— Знаю, — донесся спокойный голос Грошева. — Не всегда. Эти чистые. Шкапыч, распорядись, чтоб оружие прибрали.

Они лежали рядком там, где их накрыло — восемь иссеченных, изуродованных тел. Судя по экипировке — разведка. Несло от «чистых» так, что замполита чуть не вывернуло. Он торопливо, стараясь не дышать, оттащил тубусы гранатометов. Вернулся за остальным — и все же не удержался, откашливался потом долго и с мучительными резями в желудке.

— Дальше не пройдем, устал, — сказал Грошев. — На ночевку… лучше не в подвал. Почему-то же их здесь накрыли. Знают, на выходе караулят.

— Поднимаемся на этажи! — решил майор. — Искать закрытые коридоры! К окнам без приказа не подходить! Куда⁈ Не в этот подъезд, в следующий!

Им повезло — на третьем этаже нашлась абсолютно целая, неразбитая лестничная площадка. И двери целые. И — вот чудо — незапертые.

— Стоять-молчать! — рявкнул майор. — Коммуняка, глянь!

Грошев подошел, постоял рядом с дверью.

— Чисто.

И устало опустился на пол.

Всем составом удалось разместиться в трех квартирах. Закрыли внутренние двери и вповалку попадали в коридорах. Тесно, но через окна не видно и почти не дует.

— Еду греть в ванных! — распорядился майор. — Булат, Дымок, Лапоть — проконтролировать! У входных дверей — на «фишке»!

После чего сам опустился рядом с Грошевым, расположил на коленях поудобнее автомат и как ни в чем не бывало поинтересовался:

— Все хотел спросить — а к вам в коммунизм в принципе попасть можно? Со стороны? Или не берете? Вы ж там все… высоконравственные!

— Обычные мы, Шкапыч, — вздохнул Грошев. — Самые обычные. Просто у нас адаты.

— Адаты — это понятно. А как с дебилами? Что, и дураки есть? Или они вам нужны, чтоб было кому грязную работу делать? Канализацию ремонтировать, то-сё… А? Ну расскажи, все равно ж делать нечего!

— Не устал? — буркнул Грошев. — Завтра «Грома» на тебя загрузим.

— На меня нельзя, я ж целый майор!

— Нет у нас грязной работы, — вздохнул Грошев. — У нас автоматизация.

— Здорово!

— Да не очень. Автоматизированное общество упирается в своем развитии в человеческую посредственность. Дуракам нечего делать в нашем мире. Творцы, конечно, везде на своем месте, но не все, понимаешь ли, такие же гениальные, как я или тот же Антон.

— Если скажешь, что стали воспитывать детей в интернатах с прицелом на гениев, я не поверю! — предупредил майор. — Уж интернаты я знаю! У меня детдомовские были в части — сплошь тупорылые! И вечно считают, что им все должны!

— Скажу, что человеческая посредственность при подробном изучении разложилась на неродственные компоненты, — хмыкнул Грошев. — Она, оказывается, разная происхождением, наша посредственность. По большей части чисто физиологическая.У большинства мозги не работают, сколько ни учи. Самая понятная, но самая трудная проблема. Но мы ее решили.

— Отбор по гениальности с дальнейшим размножением?

— Не-а, так не работает. Гениальность не является комплексом наследуемых признаков, это даже у вас должны были уже открыть. Применили крайнюю меру — генетические правки. Результат получился… неожиданным, м-да. Тем не менее — результат. Ну, социальная посредственность — она от среды обитания, с этим мы легко справились системой образования и интернатами для подростков в том числе. Ты, Шкапыч, сталкивался с детдомовскими, но они вообще-то разные, ведь ученики колмогоровских школ тоже живут в интернатах. Будущие светила науки, между прочим. Как и высокоуровневые спортсмены в вашем мире, и много кто еще. Ну и еще есть идейная посредственность, но ее мы не стали трогать. Хочет человек быть никем — что ж теперь? Из таких хорошие бабушки-дедушки для внуков получаются, воспитатели детсадов, учителя, кстати. И в принципе они — неплохой материал для коллектива. Стабильное общество должно быть разнообразным по составу, такие дела…

Внезапно Грошев развернул автомат и дал короткую очередь. Обломки дрона-разведчика заскакали по ступенькам.

— Так и знал, что проверяют, — буркнул Грошев. — Летают и смотрят. Спать не дадут, уроды.

— Уходим? — деловито спросил майор.

— Стреляем. Если подлавливать на нижнем марше, нас не успеют засечь. А так — разбился и разбился, мало ли из-за чего…

И Грошев снова прикрыл глаза. Майор посмотрел на него, вздохнул и не стал расспрашивать дальше. Замудохался коммуняка, что ж теперь? Пусть отдыхает. Как ни крути, а благодаря ему день прошел, и прошел неплохо. Правда, завтра будет следующий день. Но то — завтра.

Глава 12

День четырнадцатый

Боец улыбался и плакал. И снова улыбался.

— Больно? — сочувственно спросил Лапоть.

— Не, нормально всё! Думал, не придете… Ребята, покушать есть?

Бойцы тихо проходили мимо, распределялись по этажу. Майор сидел рядом с найденным бойцом, слушал и старался ни о чем не думать. Три недели. Три недели боец ждал смену. С перебитой рукой, без еды и воды. Иногда переговаривался по рации с группой в соседнем здании, но коротко, берег аккумулятор. Три дня назад они не ответили на вызов. Сколько их, таких, разбросано по Яманкулю? Официально он наполовину взят, а реально… реально вот так.

— Поел, и хорошо! — выдохнул боец и прикрыл глаза. — Можно умирать.

Майор почесал подбородок. Печально, но боец прав. С раздробленной рукой он уже на грани гангрены. А до базы полка ему не дойти. Всех, кто пробовал, они нашли по пути. И тех, кто пробирался на БЗ, и в гораздо большем количестве тех, кто пробовал вернуться. Прибарахлились оружием, даже пару коробов для «Грома» подобрали, не зря тащили тяжеленную железяку, надрывались. Но выводы сделали. Яманкуль — город смерти.

— Дай ему сопровождающего, — буркнул Грошев, вроде бы не слушавший разговоров, но слышавший всё. — Маршрут чист. Пока что. Может, дроноводов в штурма загнали за большие потери или еще что. Пока разберутся, смогут дойти. Если быстро. Пусть уходят прямо сейчас, по серому.

— Я! — тут же вылез Скорпион и засуетился вокруг раненого. — Собирайся, братан, все будет пучком!

— И Болта по-хорошему надо возвращать. Обезножел, но если поддерживать и разгрузить, доковыляет.

— Я! — снова вылез Скорпион. — Мы ж с Болтом вместе!

— Лапоть, — решил майор. — Маршрут помнишь? Разгружайся, двоих поведешь. Доберешься — загляни в штаб, доложи обстановку. На отдых — по старым нычкам. Спартачок говорит — маршрут пока чист.

Скорпион суетился вокруг раненого и с отчаянной надеждой делал вид, что не слышит. Майор философски посмотрел на него и отвернулся. Реалии войны — они такие… не очень чистые. Жить-то хочется, и хочется всем.

— Тогда поспешим, — озабоченно сказал здоровенный Лапоть. — Поднимайся, брателла. Последний рывок — и все, для тебя война закончилась. Соберись, ты же герой! Болт! Обколись на выход, быстро пойдем!

— А я? — дрожащим голосом спросил Скорпион.

— Чего встал? — тут же озверел Харчо. — Булат, подчиненного загрузи!

Майор похлопал бойца по здоровому плечу и пробрался на точку наблюдения. Если парень лежал здесь две недели, докладывал перемещения и его не засекли — место надежное.

Увиденное ему не понравилось от слова совсем. Не, бывало и хуже, но редко. Хуже — это на бетонный укреп идти в лоб. Дворец энергетиков — прочность, как и положено для общественных сооружений, с солидным запасом. В результате от обстрелов обвалилось перекрытие над концертным залом — и это всё. Мощный цокольный этаж, в котором располагались гардеробы и технические помещения — целехонек. Полуокна заложены бетонными обломками, в каждом наверняка огневая точка. Что творится с тыльной стороны дворца — не подойти и не узнать, в ближайших домах сидят туранцы. Собственно, они везде сидят. Наверно.

— Ну что, коммуняка, как думаешь — возьмем? — на всякий случай поинтересовался майор.

— Возьмем, если быстро. Только потом не выйдем.

— Вот и я так же считаю, — вздохнул майор и снова уставился в наступающие сумерки.

Площадь, чертова центральная площадь. И Дворец здесь, и городская администрация напротив — тоже ничего такое сооружение, надежное. И там наверняка сидят пулеметчики. И если Дворец взять нахрапом еще можно, то уже выйти — нет. Сколько останется в строю после штурма? Хорошо, если четверть. Одним отделением Дворец не удержать, слишком большой. Зайдут через непростреливаемые зоны и зачистят.

— А он нам действительно нужен, этот дворец? — задумчиво спросил Грошев.

— Приказ, — пожал плечами майор. — А приказы у нас… как наверняка и у вас. Не обсуждаются. Если про смысл интересуешься, то… ну, флаг наверху очень хорошо будет смотреться. Символично.

— Понятно, — буркнул Грошев и без перехода добавил будничным тоном:

— В подвал ребят не пускай. Там гражданские. Местные.

— Чего⁈ — вскинулся майор.

— Того. Забыл? У меня двенадцать генетических правок, и все встали. Я детский смех слышу. И разговоры.

— И о чем они там? — брякнул ошарашенный майор.

— О чем могут говорить люди, которые сидят полгода в подвале под обстрелами? — буркнул Грошев. — Сам подумай.

— Это что же — тот самый живой щит, о котором нам Замполлитра все мозги закапал? — пробормотал майор. — Не врал, что ли?

— Это у людей ничего нет, кроме вот этого подвала. Кто побогаче — давно эвакуировались.

Майор подумал. Почесал подбородок.

— Ну и чего сидим? — в результате пробормотал он. — Идем на штурм. Где-то у нас ТМка завалялась, бросим на вход… Скорпиона отправлю, надоел, сука… Потом вломимся по-быстрому, ребята Булата через окна в административное крыло заскочат… ну а потом как сядем в оборону… ненадолго. М-да. Идем, коммуняка, нечего смотреть, прыгать надо. Готовность полчаса.

— Дай мне Харчо и Жутика.

Майор недоуменно вскинулся.

— Не отвлечем укреп в администрации — срежут. Не успеете через площадь пробежать. Я там три пулемета точно видел. Наверху сидят, далеко глядят.

— Вот с-суки… и что, в три рыла захватите администрацию⁈

— Я сказал — отвлечем.

— Бери, — буркнул майор. — Что-то я уже не знаю, кто в роте командует… У вас в коммунизме всегда так?

— По рации маякнешь, когда будете готовы, мы с вами начнем.

— А успеете…

Майор обернулся. За спиной никого не было.

— И ты сука! — прошипел майор.

Повернулся, чтоб идти готовить личный состав к штурму — о остановился.

— С-сука…

Открытая площадь с пулеметными точками в цоколе ДК стояла перед глазами и не хотела уходить.

Подошел замполит, осторожно встал возле пролома. И уставился на площадь.

— Вот и я так же, — буркнул майор. — Стою и смотрю. И смотрю. С-сука…

— Даже если добежим и штурманем… — неуверенно сказал замполит. — Как мы там потом будем держаться? Со спальниками, сухпаем и БЗ быстро не побегаешь, а мотаться туда-сюда — кто нам даст? Как начнут охаживать со всех сторон! А без спальников и еды тупо померзнем за пару ночей…

— Кто добежит? — хмуро поинтересовался майор. — Ты? Ну, я еще. Может, Булат, он вроде спортсмен, в его племени все спортсмены. А остальные останутся на площади. А мы под стенами, вот и вся разница. Вот стою и смотрю. С-сука…

— Мне в штабе сказали, — тихо проговорил замполит. — Ну, по нашей линии… Там вообще-то неглупые люди сидят. Сказали — если истратится личный состав, можно отходить.

— М-да? Понятно.

Майор достал сигарету, покрутил и сунул обратно.

— Посылать штурмовые группы по пять-шесть бойцов?

Замполит неохотно кивнул.

— А потом оставить наблюдателя на точке, вон как того с перебитой рукой оставили, и отходить?

— Нас поймут, — тихо сказал замполит. — Витя, за две недели «ленточка» сильно сдвинулась. Мы сейчас по факту у туранцев в тылу. Как просочились — уму непостижимо. Дернемся на штурм — сразу покрошат… О, видишь? Они тут даже на машинах ездят и не боятся.

Майор подступил к пролому и вгляделся.

— Да ну на…

В сумерках от стены отделилась фигура, встала перед машиной и требовательно подняла руку. Скрип тормозов, недовольные голоса, стремительные движения… С изумлением офицеры наблюдали, как кто-то деловито выкидывает трупы из машины под стену.

Щелкнула рация.

— Шкапыч, я тут подумал… — лениво сказал в наушнике Грошев. — Вы, однако, площадь не проскочите. Попробуй на технике. Внаглую. Там у дворца сзади должны быть технические ворота, чтоб габаритный реквизит принимать. Вот как-то так.

— А сам как? — хрипло спросил майор.

— Да я как бы туранский знаю. Удачи.

— С-сука… — прошипел майор. — Как он меня бесит! Витя, ударную группу к машине, трамбуй, сколько влезет! Я за руль! Оставшихся — в штурмовую колонну, сам поведешь! Не рассредотачиваться, понял? Нет у нас времени на правильный штурм! Работаем!

Дальнейшее слилось у майора в одно озаряемое вспышками выстрелов действие. Взрывы маты, очереди в темноту и в упор. И финальной точкой — удар ногой в дверь. Застывшие лица офицеров у мониторов тактических планшетов, растерянная девушка с подносом в руках…

— Ну извините! — прохрипел майор, поменял магазин и поднял автомат…

Еще стреляли где-то наверху, и очень сильно и заполошно — снаружи. Но майор сидел на полу и не двигался. Как-то разом отказали ноги. Такое уже было однажды на учениях. Пробежал на адреналине, прыгнул — и аут… Большой вес — хорошее преимущество на ринге, но и только, а вот в штурмах — такая гадость! Защемление? Что-то нервное? Да врач разберет… или коммуняка. Этот сволочь все знает. Как там… офицер обязан владеть всеми солдатскими специальностями…

С грохотом пробежала мимо штурмовая группа. Замполит задержался, заглянул в глаза:

— Ранен? Сильно?

— Не знаю, — равнодушно сказал майор. — Двигаться не могу. Я тут посижу. Как у вас?

— Да… добиваем.

Замполит заглянул в комнату, без всякого удивления констатировал:

— Штаб. Это мы удачно. Всех пострелял? Тоже верно, пленных нам некуда…

Замполит вдруг резко замолчал.

— И женщин тоже, — пробормотал майор. — Я видел, куда стреляю. Война, брат, это война…

Замполит осторожно прошелся по комнате, вернулся.

— Не штаб полка. Обычный центр управления укрепрайоном. Но тоже неплохо. Жаль. За штаб нам бы орденов навешали. Тебя бы в звании восстановили…

— По плечу б похлопали, — согласился майор. — Подними. Разомнусь, вдруг пройдет.

Замполит с натугой потянул тяжелое тело вверх.

— Ага, — согласился майор с его невнятными матами. — Это тебе наказание за грехи. Помнишь, как я тебя таскал? Вот там ноги и убил. Стоп. Держи. Дальше я сам.

Майор сделал пару деревянных шагов. Удовлетворенно хэкнул. И сказал своим обычным беспечным тоном:

— А неплохо устроились туранцы? Генератор, освещение, тепло. Даже кухня есть. Жаль, повариху я, кажется, того… Но Крендель же у нас из поваров?

— Завидую я тебе, Витя, — честно сказал замполит. — Легко идешь по жизни. Не то что я.

— Так у тебя ж дочки, с ними легко не получится… Тихо, коммуняка на связи!

— Зачистили? — раздался спокойный голос Грошева. — Флаг повесили? Собирайте барахло и бегом в администрацию.

— Зачем? — не понял майор. — Лучше ты к нам! Ты бы видел наши условия! Свет, тепло, и мухи не кусают!

— Ты бы видел мои условия. В администрации — противоатомное убежище, их такими в Союзе строили. Бегом. Пока точки подавлены.

— И опять он прав, — буркнул майор. — Прибью когда-нибудь. Витя, всех в здание администрации. Без меня. Я, сам понимаешь, тихим ходом. Ползком.

Бросок через площадь показался бесконечно длинным. Бойцы с хрипом бежали, спотыкались, падали, с матами поднимались и бежали дальше. Майор ковылял последним. Голова непроизвольно втягивалась в плечи, и вообще все тело инстинктивно пыталось спрятаться за рюкзак. В результате майор матерно выругался и выпрямился.

— Морская пехота — не хвост собачий! — прохрипел он и последний десяток метров проковылял с гордо распрямленной спиной. Запоздалая пулеметная очередь хлестнула по стене с превышением, и майор юркнул за угол, откуда только прыть появилась. И про больные ноги забыл. А там открылась стальная дверь, и чьи-то руки задернули майора внутрь. Рюкзак перекосился в проеме — дернули так, что чуть не оборвали лямки, прошедшие строгую военную приемку. Снаружи бумкнул разрыв — но все, ребятки, прохлопали клювами, теперь поздно!

Спешно, но в целом уже спокойно рассредоточились по периметру, поделились на две смены, залегли. Грохот снаружи стоял такой, что отдельные выстрелы не выделялись, сплошной треск.

Майор с чьей-то поддержкой сполз вниз. Действительно — противоатомное убежище. Несокрушимые стены, могучие перекрытия. Закрытая система вентиляции, автономное энергообеспечение… Свободные бойцы удивленно озирались, рассаживались по хрупким пластиковым креслицам в крохотной служебной столовой, доставали сухпай… Сунулись к раковине — и вода есть! Горячая! Да это же рай!

Майор послушал разговоры, посидел расслабленно. Кое-как спустил на пол рюкзак. Машинально запихнул в себя сухпай. Проверил магазины и побрел наверх. Война — подруга капризная, требует постоянного и, можно сказать, восхищенного внимания. А прощелкаешь хлебалом — и останешься на полу в лужах крови, как остались офицеры в центре управления.

Бойцы обнаружились на точках. Сидели правильно, не высовывались. И не под окнами, а за могучими несущими стенами коридоров. Майор кивнул каждому, мол, не ссыте, ребята, я с вами.

Как-то довольно быстро трескотня снаружи успокоилась. Причина этого нашлась на третьем этаже. На огневой позиции, оборудованной настоящим броневым щитом, чертов коммуняка устроил себе снайперскую точку. Только вместо табельной СВА — 9 приспособил крупнокалиберный «Гром». И стрелял короткими двойками, почти не задерживаясь с выбором. Майор представил, каково приходится целям, и поежился. Снайпер, не умеющий промахиваться, да еще с эфирным зрением — жуткая сила.

— Помоги, — сказал Грошев не оборачиваясь. — Сейчас опомнятся и навернут.

Вдвоем они сняли пулемет и оттащили в коридор. И сами отошли подальше.

— Слушай, вы в коммунизме чудесами тоже пробавляетесь? — поинтересовался майор. — Вы как в три рыла взяли такую крепость⁈

— Не крепость, — поморщился Грошев. — Рота БПЛА здесь сидела. Обычные пацаны-сопляки. «Соколы Алатау». У них даже оружия при себе не было. Жутик их — в один рожок… А охрана при них — десяток стрелков. Главное было — внутрь зайти.

Майор покачал головой. Ну-ну. Про «Соколов Алатау» были наслышаны все. Самое результативное подразделение туранцев.

— Это не чудо, — вздохнул Грошев. — Обычная боевая работа. Обычная. В чем проблема-то? Берешь десяток ребят из Сил Диверсионного Назначения, подключаешь к ним пару спящих ячеек и делаешь то же самое. Без всякого эфирного зрения и снайперских фокусов.

— Каких ячеек? — не понял майор.

— Обычных, майор. Разведка тысячи лет существует. Вы же знали, что закуситесь с Тураном. Что мешало заранее создать сеть законспирированных агентов? Здесь половина населения говорит на русском, прячь не хочу. Но нет, разведка оказалась к войне не готова, а чтоб совсем облажаться, зачем-то отправили единственную подготовленную бригаду СДН штурмовать одну из резиденций кыпчакского лидера. Где они все и остались. Самого лидера там, кстати, не было, и все это знали. И теперь вы не можете осуществить простейший захват укрепрайона, считаете чудом, дебилы…

Страшно ударило в соседней комнате, броневой щит отлетел к двери и застрял там. Майор подавился пылью и дымом, кое-как откашлялся.

— И они дебилы, — хмуро констатировал Грошев. — Жутик, Кастет! Еще двоих берите! Щит на две комнаты влево, пока пыль не осела!

Мимо протиснулись бойцы, с хрипом выдернули броневой щит и потащили по коридору на новую позицию.

— Третий раз позицию сносят. По отчетам, наверно, уже взвод пулеметчиков уничтожили. Но мы, конечно, от туранцев в этом деле не отстаем.

— Опыт, — согласился майор. — А Харчо где?

— Нету. Его в самом начале срезали.

— Жаль. Хороший взводный был. Вроде уголовник, а получше некоторых офицеров.

— Харчо не уголовник, просто в тюрьме отсидел, — покачал головой Грошев. — Слушай, тебе поболтать охота? А мне стрелять надо. Хватай «Грома», вторым номером поработаешь.

Но тут внезапно хрюкнула рация. Майор вслушался и коротко доложил:

— Задание выполнили. Отошли в здание администрации, закрепились. Держимся. Поддержать огнем, принято.

Майор постоял, поскреб озадаченно щеку.

— Четыре процента, — пробормотал в результате он. — Надо же, работает!

— Чего? — не понял Грошев.

— Того! — с удовольствием передразнил майор. — Новый комполка решил по нашему маршруту двинуть бронегруппу с десантом, вот чего! Еще поживем, коммуняка!

— Тогда я вниз, — тут же решил Грошев. — Там на стартовом столе два десятка «крыльчаток» предустановлены, попробую задавить минометную батарею. А то они такой прорыв устроят бронегруппе — кровавыми соплями захлебнетесь…

— Через эфир увидел? — усмехнулся майор. — А говоришь — в чем проблемы!

Грошев остановился, словно споткнулся.

— У нас… у нас, майор, именно у нас в штурмовиках три дроновода. Группа Булата, чтоб ты знал. Потеряли «крылья», получили автоматы в зубы и пошли топтать развалины. А могли бы летать. И все видеть. Чего стоишь? Из «Грома» стрелять умеешь? Вот и стреляй.

Майор выругался ему в спину и пошел стрелять. Без эфирного зрения, просто так. Примерно туда, где он сам бы спрятался. Стрелял, перетаскивал с бойцами броневой щит, снова стрелял. Краем глаза видел, как вырываются откуда-то из подвального окна стремительные «крыльчатки», с ревом уходят в вираж и скрываются в черном небе.

А потом затряслась земля, на площадь стремительно вывернули приземистые танки, ударили из всех стволов по окнам. Один тут же вспыхнул, но остальные плюнули огнем, покатились по проспекту. Следом подкатили броневики, из них посыпались ловкие фигуры в камуфляже, стремительно побежали вдоль стен… и бой как-то быстро переместился, ушел далеко в сторону промзоны.

Майор попробовал облизать сухие губы — не получилось. Поискал фляжку и не нашел. И не смог вспомнить, где ее оставил.

— Бронеспецназ Чайна-републик, — прозвучал за спиной голос Грошева. — Довольно экзотическое подразделение, но у них все такие. Тренируются.

Майор забрал у него фляжку, жадно присосался. И отлегло.

— Сюда бы пару дивизий таких — и погнали бы до самого Мирного! — мечтательно сказал майор. — Как тебе вариант? В Веере Миров реализован?

— А зачем это Чайне? — пожал плечами Грошев. — Мы им кто? Обычные предатели. Всех союзников предали, строй поменяли. Им нас спасать нету смысла. Тренироваться, зарабатывать на нашей войне — это да, но не более. Они, кстати, и с той стороны тоже… тренируются. И потом сравнивают.

— Чего⁈

— Того. Это вообще-то напрашивалось.

Майор подумал. Покосился подозрительно. И спросил неожиданно для самого себя, просто вырвалось независимо от воли:

— Слушай, коммуняка, я все понимаю, кроме одного: почему ты все о нас знаешь, а? Ну не может такого быть, чтоб в будущем именно наше время посчитали судьбоносным и прописали во всех учебниках!

— Все же догадался, — неприятно усмехнулся Грошев. — И что теперь с тобой делать?

— По инструкции, — шевельнул разом онемевшими губами майор.

— М-да? А по инструкции тебя надо убить. С инсценировкой случайной смерти.

И Грошев задумчиво крутнул в руке арматурный прут. Обычный, не очень длинный. Ржавый. Кривой.

Усиленные связки, с ужасом припомнил майор. Сверхметкость. Охранник в машине с прутом в шее. Такой метнет — и насквозь…

Майор с трудом сглотнул и поднял глаза. И выпрямился. С-сука… морская пехота — не хвост собачий!

Глава 13

День пятнадцатый

Майор валялся на спинке от дивана, брошенной прямо на пол. На душе было благостно, светло и как-то даже мирно. Противоатомное убежище ненадолго создало иллюзию мирной жизни. Не тянет от любого взрыва падать в укрытие и закрывать голову руками. Да их и не слышно, взрывов, в таком убежище. «Ленточка» переместилась далеко в промку Яманкуля — и там встала в очередной раз намертво. Где-то там сожгли бронегруппу Чайна-републик, хваленых супертренированных «Тигров Тибета». Почему именно Тибета, если танки? Да кун их знает, чинов, у них своя логика, а уж представления о прекрасном какие…

Майор с огромным удовольствием почесал подбородок и уставился в потолок. Строили во времена Союза, но то, что в Туране, все равно чувствуется. Как разукрасили потолки и стены — залюбуешься! Как в фильмах бхаратского Голливуда. Из гипсовых деталек выложили по всему потолку прихотливые узоры, раскрасили в нежные оттенки — и блесток накидали, блесток! Сверкают теперь в аварийном освещении, как звезды в ночном небе, таинственно и недоступно…

Зато духман в убежище — топор можно вешать! И автомат рядом! Когда три десятка бойцов сушат теплые вкладыши бахил, в которых бегали, спали и ходили трудными маршрутами не одну неделю — вонь от пота мух на лету убивает! Но это родная вонь, правильная, ее легко терпеть. Потому что сухие вкладыши — это теплые ноги, здоровая кожа, это в разы меньше страшного кашля по ночам и диких почечных колик. Это — жизни солдат. Так что — подумаешь, пахнет. Жизнь прекрасна!

Бойцы роты вокруг сидели, спали, лениво бродили там и тут, стирали носки и тельняшки в вычурных мраморных раковинах, развешивали шмотки по теплым батареям… Майор довольно улыбнулся. Всегда бы так воевать. Но всегда не получается. Война — она в основном в окопах, в норах, в блиндажах.

Рядом опустился замполит. Тоже только что отстирался, ноги босые, опрелые, страшные — впрочем, как у всех на ЛБС.

— Серега, до меня только что знаешь что дошло? — тихо спросил замполит. — Слушай… а почему коммуняка все знает про нас? Знает наше оружие, литературу, историю… я столько не знаю, сколько знает он! Ну не может такого быть, чтоб в будущем нашу историю в школе изучали! Всего лишь один из лепестков Веера, он сам говорил!

— Надо же, догадался! — лениво восхитился майор. — А говорят, в замполиты идут конченые дебилы. Которым даже взвода доверить нельзя. А оно вона как!

— Серега, тошнит от твоего морпеховского юмора! — поморщился замполит. — Я серьезно! Что об этом думаешь? Ты ж не такой дурак, как прочие в полоску! Наверняка, кроме военки, еще где-то учился!

— Не, я на самообразовании, — пробормотал майор. — Но про дебилов в полоску — это ты хорошо загнул, уважуха…

— Серега!

— Если серьезно, то я тоже догадался, — сказал майор. — В смысле, догадался, что что-то тут не бьется. Если б он случайно сюда попал, не ориентировался б так уверенно. Но я ж дебил в полоску. Как только стукнуло в голову, на радостях прямо и спросил.

— И как?

— Да так… Этот гад улыбнулся — ты видел его улыбку, да? От которой кровь в жилах мерзнет? И говорит, что по инструкции теперь меня надо убить. А сам прут в руках вертит. Арматурный. Ржавый такой, кривой. Знаешь, мне так нехорошо стало… ладно бы ножом! Но как представил, что ржавым прутом в шею… ржавым, Витя! Представляешь, какая там инфекция⁈

— Не обоссался от страха? — участливо спросил замполит.

— Хотел, — признался майор без всякого стыда. — На одной офицерской гордости удержался. Ш-шутничок… Похвалил за догадливость, как мальчика, по плечу похлопал и пошел по своим делам. И я, его командир, даже не решился спросить, куда его черти понесли! С-сука…

— Согласен, — буркнул замполит. — Если они все такие в будущем — как там жить⁈ Но это ладно, будущее нам не светит, в смысле, своим ходом дойдем. Что думаешь? Зачем его к нам заслали?

— Ничего не думаю, — признался майор легко. — Лень. Но можно его спросить. Он точно ответит. Как-то.

После чего майор приподнялся на локте и рявкнул во всю мощь простуженного горла:

— Коммуняка! К ноге! Вопрос есть!

— Думаешь, услышит? — усомнился замполит.

— Даже на улице под обстрелом! — уверенно сказал майор. — У него ж не уши, а локаторы… Коммуняка!!!

— И нечего так орать, — раздался недовольный голос.

Грошев вышел из соседней комнаты. Лицо помятое и словно опухшее, из формы, кроме трусов, ничего.

— Ты что, прямо так и спал? — изумился майор.

— А надо было в бахилах и ватнике? — буркнул Грошев. — Я вообще-то тоже не железный, в вонючей форме неделями… Чего хотел?

— Да у Замполлитра вопрос! — охотно брякнул майор. — Мается любопытством! Ты почему все о нас знаешь? Видишь, он тоже умный, почти как я! Сам догадался!

— Подвинься, — вздохнул Грошев и присел рядом с майором. — Ребята, а оно вам надо? Я свои обязанности исполняю? Хорошо исполняю? И чего вам еще?

— Видишь ли, в чем дело, — с улыбкой заявил майор. — Шпионы тоже обязанности исполняют. Тем не менее их надо стрелять. Вот сидим и сомневаемся.

Грошев подумал. Осторожно почесал шрам на боку.

— Я же вам говорил, что из стражей закона? — напомнил он. — Хотя, если вы не поняли… а вы явно не поняли… ну да, можно сказать, что шпион. Точнее — диверсант. Видите ли, в чем дело: стражи закона не за порядком на Земле-Центр следят. С этим коммунары сами неплохо справляются. А мы противодействуем соседним мирам. Начиная с определенного технологического уровня создание межмировых переходов — исключительно вопрос желания. Вот стражи закона это желание призваны отшибать. Если вкратце.

— На кун такой коммунизм, — хмуро оценил майор. — Но все равно непонятно. Соседние с вами миры — кун с ними, мы точно не соседние. Но ты знаешь и про нас все. Это как так? Готовитесь против нас работать?

— А, вон вы про что… Я просто знаю историю. Хорошо знаю. Все дело в Веере Миров. Каждый мир отстоит от соседнего на, так сказать, квант изменения. Но история миров в целом общая, такие дела. Есть центровые личности, есть стрежень исторического развития. Одни и те же технологии, оружие, исторические события. И даже если в один из миров попадает коммунар и что-то там делает — мало что меняется. Обычно.

— То есть и без тебя мы бы взяли Яманкуль? — недоверчиво спросил майор.

— Яманкуль, — буркнул Грошев и отвел глаза. — Яманкуль в соседних с нами мирах был взят в результате рейда бригады морской пехоты под руководством некоего полковника Крыленко. Ценой огромных потерь. Собственно, вся бригада здесь и полегла. Вместе с командиром. А победу потом приписали «Тиграм Тибета» и скромненько засекретили — как, собственно, и здесь произойдет. Вот и все мое влияние. Не было б меня — сюда перебросили б отдельную бригаду морской пехоты. А так она погибнет не в Яманкуле, а за ним — там вообще-то еще три агломерации надо брать, если снова в лоб.

Майор закаменел. Замполит сочувственно на него покосился, но промолчал. Подтекст сказанного был ясен. Если история в целом идет в своем русле, это значит, что упокоится беспечная душа майора где-то в этих местах и очень скоро.

— Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели, когда шли Украиной и над Бугом взрывали мосты, — прозвучал голос Грошева.

— А полностью? — хрипло спросил майор. — Это ведь стихи из тех миров, где Древнерусь воюет с империей, да?

— Вообще-то нет, — усмехнулся Грошев. — Вторая мировая, Гудзенко. Семен.

Нас не нужно жалеть,

ведь и мы никого б не жалели.

Мы пред нашим комбатом,

как пред господом богом, чисты.

На живых порыжели

от крови и глины шинели,

на могилах у мёртвых

расцвели голубые цветы…

Оно длинное, если полностью. Но хватает первых строчек, чтоб осознать. Да и в принципе любых строчек.

— Давай, — угрюмо бросил майор.

— Это наша судьба,

это с ней мы ругались и пели,

подымались в атаку

и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть,

ведь и мы никого б не жалели,

Мы пред нашей Россией

и в трудное время чисты, —

задумчиво процитировал Грошев. — Но знаешь, в чем-то ты прав. Эти строки были символом и той войны. В самом ее конце.

— Давай вернемся к нашим баранам, — хмуро решил майор. — Расставим все точки над умлаут, как у нас говорят. Чтоб больше вопросов не возникало. Коммуняка, скажи честно — почему именно за нас воюешь, убиваешь? Тебе ведь без разницы, что за нас, что за туранцев?

— Не скажи, — усмехнулся Грошев. — Тут как раз тот редкий случай, когда все просто и ясно. Империя разваливается, сами видите. А когда разваливаются империи, народы начинают обособляться. Говоря простыми словами — режут иноверцев и нетитульные нации. Это правило без исключений. А я — русский. В это время мне место только в России и вместе с Россией, хочу я того или нет. В Туране — только в качестве предателя.

— Врешь ведь, — сердито сказал замполит. — Даже у нас в роте — вон, Булат! Воюет за Россию получше многих!

— Так и кыпчаки воевали, — неприятно усмехнулся Грошев. — Пока Россия не ослабела. Но вот проиграем и эту войну, и посмотрим тогда, какие обиды и счеты предъявит Булат тем, с кем вчера воевал в одном окопе. Не верится? На кыпчаков посмотри. Еще вчера были нам братьями не-разлей-вода. Еще вопросы есть?

— А нету! — беспечно сказал майор и с удовольствием закинул руки за голову. — Давай лучше про баб? А то Замполлитра посмотрит-посмотрит да и сдаст нас за разговорчики в особый отдел. Его терпение уже на исходе, отсюда вижу! Скажи — у тебя жена есть? Как их вообще в вашем коммунизме выбирают?

— Есть, — улыбнулся Грошев. — Хотя не рекомендовано — ни жена, ни семья. Я же творец. У меня мои иллюзорные миры все внимание забирают. Я, честно говоря, очень долго не представлял, зачем мне ежедневно женщина в доме и о чем с ней вообще говорить.

— Как это зачем⁈ — возбудился майор. — Хочешь, я тебе не сползая с места перечислю минимум пять способов употребления женщины в доме?

— С ЭТИМ делом у нас вопрос решен, я же говорил, — улыбнулся Грошев. — Именно для ЭТОГО жена не требуется. Ну, я так считал. А потом как-то пошел на Фестиваль… м-да. Вы ж снова не поймете. Фестиваль — это праздник такой…

— Да мы знаем, не дураки, — заметил майор. — И даже сами фестивалили. На выпуске из училища, к примеру.

— … праздник, на котором знакомятся. Собственно, он для того и предназначен, а не для пьянок, как у вас. Я-то обычно там актрис себе искал. У меня так странно вывернуто в голове, что сначала ищу актрис, а потом уже под них рождается спектакль. Вот так дурацки работает моя «волшебная флейта». Ну и в тот раз тоже –ходил, всматривался, вслушивался. А она подошла сама. Аполлония.

— Красивое имя, — одобрил майор. — Но редкое. Давай дальше.

— Аполлония. Она и сама — редкость. Потому что маленькая, по-настоящему маленькая. А у нас так не бывает. Понятно, что рост у всех разный, но с карликовостью мы все же давно справились, питание выше всяческих похвал, двигаемся и вообще живем изо всех сил, так что норма у нас где-то возле двух метров. А тут стоит настоящая Дюймовочка. Правда, сложена так, что сразу тянет взять ее за руку и увести. Ну, я и взял. И словно молния ударила. Понял, что больше не отпущу. Ну и она поняла примерно то же самое, потому что дошли до дома, практически не разговаривая. Зачем, если и так все ясно? Настолько ошалел, что даже индекс не просил, хотя она ну совсем юно выглядела…

— И? — с жадным любопытством подбодрил майор. — Малолетка?

— Не, повезло, — криво усмехнулся Грошев. — Уже имела право на семью. Так что она пришла и осталась. И прожила со мной тридцать лет. А у нас вообще-то семьи не так уж часто встречаются. Чтоб жить душа в душу — это очень особые качества требуются от обоих, а у меня душа… ну, она есть, конечно, но стоит заиграть «волшебной флейте», и ее как не бывало. А с Аполлонией тем не менее получилось жить душа в душу. Как — черт его знает, мистика какая-то. Я же обидчив, как все творцы. А как она потешалась над моей «волшебной флейтой» и ее размерами — воспоминания и то бесят! Гонялся за ней по всему дому, ловил… в общем, жили душа в душу. Хотя не верилось в такое счастье. Даже как-то подумал — да ну нафиг! Не может такого быть! Притворяется! А кто у нас может притворяться годами? Только проникновенцы с Азии-3, кто ж еще. Я против них и работал тогда. Взял и проверил ее специальной программой, дебил…

— Узнала, и вы разругались на всю жизнь? — сочувственно предположил замполит, явно вспомнив о чем-то своем.

— Не. Ее программа не пропустила. Стоял и смотрел, как дебил, на результаты. И не знал, что делать. Молодой был, принципиальный… идиот. Хорошо, догадался открыть ее личный профиль. Оказалось — она действительно с Азии-3. Переселенка.

— Ага, все же к вам можно попасть! — с удовольствием констатировал майор.

— Крайне редко, — покачал головой Грошев. — Слишком многое должно сойтись в одной точке. И чтоб претендент к нам стремился, и чтоб соответствовал. И чтобы попался на глаза нашим разведчикам, а их в мирах Веера вообще-то ничтожно мало. Аполлония — одна из редких счастливиц.

— А потом? Ты не мнись, рассказывай! Дети у вас были?

— Потом был срыв заброски, — хмуро сказал Грошев. — Теперь я здесь, она там.

— Па-адумаешь! — беспечно сказал майор. — Ну, повоюешь немножко. А потом тебя спасут. Если я правильно понимаю коммуняк — они точно своих не бросают!

— И что это изменит? — буркнул Грошев. — Я же вернусь в этом теле. А любовь от физических контактов очень сильно зависит, это мы точно выяснили. И вот этот Спартак — совсем не тот человек, которого полюбила Аполлония. Такие вот дела.

— Оп-па! — изумился майор. — А как же «душа в душу»⁈

— А где, по-твоему, находится душа? — рассердился Грошев. — В эфире, что ли⁈

— А я не знаю, — хладнокровно сказал майор. — Но говоришь ты поганые мысли. То есть, если Замполлитра вернется домой без ноги — его жена вправе отвернуться? Типа, она не такого полюбила⁈

— Как — без ноги⁈ — всполошился замполит. — Серега, ну тебя на кун с твоими предположениями!

— Значит, так оно и есть, если даже замполит матерится, — глубокомысленно заключил майор. — Чует наш Замполлитра, что без ноги он не совсем тот бравый капитан, которого окрутила деловая женушка… а без двух ног так и совсем…

— Серега!

— Молчать, «фишка» вызывает! — цыкнул майор и потянулся к рации.

Послушал, хмыкнул — и рывком подскочил. Подхватил просохшие носки, стремительно обулся, поправил форму, а на вопросительный взгляд замполита объяснил коротко:

— Начальство из полка прибыло.

Замполит охнул и исчез за формой. Грошев проводил его равнодушным взглядом и спокойно улегся на освободившееся место.

Вошедший подполковник оглядел помещение колючим злым взглядом. Солдаты неохотно оборачивались, подтягивались, изображали что-то вроде уставной стойки. Блестели мокрые голые животы, кто-то в соседней комнате загибал грязными матами. Майор стоял навытяжку с оловянными глазами.

— Ну и бардак, — поморщился подполковник. — Не зря тебя, лейтенант, разжаловали, совсем не зря. Полчаса вам, чтоб освободить помещение.

— Куда — освободить? — тупо переспросил майор.

— На ЛБС, куда же еще!- раздраженно сказал подполковник. — Отсиделись в укрытии, пока «Тигры Тибета» за вас работу делали? На выход! К командиру батальона за боевым заданием — и чтоб духу вашего здесь не было!

— Есть, — невозмутимо сказал майор. — Разрешите выполнять?

Подполковник зло покосился на спящего Грошева, фыркнул и ушел.

— Серега, ребята форму постирали, она же мокрая! — пробормотал растерянно замполит. — А на улице не май месяц…

— Война, это война, Витя, — философски сказал майор. — А подполковнику требуется помещение под штаб. Помещение он нашел, всякий сброд выгнал — со всех сторон хороший офицер. Орден получит. Ну и… р-рота! Полчаса на сборы! Что там у нас за Яманкулем, Кара-су? Ну, значит, нам туда дорога! Главное, что мы… как там коммуняка сказал? Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты. Вот так. И никак иначе.

— Красиво загнул! — язвительно одобрил снизу Грошев.

— Я понимаю, что для тебя Россия — просто звук, — ласково сказал майор. — Но ты же русский? Русский. Значит, с нами в горе и радости… тьфу на тебя! — преодолевая все тяготы и лишения службы! Встал и сказал — как нам взять Кара-су⁈

Глава 14

День шестнадцатый

— К золе и пеплу наших улиц… — тихо промычал майор и уставился на развалины соседнего дома. Там суетилась съемочная группа.

— Гражданских нашли, — сказал стоящий рядом Дымок. — Щас воду будут дарить, наборы продуктов. Ребенка какого-нибудь выведут. Чтоб на камеру спасибо сказал. Спасли!

— Так мы и спасли! — непреклонно сказал замполит. — Мы — не они, с гражданскими не воюем!

Грошев кашлянул в кулак, замполит почему-то резко осекся.

— Ну да, ну да… — пробормотал Дымок и отошел на всякий случай.

— Сожгли город, — хмуро заметил Грошев. — Полгода обстреливали из всех стволов. А сейчас подарим им продуктовые наборы из гуманитарки, отвезем на пункт временного проживания в какой-нибудь спортзал, где ни туалета, ни ванной, и чтоб были благодарны.

— Чем тебя гуманитарка на устраивает⁈ — разозлился замполит. — Люди по всей стране собирали, чтоб помочь!

— Всем. Беженцам не продуктовые наборы на неделю нужны, а нормальную жизнь от государства.

— В любом случае им повезло, — дрогнувшим голосом сказал замполит и отвернулся.

— А интересно звучат сейчас песни военных лет, — миролюбиво пробормотал майор. — С новым смыслом. В эфире они смотрелись бы странно. Представляете, гремит песня — и видеоряд идет. Из Яманкуля.

И майор рассеянно прогудел:

— К золе и пеплу наших улиц… опять, опять, товарищ мой, скворцы пропавшие вернулись…. А улица и не наша.

— Подбородок не трогай, — посоветовал Грошев.

— Чего?

— Того. Псориаз начесал. Теперь года три будет проходить. Если заразу не затащишь.

— А у меня есть три года? — спросил майор и с удовольствием поскреб подбородок.

Из подвала начали выходить одетые в цветастое женщины. Почти все — с детьми на руках.

— В наших районах, где туранцы заходили, тоже пепла хватает! — непримиримо сказал замполит.

— Витя, с трибуны слезь! — ласково посоветовал майор. — Кому мозги полощешь? Коммуняке? Так он лучше нас с тобой знает, что районы мы бросили, как у нас принято. Целехонькими. И потом сами раскатали по кирпичику, когда обратно отбивали. Я вообще про другое. Не про нас. Как-то раньше не понимал, что в ту войну, которая священная, когда отбивали города, мы тоже своих гражданских из всех стволов ведь… А теперь задумался. Ой, не просто так настоящие ветераны о войне отмалчивались. Война. Это, Витя, война… Коммуняка, есть возможность остановить войну? Ты из будущего, должен знать!

— Я не из будущего, — поморщился Грошев. — Топология сопряженных миров — такая гадость, голову можно сломать… Наше настоящее соответствует вашему настоящему, путешествия во времени невозможны. У нас сами миры по времени сдвинуты.

— Да? И какая нам разница, совой об пень или пнем по сове?

— Огромная на самом деле… А возможность есть, конечно. Одна из сторон может сдаться. И спасти огромное количество людей. Правда, при этом потерять государственность.

— Было такое? — недоверчиво глянул майор.

— А сам как думаешь?

— Понятно, — буркнул майор. — Это машины с БК едут, или мне не кажется? Булат, Жутик, Дымок — поднимайте личный состав! Быстрее разогреемся — быстрее просохнем! К золе и пеплу наших улиц опять, опять, товарищ мой… м-да.

Майор стоял и задумчиво наблюдал, как бойцы раскладывают по рюкзакам боекомплект и расходники, потом торопливо грузятся в подъехавшие «Уралы».

— Куда нас? — спросил замполит.

— Ветераны, — невпопад пробормотал майор. — Уже ветераны. Самостоятельные, опытные. Быстро война учит… А? Нас? Ну а куда могут сунуть ветеранов, чтоб не вернулись? Где у нас самая-самая жопа?

Замполит неуверенно пожал плечами.

— Коммуняка, куда нас, как думаешь? Или ты не думаешь, просто знаешь? Где у нас самая-самая жопа, чтоб насмерть с гарантией?

Грошев обернулся, на мгновение задумался.

— С гарантией? Энесайский десант.

— Ну, значит, туда, — легко согласился майор. — Коммуняка врать не станет.

— Десант⁈

Замполит смертельно побледнел.

Машины мощно ревели и виляли — объезжали завалы и воронки на дороге. Бойцы закутались в спальники и оцепенели. Так намерзлись в сырой одежде, даже прилеты по машине не страшны. Одному майору было хорошо.

— Замполлитра, а как вот это тебе? «Замполит израненный прохрипел „вперед!“, у деревни Крюково погибает взво-о-о-д…» Сильно, да?

— Отвратительно, — буркнул замполит.

— Это исполнение! А наполнение⁈ Замполит! И израненный! Это ж ты!

— Серега, шел бы ты…

Сидящий рядом Булат прикрылся спальником, чтоб не было видно улыбки до ушей.

— Командир! — вежливо спросил маленький очкастый Лунтик. — Вот ты говоришь, что нам все равно с войны не вернуться. А почему мы не вернемся? Она же скоро закончится.

— Закончится или нет, это у Спартачка надо спрашивать, — охотно откликнулся майор. — Но даже если закончится, то что? Нас к тому времени зароют в шар земной. В смысле, оставят под развалинами, сверху только бульдозерами подравняют слегка и березки посадят… Ты же хорошо видишь? В очках — значит, хорошо! И что, не видишь, что из госпиталей недолеченными возвращают на ЛБС? Вот как раз с этой целью!

— Зачем? — потерянно спросил Лунтик.

— А это у Замполлитра надо спрашивать! Им наверняка в училище на эту тему кое-чего говорили! Эй, заместитель! Молчишь? Ну тогда я сам…

— Заткнись, — тихо посоветовал замполит. — Пока в рядовые не слетел.

— Тогда точно надо объяснить! — обрадовался майор. — Дело в том, что революцию делали кто? Думаете, рабочие дружины? Вот и не угадали, Дружинников было мало! Запасные полки, вот кто! Тысячи бедолаг после ранений, злые, — но, сука, организованные! Им терять было нечего, все равно на фронт, а там в окопы под шрапнель! Вот еще тогда «кому надо» выводы сделали и больше появления запасных полков в тылу не допускают. Уяснил? Да и… кому мы теперь нужны на гражданке, подумай сам. Ломаные, битые, психика в красной зоне…

— Экономику после войны поднимать, — неуверенно сказал маленький боец.

— Х-хе. Поднимут без нас. Кто раньше поднимал, те и поднимут. Навезут полмиллиона чосонов, только и всего! Но ты, Лунтик, не горюй. Жить в эту пору прекрасную, как сказал Толстой, уж не придется ни мне, ни тебе! Нам надо думать, как изворачиваться там, куда нас везут… Коммуняка! Энесайский десант — это вообще где?

Майор поднял кулак, чтоб пихнуть Грошева в плечо — и не решился. Перехватил понимающий взгляд Булата и наставительно пояснил:

— Отдыхает человек, понимать надо! Или эфир смотрит.

Машины сбросили скорость и круто развернулись. Закатились куда-то по гулко брякнувшим решеткам и встали.

— Морская пехота — вперед! — сам себе скомандовал майор и лихо выбросился из машины. Тихо обозвал собственные колени «суками» и с шипеньем исчез. Вернулся обратно довольным, как будто там наливали бесплатно.

— Выходи, становись! И за мной, как гусятки, колонной по одному — па-ашли!

Бойцы протопали одеревеневшими ногами следом за командиром — и оказались в раю.

Рай оказался бывшим гаражом, который аккуратно утеплили, восстановили освещение и пустили по батареям тепло. И даже вдоль батарей кто-то настроил лежанок и заботливо бросил на каждую старенький, но настоящий матрас!

— Ну, особая штурмовая рота сто шестьдесят первой бригады морской пехоты Черноморского флота — располагайсь! — лихо скомандовал майор. И добавил уже обычным своим голосом:

— Еду не готовить, сейчас из кухни горячее принесут. Командиры взводов — к штабному лежаку на секретное совещание.

Но о предстоящем деле майор заговорил, только когда его ложка забренчала по пустой посуде.

— Совсем как в училище, щас заплачу! — расчувствовался майор и тут же перешел на деловой тон:

— Значит, так: мы в жопе, ребята, но в жопе героической — завтра штурм. Где коммуняка? Вот, поглядите на этого долбаного пророка. Он сказал — энесайский десант. Так вот — он самый и есть. Энесайский десант. Спартачок, введи остальных в курс дела, ты однозначно больше меня знаешь.

— Южный обвод Кара-су, — пробормотал Грошев. — Старицу Илима углубили, забетонировали, набережную сделали. Широкую. За набережной — многоэтажки. Это на туранской стороне. Мы на другом берегу. Подболоченный подход к старице примерно с полкилометра, далее частный сектор, мы в нем.

— Канал широкий? — деловито поинтересовался Булат.

— Не очень. Метров пятнадцать.

— И в чем проблемы? Взять лодки…

— Проблема в том, что с этой стороны Кара-су так и не взяли, — буркнул Грошев. — Ни в одном из лепестков. Положили полторы тысячи человек только на этом участке… по самым скромным данным. Там абсолютно открытая местность и неподавленные огневые точки.

— Так подавить! — возмутился Булат и сверкнул глазами.

— А нечем. Артиллерию выносят турецкими «Бехтиярами». И бельгийскими «Асами». И коптеров столько, что небо черное. Наши подтягивают, а ее выносят. Пробовали бомбометанием, снарядами с наведением… Уронили пару девятиэтажек, и только. А потом бомбы и самолеты кончились. Или в других местах понадобились. Здесь полгода будут штурмовать малыми группами. Самые быстрые останутся на набережной. Но в основном будут выбивать еще на болоте — кассетниками. В Кара-су несколько батарей спрятано среди многоэтажек. И все со спутниковой корректировкой огня. Ты только побежишь со своей лодкой, а там уже координаты готовы. И снарядов без ограничения.

— Но где-то же взяли? — спросил Дымок и сплюнул. — И как?

— В мире Земля-Центр. Широким фланговым охватом дивизией генерала Холодова. Потеряли танковый полк, но отсекли снабжение, рассекли и давили по частям. Только так. Но здесь это невозможно, генерала Холодова арестовали в прошлом году, что-то не так и не тому сказал в генштабе.

— А сам что думаешь? — спокойно поинтересовался майор.

— Ничего, — безразлично отозвался Грошев. — Успешных вариантов не знаю. Мы же приданы бригаде морской пехоты, у нас самостоятельности нет. Что прикажут, то и будем делать. А прикажут завтра идти на штурм малыми группами.

Майор крякнул и почесал подбородок. Отдернул руки, опомнился и почесал демонстративно, с жутким скрежетом ногтей по щетине.

— Уже приказали, — признался он. — Ну и… война есть война.

— Вообще-то… — пробормотал Грошев. — Не только война.

— Чего?

— Того. Узловые точки истории — слышал о таком?

— И даже читал, — хладнокровно подтвердил майор. — У этого… как его… Дыховичного, что ли… И что?

— После потерь под Кара-су, — вздохнул Грошев, — все заинтересованные стороны убедятся в слабости имперской армии и ударят с запада.

— В смысле — с запада⁈ — нехорошим голосом поинтересовался замполит.

— На коромысле. Претензии на исконные земли Древнеруси по Кубань включительно, если что, не вчера появились.

— Подавятся! — рявкнул замполит. И добавил тоном пониже:

— И я не верю! Древнерусь — наши естественные союзники. Генетически!

Майор озадаченно поразмышлял. Поглядел на подчиненных. Хекнул. Поискал, чего бы покрутить в руках. И сделал закономерный вывод:

— Да и покун. Перебросят воевать на юг, хоть согреемся. И черешня там растет вкусная, нажремся от пуза.

Грошев хмыкнул, улегся на матрас и прикрыл глаза.

— А чего Древнерусь на нас кинется? — поинтересовался Дымок непонятно у кого. — Нормально же сидели? Хохлы, бульбаши да мы — мы же один народ. На зоне мы точно не делились.

— А тебе как ответить? — лениво полюбопытствовал майор. — Как хохлы считают или как офицер российской армии?

— Не, как офицеры — не надо! — поежился Дымок. — Замполиты и так все мозги вынесли.

— Угу, завтра пойдешь в одной группе с Замполлитра, чтоб не возбухал на доблестных российских замполитов. А по существу: южнорусский язык и есть настоящий, исконный русский язык. Хохлы в этом уверены. В смысле — хохлы-академики. Я, кстати, тоже. И хохол, и уверен. Соответственно хохлы — единственные истинно русские. Бульбаши, конечно, тоже претендуют, но мы-то знаем, что они ополячены. А москали — так, мутанты с финно-уграми, неудачный эксперимент истории.

— То есть я — не русский⁈ — возмутился Дымок.

Майор придирчиво оглядел бывшего зэка.

— А что в тебе русского? Рожа смуглая, скулы высокие, глаза косые. По внешности — смесь чувашей с бурятами или сибирскими татарами. И еще с кем-то непонятным. Может, с йети. Да, скорее всего, с ними. Только с мелкими. И язык как у йети — матерный, испоганенный. Вот как будет, по-твоему, третий месяц весны? Май? А у хохлов — травень. Чуешь, как русским духом пахнуло, чуешь?

Дымок презрительно сплюнул.

— И культуры русской в тебе ноль целых, ноль десятых, — безжалостно сказал майор. — Традиций не знаешь. Песен не знаешь. А какие песни хохлы спивают, а⁈ Ты бы слышал! А гопак⁈ И вообще земля русская пошла с Киева. А в Прикарпатье русины живут, небольшой древнерусский народ — и они там с начала истории живут, ниоткуда не приходили!

Дымок снова презрительно сплюнул.

— И это тоже, — осуждающе заметил майор. — Ты на землю плюешь. Думаешь, я не знаю, что это у вас, уголовников, обозначает? Что вы презираете и землю, и тех, кто на ней живет. Вот это и есть твоя культура. А у хохлов — настоящая. И они на свою землю не плюют. На твою — да, а на свою никогда.

— Это мы еще посмотрим, у кого настоящая культура, — угрюмо сказал Дымок, хотел сплюнуть, но сдержался.

— Шкапыч прав, — пробормотал Грошев, не открывая глаз. — Россия — империя, в этом наша суть, принимаем все народы и не очень заботимся о своем. Своей культуры у нас не было, только имперская. А русскую культуру хранила именно Древнерусь. Они — русские. Мы — имперцы. В результате они нас будут давить. Любое национальное государство, чтоб выделиться из империи, усиленно давит все имперское. То есть нас. А мы, если победим, просто примем их. Такова суть империи.

— Это мы еще посмотрим, — угрожающе повторил Дымок.

— Смотри, — безразлично сказал Грошев. — Шкапыч — хохол. Булат — тюрок.

Майор невольно гоготнул, здоровенный Булат развернулся и внимательно уставился на хилого Дымка.

— Мы — имперцы, Дымок, — усмехнулся Грошев. — Это выше, чем национальные норки. И культура имперская шире и мощнее любой национальной. Вот с этим и иди спать. Завтра в моей группе на штурм.

Дымок что-то пробурчал и предпочел исчезнуть. Булат тоже поднялся, ушел распределять смены на «фишку» — даже в расположении бригады, среди своих, никому и в голову не пришло остаться без часовых. Опыт, горький опыт войны.

Майор тоже опустился на лежанку, закинул руки за голову и задумчиво уставился в бетонный потолок.

— Империя, — пробормотал он. — Да, она создала великую культуру. А воспользоваться ей не можем. Ни мы, ни тюрки. Хотя мы еще пыжимся, что достойные потомки. Как там… Погляди на моих бойцов — целый мир помнит их в лицо… Вот застыл батальон в строю — снова старых друзей узнаю… Мощная песня, а не перенять. Потому что в том строю и мы, и тюрки стояли рядом. Сейчас эта песня — не про нас. Сейчас они — тюрконацики, курдюки вонючие… эй, коммуняка! А хохлов как будем обзывать?

— Укросвиньи, — пробормотал Грошев. — Хохлофашисты.

— Ого, наотмашь… а нас? — полюбопытствовал майор.

— Обзовут, узнаешь.

— Это верно, незачем раньше времени всякие гадости слушать, — легко согласился майор. — Хотя… хохлосвинья — это как бы уже и про меня? Я хохол или нет? А, покун… Слушай, коммуняка! Я вот чего понять не могу: ты же режиссер? Режиссер. А режиссер — это такое существо, такое… с невнятной сексуальной ориентацией, с драной бородкой, с кучей бзиков в башке, и все выражает свое видение классики, выражает всякими извращенными способами… а тут ты. И тоже режиссер!

— Когнитивный диссонанс? — уточнил Грошев.

— Не, просто непонятки! Разве бывают режиссеры с руками по плечи в крови?

— Что б ты понимал в режиссерах, — буркнул Грошев. — У вас театра нет, и режиссеров нет, чистая показуха. Театр вообще-то — одна из форм общественной дискуссии, а она у вас запрещена. Настоящий театр ставит спектакли по самым болезненным вопросам современности, и режиссер там просто обязан быть бойцом, иначе забьют. Лично у меня раза три социальный индекс чуть не порезали, еле отбился.

— За порнушки? — с жадным интересом спросил майор.

— Тьфу на тебя! — рассердился Грошев. — Нет порнушек в театральных дефинициях, просто нет! Есть высокохудожественные вещи и есть дрянь, и всё!

— Да ну на… что я, порнушек не видел⁈

— Понятно, проще показать…

Грошев вздохнул и встал.

— Пластическая миниатюра, — буркнул он. — Название — самое то для тебя, «Секс». Вот смотри, как предлагали себя женщины в разные эпохи…

Майор моргнул. Фигура мужчины словно поплыла, стала бескостной… и вот уже скачет перед пещерой первобытная богатырка, хвастливо трясет могучими ягодицами и грудями, а потом с торжеством срывает набедренную повязку… вот плывет в чопорном менуэте благовоспитанная дама, и вот она же бесстыдно отдается за ближайшей портьерой… вот томная тургеневская девушка смущенно расстегивает блузку… вот яркая комсомолка влепляет звонкую пощечину обладателю липких рук…

и вдруг наваждение пропало. От лежанок раздались одобрительные свисты и аплодисменты, Грошев вернулся на матрас и иронично хмыкнул:

— Челюсть подбери. Видел бы ты Владку. Она и пластичней меня, и такие рожицы строила, что сеть легла. А изюминка в конце: стоит она перед указателем «коммунизьм», раскрыв рот, в огромной растерянности. И вопрос прямо читается у нее на лице: а как это должно выглядеть в коммунизме? Откровенно? Вульгарно? Смущенно? А если смущенно, то в честь чего⁈ Ну, это только Владка смогла, я словами, и то бледно звучит… и вот это, по-твоему, порнушка⁈

— И как оно, в коммунизме⁈ — с жадным интересом спросил майор.

— Тьфу на тебя, — вздохнул Грошев. — Лучше о другом подумай. Мы в узловой точке. Не возьмем Кара-су — откроется западный фронт…

— Да и покун…

— … и цивилизация кончится, — спокойно продолжил Грошев.

— В смысле? — забеспокоился майор. — Не, я догадываюсь, что на коромысле, но все же? Как — кончится?

— Пальцем по кнопке, вот как. По ядерной.

— Врешь! — убежденно сказал майор. — Там многоступенчатые ключи! А наше руководство приказ никогда не отдаст, оно с западом вась-вась!

— Это не руководство, это простой офицер сделал. Когда решил, что проигрываем. Стратегические носители закрыты ключами, а тактические нет. Евразии хватило тактических.

Рука майора потянулась к подбородку и замерла на полпути.

— В изученных лепестках Восточного сектора большинство миров закончило ядерной войной, — негромко сказал Грошев. — Два ближайших к нам, Азия-1 и Азия-2, смогли проскочить. Как у вас — не знаю, честно.

— Витя! — негромко позвал майор. — Как ты насчет того, чтоб спасти мир?

Глава 15

День семнадцатый

Гулко бухали берцы по мерзлой земле, гулко бухало сердце. Чертова лодка тряслась не в такт, сбивала с шага, и терялись мгновения — драгоценные мгновения, высчитанные скрупулезно, в обрез!

Майор взмолился, чтоб чертов коммуняка ошибся в подсчетах и у них оказалось чуть побольше времени, хоть чуточку! Потому что с другого берега в проломы хищно глядят пулеметы, и если начнут поливать из трех стволов — миндец всем уже на этом берегу!

Напротив майора широкими прыжками несся Булат, дергал невпопад, чуть не сбивал с ног, сзади пыхтели изо всех сил и обливались потом Дымок и Жутик. Время, время! Братишки из бригады морской пехоты сделали, что смогли, отправили вперед саперов, и один из них так и остался на болоте, лежит у воронки бесформенным комком. Но свою смертную задачу парни выполнили, путь расчистили. А группа дроноводов прямо сейчас отрабатывает противника в небе, не дает присмотреться к тому, что творится на земле… и где-то впереди под кучей мерзлого камыша лежит жуткий снайпер из будущего, ловит генетически измененными чувствами шевеления в многоэтажке за каналом, готовый пресечь активность мгновенной пулей в лоб. И значит, рано еще умирать надежде.

Брызги полетели в стороны, майор вместе с Булатом торопливо протолкнули лодку на глубокую воду, придержали, и в нее с ходу залетели Дымок с Жутиком, замполит, потом Лунтик, Шкет, Рыжий — все тощие, легкие, все без брони в надежде запустить максимально возможную штурмовую группу.

Хэк! Майор рывком завалился в лодку, торопливо сел к мотору, с носа то же самое проделал Булат, плавсредство угрожающе просело и согнулось… легкие стремительные шаги, Грошев прыгнул через голову майора прямо на десантников, и майор тут же дал максимальный ход.

Лодка неторопливо поползла через канал. Электромотор, чтоб его черти в аду разорвали, сука экологичная, маломощная, какая сволочь его придумала⁈ Одно достоинство — тихий!

Сухо хлестнули несколько выстрелов — Грошев бил поверх голов из стойки. Казалось невероятным, что в таких условиях можно попасть хотя бы в многоэтажку, но перед операцией коммуняка туманно сослался на эфир, и ему все охотно поверили — потому что не во что больше верить!

Прорвались! Лодка ткнулась носом в бетон, Булат в своем непротекаемом костюме рыболова кувыркнулся в воду, придержал, и бойцы, как мыши, побежали по бетонному скосу наверх. Майор выскочил последним, с хэканьем поддернул лодку повыше и тоже бросился наверх. Время, время!

Снова хлестнули выстрелы. Чертов коммуняка стелился далеко впереди над землей, бесполезно догонять — но можно хотя бы не сильно отставать! Майор поддал скорости. С гордостью обогнал Лунтика, Жутика и Рыжего, поравнялся с шустрым Дымком — услышал резкую команду и бросился на землю. Пулеметная очередь вспорола воздух над головой, в ответ коротко огрызнулась винтовка коммуняки, майор по команде подскочил и припустил к многоэтажке, умоляя всех богов, чтоб не подсунули под ноги мину. Боги сжалились, не подсунули, майор с разгону ударился плечом в стену, тут же сунул автомат в подвальное окошко и дал короткую очередь. Подбежал тяжелый, но очень быстрый Булат, согнулся, Грошев легко толкнулся от его спины, взлетел на лоджию, выстрелил пару раз вглубь комнаты и прыгнул следом, как кот — низким стелющимся движением. Торопливо полезли через хрипящего Булата остальные бойцы, майор в прыжке зацепился за ограждение, подтянулся и забрался на лоджию самостоятельно — морская пехота легких путей не ищет!

Грошев вылетел навстречу, коротко бросил «лестница заблокирована!» и ловко полез по лоджиям вверх. Майор выдохнул, глянул вниз — пока что невысоко! — и повторил маневр. Морскую пехоту высотой не напугать! Рядом сильный, как горилла, Булат одним рывком выбросил себя наверх. Майор мимолетно позавидовал — выход силой на две руки, не хвост собачий! — вломился следом за Грошевым на этаж, пробежал через комнаты, метнул на лестничную площадку гранату… началась кровавая боевая работа.

По разблокированной лестнице побежали наверх десантники, замполит на ходу сунул в горло ножом недобитому туранцу и не задерживаясь рванул дальше — по результатам наблюдений основные огневые точки располагались на третьем этаже…

По лоджиям пришлось перебираться еще несколько раз — конструктивных проходов между подъездами не было. Покун, морская пехота и в воздухе как дома!

Остановился майор только в крайнем подъезде. Оглянулся неверяще. Перебежал через разбитую снарядом квартиру на противоположную сторону, чтоб увидеть спины туранцев, торопливо бегущих к многоэтажкам второй линии. Выругался, вскинул автомат — но тут начала сухо бить из соседней квартиры снайперская винтовка. Майор с мрачным удовлетворением отметил, что до второй линии не добежал никто, и двинулся обратно — спинной мозг испуганно подсказал, что туранцы вот-вот опомнятся и откроют по захваченной многоэтажке ураганный огонь, и в этот момент лучше находиться на другой стороне здания, под защитой несущих стен.

Из соседней квартиры вышел Грошев. Вытер кровь с лица, покрутил в руках винтовку и выбросил. Подобрал снайперку убитого туранца, обобрал труп на патроны и удовлетворенно кивнул головой.

Жутко загрохотало, пули густо стали стучать по остаткам стен. Грошев махнул рукой, и майор побежал следом за ним проверять захваченный дом и считать уцелевших. Периодически Грошев выглядывал на другую сторону дома, делал пару выстрелов и тут же дергался обратно. Попадал или нет, неизвестно, но в итоге стрельба противника как-то съежилась до одиночных и очень неуверенных очередей.

Дымок лежал на лестничной площадке. Бывший домушник был изорван пулями и осколками до неузнаваемости — нарвался на засаду туранцев. Рыжий улетел с лоджии — подловили, когда перебирался между подъездами, и срезали очередью в упор. А Лунтик, очкарик не от мира сего, который по логике войны должен был погибнуть первым — уцелел и теперь неловко пытался перевязать мелкую ранку на руке.

— Неужели получилось⁈ — изумился майор. — Ай да мы!

Замполит бросил быстрый взгляд на Грошева, бледно усмехнулся своим мыслям и устало присел у стены. Рядом пристроился Булат, а Жутик и Шкет обосновались в соседней комнате, чтоб можно было слышать разговор и поглядывать на перемещения туранцев.

— Сдернем с убитых броники, соберем трофейное оружие, распределимся — нас отсюда без тяжелой арты не вышибут! — высказался довольный Булат.

— Вышибут! — уверенно сказал майор. — Мы же вышибли. Надеюсь, тут никого нет, кто считает туранцев за слабаков и дураков? Я так и знал.

— Надо еще чистить соседнюю девятиэтажку, — безразлично сказал Грошев. — Чтоб у десанта был шанс проскочить до нас. Небольшой все равно, но это лучше, чем ничего.

— Не понял! — признался майор после всеобщего молчания. — Чистить, это я понимаю. А как туда попасть — нет. Тут же все открыто и под перекрестным огнем! Ладно, сюда мы добежали на скорости и наглости, и морпехи помогли, отвлекли на себя — а дальше? Они там лупят из всех стволов! Я вот сейчас высунусь и побегу — сколько дырок во мне будет, угадайте!

— Не почистим соседей, роту покрошат на болоте, до канала не добегут, — буркнул Грошев. — И чистить надо прямо сейчас, пока суматоха и неразбериха. Не перебьем, так напугаем, авось свалят сами.

— А доберемся как? — упрямо спросил майор.

— Попроси бригаду поставить минометную завесу по второй линии многоэтажек, меньше будут высовываться. Пусть снайпера тоже поработают. Сами добавим. Побежим побыстрее. И…

— Что «и»? — не выдержал майор.

— И моли своих морпеховских богов, — без улыбки сказал Грошев. — Без их помощи не обойтись.

— И тогда добежим?

— Нет.

Жутик в соседней комнате выругался и дал короткую очередь наружу. Замполит покосился на него, тяжело поднялся и пошел собирать оружие, следом за ним Лунтик.

— Штурм так штурм, — пробормотал Булат, невидяще уставившись в посеченную пулями стену. — Только ради тебя, майор.

— В смысле — ради меня?

— За то, что не отсиживался в блиндаже, не руководил штурмом по рации, сам пошел в десант, — без улыбки сказал Булат. — Ты пошел — и я пойду. С настоящим офицером — хоть в огонь, хоть под пули.

Грошев аккуратно пристроил винтовку в проломе, поискал цели и спокойно предупредил:

— Готовность десять минут. Капитан и Шкет — держите позиции здесь, вы точно не добежите со своими дырками. Остальным — изготавливаетесь на первом этаже возле лоджии. По сигналу спрыгиваете и рвете по дорожке. Найдете дымовухи — используйте обязательно, нам любая прибавка к шансу важна. Держите дистанцию. Если срежут первого — падаете и ползком, вприжим к левому бордюру, он там достаточно высокий, хотя бы с первого этажа не достанут. Торец для захода я вам почищу… если буду жив. И накиньте броники — осколков будет много, эффект неожиданности мы уже использовали.

— А ты сам как? –хладнокровно поинтересовался майор.

— А я бегаю быстро.

И снова бешеный топот ног, бешеный стук сердца, хриплое дыхание, разрывающее легкие. Майор несся, как на стометровке, но широкая спина Булата не приближалась, наоборот, отдалялась все больше. Противно взвизгнули пули, но поздно, поздно! Прыжок на покореженное балконное ограждение, и вот она, спасительная защита кирпичных стен!

Впереди яростно заорал Булат, грохнуло. Майор быстро оглянулся: у стены в изнеможении присел Лунтик… и медленными, неверными шагами брел к балкону Жутик. Потом ноги у него заплелись, и он молча ткнулся лицом в голый асфальт.

— Работаем! — хрипло выдохнул майор и бросился к лестнице. Где-то там, впереди и выше, орал и бесчинствовал Булат, и уж хотя бы в матерном оре его стоило поддержать!

На четвертом этаже откуда-то материализовался Грошев. Сдернул с головы шлем, прислушался и уверенно повел стволом — туда! И работа пошла намного увереннее и веселее — чертов коммуняка не только слышал, но как будто еще и видел сквозь стены! И майор с кровожадным злорадством швырял гранаты, расстреливал из-за угла, обходил по балконам засады и убивал, убивал… И изредка краешком глаза ловил быстрое движение за каналом — пошли полосатые на прорыв, пошли!

И снова повторилось то же самое — туранцы отступили, не приняв серьезного боя. Майор бил им в спины длинными очередями, даже в кого-то попал — пока не кончились патроны. А потом мимо побежали морпехи, начали торопливо рассредоточиваться и закрепляться в захваченном здании. И как-то все быстро кончилось. Майор грязно выругался, отбросил автомат и пошел искать выживших.

Булат нашелся на пятом этаже, изрубленный осколками, но еще живой. Рядом с ним сидел как будто бессмертный очкарик Лунтик и растерянно пытался пристроить гемостатические бинты поверх камуфляжа. Майор вежливо приподнял его за шиворот, посадил в стороне и занялся бинтами сам.

— Больно, — прохрипел Булат. — Больно, командир…

Лунтик сбоку сунул в ладонь майору пару «Пчелок». Получив уколы, Булат затих. Майор устало сел рядом. Равнодушно проверил собственные руки и ноги. Как ни странно, без лишних дырок. Только в берцах все еще противно хлюпала вода, но ноги почему-то почти не чувствовали холода.

Пришел Грошев, глянул остро, отлучился на несколько минут, вернулся с огромными зимними сапогами, бросил и буркнул что-то среднее между «дебил» и «переобуйся». Потом пристроился у стены и сообщил:

— Жутика я затащил, словил в ноги, но был жив. Морпехи обещали эвакуировать по возможности. И с замполитом в соседнем здании трое, вроде как Король, Абзац и Йота. Шкета достал снайпер. Остальных накрыло еще на болоте. Роты нет, Шкапыч. Снова нет.

— Зато есть плацдарм, — пробормотал майор. — А там и до взятия Кара-су недалеко.

— Бесполезно это все, Шкапыч, — устало сказал Грошев. — Бесполезно. Взяли два здания и встали. Снова встали. Положим еще роту и возьмем вторую линию — за ней третья. А время идет. Тактика выдавливания хороша только для уничтожения личного состава.

— Но когда-то же у них кончатся резервы! — убежденно сказал майор.

— Пока что есть. А кончатся — заведут дивизии из Турции. И азерские штурмовые бригады. И в Оше армия прорыва стоит наготове.

— А для чего это все тогда, командир? — робко спросил Лунтик. — У нас же не дураки в руководстве?

— В руководстве? — переспросил майор и опасно задумался. — Ну, если с точки зрения простого российского офицера… хохляцкого происхождения… а у нас сил на другую войну нет.

— Как нет? Такая огромная страна, совсем недавно пол-Европы завоевали!

Майор хмыкнул, почесал грязными пальцами подбородок, посмотрел на Грошева и демонстративно почесал еще раз.

— Назло бабушке уши отморожу? — устало прокомментировал Грошев, не открывая глаз.

— Ага! — легко согласился майор. — Было такое в детстве. Тебе, правильному, не понять, какое это сладостное удовольствие — сделать наперекор! Скучная ты личность, коммуняка. А ты, Лунтяра, к чужой славе не примазывайся. Пол-Европы не мы захватили, а Союз — а это совсем другое государство. Союз мог себе позволить захватывать целые государства. Но даже он воевал с оглядкой. Финляндию в свое время не добили из опасения, что соседи вмешаются, и Румынию по той же причине, и Персию, и Ниппон. А уж сейчас тем более каждый шаг делаем с предварительными договоренностями. Вон коммуняка предлагает широким фланговым охватом выйти на кыпчакскую столицу…

— Я не предлагаю, — пробормотал Грошев. — Не дурак.

— Но мечтаешь! А нам, чтоб выйти на кыпчакскую столицу, нужна космическая разведка, которой нет и не будет, спутниковые системы наведения, которых нет и не будет, огромный бронетанковый кулак, которого в оперативном резерве тоже нет, кунову тучу эшелонов с боеприпасами, которые сейчас выпрашиваем у Чайна-републик в месяц по горсточке… что еще? Еще нам надо уронить спутниковую группировку противника, чтоб колонны прорыва не сожгли на марше — а кто ж нам это позволит? И еще потребуется провести вторую мобилизацию — а мы с первой еле-еле справились, вон коммуняка не даст соврать. Но даже если… даже если все это сумеем сделать — знаешь, что будет? Соседи тут же перевозбудятся и прихлопнут нас сообща, чтоб не допустить опасного усиления одной страны. Не, это империи могут воевать с размахом, у них экономики сильные, а обычные страны вроде нынешней нашей — только на кулачках, только за приграничные территории, только с перемириями и переговорами, с торговлей… Потому что если мы размахнемся — тут же введут армию из Оша. И детишек наших руководителей всех за рубежом арестуют и в тюрьму закатают, что более важно… Уяснил?

— Но здесь же людей кладут без счета и без смысла! — возмутился Лунтик.

— Ну и что? — хладнокровно сказал майор. — На то они и люди. Это война, Лунтик. И с туранской стороны она такая же. Ну, может, чуть получше за счет помощи соседей, давят они нас пока что связью и дронами… да и артиллерией высокой точности тоже, если уж совсем честно… но побеждаем все равно мы!

Лунтик несогласно поджал губы, но промолчал.

— Выбрось свои имперские представления из головы, — серьезно посоветовал майор. — Мы сейчас живем не в Союзе. Пора уже это осознать.

В комнату заглянул незнакомый боец.

— Штурма? — бросил он торопливо. — Быстро на эвакуацию, пока держим понтон! Вы свою работу сделали, пришло разрешение на отход. Бегом!

— Носилки дашь? — тут же подскочил майор.

— Самим не хватает!

Майор выругался и беспомощно огляделся. Посмотрел с отчаянием на огромного Булата. Можно бы поискать что-нибудь вместо носилок, но время, время! Надо сматываться, пока начальство не передумало!

— На спине, — пробормотал Грошев и поднялся. — Приподнимите, я перехвачу.

— А унесешь? — недоверчиво спросил майор.

— Нет, здесь брошу…

Кое-как приподняли тяжеленного бойца, Грошев втиснулся под него, напрягся и встал.

— Придерживайте! — с хрипом выдохнул Грошев и мелкими шагами побежал к лестнице…

Обратный путь показался майору адом. Он бежал рядом, насколько мог, принимал на себя немалый вес Булата. С другой стороны бестолково болтался Лунтик — и страшно хрипел под грузом Грошев. Покореженный взрывом понтон остался позади с грохотом металла и глухими ударами мин по болоту. Развалины частного сектора приближались тягуче медленно. Потом мелькнули торопливые фигуры с медповязками на рукавах, майора оттеснили, Булата перевалили на узкие носилки, и эвакуационная группа сноровисто побежала к укрытиям.

— Лунтик, не убегай! — хрипло крикнул майор. — Коммуняка всё, сам не дойдет!

Но мелкий боец в диком желании жить рванул к спасительным развалинам… и вбежал в облако разрыва мины. Майор упал на мерзлую землю. Всхлипнул, кое-как поднялся, неимоверным напряжением всех сил затащил легкое тело Грошева себе на плечи и побрел, зачем-то шепотом объясняя беспомощному другу на ходу:

— Это война, коммуняка, просто война…

Глава 16

День восемнадцатый

В углу подвала у тактического экрана тихо бормотал оператор. Майор прошелся вдоль топчанов, с удовольствием сделал несколько гимнастических упражнений и этим удовлетворился — хорошего помаленьку, особенно когда это хорошее дается тяжело.

— Поллитра, наводи марафет! — весело посоветовал он замполиту. — «Птичку» садят на профилактику, эвакуаторы на паузе. Значит, скоро к нам на обогрев заглянет медсестричка Тамара! И-эх! Мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой…

Замполит зыркнул угрюмо и промолчал. После того, как ему отказали в отпуске, он ушел в себя и практически ни с кем не разговаривал, попытки майора растормошить его пока что результата не давали, но майор смотрел в будущее с оптимизмом. Как говорится, жизнь лечит все душевные раны, а смерть еще лучше!

— А хороший подвал забацали бабаи! — сказал неугомонный майор. — Железобетонный! Только рыбой почему-то воняет! Должно вонять прелыми носками, а воняет рыбой! Коммуняка, как думаешь, почему?

— Рыбный холодильник был, — отозвался Грошев из дальнего угла.

— Рыбный? С карагача рухнул? Какая рыба в степи⁈

— Привозная, вот какая.

— Тоже верно! — легко согласился майор. — Каспий еще не пересох, ну и наши вкругаля приторговывают! Кому война, а кому… О, Тамарочка! Заходи, пожалуйста, оставайся, Тома, с нами оставайся, ай Тамара-джан!

Два бойца поставили сложенные носилки к стене, с них тут же закапало красное.

— Болтун! — устало буркнула женщина средних лет в камуфляже и тяжело присела на лавку.

— Зато обаятельный! — не смутился майор.

Молча пришел Грошев, аккуратно передал медсестре в руки горячую кружку с кофе, потом притащил по кружке носильщикам. Его даже не поблагодарили, настолько устали.

— Сестра, ты помнишь, как из боя меня ты вынесла в санбат? — неожиданно чистым баритоном вдруг пропел майор. — Остались живы мы с тобой в тот раз, товарищ мой и брат…

— Ты, оказывается, умеешь петь, — вдруг недовольно буркнул замполит. — А чего придуривался?

— Не придуривался, а стимула не было! — наставительно сказал майор. — А сейчас у меня вон какой стимул! Я ей спою, а она меня вынесет из боя… у-у, какая выгода!

— Такого жирдяя только мне и выносить, — вздохнула женщина. — Как попадется на эвакуацию вот такой, да еще с броником — хоть плачь…

— А как раньше, в нашу священную войну? — коварно поинтересовался майор. — Как-то же выносили? Я точно знаю, в детстве книгу читал! «Четвертая высота» называется! Там санинструктор — бывшая актриска, не колхозанка! — кучу народу на плечах вытащила! Через осеннюю реку! Героиней стала! Как-то же она могла? Как ее там…

— Гуля Королева, — внезапно сказал Грошев. — На самом деле — Мариэтта. Девочка-мажор, дочь очень обеспеченных родителей, киевлянка. Через семейные связи сыграла в паре фанерных фильмов с колхозами и вредителями, за что была обласкана партией и правительством. Училась в элитной школе, среди детей начальников, вместе с сыном Пятакова. Спортсменка-пловчиха, плюс отличное питание и комфортная столичная жизнь — в результате на полголовы выше большинства недокормленных мужчин того времени и вдвое их шире. После школы, естественно, институт, какая-то мутная история с отцом ребенка — то ли его не было, то ли было двое — но ребенка она в итоге бросила и ушла на фронт. Где стала санинструктором и, естественно, походной женой командира батальона. Вот она да, и вытаскивала раненых на себе, и через реку вплавь. Но там такая баба была — на общей фотографии выше мужиков, с мужицким телосложением, с цигаркой во рту… не Гуля вовсе, а Гулища. Героически погибла в атаке, повела солдат за собой. Они там все погибли — и ее подруга-санинструктор, и все командиры, которые до нее в атаку поднимали, и сожитель-комбат. Видите ли, высоту требовалось захватить, а это ж только в лоб, чтоб тысячу положить, не менее, а лучше, если больше. Мы ж не можем отсечь от снабжения, окружить, а потом перепахать артиллерией, мы ж только так… вон как сейчас многоэтажки за каналом берем, тоже в лоб. Их там посмертно всех наградили. Но наградили всех, а знатные писатели в родне были только у Королевой. Так что эти знатные писатели быстренько нашли способную писательницу, и она увековечила подвиг Гули в очень хорошей книге. И на обложку поместила фотографию пятнадцатилетней девочки — вроде как именно вот эта нежная и трепетная с детским именем Гуля раненых вытаскивала и в атаку поднимала. Очень романтично получилось, хороший маркетинговый ход. Изданный многотысячными тиражами. Благодаря этой книге ее родители до конца жизни кормились с квартиры-музея Гули Королевой. Ну а ее однополчане остались на той высоте безымянными — и герои, и трусы, и хрупкие девушки… все. На них именитой писательской родни не хватило. Вот это то, что касается «Четвертой высоты».

— Умеешь ты в душу плюнуть! — сказал майор в тишине. — Но согласись, что она была героиней!

— Очень здоровой, — поправил Грошев хмуро. — И не героиней, орден «Боевого Красного знамени» у нее, про героинь мы не знаем, если у них знаменитых писателей в родне не нашлось. Но да — девочка-мажор, однако воевала. Не отсиживалась в Ташкенте, как большинство.

— И еще раз в душу плюнул! — с удовольствием констатировал майор. — Замполлитра, возьми его на карандаш! Порочит наше священное прошлое!.. Кстати, именитая родня героини — это кто? Ну, чтоб знать, на кого ты лапку задираешь!

— У нас — Михалков, — равнодушно отозвался Грошев. — У вас вроде как Маршак.

— Это как это? — изумился майор. — Так кому она родня⁈

— Да все они там меж собой родня, если покопаться.

Грошев вдруг развернулся ко входу. Прислушался. Буркнул что-то вроде «некстати» и ушел в свой угол. А в подземный бункер шумно спустился командир бригады. Бойцы-носильщики подскочили, не зная, куда девать кружки с кофе.

— Попрятались? — с презрением сказал офицер. — Бегом на маршрут! Сволочи…

Потом он уставился на майора, отдельно на вскочившего с лежака замполита. Смерил взглядом, и расхристанно-мирный вид офицеров командиру бригады явно не понравился.

— На расслабоне? В штурма загоню!

— А мы и есть штурмовики, — хладнокровно сказал майор. — Всё, что осталось от отдельной штурмовой роты. На отдыхе и ждем пополнения.

— Считай, что отдохнули! Чтоб через час на точку!

— БЗ? — безмятежно поинтересовался майор. — Пополнение боекомплекта? Приданные огневые средства? Сопровождение «птички»? И, кстати, носильщики на эвакуации — мои бойцы. Кто заменит? Одна медсестра раненых на себе не вытащит.

Командир бригады сжал кулак, коротко шагнул вперед… и замер, словно на стенку наткнулся — потому что в тишине бункера звучно и решительно лязгнул затвор автомата.

— Будет тебе БЗ! — пообещал после молчания офицер. — Всем вам будет! Туда, откуда не возвращаются! Понял?

И стремительно ушел.

— Ф-фух… — выдохнул майор. — Ну ты, коммуняка, даешь, чуть командира бригады не пристрелил… Ничего, переживем, всех переживем… Томочка, ты уж не обижайся на ущербного! Всего лишь полковник, что с него взять? Зато я — ого-го! Он позорит морскую пехоту, я прославляю — в целом получается позитивный образ!

— Полковник не самый плохой командир, — вздохнула медсестра. — Он хотя бы по подразделениям ходит, смотрит, все ли в порядке. А что жестокий, так война, здесь по-другому нельзя… Ладно, нам на маршрут, пойдем без «птички». Спасибо за кофе.

Майор тут же потянулся поцеловать на прощание, получил несильно по шее и разулыбался.

— Некстати этот полковник приперся, — пробормотал Грошев. — Шкапыч, как бы с выходом потянуть? Мне эта ночь край как нужна.

— Зачем? — мгновенно рассердился майор. — Куда тебя опять черти тащат⁈ Куда ты каждую ночь пропадаешь — по бабам, да? И без меня⁈

— В частном секторе гражданские сидят по подвалам, — спокойно сказал Грошев. — Уже полгода. Половина — дети. Они уже умирать начали. Не выведу — им конец.

Майор крякнул. Прошелся по бункеру.

— Поправь, если ошибаюсь, — язвительно сказал в итоге он. — Значит, по подвалам сидят туранские семьи. Которые нас ненавидят, и за дело. Ты их нашел по слуху, да? И теперь хочешь их вывести. Надо полагать, не к нам в тыл, а к туранцам. Я правильно понял?

— С туранцами я договорился. Не с офицерами, с солдатами. Обещали пропустить.

Майор от души выматерился.

— Коммуняка! А ты понимаешь, что нас за это сразу в ноль⁈ Туранцы на подходе в ноль, и потом свалят гибель гражданских на зверства русских! А свои на возвращении в ноль — за контакты с противником!

— Там два десятка детей, — хмуро сказал Грошев. — Полгода в подвалах. Без еды, без лекарств, без чистой воды. И без света. Это, по-твоему, не зверство? Ты только выход на задание оттяни до завтра, я их сам выведу.

— Да⁈ — взъярился майор. — А как⁈ Полгода без движения — они ходить разучились! А там бежать надо, чтоб артой не накрыли! А через наши порядки — как? Толпа гражданских, да ночью — как дадут из пулеметов!

— Не дадут. Есть еще нормальные мужики на свете.

— Значит, и с нашими договорился… шустрый ты, как понос… Ну даже если чудом выведем — а дальше как? Добровольно под расстрел? Или с особым отделом тоже договорился?

— А дальше — никак, — спокойно сказал Грошев. — Я же говорил — коммунары в мире типа вашего долго не живут. Не выведу детей — не прощу себя. Так что у меня выбора нет, мне все предельно ясно. А вы… просто дайте мне время. И отвернитесь.

— Дебил! — с ненавистью прошипел майор. — Какой же ты дебил! И я вместе с тобой… Витя, топай в штаб, получай БЗ! И сиди там до утра, понял? Под любым предлогом! Боекомплект получай, «Горынычей» требуй! У тебя дети, тебе под расстрел подставляться не очень правильно…

— Я с вами, — еле слышно сказал замполит. — Мне… надо.

— И ты дебил! — зло заключил майор. — Эй, как тебя… Ланцет! Ты ничего не видел и не слышал, понял?

— Прекрасно я все слышал, — вежливо сказал боец у тактического экрана. — Согласуем частоты, я вас сверху «птичкой» провожу.

Майор только сплюнул обреченно.

Гулко бухали по замерзшей земле берцы, шаркали женские сапоги, унты и валенки. Длинная вереница темных фигур невыносимо медленно перемещалась в серой мгле. Майор злобно тащил носилки с детьми и обливался потом от страха и напряжения.

— Алга! — звучал впереди негромкий голос Грошева. — Йыгереп!

— Чего он там говорит? — пропыхтел сзади замполит.

— Да как обычно! — выдохнул майор. — Быстрее, бегом, тихо… А ты бы давно туранский выучил, есть же возможность!

— Тезирек! — тут же хлестнула команда.

— Да куда быстрее? — злобно огрызнулся майор. — Тетки и так падают!

Снизился и с легким гулом пролетел вдоль растянувшейся колонны дрон.

— Нижнее небо чистое, — сообщил в наушниках далекий оператор.

Майор представил, что за это чистое небо ожидает утром взвод БПЛА, и ему стало нехорошо. За каких-то чурок пострадают отличные ребята! И ведь эти тетки даже «рахмет» не скажут, будут ненавидеть до конца жизни, и детей в ненависти вырастят, и пойдут они потом резать головы русским! Чертов коммуняка!

Медленно надвинулось проклятое болото, где осталась навсегда большая часть роты. Майор невольно убыстрил шаг, но тут же чуть не споткнулся — под ноги упала маленькая фигура.

— На носилки! — прохрипел майор. — Ходу! Ходу, мать вашу! Тезирек!

— Алла… — донеслось жалобное в ответ.

— Бог не поможет! Только ногами!

Носилки резко потяжелели — положили кого-то из старших детей, потерявшего сознание. Майор засипел и засеменил дальше. Где-то в колонне еще три пары бойцов тоже сгибались под тяжестью. Четверо носилок на два десятка изможденных детей — мало! Чертовы чурки, расплодились!

— Вперед, йигитлэр! — упрямо просипел майор бегущим впереди мальчишкам. — Алга, узкоглазые!

Прогрохотал под многочисленными ногами разбитый понтон, майор с матами потянул тяжеленные носилки вверх по бетонному склону.

— Тыныш! — тут же прилетела неласковая команда.

— Сам «тихо»! — выплюнул майор непримиримо, но материться перестал.

Туранские женщины оказались на удивление упорными, терпеливыми и выносливыми, по-другому не объяснить то чудо, что они все же добрались сами и как-то дотащили детей. За спиной остались две линии многоэтажек с российскими бойцами, перед глазами — очередная черная линия изуродованных зданий. Третья, туранская.

Впереди тихо и быстро заговорили по-турански. Осторожно брякнули кирпичи. Женщины по одной стали забираться в разбитое здание, начали передавать по цепочке детей. Все это — в страшном, упорном молчании. Из темноты выбежали бойцы, перехватили носилки. Майор с наслаждением расслабил руки и только потом сообразил, что бойцы — туранские. Передвинул на всякий случай автомат под руку и бессильно осел на ледяную землю. А мимо все шли и шли безмолвные женские фигуры. Одна из них с двумя детьми вдруг остановилась, строго прошептала на чистом русском:

— Что надо сказать дяде⁈

— Рахмат… — тихо прозвучали детские голоса.

— Бакыт сизге, — машинально отозвался майор. И добавил по-русски:

— Не надейтесь на помощь своих, на войне не до вас. Уходите в тыл сами. Как можно дальше.

— Родня поможет, — прошептала женщина, подхватила детей и ушла.

— Активность в небе! — заговорил в наушниках оператор дрона. — Ожидаются сбросы! Переждите в укрытии!

Майор нервно дернулся и выругался. В каком укрытии⁈ К туранцам на огневую точку бежать, что ли⁈

Негромко щелкнули три выстрела. Потом из темноты вынырнул Грошев, коротко бросил:

— Уходим.

Майор пристроился рядом с ним, хрипло поинтересовался:

— А стрелял кто?

— Сам как думаешь? — буркнул Грошев. — Туранцы планировали нас на отходе положить, типа в благодарность за гражданских. А у меня же слух. Пришлось нейтрализовать.

Сверкнуло и грохнуло на болоте, затем намного ближе, дважды громко рвануло на этажах. Грошев на ходу выпустил пару коротких очередей в темноту, свернул к зданию.

— Пересидим! И «трехсотых» прихватим на эвакуацию!

Майор с ходу нырнул в подвал, стукнулся обо что-то в темноте.

— Влево и к стене! — недовольно сказал из темноты Грошев. — Чего вы все на завал лезете?

Майор чертыхнулся, коротко подсветил себе фонариком, добрался до стены и с наслаждением присел. Рядом с тяжелым дыханием устроились остальные бойцы.

— Такую дичь творим! — с удовольствием подвел итог майор. — А ощущение странное… как будто не зря жизнь прожили. Теперь — не зря! Коммуняка, это ты заразу к нам притащил?

— Нет, это вы сами.

Даже в темноте чувствовалось, что Грошев улыбается.

— Чего⁈

— Того. Называется — имперское сознание. Вы — имперцы. И сколько бы ни материли тупых чурок, все равно распространяете на них свои нормы. Потому что империя — это один закон для всех. И туранские дети для вас просто дети.

— Да ну? А чего я раньше таких позывов не ощущал? — не поверил майор.

— А это потому что военный. Военному надо пинка, чтоб шевелился.

По подвалу залетали легкие смешки.

— Ну вы даете, особая штурмовая! — раздался в темноте восхищенный голос.

Какой-то боец пробрался к стене, осторожно подсвечивая себе крохотным фонариком, присел на бетонный обломок.

— Лейтенант Козырь, — представился он и повторил с удовольствием:

— Ну вы даете! По минным полям — как у себя в огороде! Диверсов сопровождали, да? Всё, молчу-молчу, понимаю деликатность момента! Вас сколько прибыло на ротацию?

— Нисколько — неприязненно сказал майор. — Можем забрать твоих «трехсотых», не более четырех тел.

— Не, ребята, так не пойдет! Мои «трехсотые» еще днем убыли, наш командир бригады эвакуационную службу дрючит! А заполнить позиции некем! Некем, понимаете? В наступ пойдут — тупо проспим, потому что неделю на урывках!

— У тебя некем, а у нас БЗ, — буркнул майор. — Сам понимать должен.

— Серега, — негромко сказал замполит. — Мы же могли заблудиться. За ошибки бьют, но не убивают.

— Так-так-так… — пробормотал озадаченно майор. — Типа выдвинулись по приказу, но не туда? Ты считаешь, в штабе совсем дураки и у себя под носом колонну в три десятка тушек не заметили?

— Я считаю, на ЛБС бардак, — зло сказал замполит.

— Это точно! — вздохнул лейтенант. — Третью неделю сидим без ротации! Сухпай на части делим, вместо воды снег жрем.

— Это ты хорошо расписываешь тяготы и лишения службы, это ты молодец! — одобрил майор. — Продолжай в том же духе, сбежим впереди собственного визга… Ладно, показывай свое хозяйство. Чур, я у «Грома»! Третьим номером!

— Так у крупняка два номера, — не понял лейтенант.

— Вот именно! А третий спит!

Бойцы после короткого совещания ушли к бункеру за боекомплектом и сухпаем, а майор благоразумно решил, что в эту ночь набегался достаточно, и удобно устроился на позиции возле «Грома». Кто-то заботливый натаскал картона, выложил меж завалов лежку и даже драным ковром сверху прикрыл — рай, а не война!

— Вот так бы лежать и лежать! — мечтательно сказал майор и поправил под головой кирпич. — И не верится, что завтра нас расстреляют… Но пока что мы живы. И что-то я не пойму: коммуняка, а как вы без денег обходитесь? Я, конечно, дурак и все такое, но читать умею — и как-то вычитал, что без денег у человека нет стимула работать. Типа, это и есть главная проблема построения коммунизма: чтоб работать без денег, нужно вывести новую породу людей, а ее не выведешь, пока не наступит коммунизм, а он без новой породы никогда не наступит… ну и дальше по кругу. Вот как у вас с этим?

— Серега, ну что у тебя за шило в заднице? — неодобрительно сказал замполит от пулемета. — С тебя наверняка все учителя вешались!

— И топились! — хладнокровно согласился майор. — Особенно физрук. Так как вы без денег, коммуняка?

Грошев, который свою полную выкладку без проблем протащил всю ночь на спине, отстегнул спальник, достал из бокового кармашка рюкзака три энергетических батончика, один передал замполиту, другой майору, экономно отпил из фляги, устроился на наблюдательной точке и лишь после этого спокойно отозвался:

— Да так же, как и вы. Все это враки пособников олигархата. И без денег можно работать, и деньги в коммунизме есть.

— Чего? — с удовольствием прикинулся дурачком майор.

— Того, — с таким же удовольствием хмыкнул Грошев. — Шкапыч, ты же военный. Ну какие у тебя деньги? Зато бесплатное питание, форма, проживание — вон, целую лежку в пользование выделили — и бесплатный проезд в любую точку страны на войну. И ничего, работаешь, честно работаешь.

— Ну, допустим, зарплата у меня тоже есть…

— Смех на палочке у вас, а не зарплаты. В мирное время контрактники за сколько пашут? За тридцатку в месяц? Два раза компанией сходить в ресторан. И таких примеров я тебе накидаю полный рюкзак.

— Сам накидаю, не дурак, — проворчал майор. — Но все равно без денег как-то не то! А с деньгами уже то! Не переубедил!

— Да есть у нас деньги, — усмехнулся Грошев. — Самых разных форм.

— О, вот с этого места подробно и по порядку! — оживился майор. — Про денежки я люблю! Вдруг доживу до коммунизма? Все дураки дураками, а я там уже все буду знать!

— Если по порядку… ну, первые деньги у меня появились в детстве, — задумчиво сказал Грошев. — В виде вступления в отряд юных коммунаров. У нас вообще-то далеко не каждый из детей — юный коммунар.

— Ага, и у вас расслоение!

— Да нет же! — с досадой сказал Грошев. — Юные коммунары чисто военная организация, в этом дело. Она же далеко не всякому подходит. Кто-то по складу характера предпочитает покой и размеренность, у кого-то просто времени нет на походы, тренировки и стрельбы… Понимаете? Но зато те, кто в отряде, приобретают прилично виртуальных денег. На которые можно получить оружие, походное снаряжение, гражданские экзоскелеты, доступ к личному транспорту и много чего еще. Чем не деньги?

— Не, все равно не то! — решительно отмел майор. — Вступил, получил — и все на этом, стимулы кончились! А вот зарплата, особенно большая — она каждый месяц заставляет рвать жилы! Скажешь нет?

— Враки пособников олигархата. Даже у вас метеорологи на полярных станциях живых денег не видят годами, и вполне добросовестно работают. И много где еще. И…

Грошев замолчал и потянулся к наблюдательной трубе.

— И… что-то туранцы зашевелились. И у нас, коли уж все равно завтра расстреляют, есть неплохой вариант устроить напоследок большой переполох. Вы как, в деле?

— Чего? — тупо спросил майор.

— Если прямо сейчас выдвинуться в серую зону, — улыбнулся Грошев, — а потом откатиться вместе с туранцами на их позиции… получится быстрый и красивый плацдарм на третьей линии. Или нас грохнут. Что тоже неплохо, умрем героями.

— В серую зону? — мрачно уточнил майор. — И во время наката по нам будут лупить свои? Из всех стволов и видов оружия, да?

— Ага! Зато не расстреляют, как собак, погибнем героями.

Майор тяжело и грязно выругался.

Глава 17

День девятнадцатый

Замполит тихо брякал железками, подбирал среди трофеев оружие для себя. Наверху чертов коммуняка изображал активность в захваченном здании. Выглядело страшно даже из безопасного подвала: пара точных выстрелов из снайперки, бешеный огонь в ответ из всех стволов, а потом еще и прилет от чего-то серьезного. И почти сразу после взрыва — еще пара сухих выстрелов, смертельная ответка гранатометчикам или артиллеристам. И цикл повторяется по новой в другом месте. Майор точно знал, чем это закончится, не раз уже бывал свидетелем. Очень скоро стрельба с той стороны станет неприцельной, а потом завянет. Когда за какую-то четверть часа потеряешь полтора десятка бойцов — жить оставшимся ну очень захочется, а слава о страшном снайпере наверняка по всему туранскому фронту уже разнеслась. Это россиянам свои герои покун, а у туранцев с оперативной информацией все в порядке. И врежут они скоро по зданию чем-нибудь таким, что оно сложится. На всякого снайпера найдется своя бомба с модулем планирования, как говорится. Время одиночек-героев прошло и не вернется, в этом майор был твердо уверен. И коммуняка бегает до поры до времени, подберут и под него «открывашку».

В подвальной комнате ярко светились диодные лампочки, шипел газовый обогреватель, было тепло и удивительно мирно. А что наверху бухает… это ж наверху, не здесь.

Майор осторожно закатал штанину, полюбовался и печально вздохнул. Две дырки в ляжке, ну что это такое? Маленькие, но две же! И в своей ноге, не в чьей-то! Навылет!

— В последнее время мне стало казаться, что мы бессмертные, — пробормотал он с философским видом. — Два месяца — два состава роты в ноль, а мы трое как заговоренные. Но вот смотрю на свою любимую правую ногу, потом на еще более любимую левую, считаю на них дырки и понимаю, что нас тоже убивают. Только медленно. С толком и расстановкой, чтоб дольше помучились. Садисты эти бабаи. Хотя устраиваться умеют, признаю. Хорошо здесь, как дома! Тепло, светло… и жратвы полные ящики. И почему они бросили такую прекрасную позицию и сбежали от троих безмозглых штурмовиков, не понимаю… Витя, а ты понимаешь? Поллитра! Чего молчишь⁈

Замполит краем глаза засек движение, вопросительно развернулся. Посмотрел на голую ногу майора, сходил к аптечке и вернулся с гемопластырем.

— Забыл, — с сочувствием сказал майор. — Извини, а? Совсем забыл, что тебе слух отшибло. И тебя тоже убивают помаленьку.

С шипеньем и матами он залепил ранки и похромал к газовой плитке. Война войной, а пожрать горяченького — это счастье, которое способен не ценить только полный идиот!

Беззвучно появился Грошев, глянул остро и присел устало на продавленное кресло возле стены.

— Не накатят? — забеспокоился майор. — А то я тут ужинать собрался…

— На полчаса им хватит, — буркнул Грошев, не открывая глаз. — И я вообще-то слушаю. На меня тоже сообрази.

— Оскорбляешь, — констатировал майор. — Я всегда готовлю на троих.

— Это да, но жрякаешь тоже за троих.

Майор хмыкнул и возражать не стал. Кто прошел десантное училище, за столом не стесняется.

Супчик из консервов и обычной лапши быстрого приготовления всем троим показался божественно вкусным. Майор первым опустошил коробочку, добил остатки консервов, хлебнул поллитра крепкого чая с шоколадными конфетками, закусил печеньем и преисполнился благодушием.

— Хорошие консервы у туранцев! Чистое мясо и не приедаются, ел бы и ел! Один недостаток — не свинина! Эх, сала бы… Не понимают бабаи прелестей свиного сала! В ладонь толщиной, да с прослоечками, да подкопченного… эх! Коммуняка! Чего у вас в коммунизме говорят про сало? Тоже морды воротят?

— Восемь, — меланхолично отозвался Грошев. — В нашей стандартной кухне восемь местных видов мяса и два десятка видов рыбы. Любое однообразие надоедает.

— В смысле — местных⁈

— Стараемся издалека не возить. Условная крокодилятина считается излишеством. А страусы уже ничего, можно, их в Сибири разводят. И свиней тоже.

— Вот! — обрадовался майор. — Поллитра, ты слышал? Даже коммуняки обожают сало! А туранцы морды воротят! Ущербные расы!

— Культурный код, — усмехнулся Грошев. — Ты от курдючного жира тоже подавишься.

— Бе-е! — содрогнулся майор.

— Вот именно. Хохлы — ущербная раса.

— Один-один, — легко признал майор. — Но все же — чего они свинину не едят? Ну глупый ж запрет!

— Традиция, — пожал плечами Грошев. — Брезгливость. Свиньи вонючие, и помет у них ядовитый. И выход мяса не сказать чтобы хороший…

— Да ну? Да у моего дядьки знаешь какие кашалоты вырастали⁈

— Тонна комбикорма на сто килограмм туши, — улыбнулся Грошев. — Из этих ста килограмм сорок — мясо, остальное сало и жир. Соотношение посчитай. У говядины втрое меньше. А у баранины еще меньше, в основном на траве растет.

— Да⁈ А чего ж тогда мы такие свинофермы держим⁈

— А традиция. И ущербная раса.

— Тьфу! — сдался майор. — Два-один. Ядовитый ты человек, коммуняка. Страшно в коммунизме жить, наверно… Не, так-то я к туранцам нормально отношусь. Теперь. Ты очень подло поступил, между прочим, когда заставил их язык учить. Потому что язык… страшная сила! Я ведь этих косоглазых ненавидел всей душой. А сейчас изучаю их язык, быт, культуру… вот если отбросить их зверства к русским — нормальные же люди! В чем-то даже близкие нам. Как там у них… в еде главное, чтоб было побольше мяса! Как вам, а? Да я под каждым словом подпишусь! Это ж как будто я сам сказал! И побухать любят, как мы, и застолья с трепом совсем как у хохлов, и праздники у них каждую неделю точно как у нас, и бездельники не хуже нас, и работать умеют, когда надо — вон как устроились, хоть живи тут! И женщины у них встречаются такие, что слюна капает, особенно Юлдуз… м-да. Свои певцы, театры, своя культура, а теперь вот такое неприятное открытие — и своя промышленность, особенно военная… обычное государство с коррупцией не хуже нашей… и чего тогда мы насмерть разодрались, а? До ненависти, до желания вырезать под корень! Это теперь за сотню лет не исправить! А ведь нам бы жить да жить! Ну, гоняли потихоньку русских — и что? А кто нас не гонял? Кавказ тем же занимается, и всем покун. Это ж не причина войны. А, коммуняка?

— Предопределено, — пробормотал Грошев неохотно. — Когда разваливаются империи, всегда война. У России остались имперские замашки, наши олигархи лезут в бывшие провинции со своим бизнесом, распоряжаются, давят, руки выкручивают. А у местных — национальная обида, и там их ущемили, и тут отобрали. И получилось неустойчивое равновесие. У националов свежая сила, у имперцев старая наглость, а сил уже не очень. Шкапыч, война предопределена, она во всех лепестках Веера идет. Даже если б Россия не начала, Туран пошел бы в наступление сам. Мы у них три области отжали — значит, надо проверить, есть ли у нас силы удержать.

— А у нас есть? — заинтересовался майор. — Ты же из будущего, должен точно знать!

Грошев молча встал, изловил замполита, уложил его и принялся обрабатывать ему шею своими стальными пальцами.

— Хватит, больно! — вдруг просипел замполит. — Слух вернулся!

— Натуральный Максим Каммерер! — хохотнул майор. — И зря отказываешься!

— Профессиональный военный, — хмуро поправил Грошев. — Обязан разбираться в основных видах ранений и разбираюсь.

— Мимо! — благодушно сказал майор. — Один раз устыдил, второй раз не получится, я иммунитет быстро вырабатываю! Да, не разбираюсь в медицине и не собираюсь — и мне не стыдно. Потому что оно мне незачем. Дырку пластырем залепил, и хорошо, с остальным пусть врачи возятся, им за это платят. Но ты, коммуняка, не уворачивайся. Есть у нас силы победить?

— Сил нет, ядерное оружие есть, — буркнул Грошев и вернулся в свое кресло.

— Неприятное сочетание, — почесал подбородок майор, поморщился от боли и стукнул сам себя по руке. — И что, вот прям совсем-совсем без него никак? Мы вот туранцев втроем шуганули без всякой ядерки, слабы они в ближнем бою!

— Это не мы их шуганули, — спокойно сказал Грошев. — Они сами отошли.

— Ну да, ну да, планово отступили, так сейчас называется бегство без оглядки, это я в курсе…

— Я на их месте тоже убрался бы, — буркнул Грошев. — Они же из теплотрасс между домами сделали настоящие ходы. Трубы разрезали и вытащили, и не лень им было. Там сейчас можно спокойно на коленках бегать. Стоит потерять подвал с точкой входа — считай, обороне каюк. По теплотрассе дивизию можно завести. Они думают, тут сейчас морпехов как тараканов…

— Чего⁈ — подскочил майор.

— Того. Выход из теплотрассы — у нас за стеной.

— Со второй линии сюда есть подземный ход? И отсюда — в четвертую? Ты какого черта молчал⁈

— Вот сказал. Легче стало?

Майор с матами схватился за рацию.

— Это ж… это ж какая возможность! — лихорадочно бормотал он. — Это ж мы им можем за одну ночь всю оборону Кара-су развалить! Комбриг, конечно, тварь конченая, но в войне сечет, он сейчас в теплотрассу всех загонит, вплоть до поваров и писарей!

— Точки входа только поверху брать, — безразлично напомнил Грошев. — Из теплотрассы, сам понимаешь, шансов нет. Перестреляют по одному.

— Сделаем! — хищно оскалился майор. — Уж за ценой не постоим!

— Цена — полбригады. Отдашь?

Майор замер. Тоскливо выругался и вернулся на матрас.

— Я сам первым делом о прорыве подумал, — признался Грошев. — И отказался. И там не в цене дело, есть варианты провернуть малой кровью. Варианты есть — смысла нет. Мы же раздолбим Кара-су и снова встанем, нет у нас воли для масштабного прорыва. А без масштабного прорыва нет смысла гробить людей. Не получается повернуть дышло истории, такие вот дела.

— А хочется? — невинно поинтересовался майор.

— Пятьдесят миллионов живых людей, — пробормотал Грошев. — Десятки миллионов детей, которые еще и не жили толком… сам как думаешь?

— Я так и знал, что ты к нам не случайно попал! — удовлетворенно сказал майор. — Проговорился, вражина! Но чего не понимаю — на что вы там в коммунизме рассчитывали? Чтоб один человек изменил историю⁈ Да ну на кун! Русских так легко с пути не сбить! Ползем на кладбище и будем ползти!

— Это ты ошибаешься, — странно улыбнулся Грошев. — Очень, очень сильно ошибаешься. Именно один человек и способен. И методика есть. И она даже проверена на практике.

— Да? А почему я не слышал? — усомнился майор.

— Слышал, — вдруг подал голос замполит. — Все слышали. Христианство изменило мир. И ислам изменил мир. И там, и там у истока один человек.

Майор неуверенно хохотнул. Дернулся поскрести подбородок, ругнулся и засунул руку под себя.

— Коммуняка! А у тебя с величием все в порядке! — с уважением признал майор. — Новый мессия, да? Ха, а тогда я — двенадцатый апостол! У-у, какая выгода!

— Не, я не смогу, — легко отказался Грошев. — Коммунары в олигархате долго не живут. Тут местный нужен. Принц Гаутама был местным, и Мухаммед тоже.

— Тоже ваши проекты? — ухмыльнулся майор.

Грошев промолчал, и с лица майора медленно сползла улыбочка. Он подумал, покосился ошеломленно на коммуняку, еще подумал…

— Да ну на кун! — решительно отмел кощунственные мысли майор. — Это было давно и неправда! И вас всех тоже накун с такими разговорами, свихнуться можно! Лучше фильмец посмотрю.

И майор действительно достал телефон и включил какой-то фильм. Но спокойно пролежал недолго, потому что шило в заднице — оно как с рождения ему туда попало, так никуда и не делось.

— Уй, какая лапочка! — умилился он. — Коммуняка, да посмотри же! У вас таких наверняка нет! А поет как? Ну прелесть же! Как она твердые «ч» выпевает! Да под гармошку! Типа русская народная песня — но высоким литературным языком, умора! И я просто таю с ее акцента! Не, ну ты чего такой серьезный? Посмотри! Наверняка ж не видел, эти фильмы для вас как древняя древность! Вот кто это, по-твоему, а?

— Пола Ракса, — пожал плечами Грошев. — «Четыре танкиста и собака».

— Тьфу на тебя! И еще раз тьфу! Эрудит кунов!

— Просто этот фильм — один из маркеров мира. Если фильм популярен и не под запретом — значит, это азиатский сегмент Веера. Стражи закона такое обязаны знать.

— А что, он где-то под запретом? — изумился майор. — Прекрасный же фильм! Добрый! И война там как сказка, чистенькая такая, с любовью… И кому помешал?

— Полякам. Запретили у себя за просоветскость.

Майор очумело потряс головой. Посмотрел на телефон.

— То есть… наша добрососедская, родственная, дружелюбная Польша… моя любимая Польша — наш враг⁈ Да ну на… они же славяне!

— Вместе с хохлами, да. Хохлы режут русских, Польша снабжает оружием и военными специалистами. И является переломной точкой истории.

Майор еще раз с огорчением посмотрел на любимую актрису, выключил телефон, перевернулся на спину и с тоской уставился в потолок.

— Вот как так, коммуняка, а? Жили-жили в дружбе и согласии, и вдруг… как отравил кто-то!

— Да никогда мы не жили в дружбе, — покачал головой Грошев. — Для нас поляки — да, родственный народ, но мы имперцы, для нас любой народ родственный. А у Польши к тому же сильный флёр городской культуры… и вообще культуры, это очень привлекало. Польские певицы, актрисы, писатели… вообще все польское у русских было очень популярно. Но в самой Польше — ровно наоборот. Но у имперцев снисходительное отношение к слабостям малых народов, вроде как не замечали. А на самом деле даже твой любимый фильм пропитан антисоветчиной.

— Да ну⁈ Факты на стол!

— Ну да. Вспомни, как выбирали польскую личину для механика-водителя. Он по фильму грузин. В результате обозвали его трубочистом, по сути черномазым. Очень злая шутка вообще-то, за такое морду бьют. Или вот героини: они обе устроили свои судьбы, но как? Самая чистая, смелая, красивая — приняла польское подданство. А шлюховатую и довольно пакостную польскую Нинку сплавили в Союз. Вроде мелочи, но весь фильм из таких мелочей. Он ведь только о поляках, только их душевные качества воспевает — и их боевитость. Как смеялись в Союзе — один польский танк и войну выиграл, и Берлин взял. Но у нас просто смеялись, а там — злобствовали.

— Вот умеешь ты в душу плюнуть! — буркнул майор. — А чего ж его тогда запретили?

— Недостаточно антисоветский. Насмешки слишком тонкие, для умных.

— А все равно актриса прелесть! — непримиримо сказал майор. — Скажешь, нет?

— Почему нет? Моя Аполлония на нее очень похожа. Можно сказать, близняшки.

— Аполлония… Пола… Так она… Твоя, да⁈ Пола Ракса в одном из миров — твоя Аполлония⁈

Грошев молча кивнул.

— Ух… извини, сразу не сообразил.

— Мне вообще-то другой польский фильм нравится, — ровным голосом сказал Грошев. — «Ставка больше чем жизнь». Там целая галерея польских красавиц. В каждой серии — своя. У них красота такая… для России необычная. Притягательная. Я бы с ними, наверно, смог сделать очень и очень неординарный спектакль…

Грошев вдруг замолчал и встал.

— Морпехи ползут, — пояснил он. — Я вообще-то ситуацию для комбрига сразу после захвата доложил. Шанс ничтожный, что переломим войну, но момент такой, что и за ничтожный шанс схватишься…

— А как с ценой штурма в полбригады? — хмуро спросил майор и тоже поднялся.

— Да есть варианты. Если быстро бежать и метко стрелять…

— то один коммуняка заменит штурмовой взвод со специальной подготовкой, — вздохнул майор. — А ты понимаешь, что там и останешься? Тебя за последние месяцы сколько раз ранило? Прыти наверняка поубавилось?

— Пятьдесят миллионов, — спокойно сказал Грошев. — Здесь, в Кара-су — поворотная точка истории. И цена ей известна — пятьдесят миллионов людей. Я обязан использовать даже ничтожный шанс.

— Я с тобой.

— На одной ноге? Не смеши туранские пулеметы.

Грошев помялся в сомнении, но потом все же добавил:

— Шкапыч, запомни, что скажу. Можешь смеяться, но запомни. Ядерная пустыня — всего лишь пустыня, в ней можно жить. Она — конец цивилизации. Но не конец жизни, а ее начало. Запомнил? Вот и молодец. Кроме туранского, начинай учить парочку европейских языков, пригодятся. Всё, я ушел.

Майор молча проводил его взглядом… и неожиданно для самого себя перекрестил.

— Я тебя вытащу, коммуняка, — пообещал он. — А то, понимаешь ли, и поговорить не с кем…

— Серега, это он про что? — недоуменно спросил замполит.

— Про что, про что… про пустыню. В которой Мухаммед проповедовал. И будешь ты, Витя, одним из его радиоактивных эмиров. Обещаю.

Майор мрачно полюбовался растерянным другом, подхватил автомат и похромал встречать родную морскую пехоту, преобразившуюся временно в подземных червей. Но на то она и морская пехота: после моря ни высоты, ни подземелий не боится!

Глава 18

День двадцатый и последний

Замполит обреченно смотрел в небо. В зимнее ясное небо, грозу и смерть военных. Для военных лучше всего низкие тучи, желательно с туманом, снег с дождем сутки напролет и подвал поглубже. И тогда есть вариант, что выживешь. А посреди поля при ясном небе — верная смерть. Которая почему-то не приходила. Хотя, казалось бы — чего проще? Вот вам группа бойцов на минном поле, бери любой дрон и гоняй их, как испуганных зайцев. Не попадут под сброс, так нарвутся на мину. Если нечего сбросить на головы трем дуракам, тоже не беда — просто передать координаты артиллеристам. Уж один снаряд им не жалко. И туранской артиллерии хватает, гремит не смолкая всего километрах в трех от Кара-су.

Но день тянулся себе неторопливо и даже как-то мирно, а смерть не спешила.

Замполит вздохнул и с тоской понял, что придется действовать самому. А какой красивый был вариант достойно уйти! Командир бригады, конечно, сволочь конченая, но со своими представлениями о справедливости. Достойно оценил вклад штурмовиков в прорыв туранской обороны, которые имели глупость выжить в сумасшедшем штурме, где полегла половина бригады. Не расстрелял предателей-офицеров у ближайшей стенки, не загнал под позорный трибунал с лишением званий, наград и денежного довольствия. Просто приказал разминировать один из выходов на трассу Кара-су — столица. Днем. Великодушно дал возможность погибнуть офицерами и героями.

Одного не учел командир бригады — некоего сержанта Грошева. Чертов коммуняка занимался разминированием, как будто родился с щупом минера в руке. Еще и глазами недоуменно похлопал, мол, любой офицер обязан владеть всеми солдатскими специальностями. Всеми! Миндец. И ведь он реально владеет. А еще стреляет так, что уже седьмая туранская птичка упокоилась на минном поле. А сейчас ему с майором, видите ли, непременно надо отдохнуть, поболтать о том о сем! Вот и уселись на краю воронки, свесили ноги и болтают…

— Вниз!

Грошев и майор резво скатились в воронку, пригнулись. Замполит сжал зубы и остался сидеть на месте. Но не смог — майор с силой дернул за ногу и стащил вниз. И тут же грохнули прилеты, три в стороне и один совсем рядом. Замполит отстраненно оценил: если б остался сидеть на месте, была бы верная, легкая смерть. Не дали, суки, уйти легко… И туранцы суки, могли бы кассетником вдарить!

Он выбрался из воронки, зажмурился и пошел на минное поле. И шел, пока грубо не схватили за плечи.

— Сдурел? — рявкнул майор.

— Пусти, — тихо прошипел замполит в ответ.

— Понятно, — неодобрительно сказал майор. — Но знаешь что? Ты эти замполитские штучки насчет офицерской чести оставь для гражданки, хорошо? Когда погибнем, тогда и погибнем, а самому нарываться — это некошерно.

— Тебе, может, без разницы, — буркнул замполит. — А я должен погибнуть офицером. Без моей пенсии дочкам на что жить? На зарплату мамы-продавщицы⁈

— Вот с-сука… — озабоченно пробормотал майор. — Так… давай так: живем спокойно до вечера, договорились? А там либо ишак сдохнет, либо султан помре… или нас прибьют. Хорошо? На крайняк сам тебя пристрелю, обещаю! Веришь? Вот и топай обратно, не стой тут, как указатель «на Берлин»!

После чего грубо развернул друга и потащил обратно к воронке. Замполит попробовал вырваться, но безуспешно. Медведь — он и есть медведь. В тельняшке.

На край воронки замполит опустился на остатках воли. Вдруг затрясло всего, и в ногах такая слабость, что шага не сделать.

— А Замполлитра у нас, оказывается, герой, а не придурок! — как ни в чем не бывало сообщил майор и уселся рядом. — Так на чем мы остановились? На лучших сортах сала? Ах, не, на коммунизме! Вот скажи, коммуняка — а я в вашем коммунизме смог бы жить? Я не именно про себя, а обобщенно! Простым, как дважды два, в вашем мире место есть — или все жутко идейные и гениальные?

— Тебе? — переспросил Грошев и рассеянно поглядел на небо. — Тебе… а почему нет?

— Потому что не коммунист! В гробу я видал вашу идеологию!

— В гробу ты видал не нашу, а вашу коммунистическую идеологию, — заметил Грошев хладнокровно. — Так я ее видал там же. Мертворожденная конструкция. А мы… ушли далеко и сильно не туда, если коротко.

— И вашу в гробу видал! И любую другую!

— Но со мной как-то уживаешься? — улыбнулся Грошев. — А я вообще-то не самый компромиссный тип. Страж закона, холодное сердце, стальные руки, верность коммунарским принципам! До сих пор не прибил — значит, с коммунарами ты совместим. И вообще наши адаты основаны на простой, понятной человечности. Действуй по совести и не ошибешься.

— Но я не гений, — сказал майор уже серьезно. — Я простой дубовый офицер, таким и на гражданке останусь. Ваши коммунисты утверждают… м-да… ладно, «не ваши» коммунисты утверждают, что каждый человек талантлив в чем-то своем! Так вот, вранье это! Большинство людей бесталанны, вокруг себя вижу, и не переубедишь! И что им у вас делать? Жить своими мелкими страстями? А как? Обогащаться нельзя, за зависть, клевету и грязные сплетни, если не врешь, у вас сразу морду бьют… и работать надо! Вот что я, лично я буду делать в вашем счастливом будущем? Я же простой российский офицер, в вашем понимании вообще никто, потому что «не владею всеми солдатскими специальностями» и не желаю владеть! А у вас же, в будущем, все без исключения ЛИЧНОСТИ!

— Это ты в меня сейчас плюнул? — спокойно уточнил Грошев. — Да, я творец. И что? Знаешь, сколько от этого проблем? А люди у нас разные, это обязательное условие выживания цивилизации. Тупых нет, научились эту гадость лечить, а в остальном… разные мы. Хватает и очень простых, без них никакого коллектива не получится.

— Ох и скользкий ты, как юго-восточная жаба! — пожаловался майор, потянулся поскрести подбородок и с сожалением передумал. — Поллитра, чего молчишь? Помогай его прижать! Ладно, буду конкретно бить! Как я могу у вас жить, если выпить не дурак, и нравится? Вот как нажрусь на халяву, у вас же оно бесплатно!

— Нажраться и здесь ничто не мешает, — пожал плечами Грошев. — Однако ж не нажираешься? А выпить и я не дурак. Главное — себя контролировать. Но непереносимость алкоголя мы умеем лечить, сам понимаешь.

— А я еще буен во хмелю! — злорадно сообщил майор.

— И что? Хватаешь девушек за руки, тянешь в кусты? Громишь витрины магазинов? Думаю, что нет. Орешь на улицах и нарываешься на неприятности на танцах? Ну, это у нас быстро лечится, и лекарства не нужны. Пару раз по роже получишь и шустро поменяешь поведение. У нас, знаешь ли, в стороне никто не останется, адаты.

— В караоке ору! — хмуро признался майор.

— Да ори на здоровье. У нас прекрасная звукоизоляция, и большинство кластеров формируются из индивидуальных жилищ.

— Ладно, выкрутился… Но какие стимулы у меня будут работать, если можно не работать? У вас же всё есть, и всё бесплатно? Сяду в личном доме на берегу моря и буду вино хлестать да на пляж ходить — красота! А вы на меня будете пахать!

— А хороший вопрос! — признал Грошев. — В общем виде ответа нет, а если конкретно для тебя…Ну… пашут у нас роботы, большинство производств полностью автоматизированы, так что сиди у моря, никому ты там не помешаешь. Но лично ты точно не усидишь. Для начала придется учить язык.

— Чего?

— Того. Вот эта дрянь, которой вы тут пользуетесь — она к русскому языку какое отношение имеет? Две трети лексического ядра — заимствования, грамматика нерегулярная, англицизмы сплошь и рядом, фонетика плывет…

— Ты не матерись, ты по-русски говори, — напомнил кротко майор.

— Общаетесь словами из неродственных языков, из-за этого произношение очень невнятное, и исключений в языке больше, чем нормы, — буркнул Грошев. — То, что меня понимаешь, ничего не значит. Я специально готовился работать в ваших мирах.

Да ну? И как будет по-вашему, например… деревня?

— Весь.

— А город?

— Град.

— Тоже мне сложности! — фыркнул майор. — Весь, град!

— У нас полнозвучие, — усмехнулся Грошев. — В слове «град» последний звук остается звонким. И «г» произносится по-другому, но ты не слышишь. И в слове «весь» последняя гласная звучит. Этого ты тоже не слышишь.

— Обойдетесь! — отмахнулся майор. — И что, могу у вас просто балдеть и ничего не делать?

— Нет, — улыбнулся Грошев. — Сначала будешь учить язык, ржать над тобой будут даже дети. Потом начнут донимать в сетке вопросами насчет индекса, станешь огрызаться, так и знакомства появятся… Потом на социальное дежурство залетишь, с твоими данными — это куда-нибудь в Центроспас…

— А если откажусь? — полюбопытствовал майор.

— Тебе трудно вытащить из реки юных балбесов, которые не рассчитали сил на сплаве? — удивился Грошев. — Отстрелить хищника в лесу, эвакуировать гражданских при стычке с «проникновенцами»?

— Нет, но если из принципа?

— Социальный индекс понизится, — пожал плечами Грошев. — При падении ниже полусотни выселят на Запад-2. Там радиоактивная пустыня в основном, населения негусто, так что места таким вот принципиальным хватает. Придет парочка Стражей закона, и вылетишь со свистом. Мы вообще-то общественное ставим выше личного, в этом суть нашего строя. Но именно тебе там понравится. У нас… весело. Срач в сетке до небес, Фестивали… и коллективная гордость за достижения. Будешь работать психологом в Азиатском крыле Стражей закона, ходить в красивой форме, и девочки при встрече будут уважительно приседать и кланяться…

— Что, вот прям так? — подпрыгнул майор. — Что ж ты молчал⁈ С этого надо было начинать, не с языка! Согласен!

— Да я и сам бы не против… — пробормотал Грошев и как-то странно повел головой. — Шкапыч… ты ничего не слышишь?

— Кассетными работают, — озадаченно сказал майор. — На северо-западе. Еще танковая группа долбила, но уже заткнулись, позицию меняют… И Витя сопит, но он всегда сопит, носопырка слабая.

— Звенит, — неохотно сказал замполит. — Звенит что-то уже с полчаса. И как будто голос. Женский.

— Женский, — задумчиво пробормотал Грошев и глянул на небо. — Женский… печально. Тогда идем разминировать, тут немного осталось. Хоть морячки без потерь после нас пройдут. Шкапыч, на тебе небо, бди. Капитан, потащишь накладные заряды. Вперед меня не лезть. И вообще не лезть.

— А может, ну его? — предложил майор. — Все равно же вечером расстреляют. А то мы как в анекдоте: если объявили завтра конец света, надо обязательно выполнить пятилетку за сутки.

— Так-то да, но до вечера мы успеем разминировать и провесить тропу, — сказал Грошев. — Тебя морпехи чем обидели?

— Расстрелять хотят, а так больше ничем, — безмятежно согласился майор. — Ладно, работаем. Можно, я за твоей спиной спрячусь? Когда жизни осталось всего ничего, как-то начинаешь ценить каждый ее момент… Витя, к тебе это не относится, не морщись. Ты у нас замполит, это не лечится.

Грошев молча поднял автомат. Стрекотнула короткая очередь, взметнулся вверх фонтан земли.

— Заряд!

Замполит поспешно сунул затребованное в руку Грошеву. Пара минут ожидания — и еще один разрыв, более мощный, который пришлось переждать в воронке. Выбрались, осторожно двинулись вперед. Уничтожили пару «ромашек», майор рявкнул «небо!» и принялся палить вверх — как обычно, без результата. Грошев сбил атакующий дрон, почти не отвлекаясь от минного поля, и пошел дальше. Майор аккуратно поставил вешки с обеих сторон тропы и двинулся следом. За их необычной, невозможной работой, раскрыв рты, следили из крайней многоэтажки наблюдатели-морпехи…

— Звон, — вдруг сказал Грошев и остановился. — Плохо. Не успели.

— Да и покун! — облегченно сказал майор. — Что, у морпехов пары саперов не найдется? Морская пехота может всё! А почему не успели? Тебе звон мешает?

— Да не в нас дело… — рассеянно сказал Грошев и принялся расстегивать броник.

Майор озадаченно склонил голову.

— Рехнулся? — участливо поинтересовался он… и замолчал.

Прямо на минном поле словно сверкнуло отраженным солнцем зеркало. И повернулось. И из-за его плоскости вышли две фигуры в броне.

— Спартак! — крикнула одна звонким женским голосом. — Кто из вас Спартак?

— И не надо так орать, — непочтительно отозвался Грошев.

Майор отмер, озадаченно почесал подбородок и пробормотал тихо:

— Рехнулся. Я.

И не глядя придавил автомат замполита вниз.

Щелкнул лицевой щиток, и бронированный шлем легко сложился. На бойцов уставилась юная черноволосая девушка резкой красоты.

— Тю! — вдруг сказала она. — Спартачок! Какой ты миниатюрный! Творческая флейта тоже?

— Владка, по заднице получишь! — поморщился Грошев.

Щелкнул еще один щиток. Майор уставился, раскрыв рот. Еще одна. Тоже красивая. Очень. Но блондинка.

— Вот так блюдешь себя, блюдешь… — озадаченно пробормотала брюнетка, скорчила забавную рожицу, и обе девушки звонко расхохотались, явно над неозвученным продолжением какой-то цитаты.

— Сколько у меня? — буркнул Грошев.

— Пять минут, — негромко отозвалась блондинка.

— Понятно… А навелись как?

— Новая разработка. На тебе испытываем.

— Портал стабильный, по мощности всех потянет?

— С двукратным превышением. Теоретически.

— Ну да, планировали на две мегатонны, а оно как шваркнуло на пятьдесят! — едко прокомментировал Грошев.

Он отстегнул наколенники, распрямился, отряхнул руки… и серьезно посмотрел на друзей.

— Не успел, — хмуро сказал он. — Что должно было случиться — случилось, теперь только так… Ну… приятно было познакомиться. Действительно приятно. Шкапыч, мои слова не забыл? Вот и не забывай.

— Э, мужики, а это кто⁈ — недоуменно заорали из многоэтажки.

Грошев молча бросил автомат на кучу снаряжения и ушел, ссутулившись и зябко засунув руки в карманы. Перед ним на мгновение словно провернулась невидимая плоскость, встала ребром… и он исчез.

— Марта, пробы, маяк и координаты! — сердито скомандовала брюнетка. Потом развернулась к майору.

— Чего уставился? Инопланетянок не видел?

— Ты Владка? — с жадным любопытством спросил майор. — Та самая, которая в порнушке играла?

От Марты донесся несдержанный смешок.

— Чего⁈ — мгновенно взбеленилась девушка. — Опять Спартак наболтал? Вот урод, по всем мирам раззвонил! Нашли кому верить! Он же врет как дышит! Не было ничего!

— Верю-верю! — торопливо согласился майор. — Но личико у тебя… характерное. То самое, из рассказа.

Марта открыто засмеялась.

— Нравлюсь, да? — сверкнула глазами девушка.

— Очень! — откровенно сказал майор. — Так бы и завалил.

— Наглец, — оценила брюнетка. — Но забавный. Я бы с тобой прямо здесь склещилась. Только… ты бы вылечился сначала!

— Чего?

— Того! Гонорея, три разновидности венерических бактерий, триппер и недолеченный сифилис!

Брюнетка раздраженно тряхнула волосами и ушла в плоскость. Марта с ослепительной улыбкой помахала на прощание бронированной ладошкой и тоже исчезла.

Майор грустно смотрел им вслед.

— Знаешь, такое странное чувство, — признался он. — Как будто мелькнула перед глазами красочная, яркая, волшебная жизнь — и ушла… И осталась одна тоска. Они такие… такие…

— Ну ты даешь, — отмер замполит. — Что, правда столько болячек?

— Кому ты веришь? — мгновенно взбесился майор. — Коммунистам⁈ Да они врут как дышат! Не было ничего!

Замполит на всякий случай опасливо отстранился.

— Сифилиса не было, — буркнул майор, успокоившись. Подумал и добавил:

— Недолеченного — точно не было.

Замполит посмотрел шальным взглядом и неуверенно хохотнул.

— Подойдите.

У плоскости перехода стоял недовольный Грошев.

— Мы там посовещались, — буркнул он. — Короче… есть вариант. Держитесь крепче.

И протянул им руки.

Майор недоверчиво шагнул вперед. Покосился на капитана. На Грошева.

— У вас полминуты, — внятно сообщил Грошев. — Решайте быстрее.

— А потом что? — из вредности спросил майор.

— Обернись.

Майор обернулся и окаменел. Далеко за горизонтом вверх медленно и страшно поднималось облако ядерного взрыва. За ним — еще одно. И еще…

Майор облизал мгновенно пересохшие губы, в панике бросил взгляд на капитана, оглянулся…

— Это — испытание, — тихо сказал Грошев. — Нужно выбрать, и выбрать правильно.

— Я… остаюсь, — дрогнувшим голосом сказал замполит. — Я… тут, вместе с дочками… Зачем мне жизнь без них, не нужна она…

— С-сука… — прошипел майор. Почему-то ясно и четко вспомнил слова коммуняки о пророках. Снова оглянулся.

— С-сука…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Спартачок. Двадцать дней войны

Content

Спартачок. Двадцать дней войны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene