Эми Нефф

Дни, когда мы так сильно друг друга любили

Amy Neff

THE DAYS I LOVED YOU MOST

Copyright © 2024 by Amy Neff

All rights reserved. No part of this book may be used or reproduced in any manner whatsoever without written permission.

Cover Art: “© 2024 by Harlequin Enterprises ULC”.

Школа перевода В. Баканова

© Лаврентьева О., перевод  на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Я никогда не читала ничего подобного этому глубоко волнующему, сложному роману».

– ДЖОДИ ПИКОЛТ,

автор бестселлера «Ангел для сестры»

* * *

Джонатану и саду, который мы вырастили

Если бы только при каждой мысли о тебе вырастал цветок, я мог бы бродить по своему саду вечно.

Альфред Теннисон

Глава 1

Эвелин

Июнь 2001 г.

Джозеф вот-вот все скажет, в воздухе разлито ожидание. Чтобы унять тревогу, я беру мужа за руку, бугристую от мозолей, с черной каймой вокруг ногтей – сажал сегодня в саду луковицы. Он сжимает мои дрожащие пальцы. Между нашими ладонями становится влажно и тепло.

Напротив, на стареньком продавленном диване, молча сидят дети. Два торшера рядом с нами распространяют желтое сияние. Джозеф их включил, когда только начало темнеть, а теперь, боясь помешать разговору, никто не встает, чтобы зажечь верхний свет. На пианино – их у нас два – льется лунный свет, отражаясь на клавишах цвета слоновой кости. Погрузившись в беседу, мы не заметили, как через распахнутые окна в дом вошла ночь. Воздух в кабинете неподвижный, тяжелый, необычайно жаркий для поздней весны в Коннектикуте. Слышно только жужжание вентилятора под потолком да эхо волн, доносящееся с пляжа Бернард-бич за поворотом.

Когда дети росли – а мы тогда держали семейную гостиницу «Устричная раковина», – кофейного столика было просто не видно из-под груды незаконченных пазлов с маяками Новой Англии. Сегодня же он заставлен остатками закусок: подтаявшими, лоснящимися кусочками сыра, изрядно общипанными кистями винограда и раскрошившимися крекерами. Джозеф просил меня особо не заморачиваться, но из Нью-Йорка приехал Томас, наш сын, которого мы не видели с Рождества, и у меня появился повод прогуляться до нового магазина вина и сыра в центре. Его открыли напротив «Викс Грайндерс», который стоит там еще с тех пор, когда внуки были маленькими: Джозеф совал им в ладошки долларовые купюры и отправлял за сэндвичами в вощеной бумаге, чтобы пообедать на пляже. Он пытался отговорить меня от посещения магазина, но я пока еще нормально ориентируюсь, хотя и хожу медленнее. Важное дело помогало мне сосредоточиться, держать мысли в узде.

Все молчат, ждут, когда Джозеф продолжит не предвещающее ничего хорошего вступление – «Дети, нам нужно сообщить вам что-то очень важное» – и объяснит, по какому поводу мы здесь собрались.

Вайолет, наша младшенькая, уже взрослая замужняя женщина, мать четырех детей, сидит на стареньком диване между братом и сестрой. Когда дети выросли и разъехались, а гостиница перестала принимать постояльцев, я сама поменяла на диване обивку; потом уже внуки предсказуемо наделали на ней пятен, а наполнитель по центру каждой подушки снова продавился.

Дети выросли здесь, в «Устричной раковине», как когда-то Джозеф. И, в какой-то мере, я сама. Наша троица – я, мой брат Томми и Джозеф – была неразлучна. Мы то и дело забегали в гостиницу через сетчатую москитную дверь, а мать Джозефа, размахивая фартуком и смеясь, выгоняла нас на крыльцо, чтобы мы не потревожили постояльцев. Спустя годы, которые пролетели незаметно, уже наши дети отмечали бронь номеров на исписанном календаре, подметали пол, помогали мне раскатывать тесто и вырезать на нем кружочки для печенья на завтрак. Потом подключились и внуки: провожали гостей в номера, снимали с веревки выгоревшие на солнце простыни, из садового шланга смывали песок со сложенных штабелями шезлонгов. В гостинице всегда было полно постояльцев; для меня череда сменяющихся лиц была подобна помехам на радио, белому шуму, под который мы жили своей жизнью. Даже сейчас, когда мы готовимся сообщить детям столь важную вещь, я не понимаю, как это все оставить. Тянет вернуться назад, вместе, и начать с самого начала.

– Нелегко вам говорить… Даже не знаю, как лучше… – запинаясь, произносит Джозеф, еще крепче сжимая мою руку.

Джейн, наша старшая, пристально смотрит на меня. Не поймешь, о чем она думает. В детстве ее эмоций было не разглядеть из-за буйной копны спадавших на лицо волос. Сейчас копна приведена в подобающий для диктора новостей вид: выпрямлена и подстрижена по плечи. Длинные руки-ноги, вытянутая шея стали для Джейн преимуществом. Некогда нескладная девчушка теперь двигается с заученной грацией. Я избегаю ее взгляда, боясь, что мое лицо выдаст меня, расскажет ей то, о чем я умолчала.

Томас, напряженно сжав губы, не сводит глаз с отца. У них практически одинаковое телосложение: оба ростом без малого шесть футов, с широкими плечами и узкими торсами, как у пловцов. Но в отличие от Джозефа, у которого только лет в шестьдесят появилась первая седина да на висках шевелюра слегка поредела, Томас начал седеть в молодости. Еще когда он выпускался из Нью-Йоркского университета, я заметила, что у него в волосах – там, где их не прикрывала академическая шапочка, – поблескивают серебряные нити. Томас был очень серьезным юношей и улыбался только для фотографий, даже в тот торжественный день. Сегодня он выглядит осунувшимся по сравнению с Рождеством – не знаю, вместе ли они с Энн готовят и ужинают или он в одиночку ест за письменным столом. Томас по-прежнему в брюках и рубашке, не стал переодеваться после напряженного рабочего дня, череды встреч с другими топ-менеджерами. Снял только пиджак, потому что невыносимо жарко и душно. Даже пот у него соблюдает дисциплину: испарина собралась у линии волос, и ни одна капелька не смеет стечь на лоб.

– Мама и я…

Джозеф балансирует на грани, глаза у него наполняются слезами. Я уже сомневаюсь, что он соберется с духом и скажет.

– Вы же знаете, как сильно мы друг друга любим и что всю жизнь мы вместе. И вас мы тоже очень любим… Поймите, мы просто не сможем жить один без другого…

Я почти готова вмешаться, взять удар на себя. Наши дети, наши малыши выросли. Когда-то они не могли без меня обойтись и в порывах любви хватали за ноги, забирались на колени. Потом они шли в школу, уезжали в другие города и жили своей жизнью, к которой мы не были причастны: заводили друзей, принимали решения, совершали ошибки, влюблялись, расставались; в их жилах течет наша кровь, но в потаенные уголки их душ мы не вхожи. И все это время мы с Джозефом, словно остров, оставались на месте, растерянные и озадаченные тем, как быстро мелькают года.

Он делает глубокий вдох, собирая волю в кулак.

– Мы не хотим оставлять последнюю главу нашей жизни на волю случая, не хотим жалкого, затянувшегося, мучительного для всех конца. Наверное, я повергну вас в шок – я сам в ужасе от того, что собираюсь вам сказать, и мы тоже не сразу свыклись с этой мыслью, – но, поверьте, лучше всего поступить именно так…

– И как же? Ну?.. – теряя терпение, спрашивает Томас.

– Через год, в следующем июне, мы планируем уйти из жизни, – срывающимся голосом договаривает Джозеф.

У Вайолет глаза лезут на лоб.

– Что?! Что вы планируете?!

– Мы не хотим, чтобы один из нас умер раньше. Не хотим жить друг без друга. У нас есть право самим решить, как закончится наша история.

Это объяснение звучит более мягко, чем прозвучала бы правда, но в голосе Джозефа боль: он изо всех сил старается облегчить бремя, которое мы сейчас возлагаем на плечи детей, и замаскировать истинные причины словами любви.

– Я не понял, – говорит Томас.

– О чем вы вообще? – бормочет Джейн и ставит свой напиток на стол, будто ей нужно поскорее освободить руки.

– Этот год станет для нас последним.

У меня возникает странное ощущение, когда я слышу эти слова со стороны, хотя некоторое время назад я сама сказала Джозефу то же самое: «Этот год станет для меня последним».

– Вы ведь шутите, да?

Джейн переводит взгляд с меня на отца и обратно, пытаясь понять, в чем соль шутки.

– Если бы, – отвечаю я.

– Ну объясните же! – умоляет Вайолет.

– Минутку…

Я пересаживаюсь к ним поближе, мостясь на краешке дивана.

Томас откидывается на подушки, подальше от меня.

– Да, объясните, будьте добры. А то нагнали жути.

– Мы с отцом стареем…

– Можно подумать, вам по сто лет! Господи, вам еще и восьмидесяти нет! – возмущается Джейн. – Сколько тебе исполняется, семьдесят шесть?

В это время в следующем году мне будет почти семьдесят семь, а Джозефу – семьдесят девять. С точностью до месяцев и дней высчитывать не стоит.

– А я и не говорила, что мы состарились. Я сказала «стареем». Дай мне объяснить.

Я держу эмоции под контролем, хотя все доводы, которые мы репетировали, застряли у меня на языке, а в горле пересохло от мысли о грядущих потерях, о том, чего мы лишаемся, от горя, которое мы зазываем в нашу тихую гавань.

Томас ерзает на месте, кипя от злости.

– Просто однажды мы дойдем до точки невозврата, когда один из нас перестанет узнавать другого, когда мы не сможем друг о друге позаботиться или вообще не вспомним, кто мы такие. И нет способа выяснить, когда настанет этот день, нет способа остановить время. Мы уже прожили дольше своих родителей, за исключением моей матери… Но вы помните, как мы с ней намучились за эти годы. Ни к чему такой ужас ни вам, ни нам.

– Есть специальные пансионаты для таких случаев! Есть нормальные, рациональные решения, – перебивает меня Джейн.

Я спешу продолжить:

– Нам не нужна такая жизнь. Ее нельзя назвать полноценной. Мы не хотим жить друг без друга.

– И в итоге вы надумали… – Томас складывает руки на груди.

– Мы надумали прожить последний год, – вступает в разговор Джозеф, – на полную катушку. Не медленно увядать и чахнуть, а оставить вам и внукам счастливые воспоминания, уйти на высокой ноте.

– Ой, вспомнили, что у вас есть внуки? – фыркает Джейн.

– Мы о них и не забывали, – выдавливаю я, еле сдерживая слезы. – Мы очень хорошо обдумали наше решение.

Томас выдыхает через нос, получается похоже на смешок.

– А мы? Как мы без вас?!

Всплеск эмоций Вайолет не встречает поддержки со стороны брата и сестры. Взгляд Джейн перемещается от меня к Джозефу и обратно, затем фокусируется на блюде с сыром, будто там спрятаны ответы на все вопросы. Я понимаю, что она осмысливает ситуацию, переваривает услышанное, сопоставляет наши слова с известными ей фактами и… не находит объяснения.

Пытаясь проявить хоть какое-то подобие силы и уверенности, Джозеф выдавливает из себя улыбку, которая получается ужасно грустной. Сердце у меня просто разрывается.

– Вы же знаете, как мы вас любим. Пусть этот год станет большим семейным праздником, который мы проведем вместе.

– Праздником? – скептически говорит Томас. – Ладно, у меня, конечно, к вам миллион вопросов, но главный такой: кто-то из вас смертельно болен?

Я мягко улыбаюсь.

– Мы все смертны, Томас.

– Очень смешно, ма.

– Серьезно, мам. Кто-то из вас заболел?

Джейн сейчас походит на застывшую в стойке гончую, которая навострила уши на шорох в траве. Я обещала себе ничего им не говорить. Во всяком случае, пока.

– Мама!

От настойчивости Джейн у меня покалывает в подмышках, свет вдруг кажется слишком ярким.

– Мама! – вторит ей Вайолет, чувствуя, что они напали на след.

После бесконечных обследований диагноз подтвердился, у моего упорного тайного врага теперь есть имя. Есть объяснение моему состоянию. Теперь я знаю, кто ворует у меня память, мешает организму нормально функционировать, заставляет забыть и саму себя, и тех, кого я люблю. В этом слове гнездится мой страх. Паркинсон. Лекарства, которые должны были помочь, не помогают. Болезнь быстро прогрессирует, врачи разводят руками: они такого не ожидали и не в состоянии объяснить. Я попала в ту невезучую треть пациентов, которой грозит скорая деменция, – этот кошмар мне знаком. В доме для престарелых, где находилась моя мать, пахло гнилью и хлоркой; мать кричала, швыряла вещи, не узнавала меня; в ее воспоминаниях были провалы длиной в десятилетия. Мой конец может быть еще хуже.

– Зачем вы нас обманываете? – обвиняет Джейн, будто приставляя мне нож к горлу.

– Мы не обманываем…

Я зажимаю дрожащие пальцы под коленями, ищу лазейку, не хочу раскрывать диагноз.

– Но и всю правду не говорите!

– Эвелин, скажи, они поймут… – сдается Джозеф.

– Что поймем? – Вайолет бросается к отцу.

– Джозеф…

– Они все равно узнают…

Плечи у него поникли под тяжестью несказанных слов; все силы он потратил на то, чтобы начать разговор.

– Мы ведь это обсуждали!

Я сопротивляюсь желанию утихомирить его, утащить в другую комнату.

– Что именно?

Взгляд Вайолет мечется между нами, она похожа на ребенка, который умоляет рассказать ему «страшный секрет».

– Я так и знала! – восклицает Джейн, воздевая руки.

– Невероятно, – бормочет Томас.

Он встает, подходит к камину и остается там стоять, облокотившись о каминную полку.

– Рас-ска-зы-вай! – Джейн выделяет каждый слог, будто проворачивая ключ в замочной скважине и открывая заветную дверь.

– Эвелин…

– Я не хотела…

– Вы же понимаете, что мы от вас не отстанем, – говорит Томас.

– Мама, что происходит? – В голосе Вайолет нотки страха.

– Вы с папой и так уже заявили, что намерены покончить жизнь самоубийством. А теперь хотите сообщить еще что-то более ужасное?! Что может быть хуже? – вопрошает Джейн.

Несмотря на абсурдность разговора или как раз из-за нее, мне хочется засмеяться. Я сдерживаюсь, и смех клокочет в горле будто рыдание.

– Будет хуже, если вы начнете со мной носиться как с хрустальной вазой.

Частичное признание, первая за сегодня правда, вырывается у меня против моей воли.

– Значит, ты собралась умирать, – заключает Джейн.

– Через год, – соглашаюсь я, отчаянно желая вернуться к тому, с чего мы начали: «В следующем июне. Это наш последний год».

– Полный трындец, – произносит Томас.

– Ма, слушай…

Слова Джейн – будто рука, протянутая из спасательной лодки. Она, как никто другой, знает, каково это – барахтаться в воде, приготовившись к худшему.

– Ты правда думала, что мы согласно покиваем и оставим все как есть?

Я выдыхаю, беру курс на смирение. «У вас вторая стадия». Шесть месяцев назад даже первая стадия казалась кошмаром. «Болезнь быстро прогрессирует. Обычно между стадиями проходят месяцы, годы, а у вас…» Сейчас я бы все отдала, чтобы вернуться на первую. Джозеф, конечно, прав. Забор, который я воздвигла вокруг своей болезни, слишком хлипок. Даже без моего согласия они разберут его на раз-два.

– У меня болезнь Паркинсона. Прогрессирует быстрее, чем предполагали врачи. Я хотела как можно дольше сохранять подобие нормальной жизни, но течение болезни…

Я показываю им руку – такой тремор не скроет и искусный игрок в покер.

– Ой, мамочка… – начинает Вайолет.

– Господи… – выдыхает Томас.

– О боже, мама! Ну как же так… Почему ты нам ничего не говорила? Послушай, у Майкла Джея Фокса ведь как раз Паркинсон, да? И он вполне себе нормально живет, снимается, о смерти вроде и не думает, – говорит Джейн.

– У всех по-разному. Мой лечащий врач сказал, что у меня редкий случай.

– Проконсультируемся у другого врача, – настаивает Томас. – Ты обращалась за вторым мнением?

– Вот поэтому я и не хотела вам говорить! Несколько лет меня обследовали вдоль и поперек, чтобы найти способ остановить болезнь. Увы, таковых нет. – Голос у меня срывается. – Не хочу торчать в больницах и поликлиниках, не хочу, чтобы вы носились в поисках какой-то волшебной таблетки. Все, так я решила. Никаких больше обсуждений моего диагноза.

– Надо было сказать. Возможно, у нас получилось бы помочь, – говорит Томас. – Это ведь не только тебя касается.

– Что мы можем сделать? – спрашивает Вайолет. – Должен быть какой-то выход.

– Так, подождите, – перебивает ее Джейн. – Мама, у тебя Паркинсон… Мамочка, милая, это ужасно, за что тебе эта напасть… Но… вы говорите, что вы оба хотите… Папа! А у тебя что?

– О господи! – Новая волна ужаса пробегает по лицу Вайолет. – Что с тобой, папа?!

Джозеф смущенно моргает.

– А что со мной?

– Вы сказали, что оба хотите покончить с жизнью, – поясняет Джейн; ее эмоции под контролем, она как доктор, изучающий историю болезни. – Что у тебя?

– У меня ничего.

– Ваш отец почему-то решил, что моя смерть становится и для него поводом умереть. Я буду вам очень благодарна, если вы все вместе его переубедите. У меня не получается.

– Эвелин, – предупреждающим тоном говорит Джозеф.

– Что-о-о? – Пораженный Томас трет лоб. – Вы оба сумасшедшие.

– Так ты здоров? – сухо уточняет Джейн.

– Насколько мне известно, да.

– И хочешь совершить самоубийство из-за того, что больна мама, верно?

– Я предпочел бы, чтобы мы оба остались живы, но она ясно дала понять, что это не вариант, – говорит Джозеф обиженно и резко.

Все, хлипкий забор рухнул, теперь не спрячешься, все карты на столе, нет смысла изворачиваться.

– Это что, какая-то извращенная проверка друг друга на слабо? – спрашивает Томас. – Вы блефуете?

– Я не блефую, – отвечаю я, уже желая повернуть время вспять, просто обнять детей и заверить их в том, что мы всегда будем рядом. Усилием воли я и себя саму заставила бы поверить в эту заманчивую ложь.

– Я тоже, – добавляет Джозеф.

Интересно, он доведет дело до конца? А я? Признаться в своих намерениях, выдержать гнев и боль детей (вызванные одними только нашими словами) – это одно. Но сделать?

– Я в замешательстве, – произносит Джейн.

– Па, я думал, ты более благоразумен. – Томас вызывающе смотрит на отца.

– Томас! – Я говорю твердо, но без резкости.

Мы ждали от него подобной реакции. Мы были готовы.

– Что? Что Томас? – усмехается он. – Елки-палки, да вы просто эгоисты! Как, по-вашему, Вайолет и Джейн должны преподнести это детям?

– Мы об этом подумали.

Только я хочу объяснить подробнее, как отвлекаюсь на свой тремор, который уже нет нужды скрывать. Джозеф снова крепко сжимает мои пальцы, и я благодарна ему за поддержку.

– Сильно сомневаюсь! – кричит наш сын. – Вы себя ведете как влюбленные подростки!

– Не ори! Я не могу сосредоточиться, – обрывает его Джейн, пользуясь статусом старшей сестры, – это круче, чем, как Томас, быть влиятельным финансистом.

Наша старшенькая… Трудно поверить: она, так и не побывав замужем, скоро сама может стать бабушкой: ее дочь Рейн с мужем пытаются зачать ребенка. Малыша, которого я, наверное, никогда не возьму на руки.

Эта еще не случившаяся, но уже мучительная потеря оставляет во мне незаживающую рану: я представляю Рейн в роддоме на кровати, с розовым младенцем на руках, рядом стул, на котором могла бы сидеть я; собралась родня, Рейн дает мне в руки своего малыша, моего правнука, однако меня там нет. Я никогда не увижу, как разворачивается новая жизнь, не почувствую, как крошечные пальчики обхватывают мои, не узнаю, как внучка постигает объединяющие нас секреты материнства. Как я держала своих детей, так и она будет держать своих, и я должна быть там, показать ей, дать ее усталым глазам отдых, сказать: «давай мне малыша», которого я люблю уже с тех пор, как полюбила ее, то есть еще до того, как мы встретились, и буду любить всю жизнь и во веки веков.

Томас поворачивается к другой сестре.

– Вайолет, как тебе это нравится?

Наша младшая меньше ростом, чем брат и сестра. Ей досталась моя миниатюрная фигура, а Томас и Джейн пошли в рослого Джозефа. Вайолет напоминает мне фарфоровую куколку (в детстве она любила с такими играть): волнистые волосы, пухлые губы, блестящие от слез глаза… Ее хрупкость прекрасна и осязаема.

– Я просто не могу себе этого представить, – тихо и неуверенно говорит Вайолет. – Только они не эгоисты. Это все ужасно, невыносимо, но в то же время как-то романтично, что ли.

Опустив голову и зажмурив глаза, Томас утыкается носом в сложенные лодочкой ладони.

– Ненормальная, – резюмирует он и поднимает взгляд на старшую сестру. – Джейн, ну хоть ты будь здесь голосом разума!

– У меня в голове это не укладывается, – отвечает она.

Джейн вертит в руках общипанную веточку винограда. Ковыряет ее, сдирает кожицу, добираясь до зелени междоузлия. Она не плачет, не злится. Просто пытается понять. Подобное решение кажется ей чуждым, непостижимым. Мысль о том, что можно кого-то любить столь сильно, приводит ее в ужас.

– Вы оба сошли с ума. – Томас, очень мрачный, качает головой.

Джозеф открывает было рот, чтобы объяснить, но я его опережаю, стараясь вернуть разговор в нужное русло.

– Конечно, вы расстроились, ничего удивительного.

Я говорю и тут же понимаю, что этих слов недостаточно, но в голове у меня туман, и я напрочь забыла заготовленное объяснение, которое, мы надеялись, их успокоит, утолит их печаль.

– По-твоему, мы просто расстроились? Совсем чуть-чуть, да? – Голос Томаса дрожит. – Ваша затея – безумие. Забудьте о ней.

Я продолжаю, чувствуя, что теряю силы:

– Вам нужно все осмыслить, это займет время. На данный момент мы просто хотим, чтобы вы знали. Все. Обсуждать тут нечего.

Джозеф кивает. Я чувствую на себе его взгляд. Он всегда улавливает малейшие изменения моего настроения и вскидывает брови, считывая с меня то, что я не в состоянии скрыть. У меня живот сводит от страха – события, что были гипотетическими еще вчера, закрутились в головоломную спираль. Таймер установлен, песочные часы перевернуты. Мне больше нечего дать, я иссякла. Решимость, которой я вроде набралась к сегодняшнему дню, улетучится, если дети продолжат наседать. Моя уверенность фальшива и разбивается вдребезги, когда я смотрю им в глаза. Джозеф, к счастью, как всегда знает, что мне нужно, – даже не надо просить.

– Хочется верить, что когда-то вы все поймете, ну а пока просто доверяйте нам и нашему решению.

Он отпускает мою руку и поднимается на ноги, давая понять, что разговор окончен.

– Нечего обсуждать, говорите? Надо просто вам доверять? – кипятится Томас.

Он взглядом ищет поддержки у сестер, но – по крайней мере, на данный момент – на поле боя он остался один. Вайолет совсем сникла, Джейн – сплошной лед.

– Опоздаешь на поезд, – мягко напоминает Джозеф.

Томас открывает-закрывает рот и упускает момент, когда еще можно было что-то возразить. В комнате повисает туман, как будто мы все видим одно и то же осознанное сновидение. Томас перекидывает пиджак через руку и направляется в прихожую. Джозеф – за ним, Джейн и Вайолет тоже поднимаются с дивана, и волшебный туман исчезает. Уже очень поздно, почти ночь. Вновь слышен шум бесконечно накатывающих на берег волн, до этого заглушаемый протестами наших детей. Я не обижаюсь, когда Томас уходит, не попрощавшись и не чмокнув меня в щеку. Мы понимали, что будет именно так. И все равно мне горько смотреть ему вслед. Джейн начинает собирать тарелки со стола, я машу ей, мол, не надо, но она не обращает на меня внимания и уносит их на кухню.

Вайолет опускается рядом со мной на диванчик, поджимая под себя ноги, как в детстве.

– Мама, я так переживаю! Господи, через что тебе пришлось пройти, каково тебе сейчас… Это ужасно. Жаль, что я не знала… Но, умоляю, не делай этого!

Вайолет страшно, страх накладывается на душевную боль, и во мне разрастается чувство вины. Как же им объяснить, что я вовсе не хочу умирать, но это единственный выход?

– Если бы все было так просто!

У меня по щекам катятся слезы. Я обнимаю дочь, пряча свои печали у нее в кудрях.

Джозеф на прощание говорит сыну:

– Понятно, что ты не одобряешь наше решение. Мы и не ждали. Но не пропадай, пожалуйста, Томас, хорошо?

Томас молча одаривает отца свирепым взглядом и, хлопнув москитной дверью, уходит.

– Имейте в виду, мы не договорили! – С этими словами Джейн хватает сумочку.

Пряча глаза, наскоро меня обнимает и спешит за братом. Джейн пообещала подбросить Томаса до вокзала – ему надо успеть на последний поезд до Нью-Йорка. Я переживаю: вдруг в таком взвинченном состоянии он не сразу найдет платформу и опоздает. Лучше бы, конечно, ему переночевать у нас, но он всегда возвращается в город до полуночи.

Джозеф провожает Вайолет к выходу, она берет его под руку и на секунду замирает у двери, словно запоминая гостиную перед тем, как она исчезнет. Вайолет живет по соседству и идет домой коротким путем, через сад. В этом крытом дранкой доме я выросла, его нам с Джозефом завещала моя мать. Интересно, когда Вайолет расскажет Коннору о нашем решении. Он хороший человек, любит нашу дочь, однако сам сроду не спросит, почему она без настроения.

Проводив Вайолет, Джозеф садится ко мне на диван. Хотя гостиная опустела, в ней витают отголоски произнесенных сегодня слов.

– Все прошло хорошо. – Его голос звучит напряженно, как будто после всех этих разговоров ему нужно откашляться. – Нам все равно надо было им сказать.

На сердце у меня тяжело; я вспоминаю, как Джейн беспрестанно вертела в руках веточку винограда, как плакала Вайолет и как злился Томас. Мы с Джозефом до этого обсуждали, рассказывать ли им вообще, гуманно ли давать им время подготовиться, тем самым обрекая на год мучений. Но я знаю цену секретам, и это не тот, который я могла бы хранить.

– Такое тяжело принять. Со временем поймут.

– Надеюсь, что ты права, – с нотками сомнения говорит Джозеф.

– Слушай, а ты быстренько меня слил.

Я вытираю щеки, не признаваясь, что наряду с гневом чувствую облегчение: теперь не нужно прятаться, придумывать оправдания, стесняться.

– Каюсь, дорогая. Но не ввести их в курс дела было как-то неправильно. Если ничего не объяснять, то получался театр абсурда.

– Я была не готова! – раздраженно бросаю я.

– А я, что ли, готов. – Внимание Джозефа останавливается на пустом диване, его собственная боль – как жертвоприношение вмятинам, оставленным детьми.

Мы сидим в тишине – не в той напряженной тишине, что была несколько мгновений назад, а в наполненной осознанием того, что мы вдвоем схватились за тяжелую ношу, что мы соучастники решений друг друга. Возможно, Джозеф делает ставку на то, что я передумаю, или на то, что этот разговор, мое убеждение унесутся вместе с моей угасающей памятью.

– Что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь мы просто проводим предстоящий год вместе: ты, я, ребята с внуками. Пройдемся по следам нашей жизни, повспоминаем. Это все, чего я хочу.

– Так и знала, что ты это скажешь, – игриво поддеваю я Джозефа, предсказуемость которого словно отдающий горечью, но целительный бальзам.

– А что плохого в таком желании?

Моя игривость сходит на нет.

– Прекрасное желание. И все же… ты здоров. У тебя больше времени.

– Я слишком много дней провел без тебя.

Я прислоняюсь к нему, очень осторожно. Я в Бостоне, он в Европе – все кажется настолько далеким, будто происходило не с нами.

– Это было давно. С тех пор мы наверстали.

– Сколько бы мы ни были вместе, мне всегда мало.

В глазах мужа слезы, неумолимая действительность говорит нам о том, что год пролетит очень быстро.

– Мне тоже, – откликаюсь я.

Джозеф заключает меня в объятия.

– А ты чего хочешь? – шепчет он мне на ухо. – Ты же тоже об этом думаешь, я знаю. Представляешь себе, чем мы могли бы заняться.

– Прежде всего, я представляю, как ты передумаешь.

Я отстраняюсь и смотрю на него в упор красными от слез глазами. Впереди один-единственный год, и от неотвратимости происходящего меня бросает в дрожь. Было не так страшно, когда речь шла обо мне одной. Мне представлялось, что я просто уплыву, оставив легкую рябь на воде. Теперь в два раза тяжелее: на глубину, в неизвестность надо опуститься сразу двум камням.

– Прошу тебя, Эвелин! Сегодня и так несладко пришлось.

Я отступаю, наваливается усталость. Уступаю хотя бы на данный момент.

– Тогда ты знаешь ответ. Но, – качаю я головой, – это глупость несусветная, несбыточная. Не знаю как и вообще смогла бы я…

Я замолкаю, и он осторожно уточняет:

– Ты про оркестр?

Я смотрю в кабинет, где под светом ламп сияют два наших пианино. Глянцевый черный «Стейнвей», за который я сажусь редко. Этот образцовый инструмент я в двадцатых годах выпросила у отца, однако играть на нем под критическим взглядом матери было все равно что танцевать свинг где-нибудь в музее – так же неуместно, на грани безрассудства. Я предпочитаю «Болдуин», тот, что Джозеф купил с рук, из дерева теплого медового цвета, с пожелтевшими клавишами, банкеткой, под продавленным откидным сиденьем которой хранятся ноты. На этом пианино я научила играть Джейн и пыталась учить Томаса и Вайолет, хотя у них в итоге дело не пошло. На нем я давала уроки для начинающих и развлекала гостей: когда дети были маленькими, «Устричная раковина» была наполнена под завязку, и в гостиной проходили импровизированные концерты с музыкой, хохотом и танцами.

Самая большая мечта в моем списке – играть в Бостонском симфоническом оркестре. Всю жизнь я практиковалась, движимая этой мечтой, именно она заставляла мое сердце биться быстрее. Непрактичное, неправдоподобное стремление, которое расцвело во мне, когда я лелеяла надежду на другой путь; я так и не смогла его подавить, несмотря на разум, логику и траекторию моей жизни. Даже сейчас, когда я подошла к ее краю. Я не признаю, насколько несбыточной всегда была моя мечта, насколько смешной она стала сейчас. Моя идея кажется маленькой, эгоистичной в свете гнева на лицах моих детей. И все же потребность остается, пульсирует во мне, делается еще слышнее на фоне боя отсчитывающих мои дни часов.

Вместо всего этого я говорю:

– Нам нужно найти способ попрощаться.

Глава 2

Джозеф

Июнь 1940 г.

В брызгах росы я бегу через луг к дому Томми и Эвелин, поблескивающему свежей кедровой черепицей под розовым утренним небом. Еще недавно их двор был густо засажен деревьями, под которыми ковром лежали листья, хвоя и липкие от живицы шишки. Теперь двор пуст – ураган с корнем вырвал все деревья. Луг – как будто мостик между мной и Эвелин. Зимой его засыпает снегом, манящим коварной белизной. Делаешь шаг и с чавканьем проваливаешься или буксуешь на ледяной корке. Осенью его заливает золотом, под ногами шуршит сухая трава. Весной луг выглядит неряшливо: снег превращается в грязную кашу, испещренную множеством следов. А потом наступают дни, как сегодня: неторопливо встает солнце, распускаются почки, грязь подсыхает, земля напитывается силой, после ливня слышна перекличка птиц. Цветы растут как сумасшедшие, закрашивая луг сплошным лиловым цветом.

Я уже приближаюсь к дому, когда оттуда, хлопнув дверью, вылетает Эвелин. Секундой позже появляется Томми.

– Эви, стой! Наорала, значит, на маму – и бежать?

– И что она мне теперь сделает? Отправит с глаз долой? – усмехается Эвелин, обернувшись к брату.

– Что тут у вас?

Томми, увидев меня, замедляет шаг. Эвелин несется по направлению к Бернард-бич.

– Пойми, ты сейчас сама ей на руку играешь! Она и так думает, что ты совсем совесть потеряла… – кричит Томми вслед сестре.

– Это она бессовестных не видела!

– …И что ты неблагодарная!

– А за что ее благодарить? – остановившись, удивленно говорит Эвелин. – Тоже мне счастье – два года реверансы разучивать! Я не собираюсь жить, как она. Вечно торчит дома и ждет папу с работы. Одно и то же каждый день!

Эвелин снова пускается бежать, напоследок крикнув:

– Нет уж, лучше умереть!

– О чем это она? – спрашиваю я.

– Мама отправляет Эви в Бостон к тете Мэйлин.

– Что-о-о?

Я останавливаюсь на полпути, а Томми вырывается вперед.

– Да, в конце лета. Мы сами обалдели.

Он машет рукой, пытаясь на бегу посвятить меня в детали этого странного плана.

– Ничего не понимаю. К тете Мэйлин?

– Ага.

Насколько я знаю, миссис Сондерс много лет не общалась с сестрой, и эту тетю Мэйлин никто из нас не видел. Она сбежала из дома в семнадцать лет – история весьма туманная и противоречивая, из разряда городских легенд. Известно, что тетя свободолюбива и сумасбродна… Что-то здесь не сходится.

– А почему ваша мама хочет отправить к ней Эвелин?

– Чтобы Эви научилась вести себя как леди. Тетя Мэйлин работает учительницей в каком-то модном пансионе для девчонок – школа миссис Мейвезер или что-то в этом роде. Туда просто так не поступишь, нужны связи.

Добегаем до Бернард-бич. Эвелин сидит на песке. Мы подходим к ней осторожно, без резких движений, словно к загнанному зверю, и садимся рядом. Она делает вид, что нас не замечает, а сама кипит от злости. Отточенным взмахом руки Томми бросает в воду плоский камешек, и тот летит, отскакивая от поверхности – раз, другой, третий.

– Эви, посмотри на ситуацию с другой стороны. Это шанс уехать из Стони-Брук, пожить в настоящем городе, познакомиться с новыми людьми. Приключение, понимаешь? Я бы все за это отдал.

– Поезжай тогда вместо меня, – бормочет она из-под спадающих на лицо волос.

Я не узнаю Эвелин: куда делась ее улыбка? Сидит со сжатыми губами, щеки в нежных веснушках побледнели.

– В школу, где куча девчонок? Еду немедленно!

Томми, ухмыляясь, толкает меня локтем.

Удивительно, как они похожи! Через несколько недель Эвелин исполнится пятнадцать, а Томми семнадцать. Дни рождения у них с разницей всего в два дня, но за близнецов их принимают вовсе не поэтому. Они оба, в отличие от меня, уверены в себе, знают себе цену – мне даже завидно, – а еще им присущ дух авантюризма, благодаря которому они (а за компанию и я) в равной степени как попадают в неприятности, так потом из них и выпутываются.

Они неразрывно связаны: брат и сестра, лучшие друзья. Каково это, мне не понять – я в семье единственный ребенок. Одиноким при этом я себя точно не чувствую: я влился в компанию Томми и Эвелин словно карта, которой не хватало у них в колоде.

Под предводительством Томми мы по тропинке, которую в полнолуние иногда затапливало, бегали к морю. К концу лета нашим задубелым пяткам уже были нипочем острые камни и обжигающий песок. Мы плавали к Капитанской скале (у нее была мощная подводная часть, а верх выступал из воды, предупреждая моряков, что надо держаться подальше) и на ощупь искали мидии, висевшие на ее скользких боках гроздьями, словно виноград. Набирали столько, что хватало на целое ведро, а затем плыли обратно, вскарабкивались на деревянный причал и лежали в изнеможении, обсыхая под полуденным солнцем. Разбив раковины голыми пятками, доставали оттуда склизкую мякоть, белую или ярко-оранжевую, а затем в качестве приманки крепили ее прищепками к бечевке и усаживались бок о бок, свесив ноги с причала. Опускали самодельные удочки в воду и ждали, когда клюнет краб. У меня нет воспоминаний о нашей первой встрече: ее как таковой, наверное, и не было, раз дома наших семей стояли рядом на протяжении многих поколений. Я и правда не знал, как это: жить без них. Пытаюсь представить, что следующие два года Эвелин будет далеко, но вижу только отпечаток на песке между нами, где ей самое место.

– Представляю, что там за девочки! Ужас ужасный.

Эвелин держит между колен веточку и выводит на песке небрежные круги.

– Да нормальные они будут, вот увидишь, – говорю я.

– А если они ужас ужасный, но при этом красивые, привози их сюда, ладно? – просит Томми.

Уже с улыбкой, Эвелин тыкает брата в плечо.

Мы проводим лето вместе, и она уезжает на целый год. У нас с Томми все по-прежнему: ходим в школу, делимся новостями с фронта и помогаем моим родителям восстанавливать гостиницу, поврежденную ураганом в тридцать восьмом.

Хотя ураган разразился два года назад, в памяти все свежо, мы до сих пор зализываем раны. В тот сентябрьский день, как и на протяжении всего лета, стояла душная жара. Мне было пятнадцать. Мы с Томми и Эвелин после школы бултыхались на волнах; мама снимала с веревки белье, потому что начался дождь. И тут вдруг налетела разгневанная стихия. Вместе с перепуганными гостями мы спрятались на чердаке и, вцепившись в тяжелые сундуки и друг в друга, сидели там за наглухо закрытыми ставнями в надежде защититься от штормового ветра и проливного дождя. Вышедшая из берегов вода ворвалась в двери и окна, переломала столетние клены, оборвала линии электропередач и отправила мебель в свободное плавание.

Из дома мы выползли мокрые, потрясенные – пришлось пробираться через высокую воду и грязь – и оценили масштаб последствий. Опоры деревянного причала раскололись, как зубочистки, прибрежные летние домики сбило со свай и утащило подальше от моря или превратило в груды обломков. Томми и Эвелин нашли меня возле перевернутой керамической ванны, и мы молча постояли рядом. Мама упала на колени в темную вздыбленную землю и, схватившись за обнажившиеся корни поваленной сосны, зарыдала. Отец обнимал ее за трясущиеся плечи.

Дом Сондерсов обрел свое привычное великолепие уже через несколько месяцев после урагана. Мистер Сондерс позвал своих рабочих, заплатил им, и, пока он был на работе, они отскоблили от плесени оштукатуренные стены, сняли ковры и провели другие восстановительные работы. Об урагане напоминал только голый двор, прежде засаженный взрослыми деревьями. Мы же с последствиями пока не справились; папа расстраивался, разглядывая за ужином пустые комнаты и грубо обтесанные стены. По просьбе Томми мистер Сондерс устроил моего отца на свой завод по производству судовых двигателей в Гротоне – работать на конвейере. Мама посменно дежурила в Красном Кресте на распределении гуманитарной помощи; на расчистке улиц трудились ребята из рузвельтовского Управления общественных работ.

Папа говорил, что это все временно, пока не накопим денег на ремонт «Устричной раковины». Но и сейчас, два года спустя, как только его тарелка с ужином пустеет, он спешит в гараж и работает до поздней ночи, собирая мебель из обрезков древесины. Мама ходит взад-вперед и наводит в гостинице (в которой, правда, нет постояльцев) порядок, обеспокоенно поглядывая на папу через окно: его силуэт вырисовывается в окошке гаража на фоне низко висящей голой лампочки. Иногда я вижу, как они обнимаются. Когда мама решает, что уже поздно, то пробегает к папе по мокрой от росы траве и, обхватив за то место, где должна быть талия, тащит его спать. Он упирается, потом уступает.

Хотя мы и занимаемся привычными делами, Стони-Брук какой-то не такой без Эвелин. Я хожу нервный, напряженный, будто силюсь что-то вспомнить, сам не знаю что. Все жду, что она появится, прижмется носом к окну или по дороге из школы будет ехать за нами на велосипеде. Понятно, что Томми без нее тяжело, но неожиданно и мне тоже очень ее не хватает.

– Помнишь, как в детстве Эвелин гонялась за близнецами Кэмпбелл с гигантским крабом-пауком?

Я вдруг замираю с занесенной над новыми оконными наличниками малярной кистью. После этих слов во мне что-то сжимается, душа не на месте. Я не могу выбросить ее из головы: вот Эвелин щеголяет в комбинезоне, доставшемся ей от Томми, вот она, запрокинув голову, хохочет, а вот стоит на коленях в солоноватом иле и голыми руками выуживает оттуда моллюсков.

Томми ноет:

– Будем надеяться, ради всеобщего блага, что в Бостоне нет крабов-пауков.

– А может, ее отправят домой пораньше? Ну типа выгонят за плохое поведение? – с деланой небрежностью спрашиваю я.

– Шутишь? Я очень удивлюсь, если она вообще вернется.

– В смысле?

– В Стони-Брук скукота. Если бы меня отправили в Бостон, я бы сроду не вернулся.

– Ты о чем? Она любит Стони-Брук.

Томми вытирает лоб рукой, оставляя на нем белую полоску краски.

– Любила. Потому что раньше нигде не была. Ты правда хочешь здесь прожить всю жизнь?

Этот вопрос никогда не приходил мне в голову. Я окидываю взглядом «Устричную раковину», построенную моими прадедом и прабабушкой в девятнадцатом веке. От плесени мы избавимся и сгнившие доски тоже заменим, а значит, гостиница снова откроется. Однажды я стану в ней хозяином и, как мои родители, как их родители, буду растить здесь своих детей. Четыре поколения Майерсов жили на берегу пролива Лонг-Айленд, мои дети станут пятым. Пять поколений бегают по тому же песку, учатся плавать в тех же волнах. Нет другого места, к которому бы столь прикипела моя душа, только это место мне родное, только здесь я чувствую себя дома.

– Меня Стони-Брук устраивает.

Ее невозможно не заметить, когда она выходит из поезда: сияющий маяк среди серого смога мужчин в пиджаках и шляпах. Но только когда она уже почти подходит к нам, я понимаю, что это Эвелин. Даже Томми застигнут врасплох. Вытягивая шею, он осматривает оживленный Нью-Лондонский вокзал Юнион-Стейшен в поисках знакомого лица, как вдруг чьи-то руки обвивают его шею. Мы ждали Эвелин. Но эта девушка – женщина! – которая, покачивая кожаным чемоданом и щедро раздавая прохожим улыбки, плывет через толпу, нам незнакома.

Платье цвета диких фиалок, что растут на лугу между нашими домами, плотно облегает изгибы тела. Волосы уложены на одну сторону и заколоты так, что подчеркивают глаза. Я раньше не замечал, что они у нее в зеленую крапинку. Эвелин теперь не просто миниатюрная, а стройная и женственная. На ногах у нее туфельки – начищенные, на каблуках, – хотя в каждом воспоминании я вижу ее босиком.

Вдалеке раздается гудок поезда, ранняя летняя жара обдает удушливой волной. В груди становится тесно, во рту пересыхает.

Томми держит ее за плечи на расстоянии вытянутой руки.

– Где же моя сестренка?

Вертит ее туда-сюда, делает вид, что заглядывает ей за спину.

– Куда делась Эвелин?

Томми всегда кажется мне выше, чем он есть на самом деле, – оживленными жестами и энергичным голосом он заполняет пространство, – но сейчас, когда она на каблуках, они почти одного роста. Эвелин хихикает, и уже от этого мне становится хорошо на душе. Она поворачивается ко мне и обхватывает за талию. От нее пахнет дивными неведомыми цветами.

– Как я рада тебя видеть, не представляешь!

Эвелин, сияя, хватает нас за руки, а брови у нее ползут вверх: значит, сейчас она расскажет что-то интересное.

– Вы упадете, когда узнаете, какой у меня был год!

Томми кивает.

– Понятия не имею, что там с тобой делали, Эви, тем не менее результат налицо. Мама грохнется в обморок.

Эвелин запрокидывает голову и хохочет. В груди у меня разливается тепло, будто туда прокрались солнечные лучи, рука горит в ее ладони. Она смотрит на меня, затем на свои туфли и ослабляет хватку.

– Не обольщайтесь. Я собиралась приехать в каком-нибудь неприглядном виде, но тогда ее разорвало бы от злости. Не хочется еще и от мамы получить на орехи. Мне школы хватило – тете Мэйлин не раз приходилось за меня заступаться. Мягко говоря, я не числилась у директрисы в любимчиках.

– Почему-то не удивлен, – хмыкает Томми.

– Что Мэйлин из себя представляет? – спрашиваю я. – Такая же, как про нее рассказывают?

– Да, вам надо с ней познакомиться. Она просто невероятная! Единственная, кто интересно преподает. Мы читаем, счастье-то какое, Фолкнера, Вулфа, сестер Бронте… – тут Эвелин ловит наши непонимающие взгляды. – Ага, до вас не доходит… Ладно, просто поверьте: она чудесная. Все девчонки ее обожают. Даже странно, что они с мамой сестры.

Томми наклоняет голову, готовый, как обычно, сгладить острые углы в отношениях Эвелин с матерью.

– Да нормальная у нас мама, Эви.

– Конечно, тебе легко говорить! Ты же ее золотой сыночек-ангелочек.

Какой бы жесткой ни была их мать по отношению к Эвелин, когда дело касается сына, ее железная броня дает трещину, она становится уступчивой и нежной.

– Да, я такой! – подмигивает Томми.

Эвелин качает головой, берет нас под руки и с преувеличенной вежливостью говорит:

– Ну что ж, не могли бы два прекрасных джентльмена проводить леди домой?

Томми приподнимает невидимый головной убор и берется за чемодан. Я смеюсь, почему-то более высоким голосом, чем обычно, и ужасно от этого смущаюсь. Я остро чувствую, какая у Эвелин нежная кожа на руке с внутренней стороны – там, где она касается моей. Эвелин расправляет плечи и выпячивает подбородок, демонстративно улыбаясь всем, кто проходит мимо.

В последующие ночи она мне снится: просто в фиолетовом платье, или на цветущем лугу, или обнаженной с цветами в волосах. Я не могу вспомнить ни дня, когда мы с Эвелин оставались бы наедине, но сейчас это все, чего я хочу. Мне нужно понять, насколько она изменилась. Посмотреть, осталось ли в ее жизни место для меня. Поразительно, как мало я ее знаю, хотя мы и росли столько лет вместе у одного моря.

Честно говоря, хорошо, что мы какое-то время провели порознь, и я увидел Эвелин по-новому. С другой стороны, как Томми отнесется к тому, что я воспылал чувствами к его сестре? Я краснею, вспоминая свои сны. Он мой лучший друг, он мне как брат. Вряд ли он обрадуется этим переменам и поймет мое желание смешить его младшую сестру или держать ее за руку.

Я не могу небрежно пригласить Эвелин на свидание, присвистнув ей вслед, как делает Томми, когда мы выбираемся в город. Девушки хохочут и, хотя и видят, что он просто заигрывает, все равно на него западают. Томми берет меня с собой, чтобы составить компанию подружке той девушки, на которую он положил глаз. Иногда такая подружка ко мне прижимается, мы целуемся, но сердце у меня никак не отзывается на прикосновение ее губ.

В общем, не знаю, что и думать. Это ведь Эвелин. Эвелин, которая вместе с нами барахталась в песке во время борцовских поединков, соперничала в дальности плевков и пригоршнями ела дикую ежевику, размазывая сок по подбородку. Эвелин, которая приставала ко мне, требуя покатать на спине, или до икоты смеялась над шутками Томми. Эвелин, которая теперь расправляет плечи, чтобы подчеркнуть изгибы тела под тканью платья. Эвелин, чей сладкий аромат меня околдовывает, от чьего прикосновения у меня подкашиваются колени. Эвелин, которая после летних каникул снова уедет в школу.

Сегодня у Томми выходной, и они оба заскакивают в гостиницу по пути на пляж и уговаривают меня на пару часов сбежать.

Томми бросает мне полосатое полотенце.

– Как в старые добрые времена, пока Эвелин не уехала и окончательно не превратилась в леди.

Я ухмыляюсь.

– Нам бы этого совсем не хотелось.

Эвелин смеется, и мой рот тоже растягивается в глупой улыбке.

По Сэндстоун-лейн она ведет нас к Бернард-бич. Поверх купальника на ней желтое хлопчатобумажное платье, и я представляю: вот она расстегивает пуговицы, вот она его снимает… Слава богу, никто не может прочитать мои мысли, которые меня самого удивляют, но мне вовсе не хочется их гнать от себя. Солнцезащитные очки скрывают ее глаза, и я задаюсь вопросом, какого они сейчас цвета, мне нужно знать точный оттенок голубого или зеленого.

Песок под ногами еще прохладный, потому что утро; впрочем, солнце уже припекает шею. Эвелин бросает очки на покрывало и мчится к воде. На ходу она скидывает платье; оно несколько секунд летит за ней, а потом тряпочкой падает на песок. Эвелин шлепает ногами по прибрежной пене, ойкая от холода, пробирается сквозь легкие волны дальше. Мы с Томми стягиваем с себя рубашки и кидаемся за ней. Я ныряю с головой, ледяная вода впивается в кожу, стучит в ушах, окружает меня со всех сторон, приглушая звуки. Выныриваю на поверхность; вокруг меня снова воздух, звуки чистые и резкие. Эвелин лежит на спине, из воды выглядывают розовые пальцы ног, высокая грудь вздымается, бледное лицо поблескивает, как раковина моллюска изнутри. Когда волны опускаются, мелькает белая полоска ее живота, словно кусочек луны, а потом волны снова его закрывают. Томми уже уплыл далеко, выбрасывая над волнами загорелые от работы на верфи руки. Я могу встать на дно, однако продолжаю бултыхаться, согреваясь рядом с Эвелин; наблюдаю, как она покачивается в слабом течении, а вода то наливается ей на живот, то стекает.

– Здорово, что ты приехала.

Я говорю тихо, да еще и уши у Эвелин наполовину в воде. Она не отвечает – наверное, не слышит. Потом вздыхает, но не от усталости или огорчения – это вздох счастливого человека, который просто не может сдержать эмоций.

Через секунду она эхом откликается:

– Здорово, что я приехала.

Она открывает глаза и смотрит на плывущие над нами бесконечные облака. Кожа у нее в мурашках от холода; еще не сезон, июньская вода не прогрелась, ей далеко даже до приятно прохладной июльской температуры, не говоря уж об августовской воде, полностью пригодной для купания. Полоска полупрозрачных красноватых водорослей проплывает мимо бедра Эвелин и возвращается с волной обратно, откуда пришла.

У меня вдруг само собой вырывается:

– Я по тебе скучал.

В тот же миг меня охватывает паника. Это прозвучало слишком дерзко – раньше мы так не разговаривали. Может, она вовсе не изменилась и не поймет меня. Или, наоборот, стала совсем другой. Наверное, не надо было ничего говорить, пусть бы и дальше качалась себе на волнах под облаками.

Эвелин меняет положение тела и теперь плещется рядом со мной.

– Слушай, Джозеф…

Она улыбается и склоняет голову набок, Томми тоже так делает, и при мысли о нем у меня внутри все сжимается от чувства вины.

– Только не говори мне, что из-за того, что я приехала домой в образе леди, ты вдруг собираешься вести себя как джентльмен.

– Ну то есть…

Я щурюсь, радуясь яркому солнечному свету: пусть думает, что я красный из-за солнца.

– Мы с Томми… Нам обоим тебя не хватало.

– Хмм… – Эвелин приподнимает брови. – Если бы я не знала тебя как облупленного, я бы подумала, что ты в меня влюбился.

Она замолкает и не сводит с меня глаз, в которых сегодня больше синевы. Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Она хохочет, перехватывая мой виноватый взгляд.

– Да ладно, шучу, расслабься! – говорит она и ныряет под воду.

Тут я вижу, что к нам приближается Томми, рассекая волны мощными, ровными взмахами. Доплыв до нас, он встает на ноги.

– Ничего так водичка, бодрит!

Он сильно трясет головой, чтобы вылить воду из ушей.

– Ну что, пойдем?

– Не-не-не! Ни за что! В воде так классно. Не буду выходить.

Эвелин дрыгает ногами, как русалка, попеременно сгибая и разгибая пальцы ног.

– Не то что в школе: сидишь за партой и учишь, какая вилка для какого блюда и как лучше встречать мужа после долгого рабочего дня.

– Муж? У тебя?!

Томми окатывает ее водой.

– Неужели вы и правда учите такую фигню?

– Увы.

Эвелин поднимает руки и закручивает мокрые волосы в узел на затылке.

– Ну а вообще тебе там что-нибудь нравится? Что-то полезное ведь есть? – спрашиваю я, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно.

Один локон выбивается из узла, и мне невыносимо хочется его потрогать.

– Выходных с Мэйлин мне точно будет не хватать. Мы везде-везде с ней ходили: и на стадион «Фенуэй», и в Музей изобразительных искусств… А, еще! Иногда она просто наугад выбирала число, и мы проезжали на троллейбусе именно столько остановок, потом выходили и шатались по округе. Она вообще бесстрашная.

– Ясно, что там гораздо интересней, чем здесь, – заключает Томми.

– Да ладно тебе. И здесь нормально, – возражаю я.

– А в самой школе по большей части было ужасно. Правила хорошего тона, шитье, стиль одежды… Фу, даже вспоминать тошно. Меня спасало пианино. Я много играла, и Мэйлин со мной индивидуально занималась. Вот это было замечательно.

Я всего несколько раз слышал, как она играет. В основном когда по вечерам сидел у них на крыльце и ждал Томми (если было сильно поздно, Эви не отпускали гулять). Я крайне редко к ним заходил, миссис Сондерс не очень-то жаловала нашу шумную компанию среди дорогих зеркал и чопорной мебели, но иногда, через приоткрытую дверь, я мельком ловил силуэт Эвелин в желтом свете лампы. Пожалуй, только видя Эвелин у инструмента, миссис Сондерс примирялась с существованием дочери. Пальцы Эвелин танцевали на клавишах, извлекая звуки из недр черного как смоль пианино. В эти моменты, с влажными после душа, тщательно причесанными волосами, сосредоточенная и элегантная, она казалась незнакомкой. Ее талант был очевиден даже для такого человека, как я: музыку мне доводилось слышать только тогда, когда отец включал какие-нибудь записи. Отец, дородный мужчина, любил покружиться с мамой в танце и среди гостей, и после, когда они оставались одни.

– Как-как? За-ме-ча-тель-но? Ох, Эвелин, что ж там с тобой сделали? – Томми закрывает лицо руками и качает головой.

– Послушай, там была куча всякой ерунды, которую я терпеть не могла. Однако… – она улыбается и делает паузу. – Люди относятся ко мне по-другому, когда я веду себя так, как учат в школе. Когда наряжаюсь и делаю прическу. Вроде бы это прежняя я, и в то же время… Ладно, неважно.

– Хочешь сказать, тебе нравится, как парни в городе на тебя глазеют?

Томми снова окатывает ее водой. У меня внутри все опускается при мысли о том, что другие ребята обращают на нее внимание. Она брызгается в ответ, попадает на нас обоих.

– Нет… ну, может быть… Когда ты ведешь себя определенным образом, люди относятся к тебе определенным образом. Вот и все. И это здорово.

Она стоит, зачерпывая воду в ладони и пропуская ее между пальцами.

Томми прищелкивает языком:

– Что ж, ты действительно взрослеешь, Эви. Такая прям вся мудрая, опытная. Я тобой горжусь, правда. Но теперь ты, наверное, не сможешь… ну, допустим, поплыть с нами наперегонки до Капитанской скалы? Не захочешь испортить новый образ.

Он приподнимает брови. Она в ответ поднимает свои и делает круглые глаза.

– Это вызов?

– Бросать вызов леди? Да как я могу…

Томми не успевает договорить – Эвелин ныряет, начиная гонку. Я ныряю следом, впереди мелькают ее ноги. Томми идет последним: он сначала посмеялся, а потом уже неторопливо двинул за нами. Хотя Томми неплохой пловец, у меня конечности длиннее, я быстрее. Я продвигаюсь вперед, отталкиваясь ногами, взмахивая руками, до меня долетают брызги от Эвелин. Теперь мы плывем параллельно – вместе, но на расстоянии; между нами летают электрические разряды. Мы одновременно подплываем к скользкой, покрытой водорослями скале. Я тянусь к ней, чтобы уцепиться, и натыкаюсь на руку Эвелин. Мы выныриваем, она отстраняется и, прерывисто дыша, убирает с глаз мокрые волосы. Губы у нее синие от холода.

Из головы не идут слова Томми, и у меня внутри все переворачивается. «Хочешь сказать, тебе нравится, как парни в городе на тебя глазеют?» В голову лезут всякие мысли. Лето закончится, и Эвелин уедет.

Мы по шею в воде, она колышется между нами, я облизываю соленые губы. Сердце колотится, кожа одновременно пылает и немеет. Я смотрю ей в глаза – глубокие как омут, распахнутые, серьезные, ждущие. Снова беру ее за руку, и на этот раз она не отстраняется.

На следующей неделе я приношу Эвелин цветы – дикие фиалки с луга между нашими домами. Лепестки у них фиолетовые с бело-золотой каймой. Стою на крыльце, стучусь. Вдруг меня окатывает волна смущения: как она отнесется к моему букету, тем более он такой скромный. Тут Эвелин открывает дверь, и от ее улыбки у меня сразу гора с плеч. Я протягиваю букетик – как подношение, объяснение, надежду.

– В том платье на вокзале… Ты была такая красивая… Оно цветом как фиалки, и я подумал, вдруг они тебе понравятся.

После этого я начал рвать фиалки и прятать их в разных местах, где Эвелин могла их случайно найти. В фиалках было зашифровано мое секретное послание: «я думаю о тебе», они вызывали у нее улыбку и напоминали обо мне. Я представлял, как она их находит везде, куда ни повернется: в банке на ступеньках крыльца, в карманах, на страницах любимой книжки.

Неделю за неделей мы тайком обменивались взглядами и прочими целомудренными знаками взаимной симпатии. Ее рука касалась моей, мое колено прижималось под столом к ее ноге, наши пальцы переплетались в темноте, и я не мог поверить, что она тоже этого хочет, от одной мысли меня бросало в дрожь. Реакцию Томми предсказать было сложно, поэтому мы хранили наш секрет, не рассказывая о нем даже друг другу, не желая облекать его в слова, не позволяя ему разойтись по свету.

Вроде лето только началось, и вдруг оно уже в полном разгаре: четвертого июля празднуем День независимости, а потом сразу дни рождения Томми и Эвелин. В этом году, когда им исполняется соответственно восемнадцать и шестнадцать, миссис Сондерс делает исключение и разрешает мне с ними поужинать. Мы едим жаркое из свинины с мягкой, разваристой картошкой, которую я разминаю вилкой, и маслянистый лимонный кекс.

Зажигая свечи, Томми прищелкивает языком:

– Даже в мой день рождения ты перетягиваешь внимание на себя!

Эвелин игриво его толкает.

– Ой, да ладно! Я вообще твой лучший подарочек.

Он улыбается, и они вместе задувают огоньки.

После этого мы направляемся на Бернард-бич любоваться заходом солнца. За причалом кто-то запускает фейерверки, видимо, оставшиеся со вчерашнего празднования Дня независимости, и они озаряют темнеющее небо красными и золотыми вспышками. Становится прохладнее, Эвелин обхватывает себя руками в попытке согреться, а я еле сдерживаюсь, чтобы не притянуть ее к себе. Был бы у меня с собой пиджак, я бы накинул ей на плечи, но даже этот жест вызвал бы подозрения у ее брата.

Томми встает, оставляя на покрывале между мной и Эвелин сморщенный отпечаток, и достает из заднего кармана отцовскую серебряную фляжку.

– Повеселимся?

Он делает большой глоток, вздрагивает и передает фляжку Эвелин.

Она подносит ее к носу и отшатывается.

– Фу, какой мерзкий запах!

– А ты не нюхай, а пей! На, Джозеф.

Он забирает у нее виски и протягивает мне. Я делаю небольшой глоток.

Томми прикуривает зажатую в губах сигарету.

– Да ладно, Эви, тебе уже шестнадцать! Только не говори мне, что леди не пьют.

Она перебирает ногами, то засовывая ступни в прохладный песок, то вытаскивая наружу.

– Слушай, ну что ты заладил «леди, леди»! Хватит! Я такая же, как и была.

– Неа, совсем не такая! – подначивает он, забирая у меня фляжку.

Под вспышкой римской свечи я замечаю у него на лице жесткое выражение.

– Так ведь, Джо?

Эвелин напрягается.

– Эвелин как Эвелин, – пожимаю я плечами. Мой голос дрожит, и я не поднимаю глаз.

Томми снова делает большой глоток и затягивается сигаретой, получая удовольствие от неловкой тишины. Потом качает головой.

– Слушайте, ребята. Я же не против. Вы просто расскажите мне, и все.

– Эй, тормози, а?

Я указываю на фляжку.

– Я не закончил! Ты знаешь, Джо, ты мой лучший друг, и, если ты хочешь встречаться с моей сестрой, я не против. Но ты мог бы прийти ко мне и поговорить по-мужски, а не ныкаться по углам и не целоваться в темноте!

Томми на нас не смотрит. Он, кажется, и не злится. Судя по голосу, он расстроен и разочарован.

– Мы не целовались! – взвизгивает Эвелин.

Звук похож на свист велосипедной шины, из которой выходит воздух. Да, мы не целовались. Чисто технически. Но это ни о чем не говорит.

Повисает пауза, наполненная треском изумрудных фейерверков и ровным плеском волн. Силуэт Эвелин вырисовывается в лунном свете. Интересно, о чем она думает, каких слов и поступков от меня ждет. Томми бросает на песок полупустую пачку «Лаки страйк». Несмотря на прохладный ветерок, который шевелит волоски на руках, тело у меня горит от предъявленных обвинений. Все по делу, все так. А мы-то были уверены, что со стороны ничего не заметно. Конечно, он все понял. Я дурак. Предатель и дурак.

Делаю глубокий вдох.

– Я хотел сказать тебе, честно, но не знал, как ты отреагируешь. Вдруг возненавидишь или распсихуешься. Или запретишь с ней встречаться. Я собирался… Просто ждал подходящего момента… – Я замолкаю, оправданий больше не находится.

– С чего я буду запрещать? – Томми смеется, и даже в полумраке я вижу, как его недовольство перерождается в гнев. – Я что, ее отец?

От смущения я хриплю и запинаюсь.

– Ну не знаю… Ты мой лучший друг. Я хотел проявить уважение.

Томми тычет себя пальцем в грудь.

– Если уважаешь, расскажи все честно. Не ныкайся по углам. Знаете, как по-дурацки я себя рядом с вами чувствовал? – Он обводит рукой пляж. – Думаете, я ничего не понимал?

Тут с деланой непринужденностью встревает Эвелин:

– Да ты вечно глазел на проходящих девушек. Честно говоря, сроду бы не подумала, что ты заметишь.

Со смешком она накручивает на палец прядь волос – этот нервный жест, несмотря на неловкость ситуации, заставляет меня трепетать от желания. Пути назад нет, я не отступлю. Я раскрываю перед ним ладони, сдаваясь.

– Прости, брат, прости.

Томми долго-предолго молчит, а потом издает громкий драматический вздох.

– Прощаю. Ты классный чувак, Джо. Мы, наверное, оба сошли с ума: ты хочешь встречаться с Эви, а я на это соглашаюсь. Пойми, я просто хочу, чтобы вы не скрывали. Так-то я не против, – он делает паузу и пристально смотрит мне в глаза, – при условии, что ты на ней женишься.

Эвелин замирает, у меня отвисает челюсть. Я начинаю заикаться.

– М-м-мы пока даже не говорили…

– О боже, я шучу! – Томми смеется, запрокидывая голову. – Черт, вы какие-то напряженные. Выпей, а? Сразу расслабишься.

Мы оба смеемся, смех приносит облегчение. Как будто выходишь из гавани, приготовившись к шторму, и вдруг видишь солнце.

Томми поднимает тайком взятую у отца фляжку и произносит тост:

– За Джозефа и Эвелин, живите долго и счастливо и вечно любите друг друга!

Он улыбается и отхлебывает виски. Мы передаем фляжку по кругу, делая обжигающие глотки. Голова идет кругом, мы глупеем, а потом становимся легкими и свободными. Ночное небо кажется таким размытым, что звезды совсем не различить.

Раз от Томми теперь скрываться не нужно, остаток лета проходит просто чудесно. Мы не слишком проявляем чувства в его присутствии, но я не могу удержаться и беру Эвелин за руку, убираю ей волосы с глаз. Томми качает головой, называет нас голубками и вертит головой по сторонам в поисках какой-нибудь девушки, на которую можно переключиться. Он торчит на верфи почти без выходных, поэтому мы с Эвелин часто остаемся одни. Она приходит к нам в гостиницу, где я, сверяясь со списком дел, составленным отцом, заменяю покоробившиеся полы, прогнившие плинтусы, слетевшую с крыши дранку. Работы я не боюсь; пока я латаю, чиню, циклюю, мысли освобождаются от ненужной шелухи. Мне легко работать руками, гордость берет, когда получается хорошо. Я отдаю дань дому, который однажды станет моим. Я запечатлеваю себя в его истории – так поступали, сколько я себя помню, мой отец и его отец.

Присутствие Эвелин мне совсем не мешает. Она читает, расстелив на траве одеяло, или держит лестницу и подает инструменты. Потом мы украдкой уходим и вместе проводим полуденные часы, купаясь и загорая на теплом песке.

Сегодня днем мы лежим на пирсе и глазеем на облака, придумывая, на что они похожи. Влажные волосы Эвелин развеваются на ветру, я держу руку у нее на бедре. Прикосновение к ее коже меня одновременно и волнует, и успокаивает: словно мы всегда лежали так, словно наши отношения никогда не были другими. Я поворачиваюсь к ней лицом и взглядом прохожу, впитываю каждый дюйм, будто я художник, а она натурщица, моя муза.

– Почему ты так смотришь? – спрашивает она, краснея.

– Сказать?

Я внезапно смущаюсь. Ничего не могу с собой поделать, так на меня действует ее взгляд.

– Скажи.

– Запоминаю, какая ты в шестнадцать лет.

Меня потрясает осознание того, что я хочу ее видеть в каждом возрасте, что запоминаю ее шестнадцатилетней, чтобы сохранить это в тайном уголке и когда-нибудь, перебирая воспоминания, дойти однажды именно до этого момента, до этой части нашей совместной жизни. Эвелин прячет под собой блокнот, куда записывает свои сокровенные мечты: где хочет побывать, в какие приключения пуститься. Записывает идеи, которые крутятся у нее в голове с тех пор, как она встретила Мэйлин. У шестнадцатилетней Эвелин гладкая загорелая кожа, а на локте тонкий шрам: однажды летом она поскользнулась и проехала рукой по занозистому краю пирса. Ее тело словно плот, на котором я мог бы плыть, погружаясь в блаженство.

Она придвигается поближе, прижимается щекой к моему голому плечу, щекоча мне шею волосами. Теперь я губами могу коснуться ее лба.

– Удивительно, что происходящее нас совсем не удивляет.

– Ты про нас? – уточняю я.

– Ага.

– Словно так и было задумано, правда?

Произнося эти слова, я понимаю, что так и есть, что в глубине души я всегда это знал. Наша судьба уже нанесена на карту, и нам лишь остается прийти в определенную точку.

– Я всегда этого хотела, – говорит Эвелин.

У меня сердце из груди выпрыгивает, когда я представляю, как она сидит и мечтает о нас.

Я шепчу:

– Еще год, и ты навсегда вернешься домой, займешься чем-нибудь… Ты кем хочешь быть?

Она улыбается и поворачивается, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Не знаю… Хочу, как Мэйлин – повидать мир. Ты когда-нибудь слышал о гастролирующих пианистах?

Я качаю головой.

– Мэйлин много о них рассказывала. Это такие люди, которым платят за то, что они играют на рояле с оркестром. Представляешь? Вот, может быть, стану пианисткой. Или пилотом и буду летать, куда захочу.

Я решаю ее подразнить.

– Ты не можешь стать пилотом.

Она поднимает брови.

– Это еще почему? Потому что я девушка?

Я смеюсь, сраженный тем, как она верит во все, кроме своих собственных ограничений.

– Потому что ты боишься высоты.

Эвелин прищелкивает языком, вспомнив, естественно, все те случаи, когда трусила прыгать с самой высокой точки Капитанской скалы.

– О, так теперь ты знаешь обо мне все, Джозеф Майерс?

Я тихо отвечаю:

– Ну кое-что.

– Если ты такой умный, кем ты хочешь быть?

– Твоим мужем.

Сердце у меня бешено колотится, и в этом стуке я слышу шлепанье наших босых ног по тропинке, ведущей к морю; все годы, проведенные вместе, эхом отдаются в моей груди, когда я притягиваю ее к себе и впервые целую.

Глава 3

Джейн

Июнь 2001 г.

Мы с матерью сидим в кабинете друг напротив друга, я за «Стейнвеем», рядом шкаф, заставленный фотографиями в рамках и разбухшими от влаги книгами. Именно к глянцевому черному «Стейнвею» тяготела я в детстве, потому что хотела отличаться от мамы, которую всегда видела за «Болдуином». Сто лет прошло с тех пор, как она учила меня играть, как я вообще мало-мальски музицировала, но в каждый приезд меня тянет в эту комнату, тем более собственного инструмента у меня нет. Сидя на банкетке, вспоминаю, какой я была много лет назад, когда совсем отдалилась от родителей и думала, что больше никогда не буду с ними общаться и уж тем более не окунусь снова в покой и уют нашего кабинета. Рядом с пианино не получается долго грустить. Вот уже я выпрямляю спину, ставлю ноги на педали, пальцы летают по клавишам. И мама рядом. Музыка всегда нас объединяла.

Я не разрешаю себе взглянуть на мать, подметить изменения, которые до этого почему-то ускользали от моего внимания. Крошечные детали я списывала на возраст. Не могу заставить себя посмотреть в лицо истинному виновнику, с кем невозможно договориться, – диагнозу, на котором мне следовало бы сосредоточиться, который изрядно бы меня подкосил, не будь я в таком смятении от идеи родителей. Не могу проявить к ней великодушие, сочувствие и при этом не соглашаться каким-то образом, что у ее мыслительного процесса есть обоснования. Не сейчас, когда они втихомолку приняли решение, не дав нам возможности рассмотреть другие варианты. Не сейчас, когда наугад выбран один год – а вдруг ей суждено гораздо больше? Не сейчас, когда выяснение обстоятельств, фактов и сроков, то есть воссоздание полной картины происходящего, укажет на то, что мать умирает. Вместо этого я левой рукой играю гамму, не в силах сопротивляться засевшей глубоко внутри мышечной памяти.

– О чем же ты хотела поговорить? Какую еще сногсшибательную новость припасла?

Я первый раз вижу родителей (точнее, маму, потому что папа немедленно нашел себе занятие в саду, и мы в доме одни) после того, как они озвучили свой чудовищный план. Причем зашли они издалека: накрыли стол с закусками, расспросили о работе, а потом раз – и обухом по голове. Когда я в тот вечер подвозила Томаса до вокзала, он молчал, был весь в себе. Мы с ним общаемся не то чтобы часто. Из-за графика – я записываюсь в студии рано утром, а брат заканчивает работать невообразимо поздно – мы в основном встречаемся на днях рождения и прочих праздниках. Поэтому я удивилась, когда на следующее утро он позвонил: мол, пока не поздно, родителей нужно остановить. Конечно, я двумя руками за. Нельзя им позволить довести дело до конца. Мама, не сейчас, хотя бы не так рано! Папа, вообще не надо!.. Но они всегда были такими – сосредоточенными друг на друге, созависимыми, – и где-то в глубине души я не удивлена, что они придумали себе такой конец. В их мире смерть одного означает смерть обоих. Когда я сказала Томасу, что ничего другого им и в голову не могло прийти, он повесил трубку.

– Ты нас избегаешь, – осторожно говорит мама.

Обычно, если нет аврала на работе, я приезжаю раз в неделю или две. А тут я не была с того самого вечера, хотя по телефону мы несколько раз коротко переговорили. И вроде я была готова к этим звонкам, во всяком случае, я так думала, пока не услышала их обеспокоенные голоса. С наигранным спокойствием они спрашивали, как у меня дела, будто это не из-за них дела у меня вообще-то не очень. Я смотрела на ситуацию то с одного, то с другого боку и ставила себя на их место (вот мне почти восемьдесят, вот мне ставят ужасный диагноз…), и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: они толком не продумали свое решение.

– Как и папа меня сейчас?

В окно вижу папу, стоящего на коленях в клумбе с тигровыми лилиями, рядом кучка вырванных сорняков.

– Он же знает, что я приехала.

– Это я его попросила дать нам несколько минут.

– Чтобы успеть навязать мне чувство вины?

– Ладно Томас ушел с головой в работу и на время от нас отдалился. Но от тебя не ожидала.

Во мне вспыхивает злость, самое безобидное из чувств, которые я могу испытывать во время спора.

– Ну тебе ли удивляться, мам.

– Что ж, справедливо. Я предполагала, что ты захочешь о чем-нибудь спросить.

– Я еще перевариваю ваше заявление, – говорю я и, услышав горечь в собственном голосе, добавляю: – Прости. Даже не могу представить, как тебе тяжело. Не подумай, что я как-то несерьезно ко всему отнеслась или что я бессердечная… Господи, конечно, это все ужасно, но, мам… То, что вы задумали, переходит все границы.

Да, я с ней сурова, и ей нужно, чтобы я в этом призналась. А мне проще быть суровой, чем рассказать, что я просыпаюсь в холодном поту после снов, в которых она меня не узнаёт. Да и какой еще быть, если именно мне пришлось сообщить об их решении своей дочери Рейн и выдержать шквал вопросов, на которые у меня нет ответов. Сообщить, что, во-первых, бабушка тяжело больна, а во-вторых, они вместе с дедушкой планируют покончить с собой. Я была даже моложе, чем Рейн сейчас, когда ее родила. Она мой единственный ребенок, и мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Как бы ни было трудно ей рассказать, как бы ни было безответственно распространять этот идиотизм, промолчать было невозможно. При каждом разговоре это вертелось бы у меня на языке, подталкивая к тому, чтобы ввести ее в курс дела. К тому же я хотела, чтобы Рейн узнала от меня, а не от кузенов, а то получится игра в испорченный телефон, когда новости доходят черт-те в каком виде. Поэтому волей-неволей пришлось объяснить дочери, что, хоть и неизвестно, насколько серьезны их намерения, мы пока должны им верить на слово. Именно на меня пролились слезы потрясенной Рейн, когда она представила то горе, которое нам предстоит пережить; именно я не спала ночами, анализируя решение, которое нельзя оправдать или понять.

Надо бы заставить родителей встретиться лицом к лицу со старшей внучкой, посмотреть ей в глаза. Пусть ей в лицо попробуют сказать такие страшные слова. Уверена, это хорошенько бы их встряхнуло, вернуло на землю, возможно, даже стало бы поводом передумать. Однако как больно было бы Рейн выучить горький урок, который я усвоила давным-давно: мои родители всегда будут любить друг друга немного больше, чем тебя.

– Хорошо, переваривай, – говорит мама, как будто это она тут разумная.

Мама великодушно позволила мне пару недель побыть на расстоянии, не торопя с приездом, а ведь это я должна была проявить великодушие и предложить ей помощь, узнать, как она себя чувствует, в чем нуждается. Когда она решила, что проявила достаточно терпения, то попросила меня приехать, сказав, что ей нужно кое-что спросить при личной встрече. У меня, кстати, тоже есть вопрос. Я хочу знать, с чего вдруг ближе к старости у родителей проявилась склонность к театральщине, потому что такие вот громкие пафосные заявления для меня перебор.

– Ну что такого важного, что ты не могла спросить по телефону?

Мне, конечно, надлежит быть грустной, но в такие игры я не играю. Чувствую себя не в своей тарелке. Утомительно обсуждать подобные вещи и делать вид, что покончить с собой через год – это нормальный, рациональный вариант, причем единственный.

– У Маркуса до сих пор есть связи в «Бостон Глоуб»? – спрашивает мама.

Хочется спросить, не выпила ли она. В нашей ситуации подобный комментарий вряд ли ей понравится. Я-то думала, что сейчас она отречется от их с папой извращенного плана разыграть сцену из «Ромео и Джульетты» (правда с постаревшими героями). Или, по крайней мере, обрисует картину, посвятит в детали, сообщит имена врачей, результаты анализов, расскажет о вариантах лечения. Не для того же она меня позвала, чтобы обратиться с какой-то нелепой просьбой к Маркусу, с которым они встречались всего несколько раз, да и то случайно. Они сталкиваются с ним на студии, когда приезжают, чтобы со мной пообедать. Мама простая как дважды два: толкает меня локтем, зондирует почву наводящими вопросами и зовет Маркуса к нам присоединиться. Следуя правилам этикета, он вежливо отказывается. Ему несложно, ведь он ведущий новостей, которому платят за хорошие манеры. Маркус знает, что это я решаю, когда ему идти с нами и идти ли вообще. А я пока не готова.

Возможно, и не буду. Я в мужчинах ни капли не разбираюсь, не стоит и пробовать. Каждый раз, как что-то завязывается, я, вот честно, все порчу. К Маркусу не придраться, во всяком случае пока. Он почти безупречен. Ни бывшей жены, ни детей. Самые большие его травмы связаны с чужими людьми – отдав годы профессии военкора, он повидал немало горя. В наших отношениях нет багажа, кроме моего, а его хватит на двоих. И в чем смысл? Взять моих родителей. Или тетю Мэйлин. Если настоящая любовь требует таких жертв, если она на такое способна, то зачем она нужна? При всем своем терпении Маркус ясно дает мне понять, что хочет большего, а я его уверяю, что проще так, как сейчас: не влезая в отношения слишком глубоко, не создавая сложностей на работе и не проводя время с чужими родителями. Мама со своими личными просьбами, конечно, совсем некстати.

Я втягиваю воздух, призывая свою выдержку.

– Почему ты спрашиваешь?

– У меня есть что-то вроде последнего желания.

Я морщусь, пальцы замирают над клавишами.

– Да ладно, вы с папой не доведете дело до конца.

– Таков план, по крайней мере, для меня. Мне с папой не сладить, но, может, ты его переубедишь.

– Сомневаюсь, что…

Она перебивает:

– Как ты думаешь, у Маркуса есть знакомые в Бостонском симфоническом оркестре? Ну, может, остались с тех пор, как он работал в «Глоуб»?

Я качаю головой: какая же она упертая, невероятно.

– Ты правда думаешь, что мы дадим тебе это сделать?

– Мне от тебя кое-что нужно, Джейн.

– А мне нужно, чтобы вы с папой перестали заниматься ерундой!

Говорю – и пожимаю плечами, понимая, что бесполезно, дохлый номер. Мать многое недоговаривала, скрывала истинную причину, и осознание этого занозой сидит во мне, свербит всякий раз, когда я готова смягчиться. Если она правда думала, что симптомы можно скрыть, то она или держит нас за идиотов, или слишком рано сдается. А вдруг впереди еще много лет полноценной жизни? Я не виню ее за то, что она не хочет жить за определенной чертой. Я не хочу видеть, как она мучается, становится другой. Ведь себе, как любой нормальный человек, я бы не пожелала подобного пути. И все же я не могу смириться с тем, что она выбрала случайную дату, уходит, не подождав развития событий. Я уж молчу о том, как меня поразило решение отца. Все это дико отвлекает, не позволяя реагировать на вполне реальный диагноз мамы подобающим образом: c беспокойством, грустью, страхом за ее будущее, мыслями о том, что это для всех нас значит. Мало приятного, честно говоря: мы трое предстаем не в лучшем свете, выглядим эгоистичными, черствыми, раз в такое время думаем о себе.

Интересно, что папа почти проболтался о мамином состоянии, хотя обычно родители непробиваемы, выступают единым фронтом. Были времена, когда я сомневалась в их преданности, да и не только в ней, однако сейчас все иначе – лучше, уже много лет гораздо лучше, чем тогда. У них есть все, ради чего они работали всю жизнь: взаимная любовь, дети с внуками и время, которое раньше уходило на «Устричную раковину». От такого нельзя отказываться, дорог каждый день. Но я точно знаю, что друг для друга они готовы на что угодно. Даже сжечь родной дом, оставив нас на пепелище.

Это было бы даже смешно, если бы не было так грустно. Кто бы мог подумать, что самая рациональная в семье теперь я? Мама с папой одержимы бредовой идеей, Томас дуется как ребенок, а про Вайолет я вообще молчу – это единственный человек на свете, который романтизирует все, кроме собственного брака. Она до сих пор по-детски благоговеет перед родителями и не способна критически оценивать их поступки. Она не согласилась со мной, когда я сказала, что план у них совершенно дурацкий и, как только дойдет до дела, они дадут задний ход. По мнению Вайолет, родители всегда знали, что не смогут жить друг без друга, и, скорей всего, договорились о чем-то таком давным-давно. Она заявила, что не представляет их по отдельности и что их задумка не так уж плоха: мол, зачем оставаться в одиночестве и к тому же с разбитым сердцем. В такие моменты я думаю, что, видимо, в семье я не единственная, кто сидел на наркотиках.

– Это важно, – настаивает мама.

Через секунду до меня доходит, что она все еще про оркестр, зачем-то он ей понадобился.

Я резко разворачиваюсь, как загнанный в угол бык.

– Так, важно, понятно.

Если важно, значит, сделаем.

Мама держит нарочитую паузу. Она всегда так делает, когда хочет показать, что услышала нас. Есть в этом некая покровительственная нотка, особенно заметная сейчас.

– Я хочу сыграть. С Бостонским оркестром. Всегда об этом мечтала. А времени у меня очень мало.

– Ну по поводу времени ты сама решила. Да, ты говорила, что тебе становится хуже, и быстрыми темпами. Это ужасно, конечно, но выбрать дату и даже не попробовать продержаться подольше… – Я перехожу на визг: – Не могу больше обсуждать эту бредятину!

– Давай вместе сыграем.

– Ты шутишь?!

– Ты, я и оркестр. Ты мне очень нужна.

Ее настойчивость вызывает у меня жестокий смех.

– Во-первых, я понятия не имею, есть ли там у Маркуса знакомства. Во-вторых, я уже сто лет не играла на концертах.

Я, конечно, вру. У Маркуса тесные связи с Бостоном, он вырос в Роксбери и стал кем-то вроде местной знаменитости. Он был первым афроамериканцем, получившим премию Уорта Бингема за журналистские расследования. Кучу лет проработал в «Бостон Глоуб», часто мелькал по телевизору, беря интервью у политиков и дипломатов, пока в тридцать шесть лет с ним не приключился инфаркт. Маркус сразу посмотрел на свою кипучую деятельность другими глазами, уехал из Бостона в Коннектикут и зажил на побережье более спокойной жизнью. Вероятно, хватило бы одного звонка, и все закрутилось-завертелось бы. Концерт – особая история. То, что я много лет не играла на таком высоком уровне, – чистая правда, но после маминых слов я задаюсь вопросом: а смогла бы?

– Зачем я тебе там?

– Я, наверное, одна не справлюсь.

Я вижу, как дрожат у нее руки над клавишами, и в выстроенной мной стене расшатывается кирпич.

– Почему ты мне не сказала?

В голове всплывает вопрос, заданный Томасом в тот вечер. «Кто-то из вас смертельно болен?» Нет, этого не может быть.

– Самозащита, наверное, – вздыхает мама. – Теперь ты знаешь, почему мне нужно взять под контроль остаток жизни и успеть исполнить мечту. Пойми меня.

Она разыгрывает знакомую карту. Кое в чем мы с ней очень похожи. Именно эта общая черта двигала мной, когда я полный день работала кассиром в банке, а ночами изучала журналистику и при этом в одиночку растила Рейн. Я не виновата, что она не осуществила свои мечты, но понимаю, почему она этого хочет. Бабушка с упреком говорила, что нам с мамой вечно чего-то надо. Для меня подобный упрек слаще похвалы. Кто-то меня называет напористой, кто-то – жесткой. Пусть думают, как хотят; благодаря этому качеству я многого добилась. Мама – меньше, но она и ставила на первое место другие вещи. Например, супружеские отношения.

Она улыбается.

– Знаешь, что мы будет играть?

– Ну ты даешь. Я еще не согласилась, а ты уже выбрала произведение.

Эта женщина переходит все границы. И все же, вопреки здравому смыслу, мое любопытство задето.

– Так ты согласна?

– Посмотрим.

Я впервые поднимаю на нее глаза, вовлекаюсь в наш парадоксальный разговор и следую за Белым кроликом в Страну чудес.

– Что ты выбрала?

– Десятый концерт Моцарта для двух фортепиано.

Она достает ноты из-под откидного сиденья и ставит передо мной.

– Я еще не сказала, что согласна!

Но уже начинаю наигрывать, ставлю ноги поудобней, плечи расслабляются по мере того, как произведение набирает ход. В памяти внезапно всплывает воспоминание из юности: последнее Рождество перед тем, как я уехала из дома, мы с мамой в то время были на ножах. Папе вздумалось ее удивить, коллективно исполнив песню «Устрой себе веселое маленькое Рождество». Столь банальный выбор мог сойти с рук только ему. Сначала он привлек к делу Вайолет, которую и уговаривать не пришлось, а она уже должна была завербовать нас. Я согласилась, хотя умоляла выбрать что-нибудь поинтереснее, не такое тривиальное. Томаса еле уломали.

Мы репетировали несколько недель (репетиции особо там не требовались), пользуясь тем, что мама уезжала давать уроки. Когда наступило рождественское утро, я уселась за пианино, рядом в пижамах выстроились Томас, Вайолет и папа. В углу стояла елка, на полу валялась скомканная оберточная бумага. Они спели, ужасно фальшивя, стараясь изо всех сил. Мама растрогалась, благодарила, с трудом выговаривая слова сквозь слезы. Казалось, я совершенно забыла об этом случае, а сегодня, спустя много лет, почему-то вспомнила. Я вглядываюсь в партитуру Моцарта, и у меня перехватывает горло.

Я не знаю, что принесет этот год, что решат мои родители, но сыграть с Бостонским оркестром – это хороший способ потянуть время, прекрасная отдушина, событие, которого стоит ждать, к которому нужно стремиться. Это мой подарок матери, осуществление ее мечты в благодарность за все, что она мне простила. Это подарок себе – той части себя, которой я позволила увянуть, – как символ нашей прежней гармонии. Воспоминание, за которое можно держаться, если то, что они говорят, правда; если, несмотря на наши надежды и протесты, через год они все-таки уйдут.

Глава 4

Эвелин

Июнь 1942 г.

Поезд, покачиваясь, отходит от Южного вокзала и везет меня обратно в Стони-Брук. Закончился второй, последний, год моего обучения в школе для девочек миссис Мейвезер. Прислоняюсь головой к прохладному стеклу, устраиваюсь поудобней. Напротив мужчина читает измятую газету, на первой полосе фотография девушек, продающих военные облигации. За окном серо-коричневые краски Бостона постепенно сменяются полосками зеленого и голубого – полями и небом.

Меня распирает от нерастраченной энергии; чем ближе мы подъезжаем, тем труднее находиться не дома. В вагоне душно от сигаретного дыма, я истосковалась по морскому бризу, хору цикад на ночном болоте, влажному песку под голыми ступнями. Есть и новое чувство: к волнению примешивается грусть. Я расстаюсь с Мэйлин, уроками игры на фортепиано, очертаниями новой жизни, которую я только-только начала наполнять красками. Вот преподаватель Бостонской консерватории Сергей, русский, – известно, что он крайне скуп на похвалу, – говорит, что я подаю большие надежды. Возможно, у них в следующем году будет место, и он позвонит, кому следует. А вот гостиная Мэйлин, где по вечерам собирается блистательная компания писателей, художников, музыкантов, и я, примостившись на диване, жадно их слушаю – от историй, которые вливаются в уши сладким нектаром, кружится голова. Еще списки желаний, которые меня научила составлять Мэйлин; свои желания я считаю нелепыми и осмеливаюсь их показывать только ей и Джозефу: помочить ноги в Тихом океане, посетить Всемирную выставку, покататься на слоне. Бостонский список, который мы придумали вместе, висит на зеркале в ванной, и мы с упоением выполняем пункт за пунктом: покататься по реке Чарльз, увидеть египетские мумии в Музее изобразительных искусств, поесть соленый арахис на стадионе «Фенуэй Парк». Затем улицы Бостона, полные нарядных людей, которым всегда есть куда пойти. И возможность прокатиться на троллейбусе: я сажусь в Бруклайне, выхожу на какой-нибудь остановке и брожу там часами, взбудораженная мыслями о том, что меня ждет.

Но остаться в Бостоне означало бы отказаться от той жизни, которой я жила раньше. Как же мне трудно было прощаться с Джозефом в конце прошлого лета! Мы целовались, все шло кру́гом, звуки исчезли, и я чуть не опоздала на поезд. Я люблю его, сколько себя помню. Наверное, потому, что он совсем не похож ни на меня, ни на Томми, который сплошь состоит из шумихи, бравады и шуток. Джозеф словно отполированный волнами камешек, который всегда носишь в кармане, и прикосновение к нему успокаивает.

Я знала, что он ходит на свидания и целуется с девушками. Своих чувств я никогда не показывала; обо мне, лохматой и с поцарапанными коленками, он в таком ключе не думал. Джозеф относился ко мне по-братски, мы дружили, потому что были двумя спутниками, вращающимися вокруг одной планеты. И только прошлым летом он меня увидел по-настоящему. Стал смотреть так, словно я была сном, от которого он не хотел просыпаться; я чувствовала его взгляд как физическое прикосновение, даже отвернувшись. Когда мы впервые поцеловались, сердце у меня запрыгало в ритме стаккато.

Весь год мы беспрестанно переписывались и урывками виделись по праздникам. После радости встречи слишком быстро наступала горечь расставания, и мне оставалось лишь томиться в ожидании следующего письма, следующего приезда, следующего поцелуя. Я вечно была в состоянии раздвоенности. В Стони-Брук мне не хватало бостонской суеты, в Бостоне я скучала по объятиям Джозефа, по чувству принадлежности, по дому.

Когда поезд, дернувшись, останавливается на Юнион-Стейшен, у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Я хватаю чемодан и тащу его мимо пассажиров, пробирающихся к проходу. На ходу приглаживаю волосы, поправляю заколку, досадуя, что за время поездки прическа примялась. Высунувшись из вагона, замечаю Джозефа, который на голову выше колышущейся толпы. Рядом с ним Томми, оба в заправленных в брюки рубашках с коротким рукавом и воротничком на пуговицах. В этот раз я сначала бегу к Джозефу и, бросив чемодан, прыгаю к нему в объятия. Он отрывает меня от земли, и наши поцелуи подобно глотку воздуха избавляют меня от чувства раздвоенности.

– Может, хватит, а?

Томми смеется, прикрывая глаза рукой, сигарета подпрыгивает между губ. Я выскальзываю из рук Джозефа и крепко обнимаю брата.

– Как прошел второй год? Теперь ты, наверное, еще культурней, чем прошлым летом?

– Естественно! Культура прямо из ушей лезет, – говорю я, широко улыбаясь и делая нарочитый реверанс.

– Ты такая красивая! – Джозеф обнимает меня за талию и снова целует, а потом берется за мой чемодан. – Добро пожаловать домой!

Домой. Какое странное, зыбкое слово.

Доехав до «Устричной раковины», Джозеф оставляет отцовский «Форд» на дорожке, и мы вместе направляемся к крыльцу. Я захлебываюсь от избытка чувств: не сосчитать, сколько раз за последний год я представляла себе нашу встречу, этим спасаясь во время приступов одиночества.

– Как здорово, что нам не придется больше прощаться! Наконец-то мы снова вместе. Навсегда, – говорю я, лучезарно улыбаясь сначала Джозефу, затем Томми и ожидая ответной улыбки или хотя бы кивка.

Но они мрачнее тучи. Томми смотрит прямо перед собой, Джозеф уставился в землю. Я осекаюсь.

– Что такое? Томми, только не говори, что теперь ты вместо меня собрался к миссис Мейвезер!

Я смеюсь. Выражение их лиц не меняется, и я резко замолкаю.

– Что происходит?

– Скажи ты. – Томми дергает подбородком в сторону Джозефа.

Его лицо пугает меня своей бесстрастностью – это не мой брат, это какая-то маска, мрачная копия.

– Что скажи?

Я так крепко вцепляюсь в Джозефа, что улавливаю пульсацию у него в мышцах. Переключаю внимание на него – он быстрей расколется.

– Вы о чем?

Он смотрит на меня сверху вниз виноватым взглядом.

– Мы записались добровольцами.

Я отбрасываю их руки, будто это провода под напряжением; в голове расползается туман, погребая под собой восторг, который я испытала по приезде домой.

– Да как вы…

Томми роется в кармане, делая вид, что что-то ищет, лишь бы не встретиться со мной глазами.

– Нам пришлось.

– Да с чего вдруг! Девятнадцатилетних не призывают!

Ноги у меня становятся ватными. Джозеф прижимает мою руку к своей груди.

– Это дело времени.

– Откуда ты знаешь?!

К глазам подкатывают слезы, и я яростно моргаю. Томми закуривает «Лаки страйк».

– Эви, мы хотим себя проявить. Думаю, ты нас понимаешь, как никто. Мы не стали ждать, пока попадем под призыв. – Он выпускает тонкое облачко дыма. – Ну кому я объясняю. Тебя самой два года дома не было.

Я мотаю головой.

– Это совсем другое! Мне там не угрожала смерть!

Томми приподнимает брови и спрашивает с кривой ухмылкой:

– Разве? А от скуки?

– Ничего смешного!

Он отмахивается.

– Умирать – это не про нас.

От слова «умирать» у меня подкашиваются ноги. Я хочу возразить, прокричать вопросы, которые вертятся в голове… Ничего не выходит. Так и стою, бессильно свесив руки.

– Ладно, я пойду. Вам нужно поговорить и все такое.

Томми сжимает мой локоть и уходит через заросший буйной зеленью луг, оставляя нас на покосившемся крыльце «Устричной раковины». Мы стоим молча, не касаясь друг друга. Синее небо без единого облака, теплый ветер и солнце сейчас совсем некстати. Я мечтаю укрыться под покровом ночи и в одиночестве слушать мрачный стук дождя за окнами темной комнаты. Позвякивают китайские колокольчики из ракушек, Джозеф крутит расстегнутую пуговицу на рубашке.

– Как вы могли?!

У меня на глазах слезы, я принимаюсь разглядывать свои туфли – мэриджейны на каблучке – и елозить подошвой по деревянным доскам крыльца. Джозеф с силой – мне даже кажется, до боли – трет костяшки пальцев друг о друга.

– Не знаю, что и сказать… Томми ведь не отступается. Я говорил, мол, давай подождем, посмотрим, что к чему, а он как заладил: надо поступать по-мужски, я все равно уйду добровольцем хоть с тобой, хоть без тебя… А одного я его не отпущу, ты и сама бы этого не хотела.

Теребя волосы, я опускаюсь на ступеньки крыльца.

– Снова с тобой прощаться? С вами обоими? А если что-то случится?

Джозеф садится рядом, зажав пальцы между коленями. Его нога в нескольких дюймах от моей, но он не придвигается ближе, и я ощущаю расстояние между нами так же ясно, как чувствовала бы его прикосновение.

– Не знаю… Я очень серьезно к этому отношусь и понимаю, как все может обернуться. Пойми, он мне тоже как брат! Мне больно от мысли, что я от тебя уеду, но я себе не прощу, если с ним что-то случится, пока я тут отсиживаюсь!

Я заливаюсь горючими слезами, потом делаю попытку продышаться. Джозеф нежно обнимает меня сильными руками и целует в щеку.

– Не плачь, ну пожалуйста!

Я впервые встречаюсь с ним взглядом и натыкаюсь на нечеткий контур своего отражения в глубине его карих глаз.

– Когда вы уезжаете?

– Через две недели.

– Две недели?!

– По-другому нельзя.

– Я вернулась домой, чтобы побыть с тобой! – умоляющим тоном говорю я.

– В смысле? – удивляется Джозеф. – Школа закончилась, вот ты и вернулась.

– В Бостонской консерватории было место – не знаю, может, я бы и не поступила, конечно, – но я отказалась, потому что это еще на четыре года там оставаться.

– Ты о чем?

Он отстраняется, в замешательстве хмуря брови.

– Я могла остаться в Бостоне. Что мне здесь делать, если ты уезжаешь?

– Здесь вообще-то твой дом, – отвечает Джозеф. – Я скоро вернусь, не успеешь и глазом моргнуть, и мы с тобой заживем ровно с того момента, на котором остановились.

Теперь я рыдаю, не стесняясь. Я думаю о том, что я потеряла и что мне еще предстоит потерять, и с трудом выговариваю:

– Снова прощаться – это невыносимо!

Джозеф держит ладонями мой дрожащий подбородок и большими пальцами вытирает размазавшиеся по щекам слезы.

– А мы и не будем.

Он прижимает меня к себе, я утыкаюсь ему в плечо, оставляя на рубашке мокрые разводы, и стою так, пока не успокаиваюсь.

Джозеф и Томми уезжают туманным, дождливым утром. Над Лонг-Айлендом висит поднимающаяся от пролива дымка, Бернард-Бич плохо видно за струями дождя. Томми в парадной форме. Папа с крыльца отдает ему на прощание честь, мама, сияя от гордости, целует в щеку. Носовой платок у нее просто для красоты, он абсолютно сухой. Их сын, местная звезда, вот-вот станет настоящим героем.

Заходим за Джозефом в «Устричную раковину»: он стоит на крыльце, его мать рыдает, уткнувшись ему в плечо. Он низко наклоняется, чтобы ее обнять, а она так крепко хватает его за форму, что, когда он выпрямляется, на ткани видна помятость. Потом Джозефа заключает в объятия отец, такой же высокий, как и он, и массивный словно медведь.

– Храбрость храбростью, сынок, но обязательно возвращайся домой, слышишь? Вместе с Томми!

Глаза у него красные, наверное, натер или не выспался, или и то и другое. Родители Джозефа старше моих, у них уже морщины и седина. У них много лет не получалось зачать ребенка, а потом вдруг родился Джозеф – свет в окошке. В детстве мать его то и дело тискала, а отец сажал на свои широкие плечи и с плеском сбрасывал в воду. Когда он подрос, они по-прежнему были с ним ласковы, да и друг с другом тоже. Я смотрю, как они прощаются, и остро чувствую боль, которую две недели, проведенные вместе, прятала где-то глубоко. Эти дни, пронизанные радостью и тревогой, стали последним глотком воздуха, нашей тайной вечерей.

Вот мы втроем уже на вокзале. Томми и Джозеф стоят напротив меня в форме цвета хаки: пилотках и кителях с галстуками. Вокруг тут и там удручающие сценки: подружки, жены, матери в своих лучших платьях и шляпках с тоской цепляются за прощальные объятия, поцелуи и слова утешения – зыбкие, мимолетные. Мы столько летних дней провели вместе, однако сейчас все по-другому: нет больше солнца, синего неба, свободы. Я ощущаю эту перемену с тупой и усиливающейся со временем болью – как от микротрещины в кости.

Томми прислоняется к колонне и, пуская кольца дыма, наблюдает за тем, как другие мужчины грузятся в вагоны.

– Ты и соскучиться не успеешь, как мы вернемся. Увидев, какой я обаятельный, а Джо симпатичный, немцы сами сдадутся.

Он одаривает меня своей самой широкой улыбкой, поигрывая бровями. Я пытаюсь ответить тем же уверенным тоном, но у меня каменеют челюсти.

– Берегите себя, вы оба. – Мой голос звучит ровно.

Я выплакала все слезы накануне ночью, сегодня утром у меня уже нет сил плакать.

– Томми, пожалуйста, не делай глупостей.

Он со смехом выдыхает последнее колечко дыма и тушит окурок носком ботинка.

– Мне бы и в голову такое не пришло!

Я выдавливаю из себя улыбку.

– До встречи! Люблю тебя, дорогой братик.

– И я тебя люблю, Эви!

Он заключает меня в крепкие объятия, я утыкаюсь подбородком в шершавый шерстяной китель. Снова хочется плакать. С трудом проглатываю слезы. Скоро наши дни рождения. Как праздновать без ребят?

– Джо, пойду займу места. Встретимся в вагоне.

Томми хватает сумки, и Джозеф, кивнув, провожает его взглядом, а потом поворачивается ко мне.

– Присмотри там за ним, хорошо? Вообще друг за другом присматривайте… – говорю я, запинаясь, потому что теперь, когда Томми в поезде, до меня окончательно доходит, что они уезжают.

– Так и будет, Эвелин.

Он берет меня за подбородок, и мне теперь не отвернуться. Передо мной его губы, которые так часто смыкались с моими, целовали меня с настойчивым и нежным языком. Линия подбородка, по которой, лежа в ленивые послеобеденные часы, я проводила кончиками пальцев в надежде запечатлеть, запомнить. Джозеф так пристально смотрит на меня глубокими карими глазами, что я вижу в них свое отражение; меня завораживает это зеркало в зеркале, бесконечный взгляд в самую глубину себя.

– Я все сделаю, чтобы мы оба вернулись домой.

– Обещай! – Голос меня подводит, срывается.

Джозеф морщится и закрывает глаза, словно от боли.

– Я не могу этого обещать… Я сделаю все, что в моих силах…

– Обещай, Джозеф! Если ты дашь мне обещание, то не сможешь его нарушить… Может, это вас убережет… Я хочу вас уберечь!

Я начинаю плакать. Мои слова лишены всякого смысла; я продолжаю что-то бормотать об обещаниях, ноги слабеют, и Джозеф прижимает меня к себе.

– Обещаю, – шепчет он, касаясь губами моего уха, а потом почти утыкается носом мне в нос. – Я люблю тебя, Эвелин.

После этих слов, произнесенных впервые, меня покидают последние силы. Дымный сырой воздух рассекает гудок поезда, и оставшиеся на платформе пассажиры бегут к вагонам. Я, ошеломленная, молчу, а сердце кричит, однако не в силах вырваться из капкана и дать подсказку языку. Я хочу, хочу сказать, что тоже его люблю, но… Лишняя секунда колебания перед прыжком с обрыва, и все, момент ушел. Я не могу одновременно прощаться и признаваться в любви. Если я не признаюсь сейчас, ему придется вернуться домой, чтобы это услышать. Придется! Я вырываюсь из его объятий, с мокрыми щеками, с розовыми пятнами на ключицах – там, где я прижималась к колючей шерсти кителя.

Я люблю тебя, Джозеф!..

Вместо этого я говорю:

– Возвращайся домой, хорошо? Вы оба возвращайтесь.

Его глаза ищут мои, вымаливая ответ. Эти глаза-зеркала… Поезд снова дает гудок, я целую Джозефа, приглаживаю ему выбивающиеся из-под пилотки волосы и подталкиваю к вагону, издавая что-то похожее на стон.

– Возвращайся ко мне!

И вот он уезжает. Я стою, внутри пусто. Лезу в карман за носовым платком и чувствую бархат на кончиках пальцев. Фиалки. Я перебираю в кармане лепестки и не ухожу даже тогда, когда перестаю различать вдалеке размытые очертания поезда.

Что вспоминается из того времени после отъезда Джозефа и Томми? Ноющие запястья. Ноющие запястья и боль в груди. Я считаю дни, которые тянутся, как морские водоросли по волнам. Внутри себя я будто берегу место для нас троих, которое вновь наполнится жизнью, как только закончится война. Провожу время за пианино, пишу письма и шью парашюты. На фабрике «Арнольд», что разместилась в кирпичном здании бывшей школы, нас таких целая комната – женщин, которые ждут возлюбленных, братьев, сыновей и, сидя за стрекочущими швейными машинками, делятся переживаниями и новостями с передовой. Некоторые девочки, с которыми я ходила в школу до того, как уехала к миссис Мейвезер, выглядят намного старше восемнадцати – на лбу у них залегли морщины от страха. Мы поддерживаем друга друга, но в глубине душе понимаем: шансы на то, что все наши солдаты вернутся, невелики. Каждая потеря опустошает; я сопереживаю и тут же с чувством вины мысленно радуюсь, что телеграмма пришла не к нам в дом, и эгоистично молюсь о том, чтобы горе обошло меня стороной. При шитье парашютов я ощущаю, что делаю что-то осязаемо важное. Я говорю: «Вот, держитесь, летите». В моих снах парашюты, которые я шью, раздуваются и становятся похожими на облака или медузы, но приземляются всегда пустыми.

Джозеф в конце письма всегда пишет «люблю тебя», я подписываюсь «твоя Эвелин». Я и правда его. Я его люблю. Всегда любила. Именно поэтому я не доверяю это письмам, не хочу слать надежду через целый океан. Я приберегаю свои чувства, записываю их на листочках, которые не отправляю; записки с признаниями никогда не опустятся в почтовый ящик. Я пишу и Томми, подразнивая новостями из Стони-Брук. Сообщаю ему, например, что самые красивые девушки города теперь работают в госпиталях. Томми шутит в ответ, что, если так, ему надо срочно получить ранение.

Я храню письма Джозефа в тумбочке у кровати вместе с цветочными лепестками, которые давно засохли. Иногда я беру их в руки и, хоть они и хрупкие, пересыпаю туда-сюда между ладонями. Я с удовольствием трогаю лепестки и представляю, как Джозеф их держал, еще когда они были свежими; его рука – последнее, чего они касались, прежде чем отправиться ко мне в карман. Мне нравится перечитывать первое письмо Джозефа. Оно пришло через несколько недель после их отъезда, которые я провела в основном в одиночестве. Я сижу на причале, где мы впервые поцеловались, слушаю шум океана и читаю его снова и снова. Плеск волн гораздо громче теперь, когда я одна.

Дорогая Эвелин!

Я постоянно думаю о том, как мы попрощались. Ломаю голову, почему ты мне не ответила, оттолкнула меня. Я знаю, какая ты сильная. Может, ты просто побоялась сказать о своих чувствах. Побоялась показаться слабой. Пойми, я хочу, чтобы моя любовь тоже придавала тебе силы. Не надо быть сильной в одиночку.

Я сказал, что чувствую, и буду всегда об этом говорить. Я тебя люблю, и не нужно было откладывать признание до последнего. Я тысячу раз хотел это сделать… На причале, в океане и когда мы лежали на песке. И все же не признался, потому что это выглядело бы, как будто я прощаюсь. Но там, на вокзале, я понял, что не могу уехать, не произнеся эти слова. Не подумай, я давно это решил, не в последний момент.

Ты не обязана мне говорить о своих чувствах. Может, сейчас не время. Однако я верю, что, когда я вернусь, между нами все будет по-прежнему. Верю, что наша любовь будет становиться все сильнее и преодолеет все испытания. Даже эту нашу разлуку. Даже войну. Не спрашивай, как мы здесь, я не буду об этом писать, ладно? Зачем тебе волноваться о вещах, которые ты не можешь изменить? Не хочу тратить бумагу на описание всяких ужасов, лучше я вложу в свои письма любовь. Ты тоже свои наполни любовью и пришли мне. Это поможет мне вернуться домой.

Люблю тебя,

Джозеф

Я делаю, как он просит. Наполняю строчки любовью, но само слово не пишу.

Я рассказываю ему о своей отдушине – пианино. О том, как пальцы танцуют над клавишами стремительный танец, создавая что-то отдельное и в то же время становящееся частью меня, потому что ноты продолжают звучать во мне, даже когда я отхожу от инструмента. Я рассказываю ему о парашютах, рулонах бесконечного шелка. О том, как при каждом стежке мысли уносятся в детство и в голове одна за другой сменяются картинки. Вот Томми вылавливает прозрачную лунную медузу, у которой нет жал, и кладет ее, колыхающуюся, мне на ладонь. Вот Джозеф сидит на причале, моя нога у него на коленях, и, нахмурив брови, достает раковину с острыми краями, вонзившуюся мне в палец. Вот мы втроем прыгаем с Капитанской скалы в ледяную пучину. Томми и Джозеф забираются на скалу снова, на самый верх, чтобы сигануть с отвесной вершины, а я подбадриваю их возгласами, бултыхаясь внизу.

Рассказываю, как вышиваю инициалы Т. С. и Д. М. на краешке каждого парашюта перед тем, как его упакуют. Крошечные буквы, о которых знаю только я. Я вышиваю их снова и снова, ради обладателей этих инициалов, и надеюсь, что это принесет удачу тем, кто будет прыгать с моим парашютом.

Я не рассказываю о лепестках, о том, как я представляю, что они касались его кожи. Молчу о своих мечтах о Бостоне, громыхающих трамваях, лабиринте каменных особняков, среди которых я чувствовала себя огромной и крошечной одновременно. Об извилистых, вымощенных булыжником улочках, на которых я теряла и обретала себя, представляя свое альтернативное будущее. Об упущенных сроках и шансах, другой жизни, унесенной войной, ответе, который я не узнаю, и той девушке, которой я была раньше.

Вот чем мне запомнится время разлуки. Тоска, музыка, лепестки, парашютный шелк и письма, которые уносятся прочь, словно подхваченные ветром, с надеждой на благополучное приземление.

Глава 5

Джозеф

Июль 2001 г.

Высокие волны захлестывают причал, мы занимаем свое обычное место и ждем детей и внуков, которые будут потихоньку подтягиваться на протяжении всего утра. Недавний День независимости выпал на среду, отчего празднование растянулось: каждую ночь в течение недели в небе что-нибудь гремит да хлопает, на дюнах валяются картонные корпуса и коробки от использованных фейерверков.

Нашей старшей внучке Рейн, единственной дочери Джейн, двадцать семь лет. Она первой из внучек вышла замуж, отдав прошлым летом руку и сердце коренастому итальянскому пареньку Тони Сандуччи, который с отцом и дедом работает в семейном автосервисе «Сандуччи» неподалеку от Бостон-Пост-роуд. Они снимают жилой гараж в городе – им до нас недалеко – и появляются первыми с перекинутыми через плечо полосатыми шезлонгами. Джейн, закончив утренний выпуск местных новостей, тоже на подходе. Приблизившись к нам, Рейн бросает свой шезлонг и заключает меня в долгие, крепкие объятия.

Она знает.

И снова острая боль, неугасимое раскаяние, тихо пульсирующая вина за то горе, которое мы впустили в нашу обитель. Даже сегодняшний день – мы отмечаем семьдесят шестую годовщину Эвелин – окутан печалью.

На праздник поездом приехали двое старших детей Вайолет и Коннора. Двадцатитрехлетняя Молли после окончания университета Роджера Уильямса живет в Провиденсе, а Шеннон, которой двадцать, проходит летнюю стажировку в Музее науки в Брайтоне – учеба в Бостонском университете подходит к концу, и ей пригодится эта строчка в резюме. Они появляются перед обедом, таща с собой холодильники с газировкой и сэндвичами: Вайолет, Коннор и четверо детей. Кроме Молли и Шеннон у них есть Райан, который проводит дома последнее лето, а потом уезжает в колледж, и Патрик – у него с самой старшей сестрой разница в десять лет, ему двенадцать. Патрик поглощен своей приставкой «Геймбой», но при виде меня смущенно ее прячет. Снова долгие объятия, у всех напряженные лица. Вопросов нет, есть лишь полные боли взгляды, которые меня преследуют, даже когда я закрываю глаза. Наше решение сидит в засаде, как враг, затягивая к себе в сети полные грусти моменты. Когда Коннор наклоняется, чтобы спросить Эвелин, как она себя чувствует, Вайолет смахивает слезы. Джейн задумчиво смотрит на воду. Отсутствие Томаса для нас как сигнальный флажок: бросается в глаза, транслирует его неодобрение. Рейн подтаскивает свой шезлонг поближе ко мне.

– Деда, а расскажи, как мама была маленькая и с ней постоянно что-нибудь случалось!

Джейн тихо смеется.

– Так, сколько у нас времени?

– Да вы все это сто раз слышали, – говорю я.

– Я еще хочу! – просит Рейн, склоняя голову мне на плечо.

В честь дня рождения Эвелин мы стараемся не думать о грустном или хотя бы делаем вид. Едим завернутые в целлофан сэндвичи, чипсы с солью и уксусом и вишню из пакетиков, сплевывая косточки на песок. Над нами бескрайнее голубое небо, расчерченное тонкими облачками, похожими на реактивный след. Мимо с ревом пролетает самолет, который тащит за собой баннер, рекламирующий свежего лобстера по цене шесть долларов девяносто девять центов за фунт в закусочной «Дары моря от Хэла». После каждого купания мы греемся на солнце, сушим, лежа на жестких после стирки полотенцах, плавки и купальники и гоним прочь печаль, которая камнем лежит на душе.

С отливом на песчаной отмели начинается игра в тачбол. Я встаю, всей душой стремясь туда, к моим внукам, которые снова играют вместе.

Неужели это в последний раз?

Эвелин полулежит рядом со мной, зачесанные назад волосы у нее абсолютно сухие: ее покачивает с утра, и в воду она решила не заходить.

– Не хочешь прогуляться? – спрашиваю я.

– Ты иди, – она прикрывает глаза рукой. – А я с удовольствием понаблюдаю.

Я пробираюсь по уже проложенным следам, стараясь не наступить на улиток и раков-отшельников. При моем приближении внуки, заляпанные мокрым песком, издают радостные возгласы.

– Чур, стариков не обижать!

Я поднимаю руки, изображая, что сдаюсь.

– Давай немного побросаем!

Райан улыбается и, прежде чем кинуть мне мяч, споласкивает его в воде, которая уже прибывает, заливая песчаную отмель. Это его последнее лето перед колледжем, он почти взрослый – на пороге того, что для меня уже позади. Мы становимся в круг и, передавая мяч друг другу, по очереди рассказываем всякие истории, которые из-за частого упоминания превратились в семейные легенды, пока поднявшаяся до щиколоток вода не выгоняет нас на берег.

За нашими шезлонгами Эвелин припрятала коробку с пустыми бутылками из-под вина и пару вымытых банок из-под джема, а также блокноты и ручки, которые она выудила из ящика со всякими мелочами. Отправить послание в бутылке. Это желание из извлеченного на свет старого списка – не единственное, которое мы надеемся исполнить в нашем заключительном году. К большим мечтам добавляются маленькие радости, которые Эвелин хочет испытать в последний раз. Клубника, которую мы ели прямо с куста, – не очень крупная, рубиново-красная и согретая солнцем. Шоколадно-солодовый молочный коктейль и соленый картофель фри. Первый поспевший нектарин на пробу. Распахнутые на ночь окна, куда врывается летний воздух.

И особенно такие дни, как этот.

Эвелин раздает бутылки, ручки, бумагу, и дети, опустившись на колени, пишут послания на деревянных подлокотниках или друг у друга на спине.

Я подглядываю в листочек Эвелин, а она со смехом тычет в меня ручкой.

– Та-а-ак, попрошу не списывать!

В итоге вывожу единственное, что приходит мне в голову: Д + Э. Я будто вырезаю наши инициалы на стволе дерева, как свидетельство, доказательство того, что мы здесь были. Сворачиваем листочки в свитки, засовываем в бутылки, закупориваем и все вместе, прошлепав через песчаную отмель, заходим по колено в воду вдогонку за садящимся солнцем. Эвелин считает до трех, и мы забрасываем послания подальше, а потом наблюдаем, как они плывут по течению и исчезают.

– Ну вы же понимаете, что их наверняка выбросит к нам же на пляж? – говорит Джейн.

– Умеешь ты все испортить, – вздыхает Вайолет.

– Большинство вещей в конце концов возвращаются туда, откуда пришли, милая, – подтрунивает Эвелин, толкая Джейн в бок. – Но им надо давать шанс найти свой путь.

Все спешат домой, чтобы привести себя в порядок перед ужином; внуки спорят, кто будет мыться в уличном душе. Мы с Эвелин отстаем, не желая пропускать наше любимое время суток. К этому часу другие семьи уже расходятся с пляжа, солнце садится, легкий ветерок сдувает с загорелой кожи накопившееся за день тепло. Завтра берег снова будет усеян зонтиками карамельного цвета, но пока мы одни.

Я мечтаю о таких бесконечных днях, как этот, когда наступает отлив и вода откатывается от песчаной отмели, протянувшейся вдоль берега, словно длинная рука. Вдыхаю в легкие терпкий соленый воздух. Время застегивать кофты и накидывать на колени полотенца; на пляже тихо, и слышно только море. Не сосчитать, сколько вечеров провели мы здесь с Эвелин, любуясь закатом в отзеркаленном небе.

Волны набегают и отступают, будоража воспоминания. Джейн с косичками месит мокрый песок, строя островерхий замок. Жаждущая внимания Вайолет крутит сальто в прибойных волнах. Томас с отстраненным видом бросает камешки с причала. Эвелин бежит за детьми и со смехом поднимает их к небу. Собирает в пластмассовое ведерко зеленых крабов, маленьких, в которых и есть-то нечего, а затем выпускает обратно в воду. Показывает, как их нужно держать, чтобы не ущипнули – зажав большим и указательным пальцами между задними лапками, – и переворачивает, чтобы определить пол по форме пластины на брюшке. Внуки наперегонки плывут к Капитанской скале: четыре рыжих макушки под предводительством белокурой двоюродной сестры Рейн. Привязав к причалу огромный плот, играют в царя горы, скидывая друг друга в воду; до нас долетают их вопли. Мы сидим в шезлонгах, читая, разговаривая и позволяя себе роскошь вздремнуть в тени наклоненного зонта.

Эвелин, довольная, вздыхает.

– Какой сегодня чудесный день.

Я киваю.

– Да, лучше не придумаешь.

У нее на лице морщины, пигментные пятна. За нашу совместную жизнь мы как будто были женаты несколько раз – и каждый раз похоже, но по-другому. Знакомо, но по-новому. На протяжении нашего брака она никогда не была моей, и даже сейчас, когда мы вместе подходим к концу, она не моя. Она никогда не принадлежала кому-либо, кроме себя, а я никогда не принадлежал кому-либо, кроме нее.

– Ты боишься? – спрашиваю я.

Мы пробираемся сквозь наши туманные убеждения, берущие исток скорее в надежде, чем в религии, в принадлежности к нашему миру, которую мы чувствуем всем своим существом, тем не менее никогда не называем. С детства прививаемое нам христианство оказалось узким туннелем, и вход в него теперь перекрыт, потому что с каждой потерей туда падали тяжелые камни.

Эвелин отвечает не сразу.

– Боюсь за детей – каково им придется. Страшно, если вдруг пойму, что не готова, или вообще соберусь передумать.

Не знаю, сможем ли мы довести дело до конца, когда настанет день икс. Обнять тех, кого любим, и уйти, понимая, что все, другого раза не будет. Мне до сих пор не дает покоя вопрос: год – это слишком долго для Эвелин, чтобы продержаться в нормальном, как сейчас, состоянии, или, наоборот, она могла бы прожить гораздо дольше?

Ее рука в моей будто маленькая птичка, я легонько ее сжимаю.

– Всегда можно передумать, Эвелин. Кто сказал, что нельзя?

– Тебе можно. Даже нужно.

– Нам обоим!

– Ну да, будто у меня есть выбор.

Что есть наш собственный выбор – это для нас чувствительный предмет разногласий. Однако я не спорю.

– У нас нет вечности, но, по крайней мере, конец наступает на наших условиях. По крайней мере, нам не нужно все время прощаться.

Я целую ее дрожащие, распухшие в суставах пальцы и бормочу:

– Мы счастливчики…

Она улыбается, морщинки вокруг губ становятся резче, а голос переходит в шепот.

– Мы всегда такими были!

Над горизонтом тянутся розовые облака. Пролив Лонг-Айленд сегодня спокоен, вода подернута розовым и настолько неподвижна, что кажется продолжением цветистого неба. Мы сидим до тех пор, пока солнце не опускается слишком низко и перестает греть, пока не заканчивается день, обещая еще больше тепла на грядущие дни, которые – предсказуемо и неумолимо – закончатся слишком скоро.

Позже, уже придя домой и сидя на кухне, мы вдруг слышим, как открывается парадная дверь. По плитке глухо постукивают подошвы мужских туфель и звонко цокают женские каблучки – из прихожей к нам приближаются шаги двух человек. Приехали Томас и Энн. Джейн удивленно поднимает брови, смотрит на меня, потом на часы в углу и молча ставит на стол булочки. Я понимаю, что она хочет сказать. Сегодня суббота, у них был целый день, чтобы приехать, и тем не менее они дотянули до вечера.

Эвелин вытирает руки о фартук и, оставив ложку в кастрюльке с соусом, бросается их целовать. Чувство облегчения быстро сменяется у нее приливом нежности. Томас не появлялся и не звонил с тех пор, как в прошлом месяце мы объявили о своем решении. Четыре наших сообщения остались без ответа, в одном из них мы приглашали его на сегодняшний праздник.

Приобнимаю Томаса – он, правда, уклоняется – и говорю:

– Молодцы, что вдвоем приехали.

Он стряхивает пушинку с рукава.

– Да, извини, что поздно. Срочные дела по работе.

Я опираюсь на спинку своего стула, что стоит во главе стола.

– Томас, сегодня суббота.

Сын снимает спортивную куртку и вешает ее на стул у противоположного края стола.

– В Нью-Йорке и по субботам работают, пап.

– Я его тоже совсем не вижу, клянусь! Но вряд ли вам от этого легче.

Энн обнимает меня и протягивает бутылку. Руки у нее словно изящные веточки, элегантное платье облегает стройную фигуру. Прямые светлые волосы отливают блеском. Она почти такая же высокая, как Томас, и успехов у нее не меньше: она директор рекламного агентства на Манхэттене, они работают в нескольких кварталах друг от друга. Энн всегда привозит нам из города какие-нибудь вкусности: изысканные сыры, импортные ликеры, затейливую выпечку. Когда мы в честь шестнадцатилетия повезли Рейн на бродвейский спектакль, Томас и Энн пригласили нас поужинать в ресторане «Окно в мир». От высоты у Эвелин слегка кружилась голова, а Рейн постоянно вскакивала из-за накрытого льняной скатертью столика и, прижимаясь ладонями к стеклу, восхищенно разглядывала кажущийся игрушечным бесконечный город.

Я беру красное вино и говорю спасибо.

– Понятно, что у вас сумасшедший график, но сегодня такой важный день! И на пляже мы здорово отдохнули. Жаль, что вас не было.

– Сейчас-то мы здесь! – Томас заметно резковат со мной. – Что там с ужином, ма?

– Все готово. Вы как раз вовремя, – радостно кудахчет Эвелин, поправляя разложенные приборы.

– На самом деле он хотел спросить, как вы себя чувствуете, – вмешивается Энн и участливо интересуется у Эвелин: – Как самочувствие?

– После вашего приезда гораздо лучше. – Она стискивает руку Энн. – Хватит обо мне, еда стынет.

Остальные члены семьи занимают свои места, и мы жадно набрасываемся на горячее после долгого дня, проведенного на солнце. Вайолет и Коннор сидят далеко друг от друга, между ними – дети. Когда они только познакомились, они чуть ли не на одном стуле были готовы сидеть, а сегодня обменялись от силы парой слов. Вайолет сказала, что Патрику нужен солнцезащитный крем; Коннор спросил, какой сэндвич ей достать из холодильника: с ветчиной или с индейкой. Их отношения сейчас держатся только на детях и общих домашних делах. Они словно болтаются над бездной, нельзя их оставить в таком состоянии, не зная, найдут ли они точку опоры, не кинув им спасательный трос. Коннор мне всегда нравился. Еще при первом рукопожатии он показался мне искренним и надежным, несмотря на их бурный роман и быструю помолвку. И он мне до сих пор симпатичен. Я – за Коннора.

Все постепенно наедаются и переходят к разговорам о работе, учебе, планах на лето; я встаю, чтобы произнести тост. С бокалом в руке окидываю взглядом тяжелый сосновый стол, разнокалиберные стулья, собранные со всего дома, и членов своей семьи, сидящих бок о бок по периметру. На столе запеченная свинина в соусе, кукуруза в початках, картофель по-французски, тушеная зеленая фасоль. Из рук в руки передаются солонка и перечница с изображением парусников и щербатая масленка. Через приоткрытую дверцу шкафа позади стола видно шаткую стопку настольных игр и пазлов. На меня направлены выжидающие взгляды, вилки и ножи замирают, в открытые окна дует легкий ветерок. Наш дом одиноким маяком сияет в темноте.

– Не верится, что еще один год прошел. Тебе семьдесят шесть, Эвелин, и ты такая же красивая, как тогда в шестнадцать, когда сошла с поезда. Мы, конечно, и представить не могли, что нам придется пережить за нашу совместную жизнь. – Я делаю паузу и киваю в сторону детей и внуков. – Не могли вообразить ту радость, которую все вы нам принесли. – И заканчиваю, повернувшись к Эвелин: – Спасибо за то, что ты рядом. Ты для меня – всё. Люблю тебя. С днем рождения!

Звенят бокалы, все наперебой поздравляют Эвелин. Она благодарит с сияющими глазами.

Слеза стекает по щеке Джейн, нашей независимой и стойкой старшенькой. Необузданная, комок нервов, рук, ног и волос; сто лет не видел ее плачущей. С непримиримым видом она мотает головой.

– Вы этого не сделаете.

За столом воцаряется тишина. Вдруг громко всхлипывает Вайолет, у нее всегда все чувства как на ладони. Однажды в детстве она нашла в траве яйцо малиновки. Поблизости не было никаких гнезд. Она завернула его в полотенце и положила в коробку у своей кровати, а по ночам пела ему песни. Увы, птенец не вылупился. Вайолет так рыдала, когда хоронила яйцо, что у меня заходилось сердце. Сегодняшние слезы дочерей чуть ли не заставляют меня пересмотреть свое решение. Хочется избавить их от боли, высидеть яйцо, выпустить птицу на волю.

– Это бессмысленно! – вспыхивает Томас.

Энн хлопает его по руке.

– Хватит, а? Сейчас не время.

– А когда? Судя по их словам, времени-то у нас совсем немного.

– Это наша жизнь, наше решение, – спокойно говорит Эвелин, даже слишком спокойно. – Ты действительно хочешь это обсуждать при детях?

– Это касается не только вас, а всех нас тоже! Включая их! – Томас указывает вилкой на внуков, опустивших глаза в тарелки.

Эвелин соглашается:

– Что ж, это правда. Вайолет, Коннор, что скажете?

Вайолет кивает.

– Они уже взрослые, и Патрик все понимает, хотим мы того или нет. Хорошо, если они услышат напрямую от вас.

– А как вы собираетесь это сделать? – вклинивается Томас, его голос напоминает скрежет наждачной бумаги.

– Уж с такими-то вопросами зачем лезть?

Впервые за вечер я слышу Коннора с его бостонским говором. Хмуря рыжеватые брови, он смотрит на Томаса. Тот наклоняется вперед.

– Ну они ведь так хорошо все продумали, поэтому я хочу знать. Как?!

– Томас, не сходи с ума!

Вайолет бледнеет. Внуки молчат. Не слышно даже стука вилок о тарелки. Патрик рос со старшими сестрами и братом и привык слышать разговоры, для которых был слишком мал, но, боюсь, сегодняшний – это перебор для любого двенадцатилетнего ребенка, даже для Патрика. Поворачиваюсь к нему. Щеки у парнишки порозовели, глаза опущены. Меня тревожит, какие воспоминания у него останутся о сегодняшнем вечере. Как этот разговор повлияет на его собственные взгляды на жизнь и смерть, как наше решение отразится на нем, изменит его, его старших братьев и сестер, а также Рейн.

– Резонный вопрос, – говорит Джейн.

– Это же не произойдет волшебным образом. Вы должны что-то сделать. И кто-то после этого должен вас найти. Есть желающие? – Томас сверлит сестер взглядом. – Я так и думал! – Он поворачивается к нам. – Давайте больше информации, если уж решили нас в это посвятить.

– Таблетки, Томас, тебя устроят? Мы воспользуемся таблетками. Нас заберет скорая. Больно не будет. – Эвелин говорит сдержанно, спокойно. – Для вас все это звучит странно…

– Да ладно?!

Томас отхлебывает вина.

– …Но однажды вам все равно придется жить без нас, а так, по крайней мере, мы сможем подготовиться и извлечь из оставшегося времени максимум.

– Но зачем назначать дату? Если вы действительно не хотите жить друг без друга – а это отдельная тема, к которой мы еще вернемся, – почему бы не подождать, пока один из вас уйдет, а потом того… самоликвидироваться?

– Господи, здесь же дети! – с упреком восклицает Энн.

– Так мы именно об этом сейчас и говорим! Что, мне теперь не произносить этого слова?

– Однажды горе чуть не убило меня, – твердым голосом заявляет Эвелин. – Я не согласна с решением отца, но понимаю его. Я тоже не представляю себе жизни без него.

– У нас было так много потерь… Я точно знаю, во что ввязываюсь. Я бы не смог без тебя, – говорю я, беря ее за руку. Вторая стадия.

– Такова жизнь. Люди теряют близких и находят силы жить дальше, – настаивает Джейн.

– Может, и так, Джейн. Просто я не хочу жить без вашей мамы, а она – без меня. Черт возьми, нет никакой гарантии, что я вдруг не уйду первым, оставив ее одну, с прогрессирующей болезнью. Если мы этого не сделаем… если оставим все на волю судьбы, то один из нас может вдоветь годы, даже десятилетия, если проживет столько же, сколько, например, бабушка.

От слов о вдовстве по мне прокатывается волна дрожи и приходят силы убеждать детей, не сбиваясь с пути.

– Это не имеет никакого отношения к тому, как сильно мы вас всех любим. Даже не сомневайтесь, что мы вас очень любим! Тем не менее у вас своя, отдельная жизнь, и она должна продолжаться. А в нашей жизни, – я показываю на Эвелин, – мы всегда были друг у друга. Мне известен только мир, в котором есть ваша мама. Не хочу однажды проснуться, а ее нет. Томас, пожалуйста, постарайся понять.

У него каменное лицо, наши мысли и страхи – тяжелый для него груз.

– Как же это прекрасно, – шепчет Вайолет, вытирая глаза бумажной салфеткой, – так сильно любить друг друга.

Коннор, молча сидящий на другом конце стола, теребит подтарельник.

– Ой, не начинай эту песню! – вскидывает руки Томас.

Его перебивает Джейн:

– Прекрасно, ага, но это чушь собачья…

– Мама! – сконфуженно пытается остановить ее Рейн.

Джейн продолжает:

– Прости, я не думаю, что жизнь заканчивается, когда кто-то один уходит. Елки-палки, я одна, и со мной все в порядке! Можно продолжать жить для себя! Мама, а как же все, что ты хотела сделать?

Эвелин кивает.

– Вот для чего и нужен этот год. Поэтому я и спрашивала об оркестре. Мне нужна твоя помощь, я без тебя не справлюсь.

– А вдруг ты еще проживешь много лет? – шепчет Джейн. – И если один из вас уйдет раньше другого, вам все равно есть ради чего жить.

– Спасибо!

Томас хлопает ладонью по столу, сидящая рядом Энн вздрагивает.

– А как насчет той программы «Умри с достоинством», которую запустили в Орегоне? Ну еще несколько лет назад? – спрашивает Джейн. – Мам, если ты подождешь до серьезных проявлений болезни, мы эту идею поддержим. Никто из нас не хочет, чтобы ты страдала, правда.

– Я рассмотрела все варианты, прежде чем принять решение. Не поеду ни в Орегон, ни в Швейцарию, ни еще куда-нибудь за тридевять земель. Я умираю. И хочу умереть дома.

– И если Эвелин пройдет все бюрократические процедуры, – добавляю я, – то меня в программу точно не возьмут. А нам надо, чтобы вместе, поэтому мы сделаем это сами.

– Конечно, тебя не возьмут! Ты же не умираешь! – Томас почти смеется.

– Смерть – это не единственное, что нас убивает, сынок, – говорю я, и за столом замолкают.

– Я перестану вас узнавать. Вас, своих детей. Я забуду, кто я такая. Это неизбежно. Я не хочу превращаться непонятно в кого. Возьмем мою мать. Какой она стала в конце… Она ведь не понимала, что я ее дочь. Бремя заботы обо мне окажется таким тяжелым, что вы будете ждать моей смерти как избавления. Я так не хочу. Не хочу, чтобы вы, дети, проходили через такое.

– Но ты выглядишь нормально, мам! – умоляет Вайолет. – А давай если через год ты будешь такой же, то ты просто подождешь и посмотришь?

– Принять решение надо сейчас, пока я в здравом уме, – только так я могу быть уверена, что у меня хватит сил через это пройти. Если я буду откладывать, то никогда не решусь. Всегда будет другой день, еще один денечек, ради которого стоит жить… – Ее голос срывается.

Я рад, что дети узнали о диагнозе Эвелин, хотя она и была против того, чтобы им говорить. По ее словам, не хотела, чтобы к ней относились по-другому. А когда она им рассказала, это стало реальностью. Все равно что встретиться лицом к лицу с вором, пока он еще находится в доме, зная, что ты бессилен.

– При всем желании я не могу вас защитить… – Эвелин запинается. – Диагноз не изменится, и лучше не станет. Ничего, с вами все будет в порядке, со всеми вами.

– Ты этого не знаешь, – хнычет Вайолет.

– Знаю, – заверяет Эвелин, затем переключает внимание на Джейн. – Я всегда хотела жить по-своему. И со смертью пусть будет так же.

Эвелин поворачивается к Томасу, ее взгляд смягчается.

– Дорогой, уясни себе – я не намерена менять решение.

За столом вновь повисает тишина. Эвелин всматривается в лица сидящих. Все уставились в свои тарелки. Она улыбается, в глазах мелькает озорство.

– Долой мрачные лица! У меня день рождения, в конце концов! Давайте праздновать.

Она встает, опираясь на стол.

– Знаете, я ведь сегодня еще не купалась.

Томас, вздрогнув, поднимает глаза.

– Что-о-о-о?!

– Что слышал! Пошли!

Она поворачивается и, не сказав больше ни слова, выходит. Хлопает москитная дверь. Все глазеют на остатки ужина, не зная, что делать. Я пожимаю плечами, отодвигаю стул и иду вслед за Эвелин.

На улице теплый ветерок ерошит мне волосы; прихрамывая (нога разболелась в столь поздний час), я догоняю Эвелин. Слышу, как позади нас скрипит москитная дверь – раз, другой, третий, на фоне отдаленных хлопков фейерверка. Эвелин улыбается, глаза сияют в лунном свете.

– Может, не надо? – спрашиваю я.

Меня тревожат ее жалобы на острые боли, ее медлительность, дрожащие руки. Как быстро будет прогрессировать болезнь? А вдруг, если не рисковать, Эвелин продержится дольше?

– Мне все равно нечего терять.

Наверное, у нее есть право быть безрассудной.

Мы идем в темноте по узкой подъездной дорожке, вымощенной толчеными ракушками, из-за которых «Устричная раковина» и получила свое название. Я протягиваю Эвелин руку для опоры; она, вполне ожидаемо, уклоняется, желая быть самостоятельной. Темнота нам не помеха. Знакомый хруст под ногами, ракушечная тропинка переходит в Сэндстоун-лейн, обсаженную благоухающими болотными розами в полном цвету. Затем дорога поворачивает на восток, к морю, идет мимо высоких дубов и поросших подорожником дюн, за очередным изгибом – пляж Бернард, и вот нам открывается океан, каждый раз что-то во мне меняя. Дорогу сюда я могу представить так же детально и ярко, как образ Эвелин.

Мы одновременно подходим к морю. За Эвелин по пятам следует удивленная свита.

– Сейчас бабушка утрет вам нос!

– Мам, нет! Это не… Пожалуйста, не надо… – начинает Вайолет.

– И ты удивляешься, почему я не хотела вам рассказывать? – Судя по тону, Эвелин забавляет, что кто-то ей указывает, чего она не должна делать.

Держась за мое плечо, она сбрасывает туфли и погружает пальцы ног в прохладный песок. Затем идет одна к воде, я ее отпускаю. Сейчас я ей не нужен – она сама себе путеводная звезда. Луна отражается в воде яркими переливающимися кругами.

В такую ночь я не могу не думать о своих собственных родителях. Я был не готов их потерять, мне многим хотелось с ними поделиться, многое им показать. К такому нельзя подготовиться, хотя я всегда знал, по крайней мере, теоретически, что момент прощания наступит: естественный порядок вещей подразумевает, что дети хоронят своих родителей. Я не могу предотвратить горе своих детей точно так же, как не могу предотвратить свою смерть. Лучшее, что мы могли бы сделать, – это ее отсрочить.

Однако потерять Эвелин, пережить человека, ради которого у меня бьется сердце, или наблюдать, как она превращается в тряпичную куклу, как ее, пианистку, больше не слушаются пальцы, отказываясь извлекать любимые звуки, как она перестает меня узнавать и вообще перестает быть Эвелин… Ходить по коридорам нашего дома в одиночестве… Нет, это невыносимо.

Сколько еще времени у нас было бы, если довериться звездам? Я напоминаю себе, что мы провели вместе больше лет, чем кто-либо другой, и так или иначе это закончится.

Мимо с воплями пробегают внуки и в одежде ныряют с причала. За ними Джейн, таща меня за собой за локоть, прежде чем броситься за детьми. Рейн и Тони бегут за ней и синхронно прыгают в воду. Эвелин уже по колено в воде, я ее догоняю по пологому спуску, благодаря пролив Лонг-Айленд за спокойствие, за то, что в него легко войти, будто в озеро, не то что в суровые волны открытого океана. Подол юбки у Эвелин колышется от едва уловимого течения, вода ледяная, ногами я ощущаю неровности дна. Вайолет бросается за детьми, Коннор следует ее примеру, врезаясь в иссиня-черную поверхность. На берегу остаются только Томас и Энн.

Лицо Эвелин сияет.

– Давай с ними, а?

– С тобой – хоть на край света!

Она хватает меня за протянутую руку, и мы, озаренные лунным светом, скользим дальше, погружаясь в знакомые глубины.

Джейн зовет брата:

– Томас, Энн, ну же!

Томас громко возмущается:

– Вы все сумасшедшие. Господи, ма, ты подхватишь воспаление легких!

– Сейчас июль вообще-то! Давай присоединяйся к сумасшедшей матери! – кричит в ответ Эвелин.

Внуки подбадривают его радостными возгласами.

Томас и Энн аккуратно снимают обувь и идут к нам.

– Мы ли это? – качает головой Томас, закатывая штанины.

Они заходят в воду по икры.

– Довольны?

Джейн и Вайолет обмениваются улыбками, бросаются к Томасу и, схватив за ноги, опрокидывают в воду. Наступает очередь Энн. Она убегает в веере брызг, однако Джейн с Вайолет быстрее, и вскоре ее тоже окунают с головой. Промокшие насквозь, отплевываясь и посмеиваясь, Томас и Энн выныривают и, наконец, вступают в игру.

Половинка луны ярко освещает воду вокруг нас, подсвеченную красными, зелеными и золотыми вспышками, воздух наполнен смехом, брызгами, грохотом и потрескиванием далеких фейерверков. В центре всего этого – Эвелин. У меня сжимается сердце, когда я понимаю, чего ей будет стоить это плавание, что принесет следующий день. Но она не думает о завтра. Океан убаюкивает своей всеохватной чернотой, дети и внуки кружат вокруг нее словно маячки, светлячки, серебристые рыбки-нотрописы, мерцающие под водой, словно танцующие в потоке солнечного света пылинки или мириады звезд самой ясной ночью.

Глава 6

Джозеф

Май 1944 г.

Шерстяная форма липнет к мокрым от пота спине и ногам. В окна защитно-зеленого армейского «Плимута» влетает теплый соленый воздух, но он не способен растопить кусок льда у меня в груди. Урча мотором, «Плимут» едет по городу, и передо мной открывается вид на Лонг-Айленд: сейчас, во время отлива, его поверхность зеркальна, тиха, но я не нахожу в этом и капли утешения.

Время, проведенное вдали от дома, жутким эхом исказило воспоминания, два года крутившиеся в голове. Внутри отдавался голос, который я не узнавал. Те размытые, неспешные дни на Бернард-бич принадлежали совершенно другому человеку – мальчику, который ничего не знал о войне. И вообще были сном. Пляжный песок превратился в грязь; влажные косы Эвелин у меня на груди – в липкую кровь, вытекающую из чьей-то прижатой к моей спине руки; запахи мускуса и океана, плеск волн – в вонь пороха и плоти, крики людей.

Пока мы едем, я отмечаю, что вокруг ничего не изменилось. Песчаные отмели тянутся вдоль всего берега. Когда вода спадает, на реконструированном деревянном причале, где я впервые поцеловал Эвелин, становятся видны опорные балки. Капитанская скала поблескивает в лучах полуденного солнца. На Сэндстоун-лейн мы поворачиваем к дому, и за автомобилем с дорожки поднимается клуб пыли. Когда-то эту самую пыль я отмывал с ног перед тем, как улечься спать. Все осталось по-прежнему.

И все изменилось.

Мы доезжаем до места слишком быстро. Вот уже миновали торчащий в конце подъездной аллеи столб, на котором раньше был указатель «Устричная раковина». Указатель сорвало с цепочки во время урагана; он так и не нашелся, хотя много лет я надеялся, что все-таки найдем где-нибудь в песке под кучей засохших водорослей или в щели на каменном пирсе. Отец сказал, что сделает новый, но с тех пор гостиница так и закрыта для гостей. Сначала думали, что откроемся вновь, – думали шесть лет назад, задолго до Перл-Харбора, до того, как мы с Томми ушли на войну.

Машина подпрыгивает на подъездной дорожке, и от скрипа шин у меня сводит живот. Порываюсь поблагодарить сержанта Аллена, которого мне выделило командование, однако получается только кивнуть, и я молча вылезаю с заднего сиденья. В горле ком, голова вспотела, я снимаю пилотку и засовываю под мышку. Правая нога ноет, перевязанные раны все еще кровоточат под бинтами. Я опираюсь на левую, перенося на нее большую часть веса. Походка совсем не геройская. Герой. От этого слова во рту свинцовый привкус. Иду медленно, хромаю, мечтаю не добраться до крыльца. Неизвестно, дошли ли до них новости, опередила ли меня телеграмма.

Скрип москитной двери – и выбегает Эвелин, бросается мне на шею, за ней громко хлопает дверь. Она обнимает меня, целует, держит за лицо, за шею… Я цепенею в ее объятиях. Эвелин оглядывается по сторонам и понимает, что приехал только я. Один. На дорожке нет второй машины, никто не вылезает вслед за мной. Она отступает на шаг, только теперь заметив выражение моего лица.

– Эвелин…

Я пытаюсь взять ее за запястье. Она отдергивает руку. «Плимут», который меня привез, исчез, о нем напоминает только слабый скрип шин и удаляющийся шум двигателя.

– Я знаю, его тоже ранило. Он едет на другой машине.

Она держит себя в руках, говорит твердым голосом и не сводит с меня глаз. Я не могу произнести ни слова. Открываю рот, но вокруг сердца сжимается ледяное кольцо, впиваясь в плоть острыми краями. Такой боли я никогда не испытывал: видеть, как у нее затуманиваются глаза, как до нее доходит то, чего я не могу сказать, не могу передать словами.

– В телеграмме было сказано, что его ранило. Что вас обоих ранило. Джозеф, он ведь скоро приедет, правда? Скажи мне, что он уже в пути! – Голос у нее срывается на визг, она начинает колотить меня по груди, волосы выскакивают из-под шпилек. – Скажи мне сейчас же! Да твою ж мать, скажи ты что-нибудь!!

Я снова хватаю ее за руки и притягиваю к себе. Слезы застилают мне глаза. Я утыкаюсь лицом ей в шею и могу произнести только:

– Мы… Мы теперь без него…

Эвелин позволяет на мгновение себя обнять, а потом каменеет в моих руках. Резко выпрямляется, расправляет плечи и на шаг отступает. Бросает на меня взгляд. В ее глазах, словно в тучах, ничего не отражается – ни любви, ни даже узнавания. Никогда они не были такими синими, как сегодня.

– Ты обещал мне… – шепчет она еле слышно.

Лед сжимается, осколки вонзаются глубже.

– Эвелин… – выдавливаю я.

Она отступает, не сводя с меня глаз. Скользит взглядом по моему лицу слева направо, будто что-то читает. Что-то непонятное и ужасное. Затем поворачивается, я пытаюсь ее удержать, но она вырывается и убегает.

Под слепящим солнцем у меня все плывет перед глазами, фиолетовое и зеленое смешиваются в причудливую размытую картинку, пока я смотрю вслед Эвелин, бегущей через покрытый фиалками луг к своему дому.

Раньше дом был ее и Томми.

А теперь – только ее.

Я нахожу спасение в ночных заплывах. Когда не могу заснуть, когда вместо сердца слишком туго закрученный винт, я выскальзываю из дома и иду на Бернард-бич. Только там я могу дышать, ныряя в ледяные глубины. Надо мной небо какого-то нового, очень черного цвета, в бесконечности сияют звезды. В Италии не было таких звезд. В воздухе висели дым и порох, серая сажа, пыль от разрушенных зданий. Когда я об этом думаю, у меня сжимается горло, мне не хватает кислорода. Женщина, что сползла по дверному проему с запрокинутой головой. Крик ее сына, покрытого толстым слоем пыли. Это было на самом деле?

Я просыпаюсь от тревоги еще до восхода солнца, на влажной подушке с запахом моря, и ковыляю на луг между нашими домами. Эвелин все еще работает в городе, шьет парашюты, а потом прячется в своей комнате, и только по задернутым до утра шторам можно понять, что она там. Я хочу спросить, по-прежнему ли она вышивает на шелке наши инициалы; и что она чувствует, если пишет одно без другого, и что оставляет более глубокий шрам: вышивать оба или ни одного. Перед сном Эвелин включает лампу, и, когда по комнате перемещается квадратик желтого света, я знаю, это она. В ее окно я когда-то, целую жизнь назад, бросал скомканные послания, сообщая тайные места для встреч. Смотрит ли она на нашу гостиницу – обветшалый серый дом в стиле шейкер, – думает ли обо мне?

Эвелин не разговаривала со мной с того самого первого дня. Даже на похоронах. С похорон я помню тяжесть гроба на плече и как пульсировала нога, пока я шагал, неся спрятанное внутри тело в форме, которое не было Томми, не могло им быть. Помню миссис Сондерс у входа в церковь – с искаженным от боли лицом, комкая в руках платок, она твердила молитвы. Мистера Сондерса, мужественно принимающего рукопожатия. Безмолвную Эвелин в свободном черном платье, которая стала отражением пустоты, охватившей меня, когда опускали гроб. Она горевала так сильно, что даже лицо у нее изменилось. Это были две восковые фигуры, незнакомые, неузнаваемые. Одна упокоилась под темной землей, другая в опустошении стояла на краю могилы.

Из армии меня с почестями уволили по ранению. Шрапнель пробила мне ногу, я хромаю, из-за чего люди на меня пялятся, или из жалости опускают глаза, или, что еще хуже, начинают меня благодарить. У меня нет ни малейшего желания иметь отношение к войне сейчас, когда я дома. Не собираюсь работать на военно-морской верфи или собирать металлолом. Я уже отдал все, что у меня есть. Чего я хочу, так это насовсем остаться в Стони-Брук, плавать, и пусть по коже стекают прохладные капли; так было раньше, и так будет всегда. Врачи посоветовали мне не напрягаться; по их словам, мне повезло, что я вообще могу ходить, а хромать буду всю оставшуюся жизнь. Я не могу с этим смириться, нога постоянно напоминает о том дне. Поэтому я плаваю, рассекая волны, наслаждаясь болью, пока холод и жалящие иглы не заставляют меня онеметь.

Дни и ночи я провожу будто в тумане с мыслями о ней. Вот Эвелин слизывает соль со своего мокрого локона. Держит меня за запястье и показывает моим пальцем на фигуры в облаках. Заправляет цветок себе за ушко, изогнутое как раковина. Вот я в первый раз беру ее за руку на Капитанской скале. В первый раз она, сидя по-турецки на колючей траве, показывает мне свои списки желаний – страницы, заполненные чернилами и мечтами. Вот я впервые ее целую, когда мы загораем на причале. Впервые говорю, что люблю. Слезы у нее на глазах, когда поезд тронулся. И ее затуманенный взгляд, когда я вернулся один.

Каждое утро она уходит на работу, и каждое утро я приношу ей фиалки. Как напоминание, подношение, мольбу. Прижимая к груди букетик, я стою там, где мощеная дорожка от ее дома пересекается с Сэндстоун-лейн; сердце бьется, как рыба, попавшая в сети. Когда она подходит, протягиваю цветы. Вид у нее отстраненный и непреклонный.

Я говорю:

– Я буду стоять здесь каждый день, пока ты со мной не поговоришь.

Ее привычные манеры исчезли – пузырь лопнул, перестав существовать. С непроницаемым лицом Эвелин заворачивает с дорожки на улицу, стараясь не встретиться со мной взглядом. Тем не менее она приноравливается к моей походке, а передвигаюсь я медленно и неуклюже. Мы идем, и воздух между нами сгущается от молчания и неопределенности.

Когда мы подходим к фабрике «Арнольд», она исчезает за железными воротами с таким видом, будто меня там и не было.

Этим утром, как обычно, я срываю маленькие стебельки, выбрасываю листья в форме слоновьих ушей и собираю букет из бархатистых цветков. Но на этот раз я задерживаюсь, чтобы посмотреть, заметит ли она мое отсутствие, или я для нее не более чем призрак.

Дверь распахивается, и появляется Эвелин: в коричневой униформе без украшений, с тугим пучком на затылке. Она спускается с крыльца, по обыкновению глядя себе под ноги, и поднимает глаза, только когда доходит до дорожки. Я замечаю у нее на лице тень разочарования; прежде чем свернуть на улицу, она украдкой смотрит вбок.

Она колебалась. Она ждала меня!

Я спешу вдогонку, в ноге начинает пульсировать, икра горит, и пламя распространяется до самой груди. Боль подобна удару молнии в громоотвод.

– Эвелин! – окликаю я, тащась в нескольких шагах позади.

Она испуганно оборачивается и останавливается, позволяя себя догнать. Я подхожу достаточно близко, даже смогу ее обнять, если она вдруг позволит.

– Я никуда не уйду. Ничего не говори, просто послушай. Пожалуйста, не уходи.

Задохнувшись от волнения, я протягиваю ей фиалки. Она смотрит на них и молчит, собираясь отказаться. Но затем вдруг перехватывает стебли тонкими пальцами, задевая мою ладонь. Я вспоминаю прикосновение желтого цветка кашки, которым однажды в детстве она щекотала мне шею. Шепелявя – у нее не хватало молочного зуба, – она сказала тогда: «Закрой глаза. Если пошевелишься, значит, ты сделан из каши». Детская игра, удивительно ясное воспоминание.

Я не ожидал, что она остановится, поэтому речь, которую я отрабатывал каждый день во время наших молчаливых прогулок, получается сбивчивой и торопливой.

– Мне не надо было ничего обещать! Но я хотел тебя успокоить, уехать по-хорошему. Я не сдержал обещания, и меня теперь просто разрывает на части, – дрожащим голосом говорю я.

Не знаю, куда девать руки, и отчаянно мечтаю дотронуться до Эвелин, убедиться, что она настоящая.

– Меня не было рядом, когда это случилось. Если бы я там был, то… Не знаю, может, сложилось бы по-другому…

Перед глазами все плывет. Я вижу, как подходит полковник, чтобы сообщить мне о случившемся. Вижу бинты у себя на ноге. Вижу, как шевелятся его губы, а звука не слышу, как будто я под водой, я тону, я мертв. Я чувствую все, а потом ничего. Встреча с Эвелин во мне что-то переворачивает, и надо выговорить эти слова, прежде чем снова уйти в себя.

– Я бы все отдал, чтобы получилось по-другому! Лучше бы это был я! Я тоже скучаю по нему. Пожалуйста, скажи, что ты понимаешь… Скажи…

Цветы падают на землю, как использованные спички, и Эвелин бросается ко мне. Я зарываюсь лицом ей в шею, ее близость отнимает у меня последние силы, и, содрогаясь всем телом, я рыдаю: и потому, что ничего не могу изменить, и потому, что выходит накопившееся напряжение, и потому, что все, чего я хотел с тех пор, как уехал, – это снова оказаться в ее объятиях.

Она решительно шепчет мне на ухо:

– Никогда так не говори! Вы должны были вернуться оба!

Я обнимаю ее еще крепче, ее прикосновения меня ранят и исцеляют.

– Почему ты не хотела меня видеть? Ты нужна мне, Эвелин.

Она отклоняется назад, наши носы в нескольких дюймах друг от друга. Впервые с тех пор, как я вернулся домой, она на меня смотрит. Пристально. И не очень-то ласково.

– А как? Как видеть тебя и не вспоминать о нем?

– Но я не хочу потерять и тебя.

В груди все сжимается при мысли о маме. Опухоль, которую обнаружили во время моего отсутствия, быстро растет, и мама слабеет. Отец ходит по ночам взад-вперед, слепо глядя в окно. Гостиница, от которой осталось одно название, не покрашена, окна в комнатах для гостей заколочены. Родители не собирались мне рассказывать об опухоли и о связанных с этим опасениях, но как-то я застал такую картину: они сидят за кухонным столом, и отец плачет, уткнувшись матери в ладони. А Эвелин даже не знает. Это невозможно, я не в силах с ней поделиться.

Голос Эвелин, почти шепот, возвращает меня к действительности.

– Я не могу… Джозеф, это слишком.

Ветерок доносит запах росистой травы, земли, развевает подол ее юбки, и она зябко скрещивает руки на груди. Я борюсь с желанием к ней прикоснуться. Если мы не можем найти общий язык с помощью слов, узнают ли друг друга в этой новой тьме наши сердца? Сможем ли мы найти дорогу на ощупь? Я изучаю ее лицо – круглые розовые щеки сменились более резкими чертами.

– Я тебя люблю.

Она поднимает на меня взгляд, серо-голубые глаза полны слез.

– Я скоро уеду.

Как будто ураганный ветер подхватывает эти слова и уносит в море.

– Что-что?

Она качает головой.

– Я уезжаю из Стони-Брук. Навсегда. Может быть, когда закончится война или раньше. Не могу здесь больше оставаться. Зачем… Здесь все напоминает о нем…

– Скажи его имя! – Отчаяние просачивается в мой голос, как поднимающаяся вода.

Она вздрагивает от неожиданности.

– Не поняла.

– Скажи его имя. Ты не произносила его с тех пор, как обо всем узнала. Я ни разу не слышал!

– А смысл? Такое чувство, что я кричу это. Я два года вас ждала, вас обоих. Два года! Что толку произносить имя? Что это изменит?!

– Как можно уехать, если ты даже его имя не в состоянии сказать?

Эвелин отстраняется, вид у нее, как у готового ужалить скорпиона.

– Ну что ты заладил?!

– Потому что нельзя вот так вот взять и убежать! Засунуть свои чувства подальше, игнорировать меня и притворяться, что ничего не было.

Я тяжело дышу, я задыхаюсь, из меня рвутся наружу любовь, гнев и горе. Я выбегаю наружу до того, как его убили, бегу и несу его на себе, он жив, он дышит. Бегу сквозь летящие в воздухе пули и уворачиваюсь от каждой, бегу через океан, и волны, как ступеньки, несут меня вперед, к Бернард-бич, к Стони-Брук, к нашей общей жизни…

Теперь надо как-то научиться жить без него.

– Что хочу, то и делаю.

Только что она меня обнимала, а теперь с каменным лицом складывает руки на груди. Я делаю глубокий вдох и осторожно говорю:

– Конечно. Иди, беги, если ты действительно этого хочешь. Но я прошу тебя не уезжать… Пожалуйста, останься со мной!

Я замолкаю, у меня перехватывает горло. Мать отсылает Эвелин в школу миссис Мейвезер. Опухоль растет, пробивает себе дорогу. Приближается, страшит уход на войну. Пуля, шрапнель разрывают плоть. Моя жизнь больше не в моих руках, а в ее.

– Мне нужно уехать. Я не могу здесь оставаться. – Голос у нее холодный, ровный и незнакомый.

– Тогда я поеду с тобой.

Вода поднимается, мне не хватает воздуха. Я нервно потираю костяшки пальцев.

– Не надо, я не хочу! Ты что, не видишь?

– Ты мне нужна. Я знаю, что тоже тебе нужен.

Картинка ускользает, все становится меньше, чернеет и расплывается по краям.

– Мне тяжело рядом с тобой! Тяжело тебя здесь видеть! – Ее взгляд падает на разбросанные по земле фиалки. – Я думала, что нам достаточно быть вместе. Но той жизни, которой я ждала, больше нет… Зачем мне здесь сидеть, как в западне, и вспоминать о том, что было раньше, – она делает глубокий вдох. – Нам надо расстаться.

Я глажу ее по горячей щеке. Вздернув подбородок, Эвелин отводит взгляд. Одинокая слезинка падает у нее с ресниц и скатывается по моему большому пальцу.

– Я знаю, ты тоже меня любишь.

– Все, я пошла.

Она отступает, связь исчезла – спасательный жилет смыло волной. Вода прибывает, клокочет вокруг меня. Я чувствую то место на пальце, куда упала слеза. И срывающимся голосом спрашиваю:

– Ты ведь любишь меня, правда?

Ее глаза наполняются слезами, она смотрит на меня с мольбой.

– Не жди меня по утрам… Ладно?

– Эвелин…

Последний взгляд – ее призрачная красота, словно лезвие, режет меня на части. Она разворачивается и уходит быстрым шагом, зная, что я за ней не угонюсь.

Месяц спустя ответ дает темное окно Эвелин. Желтый квадратик лампы больше не рассказывает мне, что она ложится спать, и через три ночи становится ясно: она уехала, покинула Стони-Брук, бросила меня. Совсем скоро их дни рождения. Томми исполнился бы двадцать один год. Грохот фейерверка ко Дню независимости превращается в артиллерийские залпы, я прячусь в своей комнате, вспыхивающие отблески в моем окне – как сигнал к отступлению. Я выкуриваю целую пачку сигарет, ожидая, когда прекратятся взрывы, а потом меня до изнеможения тошнит.

На четвертый день я решаюсь подойти к ее крыльцу, в голове не мысли, а минное поле. Что, если я больше никогда ее не увижу? Что, если она меня возненавидит? А вдруг она кого-нибудь встретит?

Миссис Сондерс с трудом приоткрывает тяжелую дверь. Глаза у нее запали, кожа на щеках натянулась.

– Здравствуйте, миссис Сондерс! Эвелин дома?

Она смотрит на меня с недоверием, как будто я участвую в каком-то злом розыгрыше.

– Она уехала, да? А куда, вы не знаете?

– Мне она не сказала. Я думала, ты в курсе.

– Может, она вернулась в Бостон? А как ее там найти?

– Понятия не имею, она не сказала. Я только знаю, что она тоже уехала. А теперь иди, пожалуйста. Здесь для тебя больше никого нет.

Она отступает и закрывает дверь. Я никогда не чувствовал себя желанным гостем в доме Сондерсов, но тут было что-то другое. Если раньше она радела за свой хрупкий интерьер, за его первозданный вид, который мог пострадать от нашего баловства, то сегодня мое присутствие для нее – жестокая несправедливость судьбы. Я солдат, который вернулся, тогда как ее сын – нет. Сколько раз я сидел здесь на второй ступеньке у перил, на которых виднелась тонкая трещина от улетевшего не туда бейсбольного мяча, но теперь те двое, кого я ждал на крыльце, в этом доме не живут. Они больше не шлепают босиком по Сэндстоун-лейн, не ныряют в волны на пляже Бернард. Они не пробегут к гостинице через луг, не прыгнут с Капитанской скалы и вообще они теперь только в мечтах и воспоминаниях.

Я опустошен.

Следующие несколько месяцев, которые тянутся как годы, я бездействую. Я веду внутреннюю борьбу, в которой мне не победить. Она не хочет меня. Мы нужны друг другу. Она сказала, что ей тяжело меня видеть. Мы созданы друг для друга. Она хочет побыть одна. Раны не зарубцуются, если мы будем порознь.

Ночью в своих снах я сражаюсь с неким солдатом: фигура у него, как у меня, лицо как у Томми, а глаза, полные боли, как у моего отца. Я не могу его победить, он меня душит, пока я не просыпаюсь.

На следующее утро после того, как Эвелин сказала больше ее не ждать, я написал ей последнюю записку и сунул в букет фиалок, что поставил в стеклянной банке на крыльцо. «Ты уедешь, а я все равно буду любить тебя». Она так и не ответила. Я не уверен, что она видела записку, а если и видела, то это ничего не изменило. Несколько недель спустя она уехала.

Что-то внутри меня ломается, как изношенная дверная петля, осколки разлетаются по сторонам. Я теряю счет времени. Бесцельно брожу по местам, где остался ее дух, дух Томми. Еще больше курю. И даже подумываю о том, чтобы во время отлива доплыть до Капитанской скалы и закрепиться на зубчатом выступе, пусть меня поглотит поднявшаяся вода.

Надо ехать. Без нее мне нет жизни. Я последую за ней куда угодно.

С чемоданом в руке я сажусь на поезд до Бостона, ориентируясь на адрес на выцветшем письме, которое Эвелин прислала мне сто лет назад: школа миссис Мэйвезер, Уолнат-стрит, 239, Бруклайн, Массачусетс. Эвелин нет в телефонном справочнике, поэтому этот адрес – прекрасная зацепка, и я решаю начать с него.

С первого взгляда я принимаю школу за музей – это вычурное каменное здание с белыми колоннами в греческом стиле и огромной входной дверью. Меня встречает хмурая секретарша, я спрашиваю Мэйлин, и она велит подождать у входа в кабинет директрисы, в комнатке не первой свежести со старыми книгами и мягкими кожаными диванами. Мэйлин оказывается миниатюрней, чем я себе представлял: в рассказах Эвелин она сильная, пламенная богиня, заполняющая собой все пространство, на самом же деле она очень близка к Эвелин по росту и телосложению. На ней темно-синий брючный костюм, она окидывает меня проницательным взглядом и кивком подзывает к себе с уверенностью женщины, которой редко отказывают.

– Так, значит, ты тот самый Джозеф, о котором я наслышана?

Она приподнимает брови, приводя меня в замешательство своим сходством с Эвелин.

Я с запинкой отвечаю:

– Да, мэм. Я хочу на ней жениться, если она не против. Вот, приехал сюда, планирую ее найти, но не знаю, с чего начать.

Надо бы говорить понастойчивей, позаимствовать ее уверенность, быть галантным поклонником, а не мямлей из маленького городка.

– Ну, по-моему, на план не очень-то похоже. – Мэйлин приподнимает брови, вновь сбивая меня с толку. – Послушай, было бы нехорошо звать тебя в дом без ее разрешения. – Она замолкает. – И, конечно, я не стала бы рассказывать, что она работает секретаршей на Бойлстон-стрит и покупает ланч в двенадцать тридцать в магазинчике напротив отеля «Копли-сквер». Не стала бы давать такую информацию при всем желании помочь. Было приятно познакомиться, – подмигивая, заканчивает она.

Мэйлин поворачивается и выходит, захлопнув дверь. Я поражен легкостью, с какой все произошло. Я уехал из Стони-Брук всего несколько часов назад; я воображал, что неустанно ищу, сбиваюсь с пути, захожу в тупик. Прошло три месяца с тех пор, как я видел Эвелин. Я горевал, заботился о прикованной к постели маме, придумывал, как растопить сердце Эвелин, и отметал все идеи как негодные. И вот теперь я по-настоящему к ней близок, у меня есть план и ориентир на карте. Я опасаюсь, что спугну ее и она сбежит, сочтя, что Бостон расположен недостаточно далеко от дома. За время нашей разлуки я убедил себя, что она тоже по мне скучает. Но вдруг я ошибался, обманывал себя, выдавая желаемое за действительное?

С чемоданом в руках я спешу на трамвайную остановку в Бруклайн-Виллидж. Ругаю себя за то, что сначала не устроился хотя бы на ночь, за то, что заявлюсь с чемоданом, как будто мое решение остаться зависит от ее ответа. Но я полон решимости добраться до «Копли-сквер», пока меня не покинули остатки смелости. Главное, ее найти, а там будь что будет. Надеюсь, Мэйлин мне дала правильную информацию.

Подъезжает трамвай, я заглядываю внутрь.

– Извините, до Бойлстон-стрит доеду?

Кондуктор бурчит: «Едем в сторону центра», жестом показывает мне, чтобы я заходил, и начинает обилечивать пассажиров. На каждой остановке толкучка: вагон пустеет и заполняется, заполняется и пустеет. Я держусь за тканевую ручку, чтобы не упасть, ко мне прижимаются пальто и шляпы, локти и плечи, а я судорожно соображаю, что сказать, когда ее увижу. «Без тебя в Стони-Брук не жизнь. Я не могу без тебя». Все не то. Не нахожу слов, чтоб донести до нее то, что я чувствую. Мною движет не слабость, не отчаяние. Жаль, здесь нет фиалок – только золотые октябрьские листья, – а я не хочу приносить что-то, символизирующее перемены. Я хочу, чтобы она знала, что я постоянен, как море, как приливы и отливы, как волны, катящиеся в вечность. Так что буду без всего. Просто я и слова, которые пока не приходят в голову.

Магазинчик напротив отеля «Копли-сквер» обклеен плакатами: «Еда – это оружие, не дай ей пропасть!», «Покупай с умом, готовь старательно, съедай все!» и «Помоги выиграть войну на кухонном фронте!» Я останавливаюсь у входа и, прислонившись к шершавой кирпичной стене, устремляю взгляд на противоположную сторону улицы. Интересно, с какой стороны она подойдет. Осенний ветер полощет флаги на крыше отеля, и, несмотря на шерстяное пальто и шапку, я дую на руки, чтобы согреться. Каждый раз, когда рядом открывается дверь, до меня долетают манящие запахи свежего хлеба и вяленого мяса. В животе урчит; я слишком нервничал и не стал завтракать. Минуты ползут, и я понимаю, что либо разминулся с ней, либо стою не в том месте, либо Мэйлин намеренно ввела меня в заблуждение.

И вдруг словно мираж, обман зрения, появляется Эвелин. На ней зеленое платье ниже колен с длинными рукавами. Длинные кудри распущены и заколоты заколками, что совсем не похоже на тугой летний пучок. Проходя мимо отеля «Копли-сквер», она улыбается швейцару – просто из вежливости, не от радости. Затем смотрит по сторонам и переходит улицу в мою сторону. Весь наэлектризованный, я засовываю в карманы вспотевшие ладони. Она подходит к магазину, но меня не замечает. Я открываю перед ней дверь, она оборачивается, чтобы поблагодарить незнакомца в шерстяной шапочке, и, увидев мое лицо, замирает с открытым от удивления ртом.

– Джозеф!

– Привет, Эвелин!

Из магазина выходит взволнованный мужчина в коричневом пальто, и мы расступаемся, чтобы его пропустить.

– Что ты здесь делаешь?!

– Я так рад тебя видеть, ты не представляешь!

Она поправилась на лицо с нашей последней встречи. Теперь, когда ей исполнилось девятнадцать, в ней есть что-то отчаянно взрослое. Платье придает ее глазам изумрудный оттенок, я будто попадаю в таинственный лес, в котором мечтаю исследовать каждый уголок.

Увидеть ее здесь – все равно что наткнуться на нее в совершенно другой жизни, словно мы родились заново и впервые встретились у этого магазина. И даже тогда мы все равно притянулись бы друг к другу. Моя душа узнала бы в незнакомке ее душу точно так же, как я узнаю ее сейчас – древним, абсолютным образом. Я безумно хочу ее обнять, но сдерживаюсь, не зная, зажили ли ее раны, – вдруг она, как перезрелый персик, посинеет в моих объятиях.

– Как ты меня нашел?

– Мэйлин сказала.

Ее мягкие губы, поцелуй которых я узнал бы и в полной темноте, все еще приоткрыты в недоумении, поэтому я продолжаю:

– Я же говорил, что твой отъезд не помешает мне любить тебя. Я ужасно по тебе скучаю. Мне нужно быть рядом с тобой. Я перееду сюда, если ты этого хочешь, я сделаю все, что…

Она качает головой.

– Переедешь сюда, чтобы быть со мной? Ох, Джозеф…

– Я не хотел тебя напугать. Может, это перебор – вот так заявиться, просто я не знал, как с тобой связаться или что еще сделать…

– У меня нет слов…

– Ты хоть скучала по мне? Или жить здесь – это то, чего ты хочешь? – спрашиваю я, отчаянно надеясь на ответ, который не разорвет меня надвое.

– Все не так просто.

– Все в наших руках.

– Хорошо, если так.

– Я уйду, клянусь. Я оставлю тебя в покое навсегда, если ты правда этого хочешь. Но знай: если есть хоть малейший шанс, что ты меня любишь, я буду рядом.

Она делает глубокий вдох. Затем устремляет на меня взгляд, взгляд волшебной сирены, за которым я с радостью последую даже навстречу своей гибели.

– Хорошо.

– Что хорошо?

Намек на улыбку.

– Хорошо, что ты здесь.

– Ничего, если я с тобой пообедаю?

Она смеется, удивляя нас обоих, и кивает.

– Да, было бы здорово.

Мы берем в магазине один на двоих сэндвич на хрустящем хлебе, куда набросаны соленые оливки, кусочки вяленого мяса и пахучих сыров – настоящее святилище деликатесов, которые, как мне казалось, исчезли с началом войны. Я привык к жесткой тушеной говядине, печени с кукурузным сиропом, консервированной фасоли с городских огородов. Однако здесь на продовольственные талоны можно купить продукты, вкус которых напоминает о мирном времени.

В последующие дни мы, как и сегодня, отовариваем талоны и наслаждаемся обедом. Эту негласную договоренность мы соблюдаем даже после того, как я устраиваюсь в «Файлинз» продавать костюмы. Это моя первая работа, если не считать нашу гостиницу. Меня взяли благодаря миссис Моретти, вдове с добрыми глазами, которая в трамвае заметила мою хромоту и спросила, не с войны ли я. Она предложила поселиться мне в спальне сына – еще одного солдата, который не вернулся. И написала на листочке название «Файлинз» и адрес, велев спросить Сэла, тамошнего менеджера. Когда мы встретились, он заметил, что я хромаю, и спросил с сильным итальянским акцентом:

– Видно, что ты нормальный парень… Но тебе придется стоять на ногах, общаться с клиентами. Справишься?

Я перенес вес тела на поврежденную ногу – она сильно запульсировала – и поклялся, что справлюсь. Он кивнул, просиял улыбкой в складках загорелой кожи и сказал, что ему нужен продавец костюмов и что к работе можно приступить прямо сейчас.

С первого рабочего дня в обеденный перерыв я сажусь на надземку Главной линии на Даунтаун-кроссинг и проезжаю на метро три остановки до Бэк-Бэй, а оттуда добегаю до «Копли-сквер», где Эвелин ждет меня с двумя половинками сэндвича: для меня и для себя. У нас есть всего несколько минут, чтобы побыть вместе, но оно того стоит. Она улыбается мне с другой стороны улицы, и я понимаю, что ее броня дала трещину.

Мы сидим на скамейке, прижавшись друг к другу и сжимая бутерброды замерзшими пальцами.

Эвелин говорит:

– Представляешь, я печатаю в два раза быстрее, чем другие девчонки. Сказываются годы за пианино.

– Может, тебе начнут платить вдвое больше.

Она усмехается:

– Ага, обязательно. Тогда я хоть смогу брать больше уроков. Скучаю без музыки.

– Упроси Мэйлин купить тебе пианино. Будешь заниматься самостоятельно.

– И где мы его поставим? Нам двоим-то еле места хватает, она и так великодушно пустила меня к себе.

«У тебя уже есть пианино, оно ждет тебя дома», – хочу сказать я.

– Можно спросить?

Она жует, по ее глазам, что на одном уровне с моими, понятно: она начеку, чтоб ненароком не согласиться отвечать на неудобный вопрос.

– Почему ты передумала? Ну, в тот день, когда я приперся… Я боялся, ты не захочешь меня видеть.

– Честно? – Она комкает вощеную бумагу, натягивает перчатки. – Каждый день с тех пор, как я уехала… Каждый раз, когда уходила с работы, я представляла, что каким-то образом ты тоже окажешься здесь.

«Ты знала, где меня найти», – проносится у меня в голове. Я бережно отношусь к ее честности, разговор можно отложить до тех времен, когда наши отношения встанут на более твердую почву. Наши дни проходят вот так, в колебаниях между тем, что мы готовы сказать и что не можем, чем мы делимся, а что держим в секрете.

Признаюсь, мне не особенно нравится продавать костюмы, но за это неплохо платят, и график стабильный. Я подумываю о том, чтобы откликнуться на объявления о найме разнорабочих или навести справки в одном из отелей, однако работать в «Файлинз» мне проще, чем гоняться за тенями той жизни, которая осталась позади. Восстановление «Устричной раковины» я никогда не воспринимал как работу, потому что гостиница была моей, но потеть на чужой стройке было бы так же бессмысленно, как сворачивать платки для нагрудных карманов. Эвелин беспокоится, что я со своей ногой столько хожу по городу, да еще и весь день стою в магазине – даже в эти счастливые дни хромота не дает мне забыть о том, что было до. Я отмахиваюсь, говоря, что мне нужно ее тренировать, если я хочу стать сильнее. Если не считать ноги, мы не говорим о войне, не говорим о Томми, Стони-Брук или родителях; обходимся в нашей новой жизни без этих тем. Здесь ничто не будит болезненных воспоминаний, нет знакомых запахов или звуков, которые могли бы перенести нас домой. Бостон пахнет выхлопными газами, толпой в метро, дождем на улицах. Здесь нет и намека на соленый воздух, испарения свежей земли, мускусный аромат отлива.

Здесь мы можем начать все сначала.

Щеки у Эвелин порозовели, руками в варежках она обхватила коричневый бумажный пакет, откуда торчит край буханки с хрустящей корочкой. Наши ботинки оставляют на мокрой булыжной мостовой грязные следы. Я неуклюже поправляю в руках продукты, засмотревшись на Эвелин. Вязаная шапочка немного сдвинулась, оголив покрасневшую от холода мочку уха. Идет снег; в сумерках через увешанный еловыми гирляндами Бруклайн-Виллидж мы возвращаемся к дому Мэйлин – арендованному особняку в колониальном стиле на Уолнат-стрит. Улицы пусты и тихи, все попрятались по домам, сидят у потрескивающих каминов. Волосы у Эвелин усыпаны снежинками; у меня возникает желание снять снежинку и дать ей растаять на кончике пальца.

Эвелин, которую я знал раньше, затеяла бы игру в снежки или растянулась на снегу, водя руками, чтобы отпечатались крылья ангела. Эта Эвелин не делает ни того ни другого, но ходит с высоко поднятой головой, подбородок смотрит вперед. Это само по себе победа, потому что под расправленными плечами – съежившаяся душа, придавленная гибелью Томми. Я не разочарован; просто надо приспособиться, принять перемены. И я принимаю. Я начинаю осознавать, что мы не можем всегда оставаться прежними.

В памяти, как дым, всплывает воспоминание о последнем утре, когда Томми был в Стони-Брук. Он молча поставил чемодан на полку над головой и сел на сиденье рядом со мной. Расправил штанины, избавляясь от невидимых складок на отглаженной форме. Проводил взглядом удаляющуюся фигуру Эвелин, когда наш поезд, пыхтя, тронулся с места, а в воздухе повисли пар и копоть от горящего угля, и нетвердым голосом сказал: «Если со мной что-то случится, позаботься о ней». Я кивнул, и мы поехали молча, глядя, как девушка, которую мы оба любили, уменьшается и исчезает. Эта картинка преследовала меня после его смерти: впервые я увидел его испуганным.

Отъезд из Стони-Брук дался мне непросто; и сейчас, когда я гуляю с Эвелин, даже в такой вечер, когда все идет так, как надо, когда воздух холодный, но не горький, пахнет горящими дровами, из труб поднимается дым и все уютно устроились в тепле, в моих шагах слышится эхо вины.

Я ведь уехал, бросив мать и отца, который каждый вечер на подносе приносил ей ужин, а она все худела, усыхала, в то время как опухоль росла. Он сидел рядом с ней на краю кровати, забывая поесть. Я ставил ему стаканы с холодной водой, уговаривая попить, но каждое утро находил их полными, на тумбочке от них оставались влажные кольца. И все же родители поняли меня, поняли, что все серьезно, когда я сказал, что мне нужно уехать, и во второй раз обняли меня на прощание.

Сегодня, когда идет снег, спустя два месяца после нашего воссоединения, я снова восхищаюсь красотой Эвелин. Снежинки тихо падают ей на волосы и плечи. Она держит сумку на бедре, словно ребенка. Снегопад не прекращается уже несколько дней, и Эвелин забеспокоилась, что, если не сделать запасы, они останутся без продуктов. Я как раз был у них в гостях, Мэйлин подала на ужин запеканку из подсушенных макарон. Кулинария не входила в число ее талантов, поэтому я предложил сбегать в магазин, а Эвелин напросилась со мной.

Она замечает мой пристальный взгляд и застенчиво улыбается в ответ, как будто мы только что познакомились. Я пытаюсь остановить время, чтобы никогда не забыть, как она выглядит сейчас, в эту самую секунду: розовый румянец на щеках, застенчивая улыбка, локоны, с которыми играет ветерок. Я весь в своих мыслях, когда она вдруг останавливается и перекладывает сумку, чтобы держать ее одной рукой.

– Джозеф… – на ресницы Эвелин падает снежинка, и она продолжает: – Как хорошо, что ты здесь!

Забывшись, я заправляю выбившийся локон ей за ухо и тем самым непроизвольно нарушаю негласную дистанцию, которую мы соблюдали до этого момента. Я страстно желаю ощутить прикосновение ее кожи к своей, и меня захлестывают эмоции.

– Боже, ты такая красивая! Я не говорил тебе, чтобы не отпугнуть, но ничего не могу с собой поделать. Ты такая красивая, и я так тебя люблю!

Она дотрагивается влажной шерстяной варежкой до моей щеки и целует меня. Мне кажется, что все так же, как до войны, до моего ранения, до Томми, до того, как все на нас навалилось. Она отстраняется; мечтательное выражение лица – подарок, который я хочу завернуть, чтобы открыть еще раз, и я целую ее снова. Мы роняем покупки на землю, не думая о том, что пакеты промокнут и порвутся, что еще надо пройти несколько кварталов. Она целует меня в ответ, а я так долго этого ждал, что хочу только одного – целовать ее снова и снова, вечно.

Она откидывается назад, в ее улыбке сквозит печаль.

– Спасибо, что не дал мне уйти.

Я прижимаюсь своим лбом к ее.

– Разве можно тебя отпустить?!

– Я люблю тебя, Джозеф. Прости, что только сейчас об этом говорю. Я всегда тебя любила!

Я обнимаю ее и отрываю от земли. Утыкаюсь лицом ей в шею, потрясенный чувством, в которое верил неизменно, тремя словами, которых так долго ждал, но ни разу не слышал из ее уст. Ее волосы щекочут мне щеки, и я шепчу:

– Выходи за меня замуж.

Она молчит, я высвобождаюсь из ее объятий, боясь, что зашел слишком далеко, что она может замкнуться. Ее губы приоткрыты от удивления, на лице то же выражение, с которым она встретила меня тогда возле магазина. На этот раз ее глаза наполняются слезами.

– Ты серьезно?

Я киваю, от ее взгляда у меня кружится голова.

– Я ничего в жизни так не хотел! Выходи за меня замуж, Эвелин.

Она подскакивает и обхватывает меня руками так быстро, что я теряю равновесие и навзничь падаю в снег, роняя один из пакетов с продуктами. Она падает на меня сверху и целует прямо там, в сугробе. Улицы пусты, вокруг нас сгущаются огни, мерцающие в ночи. Я счастлив: мы могли бы быть где угодно, мы могли бы быть вообще нигде. Есть только Эвелин, лежащая на мне, ее губы и снежинки в волосах.

– Я согласна.

Она целует меня, тепло разливается по моей груди, ее ответ согревает меня будто очаг, и с него начинается наша семья.

Глава 7

Эвелин

Август 2001 г.

Скрипит москитная дверь, слышатся голоса Рейн и Тони, которые по своему обыкновению нагрянули без предупреждения. У нас в холле вечный круговорот детей и внуков: то и дело кто-нибудь кричит «привет» и совершает набег на холодильник или хватает шезлонги и отправляется на пляж. Только Томас ведет себя по-другому: он приезжает не домой, а в гости, держит дистанцию и стал еще более отстраненным, чем раньше.

Сегодня Рейн чистит и режет огурцы к ужину, а Тони бросается вместе с дедушкой жены чинить протекающую раковину. Они оба здесь незаменимы. Тони что-нибудь ремонтирует или помогает там, где нужна пара сильных рук, Рейн с Джозефом возятся в саду: он научил ее распознавать сорняки, обрезать увядшие цветы, подвязывать вьющуюся глицинию бечевкой к кольям. Ей спокойно в доме, где она росла, пока Джейн не обрела твердую почву под ногами. «Устричная раковина» – ее дом, всегда была ее домом, как и моим.

Мы садимся есть. Не успеваем наполнить тарелки, как Рейн выпаливает:

– Я сейчас лопну от нетерпения! Мне надо кое-что рассказать!

Джозеф ставит салатницу на стол, я кладу щипцы обратно на блюдо с курицей: мы все внимание.

– Я беременна! – говорит Рейн, хихикая, как девчонка.

Тони улыбается, а мы вскакиваем и бросаемся их обнимать и поздравлять. Кажется невероятным, что ей уже двадцать семь, а в ее утробе растет ребенок. Вот же, только что, она сама была крошкой и ползала у моих ног, что-то лепеча и высыпая песок из пластикового ведерка.

– Какой срок? – спрашиваю я, задыхаясь от волнения.

– Мы сами только что узнали, – говорит она, сияя. – Еще даже к врачу не ходили, хотя я уже сделала штук пять тестов! Многие скрывают до поры до времени, но, учитывая наши обстоятельства…

Я киваю, чувствуя, как щеки заливаются краской стыда. Груз времени давит на всех членов семьи.

– Когда рожать? – радостным голосом интересуется Джозеф, выдвигая стул для Рейн и жестом предлагая ей сесть.

– В мае, – говорит она, и ее улыбка увядает.

В мае. За месяц до того, как мы попрощаемся. Правнук, с которым мы едва-едва познакомимся, только войдет в мир, как мы его покинем. Может, мы и успеем подержать новорожденного на руках, но не услышим первого слова, не увидим первые шаги, не узнаем, в какого ребенка он вырастет и какой матерью станет Рейн. Ее увеличивающийся живот будет напоминать обо всем, от чего мы отказываемся. О том, чего я лишаю Джозефа из-за своих страхов. О неизмеримой потере. Во мне образуется новая воронка, глубокая и пульсирующая.

– Я подумала, что если ты узнаешь, то вдруг… – она опускает глаза, избегая встречаться со мной взглядом, – решишь остаться.

У меня перехватывает горло, я выдавливаю из себя грустную улыбку.

– Если бы все было так просто.

– Может, закроем на сегодня эту тему, а? – говорит Тони. – Мне сейчас надо всячески радовать беременную жену. Так что давайте праздновать!

– Давайте! – с каким-то чрезмерным рвением говорит Джозеф.

– Слушай, а можно тебя попросить? – Рейн кладет ладонь на свой еще плоский живот. – Сошьешь для ребенка одеяльце? Типа того, что ты сшила мне.

Рейн было больше года, когда Джейн привезла ее домой из Калифорнии: уже не младенец, но еще несколько лет она таскала одеяльце за собой, пока розовые края совсем не обтрепались.

– Сошью, конечно, – с фальшивой уверенностью говорю я, надеясь, что так и будет.

И обнимаю ее, обнимаю их обоих: мать и ребенка, пока могу; может быть, по-другому обнять малыша уже не удастся. У дитя Рейн еще не сформировались пухлые ножки с крошечными пальчиками, там пока еще сгусток клеточек, задержка месячных. Воронка внутри меня расширяется. Осталось десять месяцев, чтобы вырасти, десять месяцев, чтобы попрощаться.

Несколько дней спустя дрожащей рукой я пытаюсь воткнуть иглу в пастельно-желтый хлопок и промахиваюсь – раз, другой, третий. Хорошо, что Джозеф не заметил, а то начнет спрашивать, в порядке ли я. В порядке по сравнению с чем? Я пытаюсь сосредоточиться на своей задаче, подталкиваю иглу наперстком, но нитка запутывается. Зрение у меня нечеткое: иногда кажется, что я живу внутри мыльного пузыря, и из-за преломления света перед глазами переливаются искаженные радуги. Я моргаю, пытаюсь вернуться по стежкам назад, однако отверстие от иголки слишком узкое, я не попадаю, так что приходится отрезать нитку и вырвать хвостик.

Гостиная залита пронзительным утренним светом. К обеду августовская жара нас точно загонит в океан, и я с нетерпением жду этой передышки. Представляю, как плыву на спине, невесомая, и смотрю в нежно-голубое небо. На вечер Джозеф запланировал прогулку на кораблике с отплытием на закате от морского музея в Мистике. Этакая сладкая жизнь, голливудская мечта: капитан за штурвалом, два бокала вина, ветер в волосах, и в сумерках медленно тают краски дня. Борюсь с желанием лечь поспать до того времени. Джозеф читает в кресле: волосы поредевшие, седые, низко на переносице примостились очки. Сложением в отца, крепкий, как дуб, он начал увядать; кожа – там, где мускулы – сморщилась и обвисла, на животе появился жирок. Нельзя сказать, по-прежнему ли он похож на мистера Майерса, потому что тот не дожил до этого возраста двадцать лет.

Звонит телефон, я рада прерваться и с подпрыгивающим сердцем говорю «алло».

– Доброе утро, мам! – слышится голос Вайолет. – Я скоро приду. Папа меня ждет?

– Он читает газету, не спеши.

В это воскресное утро ее младший сын Патрик на тренировке по бейсболу, а Райан, пошедший по стопам старшей сестры Шеннон, на собрании первокурсников в Бостонском университете. Вайолет и Коннор остались дома одни, и она торопится к нам, предпочитая обществу мужа прополку сорняков. Я ей намекаю, что это нехорошие звоночки. Ей сорок пять, а она все никак не может от нас оторваться, стремится помогать, участвовать. Она перестала преподавать, когда родилась Молли, и постоянно крутится у нас: то на подхвате у меня на кухне, то на грядках вместе с Джозефом.

– Можешь не приходить, если Коннор дома. Или приходите вместе.

– Ой, у него куча дел! Все, иду.

С легким щелчком кладу трубку и на автомате продолжаю на нее смотреть, пока Джозеф, бросив взгляд поверх газеты, не уточняет:

– Не Томас, судя по всему?

Я мотаю головой и борюсь с желанием его набрать. Он не из тех, кто первым выходит на связь, но раньше всегда перезванивал в перерывах между встречами или когда выдавалась свободная минутка за рабочим столом. С тех пор как мы рассказали ему о нашем плане, он еще ни разу не перезвонил.

– Ничего, поймет в конце концов, – говорит Джозеф, и его спокойный тон вызывает у меня раздражение.

– Сколько раз он был у нас с тех пор, как мы им сказали? Дважды?

Я прокручиваю события последних двух месяцев, мысли у меня как карты из новой, еще жесткой, колоды. В памяти всплывают моменты из прошлых лет – игра в три карты, и я всегда угадываю, где дама. Однако недавние воспоминания жесткие, глянцевые и постоянно рассыпаются.

Джозеф хмурится.

– Один раз. На твой день рождения. Мы еще все ходили купаться, помнишь?

Как такое забудешь. Поздним вечером мы все вместе залезли в воду, и под сияющей луной жизнь казалась прекрасной. Воспоминания раскладываются по полочкам и становятся очень четкими. Пена на иссиня-черных волнах, накатывающих на холодный пестрый песок. Барахтающийся Томас, которого сестры утащили под воду. В этот миг он словно открытая устрица с крошечной жемчужиной детства, игривости и удивления, мерцающей внутри.

– Значит, всего один раз…

Я смотрю в окно на залитый солнцем сад Джозефа, слушаю симфонию ярких красок: успокаивающие ноты лаванды, бодрые, громкие звуки тигровых лилий, ровные аккорды темно-синих гортензий.

– Я знала, что он не поймет, но чтобы так…

Джозеф переворачивает страницу газеты.

– Все как обычно. У него такой способ защиты.

– И как Энн удается с ним ладить?..

Мой взгляд падает на свадебную фотографию в серой металлической рамке: Томас и Энн идут по проходу, она со скромным видом сжимает букет калл, он преисполнен сдержанной гордости. На свадьбе чуть ли не весь банкетный зал был занят их коллегами и деловыми партнерами. Энн отпустила локоть Томаса и взяла его за руку, их пальцы переплелись. Он повернулся к ней с сияющим лицом и поцеловал. Ее радость и его нежность были такими интимными, что я отвела взгляд и уставилась на недоеденный торт. Я всегда знала, что они друг другу небезразличны и что у них все серьезно, но тогда я впервые увидела глубину их взаимной привязанности.

Джозеф складывает на коленях газету, и я думаю: хоть бы не пересел ко мне – от его успокаивающего прикосновения у меня сорвет клапан, который я отчаянно пытаюсь закрыть. По счастью, он остается у себя в шезлонге, постукивая пальцами обеих рук друг о друга.

– Том боится, что своим звонком как будто покажет, что поддерживает наше решение. В общем, ему еще надо с этим разобраться.

– Иногда мне хочется его встряхнуть, понимаешь? – Я выдавливаю из себя усмешку. – У нас так мало времени… Не знаю… Я волнуюсь за них за всех, в некоторых важных вещах они совсем не разбираются…

Мой взгляд скользит по десяткам фотографий в рамках. Внуки, встав коленями на плечи друг к другу, выстроили на песчаной отмели пирамиду; Рейн и Тони танцуют у себя на свадьбе; Джейн, Вайолет и Томас – выцветшие фигурки в пижамах-комбинезонах – стоят у рождественской елки.

Джозеф отвечает не сразу, такое выражение лица я уже видела у него раньше. Он, словно топором, раскалывает меня надвое силой своей любви.

– Ты же знаешь, что я на все ради тебя готов.

– Знаю.

Во мне снова просыпается чувство вины за свой эгоизм, за то, что не настолько сильна, чтобы принять все, что грядет.

– А я что могу для тебя сделать?

– Просто держись, – он хрипнет от эмоций. – Держись до июня.

Вайолет появляется в джинсовых шортах и выцветшей футболке с эмблемой Университета Тафтса, волосы скручены в небрежный узел на затылке. Я со своим шитьем выхожу за ней на задний двор и устраиваюсь на деревянной скамейке, которую Джозеф смастерил к нашей прошлой годовщине, чтобы я составляла ему компанию. Он уже там, выкапывает и делит лопатой разросшиеся хосты, рассаживая их небольшими пучками, чтобы цвели. Над ним, словно любопытные соседи, возвышаются подсолнухи, буйно разросшиеся в знойные дни на исходе лета. Садоводство – это гораздо больше, чем просто посадка семян и полив, это постоянная борьба с сорняками, удобрение почвы, обрезка. В общем, всякие утомительные, на мой взгляд, вещи. Для Джозефа все по-другому: он основательно ухаживает за садом и терпеливо относится к поведению природы, которой не может командовать. Джозеф не ждет признания своего труда, ему просто радостно видеть, как все цветет.

Сад раскинулся на целый акр от нашей задней двери до дома Вайолет, где я выросла и где жила моя мать, пока не начала бродить в прострации по окрестностям, что заставило нас отправить ее в дом престарелых. Отец умер гораздо раньше, от инфаркта, и она погружалась в деменцию и приближалась к смерти по большей части в одиночестве. Я представляю, как в воздухе пахнет землей, цветочной пыльцой и яркими ароматами разнотравья, но запахи тоже стали воспоминанием, запертыми воротами. Я и представить себе не могла, что мое предложение облагородить луг обернется таким образом.

Когда мы закрыли «Устричную раковину», Джозеф не знал, чем себя занять, бесцельно бродил, больше не позвякивали в карманах ключи, больше не надо было что-то подлатать то тут, то там, как это бывает в доме, которым активно пользуются. Он топтался рядом, пока я играла на пианино, хватал что-нибудь, когда я готовила, пробовал нарезанные помидоры или макал палец в тесто для торта. Я умоляла его найти себе занятие, любое, лишь бы его увлекло. Раньше, когда в разгар сезона каждый был занят своим делом, я мечтала о том, чтобы чаще бывать вместе, воображая, что мы, как в юности, проводим дни на пляже Бернард. Но когда у него высвободилось время, уходившее на «Устричную раковину», он стал поистине моей головной болью – прилипчивым, надоедливым.

Луг долгое время оставался нетронутым, на нем рос клевер, да мы время от времени играли в крокет. Иногда я представляла себе на этом месте большой сад, и по мере того, как мое недовольство Джозефом росло, идея обретала форму. Я решила попросить его о подарке для себя, который на самом деле предназначался ему. Вечером, когда мы лежали в постели, я озвучила свою идею, и он, пусть и донельзя смущенный (ему не хотелось признаваться, что он не знает, чем занять свалившееся на него свободное время), согласился.

Чтобы превратить луг в сад, Джозефу сначала пришлось приручить дикие фиалки. В первые недели мая они буйно цвели, закрашивая луг сплошным фиолетовым цветом. Под хрупкими листьями прятались сильные корни; фиалки разрастались с неистовством сорняков. Прекрасные, без злого умысла, просто чтобы выжить, они могли задушить все вокруг. Он выделил им ограниченную территорию – теперь они цветут на огороженной клумбе. Наблюдая за ним, я не могла не вспоминать, как каждое утро он появлялся на пороге моего дома, сжимая в кулаке букетик фиалок. И спрашивала себя: а он – удобряя и поливая – думает о том же? Я боялась, как бы работа в саду не превратилась для него в погоню за призраками – Томми, родителей или той жизни, которая у нас была раньше, – ведь сад я задумала для другого.

Вскоре то, что Джозеф делал в качестве одолжения мне, переросло для него в нечто большее. Он изучал, какие цветы лучше растут в Новой Англии, какие сорта предпочитают тень, что и когда нужно сажать, чтобы сад был постоянно в цвету. Он приходил домой со стопками книг, и я уже засыпала, а он все читал. Он обустроил клумбы, символизирующие каждого из наших детей. Маргаритки, невинность, надежды – это Вайолет. Лаванда, честность – Томас. Гладиолусы, сила характера – Джейн. Шли годы, Джозеф расчистил место для большого сада. С каждым из внуков съездил в питомник и позволил им выбрать растения на свой вкус, чтобы соткать разноцветный гобелен: львиный зев, циннию, бархатцы, сирень, примулы, пионы, лилейники, ирисы. А началось с фиалок, все началось с фиалок. Теперь здесь земной рай, покрытый росой тайный сад нашей любви и нашей семьи.

Джозеф и Вайолет на коленях стоят на грядке. Интересно, он начал заранее скучать по саду, как когда-то я, на заре нашего брака, скучала по Джозефу, даже лежа в его объятиях? Кто будет тут хлопотать, когда нас не станет?

Вайолет выдергивает непослушный корень, затем останавливается, чтобы убрать волосы с лица тыльной стороной ладони. Видно, что она устала.

– Папа, прервись, пожалуйста. Мне нужно поговорить с вами обоими.

У нее страдальческое выражение лица. Куда делась наша всегда яркая, полная жизни, излучающая свет дочь? Не узнаю ее в этой женщине с усталыми глазами. Вайолет разгибается, садится рядом со мной на скамейку и делает большой глоток чая со льдом из запотевшего стакана.

Джозеф чувствует: она хочет сказать что-то очень важное. Я вижу это по тому, с какой особой осторожностью он поднимается с грядки и идет к нам, как будто любое резкое движение может вызвать у нее поток слез.

– Мы знаем, это тяжело, – начинаю я, предупреждая ее страхи.

Вайолет качает головой и выпаливает:

– Я хочу развестись!

У меня глаза на лоб лезут, я бросаю взгляд на Джозефа. Если он и удивлен, то скрывает это лучше, чем я. Подрастеряв со временем подруг – из-за детей и мужей девичьи разговоры, совместные ночевки ушли в прошлое, – Вайолет полагалась на нас, доверяла нам. Я знала, что они переживают не лучшие времена; их брак разрушался обычным образом, точно так же, как галька превращается в песок, – незаметно, без предупреждения. Но я понятия не имела, что все зашло так далеко.

Вайолет продолжает:

– Я представляла, что будет по-другому. Ну в браке. Думала, главное, что мы друг друга любим. Мы были такие молодые и счастливые, когда обручились, и все так быстро закрутилось…

Я пытаюсь возразить, однако она опережает меня, говорит торопливо, задыхается.

– И я думала, что должна принять свою жизнь такой, какая она есть… Но когда вы рассказали о своем плане, я… – она начинает плакать, слезы текут по ее щекам, – на меня столько всего нахлынуло. Я была в ужасе от того, что потеряю вас обоих, и в то же время я вам не поверила, но больше всего во мне было зависти! – Ее слова становятся неразборчивыми в потоке рыданий. – Я вам завидую, потому что Коннор не любит меня так сильно, да и я его тоже, а я всегда мечтала, чтобы как у вас, и надеялась, что Коннор – тот самый… Думала подождать, пока дети разъедутся, и потом во всем разобраться, но не могу больше! Хочу найти свое «и жили они долго и счастливо» и не собираюсь терять время!

Она резко замолкает, тяжело дыша и вытирая нос краем футболки. У меня в подмышках покалывает от выступившего пота. Мы разбили и без того хрупкую вазу. Вайолет – наш самый ярый сторонник любви. Вот уж не ожидала, что когда-либо услышу от нее слово «развод».

Джозеф заговаривает первым:

– Я знаю, вы с Коннором отдалились друг от друга…

– Но это не значит, что надо взять и все бросить, – перебиваю я, подбирая слова, вороша в себе старые вопросы, возвращая из небытия битвы, которые велись много лет назад. – В браке не всегда легко, Вайолет, как и вообще в жизни. Не за каждую любовь стоит бороться, но если посмотреть, какая семья у вас получилась, посмотреть на ваши отношения, то за вашу однозначно стоит.

– Я вижу, как у вас с папой. Вам никогда не приходилось прилагать усилий, чтобы любить друг друга.

– Всякое случалось, поверь мне. Ты не все знаешь о нашем браке… Временами было совсем непросто.

Я очень хочу, чтобы она поняла, расшифровала мое секретное послание. Всплыв из глубин памяти, тайна не дает мне покоя. Однажды и я чуть все не бросила.

– Ты с ним беседовала? – спрашивает Джозеф, хотя мы оба знаем ответ.

– А он сам не видит, что я несчастна?

– Видит, конечно, только не понимает почему или просто растерян, – говорит Джозеф.

– Я даже не знаю, как объяснить, я не знаю, как мы до такого дошли… Нет той искры, которую я раньше испытывала к нему или к жизни, все так… – она взвинчена, захвачена эмоциями, поэтому с трудом подбирает слова, – …банально и скучно.

Я вижу, как формируется ее разочарование, и в центре всего этого – Коннор. Коннор, который не сделал ничего плохого, лишь стал привычным, заурядным мужем. Для Вайолет выбор в пользу заурядности – уже предательство.

– Иногда проще сосредоточиться на том, чего не хватает, а надо – на том хорошем, что есть.

Я очень остро ощущаю эхо в своих словах, я бы хотела вернуться назад и сказать то же самое себе самой.

– Как вы любили друг друга! Это было понятно всем окружающим. Какая-то космическая сила! Построить на этой основе совместную жизнь, создать семью – это и есть настоящая любовная история. Возможно, ощущения уже не те, что тогда. Тебе был двадцать один год, милая. Конечно, сейчас по-другому.

Мой стыд отзывается эхом, история повторяется. Я тоже когда-то чуть не совершила ошибку.

Джозеф, оттирая грязь на руке, подхватывает:

– После войны у нас с твоей матерью были непростые отношения, но, если бы мы тогда спасовали перед трудностями, мы бы не познали лучших сторон брака. Не пройди мы те испытания, у нас не возникло бы такой близости.

Вайолет шмыгает носом.

– Ты его еще любишь? – мягко спрашивает Джозеф.

Она вытирает слезы.

– Как человек, он хороший, и отец прекрасный, но мы так отдалились…

– Поговори с ним. – Я обнимаю ее за плечи так, как мне следовало бы тогда позволить удержать себя. – Расскажи ему о своих чувствах, о том, что тебе нужно. Да, потребуются усилия и время, но то, что у вас есть, того стоит.

Мне нужно, чтобы она поняла (хотя, боюсь, до нее дойдет только тогда, когда нас не станет), насколько редка их с Коннором любовь. Ее нельзя вырывать, как сорняк. Настоящую привязанность нужно культивировать. Речь не о бабочках в животе или выбросе адреналина. Искру поддерживает не волшебство, не магическое зелье. Стабильность – вот что делает брак прекрасным.

Вайолет снова начинает плакать.

– А как я буду без вас? С кем душу отвести? Он не поймет, только вы понимаете…

Она прячет лицо, плечи трясутся, и теперь я понимаю: все это не из-за Коннора.

– Знаю, милая. Все образуется, все у вас будет хорошо. Тихо-тихо-тихо…

Я успокаиваю ее словно ребенка, и моя решимость рушится. Нещадно палит солнце, на скамейке в кучу свалены детали будущего одеяльца для малыша Рейн, Вайолет дрожит в моих объятиях. Я придавлена грузом назначенной даты, осознанием того, что мы теряем.

Глава 8

Эвелин

Май 1945 г.

В мае в церкви на Арлингтон-стрит проходит наша скромная свадьба. Я в белом платье длиной до колена, а Джозеф в черном костюме, купленном со скидкой, которая положена работнику магазина. Он щурится, пока я приближаюсь к нему, сжимая в руке букет фиалок. Орган играет «Аве Мария», на передней скамье, вместе с тетей Мэйлин и нашими друзьями, сидят его сияющие родители. Мои приехать отказались – мол, далеко, как будто Бостон не в нескольких часах езды, а за тридевять земель. (Для них, рассуждал Джозеф, это большой город. Возможно, так оно и есть.) Меня задел их отказ; впрочем, вовсе не родителей мечтала я здесь видеть, а то самое лицо – с задорной улыбкой. В моих снах в конце прохода меня встречали двое в костюмах – он тоже должен быть здесь. Когда священник объявляет нас мужем и женой, Джозеф меня целует, а я плачу, одновременно от радости и грусти. Радуюсь, что он всегда будет моим, и грущу, потому что в каждом моменте счастья теперь сквозит частичка пустоты.

Мы возвращаемся в нашу квартирку, Джозеф укладывает меня на кровать. Для нас обоих это первый раз. Хотя за эти годы я много раз пыталась его соблазнить, он не поддавался на мои прикосновения и шепот, даже когда однажды ночью на Бернард-бич я обхватила его ногами. Сегодня же он без колебаний опускает бретельки у меня с плеч, ласкает ключицы сначала пальцами, потом губами. Платье падает к моим ногам, а я вожусь с узлом у него на галстуке. На пол слетает пиджак, расстегиваю пуговицы у него на рубашке, обнажая покрытую темными волосами грудь. Его руки блуждают по моему телу, пока я не остаюсь полностью обнаженной: он расстегивает мне бюстгальтер, стягивает на пол чулки и трусики. Потом до лодыжек падают его брюки и нижнее белье; неотрывно глядя на меня, он прижимается ко мне всем телом. Осыпает поцелуями, а я думаю только о том, что его кожа касается моей, и какая она нежная, словно лепестки. Возникшая острая боль переходит во что-то другое, новое, и мне почему-то хочется плакать и смеяться, а потом все заканчивается, и он наваливается всем своим весом на меня, мой подбородок у него на плече, и мы сливаемся в единое дыхание. Он целует меня в щеки и спрашивает: «Тебе хорошо?», а я непроизвольно хихикаю, потому что впервые за долгое время мне действительно хорошо.

Несколько месяцев спустя звонит его отец и срывающимся голосом произносит:

– Приезжай домой, сынок… Ее больше нет.

Прогулка по Стони-Брук вытаскивает наружу глубоко-глубоко запрятанную боль. Джозеф, с тех пор, как уехал, раз в месяц сюда наведывался, потому что матери становилось все хуже, – а я не могла. Не могла вернуться на улицы, полные призраков.

От отца Джозефа осталась только оболочка. Пусть и в своем лучшем костюме, он пустой и худой, как манекены в магазине Джозефа. На похоронах мы пересекаемся с моими родителями, пришедшими отдать дань уважения. После гибели Томми я ждала, что мать повернется ко мне лицом, что горе объединит нас… Увы, пронзенные болью, словно кинжалом, мы проводили время в молчании, и с каждым днем рана становилась все глубже. Отец с головой ушел в работу, мать днем спала, а ночью курила в одиночестве на крыльце. Увидев, что я собираю вещи, она закрылась у себя в спальне и даже не спросила, куда я еду, как со мной можно связаться.

Мы подходим к ним в редеющей толпе у церкви, и меня охватывает злость. Отец выходит вперед, поздравляет нас с бракосочетанием, выдавливая слова из-под густых усов. Ему явно неловко.

– Родители Джозефа приехали, хотя его мама болела! – говорю я.

Нет, я не сообщаю новости, я обвиняю. Мать кивает.

– Я знаю. Мы сожалеем о твоей утрате, Джозеф.

Ни один из них не предложил нам остаться на ночь, справедливо полагая, что мы остановимся у мистера Майерса; им это только на руку. Теперь у меня есть семья, о которой я мечтала.

Расставаться с отцом Джозефа – все равно, что бросать его одного на необитаемом острове. В поезде до Бостона Джозеф прижимается головой к запотевшему от холода стеклу.

Я говорю:

– Не хочу туда больше ездить. Это выше моих сил.

Джозеф не спорит; чувство вины из-за того, что он ушел на фронт вместе с Томми, а вернулся один, – его крест, который он повсюду таскает за собой, как бы я ни пыталась его утешить. А теперь еще и это. Он не провел с матерью ее последний год, он с ней не попрощался. Его отец остался один, без семьи и гостиницы. И все из-за того, что Джозеф захотел быть со мной.

Я думаю о письмах, которые он писал, находясь за границей. Стопка писем, и каждое заканчивалось словами «с любовью»; конверты, преисполненные душевных порывов и надежд на будущее. Вспоминаю банку с фиалками на крыльце, предназначавшимися для той девочки, которой я была когда-то. И спрятанную внутри записку: «Ты уедешь, а я все равно буду любить тебя». Вот так, ни вопросов, ни требований. Просто констатация факта. Взамен ничего не прося. Так даже хуже, ведь молчать в этом случае жестоко, а я хотела лишь нырнуть в новую жизнь, подальше от горя. Преданность Джозефа была подарком, в то время как я ничего не могла дать взамен; теперь я предложила свою преданность ему, тому, кто отказался от всего ради меня.

Вернувшись в нашу квартиру, мы лежим валетом, опираясь на локти, и я провожу пальцами по шраму у него на ноге, впервые исследуя неровности кожи.

– Как это случилось?

Никогда его не спрашивала. По нашему негласному соглашению, мы не говорили о войне.

– Осколками ранило. Во время налета. Мы были в Риме… За день до того, как Томми…

Он зажмуривается от боли и замолкает. Позже мы узнали, как умер Томми: его группа везла продовольствие, попала в засаду, Томми ранило в живот; врачи сказали, что он поправится, но его, подобно змеиному яду, поразила инфекция.

– Что ты почувствовал?

– Я ничего не помню. Просто очнулся, смотрю – бинты.

– Ничего-ничего?

– Ага.

Просто бережет меня? Или и вправду ничего не помнит об этом моменте: ни боли, ни запаха горелого мяса, ни даже звука взрыва; в сознании белое пятно, похожее на карту неизведанных мест, которые он отказывается исследовать.

– Она умерла из-за меня, – шепчет Джозеф.

– Не говори так.

– Ее убило то, что я ушел на фронт. Она так переживала, что появилась эта опухоль и убила ее.

Я начинаю плакать, его боль – и моя тоже.

– Потом я опять уехал, хотя знал, что она умирает… А теперь бросил отца.

– Иди сюда.

Я поворачиваюсь к нему и прижимаю к себе, мокрым от слез лицом он утыкается мне в грудь. Держу его в объятиях, пока он рыдает и твердит извинения, которые предназначены не мне, которые он шепчет в небеса, а я будто подслушиваю: «Прости меня! Прости…»

Я уехала из Стони-Брук, чтобы найти нечто большее, но теперь наш с Джозефом мир сжался вокруг нас, он заключен в этих стенах, кровати, тонком матрасе, в нашей крошечной съемной квартирке на Тремонт-стрит, в доме, полном иммигрантов и плачущих младенцев. Я просыпаюсь под сладкие звуки труб, саксофонов и гитар. Джазовая музыка доносится через открытое окно, как аромат свежеиспеченного пирога, и я то засыпаю, то просыпаюсь, не понимая, где сон, а где явь. Ночью мы цепляемся друг за друга, боясь, что иначе к утру кто-то из нас исчезнет вслед за луной. Джозеф стал моим единственным утешением, а я – его. Ему так легче, меня же пугает, что я столь сильно его люблю, добавляя еще один пункт в список возможных потерь.

Сложно описать эти мгновения, короткие заметки на странице, из которых возникает что-то прекрасное и неповторимое, только наше. Рука спящего Джозефа у меня на животе. Старенькая простыня, запутавшаяся у нас между ногами. Прикосновение колючего подбородка к моим голым плечам, когда он будит меня поцелуем. Движение наших тел навстречу друг другу, когда мы по утрам занимаемся любовью, выплескивая радость, гнев и боль. Мы погружаемся в пространство, где больше ничего не существует, затаив дыхание и держась друг за друга, чтобы не исчезнуть. Мы лежим рядом, я смотрю на одежду Джозефа в шкафу, и мне становится спокойнее оттого, что его вещи висят вперемешку с моими: пиджаки рядом с платьями, галстуки рядом с блузками. Иногда, если он задерживается в магазине, я провожу пальцами по ткани его рубашек, вдыхаю запах мыла и мускуса, исходящий от воротничков, как бы напоминая себе, что он здесь. Что он вернется домой, ко мне.

В честь первой годовщины свадьбы Джозеф преподносит мне сюрприз – билеты на концерт Бостонского симфонического оркестра. Он признается, что несколько месяцев прятал монеты в своих ботинках в шкафу, чтобы накопить денег и затем раскошелиться на тридцатицентовые входные билеты. Я прыгаю к нему в объятия, он кружит меня по квартире, и впервые за долгое время мы смеемся так, словно внутри у нас мир и покой.

В день концерта Джозеф снова надевает свой костюм, а я – блестящее платье, которое одолжила у Марджори с работы, и мы едем на метро до станции «Симфоническая». При входе в зал нельзя не почувствовать, что ты попал в святая святых. Даже Джозеф, который в жизни не сыграл ни одной ноты, замирает от этой святости. Разделяя мое волнение, он крепко держит меня за руку, пока сквозь толпу мы пробираемся к своим местам. С позолоченных балконов, обитых бархатом винного оттенка, открывается прекрасный вид на оркестр; в декоративных нишах замерли мраморные статуи; дорожки в проходах красного цвета, двери – бордовые, а в остальном зал ярко-белый. Мы восхищаемся массивными трубами органа – высокими, золотыми, – которые достигают потолка и стремятся дальше, к самым небесам. Сцена в блестящем резном обрамлении, в центре которого замысловатое панно с надписью «Бетховен». Я показываю на него Джозефу и подзываю одного из билетеров.

– Извините, а почему на обрамлении упомянули только Бетховена?

Седовласый джентльмен смотрит на меня поверх очков.

– Это интересная история, мисс. Видите ли, изначально декораторы концертного зала хотели отдать дань уважения величайшим музыкантам, которые всегда будут на слуху. Но единственным, чья кандидатура не вызвала разногласий, оказался Бетховен, поэтому остальные таблички, которые предназначались для других композиторов, остались пустыми.

Он дарит мне улыбку, и наше общее восхищение симфоническим оркестром становится своеобразным тайным кодом, пропуском в клуб, к которому я могла бы принадлежать.

– Спасибо! Мы здесь первый раз.

– Вам повезло, сегодня исполняют Десятый концерт Моцарта. Будут играть на двух фортепиано – на это стоит посмотреть.

Он выпрямляется и помогает другой женщине пройти на свое место.

Классическая музыка была фоном моей юности; мать расхаживала по гостиной, перебрасываясь словами с коллегами отца, а я, с закрытыми глазами примостясь на лестнице, ловила ноты, которые тонули в гуле голосов и звоне фарфора. Но я впервые слышу музыку в том виде, в каком она была задумана, и я потрясена. Это все равно что годами плескаться в луже, а потом вдруг открыть для себя море. Звуки фортепиано парят вокруг нас, у меня по лицу текут слезы, внутри что-то раскрывается, моя печаль чуть сдвигается, и в образовавшийся зазор проникает свет.

После концерта мы с Джозефом, держась за руки, идем по городу. Вокруг сгущается ночь. Я словно возвращаюсь на несколько лет назад, когда после моего первого занятия в Бостонской консерватории мы с Мэйлин в сумерках шли к трамваю. Взяв меня за руку, она сказала: «Эвелин, а ты ведь можешь стать концертирующей пианисткой. У тебя талант, и это отличная возможность поездить по стране, увидеть Калифорнию, да и весь мир. Как раз начнешь ставить галочки в своем списке».

Желание вспыхивает во мне с новой силой. Быть частью Бостонского симфонического оркестра – значит существовать внутри музыки, в центре вселенной, в мелодии Млечного Пути, в хоре планет, покачивающихся и вращающихся вокруг солнца моих каденций.

Мы с Джозефом уже раздеваемся перед сном, а я все не могу избавиться от нервного возбуждения, будто что-то забавное вспомнилось в неподходящий момент и рвется наружу. Он засыпает, а я шепчу: «Я когда-нибудь с ними сыграю!» и лежу без сна. В ушах звучит концерт, и я мечтаю вновь ощутить мощь музыки так близко; ровный гул внутри меня отзывается вибрацией в воздухе, воспаряет вверх; это взрыв цвета и света, подлинное чувство, облеченное в звук.

На прошлой неделе мы получили известие о смерти отца Джозефа. Миссис Майерс было пятьдесят пять, когда она умерла; он протянул без нее лишь одиннадцать месяцев и скончался в пятьдесят шесть. Не было никаких симптомов, никаких серьезных проблем со здоровьем. Он умер от разбитого сердца. Чувство вины заполняет те закоулки моего загроможденного сознания, которые еще не заняты горем. Мои родители живы, но мы не общаемся. На нас столько всего свалилось, а ведь мне всего двадцать один, Джозефу – двадцать три. Не верится, что пять лет назад мы впервые поцеловались, глядя на проплывающие мимо облака.

В свете городских огней, проникающем в наше окно, я рассматриваю спящего Джозефа. Мысли перебегают с одного на другое. Вспоминаю Джозефа до войны, до его ранения. Ему восемнадцать, у него широкие плечи, загорелая кожа, мы лежим на пляже Бернард, его рука у меня на бедре, ветер треплет густые волосы.

Он молчалив с тех пор, как узнал печальную новость, и мне страшно представить, как на него повлияет эта потеря. Первые две сблизили его со мной, он прятал свою печаль в изгибах моего тела, однако сейчас все иначе. Со смертью отца, человека, который жил ради «Устричной раковины», ради жены и сына, Джозеф оказывается брошенным на произвол судьбы, на волю волн, теперь он моряк без компаса и лунного света. Сегодня вечером я раздеваюсь с непривычной робостью, гадая, а вдруг он хочет побыть наедине со своими мыслями, своим горем, как и я когда-то.

Я забираюсь под одеяло, Джозеф одним движением притягивает меня к себе, мы оказываемся лицом к лицу, а пальцами ног я касаюсь его голеней. Он обхватывает меня руками и кладет на себя. Затем замирает, не двигается, не целует меня. Он сжимает меня крепко-крепко, а я цепляюсь за него как за край обрыва, боясь отпустить, чувствуя, как вся печаль, вся боль сосредотачиваются между нашими телами и уносятся прочь, в ночной воздух.

В тяжелой, удушливой городской жаре Джозеф не может уснуть, ворочается, раскидав простыни. Весь вечер у него ныла нога. Я чувствую, что он изнервничался, и поворачиваюсь к нему.

– Что с тобой?

Его взгляд устремлен в потолок, желтый от света уличных фонарей.

– Ненавижу эту квартиру!

– Не начинай, умоляю!

– Я хочу жить в доме. Хочу вернуться домой.

Я качаю головой, готовясь выдать свои обычные доводы. После того, как Джозеф унаследовал «Устричную раковину», он стал тревожиться из-за того, что она пустует.

– Наша жизнь здесь. Работа, друзья, тетя Мэйлин… Все здесь!

Звучит неубедительно, честно говоря. Коллеги, которых я считала подругами, поувольнялись, вышли замуж, переехали в Ньютон или Куинси. За пишущие машинки сели девушки помоложе, энергичные, неутомимые. Чуть ли не каждый раз, когда мы приезжаем к Мэйлин, у нее новый кавалер, которого она привезла из очередной поездки, – работа в школе миссис Мейвезер не особо ее сдерживает. Хотя она неудобная фигура, не укладывается в стандарты, в школе с этим мирятся, потому что она известная писательница, трофей, которым они не прочь козырнуть. Ее привязанность к Бостону ослабевает, и достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы унести Мэйлин прочь.

Когда она в городе, она зовет нас в гости, и иногда я прихожу, скучая по былым впечатлениям. К Мэйлин наведывались художники и поэты, и я, сидя на диване с поджатыми ногами, жадно впитывала их рассказы и дым сигарет. Скучая по уважительным взглядам на перспективную семнадцатилетнюю девушку. По сидящей рядом Мэйлин, которая пахла мятой и чем-то еще (ее туалетный столик уставлен янтарными флакончиками со старинными маслами), Мэйлин, которая ручалась за меня, свою драгоценность, идущую к успеху пианистку, достаточно талантливую, чтобы брать частные уроки в консерватории.

Мы не виделись с Мэйлин уже несколько месяцев. Я ссылаюсь на то, что Бруклайн слишком далеко, особенно если ехать после рабочего дня. Ругаю зеленую линию, где транспорт такой непредсказуемый, всегда задерживается. Не буду же я ей рассказывать, что теперь в компании ее друзей я, стенографистка двадцати с лишним лет, чувствую себя совсем по-другому. Я в их глазах – непонятно кто, забредший из Саут-Энда; стоя передо мной, они вертят головами по сторонам, навострив уши в ожидании более интересного собеседника.

– Наша жизнь – в Стони-Брук, – чуть ли не молит Джозеф.

– Уже нет.

– Но мы можем туда уехать!

Я отворачиваюсь к стене.

– Перестань, а? Уже поздно.

Он трогает меня за бок.

– Ты просто боишься.

– Меня устраивает, как мы сейчас живем, – говорю я и сама в это не верю.

Вместо будущего, о котором я мечтала – музыки, путешествий, приключений, – непрерывный стук машинок, толчея в трамвае, непосильная арендная плата и многолюдные рынки. У меня не хватает времени, денег и энергии, чтобы желать чего-то большего, чем просто улечься и дать ногам отдохнуть в конце дня. Из уст Мэйлин все звучало так пленительно и просто: в моем возрасте она уже повидала мир, познакомилась с мужчинами, которые запросто могли ее свозить в Лондон или Грецию. Она их бросала, возвращаясь с кашемировыми шарфами, вазами ручной росписи и рассказами о своих похождениях. Она никогда не объясняла, откуда у нее деньги на билеты или на что она живет в путешествиях, а я не спрашивала: ведь фокусников не просят закатать рукава. Молодая и красивая, весь мир у ее ног – как все просто, не правда ли?

Для Мэйлин – может быть. А где в итоге оказалась я? В том самом городе, куда меня однажды сослали, строю с Джозефом некую недожизнь, которая заключила нас обоих в клетку. Стони-Брук – это розовые рассветы и сумерки цвета индиго, полевые цветы и волны, набегающие на песчаную отмель. Бостон – это особняки из кирпича и бурого песчаника, суетливые толпы на улицах и невообразимый хаос. А ведь в любую минуту я могу доехать на поезде до конечной, сойти и начать все сначала.

Вернуться в Стони-Брук – значит вернуться в Стони-Брук навсегда. Это значит открыть гостиницу «Устричная раковина», вырастить пятое поколение Майерсов на том же берегу, прожить ту жизнь, которая ожидала Джозефа и от которой он отказался, последовав за мной в Бостон. Жизнь, стертую с лица земли Перл-Харбором, затянутую густым смрадным дымом отъезжающего паровоза.

Жены, дочери, матери сгрудились вокруг радио; Томми, пораженный желудочной инфекцией, не вернулся домой, и я разучилась дышать; не было никакой гостиницы «Устричная раковина» – просто большой пустой дом, в котором умирала миссис Майерс, а мистер Майерс превратился в скелет; что это все – сон? Я растерялась, поникла и убежала в единственное место, где когда-либо чувствовала себя в безопасности. А потом, словно мираж, появился Джозеф, подхватил меня на руки и уложил в наше ложе, и мы вместе погрузились в печаль, пока, как оленята, не встали на ноги, но эти ноги забыли дорогу домой, мы выбросили Стони-Брук из головы, он перестал существовать. Как нам заполнить залитые солнцем комнаты «Устричной раковины», если мне хочется лишь задернуть шторы?

Он вскакивает, жестикулируя в темноте.

– Черт побери, мы еле-еле платим за эту дерьмовую квартиру, а нас ждет дом с семью спальнями!

Первый раз слышу, как Джозеф ругается.

– Давай тогда его продадим. Если мы не вернемся, зачем ему стоять? – спрашивает он срывающимся голосом.

– Мы не будем его продавать.

– Я не пойму, что тебе надо, Эвелин.

– Сама не пойму, – говорю я, подтягивая колени к груди.

– Конечно, возвращаться тяжело, и ты не хочешь ребенка, но… – он делает паузу, – если бы он у нас появился и мы бы вместе управляли гостиницей… Если бы мы вернулись в то место, которое ты любишь, то ты наверняка стала бы счастливой.

Я каменею.

– Ты думаешь, что я не хочу ребенка?!

– Ну ты всегда уклоняешься от этой темы.

– Потому что я очень боюсь.

Я прикусываю щеку, тереблю нитки на протершемся участке простыни, пытаюсь любым способом сдержать слезы. Чтобы остаться в этом подвешенном состоянии, в этой альтернативной жизни, в этом месте, где воспоминаниям меня не найти.

– Иди ко мне, любимая!

Джозеф протягивает руки, я придвигаюсь ближе, сокращая расстояние, и плотное тепло сжимается между нами, как меха аккордеона.

Вытирая мокрый нос тыльной стороной запястья, я говорю:

– А если я рожу и с ребенком что-то случится? Я не перенесу еще одной потери. Просто не перенесу!

– Нельзя же здесь вечно прятаться! – Джозеф убирает у меня с глаз выбившийся локон. – Говоришь, боишься? Я тоже боюсь, давай бояться вместе? – Он делает паузу и спрашивает: – Чего ты на самом деле хочешь?

Я глубоко вдыхаю, поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, и произношу слова, которые месяцами крутились у меня в голове, которые я боялась сказать даже самой себе.

– Ребенка хочу!

– Ты серьезно?!

Каждый раз, когда я прохожу мимо женщины с коляской, я испытываю прилив зависти, которую стараюсь запечатать глубоко внутри, и представляю себе, как похожий на Джозефа ребенок бежит по берегу залива. Этот берег все еще манит меня колыбельной волн… Наше место – там.

– А еще хочу домой.

Я обнимаю его за шею, а он, перекатив меня на себя, зарывается лицом мне в волосы.

– Мы там будем очень-очень счастливы! Спасибо тебе, Эвелин, я так сильно тебя люблю!

Он осыпает меня поцелуями, а я чувствую только леденящий страх в груди.

Глава 9

Томас

Сентябрь 2001 г.

Во взятой напрокат серебристой «Ауди» застарелый запах табака и чего-то искусственно-лимонного, исходящего от елочки, которая болтается на зеркале заднего вида. Небо нереально голубое, и, сворачивая с шоссе, я открываю окна, чтобы впустить свежий воздух. Ненавижу арендованные машины – приходится привыкать к новым шкалам и переключателям, регулировать под себя кресло, – но иметь собственную в Верхнем Ист-Сайде смысла нет. Я сказал Энн, что мы могли бы позволить себе любую, да тот же Голдман, черт возьми, вероятно, купил бы мне машину, если бы я попросил. Лучше арендовать авто на те редкие выходные, когда мы уезжаем на север штата или когда надо на прием к специалистам, как сегодня.

Я втолковываю Энн, что мы вообще-то в Нью-Йорке, и именно сюда люди едут ради светил медицины. Но она нашла какого-то невролога за пределами Гринвича, специалиста по мигреням, и в конце концов я уступил и перенес несколько встреч. Визит к врачу я откладывал несколько лет. Будучи самым молодым исполнительным директором в истории компании, я пашу по восемьдесят часов в неделю и так быстро продвигаюсь по служебной лестнице, что мне впору было бы беспокоиться, если бы голова не болела. Ну откуда у меня время, чтобы брать отгул, ехать в Коннектикут, сдавать кучу анализов, а потом услышать, что они не знают, что со мной? Или знают, но помочь, увы, не могут. Мне – с шумами в сердце. Энн – с яйцеклетками. Мы столько времени просиживали в ожидании у кабинетов врачей, месяцами делали уколы. У меня перед глазами обнаженная спина Энн, опирающейся на раковину в ванной. Я ненавидел себя каждый раз, когда вонзал иглу в ее беззащитную плоть, зная, что боль мучительна, гормоны безжалостны. Ненавидел за то, что ей приходится проходить через такое, а в итоге в душе пустота – эмбрион не прижился. Для чего все эти годы попыток? Лицо у Энн застывает, когда коллеги – без всякой задней мысли – спрашивают, собираемся ли мы завести детей. Сколько раз ночами я успокаивал рыдающую жену, пока мы боролись с реальностью и не хотели верить, что родителями нам не стать.

Я тоже хотел детей, но еще больше – чтобы Энн испытала счастье материнства, чтобы ее желание исполнилось. Мы знали пары, которые усыновляли детей, которые годами пытались, у которых передумывали биоматери. В конце концов, Энн сама сказала «стоп», ее силы иссякли, мы и так уже через многое прошли. Нашу борьбу мы хранили в тайне, несли беду на собственных плечах, а люди уже могли себе додумывать что угодно. Мы погрузились в работу, друг в друга, решили жить на полную катушку, пользуясь свободой, которую давало отсутствие детей. Задержаться в офисе и при этом не надо просить няню остаться – прекрасно, выпить с клиентами после работы, уехать на отдых в Хэмптонс – без проблем. Мы обсуждали, как из-за смены приоритетов затормозились карьеры у наших коллег, а друзья выжаты как лимон и сами на себя не похожи. Мы отмечали повышение на работе с дорогим вином и свежими роллами, а ведь будь Энн беременна, ей бы пришлось от них отказаться… Мы награждали друг друга утешительными призами, искали плюсы.

И все же порой я представляю, как все могло бы сложиться: Энн держит за руку свою маленькую светловолосую копию, а та показывает на тюленей в Центральном парке. Или бегает за двоюродными братьями-сестрами на пляже Бернард. Энн была бы чем-то похожа на мою маму – такой же абсолютный матриарх, – а я был бы отодвинут на задний план, как отец. Я не против; Энн создана для того, чтобы управлять компанией, семьей, миром. При первой же возможности она уехала со Среднего Запада, и поступление в Нью-Йоркский университет стало для нее пропуском в новую жизнь. Энн поселилась в общежитии через дорогу от моего; мы познакомились в прачечной самообслуживания за углом, где пахло мокрыми носками и китайской едой. Мы оба были приезжие и ничего тут не знали. Вместе мы часами просиживали в библиотеке.

Нью-Йорк оказался моим городом, городом, похожим на меня. Мне нравилось, как четко тут все устроено, как легко ориентироваться, передвигаться, какое здесь метро, нравились люди, спешащие по делам, и я восхищался Энн, той силой, с которой она прокладывала себе дорогу. В Стони-Брук меня ничто не держало. Заниматься «Устричной раковиной» я не собирался, и, надо отдать должное, родители никому из нас ее не навязывали. Они все надеялись, что я влюблюсь в какую-нибудь местную девчонку, и вечно меня уговаривали пойти куда-нибудь в субботу вечером. Но о любви я знал лишь то, что из-за нее люди топчутся на месте и что она измеряется количеством желаний, от которых надо отказаться. Ничего хорошего в любви я не видел. Пока не появилась Энн.

Мы были вместе почти пять лет, прежде чем я сделал ей предложение. Я никогда не сомневался, что она та самая, и мне не нужно было встречаться с кем-то еще, чтобы в этом убедиться. Однако родители Энн в разводе; она и ее сестры выросли, мотаясь из дома в дом по выходным и праздникам, поэтому она не очень-то верила в институт брака. Я ждал, пока она созреет. Мне было все равно, женаты мы официально или нет, в любом случае мы были очень крепко привязаны друг к другу. Потом ее младшая сестра вышла замуж, мы ездили в Бойсе на пышную свадьбу. Энн вообще-то не из тех девушек, кому нужны какие-то разрешения, особенно в таком важном деле, как замужество, но именно разрешением стала для Энн эта свадьба со скучными блюдами Среднего Запада на шведском столе, пышнотелыми подружками невесты и музыкальной группой, со всей дури колотившей по инструментам. Разрешением совершать собственные ошибки, пробовать. Она выпила тонну шампанского и призналась, что тоже хочет выйти замуж, что она готова, что нам пора. Утром, трезвая, осмелевшая, она подтвердила свои намерения. По сути, сделала мне предложение. В следующие выходные я купил кольца.

Мы вступили в брак с широко открытыми глазами. В какой-то момент, как бы ни было тяжело, нужно реально взглянуть на вещи: для исполнения мечты одного желания недостаточно, и ничто не длится вечно. А мои родители? Взяли, придумали какой-то извращенный план. В книгах и фильмах часто изображают такую любовь – за которую можно умереть, ради которой нужно приносить жертвы. Вообще-то это трусость, замаскированная под преданность. Любовь – это когда ты делаешь уколы, это болезненные шишки на исколотых местах, это осознание того, что я смогу жить без Энн, потому что она хотела бы, чтобы я продолжал жить, а не жертвовал собой во имя нее. Остаться и прожить вместе столько, сколько суждено, все до единой причитающиеся тебе секунды – вот в чем настоящая сила.

Я настраиваю радио и, приближаясь к клинике, пытаюсь отвлечься. Послушать новости – единственный плюс езды на машине. Гораздо приятнее, чем исхитряться и сворачивать-разворачивать газету в тесноте метро. Пикает мой «Блэкберри»: у аналитика возникли вопросы или очередное голосовое сообщение от мамы.

Энн говорит, что нельзя избегать родителей, что, мол, это ничего не изменит, не заставит их передумать. Но я в ярости из-за того, что они нас взяли в соучастники. При этом нельзя сказать, что я сильно удивился, ведь с родителями давно все понятно. Джейн сказала почти то же самое, хотя я и не предполагал, что она так легко их отпустит. Я ожидал, что она будет психовать, как и я, хотел увидеть прежнюю Джейн – бешеную и готовую к драке. И все же она права: такое решение как раз в их духе.

В детстве меня смущало поведение родителей. Мама после ужина забиралась к папе на колени или усаживалась у него между колен на общем полотенце на пляже вместо того, чтобы держаться на расстоянии, как нормальные взрослые люди. Джейн убеждена, что нам нужно повлиять на маму, а папа согласится с любым ее решением, и, вероятно, она права. Папа всегда поддавался маме. Однажды в юности я сказал ему неприятную вещь, что-то типа того, что он у матери на коротком поводке. Эту фразу я услышал от одного парня в школе и толком ее не понял – повторил для пущего эффекта. После моих слов отец, который в тот момент что-то чинил, остановился и посмотрел на меня так серьезно, как никогда раньше не смотрел. «Твоя мама все бросила ради меня, сынок. Чтобы вернуться сюда, чтобы здесь растить вас, вновь открыть гостиницу. Я всегда об этом помню. Помни и ты».

Я не понимал их тогда, не понимаю и сейчас, когда они умирают ради друг друга. Я бы сделал для Энн все, что угодно, только не это. Не могу, не могу смириться, и даже сам факт того, что я знаю об их плане, кажется безрассудством и соучастием.

Вайолет еще хуже, чем родители. Она ищет оправдания, пытаясь убедить меня максимально использовать оставшееся у нас время, как будто это я запустил обратный отсчет. Я был уверен, что Джейн на моей стороне, в логичности ей не откажешь. Во всяком случае, я так думал, пока она не прислала мне электронное письмо с приглашением на какой-то концерт Бостонского симфонического оркестра, через четыре месяца, в январе. Она написала, что ее коллега Маркус подал идею провести общественное просветительское мероприятие, «чтобы привлечь внимание к местным пианистам», и они с мамой будут среди выступающих. Маркус все организовал, достал нам билеты. Она упоминала его имя чаще, чем это принято у коллег. Даже я его слышал не раз, с учетом того, что общаемся мы редко. Ясное дело, они спят. Джейн вообще странно относится к отношениям… Впрочем, не мое дело. Мне по большому счету все равно, с кем она, чем занимается, лишь бы снова не создавала проблем семье. Но этот ее поступок меня озадачил. Обычно ее не прогнешь, особенно когда дело касается мамы.

Естественно, я не хочу, чтобы мама страдала. Все, что связано с ее болезнью, заставляет меня быть на взводе. Неутешительный прогноз. Боль, которую она скрывала. То, что в принципе болезнь матери может вызвать разногласия в семье. Моя злость, которая мешает мне быть рядом с ней, с ними обоими, потому что они заставили нас выбирать. Мысль о том, что мы можем терять ее постепенно, в мелочах, а потом раз, и все… Однако врачи не экстрасенсы, они не способны предсказать будущее, а иногда организм реагирует самым неожиданным образом. Могут появиться новые методы лечения, клинические испытания, экспериментальные препараты. Мы с Энн не сдавались до последнего, лелеяли надежду, хватались за малейший шанс, пока не испробовали все возможное и невозможное. Остановившись на полпути, не узнаешь, что тебе приготовило будущее. Даже не верится, что Джейн так потакает матери – исполняет предсмертное желание, основанное на произвольной выбранной дате ухода из жизни. На мой взгляд, надо было сплотиться и коллективно осудить их решение, это бы подействовало. К сожалению, я остался в одиночестве и чувствую себя бессильным.

Телефон снова звонит. Мы ведь отложили встречу, что там такого, что не может подождать несколько часов? Пытаюсь взглянуть на экран и проезжаю поворот, швыряю телефон в приборную панель, он продолжает звонить, разворачиваю машину, до меня долетают отдельные слова диктора: «…самолет… врезался во Всемирный торговый центр…»

Я невольно торможу. Что за хрень?! «Произошло нечто ужасное. Поступают неподтвержденные сообщения о том, что в башни врезался самолет. Мы пытаемся получить больше информации. Из одной из башен валит дым, на земле очень тревожная картина, мы выясняем, что именно произошло. На данный момент известно, что самолет, летевший предельно низко, врезался в середину одной из башен…»

Я съезжаю на обочину. Звоню Энн, слышу бездушный голос: «Вызов не может быть совершен, пожалуйста, повторите попытку позже». Звоню еще раз. «Вызов не может быть совершен, пожалуйста, повторите попытку позже, вызов не может быть совершен, пожалуйста, повторите попытку позже». Набираю офис. «Вызов не может быть совершен, пожалуйста, повторите попытку позже, вызов не может быть совершен, пожалуйста, повторите попытку позже». Снова звоню Энн. То же самое.

Встреча, которую я перенес… Она ведь должна была быть в той самой башне! Черт, черт, черт!

Внутри нарастает паника. Пьяный пилот? Сжимаю руль дрожащими руками. У меня там есть знакомые… Бедные их семьи… Стараюсь дышать ровно, глубоко, сердце так стучит, что перебивает голос диктора. Энн сейчас не в центре. Я сам в порядке, сижу в машине. Хотя чуть было не оказался там. Господи, господи… Какой ужас.

И тут врезается второй самолет.

Я так дергал входную дверь, что чуть не выломал. Мама с папой вскакивают с дивана, новости включены на полную громкость. Я врываюсь с побелевшим лицом, пошатываясь, и крепко обнимаю маму. Между всхлипываниями бормочу:

– Прости, ма… Прости!

Она ошарашена и едва не падает под моим весом. Затем в отчаянии заключаю в объятия папу.

– Па, я так грубо себя вел с тобой! Прости меня!

– Все хорошо, сынок, все хорошо. – Он растерян и говорит тихим голосом, похлопывая меня по спине: – Ты в безопасности, слава богу… Мы тут с ума чуть не сошли, пока до тебя дозванивались! Где Энн?

Я выпускаю его из объятий и, запинаясь и нервно растирая лоб, начинаю объяснять:

– Не знаю! Не могу до нее дозвониться. Телефоны не работают! Просто не знаю…

Ноги подкашиваются, я опускаюсь на кофейный столик и обхватываю голову руками.

– А ты как вообще здесь?

Я качаю головой.

– Энн… Она просила меня съездить к одному специалисту… Тут, недалеко. У меня головные боли сильные, но как-то туго было со временем. Она продолжала мне капать на мозги и в итоге сама записала на прием. На сегодня. А вообще я сейчас должен был быть на встрече в Северной башне, но перенес на завтра. Это все потому, что Энн не хотела меня потерять…

– Боже, Томас…

Мама опускается рядом со мной.

– И когда я услышал по радио, что случилось, я хотел вернуться в город, к Энн, но говорят, что все перекрыто. Метро, мосты, все! Туда невозможно попасть. И телефоны не работают! Я с ума схожу! – задыхаясь, продолжаю я. – Не знаю, где она, в безопасности ли… Одному просто невмоготу было, не знал, что делать, и поехал к вам… Гнал всю дорогу. Даже, наверное, на красный не останавливался. Не помню.

Папа обнимает меня за плечи и срывающимся голосом говорит:

– Молодец, что приехал!

По телевизору продолжают крутить трагические, сюрреалистичные кадры, которые не укладываются в голове. Из офисов – в одном из них мог быть я – валит дым, заволакивает башни. Мама сжимает мою ладонь. Когда я в последний раз держал ее за руку? Что происходит? Я в ужасе. Я в ужасе и чувствую, как у меня перехватывает горло, я не могу дышать. Где Энн?

Мы не отводим глаз от бегущей строки внизу экрана: «Самолеты врезаются во Всемирный торговый центр». Смотрим, застыв на месте. Смотрим и ждем ответов. Пока ничего не понятно. Репортеры по крупицам собирают разрозненную информацию. С ведущих спадают привычные маски, они плачут при включенных камерах. Правила, по которым мы раньше играли, больше не действуют. Я думаю только о жене, соображаю, где могли проходить ее встречи, надеюсь вспомнить какие-нибудь ее слова, которые подскажут, где она, и дадут мне надежду. В телевизоре – разрушенные башни, обломки и пепел, разлетающийся по округе. Клубы черного дыма. Бесконечное голубое небо в пятнах. На наших глазах Южная башня превращается в пепел и дым.

Мама прижимает руку к открытому рту. Папа не двигается, завороженный ужасом на экране. На столе стоит ваза с подсолнухами из сада, безоблачное небо за окном – невероятного синего цвета.

Названиваю Энн на мобильный и в офис, набираю снова и снова, злюсь на себя за то, что я так далеко, что не бегу за ней, а застрял здесь и тупо, бессильно жму на кнопки… Я отчаянно хочу услышать ее голос и проматываю в памяти наше поспешное прощание этим утром. Я хотя бы поцеловал ее перед выходом? Что именно я сказал, когда она уже шагнула за дверь?

– Давай еще раз наберем Вайолет и Джейн. Скажем, что хотя бы с тобой все в порядке.

Мама говорит, что они стали мне звонить, как только увидели новости, но все время включался автоответчик – я, наверное, как раз беспрерывно набирал Энн. Когда они разговаривали с Вайолет, она была дома, не смогла дозвониться до своих детей и теперь не отходила от телефона, чтобы не пропустить их звонка. Коннор отправился забирать Патрика из школы. Они оставляют еще одно сообщение Джейн, которую наверняка вызвали в студию.

Мы наблюдаем, как затянутое пеплом небо заполняет экран. Рушится Северная башня.

Папа обнимает маму. Я в отчаянии расхаживаю по комнате. Мы продолжаем набирать Энн. «Вызов не может быть совершен. Пожалуйста, повторите попытку позже». Все эти люди, их семьи… Энн. Где ты?

Звонит мой телефон, мы подпрыгиваем. Я хватаю его со стола, чуть не роняя.

– Энн?! – Плечи у меня опускаются от облегчения. – Боже мой! Слава богу… – Из носа течет, я вытираюсь рукавом. – Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю!

Я едва ее слышу сквозь треск и шум: телефон-автомат, люди ждут, она дошла пешком до Бруклина, через мост, с ней все в порядке.

В порядке. Звонок обрывается, я опускаю голову, мое облегчение почти невыносимо.

– С ней все хорошо, – хватая воздух, сдавленно шепчу я. – Все хорошо, она в безопасности. О боже, я думал, что потерял ее… Я думал…

Я всхлипываю, пряча помятое лицо в ладонях.

Глава 10

Эвелин

Июнь 1951 г.

Я просыпаюсь по несколько раз за ночь – не потому, что Джейн плачет, а потому, что у нее в комнате тихо. Просыпаюсь от безумных ночных кошмаров, с отчаянным желанием ее проведать, убедиться, что она дышит и ничто не мешает ей плакать. Сегодняшняя ночь не исключение. Сон улетучился, тело еще болит после родов, мысли мечутся. Я выскальзываю из постели, где спит Джозеф, и плетусь по коридору. С каждым ночным подъемом мое негодование растет. В очередной раз просыпаюсь, крадусь по дому, а он спит себе крепким, безмятежным отцовским сном. Не вымотанный беременностью, не привязанный к младенцу, которому постоянно что-то нужно. После четырех лет, проведенных в крошечной квартирке, я почти забыла, насколько просторен этот дом: в наших хозяйских владениях, отделенных от номеров гостей, целых три спальни. Это место создано для большой семьи. Наше будущее предначертано, план хорошей жизни готов.

Гостиница «Устричная раковина» покорила меня еще в детстве. В этом беспорядке, разномастной мебели в цветочек, плюшевой мягкости было что-то очень уютное. Запылившиеся книжные полки в кабинете, песчинки на полу в холле, едва уловимый запах сырости… Рассеянный свет, падающий через окна, зазывал удобно устроиться в кресле. Странные дверцы, которые вели в кладовые, были не выше роста ребенка; если отодвинуть коробки и смахнуть паутину, то становилось понятно, что они соединены между собой узкими проходами. В отсутствие постояльцев мы с Джозефом и Томми играли в гостинице в прятки: забившись в укромный уголок, вслушивались в шаги того, кто искал. Я обхватывала колени руками, крепко зажмуривала глаза и загадывала, чтобы «Устричная раковина» стала моим домом.

Прокрадываюсь в комнату Джейн, расположенную напротив другой спальни, там стоят сушилки и гладильная доска. Когда-то она предназначалась для будущих братьев и сестер Джозефа, которые так и не появились на свет, и его мать стала гладить там белье. Джозеф сказал, что пока эту третью спальню лучше оставить как есть, а когда детей станет больше, мы ее обставим и украсим.

Об увеличении семьи он говорит так, будто это пункт из списка покупок. Надо больше масла, больше молока, больше детей. А какими романтичными были наши представления о большой семье до того, как у нас появился первенец! До того, как я испытала на родах жгучую боль, а потом с ужасом услышала, что у Джейн вокруг шеи обвилась пуповина. До того, как набухли груди, перепутались ночи и дни, до того, как я перестала доверять сумрачным зигзагам своего сознания. До укачиваний, объятий, пьянящего запаха новорожденной и ошеломляющей глубины моей привязанности, ощущения, что я всегда на грани слез. Насколько сильно я люблю этого крошечного человечка, которого я произвела на свет, настолько мало у меня желания проходить через это снова, разрываться в родах пополам только для того, чтобы еще больше раздваиваться, расщепляться в материнстве, отрезая и отрезая от себя кусочки, пока не превращусь лишь в подобие женщины, обкромсанную щепку.

Я проскальзываю в детскую, освещаемую слабым светом лампы на комоде. По-моему, забавно, что у такой маленькой девочки уже есть свой собственный комод; его смастерил Джозеф, еще когда она была у меня в животе. Ему нравилось мастерить: красить стены в комнате, делать кроватку. Раньше я не видела его таким счастливым. С тех пор как мы вернулись из роддома, Джозеф взял на себя управление гостиницей, открытой всего несколько месяцев назад, после нескольких недель ремонта и уборки. С апреля у нас висит совершенно новая резная вывеска: «Гостиница «Устричная раковина». Мы открылись!», и с наступлением тепла гостей становится все больше. Я одна вожусь с Джейн; дни и ночи, проведенные за кормлением, стиркой пеленок и развешиванием полотенец для просушки, тянутся бесконечно. Накатывает тоска по прежней жизни, когда я часами играла на пианино и писала списки желаний. Я бы уже сделала то, что там написано, уже бы съездила в упомянутые там места. Каким невероятным все это кажется сейчас, как давно это было. Ныне я заперта в новой реальности, всецело поглощена материнством. Это мое самое печальное счастье, потому что сегодня Джейн уже больше, чем вчера, и уже немного меньше моя. Я заранее скучаю по малышке, отчаянно пытаясь запомнить моменты, которые наверняка забуду.

Во время беременности Джозеф гладил меня по натянутой коже, прикладывал ухо к животу и что-то шептал ребенку по ночам, но его ласка не особо меня успокаивала. Как-то, когда мы упаковывали коробки, он робко подошел ко мне, спросил: «Как ты себя чувствуешь?» и обнял меня с моим растущим животом. Я не смогла ответить. Он оставил меня наедине с мыслями, которые были подобны грозовым тучам. Знай я тогда, что меня ждет, я бы не поверила. Я и подумать не могла, что девять месяцев беременности были самыми легкими.

В тишине я прохожу по коридору к комнате Джейн. До ее рождения мы рассматривали разные имена, но когда я взяла ее на руки, то сразу поняла, что это Джейн. Джейн, как Джейн Эйр из романа, который тетя Мэйлин купила мне в книжном магазине в Бостоне, когда я тосковала по дому. Джейн Эйр – независимая, пылкая девушка, которая верила в любовь и искала ее. Никак иначе нельзя было назвать ту красоту, что я увидела в своих объятиях, ту внезапную наполненность сердца, когда она прижалась ко мне, уткнувшись в шею, как в самый надежный дом. До появления Джейн я не могла понять, что такого все находят в детских пальчиках. Теперь я знаю. Я могла бы целый день сидеть с ней на коленях и трогать ее за пяточки, смотреть, как она поджимает пальчики на ногах и как ее малюсенькие ладошки сжимаются в кулачки. Даже в недельном возрасте у нее своя комната и собственный комод, и весь мой мир – в ее крошечных ручках.

Джозеф был прав. Я счастлива, что она родилась, я счастлива, что мы дома. Мое детское желание, произнесенное шепотом в темноте, сбылось по воле судьбы, великого замысла или просто благодаря силе воли. Однако счастье смешивается со страхом. Мне страшно, потому что многие дети перестают дышать, глотают что-нибудь не то, болеют и получают травмы; людей, которых мы любим, забирают по причинам, которые я никогда не пойму.

Джейн спит на животике, прижав пухлые ручки к ушкам. Я подхожу ближе, подношу тыльную сторону ладони к ее губам и жду, долетит ли до меня дыхание. Считаю до пяти выдохов и с облегчением прислоняюсь подбородком к спинке кроватки, наблюдаю за малышкой и молю Бога, в которого, не знаю, верю ли, уберечь ее, суля отдать все, что у меня есть.

Джозеф

Ноябрь 1953 г.

Миссис Сондерс трогает пучок, чтобы убедиться, что волосы не растрепались, и с упреком говорит:

– За шею-то поддерживай!

Эвелин молча поджимает губы. У нее на руках заходится в плаче Томас. Она встает и, покачивая его, обходит кругом диван. Сегодня вечером заняты только два номера: парой молодоженов, которые практически не выходят, и пожилым мужчиной, приехавшим к дочери, так что мы в основном одни. Было бы потеплее, Эвелин бы прогулялась с Томасом по Сэндстоун-лейн, но зима уже вступила в свои права, ночь наступает рано и приносит с собой пронизывающий ветер. Джейн сидит у камина и расшвыривает кубики.

– Ч-ч-ч-ч, Томас, все хорошо, маленький, все хорошо!

Эвелин воркует с каменным лицом. Кубик попадает ей в лодыжку, и она с недовольным видом поворачивается.

– Джейн, хватит! Перестань кидаться!

– Эвелин, ты его покормила? Так кричат голодные дети!

У миссис Сондерс слишком резкий голос, хотя при этом она спокойно сидит на диване, сложив руки на коленях. Похоже, не помнит, что у Эвелин это не первый ребенок, и как-то же она справлялась с Джейн без посторонней помощи.

Возвращение в Стони-Брук напрягало Эвелин тем, что придется жить близко к родителям. Она с ними не разговаривала со дня похорон моего отца, да и тогда их общение было натянутым. Но когда мы зашли в холл гостиницы, то, несмотря на покрытую пылью мебель и сгнившие доски на крыльце, я сразу представил, как наши дети бегают по лугу за домом, как в кабинете устанавливают пианино, а мы с Эвелин показываем постояльцам дорогу на пляж. Я посмотрел на Эвелин, отчаянно пытаясь понять, чувствует ли она то же самое, и ответом мне стала ее ладонь в моей руке. Гостиница «Устричная раковина». Наш дом.

В тот первый день, хоть Эвелин особо и не хотела, мы заскочили к ее родителям, чтобы сообщить, что мы вернулись насовсем. Крыльцо было завалено листьями, двор зарос, медный дверной молоток потускнел. Дверь скрипнула, и в проеме, щурясь от дневного света, появилась миссис Сондерс. Она всегда была худой, теперь же в ее фигуре сквозило что-то жутковатое, как будто к ней в доме тоже плохо относились.

Если она и удивилась нашему визиту, то виду не подала.

– А я все думаю, сколько же еще гостиница будет пустовать. Отец на работе, я скажу, что вы заходили.

Ее взгляд скользнул вниз, к округлившемуся животу Эвелин, но на лице ничего не отразилось – ни гнева, ни радости. Все с тем же унылым выражением лица она сказала:

– Не ожидала тебя увидеть с животом. Я думала…

– Тебя мое замужество вроде никогда не интересовало, так что просить сидеть с ребенком я не буду, не волнуйся, – прервала ее Эвелин и развернулась, чтобы уйти.

После этого мы виделись редко. На пляж миссис Сондерс не ходила, и только иногда у нее в окне горел свет, или на крыльце после ужина мелькал огонек сигареты. Мы были заняты гостиницей, Джейн, обустройством новой жизни – странным, перевернутым отражением старой. Потом мистер Сондерс, которому был шестьдесят один год, умер от сердечного приступа, и у матери Эвелин не осталось ни друзей, ни родственников, к которым она могла бы прилепиться. Когда муж был жив, он редко бывал дома, не проявлял к ней особых чувств, но, видимо, клубы дыма от сигар создавали эффект его присутствия. После его смерти ей стало одиноко, и, когда у нее появился еще один внук, мальчик, она, наступив на горло собственной гордости, оказалась у нас на пороге. Эвелин, обезумевшая от усталости и отчаянно нуждавшаяся в дополнительной паре рук, согласилась на перемирие.

– Естественно, покормила! А он все равно плачет!

Джейн снова бросает кубики. Взгляд Эвелин становится жестким.

– Нужно сменить подгузник, – настаивает миссис Сондерс. – От него вроде как пахло, когда я брала его на руки.

– Перестань, а? Он сухой и сытый! А плачет просто так!

Разговор прерывает стук в дверь из гостиной, и седовласый джентльмен, наш частый гость, просовывает голову, чтобы попросить дополнительные полотенца. Эвелин вручает мне Томаса и выходит вслед за ним, а я рад, что нас отвлекли. Крики Томаса переходят в тихий стон. Сердце у меня начинает биться спокойней, а до этого я даже не замечал, как сильно оно колотится, ведь стресс Эвелин передавался и мне.

В тот вечер, когда мы готовимся ко сну, Эвелин молчит, погруженная в свои мысли. Забравшись под одеяло, она поворачивается ко мне.

– Мы же правильно поступили, что дали маме вернуться в нашу жизнь?

– Ну иногда она жестковата…

– Не иногда, а постоянно!

– Хорошо, постоянно. Но у нее больше никого нет, да и у нас, кроме нее и Мэйлин, тоже. Я бы все отдал, чтобы мои родители дождались внуков.

– Я бы тоже… Ты же знаешь, я любила твоих родителей. Однако мои, они другие. – Эвелин замолкает, накручивая на палец прядь волос. – Ты в курсе, что я не плакала по отцу? Даже где-нибудь в уголке, в одиночестве – не плакала. Он все время был на работе, я его даже толком не знала, а он – меня. И вообще, я до сих пор на них злюсь: для них существовал только Томми. Когда он умер, это было словно… А потом она приходит сюда и рассказывает мне, как растить детей? Как будто она что-то об этом знает! Сама сплавила меня куда подальше. Что это за мать?! – Эвелин замолкает, а затем, уже тише, продолжает: – И что это за дочь, которая не плачет по отцу?

Я открываю рот, чтобы ее успокоить, и в этот момент раздается крик Томаса, проснувшегося у себя в кроватке. Эвелин вздыхает, затем откидывает одеяло, чтобы отправиться к нему.

– Может, давай я?

Эвелин раздраженно отмахивается от моего предложения. Томас гораздо более трудный ребенок, чем Джейн, Эвелин не спит ночами, давая ему грудь и укачивая, и по утрам я вижу у нее под глазами серые круги.

Иногда я чувствую себя виноватым за то, что настаиваю на детях, но четыре года – это слишком долгий срок для того, чтобы оставаться одним на острове нашей спальни, прячась в печали под одеялом. Эти четыре года стали новой жизнью; смерть Томми разделила нашу жизнь на до и после. Воспоминания о том, что было до, – словно туманный сон наяву, в котором наша загорелая троица качается в мягких волнах. То, что после, отмечено моей хромотой, чувством потери, ощущением, что меня выскребли изнутри, что из меня улетучивается воздух и лишь каким-то чудом я стою прямо. Годы, проведенные в бегах, ничего не изменили, наше горе дремало здесь, ожидая нашего возвращения.

После того, как мы обустроились, я купил подержанное пианино «Болдуин». Решив удивить Эвелин, я отполировал его до блеска – оно стало как новенькое – и, завязав ей глаза шарфом, повел ее в кабинет, где оно стояло. По вечерам, с Джейн на коленях, она музицировала, а вокруг сидели гости с бокалами вина в руках. Через открытые окна до нас долетал соленый морской воздух, и казалось, Эвелин снова обрела покой. Но о второй беременности она мне сообщила с побелевшим лицом. Когда я потянулся к ее животу, она отстранилась, оттолкнула меня. И долго не хотела выбирать имя, «чтобы не сглазить».

В тот день, когда родился сын, она снова была на седьмом небе от счастья и улыбалась так, как не улыбалась несколько месяцев. Она обняла малыша, погладила его по щеке, рядом с ними на больничной койке свернулась калачиком Джейн.

Я сел к Эвелин и поцеловал ее в лоб.

– А давай назовем его Томасом?

Со слезами на глазах она прошептала: «Томас» и потянулась ко мне, а я потянулся к ним ко всем. Нас в семье стало четверо.

С рождением Томаса я чувствую, что Эвелин вновь погружается в себя. Я наблюдаю, как она укачивает плачущего младенца в коридоре, сгорбившись от усталости. Ей двадцать восемь, но вторая беременность добавила ей возраста, затянутый халат маскирует торчащий после родов живот и набухшие груди с едва заметными растяжками. Укачивая Томаса, она ходит мерным шагом почетного караула. На этот раз она не плывет со мной в наш тайный печальный оазис; она плывет туда, откуда ее становится все труднее вытащить. В труднодоступные далекие края.

– Дай-ка мне, – прошу я, тихо подходя к ней в холле.

– О, ты вдруг захотел помочь?

Она хмурится и отворачивает от меня Томаса. Я следую за ней в детскую.

– Не понял.

– Ты хорошо устроился! Спишь себе всю ночь напролет!

– Мы это уже обсуждали. – Мой голос звучит ровно, я ступаю по раскаленным углям. – Потому что днем я работаю.

– А я что, по-твоему, делаю?! – резко спрашивает она, перекрывая крики Томаса.

– Я понимаю, тебе тоже тяжело. Я не говорю, что ты не работаешь!

Я поднимаю руки в знак отступления.

– Ладно, иди, тебя ждет твой драгоценный сон!

Она прогоняет меня, а сама остается сидеть в кресле-качалке с Томасом на груди. Глаза у нее закрыты, в таком настроении ей не хочется меня видеть.

Я думал, что приезд домой все решит; на море к нам вернулась бы долгожданная легкость (впрочем, теперь я в этом не уверен). Бывают редкие моменты, когда я вижу прежнюю Эвелин и обретаю надежду, что она снова найдет к нам дорогу. Однажды летним вечером, когда мы вместе готовили, а Джейн сидела рядом на высоком стульчике, резко набежали тучи и начался дождь. Вскоре вообще хлынуло как из ведра, и Эвелин побежала снимать с веревки белье. Я выключил плиту, чтобы ужин не подгорел, и бросился на помощь. Она стягивала с прищепок полотенца, пополняя охапку у себя в руках, соревнуясь в скорости с ливнем. Вдруг, уже вся мокрая, она остановилась, подняла голову к небу и улыбнулась. Я хотел подбежать к ней, схватить, поцеловать, разделить ее чувства, но замер в дверях. То, как она улыбалась дождю, казалось священным.

Поймав мой взгляд, Эвелин перестала улыбаться и воскликнула:

– Так здорово, правда?!

По щекам у нее стекали капли, я не мог отвести от нее глаз. В насквозь промокшем платье она подбежала ко мне и поцеловала. Но эти мгновения проседали под тяжестью груза, который она несла, подобно тому, как бельевая веревка провисает до земли от намоченного дождем белья.

К вечеру нога ноет от нагрузки: днем я лазил по крыше в поисках протечки и долго стоял с гостями, которые выезжали позже расчетного часа. Я тянусь к тумбочке за обезболивающим и роняю на пол книгу Эвелин, потрепанную «Джейн Эйр», которую она перечитывает в сотый раз. Когда я ее поднимаю, оттуда выпадает сложенный листок. На нем жирно написано и обведено в кружок слово «Желания».

– Давненько не видел… – Я поднимаю листок и переворачиваю его на ладони. – Ты их до сих пор пишешь?

– Какие глупости, Джозеф! Ничего я не пишу, это просто закладка.

Она выхватывает листок у меня из рук и засовывает обратно в книгу, не ища нужной страницы.

– Эвелин Майерс, сроду бы не подумал, что ты считаешь желания глупостью, – поддразниваю я. – Пиши дальше! Или составь новый список!

Раньше она улыбалась каждый раз, когда я называл ее по новой фамилии. Однажды, думая, что я не слышу, она сама к себе так обратилась, подкрашивая губы перед зеркалом. Сейчас она тоже улыбается, но с ноткой грусти.

– Ну, может, Эвелин Сондерс и не считала их глупостью, а у Эвелин Майерс нет времени на девичьи мечты.

– С детьми все станет проще. Вот увидишь.

Я целую тыльную сторону ее пальцев и желаю спокойной ночи. Через мгновение она спрашивает:

– А что, если мы вместе напишем список? Общий.

– Жениться на тебе, вместе управлять гостиницей – вот мой список. – Я провожу пальцами по ее руке. – Сделать тебя счастливой, завести детей… Честно говоря, больше я никогда ни о чем не мечтал.

Ее лицо мрачнеет.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь!

– Как?

– Как будто все идеально!

Я втягиваю воздух, меня ударили под дых.

– Вот только не надо мои слова переиначивать.

– У меня иногда нет времени на душ! А ты в одиночку горбатишься на гостиницу! Ты вот именно об этом и мечтал, да?

– Черт возьми, Эвелин… – Я отстраняюсь от нее. – Да, именно об этом и мечтал. Я не утверждаю, что у нас все идеально. Однако большинство людей были бы здесь счастливы. Только не ты, тебе вечно все не так!

У меня внутри все сжимается. Сама ведь просилась домой, а теперь, видите ли, для нее это гонка на выживание.

– Попробуй посидеть с детьми весь день, тогда и поговорим!

– Ты этого хотела. Сама сказала, что хочешь детей.

Эвелин запрокидывает голову к потолку, взбешенная моей непонятливостью, моим стремлением опустить ее на землю и условиями, в которых мы живем по моей вине.

– Этим мои желания не ограничиваются.

– Ладно, ты чистишь туалеты, драишь душевые и чинишь крышу, а я пойду поиграю с детьми на пляже, если для тебя это мучение.

Она сверлит меня взглядом и ледяным тоном произносит:

– После таких слов я начинаю тебя ненавидеть.

Я должен отступить, я знаю, как ей тяжело, знаю, как долго и нудно тянутся для нее дни, понимаю, что жизнь с малышкой и новорожденным нелегка, но я слишком зол, я слишком устал, и мне надоело быть вечно виноватым. Я всегда должен говорить правильные вещи, правильно поступать, быть терпеливым, понимающим и нежным, никогда ее не расстраивать, не переступать границы, ни о чем не просить, потому что однажды я уже попросил о громадном одолжении – позволить быть с ней и вернуться домой.

– А что не так? У тебя есть варианты получше?

– Все по-твоему. Вот в чем суть.

– Мы же договорились! Я ни к чему тебя не принуждал.

Она вызывающе скрещивает руки на груди.

– А может, я передумала.

Я отшатываюсь.

– Что ты хочешь сказать?

– То самое!

– Ну ничего себе заявленьице!

– Я как в капкане, понимаешь?

– В капкане? – не верю я своим ушам. – Ладно, тогда уходи. Уходи, если так. Если здесь все плохо, меня ты ненавидишь, с детьми тебе противно, и все, чего ты хочешь, – это пойти бренчать на пианино и жить в какой-то выдуманной стране без всякой ответственности!

– Не надо со мной так.

– Уходи! Беги из капкана!

– Как будто у меня есть выбор, – говорит она с ядом в голосе.

– Я не заставляю тебя быть здесь! – ору я. – Не надо со мной быть через силу!

– Все, забудь! Все равно ты не понимаешь.

– Отлично! – Я вскидываю руки. – Ты ненавидишь всю нашу жизнь, а я должен об этом забыть.

– Теперь явно не я переиначиваю сказанное.

Она бросается чистить зубы, по пути швыряя книгу на кровать. Книга попадает мне в колено, из страниц, подразнивая, торчит листок. Дожидаюсь, когда в ванной зашумит вода, разворачиваю его и, кипя от злости, мельком читаю, прежде чем спрятать обратно. В глаза бросается последняя строчка, написанная другими чернилами, свежая: «Выступить с Бостонским симфоническим оркестром».

Забытая мечта, реликвия из другого времени, возвращенная к жизни.

Приходит Эвелин, натягивает одеяло на плечи, поворачивается ко мне спиной и выключает лампу. Я еще долго лежу без сна. Снова боюсь за нее, впервые по-настоящему боюсь за нас. Боюсь, что она уйдет, что вдруг будет счастливее без нас и что на этот раз я не смогу ее найти и вернуть домой.

Глава 11

Джозеф

Октябрь 2001 г.

Мы едем вдоль побережья, осмелившись выполнить еще один пункт из давнего списка. Собираемся «коснуться неба»: полетать на биплане, набрать высоту и скользить над медными макушками деревьев, над береговой линией, которую мы видели только с земли. Меня увлекает возможность по-новому взглянуть на вещи, чей привычный образ намертво впечатался в память.

Эвелин, с выдвинутым подбородком и приоткрытым ртом, дремлет рядом на пассажирском сиденье. Даже ее поза говорит о том, что она проигрывает в борьбе с болезнью. У меня сердце рвется каждый раз, когда она возится с пуговицами на кофте, или находит ключи в морозилке, или привидением бродит ночью по дому, не в силах уснуть. Наблюдать за ней – новый вид душевных мук. И все же мы не останавливаемся, идем вперед по маршруту, который она наметила много лет назад: «танцуем вальс», «ищем зарытые сокровища», «учимся французскому» – выполняем пункт за пунктом, словно перепрыгивая с камня на камень.

Я не думаю о великих делах, у меня нет неудовлетворенных амбиций, которые вдруг дали бы о себе знать, а есть мысль: что сделано, то сделано, и она приносит неожиданное облегчение. Семена посажены, почва взрыхлена, остается лишь наслаждаться цветением. Когда я пытаюсь оценить ситуацию, то моя смерть представляется мне чем-то абстрактным, и по мере того, как я к ней приближаюсь, она меняет очертания и ускользает. Я всегда знал, что это произойдет, но никогда не готовился. Как приготовиться к тому, что перестанешь существовать? Вот, пожалуйста, момент близок. На дворе уже октябрь, и шуршание золотых листьев под ногами возвещает о нашей последней осени, за которой придут последняя зима и последняя весна. У меня есть восемь месяцев, чтобы считать морщинки на пальцах Эвелин, подобные годичным кольцам у дуба, наблюдать за растущим животом Рейн в ожидании, когда под натянутой кожей начнет толкаться правнук, вдыхать запах соленого океанского ветра, укрывая на зиму мешковиной молоденькие растения. На восемь месяцев погрузиться в жизнь – единственный известный мне способ подготовиться к смерти.

Эвелин просыпается и смотрит на пролетающие за окном деревья. Я похлопываю ее по бедру, привлекая к себе внимание, и говорю:

– Когда мы вернемся, скажи Джейн, чтобы приезжала заниматься на пианино.

Не поворачиваясь, она переспрашивает:

– Заниматься? Зачем?

У меня падает сердце.

– А ты не помнишь?

– Я помню! – Эвелин резко поворачивается, оскорбленная. – Но посмотри на меня, Джозеф. Посмотри вокруг. Мы маемся ерундой.

– Вовсе это не ерунда!

– Я старуха.

Я смеюсь над этим заявлением, чего только не скажешь для убедительности.

– А я старик. И что?

– Нет, я имею в виду… – расстроенная, она с трудом подбирает слова. – Все намного серьезнее. Я прожила замечательную жизнь.

– Ну и?..

– Это эгоистично. Всё вот это… Я эгоистка.

Новости по телевизору теперь для нас постоянный источник укора: близкие тех, кто был в башнях, отчаянно нуждаются в утешении, ищут ответы среди руин, пытаются осознать катастрофу, в то время как мы с Эвелин добровольно шагаем навстречу смерти.

– Ну откажешься ты от мечты, что это даст?

Она качает головой.

– Да кто его знает…

Я делаю паузу, готовясь прощупать почву.

– Ты все еще хочешь довести дело… до конца?

– Не знаю, – тихо отвечает Эвелин.

– Может, подождем, посмотрим, как ты будешь себя чувствовать? – предлагаю я.

Ее голос становится резче.

– К тому времени будет поздно.

– Нам не обязательно решать сейчас.

Она молчит. Я делаю последний заход, опасно нависая над пропастью.

– В любом случае отказ от выступления с оркестром будет неуважением к тем семьям…

– А сама наша идея? То, на что мы решились, – разве это не хуже?

После паузы я говорю:

– Мы можем передумать. Мы не обязаны этого делать.

– Ты не обязан.

– Ты тоже.

Неубедительный ответ, наши чаши весов явно неравны, мы оба заведомо проигрываем.

– Все эти люди… Они не знали заранее, не могли себе выделить год на исполнение желаний. У них даже не было времени позвонить родным, попрощаться! А мы берем и умираем по своей воле. Как-то нечестно.

– Да, как-то не очень, – говорю я с комком в горле.

Заезжаем на аэродром, где воротами служат два внушительных дуба с красновато-оранжевой листвой, и паркуемся. У Эвелин дрожат руки, и я не пойму, это от болезни или от нервов. Из-за ее страхов нам и раньше приходилось отказываться от экстремальных идей.

Она уже летала на самолетах, но на больших, пассажирских, а на таком – ни разу. После выхода на пенсию мы позволили себе несколько поездок, даже всей семьей посетили Диснейленд, когда внуки были маленькими. Эвелин всегда хотела увидеть Калифорнию: с тех пор, как туда уехала Мэйлин, ее манили солнце и волны Тихого океана. И однажды мы туда отправились, проехали на велосипедах по мосту Золотые ворота, помочили ноги в Тихом океане, продегустировали вино в Сономе – и маслянистое, насыщенное, и легкое, с оттенком цитрусов, цветов, земли. У меня к тому времени были не самые приятные воспоминания о Калифорнии, однако ради Эвелин, которая мечтала там побывать, я согласился на поездку. Прежде она никогда не отрывалась от земли, чтобы очутиться в совершенно новом месте, не поднималась, невесомая, ввысь, глядя на уменьшающуюся землю. При взлете она схватила меня за руку, но как только мы оказались в воздухе, она не отлипала от иллюминатора, испытывая благоговейный трепет от того, что поднялась выше облаков.

Пилот выводит нас на взлетную полосу и выдает два кожаных авиаторских шлема и защитные очки. Эвелин убирает назад длинные серебристые волосы и надевает шлем, закрывая уши. Я следую ее примеру, а затем мы с пилотом помогаем ей взобраться на подножку, перебраться через крыло и сесть на сиденье позади кабины.

Я втискиваюсь рядом и трогаю ее за колено.

– Любовь моя, если судить по головному убору, из тебя получился бы отличный пилот.

Она смеется:

– Эх, вот в чем было мое призвание! – и натягивает очки на глаза.

Пилот заводит двигатель; рокот, от которого по телу проходит вибрация, мешает дальнейшему разговору. В знак готовности мы поднимаем большие пальцы, и биплан начинает движение по взлетной полосе. Волнение и страх Эвелин отдаются у меня в груди, в момент отрыва от земли я крепко сжимаю ее ладонь. Мы радуемся, что надели теплые многослойные куртки, на подъеме воздух проносится мимо нас с оглушительным шумом, похожим на радиопомехи, – как будто переключаешься между станциями на полной громкости. Эвелин поднимает руки над головой, простирая их к небу, я вижу, что она смеется, открыв рот… Звук ее смеха уносит ветер.

Мы оставляем позади медно-желтую рощу, следуем за стаей чаек, пилот указывает на бухточки и укромные пещеры, вдалеке виднеется россыпь скал – это острова Тимбл. Облака над головой – как слой ваты, море внизу – лазурная гладь, а мы, держась за руки, висим между ними. После приземления в ногах дрожь, хочется закричать, ударить себя в грудь, снова подняться в воздух только для того, чтобы выпрыгнуть из самолета, благополучно приземлиться с парашютом, ощутить трепет от того, что жив. Те же чувства я вижу в Эвелин – той самой дикарке с пляжа, которая, топчась в нетерпении внизу, подначивала меня прыгнуть с самого верха скалы. Той самой девушке, которая хотела сбежать в Бостон или Калифорнию. Я всегда боялся ее потерять, боялся, что она станет иной, найдет что-то другое. Эвелин намерена бежать еще раз, последний. И я ей позволю, потому что на этот раз пойду вместе с ней, и мы вдвоем улетим к свету.

Мы зовем к себе детей и внуков в честь дня рождения Томаса. Утром чуть не отменяем празднование: Эвелин нервничает, у нее болит все тело, тремор усилился. После обеда она ложится поспать, и к приезду детей ей становится лучше, так что вечер проходит так, как он прошел бы в другом – обычном – году. Мы с аппетитом поглощаем незамысловатую еду: ростбиф с картофельным пюре и зеленой фасолью. Томас сказал, что свой последний день рождения с нами хочет провести просто, без затей, да и нам не надо ничего этакого в наш последний год.

Вайолет достает коробки со старыми фотографиями (я сто лет их не видел), и все собираются вокруг кухонного стола, держа в руках тарелки с кусками теплого яблочного пирога, на которых тают шарики ванильного мороженого. Яблоки мы нарвали вчера, в фермерском саду, целый мешок сорта макун, и, пока собирали, тут же, вытерев о рубашку, пробовали – такие сладкие, терпкие и идеально хрустящие. Десятилетиями мы водили туда детей и внуков, они лазали по деревьям и бегали по рядам, вонзая зубы в первые аппетитные яблочки, набивая рты хрустящей мякотью, вытирая губы рукавом.

– Джейн, твоя шевелюра! – хихикает Вайолет, вытащив из стопки фотографию. – Я и забыла, какая она была гигантская.

– Моя шевелюра, говоришь? – хохочет в ответ Джейн. – А про свои шмотки ничего не хочешь сказать?

Из всех детей Вайолет сегодня присутствует только Патрик, остальные на учебе, поэтому именно ему выпадает шанс похохмить над матерью. Он выхватывает фотографию у Джейн.

– Мам, ну че-то правда как-то не очень.

Вайолет пожимает плечами.

– Дело было в шестидесятые, милый. Это было модно, хочешь верь, хочешь нет.

Эвелин встречается со мной взглядом и смеется.

– Хорошо, что мы в детстве мало фотографировались. Хотя дедушка мог бы всякое вам рассказать. Когда я была маленькой, я была скорее гадким утенком, чем прекрасным лебедем.

– Да не была ты гадким утенком! Такой, немного чумазый лебедь в комбинезоне, – хмыкаю я, глядя на стопку черно-белых фотографий. – Смотри, какие мы тут молодые!

Я протягиваю фото Эвелин. Это один из первых снимков, на которых мы вместе. Томми, как истинная звезда, стоит в центре, обняв нас обоих. Мне лет тринадцать, и я уже на голову выше Томми. Хотя изображение и выцвело, я помню, что мы тут загорелые и широко улыбаемся – не просто позируя фотографу, а искренне.

Я представляю, как он сейчас сидел бы рядом с Эвелин, предаваясь воспоминаниям и отпуская шуточки. Однажды я понял, что прошел целый день, а я о нем не вспомнил. Мне стало так стыдно! Как я мог забыть? Постепенно один день перетек в два, а затем в три, и вскоре набралась неделя без привычной тупой боли. Тоска по нему превратилась в пыль, которая покрывала каждую поверхность, парила в воздухе, была незаметной, пока не попадала в столб света, где она лопалась и преломлялась, танцуя перед глазами. Когда, например, Джейн впервые нырнула с причала – там, где неглубоко, с вытянутыми носочками, – мы с Эвелин обменялись взглядами: Томми понравилось бы. Но он так и не увидел бесконечное множество вещей.

Мы тогда и представить не могли, какою станет жизнь. Столько всего изменилось; там, где, сколько я помню, были только поля и грунтовые дороги, стоят новые дома и магазины. Взять ту же ферму «Хейз», где мы украдкой рвали ежевику, а через пастбище напрямую ездили на велосипедах в школу. Теперь там кофейня и пиццерия. Ничего удивительного, земля была продана много лет назад, однако каждый раз, когда я заворачиваю за угол, я почему-то ожидаю увидеть ферму. Прежняя версия Стони-Брук – такая четкая, живая, но я не могу вспомнить, какого цвета был амбар и была ли ежевика терпкой или сладкой. Я почти слышу подначивающие вопли Томми, доносящиеся от подножия Капитанской скалы, чувствую свои по-летнему загрубевшие пятки, и каким-то образом в этот момент Стони-Брук становится прежним, как будто изменились только мы двое.

Джейн пролистывает снимки и вдруг останавливает на одном из них растроганный взгляд.

– Ой… Смотрите! Рейн, Тони, вот ваше будущее.

Тони, сияя, целует Рейн в плечо и вглядывается в изображение.

– Первый раз вижу Рейн маленькую! Джейн, вы тут такая юная.

– А я и была юная. Сама почти ребенок.

– Дайте-ка мне.

Эвелин жестом просит Тони передать ей фотографию, на которой пухленькую двухлетнюю Рейн с копной темных кудряшек держат тонкие до прозрачности руки Джейн. Незадолго до этого она вернулась из Калифорнии, буйная грива занимает половину кадра, глаза прикованы к дочери, маленькие кулачки которой размыты в движении.

– Чур, все старые шмотки – мои! У вас, ребята, был стиль, – хихикает Рейн, роясь в стопке, пока ее не оттесняет Джейн.

– А это кто? – интересуется Коннор, протягивая мне через стол фотографию молодого человека в возрасте чуть за двадцать, с легкой улыбкой развалившегося в моем кресле за гостиничной стойкой. Сэм. Неожиданный приступ горечи. Я почти забыл его лицо. Тогда мы первый и последний раз наняли на работу постороннего.

– Просто старый сотрудник.

Чтобы не развивать тему дальше, я, избегая взгляда Джейн, нахожу в куче другую фотографию и протягиваю ее Энн.

– Мне вот эта нравится. Томас со своими самолетами.

Энн наклоняется к Томасу и поддразнивающим тоном говорит:

– Судя по всему, ты увлекался не на шутку!

Он пристально вглядывается в фотографию.

– Это реактивный истребитель «Белл X-5». Я балдел, когда его мастерил. Интересно, где он сейчас.

Эвелин пожимает плечами.

– Наверное, на чердаке вместе с остальными вашими богатствами. Потом вместе все просмотрите и решите, что хотите оставить на память.

– Мама, прекрати, – говорит Джейн, не отводя глаз от фотографий.

Томас прочищает горло.

– Знаете, теперь я понимаю…

Лицо у него становится серьезным, взгляд останавливается на нас с Эвелин.

– Раньше до меня не доходило… Я до сих пор не могу это переварить, но… – он сжимает руку Энн. – Когда я подумал, что потерял тебя… Боже, я не могу себе представить… – он смотрит на нее полными слез глазами. – На мгновение я понял, что это за чувство… когда теряешь человека, которого любишь больше жизни.

У меня перехватывает горло, и я еле выговариваю:

– Спасибо, Томас.

В комнате воцаряется тишина. Все-таки не удалось нам избежать серьезных разговоров.

– Мне вот эта нравится, – шепчет Вайолет с мокрыми глазами.

Сидящий напротив нее Коннор заметно напрягается при виде ее слез и принимается за другую стопку. У Вайолет в руках фотография с нашей свадьбы. Я провожу пальцами по глянцевой поверхности и вижу на черно-белом снимке темно-фиолетовый цвет фиалок в букете Эвелин.

Вечер проходит за фотографиями и рассказами, мы ощущаем потребность быть вместе. Взгляды, которыми обменялись брат и сестра, могут поведать целую историю, смех, узнавание себя друг в друге делает все это реальным, сохраняет то, что мы боимся потерять. Вот беременная Эвелин, дата на обороте не указана, и все пытаются определить, какого ребенка она носила. Миссис Сондерс, сначала бабушка, потом прабабушка, ее фирменная улыбка с плотно сжатыми губами и тугой пучок волос. На одном зернистом изображении мои родители: стоят на крыльце гостиницы, мама в переднике, а отец возвышается над ней, положив ей руку на плечо. Свадьба Вайолет и Коннора, Томаса и Энн… На многих фотографиях Вайолет беременна, то одним, то другим ребенком. Здесь все пятеро внуков выстроились в пирамиду на пляже. Мы с Эвелин танцуем на свадьбе Рейн и Тони, нашей первой внучки и единственной, которая при нас успела выйти замуж. А тут Эвелин и я с разинутыми от изумления ртами. Фотограф поймал нас на входе в ресторан, где дети устроили нам сюрприз – вечеринку по случаю пятидесятой годовщины свадьбы. Всего было пятьдесят шесть годовщин, но большинство из них не запечатлены на фото. Мы отмечали эту дату лишь маленькими моментами: прикосновениями, поцелуями, приговаривали «просто не верится» и «как же нам повезло» и удивлялись, что еще один год прошел, а мы и не заметили.

Глава 12

Эвелин

Май 1955 г.

Я беру из шкафа платье с пышным низом в клетку и провожу рукой по оставшимся там блузкам. Ощущение, что я перед вешалкой в универмаге и что на свете нет важнее дела, чем выбор блузки. Можно подумать, это что-то изменит. Бросаю платье в стоящий у ног открытый чемодан; будто убегая от меня, оно наполовину вываливается за бортик. Пальцем ноги я заталкиваю его поглубже, чтобы ничего не выглядывало. Затем поспешно снимаю с вешалок две рубашки, машинально забрасываю в чемодан кофты, брюки-капри, тонкий черный пояс, чулки со стрелкой на щиколотке – результат погони за Джейн через заросли костяники, туфли на низкой шпильке со стертыми подошвами.

Шорох в коридоре. Я замираю. Мгновение проходит в тишине. Смотрю в зеркало – коридор у меня за спиной пуст. Одариваю женщину в зеркале неодобрительным взглядом. Непослушные волосы собраны в низкий хвост, на лбу заломы, лицо угловатое и невыразительное, взгляд поблекший, под глазами морщинки от усталости, домашнее платье из шотландки скрывает широкие бедра, которые вскоре будут прикрыты фартуком. Мне ее жаль, я ее совсем не знаю.

Внизу раздается грохот и звон разбитого стекла, доносятся приглушенные сердитые голоса. Захлопнув крышку и на корточках закрыв защелки, я запихиваю чемодан поглубже в шкаф и прикрываю парой теплых зимних ботинок, которые еще не убрала с наступлением весны. Затем бегу в комнату, где оставила Джейн и Томаса возиться с конструктором «Бревна Линкольна», пообещав скоро вернуться, но там пусто. Черт! Сбегаю по узкой черной лестнице на кухню – тоже пусто. Черт, черт, черт. Врываюсь в столовую и вижу, что Джозеф, стоя ко мне спиной, – одной рукой он держит за запястье Джейн, в другую вцепился Томас, – отчаянно извиняется перед гостями. Когда я подхожу ближе, то узнаю мистера и миссис Уитакер, они у нас впервые. Стол залит жижей из апельсинового сока и яиц. У Джейн с головы свисают мокрые пряди, одежда тоже промокла насквозь, на подбородке красная клякса клубничного варенья. Джозеф слышит, как я вхожу, и оборачивается со смешанным чувством гнева и облегчения.

– Забери их!

Кипя от злости, он сует мне липкого Томаса, а затем подталкивает ко мне Джейн. Я подхватываю ее извивающееся тельце одной рукой (нести четырехлетку уже тяжеловато), Томаса – другой, мечтая поскорее их увести. В заполненной столовой воцаряется тишина, лицо у меня пылает от смущения.

– Еще раз прошу нас извинить! – бормочет Джозеф, когда мы выходим.

Все, мы на кухне, подальше от людских глаз. Опустив глаза, Джейн ковыряет босыми пальцами затирку в плитке, ей на щеку с волос падает кусочек яйца. Я хватаю ее за запястье и тянусь за деревянной ложкой, чтобы отшлепать, но тут Томас кривит лицо и начинает причитать. Гостям за дверью даже остатки завтрака не доесть спокойно.

– Наверх, быстро, – рычу я, швыряя ложку на стол. Джейн бежит впереди, Томас за ней, а у лестницы принимается хныкать, хотя в свои два года уже умеет подниматься сам. Я беру его на руки, прижимаю к груди, платье в этом месте сразу намокает, а на шее остается варенье с его щек. Наверху Джейн стягивает с себя всю одежду и кучей бросает на ковер.

– Ну-ка, быстро в ванную, Джейн!

Когда, опустившись на колени, я раздеваю Томаса, меня обдает запахом свежих испражнений, отяжелевший тканевый подгузник протекает ему на ноги. Джейн сосет вымазанную вареньем прядь волос. Я вот-вот разревусь.

Ванна наполняется, и, попробовав воду запястьем, я запихиваю туда детей. Я их тру, поливаю волосы шампунем, распутываю слипшиеся колтуны, смываю варенье, а они визжат и вырываются. От стояния на кафельном полу у меня ноют колени. Подобное могло случиться и в любое другое утро, в любую ночь. Вода в ванне поднимается все выше, пора выключать, я тянусь к крану, но, засунув пальцы под струю, колеблюсь. Вода льется на кожу, а я с закрытыми глазами представляю, как она поднимается все выше и выше, заполняя комнату, заливая весь дом, пока мы все не оказываемся в ее безмолвных объятиях, в сладкой тишине.

Дверь в ванную резко открывается, и, к моему изумлению, на пороге возникает мать. Я смутно понимаю, что вокруг витает запах апельсинового сока и испражнений, что на полу валяются испачканная одежда и полный подгузник. Вода в ванне все еще бежит, Джейн и Томас брызгаются друг на друга, заливая пол.

– Что за?!.

Мать застывает с открытым от удивления ртом. Волосы у нее, как всегда, аккуратно зачесаны назад, губы тронуты помадой, юбка отглажена, туфли блестят. Я предстаю перед ней совсем в другом виде: с немытыми волосами, бледная, с ненакрашенными губами, в измятом платье в пятнах от еды. Я закрываю кран.

– Все-все, хватит брызгаться!

Она качает головой.

– У меня нет слов, Эвелин! Ты же вроде собиралась к врачу, просила забрать детей, а что я вижу? Джозеф внизу подметает разбитую посуду, а ты… Посмотри на себя! Что ты тут творишь? Или, вернее, – она указывает тонким пальцем на Джейн, – что творит эта маленькая бестия?

Я пожимаю плечами – протестовать или объяснять я не в состоянии. Джейн опускает голову под воду, а Томас хихикает.

– Да уж, – усмехается мать. – Тебе повезло, что у тебя есть я. Когда вы были маленькими, у меня не было помощников. Так, вы двое, вылезаем, быстро!

Она прищелкивает языком, протягивает детям сложенные полотенца – кончиками пальцев, будто они тоже грязные, – и мокрыми выводит их за дверь. Затем просовывает голову обратно и добавляет:

– Вот почему нельзя давать детям слишком много свободы. Они дичают. Я сделала такую ошибку, и результат налицо… Ты вечно была недовольна, тебе вечно чего-то не хватало!

Я с трудом сглатываю слюну.

– Иди, я буду ванну принимать.

– Ну хорошо, если так, – брюзжит она и закрывает за собой дверь.

Я снова открываю кран и наполняю ванну обжигающе горячей водой. Набираю и сливаю. Стираю, вешаю сушиться, глажу, складываю. Готовлю, подаю, убираю, мою. Застилаю постели, меняю белье. Чищу ванны, протираю раковины. Открываю краны, затыкаю пробкой, набираю. И так бесконечно.

Даже когда я прибегала в «Устричную раковину» в качестве соседки, я больше себя чувствовала здесь как дома. Теперь, когда я сплю в главной спальне, готовлю печенье для гостей и аккуратно заправляю простыни, здесь все мне чуждо. Лишь иногда, на секунду, до меня долетает знакомый запах ежевики или сырого полотенца, и в такие моменты я плясать готова от счастья. Но Джозеф не может без этого старого дома, ему здесь уютно и хорошо. Ему нужно держаться за перила, отполированные нашими ладонями и ладонями его родителей, бабушки, дедушки. Нужно каждое утро пить кофе за одним и тем же столом. Вряд ли он когда-либо задумывался о том, какие звуки издает Тихий океан, а если бы такой вопрос и пришел ему в голову, он предпочел бы послушать что-нибудь знакомое.

Я стягиваю испачканное платье. Сажусь в ванну, пускаю воду. Несколько минут спустя по отчетливому скрипу лестницы понимаю, что мать с детьми ушли. Вода доходит до подбородка, я погружаюсь еще ниже, рот оказывается под водой, а пальцы ног торчат из воды. Наконец-то я одна, мне бы еще больше одиночества, мне бы отгородиться от самой себя, от всех, от всего, что давит на меня, окружив со всех сторон.

Из крана течет холодная струя. Я задерживаю дыхание, вода теперь – по глаза. Считаю до десяти, и вот она уже льется через край. Надо бы выключить, но я колеблюсь, уставившись на то место, где стремительный поток врезается в спокойную поверхность. Сердце колотится как сумасшедшее, вода поднимается все выше, уже не удерживаясь в ванне. Вытягиваю шею в сторону двери. Тишина. Я встаю, по коже бегут струйки, а линия воды тут же опускается, заполняя пространство, где только что было мое тело. Я заворачиваюсь в жестковатое после стирки полотенце.

Открываю краны, затыкаю пробкой, набираю, сливаю… А что, если в этот раз без последнего пункта?

Вода каскадом льется на кафельный пол, лаская слух, и я плотно закрываю за собой дверь ванной.

В спальне надеваю темно-синее платье на пуговицах, крашу губы в темно-красный цвет и подсушиваю волосы полотенцем. Женщина в зеркале снова смотрит на меня пустыми глазами. На заднем плане слышен слабый шум воды. Интересно, когда она хлынет в комнату, я утону прямо здесь или штормовая волна через окна выплеснется на улицы и унесет меня к морю?

Дверь распахивается, и входит Джозеф.

– Что там случилось в столовой? – спрашивает он в ярости. – Я думал, дети с тобой!

Я наблюдаю за ним через зеркало, его голос звучит будто издалека.

– Сейчас они с мамой. У меня сегодня прием у врача, помнишь?

Я подтираю мизинцем вылезшую за контур помаду.

– Какой еще прием? – Джозеф замолкает и поворачивается в сторону двери. – Там вода течет, что ли?

Я игнорирую вопрос и хватаю сумочку.

– Я уже опаздываю. Пока!

Он дергает меня за локоть:

– Не надо было их оставлять…

Избегая встречаться с ним взглядом, я перебиваю:

– Слушай, мне тоже слышится.

– Что?

Он поворачивает голову, и в тишине мы оба отчетливо слышим звук льющейся воды.

– О нет!

Он бежит в ванную, вода уже сочится из-под двери, растекаясь по плюшевому ковру в прихожей.

– Мне пора! – сообщаю я.

– Принеси полотенца! – кричит Джозеф из ванной. Я притворяюсь, что не слышу.

Вытаскиваю чемодан из тайника и несусь вниз по черной лестнице, которая предательски скрипит. Ключи висят на крючке у двери, я хватаю их трясущимися руками и с наигранным спокойствием иду к машине, кивая людям, спешащим мимо на пляж, и пряча чемодан за пышной юбкой. Не хочу провоцировать вопросы, разговоры, находить поводы тянуть время, поворачивать назад… Не сейчас, когда я близко к цели.

Наружу вырывается призрачный голос матери, хотя я и пытаюсь засунуть его куда поглубже и похоронить там на веки вечные: «Я сделала такую ошибку, и результат налицо. Ты вечно была недовольна, тебе вечно чего-то не хватало». Ее слова проносятся у меня в голове, когда я рывком открываю дверцу своего универсала, забрасываю чемодан и втискиваюсь внутрь.

Затем возникает образ Джозефа. Его слова звучат во мне тоже, смешиваясь с мамиными, увлекая меня под воду, где вода давит в уши и звук исчезает. «Я хочу ребенка. Хочу вернуться домой. Ты будешь там счастлива, мы вместе там будем счастливы».

И что? Мне почти тридцать лет, у меня двое детей, муж и мать, которая живет по соседству, и моя жизнь совсем не такая, как мечталось, между желаемым и действительным – пропасть. Вспоминаю себя шестнадцатилетней, до детей, замужества и войны. По спине разметались мокрые после заплыва волосы, кожу стянуло от солнца, бегу по лугу, прыгаю с причала, плещусь в волнах, записываю свои самые смелые желания с уверенностью, что они исполнятся… Той Эвелин хватило бы одного взгляда на мою нынешнюю жизнь, чтобы уплыть на край океана и никогда не возвращаться.

Дрожащими руками вставляю ключ в замок зажигания, в попытке успокоиться хватаюсь за руль. Выехав на подъездную дорожку, резко ускоряюсь, взвизгивают шины, и чемодан падает с заднего сиденья на пол. Приближаюсь к Сэндстоун-лейн и новому указателю с надписью «Гостиница «Устричная раковина»», который повесили взамен сорванного с цепочки ураганом много лет назад. Ураган бушует по сей день, уже в нашей новой жизни. Гостиница стоит, а Джозефа унесло штормом, я больше не вижу своего мужа, его у меня украли. Он просыпается до восхода солнца и возится по хозяйству, устраняя следы урагана: меняет треснувшую и протекающую черепицу, вычищает плесень в сарае. И, конечно, обихаживает постояльцев, движимый чувством вины за то, что его родители так и не увидели возрождения гостиницы. Он допоздна не ложится спать. Уже дети уснули, уже я забралась в постель, давая отдых ноющему натруженному телу, а он все сидит, разбирая отсыревшие книги.

Это уже не тот Джозеф, который учил меня пускать блинчики по воде или запускал пальцы мне в кудри, когда мы лежали на пирсе, выискивая фигуры в облаках. Он превратился в перемещающуюся по дому тень: где-то звякают ключи, мелькает в дверях край одежды. А на мне дети, мне надо пропылесосить, разложить постельное белье, наделать бутербродов. Меня дергают за платье, теребят за волосы, мне срыгивают на блузку. Я живу в доме, который кажется чужим, запертая в городе, из которого отчаянно хотела сбежать.

«Уплыть на край океана и никогда не возвращаться…»

Маршрут я выбираю, не задумываясь. Выезжаю на шоссе, еду, соблюдая дистанцию между собой и совестью, которая потащилась следом и набирает скорость. В кармане у меня письмо от Бостонского симфонического оркестра: «Уважаемая миссис Майерс, спасибо вам за интерес, проявленный к нашему оркестру. Нам срочно нужен гастролирующий пианист, и десятого мая у нас проводится прослушивание…» Утро проходит в дороге, за окном миля за милей трава и деревья, мимо, обгоняя меня, цветными пятнами проносятся другие машины.

Чтобы заглушить тишину, включаю радио. Там, подыгрывая себе на пианино, поет Нат Кинг Коул. Я сразу выключаю. Джозеф купил мне пианино после рождения Джейн. Хотел порадовать. Дом, пианино, дети. Когда Джейн была маленькой, я усаживала ее себе на колени, прижимала одной рукой и играла Баха, Моцарта, Шопена. Музыка помогала мне чувствовать себя частью мира, оставленного позади. А потом я снова забеременела, у меня заболела спина, распухли лодыжки, я не могла придвинуться поближе к клавиатуре, а Джейн уже не сидела спокойно на месте, да и дом был полон шума и разговоров – вроде не тишина, но и не музыка, и звуки так давили на уши, что приходилось распахивать окна, чтобы выпустить их наружу.

Когда Джейн и Томас открыли для себя пианино, к шуму добавилось шлепанье ладоней по клавишам, какофония неправильных нот. У меня от этого болела голова, да и гости были не в восторге, поэтому я прикрыла клавиатуру – пусть дети подзабудут о том, что скрывается под деревянной крышкой, о балагане, который они устраивали своими маленькими ручками. Она была прикрыта так долго, что я и забыла: своими-то руками я могу заставить звучать настоящую музыку, прекрасную и целительную.

Едва различая указатели и перестраиваясь по наитию, я доезжаю до Бостона, до симфонического оркестра, до жизни, которой я жила раньше.

Проходя мимо Бостонской консерватории, я чувствую прилив радости, взбудораженная воспоминаниями о первых частных уроках. Если бы я подала заявление, если бы меня приняли, если бы я не уехала, это здание стало бы родным. Переступи я тогда этот порог, все сложилось бы по-другому. Теперь у меня появился второй шанс начать все сначала, море возможностей снова у моих ног. Иду дальше, мимо музыкального колледжа Беркли, вокруг студенты с инструментами в футлярах. В Бостоне полно музыкантов, такие стремления, как у меня, здесь приветствуются, и ими никого не удивишь. Ощущаю себя неправдоподобно легкой, ничем не обремененной, никто за меня не цепляется, не тянет руки, не требует моего внимания, тело свободно двигается под теплым майским солнцем. По обе стороны улицы – особняки из песчаника, прохожие на меня не смотрят, чемодан засунут в багажник, машина припаркована в переулке в Бэк-Бэй.

С чего начать? Я в минутах ходьбы от Концертного зала, до прослушивания несколько часов. Я и так уже достаточно долго остаюсь незамеченной, ни за кого не отвечаю, иду куда хочу, а тут еще столько свободного времени! Выпью чаю. В одиночестве посижу в кафе и выпью чаю – вот что я сейчас сделаю. Просто голова идет кругом от того, что можно позволить себе столь легкомысленные поступки. Я заказываю чай латте – это так элегантно, по-европейски, такая невиданная роскошь – и провожу утро в вымощенном брусчаткой патио. Когда поднимается ветерок, я греюсь о чашку, уютно устроившуюся у меня в ладонях, пью из-под взбитой молочной пенки горячую жидкость, обжигая язык. Наблюдаю за женщинами моего возраста и теми, кто младше или старше, идущими в одиночку, с колясками, в стайках с другими женщинами или под ручку с мужчинами. Смотрю, как они передвигаются в потоке, лавируют между проезжающими машинами, переходят улицу, и размышляю о том, кто они такие и куда направляются. Приятно думать, что меня принимают за местную, будто я просто шла по делам и по пути заглянула в любимое кафе за привычным напитком.

Пятнадцать лет назад я приехала сюда впервые. Как давно это было. На Южном вокзале меня встретила Мэйлин, которая выделялась своими темно-синими брюками с высокой талией из толпы дам в цветастых платьях. А еще у нее были губы цвета фуксии и темные очки в черепаховой оправе, которые при виде меня она подняла на лоб. «Ну надо же! Тебя сложно не заметить!»

На мне был джинсовый полукомбинезон, который мать терпеть не могла. Мэйлин оглядела меня с головы до ног, взяла под руку и сказала: «Мы с тобой точно поладим».

Вот бы зайти к ней сейчас, вновь обрести убежище во второй спальне, которая служила ей кабинетом. Мэйлин отдала мне эту светлую комнату, полную книг и экзотических растений со свисающими из глиняных горшков тонкими лианами, и даже специально для меня купила двуспальную кровать, расположив ее у окна. Вот бы снова стать еще не сделавшей свой выбор пятнадцатилетней девочкой, которая после обеда валялась на турецком коврике, болтала с Мэйлин, теребя пушистую бахрому и рассматривая узоры из красных нитей, пока они не сливались перед глазами, точно так же, как слово, повторенное много раз, сливается в набор бессмысленных звуков.

Мэйлин расстроится, если узнает, что я была так близко и не зашла. Но мне нечего ей сказать, нечего объяснить. Чемодан заперт в машине, я настраиваюсь не только на сегодняшний день, но и на то, что дни могут перерасти в недели и месяцы, на то, что после вечерних выступлений с оркестром я буду так же, как сейчас, гулять, потягивать напиток и наблюдать за людьми. И тут вдруг я чувствую угрызения совести. Всплывают вопросы, которые я раньше себе не задавала, ответы, над которыми не задумывалась, ведь до сих пор они ничего не значили, никому не причиняли вреда.

Мне становится холодно в тени полосатого навеса с надписью «Французская кондитерская «Лола», чай допит, остался лишь горький осадок на дне, адреналин в крови иссякает, желание сесть за руль уступило место желанию прогуляться. Хочу проверить, сколько я смогу пройти, пока не начнут гореть ноги. Расплачиваюсь по счету и начинаю кружить по Ньюбери-стрит, сновать по переулкам, исследую Бойлстон-стрит, пока не добираюсь до Копли-сквер. Сами собой вспыхивают воспоминания о встречах с Джозефом. Как мы поедали сэндвичи на обед. Как он ждал меня тогда, в первый раз, с чемоданом в руке. Теперь даже Бостон больше не мой, а наш общий. Я иду дальше, отчаянно желая найти в этом городе место, которое принадлежит только мне. Прохожу мимо Арлингтонской церкви, где мы сказали друг другу «да». Где мы дали друг другу обещания, которые не отпускают меня и сейчас, когда я отворачиваюсь от церкви, спасаясь от пронизывающего ветра.

Я добираюсь до Паблик-гарден, огибаю окруженный клумбами тюльпанов пруд, в котором лениво плавают гуси. Перейдя пешеходный мост, забитый влюбленными парочками и туристами, я иду по зеленой траве парка Бостон-коммон по направлению к Чарльз-стрит. Эта улица, расположенная на Бикон-хилл, – одно из моих любимых местечек. Вымощенный кирпичом тротуар, вдоль которого выстроились магазины и рестораны, тянется до реки Чарльз, с ее парусниками, покачивающимися на ветру. Здесь я чувствую дух моря. Мэйлин привела меня сюда в мое первое в Бостоне Рождество, когда я затосковала по дому, по знакомым вещам. По маминым имбирным пряникам, по играм в снежки с Томми и Джозефом по дороге в школу, по дыму сигар, которым себя окутывал отец после ужина. Заметив, что я загрустила, Мэйлин на трамвае довезла меня до Парк-стрит, и, потягивая сладкое какао, мы отправились гулять при свете мерцающих в витринах гирлянд и фонарей на украшенных еловыми венками и мишурой столбах. Она купила мне томик «Джейн Эйр» в книжном магазине с пыльными торшерами и огромными креслами, и мы продолжили гулянье, пиная маленькие кусочки льда и разглядывая витрины, пока у нас не онемели пальцы на ногах и я не перестала скучать по дому.

Того магазина уже нет, на его месте находится бутик одежды. Улица тихая, большинство людей работают в будний день; я неторопливо, любуясь по пути манекенами и изучая меню, добираюсь до реки. Вижу лодочный сарай, вижу амфитеатр на другом берегу со сценой для бесплатных летних концертов. Я на них так и не побывала, потому что в конце каждого учебного года возвращалась в Стони-Брук, а почему мы с Джозефом туда не ходили – я даже не знаю. Просто не помню, как мы проводили время, воспоминания стерлись от горя. Мы жили вполсилы, и теперь я это воспринимаю как еще одну потерю. Джозеф физически находился рядом со мной, но его тянула к себе гостиница – складывалось впечатление, что у него под окном всегда стоит наготове машина с незаглушенным двигателем и он только и ждет момента, чтобы сорваться.

Я тоже чувствовала, что заброшенный дом зовет меня обратно, даже когда сама себя пыталась убедить в том, что все в прошлом. Сейчас, стоя на причале, я словно переношусь в «Устричную раковину» из моих воспоминаний. Из кухни доносилось бряканье сковородок, мы бегали туда-сюда, макая по пути палец в свежее варенье или хватая ломтик сыра, а за нами вдогонку через дверь плыл аромат муки и дрожжей. Миссис Майерс смеялась и по-доброму нас гоняла, хлопая по заду скрученным полотенцем, а потом ласково обнимала пухлыми руками. Мистер Майерс, звякая ключами на поясе, чинил протекающие раковины, подметал полы, а еще украдкой совал мне в ладонь шоколадки в фольге. В доме моих родителей стояли мраморные скульптуры и мебель из красного дерева, холодные на ощупь, а в «Устричной раковине» потрескивал камин, излучающий тепло. Там собирались гости в летних платьях, которые пили чай на крыльце, смеялись, шумели, и все это было наполнено ощущением яркости и единения, к которому я и стремилась с тех пор.

В голову закрадываются мысли о Джозефе, я представляю, как он сегодня укладывает детей спать. И ждет, беспокоится. Представляю, как его охватывает паника. И боль, когда он узнает правду. Стыд прожигает насквозь. А ведь мне казалось, что, собрав чемодан, я нашла спасительный выход. Я слышу, как хнычет Томас, вижу его скривившееся лицо, освещенное светом из коридора. Вижу, как из комнаты выходит Джейн – в рубашке наизнанку, с развязанными шнурками – и кружится, чтобы показать, как красиво она оделась сама. Чувствую губы Джозефа у себя на плече, когда мы лежим, как две ложки, его колени сзади прижаты к моим. Томас тянет ко мне ручки, Джейн улыбается, танцуя в утреннем свете, Джозеф меня обнимает. Паруса вдали расплываются, и только тогда я понимаю, что плачу. Колокол ближайшей церкви бьет пять раз.

Прослушивание! Сердце колотится быстро-быстро, выдает барабанную дробь.

Слез не сдержать, перед глазами все плывет, я дура, не заметила, как пролетело время! Вот так я распорядилась единственным шансом. Все равно что мать бросает ребенка в корзинке вниз по течению, на произвол судьбы, без реального плана, с маленькой надеждой, небольшим шансом на будущее. Мое время истекло с боем часов, я опоздала на прослушивание, которое должно было определить, есть ли у меня то, что нужно, достаточно ли я хороша. А может, я вообще туда не собиралась? Я ведь никогда не хотела уходить от семьи. Просто мечта Джозефа – якорь, висящий на нем с рождения, – вытеснила мою. Но без него, без детей даже самая увлекательная музыка теряет смысл. Просто Бостон – это песня без смысла.

Мне нужно идти, убежать подальше от реки, от этого самозваного моря, от призрачной фантазии о какой-то альтернативной жизни. Солнце садится, и я неустойчивой походкой перехожу с дорожки в траву и, прислонившись к шершавой коре высокого дуба, хочу закрыть глаза, чтобы успокоиться.

И тут я вижу их. У меня подгибаются колени, и я опускаюсь в фиалки, растущие вдоль берега реки, склоняю голову на бескрайнюю фиолетовую подушку. Теперь я плачу еще сильнее, цветы касаются ушей и щекочут руки. Оплакиваю своего отца, Томми, родителей Джозефа и самого Джозефа, который любит девушку, которую мы оба потеряли.

Еду обратно в Стони-Брук, когда день уже переходит в ночь. Свет фар, размытые дорожные знаки… У меня сжимается грудь от чувства вины. Я бросила его, бросила всех, и ничего уже не вернуть. Не доезжая до Сэндстоун-лейн, останавливаюсь, прячу чемодан в багажник, приглаживаю волосы и, облизнув мизинец, стираю следы размазавшейся туши.

Скрип шин на подъездной дорожке возвещает о моем прибытии. В окнах спальни за опущенными шторами горит свет; постояльцы уже, должно быть, разошлись на ночь. В дверях возникает силуэт Джозефа, подсвеченный желтым светом фонаря на крыльце. Я иду, как мне кажется, обычной походкой, но, поднявшись по ступенькам, не могу удержаться, обнимаю его и шепчу на ухо:

– Прости!

Глаза наполняются слезами, хорошо, что я уткнулась ему в плечо.

– Где ты была? – сдерживая гнев, спрашивает он. – Я думал, с тобой что-то случилось.

От ответа мне придется уклониться, он вызвал бы еще больше вопросов, мучил бы его, потому что он никогда не поймет желания женщины сбежать от детей.

– Мне нужно было… Мне нужен был день отдыха.

– Господи, Эвелин! Тебе нужен был выходной?

Он вырывается из моей хватки с холодным, отстраненным лицом.

– Прости!

Я дергаю его за рукав.

– Где ты была? – повторяет он.

– Мне нужно было прокатиться, побыть одной, вот и все. Надо было тебя предупредить.

– Уже темно.

– Ты никогда не испытывал ничего подобного?

– Конечно, испытывал! – кричит он. – Но я не поддаюсь мимолетным желаниям! Нельзя вот так вот уехать просто потому, что тяжело. Нам уже не по восемнадцать.

По подъездной дорожке к крыльцу приближаются две фигуры, возвращающиеся с прогулки под луной. Джозеф уводит меня за пределы слышимости, в дом, на кухню, его рука у меня на талии, и это единственное, что не дает мне упасть, помогает идти, и в этот момент я отпускаю то, за что так долго цеплялась. Меня вдруг наполняет осознание того, через что мы прошли и как сильно он мне нужен. Я будто возвращаюсь в прежнюю жизнь, вспоминаю забытое, необъяснимым образом понимаю, что я здесь и именно в этот момент уже была, – это все равно что увидеть следы на песке, которые смыла волна.

Оказавшись за закрытой дверью, я с тоской прижимаюсь к Джозефу. Мы так давно не говорили на этом языке. Впиваюсь губами ему в губы, он застигнут врасплох, но откликается, встречает меня там, в естественном, первобытном мире, в котором мы когда-то, целую жизнь назад, уединились и который сделали своим.

Его руки у меня на талии, на бедрах, он приподнимает меня и несет наверх, в кровать, я обхватываю его ногами и утыкаюсь губами ему в шею. В спальне он стягивает с меня платье, а я расстегиваю на нем рубашку и брюки. Джозеф покрывает жадными поцелуями мой голый живот, я глажу его по лопаткам, его тело якорит меня, удерживает на месте. Он стонет, я к нему прижимаюсь все сильнее, пока не растворяюсь в нашем общем движении – растворяюсь полностью, больше ничего вокруг не существует. Я зову его по имени, я свободна, плыву к краю океана, он рядом, наши тела покачиваются на волнах, а потом нежатся на берегу. Когда дыхание и сердцебиение замедляются, я его обнимаю, а он утыкается лицом мне в шею. Я знаю, что он, как и я, думает о девушке, которую мы оба считали потерянной, о девушке, которая примчалась обратно вместе с прохладным ветерком, врывающимся в открытое окно. Джозеф, ты снова ее нашел. Я дома.

Глава 13

Вайолет

Ноябрь 2001 г.

Возвращаясь с утренней пробежки, я с раздражением замечаю, что машина Коннора все еще припаркована у дома. В прихожей, забитой пуховиками, варежками и грязными ботинками, снимаю перчатки, шапку и ветровку. Патрик уже уехал на школьном автобусе, и я надеялась передохнуть дома одна. Легкие у меня сегодня чуть не лопнули от холода, еще буквально несколько недель пробежек по привычному маршруту: до Бернард-бич и через городок, и с наступлением зимы я начну ходить в фитнес-центр. Но все это мелочи, конечно. С тех пор, как родители посвятили нас в свой план, все, что обычно приносило мне умиротворение: ритмичный бег по тротуару, тихий отлив на рассвете, – потеряло смысл.

Тем более родители постоянно под боком. Вот и сегодня: бегу, пыхтя, по пляжу, в небе розовые полоски, оставшиеся после восхода солнца, за уменьшающимися песчаными отмелями поблескивает в утреннем свете Капитанская скала, а на огромном покрывале, которое мы используем для пляжных пикников, сидят, прижавшись друг к другу, родители. Меня они не заметили. Когда мы с Коннором в последний раз вот так целенаправленно отправлялись полюбоваться началом дня, захватив с собой одеяло и термос? Нет, мне не вспомнить, как ни напрягай память. Утро у нас занято мелкими делами, детьми, нескончаемой работой по дому, и до встречи рассветов так и не доходит.

Я ставлю стакан в раковину, открываю кран и из окна кухни снова вижу отца – он подчищает граблями покрытые мульчей грядки. Дверь на крыльце за его спиной открывается, выходит мама и, облокотившись о перила, протягивает ему чашку кофе. Они заводят разговор, стакан у меня переполняется, а я все смотрю, пытаясь разгадать язык их телодвижений, отчаянно пытаясь уловить намек на натянутость, разлад… Нет, как всегда, между ними все легко и непринужденно.

От меня исходит резкий запах холодного воздуха и пота, мне бы сполоснуться, но, судя по шуму воды наверху, Коннор опаздывает и только сейчас принимает душ. Не околачивается на кухне, и то хорошо – не надо делать вид, что все в порядке. Между тем, родители, несмотря ни на что, по-прежнему умудряются наполнять жизнь романтикой. У меня таких утренних нежностей уже не было лет сто. Как грустно, как тошнотворно завидовать своей матери в ее состоянии (а это именно зависть, за что я себя ненавижу), но я не могу не сравнивать наши браки, когда они протекают бок о бок.

Интересно, что бы сделал Коннор, если бы я сейчас все с себя сняла под прикрытием пара, открыла стеклянную дверь и проскользнула к нему в кабину? Смешно. Обычно я переодеваюсь к нему спиной при тусклом свете лампы, понимая, что это всего лишь смена одежды, что моя нагота его больше не возбуждает. Зайди я сейчас к нему в душ, он бы сказал что-то типа «не буду тебе мешать», «все, я побежал» или, что еще хуже, «давай в другой раз, хорошо?». Изобразил бы благодарность, смешанную с жалостью: мол, попытка засчитана, но ему этого не надо. Ему меня не надо! Он бы вышел, еще мокрый, увидев меня голой, не задержался бы дома, не опоздал на работу, как бывало раньше, мое обнаженное тело для него как часть давным-давно подобранного и уже не замечаемого интерьера ванной комнаты.

В стопках выцветших простыней, сложенных в шкафу в прихожей, нахожу полотенце и отправляюсь в детский душ (вернее, теперь это личный душ Патрика), не желая ждать, пока Коннор освободит ванную, и отчасти надеясь, что он уедет до того, как я помоюсь. Мне невыносимо находиться рядом с ним с тех пор, как родители сказали нам о своем намерении. Я стесняюсь занимать слишком много места, дышать общим воздухом, мои мысли о разводе – это секрет, который он наверняка скоро раскроет.

Не то чтобы я тороплюсь. У меня есть время до двух часов, когда надо везти Патрика к ортодонту. Я стараюсь не коснуться стенок душа какой-нибудь частью тела: затирка потемнела, шторка заплесневела, и теперь я знаю, чем мне заняться. Предполагается, что за чистотой у себя в душе следит Патрик, но у него тренировки по футболу, тромбон и куча домашки – нам в школе столько не задавали. В общем, еще с тремя старшими, да и с Коннором, я поняла, что если мне надо, то мне и делать.

Стою под горячим душем, тяну время, поворачиваю голову туда-сюда, пока мышцы плеч не расслабляются под потоком воды. Коннор должен уже быть на работе, но если у него не получается уехать с самого утра, то он ждет окончания часа пик, чтобы не попасть в пробку по дороге в Гротон. В возрождении семейного бизнеса есть свои преимущества, например такой вот гибкий график. Этот дом – не единственное, что мы унаследовали от моих бабушки и дедушки. Завод по производству судовых двигателей в Гротоне перешел к маме после смерти моего дедушки Сондерса еще до того, как я родилась. Компания влачила жалкое существование, меняя рабочих и управляющих, пока должность главного инженера не занял Коннор. Получается, нам все на блюдечке принесли мои родители и родители родителей. Брат с сестрой постоянно меня подкалывали: «Конечно, дом достался Вайолет! Вайолет у них любимица!» Но правда в том, что никому из них бабушкин дом был не нужен. Как, в принципе, и компания.

Мне самой ее дом никогда не нравился. Ну что это за уродство: мраморный холл, причудливые двери, темнота, куча мебели. В общем, совсем не в моем вкусе. Зато в нем более чем достаточно места, чтобы растить наших четверых детей, Коннору было удобно ездить на работу, а родителям он был не нужен. Продавать его и покупать что-то новое? Бессмысленно. Нам стало бы дальше до пляжа, а в наш анклав, на нашу территорию вторглась бы какая-то чужая семья. Мне очень нравился дом, в котором я выросла, и у себя я постаралась воссоздать его уют. Убрала с окон тяжелую драпировку, чтобы впустить больше света, нашла плетеную мебель и льняные ткани. И все же для нас это был слишком большой дом, даже когда дети еще не разъехались. Нам никак не удавалось поддерживать порядок, похожие на пещеры комнаты были забиты игрушками, по углам валялась спортивная форма, под диванными подушками время от времени обнаруживались засохшие яблочные огрызки. Бабушка была бы в ужасе. Но как раз эти суета, шум, беспорядок плюс трое рыжих малышей, а позже и их младший братишка сделали это место нашим домом. Многочисленные клише о том, как может раскрыться сердце, какой счастливой может быть совместная жизнь, порой оказываются правдой.

В этом году я боюсь зимы больше, чем раньше: в доме каждый сам по себе, и теперь, когда трое из четырех птенцов уже вылетели из гнезда и живут самостоятельно, пустота очень бросается в глаза. Патрик, почти подросток, все чаще прячется у себя в комнате, раньше хоть благодаря присутствию старших можно было его выманить: интересно ведь послушать, как кто-то что-то натворил, понаблюдать за драмой, разворачивающейся в гостиной, или узнать, что влетит кому-то, а не тебе. Зима приведет к весне, потом наступит июнь… Невозможно заглушить в голове этот обратный отсчет. В сознании не укладывается, что идет последний год жизни родителей и осталось всего семь месяцев. Я усердно тру пятки, счищаю омертвевшую кожу на лодыжках и локтях, чтобы отвлечься от этой мысли. Но она возвращается, хотя кожа уже натерта докрасна. Внезапная паника, ощущение падения вырывают меня из забытья. Горе надвигается быстро и громко, будто через голову с грохотом проносится поезд. Скоро мои постоянные проводники, два моих самых родных человека, мои эталоны хорошо прожитой жизни и настоящей любви, исчезнут.

Джейн им не верит, а может, просто выстроила свою привычную линию защиты, где, как обычно, прячется от собственных эмоций. Надо же, именно Джейн, блудная дочь, удостоилась чести участвовать в грандиозном мамином финале – они вместе будут играть с симфоническим оркестром. А ведь это я всегда рядом, всегда на подхвате, я решала вопросы с кабельным телевидением, бронировала автобусную экскурсию по Гранд-Каньону для всей семьи, это я по воскресеньям с тяпкой ползаю по клумбам.

Именно я взяла на себя Томаса, когда он перестал со всеми разговаривать. Я сказала ему, что мне ненавистна сама мысль о решении родителей, что я не представляю, как это: войти в их пустой дом, никогда больше не услышать их голоса в телефонной трубке, – и точно так же я не могу представить их друг без друга. Я сказала, чтобы не вставал в позу, что еще потом локти себе будет кусать. Наказывая их подобным образом, маму не вылечишь, не избавишь от горя и решения папы не изменишь. Брат и сестра этого не понимают, думают, что я сумасшедшая, но они ведь не живут по соседству. Они не видят того, что каждый день вижу я. Как папа рвет для мамы цветы в саду, как мама часами просиживает рядом, пока он работает. Как они вместе гуляют, как по вечерам у них одно за другим зажигаются окна, когда они вместе передвигаются по дому. То, что они установили непреодолимую планку, – единственное, чего я им никогда не прощу.

Я звала Коннора к семейному психологу, но он не верит в психотерапию. Он родом из Южного Бостона, где люди сами решают свои проблемы, обходясь без посторонних. Он думает, что у нас все нормально, просто вместо супружеских отношений теперь на первом плане управление компанией и четверо детей. Да, так и есть, и произошло это не только по его вине. Я тоже внесла свою лепту. Мне лучше спалось, если я отодвигалась от него подальше; а на диване, где можно развалиться одной, было еще удобнее. Я перестала рассказывать, как прошел день, не хотела грузить его своим волонтерством в библиотеке и в школе у детей, благотворительными забегами, работой в саду. Да он и не спрашивал, чем я занималась. Я упаковывала ему с собой ланч, расставляла тарелки перед ужином, а он приходил с работы, уходил на работу и в какой-то момент перестал меня целовать у порога или я его, и мы оба не заметили, как это вошло в привычку, и протестовать уже было глупо. По мере появления детей копилась усталость, мешавшая нам вновь найти дорогу друг к другу.

Коннор не знает, что в те редкие ночи, когда мы возимся под одеялом, на автопилоте выполняя супружеский долг, я думаю о своих школьных парнях. О том, как мы узнавали друг друга, изнывали от желания, о том, как классно, когда тебя хотят. Я бы ему ни за что такое не рассказала, даже у психолога. Как-то стыдно, что мне сорок пять, а я мечтаю о мальчиках из прошлого, которые были моложе, чем мой старший сын сейчас.

Я никогда не заговаривала о разводе. Только несколько месяцев назад рассказала родителям о своих планах. Раньше я не думала об этом всерьез. Дети были на первом месте, я хотела создать для них уютный, счастливый дом. Коннор – из тех отцов, которые знают, как стягивать раны пластырем, научат делить столбиком и приготовят яичницу в тосте. С такими не разводятся. Многие женщины даже измены таким прощают. А мне чем обосновывать желание развестись? Или взять быт. Где он будет жить, где буду жить я, как будут проходить праздники, откуда мне брать деньги, придется ли выйти на работу в школу? По работе я никогда не скучала, не уверена, что смогу к ней вернуться после двадцатитрехлетнего перерыва, ну и мой самый большой страх, что дети меня возненавидят. Все это меня останавливало, пока не наступил июнь, пока нас не ошарашили родители, тем самым поставив под угрозу наше негласное соглашение «о крепком браке».

Теперь от правды не спрячешься. У меня есть муж, о котором я забочусь, которому я не желаю ничего плохого, которому я хочу счастья. Однако у меня нет мужа, за которого я бы умерла, который бы умер за меня. Джейн и Томас могут подумать, что это извращение, но разве я не заслуживаю такой любви? А Коннор? Разве мы все не заслуживаем?

Услышав в коридоре голос, я выключаю душ. Вытираюсь, обматываюсь, подтыкаю кончик полотенца, чтобы дойти до спальни. Выглядываю в окно – подъездная дорожка пуста. Муж даже не удосужился убедиться, что я услышала его «пока».

Начинаю одеваться и, чтобы не было скучно, включаю «Доброе утро, Америка». Показывают место, где были башни, – пожарные все еще разбирают завалы. С тех пор, как они рухнули, все кажется очень хрупким. У Томаса даже вроде прояснилось в голове после этой трагедии, а я прежде всего думаю обо всех этих людях, о том, каково это – потерять близких, об абсолютной опустошенности. Но если бы я потеряла Коннора, я смогла бы жить дальше. Я переживала бы из-за детей, что они потеряли отца, но я смогла бы существовать в мире, где его больше нет. Возможно, желать этого, верить в любовь, ждать, пока мы найдем свой путь, недостаточно. Вам не нужно работать не покладая рук, чтобы уговорить другого остаться.

Любовь – это когда вы идете рука об руку, следуя друг за другом к свету.

Позже тем же утром я насыпаю муку из помятого пакета в мерную чашку, разравниваю ее пальцем и пересыпаю в миску. Готовлю маффины из грозди завалявшихся у мамы коричневых бананов. Мама составляет мне компанию, сидя за кухонным столом с вязаным покрывалом на коленях. Солнце выглядывает из-за облаков, наполняя кухню ложным ощущением тепла и освещая кулинарные книги с загнутыми уголками, медный чайник, цветастые фартуки, висящие на крючке рядом с буфетом, который заставлен маринованными помидорами, банками из-под кофе со всякой всячиной и внушительными пакетами сахара. Я разливаю тесто по формочкам для маффинов и, слизнув каплю с большого пальца, засовываю их в духовку, потом сажусь рядом с мамой и перетягиваю себе на колени часть ее покрывала.

– Как ты себя чувствуешь?

Хотя я знаю, что она терпеть не может этот вопрос, не могу его не задать. Я все жду, что она ответит как-то по-новому, и это будет означать, что мы можем изменить курс, а потом, годы спустя, вспоминать, сами до конца в это не веря, о том, как мы не допустили самого плохого, а все потому, что не теряли надежды.

– Хорошо!

Она пытается улыбнуться, чтобы меня подбодрить, но получается гримаса. Я прижимаюсь к ней и сейчас, когда мы рядышком под одним покрывалом, не могу не чувствовать себя ее маленькой дочкой.

Спрашиваю ее, стараясь подавить дрожь в голосе:

– Тебе страшно?

– Иногда.

Ее лицо разглаживается и каменеет, становится как маска. Такое выражение я замечала у нее и раньше – это один из симптомов, которые я научилась определять, фиксировать. Вот они, реальные ответы на мои вопросы.

– Но, дорогая, больше, чем уйти, я боюсь остаться, остаться в пустоте.

Я провожу пальцем по вмятине на старинном дубовом столе. На нем вообще полно царапин от вилок и белесых кругов от запотевших стаканов.

– Понимаю, о чем ты. Лучше, чем кто-либо. Я тоже боюсь остаться в пустоте.

– Ты не останешься. У тебя есть Коннор.

Если бы это было правдой, ей не пришлось бы этого говорить. Никому не приходится ее переубеждать насчет папы. Они с папой как глициния: он – основа, вокруг которой лианой обвилась мама, давая жизнь тому, что иначе было бы пустой рамкой. Мы с Коннором отдалились друг от друга самым обыденным образом – после того, как дети выпорхнули во взрослую жизнь. Нас ничего не связывает, кроме нашего малыша, который уже вовсе и не малыш и скоро станет совсем самостоятельным. И что тогда? Я прекрасно осознаю, что мне почти нечего сказать мужу, когда мы оказываемся вдвоем за столом. Я не могу вспомнить, когда мы в последний раз обнимались.

После паузы я говорю дрожащим, неуверенным голосом:

– Я все еще думаю о том, чтобы уйти.

Поднимаю взгляд, ожидая ее реакции. Жду, что она подскажет, как поступить, заверит, что, несмотря на мои намерения, я не такая уж ужасная.

– Интересно, как он отреагирует? Будет бороться за наш брак? Может, нам чего-то такого и не хватает.

Мама медленно выдыхает.

– Я однажды уходила.

У меня глаза на лоб лезут. Может, это игры разума? Я читала о возможной при ее диагнозе спутанности сознания, о том, что память может подводить.

– Ты о чем?

– Я ушла от твоего отца. Вернее, попыталась. Когда Джейн и Томас были маленькими, еще до твоего рождения.

На мгновение я остолбенела, затем покачала головой, уверенная, что мы друг друга недопоняли.

– Да ладно! Не верю. Вы с папой так сильно любите друг друга!

Она кивает.

– Любим, конечно. Я его любила, даже когда собирала чемодан. Но… Я почувствовала, что больше себе не принадлежу.

Она смотрит мне прямо в глаза ясным взглядом, пугая четким ходом мыслей: это значит, что она говорит правду.

– На меня свалились дети и гостиница. Я превратилась непонятно в кого. Не узнавала саму себя.

Я сижу с открытым ртом, не в силах скрыть потрясение.

– Вы ведь любите друг друга…

Она грустно улыбается.

– Дело было не в отце. А в том, что жизнь складывалась не так, как я ожидала. Я словно тонула, и все, чего я хотела, было недосягаемо. Я была в ужасе, что если я что-то не предприму, то потеряюсь навсегда.

У меня текут слезы облегчения, я ошеломлена и опустошена, когда слышу, что у нее, оказывается, были точь-в-точь такие же мрачные мысли, как у меня.

– Мама, я чувствую то же самое.

– Знаю. Поэтому и рассказываю. Потому что я действительно уехала и очень рада, что не успела уехать далеко. Иначе мне не довелось бы пережить лучшие моменты своей жизни. И у меня никогда не было бы тебя. – Она берет меня за руку и сжимает ее.

Неправда… Только не мои родители. Только не моя мама! У меня так много вопросов, я не знаю, с чего начать, пытаюсь сопоставить это новое представление об их браке с тем, которое у меня есть, которое я храню и ношу с собой, как любимую фотографию.

– И как все происходило?

– Я села в машину и поехала в Бостон. У меня и плана-то не было, кроме смутной мечты играть в симфоническом оркестре. Я просто хотела оторваться от всего этого, пока меня не затянуло окончательно. А я… я не смогла. Мне надо было на прослушивание, но я пропустила назначенное время – случайно или, может быть, даже немножко намеренно… Я не знаю, я просто сломалась. Думала только о твоем отце и о том, какой это будет для него удар. Пыталась представить себе жизнь без него и не смогла. Потерять его и причинить ему боль было страшнее всего того, с чем мы могли столкнуться вместе.

При мысли о том, как я буду разговаривать с Коннором, у меня внутри все переворачивается. Усажу его рядом и произнесу: «Давай разведемся»? Думать об этом, поделиться переживаниями с родителями, которые умеют хранить секреты, – это одно. Но сказать ему? Я проигрывала в уме простенький сценарий того, как будет «после», – живу в собственном домике, привыкаю готовить для себя одной, в одиночку еду навестить детей в колледже, – однако не решалась представить тот самый момент, когда слова слетают с моих губ, а лицо Коннора искривляет гримаса шока и боли. Человек, который этого не заслуживает, этого не ожидает, который уже два десятилетия отдает семье все силы, растит детей и оплачивает счета, уверенный, что мы преодолеем все трудности. Наши доверие и дружба бесценны. Во мне сидит уверенность, что он никогда бы так не поступил: не выбил бы у меня почву из-под ног, не попросил бы о немыслимом, не выставил бы дурой.

– Прости! Я не хотела, чтобы вы, дети, знали. Я даже папе никогда не говорила. Мне было так стыдно, и я столько лет чувствовала себя виноватой… – Голос у нее срывается, по щекам текут слезы.

Я тянусь к ней и крепко обнимаю.

– Я понимаю, мама, правда.

– Тогда ты должна понять еще вот что.

Мама отстраняется и вновь смотрит мне в глаза.

– Когда решаешь развестись, то обратно дороги нет. Ты должна быть уверена, что нет весомых причин остаться.

Я киваю и прижимаюсь к ней. Думаю о ее решении, о своем, не могу сдержаться и, вся трясясь, рыдаю. Мама меня обнимает и тоже плачет. Я оплакиваю родителей, Коннора, наших детей, все, с чем я не могу смириться, все, что я могу потерять. Я плачу о маленькой девочке, которая мечтала о любви, и о взрослой женщине, которая начинает понимать, что это такое.

Глава 14

Джозеф

Апрель 1960 г.

Слышится рев мотора, громкий скрип шин. Выглянув в окно, я вижу, что подъехал бирюзовый «Крайслер» Мэйлин. Эвелин, которая убирает за гостями после завтрака, вытирает руки о фартук и направляется к двери. Из-за ее бедра выглядывает Томас.

– Какими судьбами?! Ничего себе сюрприз! Мамы нет, как раз поиграешь с детьми.

После слишком частых стычек с сестрой – та не скупилась на язвительные комментарии о путешествиях Мэйлин, о том, что ее нельзя оставлять с детьми, раз у нее нет своих, – Мэйлин предпочитает навещать нас только тогда, когда мы можем побыть одни. Мама Эвелин по-прежнему к нам приходит (особенно когда гостиница забита до отказа и нам нужно закруглиться с утренними выездами до полудня), но уже не так часто, как раньше. Теперь, когда она стареет, а дети растут, она к ним менее терпима. С Томасом она еще ничего, с этим шестилетним аккуратистом, который никогда далеко не отходит от взрослых, прячется у нас за ногами. Но если вдруг миссис Сондерс замечает, как Джейн, босая, с растрепанными косичками, роется в земле на лугу, она громко вздыхает.

– Эвелин, я бы с удовольствием, но мне пора в путь.

Мэйлин широко улыбается, хотя в голосе слышится волнение, и указывает на заднее сиденье, под завязку забитое чемоданами.

– А ты куда? Почему столько вещей?!

– Переезжаю в Лос-Анджелес! Наконец-то!

Она подчеркивает последнее слово, словно ожидание было мучительным. На самом деле мы впервые слышим об этой идее. О своих частых визитах в Калифорнию она рассказывает расплывчато, вроде как-то упоминала, что там живет важный для нее человек, однако подробностями не делилась. Мы с Эвелин полагаем, что она с ним встречается уже много лет, просто скрывает.

– В Лос-Анджелес? А что ты там будешь делать?

– Какая разница? Мне пятьдесят лет. Хочу переехать – и переезжаю!

Мы не удивлены: после того, как мы вернулись в Стони-Брук, единственное, что держало Мэйлин в Бостоне, – это школа. Но Эвелин говорила мне, что Мэйлин терпеть не может новую директрису, а раз ее стихи хорошо продаются, то, вероятно, из школы она скоро уволится.

Мэйлин тянется к Томасу.

– Пока-пока, Томас! Слушайся мамочку. Где Вайолет и Джейн? Я должна их обнять.

Она просовывает голову в гостиную, где я разбираю книги.

– И ты, Джозеф, тоже иди сюда.

Эвелин в замешательстве, ее будто шарахнуло током.

– Ты уезжаешь прямо сейчас? Сию секунду?

– Да, дорогая. Ты же спросила, почему столько вещей. Их бы не было, если бы я не ехала прямо сейчас! До самой Калифорнии на машине. – Она сопровождает каждое слово легкой усмешкой. – Зачем ждать?

– И ты молчала до последнего!

Эвелин кричит в дом:

– Джейн! Вайолет! Тетя Мэйлин приехала!

Я вскакиваю, иду к двери, застигнутый врасплох этим внезапным приездом и отъездом.

Мэйлин крепко обнимает Эвелин.

– Ну не расстраивайся сильно. Я совсем недавно надумала. Жизнь – сумасшедшая штука! Ты ведь ко мне приедешь?

Эвелин отвечает приглушенным голосом, почти шепотом:

– Я никогда не была в Калифорнии.

Выбегает восьмилетняя Джейн и, отталкивая Томаса, обнимает свою двоюродную бабушку. Следом плетется Вайолет.

Мэйлин пожимает плечами, как будто Лос-Анджелес – это соседний городок.

– Что ж, тем больше причин приехать. Девочки, я уезжаю!

Джейн вопросительно смотрит на меня, затем на Мэйлин.

– Куда уезжаешь? Ты же только приехала.

Мэйлин, которая частенько забирает Джейн и привозит ее домой с парой царапин и полную секретов, дергает ее за локон, пока та не начинает хихикать.

– Ну вот так, приехала и тут же уезжаю! Я теперь буду жить в Калифорнии. Мама привезет вас ко мне в гости, правда, Эвелин?

– Круто!

Джейн снова обнимает двоюродную бабушку и смотрит на нее широко открытыми глазами в предвкушении новых приключений.

Вайолет начинает плакать.

– Тетя Мэй, ты уезжаешь?

– Да, солнышко. Только не расстраивайся, все хорошо! А теперь поцелуй меня.

Она приподнимает Вайолет, и девочка чмокает ее в щеку, обхватив за шею. Мэйлин обнимает нас обоих, еще раз призывает ее навестить и идет к машине с развевающимся за спиной шарфом. Так же быстро, как и приехала, она уезжает. Фыркнул мотор, и все, ее нет.

Несколько недель Эвелин без умолку говорит о Калифорнии, путешествиях и изучении дальних стран. Она так сильно впечатлилась тем, что Мэйлин в пятьдесят лет начала новую жизнь в новом городе, потому что сама хотела чего-то такого. На мой взгляд, в этом нет ничего смелого и интересного. Грустно, что ты так мало создал вокруг себя, что можешь сорваться и в любой момент уехать. Но Эвелин явно не успокоится.

Однажды вечером я увидел, как она что-то строчит у себя в дневнике. Привычка вернулась после того, как она забеременела Вайолет. Именно тогда я почувствовал в жене непонятную перемену: в ней, словно цветок, пробивающийся сквозь каменную стену, упорный и непонятно откуда там взявшийся, расцвело счастье. Она вновь начала играть на пианино, которое превратилось было в полку для фоторамок, и научила Джейн основным нотам и аккордам. Только за инструментом Джейн могла посидеть спокойно, да и то ей не терпелось играть быстрее, громче и выучить все-все песни. Даже Томасу нравилось нажимать на клавиши своими пухлыми детскими пальчиками, сидя у Эвелин на коленях. Новорожденная Вайолет часто засыпала, уткнувшись Эвелин в шею, пока та баюкала ее на одной руке, а другой играла. Так проходили годы, наступил новый золотой век легкости и удовольствий, в который я даже не чаял вернуться.

Музыка – наша изюминка. По вечерам гостиная полна соседей и гостей, вина и смеха, и Эвелин – сияющий центр всего этого. Летом мы иногда заканчиваем работу пораньше и вместе проводим послеобеденные часы на Бернард-бич. Эвелин, стоя на коленях рядом с Томасом, набирает в руки песок, чтобы заложить фундамент для его замка, Джейн кувыркается в медленно накатывающих на берег волнах, Вайолет хихикает, когда я качаю ее навстречу прибою. Нам с Эвелин обоим нужно быть рядом с морем; это снимает напряжение и дает себя почувствовать частью чего-то большего. Отсутствие выхода к морю ассоциируется у меня с войной, пылью, жарой и злостью. Чтобы почувствовать себя как дома, мне нужен соленый запах и прохладное спокойствие воды, набегающей на берег.

Когда Эвелин уходит чистить зубы, я пролистываю страницы. На чистом листе написано «Калифорния». Зачеркнуто. Ниже написано «Слетать в Калифорнию». Тоже зачеркнуто, и в самом низу новая надпись: «Полетать».

Не успели мы оглянуться, как промчались еще три года. Сегодня десятый день рождения Томаса, и мы изо всех сил пытаемся найти деньги на празднование. Из-за войны во Вьетнаме кошельки наших постоянных гостей похудели, и в гостинице, обычно переполненной, летом часто пустуют номера. Эвелин дает уроки игры на фортепиано в городе несколько раз в неделю; этого едва хватает на продукты. К октябрю дети выросли из прежней одежды, на машину нужны новые шины, а старенькой «Устричной раковине» требуются и крыша, и краска, и ковры, все сразу, так что денег на праздник нет. Мы с Эвелин засиживаемся допоздна, просматривая счета, сводя дебет с кредитом, но понятно, что мы в убытке.

– Лучше бы мы не связывались с регистрацией гостиницы как исторического здания, ремонт сейчас обходится дороже! – говорит она с упреком, будто это я придумал стандарты, по которым мы теперь должны работать.

Глядя на бумаги, разложенные по всему столу, пытаюсь ее обнадежить:

– По окончании сезона всегда спад, ты же знаешь. К Рождеству наладится, как обычно.

Она закатывает глаза.

– Да при чем здесь Рождество! Твой сын расстроится в свой день рождения, вот в чем проблема! Десять лет все-таки, большое событие.

– Ты вот не можешь без этого, да? Почему сразу «твой сын»?! Как будто я виноват в том, что он расстроится.

– Ну это же ты хотел снова открыть гостиницу.

Я сажусь прямо.

– Ты сейчас серьезно?

– А что, разве это я мечтала управлять «Устричной раковиной»?

– Ты издеваешься? – Я раздраженно потираю лоб. – А как же то, чего хочу я, а? Если мои желания не такие безумные, как у тебя, на них можно не обращать внимания?

Эвелин молчит.

– Не забывай, что мы попробовали с Бостоном. Попытались. Не получилось.

– Ага, не получилось, – усмехается она, маскируя издевку под согласие.

– Да елки-палки, Эвелин! Дело не в тебе. На этот раз. Ну нет денег! Думаешь, что щелкнешь пальцами, и они откуда-то появятся?! Что ты от меня хочешь? – ору я.

Раньше я на нее не кричал. В ней что-то перещелкивает, и она огрызается:

– Чтоб ты перестал давать обещания, которые не можешь сдержать!

Она встает из-за стола, с грохотом задвигая за собой стул.

– Эвелин, подожди-ка.

Она оборачивается, кипя от злости.

– Что еще?

– Это запрещенный прием. Даже если ты на нервах, не говори так!

Она замирает, пойманная на том, что бередит старую рану, намекая на обещание, которое я нарушил много лет назад: приглядеть за Томми и вместе вернуться домой.

Стыд вытесняет ее гнев, как выскочившую пробку.

– Хорошо. Прости. – Она вздыхает, приунывшая, раздосадованная. – Боже, Джозеф, хоть раз в жизни ты можешь распсиховаться?

– Я знаю, ты не хотела меня обидеть.

Она качает головой.

– Зря я коснулась этой темы.

– Все нормально. Мы оба погорячились.

– Нет, не нормально. Не нормально, что я нападаю на тебя из-за своих заморочек.

– Иди ко мне.

Она наклоняется, и я заключаю ее в объятия, пряча ее пылающее лицо у себя на груди. С Эвелин в объятиях я вдруг вспоминаю о реактивных истребителях. Картинка перерастает в идею, идея – в решение, и я шепчу:

– Я тут придумал кое-что. Вообще получится бесплатно.

Небо безоблачно-голубое, воздух свежий, жизнь будто возродилась. По мере приближения к Хартфорду деревья становятся красно-оранжевыми. Мы с Эвелин захотели побыть наедине с сыном: он порой теряется на фоне сестер, поэтому мы оставили Джейн и Вайолет с бабушкой, к большому разочарованию Джейн, которая уже почти подросток. Мы проезжаем одно золотое поле за другим, а Томас тихо сидит на заднем сиденье, проявляя себя не больше, чем при сестрах. Слева от него стоит плетеная корзинка – там бутерброды с ветчиной и сыром, яблочный сидр и тыквенные кексы. Взгляд сына скользит по красочному пейзажу за окном. Теперь в его молчании есть что-то другое, не холодное, не отстраненное. Он наэлектризован, наполнен томительной тревогой, считает мелькающие деревья, мысленно расставляет по местам каждую деталь в ожидании чего-то волшебного, что вот-вот произойдет.

Проехав указатели на аэропорт Брэдли, я оборачиваюсь к Томасу и вижу, что он в нетерпении постукивает пальцами по коленке в джинсах.

– Почти на месте, чемпион!

Я улыбаюсь Эвелин. Возбуждение Томаса заразительно. Как отцу, мне удивительно так мало знать о собственном сыне, особенно если учесть, что в детстве Томас не отходил от нас ни на шаг. Я могу перечислить очевидные вещи: он любит модели самолетов и хочет служить в ВВС. Чтобы в этом убедиться, достаточно зайти к нему в комнату. Я также вспоминаю какие-то бытовые мелочи, которые нельзя не заметить, когда живешь в одном доме: он не добавляет молоко в хлопья, потому что терпеть не может, когда они становятся сырыми, он часто мерзнет и при малейшем похолодании надевает куртку. Но есть еще столько всего, чего я не знаю, столько более важных вещей… Как ему в школе, много ли у него друзей, начал ли он обращать внимание на девочек. Понимает ли он, как сильно я его люблю. Видит ли, что отличается от остальных членов семьи, и не чувствует ли себя одиноким.

По правде говоря, он мне всегда казался непонятным. Джейн – это настоящая Эвелин, дерзкая и неугомонная, Вайолет – как я, очень открытая, но Томас… На своего тезку он точно не похож, хотя, конечно, я не ставлю ему это в упрек. Он никогда не знал своего дядю, да и вообще странно ожидать, что раз мы так его назвали, то он унаследует характер Томми. В лице сына действительно есть мальчишеские черты моего лучшего друга, иногда он до боли напоминает Томми наклоном головы или еще какими-нибудь повадками. Сложен он так же, как и я в его возрасте: долговязый, однако год от года становится крепче; глаза у него мои, карие, спокойные, цвет у них не меняется. И все же я удивляюсь, как этот тихий, вдумчивый мальчик появился на свет из плоти и крови своей матери и меня.

Мы сворачиваем на боковую дорогу и едем вдоль золотисто-коричневого луга. «Бьюик» подпрыгивает, когда мы съезжаем с мощеной улицы на неровную дорогу, колеса взметывают землю. Тарахтя мотором, доезжаем до середины поля и останавливаемся, вокруг оседает пыль. Мы выходим из машины, Эвелин достает с заднего сиденья корзинку и плед, три дверцы громко хлопают, тревожа окрестности. Несмотря на осенний ветерок, солнце теплое, и Эвелин закатывает на своем шерстяном свитере рукава.

Томас скептически оглядывает бескрайнюю пустынную местность.

– Папа, а мы точно туда приехали?

Я пожимаю плечами, подыгрывая его сомнениям.

– Что-то я сам уже не уверен…

И тут мы слышим звуки: низкий рев двигателя, похожий на отдаленный раскат грома, затем что-то более резкое. По чистейшему небу разносится пронзительный свист, и над верхушками янтарных деревьев взмывает реактивный истребитель. Тень от самолета накрывает луг, Томас срывается с места и с улюлюканьем бежит за ним. Эвелин роняет корзину, и мы с поднятыми к небу руками бросаемся следом. Самолет летит так низко, что крыльями закрывает солнце. Мы бежим, в лицо бьет ветер, истребитель поднимается все выше, тень удаляется, пока не оказывается где-то за деревьями. Загипнотизированный Томас неподвижно стоит впереди нас и не отрывает от самолета глаз, пока тот не становится меньше далекого спутника, а затем исчезает вовсе, оставляя после себя только белую струйку, похожую на мазок кисти. Потрясенный, Томас поворачивается. Лицо у него светится.

– Мама! Папа! Вы видели?!

Эвелин кивает, разинув рот.

– С ума сойти!

Позади нас снова раздается рев: набор маневров выполняют три реактивных истребителя, летящие треугольником. Когда-то этот звук вызвал бы у меня панику, но здесь мы неприкосновенны; привычка к мирной жизни защищает от подобных реакций. Томас прислушивается к реву и вновь галопом несется за самолетами. Они пролетают над полем и исчезают. Я разворачиваю рвущееся на ветру из рук фланелевое покрывало и ложусь на спину, опираясь на локти. Эвелин садится рядом, достает корзинку, снимает с тыквенного кекса бумажную обертку и откусывает кусочек, оставляя на губе след от глазури. Я потягиваю яблочный сидр, еще горячий благодаря красному пластмассовому термосу, и пропитываюсь ароматом гвоздики и корицы. Так проводим остаток дня, лежа бок о бок и наблюдая, как наш сын бегает по полю, раскинув руки, как крылья, и не отрывая взгляда от неба.

Мы собрались в гостиной, смотрим телевизор, у нас полно постояльцев, приехавших к родне на День благодарения. Убили президента Кеннеди. Рядом со мной плачет молодая женщина. Сейчас мы не хозяева и гости, роли исчезли на фоне общей утраты, все ошеломлены и молчат, не веря в происходящее. Когда Кеннеди избрали, ему было всего на три года больше, чем мне сейчас. В сорок три он стал президентом Соединенных Штатов. Я в сорок управляю гостиницей своих родителей. Я хозяин гостиницы. Я больше никем не был и, вероятно, уже не буду. Как можно быть всего на несколько лет старше меня и внезапно умереть?

Звонит телефон, заставляя всех вздрогнуть, и Эвелин, извинившись, уходит в другую комнату, чтобы ответить на звонок, а я иду за ней – нужно отдышаться.

– Гостиница «Устричная раковина», слушаю вас, – говорит она с фальшивой бодростью, а потом, после паузы, уже другим голосом, в котором слышится беспокойство, добавляет: – Это Эвелин.

Она бросает на меня быстрый испуганный взгляд и опускается за кухонный стол, я сажусь рядом. Эвелин держит трубку между нами, чтобы обоим было слышно.

– Эвелин… Я так много о тебе слышала… Мэйлин так тебя любила! – На том конце провода незнакомый женский голос. – Жаль, что… – голос срывается. – Боже, прости, я пыталась взять себя в руки, прежде чем позвонить.

Эвелин прижимает руку к груди, потирает ключицу.

– Извините, а вы кто?

– Меня зовут Бетти, я жила с… Мэйлин была моей… – Голос срывается. – У меня ужасные новости… Произошел несчастный случай… – В трубке слышны приглушенные рыдания. – Мэйлин… больше нет…

Эвелин резко вскрикивает. Я не знаю, что сказать, не в моих силах ее защитить. Мы и подумать не могли, что такое случится. Пока Бетти с трудом рассказывает подробности, я держу Эвелин за руку. Произошло лобовое столкновение, другая машина проехала на красный свет. Мэйлин погибла мгновенно. Второй водитель скончался позже в больнице.

Кеннеди застрелили, когда он ехал в машине, тетя Мэйлин погибла в автокатастрофе. Кортеж. Выстрел. Красный свет. Визг шин. Разные трагедии, разные машины и города, один и тот же конец.

У Эвелин кривится подбородок, она прижимается ко мне, стараясь не заплакать. Кажется невероятным, что такая полная жизни женщина, как Мэйлин, могла погибнуть. Я в ужасе: этой новости может оказаться достаточно, чтобы Эвелин снова расклеилась. Хочу сделать телевизор потише, развернуть пулю, остановить машины, заморозить все, что угрожает нашему вновь обретенному спокойствию.

– Мне так жаль, – Бетти кашляет, задыхается, с трудом произнося слова. – Жаль, что мы не познакомились при других обстоятельствах… Твоя тетя – только не падай, пожалуйста, – была… любовью всей моей жизни. А я – ее, ну, во всяком случае, она мне так говорила.

Значит, не было никакого загадочного мужчины… Бетти и есть та настоящая любовь, которую Мэйлин наконец нашла.

Эвелин выдавливает усмешку, вытирая щеки.

– Ох, Бетти, честно говоря, от Мэйлин чего угодно можно было ожидать.

В тот вечер мы рассказываем детям о том, что случилось с тетей Мэйлин. Мы также говорим о президенте Кеннеди, помогая им осознать произошедшее. Джейн плачет, сердито вытирая бегущие по щекам слезы. Томас сдержан, с мрачным лицом сжимает челюсти. Вайолет, которой почти восемь, пытается понять, что произошло. Когда я укладываю ее спать, она задает кучу вопросов о смерти: почему люди умирают, куда они уходят, что это вообще значит. На ее вопросы у меня нет ответов. Расплывчатые христианские представления о рае и аде, которые нам с Эвелин прививали в детстве, мы в зрелом возрасте отринули, как одежду, из которой выросли. Ангелы, вечное блаженство… все это звучало как сказка; мы хотели верить во что-то столь же реальное, как сама смерть.

Не могу заснуть, перебирая в голове вопросы дочери. Эвелин спрашивает, лежа рядом в темноте:

– Как получилось, что моя мама пережила всех остальных? Я не удивлюсь, если она еще и нас переживет.

Я молчу. Никому такого не пожелал бы – влачить жизнь, когда близкие умерли, когда любимых нет рядом; познать одиночество, продолжать оплакивать, существовать в пространстве, где их больше нет. Я не могу представить жизни без Эвелин, я никогда не знал мира, не озаренного ее светом, я не хочу жить в темноте, которую породило бы ее отсутствие. Сегодня вечером я обнимаю ее покрепче. Я обнимаю ее так, словно это поможет мне удержать ее навсегда. И все равно не могу уснуть. Лежу неподвижно, сердце колотится, в животе все сжимается. Я кладу голову ей на грудь, обхватываю ее за талию. Она гладит меня по волосам, целует в лоб и говорит, что все будет хорошо. Однако утешения не помогают мне избавиться от навязчивой мысли.

Когда-нибудь я потеряю и ее.

Несколько дней спустя, вечером, когда дети уже уложены, в столовой все готово на утро, я со своего места под одеялом наблюдаю, как Эвелин готовится ко сну. Дверь в ванную приоткрыта, она в ночной рубашке проводит расческой по волосам.

Я говорю:

– Ты молодец, держишься. Я думал, что будет хуже. Ну, я про Мэйлин.

Эвелин набралась сил. Я вижу это по ее осанке, посадке головы, ровным плечам. Смерть Мэйлин не стала для нее непосильным бременем, как это было с Томми, – тогда горе ее просто раздавило.

– Ну теперь все по-другому. Тогда мы были моложе… Сейчас мы нужны детям, нужны гостям. Нельзя расклеиваться.

– Ты же все равно переживаешь.

– Естественно. – Эвелин выходит из ванной и присаживается на край кровати. – Мэйлин казалась мне неуязвимой.

На глазах у нее слезы, она вспоминает свою тетю, свою лучшую подругу.

– Жаль, что она не рассказала нам о Бетти. Что здесь такого? С чего она решила скрывать от меня… Не верится, что она больше не приедет, что мы никогда ее не увидим…

Бетти сказала, что Мэйлин не оставила завещания и вообще не озвучивала по этому поводу никаких пожеланий. Видимо, она предполагала, что никогда не умрет, или же не беспокоилась о том, что будет происходить после ее смерти.

Мы решили, что тело следует отправить обратно в Бостон для похорон, – ее любили многие студенты, они захотят попрощаться. Бетти прислала нам газетные вырезки и сделала необходимые приготовления. В письме, которое пришло вместе с некрологом, она написала: «На похороны я не приеду. Надеюсь, вы меня поймете. Я попрощалась с ней в день смерти и не смогу вынести этого снова».

У меня внутри все сжимается, когда я читаю ее слова. Когда-нибудь это буду я. Или когда-нибудь это будет Эвелин. Нельзя жить, любить и остаться невредимым.

Раздается тихий стук, и в дверь заглядывает Вайолет в одной из старых ночных рубашек Джейн, которая ей слишком длинна. Давненько Вайолет не прибегала к нам по ночам с жалобами на чудищ и привидений у себя в шкафу. Но в последнее время смерть, похоже, не дает ей покоя и во сне. Я похлопываю по одеялу рядом с собой, девочка подползает на коленках и устраивается в моих объятиях. Эвелин выключает свет в ванной и забирается к нам под одеяло.

– Ты опять не можешь уснуть, милая?

Она гладит Вайолет по влажным после ванны волосам.

– Боюсь, что мне приснится плохой сон.

– Что ж, давай тогда подумаем о приятных вещах, – говорит Эвелин и придвигается ближе ко мне.

Я чувствую, как ее тело расслабляется, и переполняюсь нежностью. Вайолет кладет голову мне на грудь; поразительно, какая она все-таки маленькая, хотя ей почти восемь. Возможно, из-за того, что она младшенькая, она всегда казалась более хрупкой, чем ее брат и сестра. Или, может быть, это потому, что она больше остальных за все переживает, пропускает через свое тельце эмоции всей семьи.

– О каких приятных вещах?

Малышка смотрит на меня снизу вверх, веки у нее опускаются, хотя она изо всех сил старается казаться бодрой.

– Хочешь историю, как я влюбился в маму?

– Да, давай, обожаю ее, – мурлычет она и придвигается ближе.

Эвелин устраивается поудобнее у другого моего бока и закрывает глаза. Когда я начинаю, на лице у нее мелькает улыбка. Вайолет прерывает рассказ в привычных местах, хихикая, когда я упоминаю цвет платья Эвелин, и задавая вопросы о дяде Томми, которые приводят к вопросам о тете Мэйлин и о том, что значит умереть. Я в упрощенном виде отвечаю, пока у нее не закрываются глаза.

Я вылезаю из кровати – Эвелин перемещается на подушку – и несу спящую Вайолет в их с Джейн комнату. По пути заглядываю к Томасу и в темноте вижу, что он крепко спит, закутавшись в одеяло. Джейн лежит в постели при свете фонарика, сжимая в руках газету и ножницы. Последние несколько дней она провела, с головой погрузившись в новости, уставившись в телевизор или вырезая из газет статьи и складывая их в коробку из-под обуви. Над тумбочкой у кровати поднимается дымок, в комнате стоит густой запах благовоний. Мы ругаем ее за то, что она зажигает палочки у себя в комнате, но сегодня, похоже, лучше ее не трогать.

Я киваю ей и укладываю Вайолет. Затем присаживаюсь к Джейн на край кровати; она, водя фонариком по строчкам, не обращает на меня внимания. На первой полосе лицо Джона Кеннеди под заголовком «Памяти президента». На стене рядом с подушкой висит приклеенный скотчем некролог тети Мэйлин.

Джейн растет, ей скоро тринадцать, она девочка с характером. Не скажу, когда именно у них с Эвелин начали портиться отношения, обе слишком своенравны. Раньше они часами вместе сидели за пианино. Как и Эвелин в том возрасте, только за инструментом Джейн могла усидеть спокойно. Она играла все более сложные пьесы, радуя наших постоянных гостей, которые отмечали, как она взрослеет. Раньше ей нравилось помогать по хозяйству, провожать постояльцев в номера, позвякивая ключами, или показывать дорогу к Бернард-бич. Но в последнее время она предпочитает одиночество, огрызается на мать и прячется у себя в комнате, поглощенная Карибским кризисом, операцией в бухте Кочинос, строительством Берлинской стены и другими разворачивающимися в мире событиями.

– Не пора ли спать, Джейни?

Я похлопываю ее по ноге, пока она неохотно не встречается с мной взглядом.

– Разве тут уснешь? Если ты не в курсе, мир на грани катастрофы.

Она хмурится, зажимает фонарик между коленями и вырезает статью с первой страницы.

– Тогда нам точно надо поспать, чтобы утром быть в полной готовности.

– Не смешно!

– А я и не шучу. Лучше поспать, а не переживать о том, что мы не в силах изменить.

– В этом-то и проблема! Все думают, что ничего нельзя изменить. Мы как стадо – куда ведут, туда и идем. А ведут нас на убой!

Меня не в первый раз удивляет, какой взрослой она стала, какое циничное и мрачное мировоззрение у человека в двенадцать с половиной лет.

– Я знаю, что ситуация в мире напряженная. И тоже скучаю по тете Мэйлин. Однако постоянное беспокойство не поможет – от него чувствуешь себя еще более беспомощным.

– А мы все беспомощные! Тетя Мэйлин была беспомощной, и президент Кеннеди тоже. Они оба погибли, и никто из них этого не предвидел!

– Иногда случается что-то плохое, и мы ничего не можем с этим поделать. Надо просто радоваться жизни и надеяться, что мы ко всему готовы.

Отложив ножницы и газету, Джейн одаривает меня свирепым взглядом.

– А она как раз радовалась жизни и в конце концов нашла себе кого-то, но все равно погибла! А сын Кеннеди, которому пришлось хоронить отца в свой третий день рождения? То, как он отдал честь гробу… Нет в мире никакой справедливости, папа!

В глазах у нее слезы, щека покраснели, она отворачивается. У меня перехватывает горло при мысли об этом мальчике. Голые ноги с ямочками на коленках, застегнутое на все пуговицы пальтишко, прижатая ко лбу рука… Душераздирающий жест малыша, который слишком мал, чтобы что-то понять. Последнее прощание с отцом, которого он не запомнил, чье лицо он будет знать только по фотографиям. Так же как и наши дети никогда не знали моих родителей, тепла их объятий и рассказы о них воспринимают как сказки.

– Да, это несправедливо. Но то, что происходит в мире, не в нашей власти, и не мы решаем, когда из него уходить. Нам остается лишь любить близких. Вот это в нашей власти.

Я забираю у нее ножницы и вырезки из газет и кладу на тумбочку.

– Убираем на ночь, хорошо? Постарайся немного поспать. Утром всегда чувствуешь себя лучше.

Она кивает и неохотно ложится на спину, в свете фонарика мы отбрасываем на стену тени. Джейн выключает фонарик, глазам нужно немного времени, чтобы привыкнуть к темноте. Я наклоняюсь и целую ее в лоб, удивляясь, что она не отпрянула.

– Спокойной ночи, дочка.

– Спокойной ночи, папа.

Поворачиваюсь, но не успеваю дойти до двери, как она окликает меня.

– Па!

Я останавливаюсь на пороге.

– Я не специально грублю маме все время! – говорит Джейн. – Иногда я ничего не могу с собой поделать, но мне стыдно. Передай ей, что я прошу прощения.

– А может, сама ей скажешь? Ей будет приятно.

– Ну не знаю… Я именно тебе хотела сказать, чтобы ты не думал обо мне плохо.

– Я никогда о тебе плохо не думаю! И открою тебе секрет…

– Ну-ка, ну-ка?

– Ты такая же, какой была мама в детстве. И дядя Томми. А это люди, которых я любил больше всего на свете.

Она молчит, натянув одеяло до подбородка.

– Хотя я все равно думаю, что ей было бы приятно услышать твои слова. Для нее это важно.

Я закрываю за собой дверь и иду по коридору в спальню, отмечая, что ковер, который мы постелили при переезде более десяти лет назад, вытерся и обтрепался по краям. Пора менять. Открываю дверь и только тут осознаю, как болит тело после напряженного рабочего дня. Эвелин спит, повернувшись лицом к своей тумбочке. По ночам она всегда прижимается ко мне всеми своими изгибами, и, даже заснув в одиночестве, она приняла такую позу, чтобы ее можно было обнять.

Вдруг в голове всплывают слова Эвелин: «Я считала ее неуязвимой». Я выключаю висящую над ней лампу и забираюсь под одеяло. Придвигаюсь ближе, и она тоже пододвигает бедра мне навстречу. Я целую ее в плечо, провожу губами по гладкой коже. «Спокойной ночи, Эвелин. Я очень тебя люблю». Она что-то бормочет в ответ, наверное, какие-то похожие слова. Мне приходит в голову мысль, превращающая страх в безмолвную клятву: «Без нее я жить не буду. Ни дня».

Прижимая к себе жену, я успокаиваюсь и впервые за долгое время засыпаю. Я сплю и вижу жизнь без смерти и вечность, где я держу в объятиях женщину, которую люблю.

Глава 15

Эвелин

Декабрь 2001 г.

Бывают хорошие дни, вот только сегодняшний не из их числа. Большую часть времени я провожу на диване, то засыпая, то просыпаясь, плечи и шею сводит от боли. Когда я в очередной раз просыпаюсь ближе к вечеру, Джозеф читает в кресле.

– Джозеф?

Я всматриваюсь в него, вытирая мокрые от слюны губы и подбородок. Он опускает газету, чтобы глянуть на меня, и на его лице появляется беспокойство, которое он пытается скрыть за грустной улыбкой.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Немножко устала.

– Ясно.

– Вайолет спрашивала, а что, если отметить Рождество у нее.

– Отличная идея.

– Я не хочу, чтобы у кого-то, – шепчу я, словно боясь, что кто-то услышит, хотя мы и одни.

Я понимала, что все изменится, как только они узнают. Даже если я попытаюсь заморозить себя во времени в этот последний год, их представление обо мне изменится, как меняются и снимки моего мозга. Но это наше последнее совместное Рождество, и ни к чему его омрачать – куда уж больше – беспокойством, добрыми советами, предложениями помощи, крепкой рукой, протянутой каждый раз, когда я встаю, и жалостливыми взглядами, отведенными в сторону. Я их мать, бабушка, а не пациент, не надо мне сочувствовать, за мной ухаживать. Я хочу провести последнее Рождество с семьей, даже если это моя иллюзия. Создать еще одно воспоминание, в котором я такая, какая есть, а не такая, какой они меня представляют.

Веки тяжелеют, я снова проваливаюсь в сон, однако успеваю услышать, как Джозеф говорит:

– Знаешь, тебе не обязательно тащить все на себе.

У меня нет сил спорить, я больше не могу его видеть, моя грудь словно якорь тянет меня в глубину, туда, где пространство и время перестают существовать, где исчезает мучающая меня боль.

На следующий день все чудесно. Окна обрамлены инеем, на улице пасмурно, и уже в полдень мы зажигаем свет. Сегодня канун Рождества, холодно, и обещают еще больше снега. Уютный свет лампы отражается в глянцевой поверхности «Стейнвея», за которым на полированной скамье из черного дерева с прямой спиной сидит Джейн. Хоть она и не смотрит на меня, я знаю, что она ждет моей отмашки.

Мы репетировали несколько месяцев. Концерт уже скоро, в январе. Поначалу нам одновременно казалось, что «ой, ждать слишком долго» и «нет, мы не успеем нормально подготовиться». Я играла в одиночестве, чтобы при репетициях с Джейн все быстро и хорошо получалось, но руки часто не слушались, брали неправильные аккорды, клавиши стояли слишком близко друг к другу, а толстые пальцы путались. Мне мешал тремор, я чувствовала себя неуклюжей и уже хотела все бросить, но Джозеф не дал. Без остановки ругая себя за эгоистичные желания, я продолжила готовиться, потому что мне нужно побыть наедине с Джейн. Хочу воспользоваться нашими репетициями, чтобы подвести ее к правде о ее собственной жизни, которую она знает, но боится признать. Пусть концерт, задуманный специально для меня, воплощающий мой замысел собрать нас всех вместе, концерт, который пройдет благодаря Маркусу, станет дорогой, которая приведет ее к нему.

Я начинаю извлекать звуки из «Болдуина», Джейн присоединяется на «Стейнвее», пальцы вроде бы ложатся легко, и все-таки я делаю ошибки. Джейн останавливается и терпеливо ждет, пока я не соберусь и не попробую снова.

В очередной раз мы начинаем сначала, и снова я играю слишком медленно. Как ни стараюсь, опять все порчу. Мы останавливаемся, возвращаемся на исходные позиции. Опять начинаем. Пальцы реагируют недостаточно быстро, как будто сигналы мозга тонут в грязи. О чем я думала, когда за это взялась? Останавливаемся, играем сначала. Я не успеваю. У меня не получается! Джейн умница, а у меня все наперекосяк. Что становится с пианисткой, которая теряет руки? Я бью кулаками по клавишам, и по дому ужасным, неблагозвучным аккордом разносится мое разочарование.

– Все нормально, мам! У нас еще есть время попрактиковаться. Все нормально.

Она чрезвычайно терпелива, даже отчасти снисходительна, и я узнаю этот ободряющий взгляд, потому что именно таким я смотрела на нее, когда ребенком она переживала, что пианино не выдает нужные ей звуки.

«У нас еще есть время…» А если нет?

– Будем надеяться, что ты права.

Провожу пальцами по клавишам; они гладкие и холодные, знакомые и чужие одновременно. Я чувствую на себе ее пристальный взгляд, в воздухе вибрирует вопрос, который Джейн вот-вот задаст: «Как ты себя чувствуешь?» Я не могу его уже больше слышать, поэтому быстро добавляю:

– Давай сделаем перерыв и проведаем Вайолет с Рейн на кухне?

– Давай! Я сказала Маркусу, что оставлю ему немного рождественского печенья.

Я обнимаю ее, радуясь, что она об этом заговорила.

– Лучшая его печенька – это ты, дорогая!

– Господи, мам… – Джейн закрывает лицо руками. – И ты еще удивляешься, почему я его сюда не привожу?

Я пожимаю плечами и говорю, прежде чем закрыть клавиатуру:

– Пусть у меня Паркинсон, но я не слепая… И он тоже.

– Я сильная, независимая женщина. Что мне еще надо?

– Быть независимой и сильной не значит быть одинокой. Поняла? – Я делаю паузу. – Почему ты так боишься дать Маркусу шанс?

Застигнутая врасплох, Джейн переходит на оборонительный тон.

– Ты в курсе почему.

– Ты уже не та девчонка, что сбежала в Калифорнию, а Маркус совсем не похож на того мужчину. И это было очень давно… Тебе не кажется, что пришло время снова разрешить себе любить?

– Посмотри, что происходит, когда ты любишь! Посмотри, на какие жертвы вы с папой идете ради друг друга. А Мэйлин? Она наконец-то нашла свою любовь, а потом ни с того ни с сего погибла! Думаешь, совпадение?

– Ой, милая, ну к чему такие предрассудки!

Я и понятия не имела, что у нее в голове такие суеверия, – за все хорошее приходится платить.

– Мэйлин была счастлива с Бетти, как никогда. Та очень любила Мэйлин, я слышала это по ее голосу каждый раз, когда мы разговаривали. Мэйлин погибла вовсе не из-за любви к Бетти. Я рада, что последние годы она провела не в одиночестве. И именно благодаря нашей с отцом любви я спокойно отношусь к смерти. Потому что я действительно жила. Пришло время тебе позволить себе что-то настоящее. Оно того стоит. Если не оно, то что?

На кухне Вайолет и Рейн приступили к приготовлению ангельского бисквита; а добавила ли я его в книгу рецептов? Вроде да. Не могу вспомнить. В этом году к Рождеству я записала все любимые семейные рецепты детей в тетрадки на пружине. Трудилась несколько месяцев. Иногда буквы получаются такими мелкими, что сложно разобрать, а писать крупнее не могу, как ни стараюсь. Иногда подводит память: путаю этапы приготовления, забываю ингредиенты. А иногда ум становится острым и ясным, и я пишу-пишу, пока хватает сил. Бывает, что из-за тремора выходят неразборчивые каракули или почеркушки от уехавшей не туда ручки портят чистые строки. Тогда я вырываю целые страницы, оставляя на пружине кусочки бумаги.

Сидя за столом, я наблюдаю, как Вайолет и Рейн готовят по знакомому рецепту. У Рейн под шерстяным свитером уже видно округлившийся живот. Передо мной словно сцена с балетным спектаклем. Мои девочки перемещаются с места на место, уверенно ориентируясь в знакомом пространстве, которое пройдут и с завязанными глазами. Размывая границы восприятия, на меня накатывает усталость, однако пока я с удовольствием сижу рядышком с ними. Присыпанные мукой столешницы, нарядные фартуки, грохот мисок и мерных стаканчиков в раковине… Не помню, когда я начала видеть красоту в домашних делах и прониклась тем умиротворением, которое они приносят. Одно из моих любимых занятий – мешать загустевающее тесто и ждать, когда в дом вбегут дети, внуки, румяные, с замерзшими ногами, и бросятся греться у огня. В прихожей куча одежды, на батарее сушатся шапки и перчатки. Порой я задаюсь вопросом, куда подевалась та маленькая девочка с пляжа. Девочка, которая боялась высоты, но отчаянно стремилась летать. Узнала ли бы она себя во мне вообще.

Джозеф спускается по лестнице, чтобы стащить что-нибудь вкусненькое.

– Выглядит аппетитно. Когда можно приступать?

– Не раньше вечера. Все соберутся в шесть. Томас и Энн даже останутся на ночь. Только представь!

Я подмигиваю Джозефу.

– Ого, это прогресс!

– Но на кухне от Томаса по-прежнему никакого толку, поэтому мы сказали, что в шесть будет нормально, – говорит Вайолет.

Джейн, смеясь, кивает. Рейн макает палец в миску с тестом и хихикает, когда ловит взгляд Джозефа.

– Дедушка, ты ничего не видел! – предупреждает она с широкой виноватой улыбкой.

Я тянусь к Джозефу, и он встает рядом со мной. Мне нравится прикосновение его огрубевших от работы ладоней. Я люблю наблюдать за ним в саду, где он наконец-то в своей стихии, люблю, когда он заходит в дом, принося с собой запах земли и пота. Жаль, что я больше его не чувствую. Врачи сказали, что это обычное явление при Паркинсоне, ранний признак настигшей меня болезни. Как бы мне хотелось ощутить сладкий, маслянистый запах бисквита, растекающийся по всему дому!.. Я довольствуюсь тем, что вижу его в духовке, и продолжаю наблюдать за дочерями и старшей внучкой, их непроизвольной хореографией, за тем, как они скользят по кухне, меняются местами и кружатся друг вокруг друга.

– Мам, ты правда сама хочешь бисквиты доделать? В этом году мы можем не ходить.

Джейн смотрит на меня с тревогой. Они с Джозефом собираются за рождественскими покупками. Эта традиция – делать покупки в последний момент – зародилась много лет назад, когда из-за дел в «Устричной раковине», переполненной приехавшими на праздники постояльцами, он не мог отправиться по магазинам заранее. Теперь времени у него достаточно (когда ему исполнилось шестьдесят, мы, как и договаривались, закрыли гостиницу, чтобы отдохнуть на пенсии), однако дети по-прежнему с нетерпением ждут возможности вместе прогуляться по украшенным гирляндами и венками магазинам в канун Рождества.

Я качаю головой.

– Нет проблем, еще немного перемешаю и отправлю последний в духовку. А вы идите!

Джейн открывает рот, чтобы возразить, но я настаиваю:

– Идите, я справлюсь!

С некоторым колебанием они собираются и уходят, мельтеша шарфами, варежками, пуховиками и обещая скоро вернуться.

Как только они исчезают за порогом, я выливаю тесто в смазанную маслом форму для бисквита. Для приготовления потребуется около часа. На всякий случай, вдруг забуду, записываю, во сколько они ушли. В последнее время мне помогают подобные вещи. Джозеф подсказал. Он вообще полон идей, как облегчить мне жизнь. Надо писать напоминалки, наклеивать надписи на фотографии, составлять перечни. Это все, конечно, прекрасно, но все равно слова подбирать с каждым разом все сложнее.

Устала мешать. Нужно успеть отдохнуть. Скоро приедут Томас и Энн. Тони с Рейн съездят поздравить его родных и тоже к нам. И Коннор с детьми придут. После нашего с Вайолет разговора я заметила между ними проблески прежней нежности: не дожидаясь просьбы, они передают друг другу масленку за ужином или между делом смахивают друг другу ворсинку со свитера. В их браке есть любовь, но любовь – это еще не все, что нужно. Надеюсь, что ей помог мой рассказ. Что, услышав, какой потерянной я была когда-то, она обретет опору и сможет воссоединиться с Коннором. Хорошо, что Вайолет отличается от меня в одном важном аспекте: ее можно направлять, давать советы, менять ее точку зрения в ходе бесед, она способна учиться, наблюдая за другими. Джейн в этом больше похожа на меня. Мы никого не слушали, никто не мог нас уберечь от ошибок. Мы должны были на своей шкуре почувствовать, каково это – совершить побег.

Джейн и до сих пор не хочет меня слушать. Не приглашает Маркуса в гости, не признается, что они встречаются, идет длинным, извилистым путем, чтобы потом сказать, что добралась до цели сама.

Мы познакомились с Маркусом на студии много лет назад. Еще тогда, во время короткого разговора, она искала предлог, чтобы задержаться, чтобы посмотреть, как он записывает свой фрагмент. Да и он, как только камеры выключились, искал ее взглядом, вытягивая шею, и, когда их глаза встретились, оба расплылись в улыбках. Он искренне поздоровался, с неподдельным интересом поинтересовался нашими планами на обед; их тела напевали одну и ту же мелодию, соединяясь даже на расстоянии.

Она, конечно, о нем рассказывала. В общих чертах я знаю, что он рос с братьями и сестрами в Роксбери, работал военным репортером, увлеченно строил карьеру, путешествовал, никогда не был женат. Но я хочу узнать его поближе и чтобы он узнал нас. Для Джейн это будет важно… потом. Не надо ей ждать так долго, как я, как Мэйлин, чтобы понять: любить кого-то не значит потерять себя, любовь больше дает, чем забирает. Надеюсь, мне хватит времени.

На таймере осталось сорок шесть минут. Тянутся секунды. Подремлю. Они поймут. Лишь бы о бисквите не забыть, нельзя испортить их любимый десерт. Хотя, если что, они тоже поймут. Сейчас всем моим ошибкам находят объяснение, ко мне относятся снисходительно, как к ребенку, который не может удержаться и устраивает беспорядок. Но нет, только не в это последнее Рождество. Засыпать нельзя. Пытаюсь сосредоточиться на своих самых четких мыслях, на Джозефе. Представляю его седые волосы, ноготь на большом пальце, расщепленный посередине из-за соскользнувшего молотка, крепкую, как дуб, фигуру. Меня переполняет чувство вины, когда я вспоминаю, как чуть не сбежала в Бостон. Я думала, что трачу свои годы впустую, а сейчас все бы отдала, чтобы подольше пожить той самой жизнью. Размышляю о нашем решении, обо всем, что мы оставляем, о спорах, которые у нас были по этому поводу. Я настаиваю, что ему не надо этого делать; он упрямо твердит, что не вынесет жизни в одиночестве и что мое решение предопределяет его судьбу. Мое решение… Невозможное, немыслимое. Однако на другой чаше весов тоже неизбежная кончина, просто медленная и изнуряющая. Умереть ведь можно, не только сойдя в могилу. Но в такой вечер, как этот, когда выпал свежий снег, а в духовке стоит бисквит, я почти готова отказаться от своих намерений.

Мысли погружают меня в сон. Когда раздается звуковой сигнал, я пугаюсь, вздрагиваю. Тут же открывается входная дверь, дом полнится гулом голосов и топотом. Пытаюсь вспомнить. Так, семья дома. А что это пищит? Духовка? Я что-то готовила? Я словно пьяна от усталости, однако сопротивляюсь желанию снова погрузиться в сон. Кажется, сегодня какой-то праздник. В прихожей, в гостиной голоса детей и внуков. Вот кто-то распахивает дверь на кухню.

Заходит Коннор, за ним следуют четыре копны рыжих волос. Долговязый Патрик на пороге подросткового возраста, Райан щеголяет жиденькой бородкой, то ли пытается ее отрастить, то ли ему просто лень бриться в колледже. Уверенная в себе и жизнерадостная Шеннон, у которой такая же миниатюрная фигурка, как у Вайолет, и… Так, как зовут старшую дочь Вайолет, девушку с веселым нравом и поблекшими к зиме веснушками на круглом лице? Пытаюсь вспомнить, ищу подсказки… Она еще в колледже или уже закончила? Где она живет? В голове пусто, я в панике ищу имя… Тщетно. Через силу улыбаюсь. Какой же праздник? Рождественский сочельник? Верно, сочельник.

– Мам, у тебя что-то подгорает?

Вайолет бросается к пищащей духовке, рывком открывает дверцу, оттуда валит дым.

– Ой-ой-ой!

Бисквит, бисквит, я совсем о нем забыла. Подгорел сверху. Вайолет ставит его на стол, Коннор распахивает ближайшее окно, и в комнату врывается холодный воздух.

В горле першит, на глаза наворачиваются слезы.

– Да что ж это такое! Я думала… – Дальше я не могу говорить.

Вайолет поворачивается ко мне, ловит мой взгляд, видит, что я плачу от огорчения.

– Ой, мам, не переживай! Соскребем верх, да и все.

Я заливаюсь румянцем.

– Выбросить надо! Его уже не спасешь.

– Молли, дай-ка нож.

Точно, ее зовут Молли. Молли, которая работает в Провиденсе. Вчера вечером она приехала поездом. Конечно. Вайолет снова смотрит на меня с жалостью.

– Мам, с бисквитом все нормально, правда!

Молли обнимает меня за плечи.

– Зато есть повод добавить побольше взбитых сливок.

Позже мы распаковываем подарки у камина и болтаем. Поглощаем гоголь-моголь и печенье в форме Санты, снеговиков и колокольчиков. Джейн наигрывает на пианино «Устрой себе веселое маленькое Рождество», и я переношусь на много лет назад, когда Джозеф и дети удивили меня исполнением этой самой песни.

– У меня еще один подарок, – говорю я, когда празднование заканчивается и все рассаживаются по диванам или растягиваются на полу.

Достаю из большого подарочного пакета стопку празднично завернутых тетрадей и жестом прошу Райана раздать по одной своим сестрам и брату, а также Джейн, Вайолет и Томасу.

– Пришлось повозиться, конечно. И получилось не идеально, – предупреждаю я.

Они принимаются разворачивать подарки, а я надеюсь, что этого хватит, что, дав им что-то, что можно держать в руках и хранить на память обо мне, я компенсирую то, что забираю.

– Я там повырывала некоторые страницы… В общем, сами увидите.

Слышен только звук рвущейся бумаги, а затем наступает тишина. Рейн, Молли и Шеннон, вместе сидящие на диване, склоняются над обложками кулинарных книг, крепко взявшись за руки. Рейн начинает:

– Бабушка, это… это просто невероятно!

Энн и Томас, сидя рядом, осторожно перелистывают страницы.

– Мам, это чудо какое-то! – шмыгает носом Вайолет. – Как ты… Когда ты всем этим занималась?

– Ой, Вай, там, на первом развороте такое… – говорит Джейн, вытирая слезы.

Внутри каждой тетради надпись: «Пусть эти рецепты дарят вам ощущение дома, радуют вас и напоминают о тех днях, когда мы вместе готовили и делили трапезы на берегу моря».

Лежу в постели без сна, Джозеф посапывает рядом. Часы на тумбочке показывают три часа ночи. Официально наступило Рождество. В памяти проносятся воспоминания: босые ножки, топочущие по коридору, маленькие тельца, заползающие между мной и Джозефом, глазки, сияющие от рождественских чудес. Воздух вокруг нас прохладный, я было высунула нос из-под одеяла, и он тут же замерз, зато под одеялом тепло и уютно, спать бы да спать. Но я не могу, мне не дают покоя проделки слабеющего разума. Бисквит, имя Молли… Что еще я забуду? Вдруг однажды вещи в голове не вернутся на свои места? И все же это такая простая и великая радость – печь бисквит с дочерьми, обнимать входящих в дом… Скольких лет этой радости я собираюсь себя лишить? Сколько лет я отбираю у Джозефа? Он мог бы пережить меня. Я могла бы пережить его. Вот так все и происходит. Если ты этого не планируешь. Если не убегаешь.

Я вспоминаю, как он приоткрывает рот, как медленно и шумно выдыхает. Когда мы только поженились, он спал на животе, а я к нему прижималась. Это было абсолютно естественно – обнимать друг друга, сливаясь в единое целое. Сейчас он лежит на спине, к макушке прилипли пряди волос. Плечи по-прежнему широкие, хотя стали костлявее, уже не выглядят такими крепкими, как раньше. Мне хочется к нему прижаться, но сегодня (да и почти каждую ночь теперь так) у меня все болит, не смогу подстроиться под его изгибы. Вернуть бы наши молодые гибкие тела и те плавно перетекавшие в день утра, когда мы просыпались, вплетенные друг в друга. В последние несколько лет стало сложнее, но мы по-прежнему занимаемся любовью, когда можем. Я боюсь, что какой-то раз станет последним, причем мы в тот момент даже не будем об этом знать. Не может все идти, как прежде, как бы мне ни хотелось.

Но сейчас здесь только мы с Джозефом и это раннее утро, наше последнее Рождество. За окном тихо падает снег; тепло, исходящее от прижатого ко мне тела Джозефа, – вот и все волшебство, которое мне сейчас нужно. Я тянусь к его руке. Даже во сне он сжимает мои пальцы своими.

Я знаю, что бегу, только не знаю куда. Моя единственная надежда – когда-то, в какой-то точке встретиться с ним снова.

Я подвигаюсь к тумбочке, зажигаю свет и, достав из ящика блокнот, начинаю набрасывать план подстраховки, ищу способ вырвать его из клятвы, которой он себя связал.

Я точно знаю, что не могу ему позволить следовать за мной.

Я не смогу это сделать, если он будет рядом.

Глава 16

Джозеф

Май 1969 г.

Эвелин стоит у кухонного стола, взбивает яйца и дает указания Вайолет просеять муку, пока я вожусь с газовой плитой, у которой почему-то не горит индикатор. Вайолет болтает без умолку, раскатывая тесто для пирога ко Дню поминовения воинов.

– Мне все равно нужно новое платье. Я не буду носить старые вещи Джейн!

В тринадцать лет она начала сопротивляться положению младшей сестры, перестала донашивать за Джейн вещи, в их общей спальне то и дело по инициативе то одной, то другой вспыхивали ссоры.

Зная, что мать целыми днями сидит дома одна, Эвелин пригласила ее помочь с приготовлениями. Миссис Сондерс присаживается за стол и, прищурившись, смотрит за движениями Вайолет:

– Не так тонко, а то порвется!

Пятнадцатилетний Томас сидит за столом и готовится к экзаменам. Он постоянно учится, при этом соблюдает режим, высыпается по ночам, каждое утро бегает, в общем, сосредоточился на том, чтобы поступить на службу в военно-воздушные силы и стать пилотом истребителя. Мы уговариваем его встретиться с друзьями, пригласить девушку на свидание, но он сосредоточен на своей идее. Я переживаю. Я видел войну. Я знаю, что это такое и какие у нее последствия. Однако это единственное, о чем Томас говорит с энтузиазмом, единственное, о чем он вообще готов говорить, поэтому я не решаюсь ему возражать.

Джейн роется в холодильнике, выкладывая на стол разнообразные ингредиенты для сэндвичей. В последние несколько месяцев отношения между ней и Эвелин были особенно напряженными. Джейн бесится, что ее заставляют возвращаться домой к определенному часу и делать музыку потише. Большую часть времени она прячется в своей комнате, слушая по радио новости. Она приходит домой с запахом пива, бормочет что-то бессвязное и сбегает, когда мы запрещаем ей выходить из дома. Что ж, нормальное подростковое поведение, рассуждаю я рационально, и, честно говоря, лично у меня с Джейн всегда все было гладко; она умница, получает хорошие оценки, независима, как и ее мать, и я доверяю ей в плане принятия решений.

Но недавно Джейн объявила, что хочет годик отдохнуть перед поступлением в колледж и планирует осенью переехать в Бостон. Ей как раз исполнится восемнадцать, она снимет квартиру с подругой и попытается устроиться на работу в газету или на радиостанцию. Чтобы, мол, набраться жизненного опыта, прежде чем куда-то поступать. Мы не совсем довольны; мы были уверены, что Джейн спит и видит себя в колледже, и отложили на это деньги. Мы понимаем, что лучше на нее не давить, только Эвелин трудно ее отпустить, то есть позволить набивать свои шишки.

Вчера они поссорились из-за церемонии вручения аттестатов. Когда я пришел, они переругивались, стоя на пороге своих комнат. Джейн, прислонившись к косяку двери, убеждала Эвелин:

– Эта церемония – ерунда какая-то, зря время потрачу. Я в любом случае получу аттестат, хоть пойду, хоть нет.

Эвелин, скрестив руки на груди, говорила тихим, угрожающим голосом:

– Дело не в этом. Ты ведь старалась, училась! Да и вообще, какие еще варианты? Пойти напиться с друзьями?

Джейн закричала:

– Сказала, не пойду! Вы видели, что происходит в мире? Вы, да и все остальные, не о том думаете!

– То, что происходит в мире, не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к этому разговору. У тебя такой большой потенциал…

– Вот! Опять! Тебя не волнует ничего из того, что действительно важно!

– Джейн, хватит! – заорал я.

Она хлопнула дверью, Эвелин вернулась к нам в комнату, а когда мы пошли запирать дверь на ночь, выяснилось, что у Эвелин из кошелька пропали деньги. Окна в спальне Джейн оказались открыты, а кровать пуста.

Я не хочу это оставлять просто так, но ругать Джейн в присутствии всех, особенно бабушки, – значит только усугублять ситуацию.

– Нам надо вам кое-что сообщить. Томас, Джейн, вы слушаете?

Томас поднимает глаза от уроков.

– Ага, – бормочет Джейн, сунув голову в холодильник.

– Мы наняли человека, чтобы помогал нам в сезон. А вы занимайтесь своими делами, да и вообще нам следует побольше бывать вместе, пока Джейн не уехала.

Это мы придумали несколько недель назад; Эвелин тем самым предлагает мир, хотя в голосе у нее слышится раздражение, – она еще не забыла о пропавшей десятидолларовой купюре.

– Чего? Кого наняли? – спрашивает Джейн с набитым сэндвичем ртом.

– Студента из Йельского университета. Учится на юридическом, зовут Сэм. Он подал заявление через профессора Чена, помните такого?

Дети отвечают непонимающими взглядами.

– Ну как? Он столько раз у нас останавливался… В общем, он организовал по всему штату какую-то реферальную программу для получения зачета за курс и спросил, не хотим ли мы поучаствовать. Студент работает здесь в обмен на проживание и питание, а в конце пишет об этом курсовую или что-то такое. Я не вникала в подробности. Главное, что у нас будет еще одна пара рук. Нам самим непривычно, но мы станем посвободнее, больше времени проведем вместе, ведь это наше последнее лето всей семьей, – говорит Эвелин с волнением в голосе. – Сэм начнет работать со Дня поминовения.

Джейн медленно дожевывает последний кусок, прежде чем ответить.

– Вы наняли непонятно кого, он будет здесь жить, а с нами даже не посоветовались?! Отлично. Ничего не скажешь.

Она со стуком ставит тарелку в раковину.

– Я к себе.

– Джейн, – зову я, но она уже поднимается по лестнице, и в ответ раздается только хлопок двери.

Сэм приступает с понедельника. Он приезжает на поезде из Нью-Хейвена, я встречаю его на вокзале. По дороге парень рассказывает, что он из Мэдисона, штат Висконсин, и будет счастлив провести лето на побережье. Он худощав, судя по всему, не знает тяжелого труда, из-под белой футболки не выпирают мускулы, но в нем чувствуется определенная уверенность и что-то еще, как будто он может постоять за себя в драке. Я рассказываю о том, как моя семья из поколения в поколение управляет гостиницей, а он – о том, как в последние годы проводит лето в разных уголках страны в поисках новых впечатлений, как ему надо взглянуть на вещи со стороны и немного отдохнуть после напряженной учебы.

– Прошлым летом я работал на реке Миссури и пытался увидеть то, что видел Марк Твен, когда ходил там на пароходах. Кстати, потом он с семьей жил здесь, в Коннектикуте, в Хартфорде. Я, пока был там, прочитал все его книги.

Сэм говорит это небрежно, без высокомерия, и его легкая улыбка мне кого-то отдаленно напоминает: может быть, Томми, а может, и нет, просто возникает ощущение, что я его знаю. Он бесспорно привлекательный, обаятельный, и в глубине душе я жалею, что не учел это раньше, приглашая его в дом, где есть девочки-подростки. Он сидит рядом со мной в такой позе, будто это его машина, а не моя, и совершенно непринужденно высовывает руку в открытое окно. Когда мы сворачиваем к Бернард-бич, он говорит:

– Понимаю, почему вы отсюда никуда не уехали.

После этого я проникаюсь к нему симпатией.

Эвелин и Вайолет украсили крыльцо красными, белыми и синими лентами, на лужайке расставлены накрытые скатертями столы, на которых стоят кувшины с лимонадом и чаем со льдом, в траве валяются воротца и молотки для крокета. Сэм достает из багажника свой единственный чемодан и машет им рукой в знак приветствия. Когда они подходят к нам на подъездной дорожке, он спрашивает:

– И все это ради меня?

Он подмигивает Вайолет и пожимает руку Эвелин, задержав ее на секунду дольше, чем нужно. Вайолет хихикает и поправляет кудряшки, расправляет подол сарафана, внезапно становясь немного старше, чем мне бы хотелось. От его мимолетного внимания у нее закружилась голова.

– Разве не так встречают новых сотрудников? – Эвелин обводит двор рукой. – Ну, простите, вы у нас первый.

Сэм от души смеется.

– Поверьте мне, – его взгляд задерживается на Эвелин, – это самое лучшее из всех мест, где я когда-либо работал.

Не может быть. Моя жена краснеет от его слов, у нее на груди выступают розовые пятна. Я подумываю ему что-нибудь сказать, типа следи за своим языком, но слова так и остаются у меня в голове. Конечно, он ничего не имел в виду. Разве можно быть таким дерзким в свой первый рабочий день? Это наверняка безобидный комплимент: про пляж, про накрытые столы и прекрасную погоду. Что ж, в наше святилище вторгся незнакомец. Он юн, слишком красив и умеет этим пользоваться, привык к миру, где двери открыты, где женщин можно осчастливить одним взглядом.

Мы провожаем его в дом, где над учебниками склонился Томас. Сэм наклоняет голову, чтобы прочитать корешки.

– «Доказательства в геометрии»… Чувак, раньше я их ненавидел. Пока не понял, что при помощи доказательств ты побеждаешь в споре. У нас на юридическом есть прения сторон. Я выступаю и привожу доказательства, пункт за пунктом, пока у собеседника не остается аргументов.

Томас смотрит на него снизу вверх с едва заметной улыбкой.

– Кстати, меня зовут Сэм. Извини, что оторвал.

– Нет, все нормально, я точно так же смотрю на доказательства.

Томас откладывает карандаш.

– Томас.

– Если надо что-то подсказать по учебе, говори! Буду рад помочь. Хотя, судя по всему, – добавляет Сэм, постукивая костяшками пальцев по обложкам, – у тебя все под контролем.

– Спасибо, приятно слышать, – говорит Томас, и это самый долгий его разговор за последние недели.

Под предводительством Вайолет мы устраиваем Сэму короткую экскурсию, а потом даем ему немного времени, чтобы распаковать вещи и устроиться в комнате. Вайолет уходит мастерить украшения для стола из выброшенных на берег коряг и ракушек, а мы возвращаемся на кухню и готовим начинку для бургеров – режем помидоры и листья салата.

Сэм вскоре выходит и спрашивает:

– Чем помочь?

В этот момент по лестнице спускается Джейн. На ней топик, который слишком сильно обнажает живот. Увидев гостя, она останавливается на ступеньках.

– Кстати, Сэм, познакомься с нашей старшей дочерью Джейн. Может, пойдете на улицу и расставите стулья? – к моему удивлению, говорит Эвелин.

Джейн, конечно же, откажется. Лишь бы они не начали ссориться на глазах у Сэма, хотя бы не сегодня, не в первый день.

– Без проблем, – огорошивает Джейн своей сговорчивостью.

Они вместе выходят на задний двор.

– Что это ты надумала? – спрашиваю я, наблюдая, как Джейн ведет Сэма в сарай.

– Сэм учится в колледже. Возможно, он сможет убедить ее так, как не можем мы.

В этом ключе на нашего временного работника я не смотрел, Эвелин все четко подметила. Мы продолжаем резать овощи, готовясь к вечеринке в честь открытия летнего сезона. Я смотрю на Сэма, на Джейн, думая о том, что это ее последнее лето с нами. Парень оживленно жестикулирует, она хохочет, откидывая назад голову. Давненько я не слышал ее смеха. Один за другим они раскладывают стулья, которые долго стояли плотно закрытыми, – прямо как Джейн в свой протестный период.

Мы срабатываемся быстрее, чем я ожидал. Сэм и Эвелин выполняют бо́льшую часть работы на стойке регистрации, встречая и провожая постояльцев, а я занимаюсь домом, привожу в порядок комнаты и делаю дела, которые до этого откладывал. Гости останавливают меня в коридорах, чтобы сообщить, какой Сэм услужливый, гостеприимный и вообще замечательный. Наемный работник оправдал наши ожидания, у нас появилось гораздо больше времени. Причем нам теперь помогает не только Сэм. Джейн нарезает канталупу, сидя рядом с Эвелин на кухне, или околачивается у стойки, отвечая на звонки, принимая сообщения и болтая с Сэмом. Влюбленная Вайолет следует за Сэмом по пятам, предвосхищая его желания. Показывает, как поворачивать ручку бельевого шкафа, если ее заело, где найти календарь на 1970 год для гостей, которые захотят вернуться следующим летом, и как правильно складывать простыни на резинке. Даже Томас выходит на улицу рубить дрова, завидев Сэма у поленницы. Я слышу, как он задает вопросы об университете, занятиях, преподавателях, о жизни в кампусе. Раньше меня никогда не беспокоило, что я не учился в колледже, – моих знаний хватает, чтобы разобраться в нашей бухгалтерии. Благодаря Сэму происходит пробуждение. Впервые я сожалею об упущенных возможностях.

Вместо одной пары дополнительных рук у нас, при неожиданном участии детей, становится четыре. Помощи оказывается больше, чем нужно: в гостинице, где обычно управляются двое, нет столько работы. Мы устраиваем барбекю для гостей и соседей, и весь двор наполняется дразнящим запахом мяса и дыма. Сэм показывает Эвелин, как мариновать куриные бедра в каджунских специях, которые он купил в Новом Орлеане. Они такие острые, что обжигают язык. Во время отлива мы переносим шезлонги подальше в море, на песчаные отмели, и остаемся там, пока с приливом вода не поднимется до колен. За громкими обедами с моллюсками, запеченными в половинках ракушек, и омарами в масле следуют танцы; пары уединяются в темных уголках пляжа. По утрам у кого-то болит голова, воспоминания туманны, с легким оттенком смущения. До поздней ночи мы сидим на пляже у костра, наши голоса слышно аж у Капитанской скалы, мы смеемся и выпиваем при свете луны и мерцающего пламени, под шелест накатывающих на берег пенистых волн.

Однажды днем мы с Эвелин отдыхаем под затянутым облаками небом. Во время прилива Джейн заталкивает Сэма под воду и, вынырнув у него на плечах, вызывает Томаса и Вайолет на бой всадников. Вайолет слабее Джейн, та нападает быстро и грубо, и после второго раунда Вайолет, отплевываясь и задыхаясь, объявляет, что игра окончена. Она возвращается на пляж и заворачивается в полотенце.

Сэм зовет на ее место Эвелин, хватает ее за руки и заставляет встать. Джейн не хочет сидеть на плечах у Томаса, но Сэм ее уверяет, что будет справедливо поменяться командами. Эвелин оглядывается на меня, качает головой, мол, ей не оставили выбора, и со смехом уходит к воде.

И вот они уже рядом в волнах, Сэм приседает, чтобы ее поднять. На какое-то мгновение ноги Эвелин обвиваются у него вокруг шеи, и я ошеломлен, видя, как местами, известными только мне, Эвелин прижимается к его затылку. У нее с купальника стекает вода, они соприкасаются мокрой, обнаженной кожей, и тут Джейн ее опрокидывает. Я наблюдаю за происходящим с берега, и у меня сжимается грудь от чувства, которому я не могу дать точного названия.

Эвелин

Сэм заходит на кухню без рубашки, с влажными после утреннего купания волосами. Я завариваю кофе, чтобы подать гостям. Вайолет, Джейн и Томас все еще спят наверху, Джозеф уехал в город за краской, чтобы привести в божеский вид облупившееся крыльцо.

– Кофе!

Он вкрадчиво подходит ко мне и с благодарностью протягивает чашку, словно сейчас этим напитком я его спасу от неминуемой смерти. От него пахнет солью и потом, он стоит так близко, что мне щекочут руку волосы на его руке.

Я отступаю на полшага.

– А не надо было коктейли из виски пить!

Это лето с Сэмом не похоже ни на одно другое. Благодаря дополнительной паре рук мы вдохнули свободы. Клапан, который был туго затянут все эти годы, приоткрылся. Помощник на удивление легко подхватил дела, с которыми, как я ошибочно считала, могли справиться только мы двое. Наш самый напряженный сезон прошел быстро и гладко, никто не выбился из сил. Вернулось забытое ощущение отдыха на Бернард-бич в июле, когда не надо спешить в гостиницу и переживать, что что-то не сделано. Вернулись моменты радости: арбуз, съеденный до корки на заднем крыльце, прогулка в одиночестве по песчаной отмели – на рассвете, когда небо становится розовым. Я всегда представляла, что так должно быть, но так не было. Даже Джейн изменилась, перестала исчезать и совсем не такая колючая, как раньше. Нам теперь не нужно каждое утро взваливать на плечи бремя рабочих обязанностей. Мы можем себе позволить быть безответственными, спонтанными, в кои-то веки передав штурвал. Я больше не сопротивляюсь, не цепляюсь до побелевших костяшек за то, что не в моей власти. Необязательно рано ложиться, я могу гулять по ночам, быть безрассудной, чувствовать себя молодой, быть молодой, радоваться детскому ощущению бесконечного лета, предаваться веселью.

– А как же человек на Луне? – Сэм одаривает меня улыбкой, вновь сокращая расстояние между нами. – Мы должны были за это выпить.

Накануне все собрались в гостиной, вглядывались в зернистую картинку на экране, слушали Уолтера Кронкайта… Репортаж шел двадцать семь часов. В распахнутые окна вползал липкий летний воздух, под радостные возгласы разливались напитки и крутились пластинки. Телевизор едва было слышно из-за шума, и время от времени кто-нибудь шикал на толпу, но их снова заглушал смех и звон бокалов. Американский флаг, развевающийся как будто от ветерка, Нил Армстронг в скафандре… Астронавт, который достиг невероятного, такой же человек, как и мы, ступил на Луну. Будущее теперь безгранично, дальше неба. В мире снова есть место чудесам.

– До сих пор не верится, – говорю я, поворачиваясь спиной к столу.

– Да ладно!

Сэм отхлебывает из своей чашки, не сводя с меня глаз, дразня, тревожа, читая мои мысли.

– Было понятно, что это только вопрос времени.

– Да, конечно, – небрежно, со знающим видом говорю я. – В НАСА давно над этим работали.

Я пытаюсь показать, что меня не так-то легко впечатлить, что высадка на Луне – не самое интересное в длинном списке невероятных вещей, которые я видела.

– Естественно, – соглашается он, смеясь. – Боже, Эвелин, на тебя трудно произвести впечатление!

Ага, бьет меня моим же оружием. Разговоры с Сэмом как теннисный матч, надо не зевать на подаче.

– Парням не стоит и пытаться.

Он подмигивает, и у меня внутри все переворачивается.

– Пора в душ. Если что, ты знаешь, где меня искать.

Когда я представляю, как он, обнаженный, стоит между струями воды и ждет меня, между ног разливается тепло. Я пугаюсь и тут же гоню от себя эти мысли. Я в матери ему гожусь. И вообще, он со всеми так общается. Я видела, как Сэм заставлял краснеть пожилых дам, постоянных гостей, которые подходили к стойке, спрашивали дорогу на пляж и просили дополнительные полотенца, которыми сроду не пользовались. Этими своими историями о женщинах, с которыми он спал, – он обычно рассказывал их за полночь, когда в костре тлели угли, – Сэм не хвастался, а будто предлагал представить, как он это делает. Представить, каково это – когда к тебе прижимается потное тело другого мужчины.

Сэму двадцать три, говорю я себе, сейчас они все такие: более открытые, свободные в сексе, неразборчивые в связях… На все есть таблетки.

Тогда почему же я так тороплюсь спуститься в надежде застать его одного, погреться в лучах его внимания? Наше общение заставляет меня ломать голову, лежать без сна, гонять в голове наши разговоры, придумывать, как нарядиться, показать свои перышки. Нас объединяет интерес к музыке. С тех пор, как Сэм узнал, что я играю, он постоянно усаживает меня за пианино. «Я мог бы слушать твою игру вечно», – пробормотал он однажды, проходя через кабинет, как будто мое хобби – это что-то сексуальное, типа дыма, выпущенного из приоткрытых губ. Он заставляет меня чувствовать, что еще не слишком поздно, он без слов понимает то, что мне всегда приходилось объяснять.

Джозеф

Восемнадцатый день рождения Джейн приходится на солнечную субботу в конце августа. Последний отрезок лета кажется бесконечным и мимолетным одновременно. Миссис Сондерс стоит рядом со мной у стола и нанизывает на салфетки кольца, украшенные морскими звездами. Сэм и Эвелин обустраивают все снаружи, Вайолет и Томас развешивают постельное белье, складывают полотенца и подметают крыльцо, Джейн еще крепко спит в своей комнате.

– Не знаю, что мы будем делать без Сэма после Дня труда, – говорю я, наблюдая, как они с Эвелин, возвращая на место унесенную ветром скатерть, берут ее за концы и закрепляют зажимами.

– Ты серьезно? Поскорей бы он уехал. По-моему, он лезет туда, куда не следует, – говорит миссис Сондерс, бросая взгляд на мою жену в тот самый момент, когда она игриво толкает Сэма.

Обычно я игнорирую комментарии свекрови, часто необоснованные и пропитанные завистью, однако сейчас в памяти всплывают примеры, которые подтверждают ее слова. В то утро, когда я чинил крышу, Сэм втирал Эвелин в спину солнцезащитный крем. Показывал ей, как смешивать водку, имбирное пиво и сок лайма, и каждый раз ей подливал. Сидя на одной банкетке и тесно прижавшись друг к другу, они вместе играли на пианино. Сэм после пляжа снял плавки и, прикрывшись полотенцем, повесил их сушиться, а затем стоял в таком виде в очереди в уличный душ – обнаженный, если не считать полотенца на бедрах.

Я ловлю себя на том, что слишком часто поглядываю в кухонное окно, а миссис Сондерс, в свою очередь, наблюдает за мной. Своим вниманием к происходящему за окном я как бы подтверждаю то, в чем сам себе не хочу признаваться.

Джейн останавливается на полпути вниз по лестнице, уже одетая в бикини. На лице явное разочарование от того, что в кухне только отец и бабушка.

– Он на заднем дворе, – говорю я, тыча большим пальцем в сторону Сэма, желая разнять парочку на улице. – С днем рождения, Джейни!

Она улыбается.

– Наконец-то восемнадцать!

Чуть ли не приплясывая, дочь спускается вниз, к моему удивлению, целует меня в щеку и выбегает через москитную дверь на яркое утреннее солнце.

– Интересно, почему она так радуется своему восемнадцатилетию, – сухо замечает миссис Сондерс, когда Джейн запрыгивает Сэму на спину, обнажая то место, которое прикрывал сзади купальник.

Я молча вытираю бокалы, оставшиеся со вчерашнего вечера, не зная, как реагировать, чтобы она не поняла того, о чем я не намерен говорить.

Мы спешим с приготовлениями, стремясь поскорее попасть на пляж, и вот наконец растягиваемся на полотенцах, мажемся детским маслом, друзья Джейн описывают широкие круги в воде, дым от их сигарет улетает в море. Сэм придвигает свой шезлонг к Эвелин, слева от него – Джейн. Я слышу обрывки их эмоционального разговора, что-то о коммуне в Калифорнии, о поездке в Марокко, которую он планирует, о паломничестве за духовным просвещением, об антивоенном движении, но я сижу через два шезлонга, слишком далеко, чтобы лезть в беседу, в которую меня не приглашали. Я пытаюсь придумать, что можно ввернуть интересного, может, что-нибудь из рассказов Мэйлин… Увы, в голову ничего не приходит.

День клонится к вечеру, вечеринка перетекает к нам на лужайку, мы зовем всех к столам, предлагая наполнить тарелки картофельным салатом и куриными крылышками и выпить джина с лимонадом. Напитки разливают и передают по кругу, разливают и передают, и с наступлением сумерек кто-то, кого я не узнаю, разжигает на заднем дворе костер. Мы отправляем Вайолет спать, несмотря на ее протесты, а чуть позже и Томаса, который бесится от того, что его приравнивают к младшей сестре, а не ко взрослым. Эвелин, пританцовывая, начинает собирать посуду, на кухне громоздятся большие стопки, мыть и убирать уже будем завтра.

В темноте и под воздействием спиртного впадаешь в какое-то первобытное, дикое состояние, и кажется, что сегодня ночью может произойти все, что угодно. Я теряю Джейн из виду и сразу же начинаю искать Сэма, которого тоже не вижу в толпе. Эвелин сидит у костра на самом видном месте и увлеченно беседует с нашей соседкой Линдой. Мне стыдно за то облегчение, которое я испытываю, заметив ее. Когда я подхожу к ним, Линда уходит и больше не появляется. У меня начинает кружиться голова от постоянного движения людей вокруг, зато Эвелин перед собой я вижу четко, она спрашивает, буду ли я еще пиво, и просит заодно ей тоже наполнить кружку. Я больше не хочу, но нашей старшей дочери восемнадцать, мы проделали длинный путь через пространство, время и душевную боль, чтобы вместе дорастить ее до этого возраста, и я, конечно, за это выпью.

Лавируя в редеющей толпе и уклоняясь от разговоров, которые со мной пытаются завести, я добираюсь до стола, заставленного пустыми бутылками из-под крепких напитков, беру пиво и смешиваю водку с содовой и лаймом для Эвелин.

За кустами, на расстоянии фута друг от друга, стоят Джейн и Сэм. Я их вижу, они меня нет.

– Слушай, лето почти закончилось… – начинает Джейн взволнованным, приглушенным голосом. – Мне уже восемнадцать.

У меня внутри все переворачивается, я не хочу это слышать, разрываюсь между желанием вмешаться и исчезнуть. Я знаю, каково это – быть подростком, опьяненным первой любовью, но как отец хочу защитить повзрослевшую дочь.

– Я знаю, – поддакивает Сэм, похлопывая ее по руке. – С днем рождения, малышка!

Меня охватывает облегчение, смешанное с удивлением. Надо же, не воспользовался ситуацией, когда девушка так явно в него влюблена, бегала за ним все лето и легко могла бы ему отдаться. А он бы себе уехал, и никто бы его больше не увидел.

– Я не малышка, – говорит она сладким голосом, притягивая его к себе.

– Ясно, – кивает Сэм, отрывая ее руки от себя.

– А хочешь, я с тобой поеду? В Париж!

Она полна отчаяния, говорит несвязно, и теперь мне точно лучше уходить, еще раньше надо было. Нельзя, чтобы она меня здесь увидела, она никогда не простит, что я подслушивал.

– Слушай, ты классная. Мы классно зажигали все лето. Но мы просто не…

Я слышу, как она шмыгает носом, как учащенно дышит. Бедная, поникшая Джейн, какой я никогда ее не видел.

– Ты еще такая юная. Понимаешь?

Она опять шмыгает носом и льнет к нему.

– Не такая уж и юная!

– Ты перепила, что ли?

В голосе Сэма слышится раздражение, Джейн со своими чувствами для него как назойливый комар.

– А даже если и перепила? Все равно соображаю, что подхожу тебе по возрасту!

Она задирает лицо и целует его. Он отстраняется.

– Джейн, не надо, а? Ты ставишь себя в неловкое положение, – и, оглядываясь, добавляет: – Если бы я хотел тебя, ты бы знала.

Я ощущаю его слова как удар и хочу нанести ответный, но, прежде чем я успеваю что-либо сказать или сделать, Джейн убегает, громко плача, а Сэм ускользает в темноту. Броситься следом за Джейн? И что ей сказать? Отец, вероятно, последний человек, которого она хотела бы сейчас видеть.

Потрясенный и отрезвленный, я убираю разбросанные чашки и пустые бутылки, прежде чем отправиться обратно. Ругаю себя за то, что не вмешался, не защитил ее от унижения и душевной боли. Я завязываю переполненные пакеты для мусора и отправляю их в мусорный бак – готов делать что угодно, лишь бы успокоиться, унять дрожь в руках перед встречей с Эвелин, иначе она все поймет по моему лицу, а я не знаю, стоит ли ей говорить о том, что слышал.

Стараясь ни о чем не думать, я лавирую между тенями; над головой вместо неба – всепоглощающая чернота, звезды скрыты облаками. Когда я снова подхожу к костру, лужайка почти пуста, только Эвелин и Сэм. Я потрясен его появлением. Гнев из-за того, как он обошелся с Джейн, сменяется еще более неприятным чувством: когда я подхожу, мне кажется, что я мешаю, что я здесь лишний. Меня охватывает жар, живот скручивает от боли. Это чувство я не могу объяснить, однако в нем не сомневаюсь. Моя жена, которая любит меня, хочет, чтобы я ушел.

Я передаю Эвелин ее напиток и не ухожу, стою рядом.

– Садись, – предлагает она, указывая на свободный стул напротив Сэма.

Их колени слишком близко, почти соприкасаются. При моем появлении они перестали смеяться. Сэм вообще на меня не смотрит, ждет, что я отвечу, мое присутствие явно им мешает.

– Пиво теплое, – говорю я с комом в горле, показывая на бутылку. – Давайте уже расходиться, наверное.

Эвелин бросает на меня неуверенный взгляд.

– Я еще чуть-чуть посижу, хорошо?

Спрашивает из чувства долга. Так принято в браке. Я встречаю ее взгляд, она жаждет, чтобы я сказал «да».

– Хорошо, оставайся. Костер еще не догорел, – говорю я, ненавидя себя, ненавидя его.

Хочу перекинуть ее через плечо и утащить в нашу постель, увидеть, как кожа у нее розовеет от наслаждения, почувствовать наэлектризованный воздух не между ними, а между нами… Но я этого не делаю. Потому что в глубине души малодушно боюсь, что она закроет глаза и представит его.

– Ладно, спокойной ночи, – говорит Эвелин слишком непринужденно, поворачиваясь так, что я уже не попадаю в ее поле зрения.

Я ухожу, размышляя, не совершаю ли я ошибку, хотя и полностью ей доверяю. Зачем я показываю ей путь, по которому она может уйти, зачем даю шанс оставить меня с разбитым сердцем? Зато если она выберет меня, то я пойму, что она со мной не просто потому, что так сложились обстоятельства, не потому, что мы детство провели вместе, а что за этим стоит нечто большее.

За моей спиной Сэм подбрасывает поленья в очаг, не давая огню угаснуть.

Эвелин

Волосы и одежда пропахли костром, голова кружится. Зачем я осталась, почему не ушла спать вместе с Джозефом? Было же понятно, к чему это все может привести: алкоголь, костер в ночи, лунный свет, пробивающийся сквозь облака. Кажется, что море по колено, что все возможно, и в этом-то и таится опасность.

Отступаю от тлеющих углей, вокруг темнота. Я, видимо, заснула, свернувшись калачиком в золе собственного стыда. Кто ушел первым? Который сейчас час? На горизонте никаких признаков розового, свет в доме не горит. Я убираю волосы с лица и вытираю губы, рот ватный. Задеваю коленями шезлонг, проходя мимо столика с остатками спиртного, и чуть не спотыкаюсь о Джейн, скорчившуюся у кустов с бутылкой джина в руке.

– Джейн? – шепчу я. – Ты почему не спишь?

Она глухо, злорадно смеется.

– Ты думала, что здесь никого нет?

– Сколько ты выпила? – Я всматриваюсь в бутылку, надеясь, что не Джейн ее осушила почти до дна. Разговаривать совсем не хочется.

– Вы что, все сговорились?!

Она крепко сжимает бутылку, словно это освободит ее от ответственности, все равно что грабитель будет кричать, что невиновен, зажав под мышкой мешок с деньгами.

– Пойдем, я отведу тебя спать. – Я хочу за руку поднять ее с земли, но она вырывается.

– Не трогай меня! – кричит Джейн, отступая в кусты и цепляясь кудрями за ветки.

– Не сходи с ума! Пойдем в дом. – У меня раскалывается голова, перед глазами все плывет.

– Это я с ума схожу?! На себя посмотри! Я-то себя веду хотя бы по возрасту.

Я читаю в глазах дочери ненависть, отвращение и ярость. Однако ссориться я просто не в состоянии.

– Все, спи, где хочешь. Тоже мне!

Сколько можно ее защищать и отговаривать от дурацких решений! Ей не повредит поспать на траве, может быть, голова встанет на место.

– Иди-иди! Давай! Скатертью дорога…

Я с трудом разбираю ее пьяное бормотание, у меня уже нет сил вслушиваться – я мечтаю поскорей нырнуть в кровать, где меня заждался муж, от стыда голова идет кругом, меня тошнит, даже когда я закрываю глаза.

Джозеф

Обычно мы устраиваем вечеринку в честь Дня труда, проводы лета, перед закрытием сезона, но после трех месяцев, когда мы только и делали, что праздновали, это кажется каким-то излишеством. Без долгих обсуждений мы решаем завершить лето тихими выходными. Вайолет и Томасу завтра в школу, и они вместе с Эвелин собирают портфели и готовят одежду. Сэм пакует чемодан в своей комнате, а я в одиночестве пью кофе на кухне. Я предложил подбросить его на вокзал, но друг отвезет его прямо в аэропорт. Ему вроде как разрешили пропустить первые пару недель занятий из-за поездки в Европу, подробности я пропустил мимо ушей. Со дня рождения Джейн я его избегал, как мог: только он входил в комнату, я сразу выходил. Вот такой нам попался Сэм, который может неделями отсутствовать в престижном университете и путешествовать, проработав все лето без зарплаты. Который жил у нас в качестве эксперимента, исследовательского проекта, для которого наш самобытный городок – еще одна галочка в списке авантюр. Мол, попробовал пожить простой жизнью, новая история, которую можно рассказать у потрескивающего костра очередной чужой жене.

Я думал, что мне все утро придется выпроваживать Джейн из комнаты Сэма, но она вообще еще не спускалась. Она стала просто невозможной, мрачной и агрессивной, постоянно грызлась с Эвелин по всяким поводам. Проходя мимо, она отпускает грубые комментарии, со всеми спорит, игнорирует мать, когда та просит помочь. Не знаю, то ли близкий отъезд Сэма причина ее ужасного настроения, то ли это из-за того, что он ответил отказом на ее чувства. Так или иначе, на прошлой неделе она, как и я, всячески его избегала.

Он появляется из-за кухонной двери и поднимает чемодан, давая понять, что готов.

– А-а. Ну что, все? – спрашиваю я, облокачиваюсь на перила и зову Джейн: – Сэм уезжает!

Ответа нет, не слышно даже шагов у двери.

– Спит, наверное. Я передам ей, что ты попрощался.

– Да, будь добр. Спасибо, Джозеф, за все!

– Ага, пожалуйста.

Я не могу заставить себя встретиться с ним взглядом.

– Я провожу.

На подъездной дорожке с работающим мотором стоит красный «Камаро». Сэм садится в него и исчезает из нашей жизни, из нашего коллективного сна, а я стою там, пока машина не скрывается из вида, и лишь слабый скрип шин и затихающий вдали звук двигателя говорят о том, что он вообще здесь был.

Глава 17

Джозеф

Январь 2002 г.

Дети и внуки проводят утро в Фанейл-холл и Куинси-маркет, дегустируя деликатесы и покупая сувениры, а мы с Эвелин перед ее репетицией с Бостонским симфоническим оркестром отправляемся взглянуть на нашу первую квартирку в Саут-Энде – тесную, с одной спальней. Садимся на оранжевую ветку на Стейт-стрит – Эвелин устраивается на пластиковом сиденье у дверей вагона, а я хватаюсь за металлическую перекладину над ее головой – и выходим из переполненного трамвая на Массачусетс-авеню, в нескольких кварталах от того места, где мы когда-то жили. Идем по странно знакомой улице, она из каких-то воспоминаний или снов, мимо кафе «Уоллис» (когда мы здесь жили, это был совершенно новый джаз-клуб, а теперь ему уже полвека), заправки «Шелл» и «Данкин Донатс».

Сворачиваем с Тремонт-стрит, и вот он, наш дом из песчаника, стоит на том же месте, такой же, каким я его помню. Каменные ступени ведут к тяжелой дубовой двери, за ней темный коридор, наша квартира первая слева. По кирпичной стене взбегает железная пожарная лестница, окна фигурные, изогнутые, а маленькие арочные входы ведут в подвальные квартиры, которые тоже можно было арендовать. Дом, переполненный семьями и молодыми парами, у которых ничего нет за душой, дом, где у нас был стол и тонкий матрас. Здесь, наедине друг с другом, мы с Эвелин, вросшие друг в друга молодожены, провели несколько лет. Здесь мы укрывались от горя, от которого так и не смогли убежать.

Все остальное изменилось. Рынок через дорогу, где мы обычно покупали молоко, превратился в винный магазин, на окнах решетки. Тротуар потрескался и местами осыпался. Перед входом стоит стойка для велосипедов, к которой прикована ржавая рама без шин. Здание осталось прежним, но его как будто подняли и перенесли в новое время. Думаю, так оно и есть. Улицы, какой я ее помню, больше не существует. В это трудно поверить, потому что в моей памяти она живая и осязаемая.

Мы сидим у дома, тесно прижавшись бедрами и плечами, на скамейке, которую я не помню. Слишком холодно, чтобы оставаться там долго, ветер треплет волосы Эвелин. Какими опьяняющими были тогда ее каштановые кудри, как я зарывался в них, когда утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, и вдыхал ее аромат, пьянея от мягкости обнаженного тела. Лежа подо мной, она прижимала меня к себе, водила пальцами по моей спине и говорила, что под моей тяжестью чувствует себя в безопасности. Постель и воздух были наэлектризованы нашими чувствами. Я вспомнил, как однажды Эвелин поднималась по крутым ступенькам, нагруженная продуктами. Упираясь ногой в порог, она открыла дверь и с ключом в зубах протиснулась в квартиру. Когда я предложил помощь, она заявила, что с ней все в порядке, а я рассмеялся, схватил переполненные бумажные пакеты и зашел вслед за ней.

Я вспоминаю все это, когда мы жмемся друг к другу у входа в квартиру. Сначала мы не разговариваем. Несмотря на холод, это самое теплое из всех молчаний, когда каждый из нас погружается в прошлое, вознося благодарность месту, которое когда-то было нашим убежищем. Эвелин улыбается, и я задаюсь вопросом, какой день она вспомнила. Хотел бы я повернуть время вспять, начать все сначала, заново прожить жизнь вместе с ней.

Она неловко ерзает на скамейке, хмурится, довольная улыбка сменяется меланхоличным выражением.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Сегодня выступление… Я вроде должна радоваться… Не знаю даже…

– В смысле?

– Когда все закончится, что тогда? – спрашивает она тихо, как испуганный ребенок.

– Тогда…

Я понимаю, что она имеет в виду. Оставшихся позади дней гораздо больше, чем тех, что ждут нас впереди, и все, что остается, – это воспоминания.

– Тогда будем наслаждаться каждым прожитым днем.

Она замолкает.

– Переживаешь?

– Ну отступать все равно некуда, – напряженно-шутливым тоном говорит Эвелин.

Она разводит перед собой пальцы в перчатках и рассматривает их как подозрительных незнакомцев. По словам врачей, сама мысль о том, что она сможет играть на таком высоком уровне, когда ее симптомы прогрессируют, практически абсурдна. Всю неделю Эвелин репетировала одна, а вчера вечером, для последней совместной репетиции, приехала Джейн. Я задержался в гостиной, делая вид, что читаю, и мое сердце замирало при каждом наступлении тишины, которая сигнализировала об ошибке, о замешательстве, пусть секундном, но поражении. Однако музыка возобновлялась, и я сидел, затаив дыхание, как будто передо мной мерцающий кардиомонитор, а я страшусь услышать сигнал тревоги. Сегодня, чуть позже, они будут репетировать с оркестром, и я молюсь, чтобы руки ее слушались.

Эвелин склоняет голову мне на плечо, наблюдая за потоком людей, за жизнью города. Интересно, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы остались здесь, если бы в другом мире это было прощальным выступлением, отмечающим достижения всей своей жизни, а не утешительным призом, выцарапанным перед последним кругом. Тень реальной мечты. Интересно, если бы у нас никогда не было детей, если бы Эвелин увидела мир, перестала бы она скучать по дому, была бы она удовлетворена?

Я спрашиваю:

– Помнишь, как ты сюда приехала после смерти Томми?

Она кивает.

– Я ужасно боялась. Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

Даже сейчас, закрыв глаза, я помню, как у меня сжималось сердце, пока она переходила улицу, а я с чемоданом в руке стоял и ждал, когда она меня заметит.

– Почему ты заговорил о грустном?

Эвелин вопросительно смотрит на меня.

– Я думала, ты хочешь вспомнить счастливые времена, оживить наши лучшие воспоминания.

Я переплетаю ее пальцы со своими, поглаживаю ее костяшки большим пальцем.

– Я хочу вспомнить все, что у нас было, всю жизнь.

Я делаю паузу, пытаясь облечь в слова мысли и чувства, которые у меня возникли у стен этого дома, и тоскуя по тем парню и девушке, чья жизнь только начиналась.

– Лучший способ попрощаться – это вернуться… Вспомнить, как влюбились, как рождались дети, внуки, все-все вспомнить… Даже то, как мы страдали. У нас были всякие дни, не только счастливые.

Ее нижняя губа начинает дрожать.

– Были и очень тяжелые дни. Когда я сам потерялся и думал, что потерял тебя. Когда все рушилось, но у меня была ты.

Слеза скатывается у нее по щеке, ее рука сжимает мою, и это прикосновение такое нежное, что я готов сидеть так вечно.

– Дни, когда я любил тебя больше всего.

Эвелин

Концертный зал ярко освещен и уютен, в нем оживленно болтают нарядные посетители, я разглядываю их из-за кулис. Единственное свидетельство того, что снаружи наступает морозный январский вечер, – это окна в форме полумесяца над мраморными статуями, в которые видно темнеющее небо. Сверкающие люстры, украшающие витиеватый потолок, имеют форму перевернутых рождественских елок, а лампочки в них похожи на светящиеся звезды. Я трепещу от предвкушения, все вокруг такое свежее и ясное. Гудит заполняющийся зал, на сцене, в ожидании, стоят пюпитры с партитурами. А ведь я очень рискую: это захватывающее выступление – чистая авантюра, так легко оступиться, так высоко падать.

Мы пробыли здесь несколько часов, наблюдая за другими пианистами и ожидая указаний, но у нас был только один шанс порепетировать. Дирижер показал нам наши метки: где выходить, где вставать для поклона. Я была слишком взволнована, чтобы что-либо понять. Даже генеральный прогон выступления прошел как в тумане. Все было хорошо, однако не идеально, в памяти запечатлелись несколько оплошностей. Джейн заверила, что никто ничего не заметил. Я рада не только тому, что я не одна, но и тому, что со мной именно Джейн. Моя старшая, мой первенец, которая накрасила мне губы и побрызгала волосы лаком, которая протянула мне руку, когда мы из левой кулисы вышли на сцену. Которая достаточно талантлива, чтобы выступить в одиночку, если бы захотела. Это мне нужен был партнер, мне нужна была партитура, рассчитанная на двоих. Мне нужно, чтобы Джейн вытянула выступление, если я споткнусь. Без нее риск неудачи, унижения слишком велик. Без нее эта мечта недостижима.

– Слушай, там аншлаг, – говорит она, выглядывая в зал из-за моей спины. – Ты готова?

– А это мы скоро выясним. – Я вдыхаю и медленно выдыхаю.

– Послушай!

Джейн хватает меня за руки и прижимает их к своей груди.

– Понятно, что ты нервничаешь. Я тоже. Но вот оно, настоящее, твоя мечта наконец-то сбывается. Не трать вечер на нервы. Наслаждайся! Это потрясающе, и я так горжусь тобой, горжусь тем, что ты моя мама, – она говорит это с сияющими глазами, – и я здесь, с тобой!

Я обнимаю ее, я в долгу перед своей потрясающей дочерью, взрослой женщиной, которая сейчас стоит рядом со мной и напоминает мне, как далеко мы зашли.

– Ух, ладно.

Я вытираю глаза.

– Помирать, так с музыкой!

Я впервые услышала этот концерт, когда меня на него повел Джозеф, и была поражена, что Моцарт написал музыку для двух фортепиано. В нотах было что-то радостное, успокаивающее и в то же время игривое, как будто кто-то перескакивает с камешка на камешек своих воспоминаний. В этом произведении целая жизнь: торжественное открытие, драматизм и нотки меланхолии, задумчивый, изящный финал.

Идеальное прощание.

Джозеф

Когда мы занимаем места в передних рядах по центру, я замечаю одинокую золотую табличку в честь Бетховена, единственного мастера, которого сочли достойным упоминания. Я вспомнил этот занимательный факт, только когда Эвелин сегодня утром рассказала о нем внукам, готовя их к первому посещению концертного зала. Трубы органа – единственное, что осталось в памяти, и я все еще испытываю благоговейный трепет перед их величием, как простой смертный перед троном богов.

На сцене поблескивают два рояля «Стейнвей» – увеличенные версии пианино, которое стоит у нас дома. У роялей – два пустых стула, и внутри у меня все трепещет от гордости и волнения при мысли о том, что скоро на них сядут Джейн и Эвелин. Эвелин только один раз сыграла дома все полностью без остановок и ошибок. Ее тремор усилился, суставы напряжены и опухли, запястья стали совсем тонкими, терпение на исходе. Увидит ли она меня здесь, прямо перед собой, посылающего ей всю свою силу, или будет ослеплена светом прожекторов?

По мере того, как вокруг нас заполняются свободные места, разговоры перерастают в оживленный гул. Благодаря связям Маркуса с «Бостон Глоуб» мы сидим в самых первых рядах. Я вытягиваю шею, глядя на растущую толпу, и смотрю на часы – до начала концерта осталось восемь минут. Джейн и Эвелин после дневной репетиции все время были за кулисами. Вайолет и Коннор, Рейн и Тони сидят по обе стороны от меня, рядом с остальными внуками, Томасом и Энн.

В проходе я замечаю Маркуса, элегантного, в трикотажном пиджаке и галстуке, и машу ему рукой. Когда он подходит к нашему ряду, я встаю.

– Здорово, что у тебя получилось прийти.

– Ну как я мог такое пропустить! – с улыбкой говорит он, занимая свое место.

Эвелин пришлось убеждать Джейн, что нельзя не пригласить его после всего, что он сделал. Хотя то, как Джейн уступила, пряча улыбку, и то, как Маркус вертит головой по сторонам, выискивая ее взглядом, говорит само за себя.

– Обязательно поужинай с нами сегодня! Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Этот концерт очень много для нас значит!

– С удовольствием! – соглашается он.

В зале воцаряется тишина, на сцену выходят музыканты оркестра с инструментами в руках. Дирижер взмахивает палочкой, и над залом пролетает нежное дуновение музыки. Появляется мужчина в смокинге и объявляет:

– Добро пожаловать на совершенно особенный вечер, единственное в своем роде чествование местных талантов, невероятных музыкантов, корни которых, можно сказать, растут прямо у нас во дворе. С моей стороны было бы упущением не начать с благодарности газете «Бостон Глоуб», которая организовала сегодняшнее мероприятие.

Он прерывается на аплодисменты, затем рассказывает о предстоящих концертах и способах внести свой вклад в проведение других подобных мероприятий и наконец говорит:

– Давайте тепло поприветствуем первых гостей нашего вечера. Это дуэт матери и дочери из Коннектикута. Обе женщины переехали в Бостон в юности и влюбились в наш город, поэтому, пожалуйста, помогите им почувствовать себя здесь как дома.

Толпа взрывается радостными возгласами.

– Итак, без дальнейших церемоний, сейчас прозвучит редкий фортепианный дуэт, Десятый концерт Моцарта для двух фортепиано с оркестром. Исполняют Эвелин и Джейн Майерс!

Я подаюсь вперед, едва дыша. Эвелин и Джейн появляются в черных платьях, повторяя образ остальных музыкантов. Эвелин держит Джейн за руку, хотя трудно сказать, по необходимости или из-за нервов. Она такая маленькая, хрупкая рядом с Джейн, которая возвышается над ней. Я напрягаюсь. Они садятся за рояли, разглаживают юбки и ждут своей очереди. Музыка начинается тихо, затем набирает темп, мелодию подхватывают скрипачи. Сердце у меня подпрыгивает от нетерпения; заслышав музыку, предваряющую их вступление, я понимаю, что они вот-вот начнут.

Джейн кладет пальцы на клавиши, за ней Эвелин, обе в идеальной гармонии с инструментами и друг с другом. Оркестр затихает, и теперь их соло взмывает до балок на потолке, наполняя воздух сладчайшими вибрациями. Я слушал репетиции дома под мытье посуды или чтение газеты, но здесь я словно слышу это произведение впервые. Эвелин погружается в музыку, и я испытываю благоговейный трепет перед тем, чего до этого момента не понимал. В глазах слезы, страх уходит. Вайолет с мокрыми щеками сжимает мне руку. Если на сцене и есть другие инструменты или люди, я их не вижу, Джейн и Эвелин парят над сценой, их пальцы четко танцуют в такт музыке внизу. Трудно поверить, что после стольких лет Эвелин играет в Бостонском симфоническом оркестре. Моя жена, моя любовь. Моя симфония.

Они заканчивают играть на величественной ноте, и перед глазами все плывет. Джейн и Эвелин обнимаются и подходят к краю сцены, прямо над нами, чтобы раскланяться. У меня перехватывает дыхание от гордости; много лет назад было трудно представить, что они когда-нибудь снова окажутся в одной комнате, не говоря уже о сцене. Отношения, которые мы когда-то считали навсегда разрушенными, наладились. Эвелин оживлена, купается в лучах софитов, а Джейн сияет рядом с ней. Эвелин смотрит в зал, ищет меня, мы встречаемся взглядами, в груди у меня все пылает. Она поднимает подбородок к прожекторам, как будто греясь на солнце, сияет улыбкой, и толпа взрывается аплодисментами. Я стараюсь запомнить каждую деталь, впитать льющийся из нее свет и сохранить это прекрасное ощущение: вот я стою перед ней, я тот мужчина, которого она выбрала.

Эвелин

Зал сияет в свете софитов, я в окружении оркестра, Джейн в центре – его бьющееся сердце. Я парю вне тела, оставляя позади дрожащие руки и затуманенный разум, каждая нота и аккорд идеально звучат у меня в ушах, весь зал наполняется музыкой, я полностью в нее погружаюсь. Это больше, чем я могла себе представить, больше, чем все списки желаний, мечты, биплан, рассветы, путешествия и все то, что, как я думала, сделает меня цельной. Я – и ткацкий станок, и челнок, и нить, и ткачиха, и сам гобелен неземной красоты, мерцающий небесный гобелен из звезд, чья прекрасная песня заглушает страх и боль, пока я не растворяюсь в лучах света, – и вот оно, вот оно, настоящее чувство полета.

А там, на земле, в первых рядах, меня ждет семья. Ждет, когда мы с Джейн отыграем и выйдем на поклон. Они сияют улыбками, хлопают, подбадривают, а я смотрю на Джозефа и внезапно понимаю, что он был свидетелем всего: и жизни, которую мы прожили вместе, и этого вечера, когда я наконец коснулась неба.

Глава 18

Эвелин

Май 1970 г.

Не знаю, почему у нас с Джейн все зашло так далеко, стало так сложно. Не припомню конкретного случая, ссоры, которая перешла бы все границы, грубых слов, за которые мне стоило бы извиниться. Весной мы поссорились из-за церемонии вручения аттестатов, но не это нас разлучило. И не то, что она обожала «Роллинг Стоунз», или отрастила волосы до пояса, или возвращалась домой после назначенного времени с красными глазами, или общалась с сомнительной компанией. Хотя она, наверное, думала, что дело в этом. Я верила, что она перерастет, что так она экспериментирует и ошибается в поисках собственного пути. У меня самой была мать, которая меня не понимала. Я знаю, каково это – быть непонятой, отвергнутой лишь потому, что я не соответствовала образу дочери, которую она хотела. Дело было не в том, что Джейн отчаянно стремилась уйти из дома, как только ей исполнилось восемнадцать; я тоже была молода, загнана в ловушку, рвалась на свободу. Это было что-то более тонкое, коварное, запутанное.

Джозеф тоже не понимает, а я не могу объяснить. Он чувствовал между нами напряжение, но решил в нас обеих видеть только хорошее, на цыпочках перемещался между нашими воюющими лагерями, договариваясь о перемирии. Джейн не относилась к нему так, как ко мне, не окатывала ушатом презрения. Он не цеплялся к ее рассуждениям, не перегибал палку, как это делала я, усиливая наши разногласия. С ним было безопасно, его невозможно было спровоцировать, и он никогда не притворялся тем, кем на самом деле не был.

Именно наши постоянные стычки раскрыли мои сокровенные страхи. В своей картине мира Джейн сфокусировалась на пороках, войнах, коррупции и скандалах. Ее любопытство переросло в одержимость, недовольство – в ярость, и каким-то образом в центре всего этого оказалась я – мать из пригорода, которая продалась, отказалась от своих устремлений, владела гостиницей в приморском городке, совершенно отстранившись от трагедий с первых полос. Я была воплощением проблемы, ведь чтобы ничего не видеть, не чувствовать, я, на ее взгляд, просто переключала канал и погружалась в домашние дела.

Я сгибалась под тяжестью суждений дочери, была уязвлена, когда она смотрела на меня свысока, когда говорила, что я не понимаю, что мне все равно, что я такая же, как все. Она вскрыла нарыв, ударила по больному, поэтому я воспользовалась единственным ресурсом, который у меня был. Стала устанавливать правила, наказывать, запрещать, и каждый раз, когда Джейн хлопала дверью, я ловила в зеркале свое уродливое, изможденное, безумное изображение. Но согласиться с ней, признать, что я была именно такой, какой она меня видела, означало полностью исчезнуть. Поэтому я выпустила когти, а она кидалась на стены, пока не смогла сбежать. И когда ее не стало, не стало и части меня.

Джейн переехала в Бостон почти год назад, сразу после своего восемнадцатилетия, и с тех пор с нами почти не общается. Мы несколько раз собирались ее навестить, однако она придумывала всяческие отговорки. На День благодарения не приехала, заявив, что ей нужно работать. Мы не видели ее с Рождества. Тогда она все-таки появилась, похудевшая, с волосами до пояса. Была отчужденной, странной, почти не ела, не обращала на меня внимания и исчезла, как только закончился ужин, чтобы успеть на ранний поезд.

С тех пор как она съехала, мы с Джозефом были как две соскочившие шестеренки, мешали друг другу, буксовали, у нас ничего не получалось. Все недосказанное хорошо видно в наших осторожных движениях. Мы, как два корабля, обходим друг друга на значительном расстоянии: он спешит почистить зубы, чтобы успеть выйти из ванной до того, как туда войду я, а я быстрее готовлю кофе до того, как он проснется, и оставляю его пить в одиночестве. Понятия не имею, как починить что-то, вроде не совсем сломанное.

С прошлого лета, с Сэма – хоть я и ненавижу себя за то, что было, – я нервничаю, мне хочется стучать по стеклу, за которым находится наш образцовый брак, диорама хорошей жизни. Теперь, когда Джейн с нами не разговаривает, хочется барабанить еще громче, во мне пробудились старые желания чего-то нового. Они провоцируют меня на травлю Джозефа, скалят зубы. Мы лежим в постели, забыв, когда прикасались друг к другу, тела измучены, общение натянуто. Мы выключаем лампы, я отворачиваюсь и не могу удержаться, чтобы не пробормотать:

– Говорим-говорим, что надо спланировать что-то интересное, а потом в гостинице куча работы, и опять все как всегда.

Он переворачивается на спину, устремив взгляд в потолок, его терпение на исходе.

– Хочешь путешествовать, действуй. Меня эта тема уже достала.

– Ненавижу, когда ты так говоришь! Делаешь вид, что я могу встать и уехать в любое время, как будто это так легко!

– Я вроде тебя никогда не останавливал!

– Я просто хочу сказать, что наши жизни могут оборваться в одно мгновение… И как мы их провели?

Такие размышления ему непонятны, тиканье часов слышу только я. Через два месяца мне исполнится сорок пять, и кажется невозможным, что полжизни позади, вроде бы она только началась. Я представляю, что мне пятьдесят лет, шестьдесят, семьдесят… Все стоящее уже давно должно быть сделано! К горлу подкатывает ком.

Джозеф снова включает лампу и садится.

– Чего ты хочешь от меня? Тебе надо увидеть мир? Возьми да съезди куда-нибудь! Тебе ведь этого мало…

Я тереблю край одеяла.

– Я не хочу просто взять отпуск. Дело в другом.

– В чем же?

– Я хочу просто жить.

Джозеф жестоко смеется, откидываясь на подушку.

– А я-то, дурак, думал, что мы уже живем, и причем отлично!

Я шепчу:

– Мы неплохо живем.

Он повышает голос:

– Черт возьми, Эвелин! Может быть, это я тебе не нужен, а? Может быть, меня тебе недостаточно?!

Так, хороший переход, у меня есть шанс его убедить. Сказать по правде, прошлым летом мы все были как в тумане, мы были сами не свои, во всяком случае, я. Сказать ему, что я рада, что все закончилось, рада, что Сэм уехал, но, кажется, я не могу избавиться от чувства вины за ту ночь, не могу сказать ему то, что должна. Объяснение только увеличит пропасть, оставив после себя шлейф беспокойства и неуверенности.

Я зарываюсь в подушку, съеживаясь от его слов, от того, что он пытается вытащить наружу правду, которая не совсем и правда.

– Не говори так!

Он делает глубокий вдох, явно пытаясь успокоиться.

– У нас есть обязательства. У нас гостиница, дети.

– Я знаю.

– Я пытаюсь дать тебе то, что ты хочешь.

Мягко стелет, да жестко спать.

– Знаю. А чего хочешь ты?

Я медленно приближаюсь к нему, умоляя его признаться в чем-то новом, отчаянно желая быть не единственной, кто смотрит вдаль, посылая сигнал SOS.

– Ты знаешь, чего я хочу.

Он напрягается. Мои желания – это личная обида для него, обесценивание нашей жизни. Его предсказуемость распаляет меня, словно кремень ударяет об огниво.

– Ты всегда так говоришь. Но в глубине души ты ведь хочешь чего-то большего?

– Наша обычная жизнь здесь, с тобой, растить детей – вот моя мечта. Я знаю, тебе скучно. Я скучен, любя тебя! – закипает он. – Ты настолько одержима желанием большего, что под носом у себя ничего не видишь!

Я крепко обхватываю себя руками, спасаясь от холода, повисшего между нами, не в силах заставить его понять. Мы в тупике. То, что я считаю в себе очаровательным, сексуальным, достойным восхищения, ему видится как мой самый большой недостаток, не дающий мне жить спокойно. Побережье, на котором мы строили жизнь, стало полем битвы. Я никогда не хотела покидать Джозефа, но мне невыносимо быть его второй женой, второй после гостиницы, скованной его наследством, призраками его родителей, его долгом, замаскированным под землю обетованную.

Сегодня мне сорок пять. Сжав губы, я смотрю на пустое кресло, где должна сидеть Джейн. Не объяснила, не позвонила, просто не приехала. Пустила в наш замок стрелу с огненным наконечником, чтобы причинить мне боль и доказать, как мало я ее волную, а сама стоит в отдалении и наблюдает за пожаром. После того, как мы убираем посуду, мама сообщает: она «не удивлена», что Джейн не приехала, нам следовало «пресечь ее поведение в зародыше». Я делаю глубокий вдох и сосредоточенно выдыхаю. Мама уходит, Вайолет и Томас у себя в комнатах занимаются своими делами. Остаток вечера я молчу, мою кастрюли и отмахиваюсь от Джозефа, когда он пытается помочь.

– Пожалуйста, Джозеф! – Я провожу намыленным запястьем по лбу, убирая волосы с глаз. – Оставь меня в покое.

– Я просто…

– Я знаю, но я сейчас себя не контролирую, поэтому прошу тебя, уйди; когда я лягу спать, клянусь, со мной все будет в порядке.

Он оставляет меня у раковины, чтобы я выплеснула свое разочарование на горшок для запекания с прилипшими остатками сыра. Из окна я наблюдаю, как он, перед тем как лечь спать, поливает из шланга кучу шезлонгов, оставленных на улице семьей из Джерси. Некоторое время спустя я прихожу в спальню, успокоившись, уставшая, с тяжелыми ногами. Я не могу сосредоточиться, зубная паста дважды падает со щетки в раковину, прежде чем я сдаюсь, бросаю ее в ящик и заползаю в постель к Джозефу. Простыни сбились к его ногам, в комнате густой летний воздух.

Я смотрю на потолочный вентилятор, мысли мечутся, и сама удивляюсь вопросу, который неуверенно выплывает на поверхность.

– Джозеф, за что ты меня любишь?

– Ты знаешь за что, – быстро, как бы отмахиваясь от меня, отвечает он.

– Не-а.

Я выдыхаю медленно и сдержанно, стараясь оставаться спокойной и собранной. По моей щеке стекает слеза.

– Я правда не знаю.

Я поворачиваюсь к нему, несчастная, эгоистичная и нелюбимая. Мать на грани потери собственной дочери, как будто дочь – это вещь, которую можно потерять, как связку ключей, при том, что я изо всех сил пыталась быть такой матерью, о которой сама мечтала.

Джозеф запинается с ответом, застигнутый врасплох.

– Я люблю тебя, потому что ты единственная женщина, которую я когда-либо любил, и единственная женщина, которую я когда-либо полюблю.

– Это не ответ! Все равно непонятно почему.

Сейчас я жалкая, как собака, просящая, чтобы ее погладили. Пусть он скажет, что я хорошая девочка, достойная всех тех шансов, которые он мне дал. Мне нужно это услышать, нужно знать, что я его не обманула, что он не зря с бесконечным терпением и доверием меня, эгоистку, ждал и искал, что я в итоге оказалась достойна его любви.

Я ведь думала, что моя жизнь в Стони-Брук – это вступление к тому, что меня ждет впереди. Я как будто пережидала здесь время, лежала, как извлеченный из недр драгоценный камень, в ожидании, когда же раскроется мой истинный потенциал. Думала, что обо мне будут ходить истории, типа жила-была женщина, управляла гостиницей, а потом добилась еще большего. Сейчас, правда, у меня в голове другая картинка: на крыльце раскачивается в кресле-качалке жалкая одинокая старуха, которая отказалась от самого доброго и хорошего, что когда-либо было у нее в жизни.

– Я могу целый список причин составить, по которым я тебя люблю… А если честно, я просто ничего не могу с собой поделать. И никогда не мог. Я люблю тебя, потому что в тебе есть такой свет…

Я начинаю плакать, а он гладит меня по волосам.

– Людей тянет к тебе, меня всегда тянуло, ты как магнит. Ты мечтатель и боец, самый храбрый из всех, кого я встречал.

Я не могу это выдержать, поток нежности нужно срочно остановить.

– Тогда почему у нас есть дочь, которая меня ненавидит?

Джозеф придвигается ближе и обнимает меня за плечи.

– Она не ненавидит тебя, она подросток, пытающийся найти свой путь.

– Но я-то взрослый человек! Я не должна была, как моя мать, отпускать ее, не попрощавшись… Ненавижу себя за это! Зачем я позволила нашим глупым спорам зайти так далеко? Я хочу к ней поехать, а она со мной не разговаривает, просто вешает трубку. Что мне делать?!

– Давай я к ней съезжу в выходные? Со мной она точно поговорит. Я скажу ей, что вам пора помириться, что нельзя игнорировать мать. Пусть ей восемнадцать, и она считает себя взрослой, мы-то все равно ее родители.

Я киваю, прижимаясь мокрой щекой к его груди.

– И скажи ей, что я люблю ее, хорошо? Скажи ей, что я хочу, чтобы она была в моей жизни. Господи, да она мой первый ребенок! Разве можно не понимать, как сильно я ее люблю?!

Как сильно я люблю тебя тоже, хочу сказать я. И у тебя тоже я прошу прощения. Однако я молчу. Джейн – единственная территория, на которую я могу зайти, балансируя на натянутом канате.

– Скажу-скажу, – заверяет он, успокаивая меня как расстроенного ребенка.

Джозеф

С запиской Джейн в кармане я мчусь в Бостон. Дочь уехала, не прощаясь, но хотя бы оставила на тумбочке бумажку с адресом. Я ни разу не был у нее в этой квартире на окраине, в Брайтоне, и от тревоги у меня внутри все сжимается. Что мне предстоит увидеть?

На скрипучее крыльцо просачивается густой запах марихуаны. Я закипаю. Стучу в дверь, и приглушенный голос отвечает:

– Входите.

Поворачиваю ручку, захожу, и от дыма, заполонившего комнату, голова идет кругом. На продавленном диване сидит незнакомая девушка в трусиках и короткой майке, под которой нет бюстгальтера.

– Ох, простите! – бормочу я, отводя взгляд. – Наверное, не туда попал. Я ищу свою дочь Джейн.

Девушка щурится от дневного света, льющегося через открытую дверь.

– Туда попал, не волнуйся. Джейн именно здесь и живет. Щас она на работе, скоро вернется. Садись, подождешь.

Девушка отодвигается, освобождая мне место на диване. Ей и в голову не приходит одеться.

– Нет-нет, спасибо, – говорю я и разворачиваюсь к выходу. – Передайте ей, что заезжал отец.

Закрыв за собой дверь, я хватаю ртом свежий воздух. В подавленном состоянии спускаюсь к машине и сталкиваюсь с Джейн. Непонятно, кто из нас больше ошарашен. Я пребываю в шоке от девицы с марихуаной и, безотчетно опасаясь, что дочь сбежит, хватаю ее за локоть.

– Ты чего, пап!

Она выдергивает руку.

– Я видел твою соседку по комнате. Видел наркотики. Ты сейчас же едешь домой!

К моему удивлению, Джейн смеется.

– Папа, расслабься, это Шери, моя подружка. Она тут не живет. Просто приехала ненадолго. Не переживай, пожалуйста! Я теперь работаю, вот.

Джейн указывает на свой наряд: крошечные шорты и топик с глубоким вырезом. Я непонимающе смотрю на нее.

– Барменом.

Я понижаю голос в попытке успокоиться:

– Что-то мне это не по душе, Джейн.

– Ой, да ладно! – усмехается дочь. – С мамой жить тебе, значит, по душе, а моя работа, видишь ли, нет.

– Без понятия, что там у вас с мамой стряслось…

– Она так тебе ничего и не рассказала? – Джейн с вызовом вскидывает подбородок. – Сам тогда у нее поинтересуйся. Вот приедешь домой и сразу спроси, что произошло на моем дне рождения.

Я не знал, что случилось после того, как я пошел спать. Эвелин ни разу не поднимала эту тему. Сэм уехал. Наступила осень, и странное лето оказалось погребено под желто-красной листвой. Той ночью я осознанно решил – хоть и далось мне это непросто – доверять Эвелин. Отпустить ее, позволить ей выбрать меня. Доказать, что наша совместная жизнь – это то, чего она действительно хочет. В правильности своего решения я убедился очень скоро, когда, пропахшая дымом от костра, она скользнула под покрывало и осторожно, чтобы меня не разбудить – я притворялся спящим, – прижалась ко мне прохладными бедрами.

– Ты о чем?

– Я их застала вместе, понял?

У Джейн в глазах блестят слезы, и все же, яростно стиснув зубы, она пытается не заплакать. Эвелин сказала бы мне, если бы между ними что-то было. Я уверен на все сто. Ровным голосом я спрашиваю:

– Что именно ты видела? Может, тебе показалось?

– Показалось?! Я стояла прямо там! – Все-таки она плачет, порывисто вытирая непрошеные слезы. – Сэм ее позвал с собой в Париж. Они склонились друг к другу, он положил ладонь ей на колено и сказал, мол, поехали, будем пить вино, слушать музыку и заниматься любовью.

Она выплевывает последние слова, будто горький яд. Я стою оглушенный и молчу. Не верю. Эвелин не стала бы скрывать. В конце концов, она ведь никуда не уехала, пришла в нашу постель… Наверное, Джейн что-то недопоняла. А вдруг… вдруг в глубине души Эвелин все-таки хотела сбежать с Сэмом, и поэтому у нее язык не повернулся такое рассказывать?

– Ты знал, папа, да? Знал и все равно с ней остался?

Дочь в ужасе отстраняется. Мне трудно объяснить, я не нахожу слов, чтобы сказать ей, что знал, но лишь в некотором смысле: не о предложении Сэма или подробностях того вечера, а о притяжении, которое ощущалось между ними.

Джейн заходит в квартиру, гневно смотрит на меня и, закрывая дверь, говорит:

– Тогда ты ничем не лучше ее.

Эвелин

Июль 1973 г.

Еда всегда была моей любимой частью любого торжества, потому что прикрывала потери. Когда в комнате тихо, все едят, трудно понять, что чьих-то голосов не хватает. Джозеф отчаянно пытается завязать разговор, но пока музыкальным сопровождением к ужину в честь моего дня рождения служит скрежет вилок.

– Томас, как у тебя с учебой?

Томас решил остаться в Нью-Йорке и посещать летние курсы, чтобы выпуститься одновременно по обеим специальностям: бизнесу и финансам.

– Нормально.

Ну что за ответ! Я смотрю на него, моего единственного сына. Как непохож он на своего тезку, хотя я отмечаю, что Томасу, который учится на первом курсе колледжа, сейчас примерно столько же лет, сколько было Томми, когда мы прощались на вокзале. Томас как глоток свежего воздуха – необходимый, но не привлекающий внимания. Он аккуратно нарезает стейк на небольшие кусочки и аккуратно кладет их в рот. Этикету его не учили; это дисциплина, замаскированная под этикет. Томми обычно держал нож для стейка как пилу, резал мясо и отправлял его в рот в перерывах между бурными приступами смеха, а подбородок вытирал тыльной стороной запястья. Затем он улыбался или подмигивал с набитым ртом, и любая оплошность ему прощалась.

Тоска по брату стала низким гулом, вибрирующим где-то глубоко внутри меня. Если прислушаться, гул было слышно, но в основном он сливался с биением сердца. Сначала я начала забывать его лицо, образ потерял точность, резкость. Родинка у него была на левой стороне подбородка или на правой? Глаза больше серые или голубые?

Потом я начала сомневаться, а говорил ли он то или это. Однажды вечером, когда дети были маленькими и на закате ловили светлячков, у меня в памяти всплыли слова: «Ты в курсе, что у каждого светлячка-самца свой собственный световой узор?» Кто это сказал много лет назад? Джозеф? Томми? Мы трое тогда сами были детьми, сидели на причале, воздух вокруг нас остывал, над дюнами начали летать светлячки. Вроде мы заговорили о том, как самцы привлекают самок, точно не помню. «Ты в курсе, что у каждого светлячка-самца свой собственный световой узор?» Ерунда, конечно, тем не менее я хотела вспомнить. Я хотела облечь эти слова в голос. Сначала я представила, что их говорит Томми, потом – Джозеф. Все было не то. Может, я сама это сказала? Могла я такое знать?

– То есть тебе нравится? – продолжает попытки Джозеф.

Томас пожимает плечами.

– Ну раз плачу деньги, значит, нравится.

Бедный Джозеф, теперь ни с какой стороны к Томасу не подобраться. Раньше мы хотя бы могли разговорить его на тему самолетов; он был одержим желанием узнать, что держит реактивные самолеты в воздухе, как их собирают, кто испытывает новые модели. Теперь и эта тема закрыта. С тех пор, как врачи обнаружили у него шумы в сердце. Военно-воздушные силы отклонили его заявление; он никогда не сможет служить.

После медосмотра я нашла в мусорке плакаты из его комнаты, с самолетами и вертолетами, – разорванные в клочья. Это было так непохоже на Томаса, что выбило меня из колеи. Я хотела собрать обрывки, разгладить, выпрямить под тяжелыми книгами, склеить скотчем и прикрепить обратно на стены. Вернуть к жизни его мечты, снова сделать их осуществимыми. Но не смогла. И он не хотел об этом говорить, как бы мы ни пытались. Вместо этого Томас заперся в комнате и стал доводить себя до изнеможения, цель – поступить в колледж. Усердно учиться, превзойти всех, превзойти самого себя. Он подал заявление в Нью-Йоркский университет и через несколько месяцев уехал.

Джозеф вздыхает.

– Ну хоть не зря платишь.

Я скучаю по малышу Томасу, который совал мне пухлые ладошки, чтобы я их вытерла, по его круглым щечкам и большим глазкам. Когда он был маленьким, он без меня жить не мог, а теперь я ему вообще не нужна. Он здесь сегодня только потому, что знает: мне было бы больно, если бы он не приехал; он видел, как по нам ударил побег Джейн. Как правило, трудно понять, что Томас чувствует. Шумы в сердце лишили его мечты, но он пошел новым путем, нашел себя в Нью-Йорке. И все же, только задав вопрос, можно услышать его голос, только из вежливости он рассмеется.

Джозеф переключается на Вайолет, чье желтое платье резко контрастирует с ее сегодняшним настроением. Дочь на удивление мрачная.

– И с кем мы идем на свидание в эти выходные?

– Очень смешно, па!

Вайолет морщит нос, глядя на него. Сейчас ей семнадцать, и она совершенно не осознает, какой потрясающей стала. Джозеф говорит, что она похожа на меня. Да, у нас одинаковое телосложение и волосы. Но ей комфортно с самой собой, у меня было не так, и характером она в Джозефа; оба в сто раз добрее и душевнее, чем я.

– А я серьезно спросил, между прочим! Хочу поближе познакомиться с этими молодыми людьми. Единственный, с кем ты знакомила, был… как его? Дэвид?

– Чего? Дэвид?! – Она взволнованно ковыряет в тарелке картошку. – То, что мы сходили на несколько свиданий, еще не значит, что он тот самый.

Вайолет никогда не стеснялась своих чувств к парням, которые ей нравились, хотя целуются они украдкой, прячась на крыльце. У нее кружится голова от каждого, она кладет голову парню на плечо, проводит кончиками пальцев по его руке. Потом парень совершает какую-то непростительную ошибку и получает от ворот поворот. Вскоре в дверь стучится новый кавалер. Джозефа беспокоит этот калейдоскоп. А на мой взгляд, хорошо, что у нее со всеми несерьезно. Может быть, мы сможем дольше оберегать ее от оплакивания первой любви, от чувства, что ею воспользовались. Хотя я тоже беспокоюсь. Что она ищет?

Томас усмехается, поднимая взгляд от тарелки.

– Вай, ты должна понять, что никто не преподнесет тебе сказку на блюдечке.

– Ой-ой! А у тебя самого-то сколько было девушек?

Томас пристально смотрит на нее и кладет в рот кусочек стейка.

Я поднимаю брови.

– Твой брат прав. Здорово, когда у тебя высокие стандарты, милая, и у тебя есть масса времени, чтобы понять, кто тебе нужен, но в то же время не жди принца на белом коне.

Вайолет надувает губы.

– К тебе же приехал твой принц!

Я чуть не смеюсь. Мой принц Джозеф допоздна крутится в «Устричной раковине», чтобы избежать встречи со мной, заворачивает свою тарелку с ужином в пищевую пленку и оставляет в холодильнике, чтобы разогреть после того, как мы с Вайолет поедим. Уставший, поднимается наверх после наступления темноты и засыпает, пробурчав «спокойной ночи». Мое тело больше привыкло к пространству между нами, чем к теплу его прикосновений, наши разговоры ограничиваются новостями и бытом: будет ранний заезд, надо отбелить полотенца, купить то-то и то-то. Он просыпается перед рассветом и в темноте пытается одеться, а я остаюсь лежать под одеялом, притворяясь спящей и удивляясь, как это мы так сбились с пути.

Я тычу в Вайолет вилкой, чтобы привлечь ее внимание.

– Помимо белого коня еще много чего было. Нам повезло, что мы познакомились такими юными и благополучно пережили испытания.

В моем голосе фальшивая уверенность. Я хочу указать направление и в то же время не расстроить нашу безнадежно романтичную дочь, не дать ей понять, что мы потерпели фиаско.

– Это не всегда легко.

Томас, которому явно надоел наш разговор, меняет тему.

– Про Джейн что-нибудь слышно?

Мы не видели Джейн три года. Последней весточкой было письмо с обратным адресом в Сан-Франциско, в котором сообщалось, что она переехала из Бостона в Калифорнию. Ее отсутствие за столом так же бросается в глаза, как и ее присутствие. Без Джейн торжества кажутся притворством, иллюзией счастливой семьи. Я качаю головой.

– Ты так переживаешь, мам, – бормочет Вайолет.

– Все в порядке, милая.

Увы, это не так. Я не могу оторвать взгляда от пустого стула Джейн. Я скучаю по дочери. Я знаю, что она пытается найти свой путь, но не понимаю, зачем при этом отказываться от нас. От меня. Будет ли ее путь достаточно ровным, чтобы она смогла вернуться домой? Я не хочу сейчас говорить об этом, хотя меня мучает множество вопросов, которые я не могу произнести вслух. Что она делает? В безопасности ли она? Как она питается? Она работает? Хватает ли ей денег? Когда я увижу ее снова? Я испытываю за нее первобытный страх, как тогда, когда она только родилась, а я подносила запястье ей ко рту, беспрестанно проверяя, дышит она или нет.

Джозеф как-то навестил ее, когда она еще жила в Бостоне. Вернувшись домой, он был немногословен, рассказал только самую малость: живет с соседками по комнате, работает в баре, выглядит нормально. Однако плечи у него ссутулились от беспокойства, и, когда я стала выпытывать подробности, он отмахнулся. Меня задело, что он не стал ничего рассказывать. Понятно, винит меня в том, что Джейн ушла, не попрощавшись. После Бостона он стал каким-то странным. Мы оба избегаем разговоров, чтобы не поссориться, не загнать себе занозу под кожу.

Завтра утром Томас отправляется поездом обратно в Нью-Йорк. У Вайолет осталось только это лето перед отъездом в колледж, лето свиданий и поцелуев украдкой на крыльце. Скоро они оба уедут из дома. Я не знаю, станет ли отсутствие Джейн менее болезненным или усилится, когда мы снова останемся вдвоем с Джозефом. Гостиница, полная людей, но такая пустая.

После ужина Томас идет в свою детскую комнату. Вайолет перед сном обнимает нас с Джозефом. Интересно, обратит ли Томас внимание на пустые стены и вспомнит ли, что там было раньше? Приснятся ли ему сегодня истребители и парашюты, или колыбельной станет мерный стук колес поезда до Манхэттена?

Глава 19

Джозеф

Февраль 2002 г.

Сегодня мой день рождения, мой семьдесят девятый и последний; хочу окружить себя родными, подарить им еще одно счастливое воспоминание. Прошлой ночью налетела метель, обычная для февраля, и все вокруг покрылось снегом. Рейн предлагает покататься на санках – сама-то она с животом не рискнет, но будет нас ждать с горячим какао на вершине холма. Эвелин из-за погоды решает остаться дома, хотя много лет назад именно она проложила бы заснеженную тропинку для всех остальных.

– Ты-то куда собрался? – спрашивает Эвелин. – Смотри не травмируйся.

– Катание на санках в мой семьдесят девятый день рождения кажется таким же логичным, как и все остальное в этом году.

Она не спорит. Неожиданно к нам присоединяются Томас и Энн, преподнесли мне сюрприз, стоя у дома с новенькими бубликами для катания, сдутыми, упакованными, которые мы накачиваем перед тем, как отправиться на Брейерс-хилл.

– Ты первый, папа. Сегодня твой день рождения, – настаивает Томас, и остальные соглашаются.

Я закидываю ноги на старенькие санки, и меня переполняют эмоции. Прошли годы, десятилетия с тех пор, как я в последний раз катался на санках с детьми, но Тони от души подталкивает меня, и не успеваю я додумать свою мысль, как лечу в ледяном воздухе над белым снежным простором. Во мне пробуждается что-то давно забытое, я чувствую себя неуязвимым, как во время прыжков с Капитанской скалы, молодым и свободным. Я улюлюкаю, пролетая в вихре снежной пыли.

Зато восхождение наверх напоминает мне о возрасте. Я скатываюсь два раза, а потом сдаюсь и остаюсь на вершине, помогая Рейн наливать горячее какао из старого доброго красного термоса, который пережил много зимних дней. С ним мы ходили кататься на санках, а еще на коньках по Гусиному пруду, как только он замерзал. Рейн прислоняется ко мне, мы вместе смотрим на катающихся, ее вьющиеся волосы убраны под вязаную шапочку, она – зеркальное отражение своей матери, только уравновешенная, с внутренней гармонией.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками, она сыплет на пенку зефирную крошку. Коннор и Вайолет втискиваются в наши старые деревянные санки вместе с Патриком, который уже немножко стесняется кататься с родителями. Тони, женатый человек и будущий отец, а в душе большой ребенок, подталкивает их и запрыгивает сам. Томас и Энн скользят рядом на своих бубликах, внизу они сталкиваются и вылетают, Энн визжит, а Томас падает на спину в мягкий снег и хохочет.

Отличный день. Только Эвелин не хватает. Мне не хватает ее в каждом звуке, в каждой улыбке. Я хочу разделить с ней каждое мгновение.

На следующее утро, когда я спускаюсь на кухню, меня встречает густой запах кофе. Эвелин его не пьет, хотя иногда варит для меня, когда встает пораньше и бродит по коридорам до рассвета, но это утро не из таких. Она еще лежит в постели, натянув одеяло до подбородка, и пытается уснуть.

Уже несколько вечеров я чищу ей зубы, пока она сидит с открытым ртом на стульчаке унитаза. Когда мы идем по дому, она крепко держит меня за руку, шагая медленно и неуверенно. Я дважды ее ловил, когда он чуть не упала: один раз она шла через гостиную, другой – выходила из душа. До сих пор у меня начинает учащенно колотиться сердце, когда я думаю, а что было бы, не окажись я рядом. Иногда ее лицо становится похожим на маску, в такие моменты она обескураживает своим спокойствием. Тремор у нее усилился, обе руки дрожат; после выступления с оркестром она больше не играла. Она часто повторяет одно и то же. Ее беспокойство становится заметным, когда она шаркает по деревянному полу, и усиливается, когда хочет подняться из сидячего положения. Я думаю про себя: «Не волнуйся, родная, осталось недолго». А вслух говорю: «Я рядом, у нас впереди еще целых четыре месяца».

Большую часть времени Эвелин никого не хочет видеть. Она не выносит пристального внимания, когда оценивают ее состояние, симптомы, настроение. Свои взгляды, нахмуренные брови, беспокойство дети адресовывают мне.

Наверное, встал Томас. Или, может, Джейн, Вайолет или Рейн, которые сегодня собирались к нам на завтрак, успели приготовить кофе раньше меня. Прошлой ночью Томас и Энн спали в его комнате, прижавшись друг к другу на его старой кровати. Я не могу припомнить, чтобы за последние годы они хоть раз оставались у нас на ночь. Но с тех пор, как упали башни-близнецы, все изменилось. Томас обнимает Энн за талию, когда они садятся на диван, целует ее украдкой, пока никого нет. Энн расслабляется от его нежности, выходит к столу с влажными волосами, которые высыхают естественной волной. Раньше она так не ходила. Они проводят здесь больше времени по выходным, а в праздники берут дополнительные выходные, чтобы побыть с нами, хотя раньше уезжали, не дождавшись десерта.

Томас – наша правая рука в плане организационных моментов. Он знает, что нужно делать, когда нас не станет. Мы назначили его исполнителем нашего завещания, потому что он лучше остальных умеет отделять эмоции от дел, а со смертью связано много хлопот. Бумаги, звонки, планирование, распределение вещей. Сюрреалистическая природа такой интимной вещи, как переживание потери, сочетается с формальными, юридическими, социальными моментами, которыми вы должны делиться с другими. Мы сказали ему, что не хотим, чтобы нас хоронили. Вместо этого попросили развеять наш прах над песчаной косой, чтобы он плавал среди стайки гольянов, чтобы его несли на спинах крабы, чтобы его относило течением туда и обратно, в том месте, где мы всегда были и всегда будем. Как и мои родители всегда с нами: в потертых перилах гостиницы, в засыпанном мукой столе и выцветших занавесках, которые колышет бриз. Как Томми с нами в каждом первом заплыве нового сезона, в каждом прыжке наших внуков с Капитанской скалы, он – рев ветра и бесконечное звездное небо над головой. На кладбище мы такого не чувствуем, это просто место, где они покоятся.

По настоянию Томаса мы рассказали ему, как именно собираемся завершить жизнь, сообщили все неприятные подробности. Показали, где запас таблеток, где лежат важные документы и прощальные письма. План, разработанный более года назад, тогда казался гипотетическим, а теперь, когда мы приближаемся к точке невозврата, я начинаю искать альтернативные методы, на случай, если не сработают таблетки. Надо что-то надежное и в то же время мирное. Не могу ничего придумать, поэтому оставляю вопрос на потом. Я решил верить в счастливую смерть рядом с Эвелин, это вера привела меня из Коннектикута в Бостон и обратно, вера в то, что единственная возможность прожить хорошую жизнь – это провести ее с Эвелин.

Вайолет готовит дополнительные порции еды, наполняет морозилку, покупает продукты и лекарства. Джейн звонит каждое утро, чтобы узнать, как дела, и приезжает несколько раз в неделю. Она играет на пианино, и музыка успокаивает лучше слов. Наши дети рядом, поддерживая нас день за днем. Каждый по-своему предлагает мир, и моя благодарность растет вместе со стыдом.

Томас пьет кофе за кухонным столом в выцветшей футболке с эмблемой Нью-Йоркского университета и спортивных штанах; долгие годы мы с Эвелин были убеждены, что у него есть только костюмы и галстуки. Вайолет замешивает тесто для блинчиков, Рейн посыпает нарезанный кубиками картофель розмарином, паприкой и крупной солью – по рецепту Эвелин готовит картошку фри по-домашнему, – а Джейн нарезает грудинку полосками и выкладывает их на противень.

– Доброе утро, девочки! Доброе утро, Томас!

Проходя мимо, я хлопаю его по спине.

– Энн еще спит?

Он откладывает газету в сторону.

– Ага. А мама?

Наливаю себе кофе, смотрю сквозь заиндевелые окна в сад, на сухостой и искривленные ветки, торчащие из-под свежего снега.

– Да, устала от вчерашней суеты.

Томас замолкает, изучая меня, словно хочет о чем-то спросить.

– Отлично вчера покатались! Сто лет не был на горках.

– Ага, здорово! Хотя сегодня я за это расплачиваюсь, – говорю я, потирая ногу, чтобы снять напряжение в икре.

– Папа, я хотел поговорить с тобой и мамой. Мы с Энн много думали о том, что мы можем сделать, как мы можем помочь.

Я отпиваю кофе, наслаждаясь теплой кружкой в ладонях.

– Вы и так уже помогли больше, чем думаете. Нам главное, что вы приехали и побыли с нами. Мы знаем, что вы заняты и живете далеко, много не наездишься.

– Вот как раз об этом мы и думаем. – Он болтает в руке почти пустую чашку. – Мы больше не хотим быть так далеко.

Я удивленно поднимаю брови, а Томас продолжает:

– Маме быстро становится хуже, верно?

Рейн, Вайолет и Джейн прекращают свои занятия и прислушиваются. Я открываю рот – и вижу по его лицу, что он знает ответ. Гримаса, уверенность. Это написано на их лицах. Они, наконец, понимают, что Эвелин пыталась сказать им все это время.

– Мы с Энн посмотрели несколько домов в Стэмфорде, чтобы быть ближе к тебе и маме, Джейн, Вай и ко всем остальным. Для меня это важно, и для Энн тоже. Мы хотим помочь.

– Томас, хотя такая забота очень приятна, вам не стоит из нас перекраивать свою жизнь!

– Мы этого хотим. Мы не хотим быть так далеко от семьи. Мы больше не хотим ничего пропустить. Не только для того, чтобы помочь, но и для нас самих. Правда.

У меня перехватывает горло, я пытаюсь это скрыть, зная, что Томасу не по себе от эмоций.

– Я очень рад, сынок. А мама-то как обрадуется!

– Чему?

Эвелин, шаркая, спускается по лестнице мелкими, отяжелевшими шажками и слабо улыбается. Шерстяной свитер обтягивает ее костлявые, сгорбленные плечи. Похоже, она так и не уснула. Томас смотрит на меня, и я машу рукой, показывая, чтобы он сам ей сказал.

– Мы с Энн хотим переехать в Стэмфорд, уехать из города. Хотим к вам поближе.

Эвелин недоверчиво приоткрывает рот.

– Вы ведь жить не можете без Нью-Йорка!

– Мы будем по-прежнему там работать, будем ездить. Честно говоря, удивительно, что мы продержались так долго. Большинство наших знакомых давным-давно переехали в пригороды.

Эвелин качает головой, широко улыбаясь.

– Даже не верится. Ты, наверное, шутишь, Томас?

– Пора. Мы сможем приезжать гораздо чаще, не зависеть от расписания поездов и не срываться в город поздно вечером. Особенно учитывая, что скоро здесь появится малыш.

Он кивает на Рейн, которая инстинктивно дотрагивается до живота и улыбается.

– Мы и так кучу всего пропустили. Нам просто нужно найти дом.

– Вы не одни такие.

Рейн смотрит на меня, потом опускает глаза на свой выпирающий живот, прикрытый полосатым фартуком.

– Нам с Тони тоже нужно съехать из нашей убогой квартирки, когда родится ребенок.

– Рейн, живите здесь! Скоро здесь будет… пусто, – говорит Эвелин. – Мы с дедушкой уже это обсуждали раньше, надеясь, что когда-нибудь и ты здесь будешь растить детей. Тебе здесь нравится, и, в общем, вы двое знаете это место лучше, чем кто-либо другой. Просто мы думали, что Тони не согласится.

– Ах да, сицилийский гордец!

– Это не подачка, передай ему! Мы знаем, что он любит поступать по-своему, но, честно говоря, дом все равно свободен. Для Томаса и Энн это слишком далеко, чтобы ездить на работу, а Джейн и Вайолет обзавелись собственными домами. С этим местом связано так много воспоминаний, и мысль о том, что сад перейдет к чужим… – Она замолкает, пытаясь сдержать волнение. – Ты бы оказала нам услугу, Рейн, пожалуйста! Уговори его!

– Правда? – Глаза Рейн затуманиваются от слез. – Господи, это было бы так классно! Я обожаю сад… Обязательно с ним поговорю!

– Томас, – Эвелин поворачивается к сыну, – ты не представляешь, как я рада, что вы с Энн станете ближе, что вы будете чаще у нас бывать. Я и не надеялась, что увижу… – Она замолкает и собирается с мыслями. – И можете оставаться здесь так часто, как хотите, пока ищете дом.

Наши дети снова вместе. У меня давит в груди. Мы должны быть с ними, каждую оставшуюся секунду. А что, если уже слишком поздно?

А что, если нет?

Томас опускает взгляд в пол.

– Спасибо… Жаль, что мы не сделали этого раньше.

По щекам у него текут слезы, и он спешит их вытереть.

– Что именно, дорогой?

На лице Эвелин радостное, любопытное выражение; она потеряла нить разговора. Краска отливает от лица Томаса.

– Во сколько у вас поезд? – бодро спрашивает Эвелин. – Пусть вас папа подвезет после завтрака.

Голос Томаса хриплый, глаза покраснели.

– Я, видимо, опоздал.

Эвелин шаркающей походкой подходит к столу и садится рядом с ним, похлопывая его по руке; он съеживается, плечи трясутся.

– На следующем уедете.

Я встречаюсь взглядом с Джейн, и она смахивает со щеки слезу. Рейн хватает ее за руку. Только Вайолет видела Эвелин такой; она грустно улыбается мне, признавая, что такие моменты мы уже пережили, мы разделяем это знание, неизбежность подкрадывается незаметно.

Эвелин указывает на приготовления к завтраку:

– Все накрыто. Впрочем, если вы не возражаете, я еще пойду посплю. Я пока не хочу есть. Оставьте мне немного, ладно?

Она медленно встает, и Томас поднимается, чтобы помочь ей, но она качает головой. Мы наблюдаем, как она самостоятельно поднимается по лестнице. Неуверенность и раскаяние охватывают меня, когда я остаюсь наедине с детьми, погруженными в свою печаль. Сможем ли мы на самом деле выдержать? Сможем ли встретиться с ними лицом к лицу в последний раз и попрощаться?

– Как часто это происходит? – спрашивает Джейн глухим голосом.

– Чаще, чем хотелось бы.

– Господи!

– Этого мы и ожидали. – Как я ни стараюсь, мой голос дрожит.

– И… еще четыре месяца? У нас с ней четыре месяца? Это правда, папа? Это все, что она нам даст?

Четыре месяца. Сердце у меня сжимается. Взять слова обратно. Мы можем все вернуть.

– Как мне вообще начать говорить ей все, что я хочу сказать? Как любой из нас… Боже, я потратила столько лет, злясь на нее, а теперь…

– Забудь. История давняя, Джейн. С тех пор у вас было столько хорошего, нельзя…

– Я буду чаще бывать здесь. Что бы ей ни понадобилось, хорошо? – У нее перехватывает дыхание. – Но ты, папа? Я никогда этого не пойму.

– Перестань! – обрывает ее Вайолет. – Ему тоже нелегко.

– Тогда объясни мне!

Глаза Джейн безумны, в них смешиваются страх и реальность.

– А если бы что-то случилось с мамой, когда мы были маленькими? Ты бы тоже покончил с собой?

– Конечно, нет, – заикаюсь я, пытаясь объяснить. – Я был бы опустошен, потеряв ее, и не уверен, что справился бы. Но, конечно, я был бы рядом с вами, дети.

Джейн разводит руками.

– Так почему же сейчас все по-другому? Ты по-прежнему от многого отказываешься.

Рейн молча смотрит себе на коленки. Я продолжаю излагать наши наработанные доводы, и в каждом слове звучит чувство вины.

– Вы, дети, больше не дети. Я вам не нужен. У вас своя жизнь, свои семьи. Гостиница закрыта. Ваша мама – мой лучший друг, все, что у меня есть…

Я путаюсь в словах, пытаясь заставить Джейн, их всех, понять то, что даже мне трудно проглотить.

– …кроме вас, дети. Честно говоря, я не знаю, что бы я сделал, и хорошо, что никогда не узнаю. Мы вместе прожили жизнь. Все, что осталось, – это уверенность в том, что один из нас уйдет, и неопределенность в том, когда. Итак, пришло наше время быть вместе – столько, сколько мы можем обеспечить.

– Хватит, Джейн! – встревает Томас. – Ты не любила, тебе не понять.

– Да пошел ты! – Она злобно щурится на него.

– Хоть кто-то тебе должен был это сказать!

– Томас! – предупреждаю я.

– Мы можем хотя бы сейчас не ссориться? – восклицает Вайолет, потирая лоб.

– Папа, не соглашайся с ней, она не способна принять такое решение, – убеждает Джейн.

– Ее тело и память, возможно, дают сбои, но она точно знает, что делает, – говорю я, откашлявшись. – Мы оба знаем.

Я слышу шаги Эвелин наверху, шарканье ног по ковру, тихий щелчок закрывающейся двери спальни. Пытаюсь прогнать прочь мысли о жизни без нее, но одна мысль остается. Я не могу ее спасти. Никогда не мог.

Глава 20

Джозеф

Август 1973 г.

Мы с Эвелин планируем вместе слетать в Калифорнию, чтобы проведать Джейн, положить конец молчанию между нами, убедить ее вернуться домой, несмотря на опасения Эвелин, что она откажется ее видеть. Но на следующее утро Вайолет просыпается, схватившись за живот, корчась от боли, и ее надо везти в больницу. Билеты куплены, мы потратили все свои сбережения, перенести встречу невозможно. Нам нужно быстро принять решение.

– Я полечу, а ты останешься с Вайолет, – предлагает Эвелин. – Джейн злится из-за меня. Я должна все исправить.

– Возможно, она охотнее поговорила бы со мной, – возражаю я.

– Но это мои с ней отношения.

– Поверь мне, она не хочет тебя видеть.

Эвелин замолкает, уязвленная. Ей очень обидно, что я вот так обрываю разговор. Однако то, чего она не знает, ранило бы еще больше. Я не рассказываю ей о признании Джейн в Бостоне, об истинной причине, по которой она с ней не разговаривала, о том, почему она злится. После того, как Джейн рассказала мне о том, что услышала, во мне зародились сомнения. Было ли что-то еще, чего я не знал? Меня задело, что Эвелин никогда не рассказывала о случившемся, пусть даже и решила остаться со мной. Тайное предложение Сэма держалось в секрете – почему? Чтобы защитить меня или потому, что в глубине души она хотела уехать? Нет, не надо Эвелин в Калифорнию, она не вернет Джейн. Дочь все еще на нее злится и многого не понимает. Я не могу рассказать Эвелин, что мне известен ее секрет, несказанное нарастает между нами, как снежный ком.

Эвелин поднимает руки в знак капитуляции, переключает свое внимание на Вайолет и отпускает меня.

По старому адресу Джейн нет, я брожу по улицам, разговаривая с хиппи, показывая ее фотографию, идя по ее следам, пока, наконец, не нахожу. В отличие от Бостона, дверь приоткрыта. Я захожу, скольжу взглядом по убогой квартире. Матрас на полу накрыт одиноким потрепанным одеялом, простыней нет. На столах валяются коробки с недоеденной едой. Кошка с разорванным ухом и клочковатой шерстью пробирается сквозь завалы. У нее хозяйские повадки, присущие диким животным: мол, я жила здесь первой, а потом вы натащили вот это все. Клубы дыма в воздухе вызывают у меня чувство дежавю: Джейн в другой квартире, злая, дерзкая, тремя годами ранее. У меня кружится голова.

Джейн в углу, дремлет рядом с каким-то накачанным наркотиками хиппи. Задыхаюсь, сердце колотится.

– Отойди от нее!

Джейн резко просыпается и обхватывает себя руками.

– Папа? Что за хрень!

– Послушай, чувак. У нас все в порядке. – Хиппи поднимает руки и улыбается, обнажая желтые зубы.

Кровь стучит у меня в ушах. Я словно нахожусь под водой, барахтаюсь в сильном течении, воздуха не хватает.

– Мы сейчас же летим домой!

– Ты о чем? Никуда я не полечу!

– А я тебя не спрашиваю! Идем!

Мой взгляд натыкается на дорожки на руке Джейн, на ее худые плечи и ноги, похожие на соломинки.

– Ты мне больше не указ. – Она качает растрепанной головой.

Я хочу схватить ее и содрогаюсь от ярости.

– Еще какой указ! Ты моя дочь, и ты принимаешь наркотики. Так, Джейн?!

На этих словах у меня перехватывает дыхание. Только сейчас я осознаю, как далеко она была от нас на самом деле.

– Мы просто дурачимся.

– Ты сама-то себе веришь?

Делаю шаг вперед, пытаюсь сдержать свой гнев, стараюсь казаться спокойным, владеющим собой.

– Едем домой. Все, давай!

Она смеется:

– С чего бы это?

Джейн поворачивается к мужчине и обнимает его. Он похож на дикого кота, облезлый, кожа да кости, всклокоченный. Щурится на меня, положив голову ей на плечо.

Нога у меня ноет, голос превращается в рычание, наружу рвется ярость. Ярость из-за окровавленной детской ножки, торчащей из-под обломков на Сицилии, из-за разорванного живота Томми, из-за опухоли у моей матери, из-за того, что шрапнель пронзила мне икру, из-за рук Джейн, покрытых шрамами и вмятинами, из-за ее ввалившихся глаз. Я шагаю вперед с поднятыми кулаками.

– Благодари, что я не вцепился тебе в глотку, сукин ты сын! Я не знаю, что ты с ней сделал…

Джейн кричит:

– Папа, остановись!

Я в отчаянии поворачиваюсь к ней.

– У меня есть два билета на самолет. Поехали домой. Мы скучаем по тебе. Мама не может уснуть… Она так волнуется.

Джейн вскакивает на ноги, подгоняемая злостью.

– Она моего голоса не слышала столько лет! И даже не приехала! Волнуется, говоришь?!

Я, запинаясь, поясняю:

– У Вайолет аппендицит… Она не могла ее оставить.

Джейн хихикает.

– Как удобно. За ее драгоценной Вайолет нужно ухаживать.

– Ваш конфликт пора прекратить. Разве ты не знаешь, как сильно она тебя любит? Как сильно мы оба тебя любим?

– Как ты мог остаться с ней? Как ты можешь доверять ей после того, что было?

– Ничего не было, Джейн.

– Это она тебе сказала?

Я не признаюсь, что так и не вызвал Эвелин на разговор. Не признаюсь, что в худшие моменты я представляю, как она целует его и уходит от меня; боль от этого почти сводит меня с ума, и я готовлюсь к тому дню, когда она это сделает.

– В браке всякое может случиться… и все же надо доверять. Ты слышала, что сказал Сэм, однако не знаешь, что сказала она. Она ведь с ним не уехала.

– Он не стал бы предлагать, если бы не думал, что у него есть шанс. Это так мерзко, отвратительно! Не могу поверить, что ты этого не видишь!

– Выбор, который мы делаем, – вот что важно. Нельзя бросать мать и делать вид, что ее не существует.

Джейн, похоже, не слушает, как будто ей все равно. За ее спиной наркоман рисует себе ручкой на предплечье грубую татуировку. Меня тошнит, картинка расплывается перед глазами.

– Возвращайся домой. Джейн, пожалуйста. Возвращайся домой.

Я теряю ее, цепляясь за край обрыва.

Она улыбается и становится похожа на скелет, такое у нее худое лицо.

– Мой дом – здесь. Наконец-то меня хоть кто-то понимает.

– Ты принимаешь героин… – От произнесенного слова у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь ее коснуться. – Ты что, вообще ничего не понимаешь?

– Не трогай меня!

Лицо Джейн как камень, она пятится от меня.

– Тебе пора.

– Я без тебя не уйду.

– Ты слышал ее, чувак? Вали!

Я вижу лишь Джейн. Я хочу обнять ее, прижать к себе, вытащить из этого места. Я хочу, чтобы ее голова покоилась на моем плече, когда я понесу ее домой и укрою одеялом, чтобы она была в тепле и в безопасности.

– Я тебя силой выведу!

Хватаю ее за запястье. Она вырывает руку и визжит:

– Какого хрена?! Не трогай меня, я сказала!

Я снова тянусь к ней, и она верещит, будто ее режут.

Я поднимаю руки:

– Тихо-тихо…

– Попытаешься увести меня куда-нибудь, я убегу. Клянусь богом. Ты никогда меня больше не найдешь.

– Джейн…

Ее имя, моя последняя мольба, без надежды, тщетная, без возможности заставить ее уйти, без возможности заманить ее в ловушку, защитить от самой себя. Она холодно смотрит на меня. Мое предложение кажется скудным, жалким, но другого нет. Это напоминание, спасительный выход, истина, о которой она, должно быть, забыла.

– Ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.

Глава 21

Эвелин

Март 2002 г.

В ветвях вечнозеленых деревьев шелестит ветер, земля мягкая, пропитанная растаявшим за последние несколько дней снегом. С приближением весны лишь в самых тенистых уголках двора остаются небольшие заледенелые участки. Торчит оставшаяся с прошлого года привядшая зелень, бурая трава усеяна палками и остатками листьев, которые замерзли с осени. Джозеф работает в саду, хотя сейчас только март, рановато, еще может нападать снег. Но сегодня утром мы проснулись и увидели, что из-под мульчи пробиваются верхушки зеленых побегов, и он, даже не допив кофе, помчался после завтрака расчищать им путь, срезая и сгребая остатки старой листвы. Интересно, представляет ли он, как Рейн и Тони стоят на коленях на взрыхленной земле каждую весну, которая приносит краски и жизнь?

Я не сходила с места, пытаясь написать свои письма, обескураженная тем, что Джозеф уже закончил свои. Конверты мы хранили под откидным сиденьем банкетки для фортепиано. Это была моя идея – оставить детям что-нибудь почитать после нашего ухода в надежде принести им хоть какое-то умиротворение. Только трудно придумать, что сказать. Как попрощаться, коль представилась такая возможность, как понять, что детям будет важно услышать, когда мы уйдем? Еще ведь надо учитывать, что мы уходим по своему выбору. Уходим, когда у нас есть так много веских причин остаться. Меня снова переполняет чувство вины и неуверенности. Я задаюсь вопросом, почему мы вообще сделали этот выбор, от которого еще можно отказаться. Я хочу все переиграть, заставить Джозефа передумать, пока не слишком поздно.

Я теряю слова, названия; идеи исчезают прежде, чем ручка касается страницы. Новый вид одиночества, о котором я и помыслить не могла, – быть запертой в лабиринте собственного разума. Угроза реальна и витает вокруг, как жуткий туман, скрытая, настойчивая, неотвратимая. Времена года меняются, время бежит, и я отстаю, изо всех сил пытаясь наверстать упущенное, отмотать назад и начать сначала, чтобы иметь выбор, который позволит мне остаться такой, какой я была, а не такой, какая я есть. Что я могу сказать в письмах, чтобы утешить родных, когда мне самой так страшно?

Напольные часы бьют девять утра, хотя завтра в это же время они будут показывать десять. Странный трюк с переходом на летнее время напоминает мне о том, насколько зыбко наше восприятие мира. Из-за этого на меня стал накатывать горький гнев, внезапный и сильный, как физические приступы боли. Меня возмущает, как искусственно устроено время, мы его меняем по щелчку и легкомысленно теряем час, пока спим. Как бы я ни старалась оставаться здесь, в этом мгновении, оно ускользнет сквозь пальцы, будто мельчайший песок.

Я стараюсь сосредоточиться на каком-нибудь воспоминании, чтобы не терять бдительности, – это трюк Джозефа, помогающий мне не отвлекаться от собственных мыслей. Выступление с оркестром мы отпраздновали ужином в переполненном итальянском ресторане на Ганновер-стрит. Я стараюсь воссоздать в воображении, какими красивыми и неидеально совершенными были мои близкие. Их улыбки сияли в свете свечей, со всех сторон доносился гул других посетителей, а мы сидели в собственном коконе смеха и разговоров. Джейн наконец-то была рядом с Маркусом, там, где ей и следует быть. Звенела посуда, между столиками сновали официанты в черных галстуках и фартуках, и Джозеф так восхитительно предсказуемо провел большим пальцем по костяшкам моих пальцев и сжал мою руку в своей.

Это была наша общая жизнь. Этого было достаточно. Это было для меня всем.

– Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю, правда? Как я благодарна, что ты моя мама?

В камине горит огонь. Глаза Вайолет наполняются слезами, когда мы сидим вместе на диване, укрывшись вязаным пледом, рассказываем истории, вспоминаем. Частые беседы, заверения в любви, благодарности я повторяю своим детям, как колыбельную. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я всегда буду любить тебя. Как мне повезло, что у меня есть ты».

– Еще только март, милая, – поддразниваю я. – Преждевременно начинаешь прощаться.

Она смеется, вытирая глаза.

– Хорошо, оставлю кое-что на потом.

И, вздохнув, задумчиво спрашивает:

– Как ты думаешь, вы будете вместе после этого? Ты и папа?

Я кручу обручальное кольцо между распухшими суставами.

– Не знаю, чему верить. Хотелось бы надеяться. Если бы это зависело от меня, мы бы сейчас были вместе здесь, – я ловлю взгляд Вайолет и продолжаю: – Но такого варианта у меня нет, все равно так, как я хочу, не получится. Я прожила полноценную и прекрасную жизнь. Большего нельзя и желать.

– Знаешь, я поговорила с Томасом и Джейн, и у нас есть идея.

Вайолет улыбается хитрой, коварной ухмылкой.

– Так?.. – неуверенно спрашиваю я.

– Давай устроим вечеринку, – объявляет она, сверкая глазами.

Я смеюсь. Не ожидала.

– Вечеринку, значит.

– Ага. Только семья, только те, кто знает. Вы с папой с самого начала хотели, чтобы этот год стал праздником, верно? И мы не можем продолжать сидеть здесь и плакать. – Она смеется, вытирая глаза. – Так что да, вечеринка. Праздник жизни.

– Собираетесь устроить нам похороны еще до того, как мы умрем?

Снова смех, и я сама удивляюсь тому, как сильно мне нравится эта идея, как я хочу побольше успеть, ничего не пропустить.

– Вечеринка. Ничего грустного. Плакать запрещено, – говорит Вайолет и крестится.

– Ловлю на слове. Вечеринка – это прекрасно.

– Поскорее, да? – спрашивает Вайолет, изучая меня, и на ее лице снова отражается беспокойство.

– А если в мае, в цветущем саду? – спрашиваю я, надеясь излучать уверенность, справиться со своими симптомами одной лишь силой воли. – Будет чего ждать!

– Отлично! – соглашается Вайолет.

Я прислоняюсь к ней и радуюсь, что у меня есть такая дочь – мой подарок, мой маяк, к которому я могу плыть, когда устану, который помогает мне преодолевать трудности. Радуюсь, что даже сейчас есть что отпраздновать.

Глава 22

Эвелин

Август 1973 г.

В тот вечер, когда самолет Джозефа и Джейн должен приземлиться, я расхаживаю по холлу, изнывая от августовской жары, постоянно заглядывая в окна в поисках такси, пока мимо проходят гости, не замечая моих мучений. Я стою на страже у двери, настолько сосредоточенная, что внезапный скрип шин по подъездной дорожке заставляет меня вздрогнуть.

Такси останавливается у края дорожки, и задняя дверца распахивается. Выходит Джозеф с кожаным чемоданом. Я жду, когда вылезет Джейн и присоединится к нему в густой и влажной летней ночи, в темноте, оживленной стрекотанием цикад, но ничего не происходит. Гудит машина, вдалеке разбиваются о берег волны, воздух и деревья стоят неподвижно. Джозеф захлопывает за собой дверцу, и такси, дав задний ход, исчезает в темноте.

У меня внутри все сжимается. Я уже видела однажды, как он выходил из машины один. В прошлый раз я бросилась ему навстречу под самым голубым летним небом. В прошлый раз я обняла его. В прошлый раз это сломило меня.

Джозеф неподвижно стоит на подъездной дорожке, безвольно сжимая чемодан. Он не высматривает меня в окнах, не оглядывается на удаляющееся такси и, кажется, вообще не замечает, что приехал. Стоит, ссутулившись, уставившись на осколки устричных раковин у себя под ногами. Я прижимаю ладони к прохладной металлической сетке, желая открыть дверь, подбежать к нему… однако я не уверена, что он увидит меня, не уверена, что он узнает мои руки, обвивающие его шею. И жду, застыв на месте.

Когда он встречается со мной взглядом, его лицо ничего не выражает. Он с трудом поднимается по ступеням, я впускаю его под скрип ржавых пружин. Джозеф входит в дом бесцельный и пустой, оставляя за собой холод, как ворвавшийся в открытую дверь ветер, и исчезает наверху.

Я нахожу его сидящим на краю нашей кровати, чемодан стоит нетронутым у ног. Застываю в дверях, боясь выдать свое присутствие. Он наклоняется, чтобы развязать шнурки на ботинках, снимает их. Каждое движение дается ему с трудом и причиняет боль. Он выглядит постаревшим, изможденным и потрепанным.

Тишина давит мне на грудь.

– Джозеф, – шепчу я, боясь произвести шум, напугать его. – Что случилось?

Он словно впервые замечает мое присутствие. Опускает взгляд и складывает туфли вместе, носок к носку и пятка к пятке, прежде чем заговорить.

– Она принимает наркотики. Тяжелые наркотики. Героин.

Удар, который сбивает с ног. Я часто дышу, тело как ватное, когда он рассказывает мне о том, что увидел. Убогая квартира. Матрас на полу, наркотики и мусор, разбросанные по столешницам, крики соседей, запах гнили и нечистот. Почти неузнаваемая Джейн. Мужчина, который привез ее в Калифорнию, с налитыми кровью глазами и мерзкой улыбкой. Свежие следы от уколов на руках.

– И я ничего не мог поделать!

Он рвет на себе волосы.

– Я не смог уговорить ее вернуться домой.

Когда я пересекаю комнату, чтобы сесть рядом с ним, мне кажется, что мои руки и ноги сделаны из кирпича. Я глажу его по спине, изображая спокойствие, хотя внутри у меня все сжимается.

– Ты не виноват. Она не ребенок… мы не в силах заставить ее делать то, чего она не хочет… даже если бы хотели.

Джозеф отстраняется от меня, его голос леденеет.

– Ты не видела это место. Ты не видела ее. Дело не в том, что она взрослая. Мы облажались, мы потеряли ее, она никогда не вернется.

Такое чувство, что мне дали пощечину.

– Ты хочешь сказать, что я в этом виновата?!

Он не смотрит на меня, не отвечает.

Я запинаюсь, теряя самообладание.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты меня не винишь, потому что я и так чувствую ответственность, и я не перенесу, если ты так думаешь. Просто не перенесу.

Он уступает, постукивая сложенными ладонями между колен.

– Это не твоя вина.

Я вскакиваю на ноги, охваченная чувством стыда.

– Моя! Я могла бы что-то сделать, я должна была с ней помириться до того, как она уехала, или пока она была еще в Бостоне. Мне поехать? Я поеду одна. Немедленно!

Он качает головой.

– Бесполезно… Я ее отец. Я должен защищать ее. И не сумел. Я ничего не сумел сделать. Джейн пропала, ясно? Она никогда не вернется домой и живет с каким-то ублюдком, которого интересуют только наркотики.

Его голос хрипит, как будто он плакал в самолете. Я снова чувствую, как во рту становится кисло. Джозеф надрывно откашливается.

– А как она смотрела на меня… Ты бы ее не узнала.

У меня в голове сплошное минное поле обвинений и воображаемых сцен с Джейн, хрупкой и напряженной, со шприцем в руке. Я не могу ничего понять. Ее лицо расплывается в тумане, смешивается с другими лицами: моя дочь, не моя дочь… Так бывает во снах.

– Она думает, что ты мне изменила.

– Что?!

Толчок в грудь, нож, приставленный к горлу в темноте.

– С Сэмом, тем летом.

– Что-о-о-о?!

– Она слышала, как вы разговаривали после ее дня рождения.

Я чуть не смеюсь, настолько абсурдно это звучит.

– Что же она услышала?

– Как он просил тебя сбежать вместе в Париж, путешествовать, пить вино и заниматься любовью.

Голос Джозефа искажен и полон горечи. Я вспоминаю, и у меня внутри все переворачивается. Рука Сэма на моем колене, летний воздух пропитан запахом алкоголя и дыма от костра…

– А она случайно не слышала, что я ответила?

– Нет. Но я сказал ей, что ничего не было.

– Ты поверил, что я тебе изменила?

Меня как током ударяет от осознания того, почему появилось напряжение между нами с тех пор, как ушла Джейн. Я натыкаюсь на стену жара, едва могу дышать, ответ на вопрос получен под дулом пистолета, мое сердце бешено колотится.

– Боже мой, ты все это время об этом думал!

– Нет, не думал, – отвечает Джозеф тихо и твердо.

– Я не изменяла. Я бы никогда!..

– Почему ты не рассказала?

Мой голос от удивления повышается на октаву.

– Потому что это было так нелепо! Я сказала ему, что он не в себе, что это совершенно неуместно, что я счастлива в браке, что он вообще еще ребенок. О чем тут рассказывать?!

– Но почему он решил, что может спросить?

Теперь я слышу обиду, вопрос, который терзал Джозефа.

У меня камень застрял в горле.

– Я не знаю.

– Он, должно быть, думал, что есть шанс.

– Шансов не было.

– Но, должно быть, он что-то уловил.

Его лицо искажено болью.

– Я ведь чувствовал!

– Чувствовал что?

Мое лицо вспыхивает от этого, настоящего обвинения.

– Между вами что-то было.

Меня мутит.

– Вот почему я ничего не говорила. Я не хотела, чтобы ты додумывал. Я так боялась, что это вызовет сомнения… что это заставит тебя усомниться…

– Ты должна была сказать мне.

– Теперь я это понимаю.

Я трогаю его за локоть, но Джозеф не реагирует, как будто я предлагаю примирение каркасу кровати.

– Так что же тогда было между вами?

– Ничего, – настаиваю я.

– Издеваешься?

– Ничего романтичного. Клянусь.

Я путаюсь в словах, пытаясь восстановить в памяти то веселое лето, воспоминания о котором я так старательно подавляла, что оно почти забылось.

– Это… Боже, это так унизительно.

Джозеф молчит, уставившись на свои ботинки.

– Он думал, что я что-то из себя представляю. Он говорил со мной о путешествиях и музыке, и это было… Не знаю, приятно – притворяться, что я не мать, а кто-то другой. Больше, чем хозяйка гостиницы. Он заставил меня почувствовать, что еще не слишком поздно.

– Я тоже думаю, что ты интересный человек…

Я не знаю, как заставить его понять, не оскорбляя его, не углубляя пропасть между нами, которая похоронит меня заживо.

– Рядом с ним я была другой. Мне нравилось быть такой или притворяться такой, какой я хотела бы быть. Но ничего больше. – Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. – Сэм совершенно неправильно истолковал ситуацию. Расставание с тобой – это что-то из разряда фантастики. Я не говорила тебе об этом, потому что если бы я рассказала, то это могло бы прозвучать как нечто возможное. И как будто я сама дала повод.

Я иду на попятную, желая все исправить, и продолжаю:

– Я была напугана и смущена тем, что он решил, будто может заигрывать со мной. Я потом все думала и пыталась понять, где я что сказала не так. Прости-прости-прости! Я должна была тебе сказать. Я просто не стала делать из мухи слона.

Унижение нарастает, словно метроном стыда, отсчитывающий годы с тех пор, как я в последний раз разговаривала со своей дочерью.

– Боже, выходит, Джейн все это время была уверена, что я тебе изменила? О господи!

– Полагаю, это только часть проблемы. Более серьезной проблемы.

– Что мне сделать?

У меня щиплет в носу, и я готова расплакаться.

– Понятия не имею.

Я чувствую себя опустошенной; тишина, повисшая между нами, напоминает о милях, которые он преодолел, чтобы вернуться домой, потерпев поражение, о годах, которые мы провели вместе, пока он хранил эту тайну.

– Мне очень жаль, Джозеф. Я надеюсь, ты найдешь способ простить меня.

– Ничего же не было, – произносит он холодно. – Мне нечего прощать.

– Но я должна была сказать тебе, чтобы ты не мучился этими вопросами.

– Прости, я не умею делать так, чтобы ты чувствовала себя интересной…

Извинение от раненого человека, которому нечего терять.

– Нет-нет-нет! Только не переворачивай мои слова! Наори на меня, что ли! Хлопни дверью, отправь спать на диван! Сделай что-нибудь!

– Я не сержусь на тебя, Эвелин.

Его слова – это вздох, в котором больше нет борьбы.

– А ты разозлись! Я сама на себя злюсь.

– Это было давно.

Горячие слезы текут по моим щекам.

– Мне так стыдно… Ты действительно думал, что я могу быть с кем-то другим? Что такая мысль приходила мне в голову?

– Я хотел тебе дать выбор, выход, если ты этого захочешь.

Мой подбородок дрожит, я пытаюсь сдержаться.

– Прости!

– Жаль, что я не могу удовлетворить эту твою потребность. Не знаю… Может, нам…

– Что? Продать гостиницу?

Ответом служит его молчание. Потом он говорит:

– Прости…

Больше нечего сказать. Мы сидим в полутьме, не прикасаясь друг к другу. В конце концов, измученные чувством вины и стыда, мы заставляем себя лечь в постель, но оба не можем заснуть.

Я складываю отбеленные полотенца, мысленно составляя список всего, что нам понадобится на День благодарения. Большинство гостей приехали в город навестить родственников, поэтому мы не предлагаем полноценный ужин, зато на завтрак я пеку тыквенный хлеб, намазываю на рассыпчатую поверхность масло, а по вечерам подаю в холле горячий пряный сидр с дольками апельсина. Мы устраиваем небольшой праздник с моей мамой, Вайолет и Томасом. Томас дома только на один день, а у Вайолет, которая учится в Университете Тафтса, каникулы.

Я отчаянно хочу, чтобы они приезжали чаще. С тех пор как Томас начал работать на Манхэттене, мы почти не видимся, и, хотя Вайолет учится на последнем курсе колледжа, я все еще представляю, как она лежит у себя в комнате на животе, скрестив ноги, и листает журнал. Причем именно у себя в комнате, а не в их с Джейн комнате; порой я мысленно убеждаю себя, что там только одна кровать, а не пара, которые стоят пустые и идеально заправленные, как могилы. Письма, которые мы отправили, деньги, телефонные сообщения – все осталось без ответа. Ночами мы рыдали до изнеможения, мечтая спасти Джейн из кошмарной реальности. Иногда только этот способ – «это комната Вайолет» – помогает мне спокойно пройти мимо. Слишком тяжело горевать по Джейн каждый день, сознавая, что в любой момент может раздаться звонок, который поставит нас на колени.

Джозеф сидит за кухонным столом, просматривая бухгалтерские книги и дважды проверяя бронирование, когда звонит телефон. Он бросает взгляд на мои колени, заваленные постельным бельем, и неохотно тянется к телефону.

– Спасибо, что позвонили в гостиницу «Устричная раковина»! Чем могу помочь?

Повисает пауза.

– Джейн?!

Джозеф выпрямляется, календарь бронирования падает ему на колени. Я роняю полотенце и смотрю на него, не веря своим ушам. После двух лет молчания, с тех пор как Джозеф отправился в Калифорнию, – неужели?.. Его голос срывается.

– Конечно, можно, доченька! Конечно… – Еще одна пауза. – Нет, нет, не волнуйся, мы все закажем, мы обо всем позаботимся!

Джейн что-то говорит на другом конце провода.

– Хорошо, скоро встретимся! Мы тебя любим!

Джозеф кладет трубку на рычаг и смотрит на нее так, словно услышал голос призрака. Его глаза наполняются слезами, когда они встречаются с моими, а губы приоткрываются в шоке.

– Джейн возвращается домой.

Он вскакивает на ноги, в спешке опрокидывая стул; вскакиваю и я, рассыпая белье по полу. Джозеф хватает меня, сжимает в объятиях.

– Ты ничего не перепутал?

Я обнимаю его в ответ, не в силах поверить, что это может быть правдой.

– Нет! Она летит домой!

В течение двух лет, с тех пор как Джозеф вернулся из Калифорнии, с тех пор, как мы заговорили о Сэме, он был как порыв ветра. Молчалив, если не считать издаваемых звуков. Шум кофеварки. Шелест воды в душе. Шуршание газеты. Звяканье ключей. Скрип лестницы. Фырчание машины. Ничто из того, что я могла сказать или сделать, никакие попытки утешить, нежные прикосновения не вернули его обратно. Но теперь он отрывает меня от земли и кружит по комнате.

– Джейн возвращается домой!

– Она ведь сказала в семь пятнадцать?

Я ковыряю кожу вокруг ногтей – неприятная привычка, возникшая после побега Джейн. Стресс. Смотрю на часы. Еще нет и шести, а мы уже почти на месте.

– Ага, в семь пятнадцать.

Джозеф ослабляет хватку на руле и сжимает мою руку – не столько для того, чтобы успокоить, сколько чтобы я не порвала себе кутикулу.

– Перестань. Все будет хорошо.

В горле у меня пересыхает. Что хорошего-то?

На улице темно, как в полночь. Ноябрьское солнце с каждым днем садится все раньше, предвещая медленное наступление зимних холодов, которые продлятся до весны. Я застегиваю шерстяное пальто на все пуговицы – печка со стороны пассажира сломана, из вентиляции дует холодный воздух, пока я не задвигаю клапан. Джозеф сказал, что починит, но он был так рассеян, что, должно быть, забыл. Я не поднимаю эту тему. По радио «Иглс» поют «Десперадо», и слова настолько уместны, что у меня комок подкатывает к горлу. Джозеф не обращает внимания на текст, музыка проникает в его барабанные перепонки, доставляя ему пассивное удовольствие, так что иронию я обдумываю в одиночку, пока песня не заканчивается.

Мы проезжаем мимо указателя на аэропорт Брэдли, и Джозеф перестраивается в правый ряд, ожидая съезда. Я засовываю пальцы под бедра, чтобы унять нервный тик и согреться. Прошло так много времени с тех пор, как он держал меня за руку в порыве нежности. Прошло так много времени с тех пор, как он притянул меня к себе для долгого, спонтанного поцелуя или обнял, уткнувшись носом в мою шею сзади, пока я мыла посуду после ужина. Как будто он так и остался в Калифорнии, и вернулась только его тень, оболочка.

Мы объезжаем парковку и наконец находим свободное место. Прибыли на час раньше. Мы выехали раньше, чем нужно, все равно дома мы просто слонялись взад-вперед. Мы полны нервной энергии, нам не терпится попасть туда, увидеть Джейн. Теперь, когда мы здесь и на взлетную полосу садятся самолеты, я в ужасе. Что, если она не простила меня за все те годы, что мы провели в молчании? Что, если она винит меня в том, как сложилась ее жизнь? Затем мелькает мысль, за которую мне становится стыдно: ее кожа, следы от уколов… а что, если у нее какая-нибудь нехорошая болезнь? Пока мы идем к терминалу, я снова ковыряю кутикулу. Джозеф берет меня за руку и переплетает свои пальцы с моими. Поглаживает костяшки моих пальцев большими пальцами, и мое дыхание замедляется.

Стоим под табло «Прилеты» и ждем. Минуты тянутся бесконечно долго. Джозеф обнимает меня, и я благодарно прижимаюсь к нему. С каждой появляющейся и рассеивающейся толпой мое сердце учащенно бьется, но каждый раз это море незнакомцев. Я смотрю на часы Джозефа. Семь двадцать пять. Выходит еще одна толпа. Бизнесмены. Семья в одинаковых футболках: на фоне моста Золотые ворота блестящая надпись «Калифорния». Стюардессы в синей форме. И вот вдалеке, среди мельтешащих рук и ног, появляется она.

Через плечо у Джейн перекинута потрепанная сумка. Война во Вьетнаме закончилась, но она выглядит так, словно только что с протестного марша. У нее длинные растрепанные волосы, футболка и джинсы поношены. Джозеф был прав: она неимоверно худа, руки и ноги похожи на зубочистки. Я готовлюсь к тому, что Джейн первой поприветствует Джозефа, что она будет сдержанна или даже холодна со мной. Она оглядывает толпу, пока не видит нас, беспокойно вертит головой. Мы бросаемся к ней, и Джозеф зовет ее по имени. Она оборачивается на звук и замечает нас. Расталкивая толпу, мы прокладываем себе дорогу. Когда мы приближаемся, у меня перехватывает дыхание: Джейн держит за руку маленькую девочку, которая прячется у нее за ногами.

Когда Джейн видит нас, она сажает девочку себе на бедро и бросается ко мне, крепко обнимая, а этот ребенок – ребенок Джейн? – оказывается беспомощно зажат между нами.

– Мам… Прости… Прости, прошу тебя!

Она всхлипывает, ее плечи дрожат.

Я глажу ее по волосам, мое сердце разрывается, а в горле комок от слез, и говорю:

– И ты меня прости…

От нее не пахнет ни сигаретами, ни алкоголем, ни травкой, я улавливаю лишь слабый запах пота и еще какие-то незнакомые запахи, обрывки ее прошлой жизни, о которой я никогда не узнаю. Маленькая девочка точно ее дочь, это копия той малышки, которую я носила на бедре целую жизнь назад; невозможно, но правда. Я обнимаю их обеих, слишком ошеломленная, чтобы говорить.

Джейн отстраняется, беря себя в руки.

– Мама, папа, познакомьтесь, это Рейн. Ваша внучка.

Маленькая девочка, уткнувшись личиком в плечо Джейн, поглядывает на нас из-за завесы кудряшек. Внучка. Рейн. Уже такая большая. Моя внучка… У меня есть внучка.

– Джейн, боже мой, Джейн!

Джозеф со слезами на глазах нежно протягивает руку, чтобы дать пять. Рейн неуверенно хлопает его по руке, улыбаясь.

– Джейн, я…

Все фразы, которые я репетировала, бессмысленны в свете маленькой девочки, дочери Джейн. Кроме одной.

– Мы рады, что ты дома.

По дороге к машине мой страх возвращается. Мы получили то, о чем молились: наша дочь вернулась живой и невредимой. И даже больше, чем мы могли себе представить, – внучка, которой всего четырнадцать месяцев, чудо, подарок, возможно, даже причина всего этого.

Но я понятия не имею, что нам делать дальше.

Глава 23

Эвелин

Апрель 2002 г.

Я выхожу на улицу, держась за стены, пока не добираюсь до своей скамейки, чтобы сесть неподалеку от Джозефа. Он опускается на колени спиной ко мне, убирая пожелтевшие и увядшие стебли, чтобы освободить место для свежих зеленых побегов. В воздухе чувствуется прохлада, ветерок, несмотря на яркое весеннее солнце, отдает зимними нотками.

Джозеф поворачивается, когда я с хрустом разгребаю мусор.

– Как отдохнула?

Интересно, как долго я проспала; я даже не помню, как легла.

– Снова мама приснилась.

– Часто думаешь о ней, да?

Я вожусь с пуговицами на кофте, когда поднимается ветер, не желая просить Джозефа о помощи.

– Судя по тому, какой она была в конце концов, как, должно быть, ей было страшно… Не могу представить, как проходила бы через это без тебя. А у нее никого не было.

– У нее была ты.

– К тому времени она уже не понимала, кто я такая.

Мама шесть раз терялась в нашем районе; а когда ее нашли блуждающей после полуночи в разгар зимы и она заявила, что ей нужно доставить поздравительную открытку, у нас не осталось выбора. Последние четыре года своей жизни она провела в доме престарелых, и резкого запаха чистящего средства, перебивающего вонь разложения, было достаточно, чтобы хотелось развернуться и уйти. Каждый день ее реальность смещалась в другую точку времени, где были живы потерянные близкие, а старые раны были свежими и ноющими. Мрачные палаты, тишина, нарушаемая только жужжанием телевизора или редкими бессвязными стонами, пустые взгляды жильцов. А ведь каждый прожил жизнь, у каждого есть своя история. Забвение. Ожидание. Ожидание любимых. Сидят, ждут, когда им на колени принесут еду и покормят с ложечки.

– Ты была для нее утешением.

Джозеф замечает, что я вожусь с пуговицами.

– Замерзла?

Я качаю головой. Облако рассеивается, окутывая меня солнечным светом. Сон вновь не дает мне покоя.

– Мне жаль ее… Она была так одинока всю свою жизнь.

Я никогда не видела, чтобы мои родители проявляли друг к другу нежность, не то что родители Джозефа. Миссис Майерс осыпала поцелуями чумазые щеки мистера Майерса, а он кружил ее по гостиной под крутящуюся пластинку. Я редко видела маму и папу в одной комнате, за исключением трапез, они практически не касались друг друга, разве только чтобы передать спички для сигарет. И то, как я ссорилась с ней, то, как я бросила ее, когда Томми погиб… Это она не выходила из своей комнаты или я не обращала внимания на ее невообразимое горе, горе матери, вынужденной хоронить ребенка?

– В моем сне она звала на помощь, а я не спасла ее, и все потому, что она разозлилась на меня и накричала.

Еще одна слеза скатывается по щекам. Джозеф молчит, слушает меня и дергает увядшую кисть, собирая ее в кучу рядом с собой.

– Она была такой вредной… Но, может, это был единственный известный ей способ привлечь внимание близких? Кто знает…

Я пожимаю плечами, щеки краснеют от стыда. Раньше я думала, что это она отвергла меня… или просто я никогда в ней не нуждалась? Мой корабль благополучно добрался до суши. Меня окружали Томми и Джозеф, Мэйлин, дети. А она была заперта в доме, как неприкаянный дух, оплакивая своего сына, брошенная дочерью, игнорируемая мужем, дрейфуя по течению, ожидая, когда кто-нибудь обратит на нее внимание.

– Пришлось потерять ее, чтобы наконец понять ее.

Наш последний разговор звучит у меня в ушах.

– Я не смогла быть рядом с ней, пока не стало слишком поздно.

Джозеф кивает.

– Не изводи себя. Иногда требуется время, чтобы увидеть вещи такими, какими они были на самом деле.

Я пытаюсь вспомнить сон, хотя он начинает распадаться на фрагменты и ускользать. Хотя детали расплываются, я слышу, как она зовет меня по имени, зовет на помощь. Я чувствую, как волны окатывают мне ноги, а она уплывает прочь.

В доме престарелых я видела мало мужчин. Комната за комнатой заполнены женщинами, которые потеряли мужей, друзей, детей и часто рассудок. Что хуже потерять – того, кого любишь, или способность узнавать его в лицо? Я рада, что мне не придется прожить годы без Джозефа или годы без воспоминаний, которые мы соткали вместе, как самую теплую шерсть.

Я спрашиваю:

– Ты боишься?

Прилив любви, который я испытываю к нему, почти невыносим: его скрюченные суставы, тупая боль, которую он разминает в ноге после долгого дня, его любовь к ночным заплывам, каждая интимная деталь, которую я ношу с собой, нежность, которую я испытываю даже к грязи под его ногтями… Если бы мы были помоложе, я подползла бы к нему по траве и положила голову ему на колени, устремив взгляд в облака или уткнувшись носом ему в шею, шепча: «Ты боишься?» Увы, сегодня мне стоило большого труда выйти на улицу и просто спросить его с того места, где я сижу.

Он откладывает лопату и вытирает ладони друг о друга, потом с усилием поднимается, чтобы сесть рядом со мной на скамейку. Еще один приступ тоски, страстного желания забраться к нему на колени. Женщины в доме престарелых. Годами живут без любимого человека рядом – но живут. Составить план – это одно, а вот довести его до конца…

– Сомневаешься? – мягко спрашивает Джозеф.

– Постоянно. А ты нет?

Ему не нужно отвечать; я знаю, что мы испытываем одинаковые опасения, последствия нашего решения ложатся тяжким грузом на нас обоих. В доме Вайолет, на другой стороне сада, распахивается окно спальни. Как вести такой разговор, когда наша семья так близко, как обсуждать немыслимое?

– Как по-твоему, мы что-нибудь почувствуем? – спрашиваю я.

– Надеюсь, что мы заснем и все.

В шкафчике лежат лекарства, которые должны помочь мне успокоиться; их выписали врачи, которым я сообщаю, что боль невыносима. Они не знают наших истинных намерений, не знают, что настанет день, когда я потеряю больше, чем сохраню.

– А если после смерти ничего нет?

– Что ж, тогда мы не почувствуем разницы.

Да, он прав. Невозможно знать наверняка.

– Как ты думаешь, мы попадем в рай?

Он пожимает плечами.

– Разве рай может быть лучше, чем та жизнь, которую мы прожили?

Я приподнимаю брови.

– Ну тебе не придется драить туалеты.

Джозеф грустно улыбается.

– Надеюсь, там есть океан. И солнце, чтоб согреться после купания.

Я прислоняюсь к нему.

– Я была бы не против снова прожить нашу жизнь…

Он заправляет прядь волос мне за ухо, и я вновь становлюсь молодой, ровесницей тех детей, которыми мы когда-то были, сроднившихся с этим самым лугом. Джозеф встречает мой взгляд полными слез глазами.

– Я тебе уже говорил, что раем для меня была жизнь с тобой.

Слезы так и рвутся наружу. «Я не хочу умирать, ни сейчас, ни вообще. Я любила свою жизнь, я любила нашу жизнь, я хочу остаться».

Хорошо, что мы решили дождаться весны, чтобы не пропустить причудливую форзицию, азалии и тюльпаны, фиолетовые головки крокусов.

– Ты решил, где делать клумбу для малыша Рейн? – спрашиваю я.

У Рейн уже третий триместр. Ждать недолго. Еще один приступ, совсем другого рода тоска.

– Рядом с гладиолусами Джейн есть свободное место; неплохо, если бы ее цветы были рядом с цветами внука.

– Джейн скоро станет бабушкой. Выходит, что мы…

– Очень старые, – говорит он, и я смеюсь.

– Посмотри-ка, Джозеф!

Когда апрель сменится маем, а май – июнем, сад наполнится красками и жизнью. Это помогает мне вспоминать имена детей и внуков; иногда, когда я забываю, я представляю их цветы, и имена возвращаются. Я хочу увидеть цветы, которые будут символизировать ребенка Рейн, я хочу увидеть, как растет ее ребенок и разбивает свой собственный сад. Я хочу жить здесь вечно, перебирать мягкие лепестки и нюхать их. Какой жестокий побочный эффект – потерять аромат печенья в духовке, сладкий аромат луга. Если бы я знала, то каждое утро лежала бы в саду, вдыхая аромат жимолости и роз. Я заполнила бы кухонные столы свежей выпечкой: кексами, маффинами и булочками. Я пошла бы на Бернард-бич, вдохнула соленый воздух, мускусный аромат песчаных отмелей и водорослей. Я прижалась бы к Джозефу, вдохнула его кожу, мыло, пот и одеколон. Но заранее не знаешь. Иногда эти вещи забирают без предупреждения, и их не вернуть обратно.

– Хочешь чаю со льдом? – спрашиваю я.

По-моему, это идеальный момент для того, чтобы наполнить два стакана до краев льдом, положить две дольки лимона, две соломинки и столько чая, чтобы его хватило на весь день.

– Звучит заманчиво. Пойду сделаю.

– Нет, Джозеф, позволь мне. Я сейчас.

Прежде чем он успевает возразить, я кладу дрожащую руку ему на бедро и поднимаюсь со скамейки. Осторожно пробираюсь по дорожке мимо маргариток Вайолет и зеленых стеблей, которые в конце лета превратятся в лаванду Томаса, к крыльцу.

Я уже почти дошла до ступенек, когда вдруг падаю. Голубое небо над головой расплывается, острая боль прорезает спину, бедро и локти. Теплая струйка мочи стекает по ноге.

Джозеф, заслоняя солнце, спрашивает, все ли со мной в порядке, могу ли я встать, не сломала ли себе что-нибудь. Я в состоянии подняться, но боль обжигает жарким пламенем. Он осторожно поднимает меня на ноги и ведет внутрь, осматривает мои локти, ободранные до крови о вымощенную дорожку; слава богу, я отделалась только этим, как ни странно. Он изумленно смотрит на меня, на его лице написан страх. Я никогда раньше не падала. Я была близка к этому, спотыкалась, выходя из душа или оступаясь на пороге, однако всегда удерживалась на ногах или Джозеф поддерживал меня. Такого никогда не было.

– Я описалась, Джозеф, я…

Он стягивает с бедер мои испачканные штаны, и на меня накатывают рыдания. И когда он поднимает меня, словно куклу, на руки, я даю волю слезам.

Глава 24

Джозеф

Май 1977 г.

Вайолет позирует перед зеркалом в позолоченной раме, руки у нее в кружевных рукавах, наклоняет голову, чтобы надеть пару жемчужных сережек. Вокруг в нежно-голубых платьях суетятся подружки невесты, девчонки из Тафтса и Стони-Брук, что-то застегивая, прикрепляя, расправляя, как в сценке из «Золушки». Эту сказку я хорошо помню, потому что маленькая Вайолет много раз просила читать ее перед сном; кажется, это было сто лет назад и одновременно совсем недавно.

Джейн, главная подружка невесты, присела на колени рядом с Рейн, одетой в такое же голубое платье. Она набрала вес и приобрела свой обычный худощавый вид, больше не кожа да кости, как год назад. Волосы уложены и зачесаны назад, глаза ясные и сияющие, уверенность в себе растет по мере того, как рассеивается стыд, и она расцветает, отвлекаясь на рутинные дела: смену постельного белья, мытье ванн, подтверждение бронирования. Моя вина за те потерянные годы тяжела и неотвратима, за то, что я не смог лучше защитить нашу дочь, предотвратить ее самую глубокую боль.

Однажды, спустя несколько месяцев после возвращения домой, она поблагодарила меня. Мы сидели за кухонным столом, пока Рейн ела нарезанную на кусочки клубнику. Избегая моего взгляда, Джейн вытирала красный сок с подбородка Рейн.

– Спасибо, что приехал в Калифорнию. За то, что приехал ради нас обеих.

Она не выдержала и рассказала нам о своем пребывании там, о мужчине, за которым она следовала через всю страну, о боли, которую она принимала за любовь, о том, как та раскалывала и высасывала ее досуха. Рейн родилась такой маленькой и новенькой, что часть Джейн, которая от появления дочери проснулась, тоже захотела стать новой. Рассказала о стыде, из-за которого она еще долго держалась вдали от нас после рождения Рейн; о страстном желании быть с родными, которое в конце концов привело ее домой. Я схватил ее за одну руку, Эвелин – за другую, и мы держались, потому что больше не было слов, все слова, которые существуют, трепетали в наших руках, слова уже не могли ничего изменить, ничего исправить. Оставалось только любить ее – женщину, выбравшуюся из ада вместе со своей дочерью, которая сейчас держится за нас. Бросить спасательный круг девочке, которой она когда-то была, для женщины, которой она однажды станет.

В комнате невесты Рейн, одетая в пышную корону и с венком на голове, тренируется разбрасывать лепестки, в то время как Джейн возится со своей прической. Кудри Вайолет собраны на затылке в низкий пучок, и, когда я встречаюсь взглядом с ее зелеными глазами в зеркале, я не могу не заметить, как сильно она похожа на свою мать в день нашей свадьбы. Эвелин была примерно ее возраста, нежная и радужная, с ней везде становилось светлей.

– Как я выгляжу, папочка?

Она сияет и кружится с грацией, как балерины в музыкальных шкатулках, которые она обожала в детстве.

– Чудесно! Просто красавица!

Я яростно моргаю, надеясь, что смогу взять себя в руки и повести ее к алтарю. Я крепко обнимаю ее и целую в щеку, а затем ухожу навестить Коннора. Церковь гудит от негромкой болтовни и предвкушения, сквозь витражи струится радужный свет. Эвелин проверяла, все ли гости расселись, и я натыкаюсь на нее в коридоре. Она в блестящем темно-синем платье, волосы завиты и заколоты так, как я давно не видел, щеки нарумянены, губы накрашены бледно-розовым. Трещина между нами затянулась; любое недопонимание ничтожно по сравнению с тем, что наша дочь наконец благополучно дома. И внучка – это совершенно новый вид нежности. Ее крошечная ручка принесла нам спасение.

Красота Эвелин останавливает меня даже в суматохе перед церемонией, дыхание перехватывает, и я возвращаюсь в тот момент, когда она впервые сошла с поезда. Самые яркие мгновения нашей совместной жизни бесконечно прокручиваются в голове, оттуда сюда, отсюда туда, и я вновь испытываю благоговейный трепет. Сегодня я люблю ее даже сильнее, чем тогда.

Она берет меня за локоть.

– Как Вай?

– Она такая красивая! Не могу поверить, что она сегодня выходит замуж.

– Да уж. Малышка выросла.

– Знаешь, она так на тебя похожа.

Эвелин кокетливо улыбается.

– Неужели?

– Ох, трудно ее кому-то отдавать.

– Если кто и заслуживает ее, так это Коннор.

– Хороший парень, правда?

– Хороший.

Она поправляет мне галстук-бабочку и игриво касается пальцами моего подбородка, я расслабляюсь от ее прикосновения.

– Я не знаю, куда ушло время… Куда оно ушло?

Эвелин качает головой и слегка пожимает плечами, не переставая улыбаться – мечтательной, легкомысленной улыбкой, которая напоминает мне о пронизанных солнцем поцелуях на пустынном пляже.

– Джейн у Вайолет сейчас?

– Да, и Рейн тоже. Увлеченно раскидывает лепестки по всей комнате.

– О боже! – Эвелин хихикает. – Будем надеяться, что для церемонии немного останется.

Меня наполняет ее смех, хочется перечислить все-все, что я в ней люблю. Морщинки вокруг рта, заострившиеся скулы, округлость бедер. Признаки возраста отражают каждый прожитый нами год, знаки на ее теле словно карта, которая говорит мне, что я дома, эти шрамы и веснушки, которые я обводил языком, которые я могу найти с закрытыми глазами, – единственное место, которое я когда-либо хотел знать. Я так сильно люблю ее, и сегодня меня распирает от желания говорить ей об этом снова и снова. Но я не говорю, потому что «я люблю тебя» стало обычным делом, точкой в конце предложения, а не взрывом нежности, который происходит, когда слова произносятся впервые. Мне нужны слова сильнее, чем «я люблю тебя». Нужны совершенно новые эмоции, чтобы описать всю глубину чувств к женщине, которой я отдал свою жизнь и которая отдала свою жизнь мне.

– Иди проверь, как там жених. А я уже пойду садиться. Скоро начало.

Она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня, и ее пальцы задерживаются на моей руке, даже когда она отворачивается. Кажется, она, как и я, становится жертвой романтики этого дня.

Коннор находится дальше по коридору, в противоположном конце церкви. Я стучу костяшками пальцев в дверь, и он приглашает меня войти. Его окружают трое братьев и отец, рыжеволосые, с бостонскими чертами лица, чуть более коренастые, более высокие, лысеющие или усатые варианты жениха. Я пожимаю ему руку и чувствую, как в нем происходит перемена: из мальчишки, который дерется со своими братьями, он превращается в мужчину, готового полностью посвятить себя женщине. Я провожаю его до двери; друзья жениха и отец следуют за ним по пятам. Церемония проходит в потоке слез и аплодисментов. Вайолет сияет, а Коннор дрожит, надевая кольцо ей на палец. Я внимательно разглядываю его во время церемонии бракосочетания, узнаю выражение полной беспомощности на лице. Мне хорошо знакомо это выражение; именно такое было у меня, когда я женился на Эвелин. Оно появляется у меня каждый раз, когда она смотрит мне в глаза, обезоруживая без малейших усилий.

В переполненном зале для приемов Вайолет и Коннора встречает хор поздравлений, потом они танцуют свой первый танец, а потом приглашают и остальных на танцпол. Я жестом подзываю Эвелин, хотя раньше ей пришлось бы меня вытаскивать. С тех пор, как Джейн приехала домой, ничто не мешает мне потанцевать с женой. Вайолет и Коннор покачиваются рядом с нами, не отрывая друг от друга глаз, продолжая свой собственный тайный разговор, сочиняя свою личную историю любви.

Я снова возвращаюсь к жизни молодожена. Вспоминаю те слова, которые мы произносили беззвучно, те дни, недели и месяцы, которые мы прятались под одеялом. Даже сейчас я питаю к ней слабость, отягощенный желанием прожить с ней бесконечные годы. Иметь возможность начать все сначала, здоровым и энергичным, заново узнать друг друга. Мы встретились, когда были детьми, и были единственными возлюбленными друг для друга. Меня пугает мысль: а если бы она исследовала мир, если бы покинула Коннектикут со спокойной душой, встретила бы она кого-то другого? Разбил бы ей кто-то сердце или, что еще хуже, любил бы ее так же сильно, как я? Выбрала бы она меня, если бы у нее был выбор?

Эвелин прижимается ко мне, не сводя взгляда с сияния вокруг Коннора и Вайолет.

– Вспоминаешь это чувство? – шепчет она, глядя на меня снизу вверх.

– Ну что за вопрос. – Я смотрю в эти постоянно меняющиеся глаза. – Никогда и не забывал.

Она прижимается губами к моим губам, и я глажу ее по спине, притягивая ближе.

– Я ждала, что ты так скажешь.

Блеск в ее глазах, когда мы танцуем, ее довольная улыбка придают мне смелости, и я спрашиваю:

– Ты выбрала бы меня снова? Если бы у тебя был шанс сделать то, что ты хотела? Это все равно был бы я?

Она молчит, наши тела плывут по течению других пар на переполненном танцполе, все покачиваются на волнах удовольствия.

Сперва мне кажется, что она не расслышала, но прежде чем я успеваю спросить снова, она говорит:

– Жалею ли я о чем-то несделанном? Чего я никогда не делала и, вероятно, никогда не сделаю? Что я хотела бы изменить? Да. Я солгала бы, если бы сказала, что ни о чем не жалею. Но ты, наши дети, все, что связано с нашей совместной жизнью… Это выбор, который я делала бы снова и снова. Это всегда был ты. Даже когда я боялась. Это всегда был ты.

Последнюю часть она произносит шепотом, как бы про себя. И мы кружимся вместе на танцполе, пока песни и люди вокруг нас не сливаются в самую красивую, успокаивающую мелодию, как волны у берега, пока в моих объятиях не остается только Эвелин, а волны накатывают и отходят, отходят и накатывают, одновременно размывая и удерживая время.

Сентябрь 1983 г.

Мы договорились навсегда закрыть «Устричную раковину» после Дня труда, знаменующего окончание лета в Стони-Брук, когда на пляжах убирают полосатые зонтики, а сезонные коттеджи заколачивают на зиму окна досками. Мы говорили об этом годами, накапливали сбережения и представляли, какой будет жизнь на пенсии, спорили, хватит ли у нас решимости закрыть двери. Мы продержались в этом бизнесе дольше, чем кто-либо другой из наших знакомых, более тридцати лет. Поблизости есть еще несколько отелей типа «постель и завтрак», и мы стали свидетелями неизбежной смены собственников, когда гостиницы превращались в частные дома, а частные дома – в гостиницы. Большинство семейных заведений работают около десяти лет, прежде чем их продают или закрывают. Уровень выгорания высок, потому что требования к владельцу гостиницы постоянны – делиться своей жизнью с незнакомцами, быть доступным, гостеприимным и незаметным одновременно. Однако продать «Устричную раковину», с ее кедровой черепицей, такой же серой и обветренной, как и я, было немыслимо.

Но теперь наши дети живут своей жизнью. Недавно обручились Томас и Энн, Вайолет беременна третьим ребенком, а Джейн опять стала той дочерью, которую мы знали, смелой и предприимчивой. Не дикой, не идущей по пути разрушения, а просто свободной. Восемь лет они с Рейн прожили с нами, помогая регистрировать гостей, подавать завтрак, менять постельное белье. Я скучаю по топоту маленьких ножек Рейн в коридоре, по Джейн, потягивающей кофе за кухонным столом, – и горжусь тем, сколь многого она достигла. У нее своя квартира, постоянная работа кассиром в банке в городе, она посещает курсы журналистики в муниципальном колледже. Наверное, сейчас самое подходящее время перевернуть страницу. В отличие от моих родителей, которые были вынуждены закрыться и оплакивать гостиницу как близкого человека, наша мечта не была унесена ураганным ветром. Когда мы закроемся, мы закроемся про собственному выбору, и не потому, что нас доконала работа, а потому, что мы хотим проводить время так, как нам нравится, и чтобы наш дом стал только домом.

Последний гость выехал; мы с Эвелин вместе идем до конца подъездной дорожки. Стоит прекрасный сентябрьский день, легкий ветерок, облака лениво проплывают мимо.

– Сделаешь это почетное дело? – спрашивает Эвелин, протягивая мне плоскогубцы, и я снимаю с цепочки выцветший указатель «Устричная раковина».

– И что теперь?

Мы оба смеемся. Она обнимает меня, а я зарываюсь подбородком в ее волосы. В нашем мире вдруг стало так тихо, только мы вдвоем.

– Ты должен что-то придумать… Выход на пенсию – подарок судьбы, и я бы не хотела, чтобы ты заскучал.

Я молчу, чувствуя себя очень неуверенно.

– А что я должен придумать?

Эвелин шевелит бровями.

– Что угодно. В этом вся прелесть!

Ей легко говорить. У нее есть другие мечты, другие желания, помимо меня. Длинный список. Я уже не в первый раз задаюсь вопросом, люблю ли я ее больше, чем она меня, достаточно ли меня для нее. За что я ее так сильно люблю? Потому что она – это все, чем я не являюсь, и все, чем я хотел бы стать. Я завидую ей. Даже в самые мрачные дни она чувствовала больше, чем когда-либо я, уходила глубже в себя, чтобы родиться заново.

Жаль, что я не могу предложить ей больше, не могу поделиться каким-нибудь интересным секретом. Есть вещи, которые мне нравятся в нашей тихой красивой жизни, например горячий кофе после душа по утрам или холодные струи воды вокруг моего тела во время первых летних заплывов. Но я не мечтатель. Я просто плыву по течению, в котором оказался.

Я возродил мечту своих родителей, справлялся без них все эти годы. Вместе с Эвелин мы впустили воздух в пыльные комнаты, наблюдали, как они расцветают от болтовни и жизни, обслуживали постояльцев и растили детей так же, как это делали они; мы жили в тени их памяти, в то время как они существовали в уголках нашей. Для чего-то большего не было ни места, ни необходимости. У нас едва хватало времени на друзей, хотя Эвелин всегда была душой компании, а я изо всех сил старался поддерживать светскую беседу. И такая близость, как с Томми, у меня больше ни с кем не возникала; отношения складывались и исчезали в зависимости от жизненных этапов. Дружба Эвелин с другими женщинами была сведена на нет напряженным графиком. Звучали лишь обещания чаще встречаться. Но, как я уже сказал, я не несчастен. И все же я не могу ответить на вопрос Эвелин.

– Ты слушаешь?

– Слушаю-слушаю. Разве это так уж плохо – хотеть провести с тобой время?

– Я тебе надоем, если мы будем все время проводить вместе.

– Мы женаты тридцать восемь лет. Если я еще не устал от тебя, то вряд ли когда-нибудь устану.

Ее объятия больше не успокаивают меня, и я отстраняюсь.

– Пойдем? Я хочу найти для него место.

Я поднимаю указатель, показывая, что сейчас мне есть чем заняться.

Эвелин говорит мне вслед:

– Подумай об этом, ладно?

Чего я хочу? Боже, если бы я знал. Я хочу провести время с ней, с любимыми людьми. Я хочу провести время с теми, кого мы потеряли. Я хочу вернуться к началу. Я хочу взять ее за руку в полосе прибоя под бешеный стук сердца. Я хочу, чтобы она снова сказала мне «да».

Глава 25

Джозеф

Май 2002 г.

Позади меня со скрипом открывается москитная дверь. Появляется Эвелин в цветастом платье с длинными рукавами; она уже одета для вечеринки, длинные серебристые локоны зачесаны назад. Я с самого завтрака разбрасываю мульчу, сажаю красные циннии и борюсь с тлей, пытаясь сделать как можно больше, прежде чем наступит пора приводить себя в порядок. Воздух прохладный, но на солнце достаточно тепло.

Она идет по дорожке, что-то пряча под мышкой.

– Как цветочки Вайолет?

– Нормально.

Я направляю распылитель на нижнюю сторону пораженных листьев, сморщенные маргаритки – питательная среда для вредителей.

– Будем надеяться, что это решит проблему.

Она садится на скамейку, и в утреннем свете темные круги у нее под глазами становятся более заметными, фиолетовыми и полупрозрачными. Она засовывает руки в карманы кофты и говорит:

– Люблю это время года…

Весна в разгаре, клумбы в полном цвету, растут вместе, превращаясь в калейдоскоп красок, пионы словно розовые облака, все зеленеет и становится ярким, когда вырастает заново. Колибри порхает вокруг жимолости, цветки черноглазой сюзанны трепещут от малейшего дуновения ветерка, солнце выглядывает из-за облаков. Много дней прошло вот так, и Эвелин составляла мне компанию, читая или делая записи в блокноте, пока я работал. Иногда я перехватывал ее пристальный взгляд, устремленный на фиалки, а не на страницы, лежащие на коленях, и задавался вопросом, где же витают ее мысли. Видела ли она меня, в отчаянии ждущего ее в конце дорожки? Или она была в самых первых мгновениях, с лепестками в карманах и цветками в волосах? Она запрокидывает голову, греясь на солнце.

– Прекрасное утро!

– Красота! – соглашаюсь я, не сводя с нее глаз.

До сих пор, спустя столько лет, она невероятно красива.

– У меня для тебя сюрприз.

Она достает из-за спины резную деревянную шкатулку и ставит себе на колени.

Я замираю, застигнутый врасплох.

– Я не знал, что мы делаем подарки.

– А это не обычный подарок.

Эвелин барабанит пальцами по крышке.

– Я долго хранила их для тебя, ждала подходящий момент.

Я наклоняю голову, заинтригованный, и, насколько могу, отряхиваю грязь, вытирая руки о свои поношенные джинсы. Она похлопывает по месту рядом с собой, и я сажусь.

– Я начала писать тебе письма, пока ты был на войне, и так и не перестала.

Она поднимает крышку коробки; та до краев заполнена конвертами, на каждом из которых написано мое имя.

– Здесь есть письма, когда я хотела рассказать тебе о своих чувствах или снять груз с души, и по одному на каждое важное событие, которое было у нас на пути.

– Эвелин… – Ее имя – вот все, что я могу произнести, ошеломленный.

– Просто праздник какой-то, да?

Она сияет, а у меня нет слов. Меня ждут шестьдесят лет ее самых сокровенных мыслей, запечатленных на страницах.

– Я не знаю, как и благодарить…

И снова, как часто бывает, я хочу, чтобы нашлись слова сильнее, чем «Я люблю тебя». Она перекладывает коробку со своих коленей на мои, и я спрашиваю:

– При тебе читать?

– Не знаю… Честно говоря, я не помню, о чем в них говорится. Я никогда их не перечитывала. Я просто сохранила их для тебя, на будущее.

Я обнимаю ее за плечи, безуспешно пытаясь найти ответ, которого заслуживает подобный жест.

– Сначала я их писала, потому что ты был далеко, и я так много хотела тебе сказать, а потом Томми… и мы не разговаривали. Но я не могла перестать писать. Сперва это помогало мне собраться с мыслями, затем, по прошествии лет, стало способом запечатлеть нашу совместную жизнь, маленькими моментальными снимками во времени. Я все думала, когда их тебе отдать, все ждала какого-то самого важного события. Сегодня, кажется, самое подходящее время.

Она прислоняется ко мне и достает из коробки письмо, лежащее на самом верху. Конверт пожелтел и стал хрупким на ощупь, на лицевой стороне выцветшими чернилами написано мое имя.

– Читай их в любом порядке, только начни с этого, первого письма, которое я написала.

– Ничего, если мы прочтем его вместе?

Она едва заметно кивает, и я слабею, понимая, что после стольких лет, несмотря на то, что я раздвигал языком ее бедра, гладил ее по обнаженному животу, в то время как наши собственные дети уютно устроились в ее чреве, кончиками пальцев срывал неприглядные волоски с ее подбородка… я понимаю, что совместное чтение сокровенных писем заставляет ее стесняться.

Я переворачиваю конверт и аккуратно распечатываю. Бумага внутри тоже пожелтела. В правом верхнем углу стоит дата: 15 июня 1942 года. Год вызывает у меня комок в горле. Мы тогда как раз записались добровольцами, но я еще не увидел войны, а Томми, полный жизни, бесстрашный и дерзкий, стремился стать героем.

С трудом сглатываю и молча читаю.

Дорогой Джозеф!

Вы с Томми только что уехали, а я снова сижу на Бернард-бич, только уже в одиночестве. Я хотела бежать за поездом по рельсам. Я хотела умолять вас остаться. Это так ужасно – стоять и смотреть, как вы исчезаете.

Мне страшно, Джозеф. Я боюсь, что больше тебя не увижу. Я боюсь того, как война может изменить тебя. Я боюсь, что ты вернешься и больше не будешь меня любить.

Любовь. Мне неловко произносить это слово, словно, если я буду употреблять его слишком часто, ты возьмешь свое признание обратно. Ты сказал, что любишь меня. Ты любишь меня! А о том, что можешь разлюбить, – думать невыносимо. Прости, что не сказала тебе эти слова тоже. Я зла на себя и сожалею об этом с тех пор, как ты уехал. Я хочу, чтобы ты знал: я действительно люблю тебя. Я любила тебя отчаянно на протяжении стольких лет, надеясь, что однажды ты почувствуешь то же самое. Теперь я знаю о твоих чувствах, но тебя рядом нет. Пожалуйста, вернись ко мне, чтобы я могла сказать тебе это лично. Я тебя люблю. Я всегда любила тебя и никогда не перестану любить.

Навечно твоя,

Эвелин

Когда я дочитываю до конца страницы, у меня перед глазами все плывет, и я возвращаюсь в настоящее: Эвелин прислоняется ко мне в саду, в новом десятилетии, в новом тысячелетии. Прошло так много лет с тех пор, как она написала это письмо, невинная, несломленная девушка, ждущая меня на Бернард-бич. Мы столько прошли с тех пор, войну и потери, и продолжили жизнь там же, где начинали.

Каким молодым и уверенным я был тогда, и она была ответом на все вопросы. «Я всегда любила тебя и никогда не перестану любить. Навечно твоя». Как отчаянно я хотел услышать эти слова, пока был на войне, как сильно ждал, когда вернулся. Мысль о том, что она испытывала те же чувства, сейчас, шестьдесят лет спустя, заставляет меня упасть на колени. Моя привязанность к ней почти невыносима, нежность ее любви озаряет меня изнутри, наполняет чистейшим светом.

Эвелин

Сад мерцает гирляндами, извилистые дорожки украшены чайными свечами и фонарями. Тони и Рейн, отвечавшие за кухню, приготовили пасту с ручными фрикадельками и соусом его бабушки, маслянистый чесночный хлеб и салат, заправленный оливковым маслом и бальзамиком, которые прислала родня с Сицилии. На столе стоят графины с красным вином, кувшины с ледяной водой и клубничным лимонадом, а также свежесрезанные букеты.

Это похоже на свадьбу, бар-мицву, канун Нового года, на подготовку к чему-то новому, чему-то, что ждет нас после этого вечера, потому что сейчас мы здесь, у нас кружится голова от веселья, огней, цветов и звезд, нашего единения.

Вайолет подходит ко мне и протягивает бокал шампанского.

– Подкрепись.

– Никаких речей, – говорю я, теперь уверенная, что они будут.

Вайолет улыбается, пожимая плечами.

– Ты же обещала, ничего грустного, – предупреждаю я, принимая напиток, зная, что этот вечер – уже больше, чем я могла бы пожелать, и что я не могу гарантировать, что не расплачусь, если мои дети начнут говорить приятные вещи.

– Что речей не будет – я не обещала!

Она целует меня в щеку и несет еще один бокал Джозефу.

Он находит меня и обнимает за талию, в то время как Томас стучит по бокалу ножом для масла, и мы все поворачиваемся к нему.

– Во-первых, я призываю вас делать ставки. – Томас указывает на своих племянников и племянниц. – Кто-нибудь угадает, хотя бы примерно, сколько раз ваша мама будет сегодня плакать?

Вайолет хлопает его по руке.

– Ты сама просила, чтобы повеселей, – поддразнивает он.

– Не за мой же счет! – улыбается Вайолет.

Коннор подходит к ней, протягивает бокал, и она сжимает его руку в знак благодарности.

– Вы двое не похожи на других родителей; вы вообще ни на кого не похожи. Трудно объяснить, каково это – быть сыном двух людей, которые так сильно любят друг друга. Вы действительно созданы друг для друга. Когда я был в возрасте Патрика, – он наклоняет бокал в сторону своего младшего племянника, – честно говоря, это было ужасно.

Все смеются.

– Теперь я понимаю, какой получил подарок судьбы – вырасти здесь, в этом месте. И вы нас вели. Не только помогали найти свой путь, если мы вдруг заплутали, но и поддерживали нас во всех начинаниях. Джейн – с ее журналистикой, меня – с переездом в Нью-Йорк, Вайолет и Коннору постоянно помогали с детьми и никогда не навязывали нам свои пожелания. Не навязывали «Устричную раковину», когда никто из нас не хотел подхватывать дело. И тем не менее вы продолжаете хранить дом, куда мы все можем вернуться, дом, который связывает нас вместе, где живут наши воспоминания. Я не так часто это говорю…

Его голос срывается, и я жалею, что далековато сижу, не обнять, но сейчас я ему не нужна, Энн рядом с ним, сжимает его руку.

– …Но я люблю вас обоих, и всем хорошим, что есть в моей жизни, – говорит он, поворачиваясь к Энн, – я обязан вам.

Вайолет промокает глаза салфеткой.

– Это называется повеселее?

Томас, весь в слезах, встречается взглядом с Райаном.

– Первое же выступление, и мы в дамках.

Вайолет смеется и снова его бьет.

– Наверное, моя очередь, – говорит Джейн, допивая остатки из своего бокала. – Мама, папа. С чего бы мне начать? Все знают, что у нас были свои моменты, не стоит углубляться в воспоминания. В общем, я давала прикурить. Не всем же быть как Вайолет.

Вайолет поднимает ладони:

– Вот уж спасибо.

Она бросает взгляд на Томаса, и он салютует ей бокалом.

– Вы двое – мои самые любимые люди на этой планете. – Джейн ловит взгляд дочери. – Прости, Рейн. Ты тоже. И этот ребенок.

Она указывает на живот Рейн, на туго натянутое платье. Затем поворачивается к нам.

– Но вы двое… Боже, вы спасали меня миллион раз, миллионом способов, и я не могу выразить, как я вам благодарна! Я счастлива, что все так сложилось, а ведь могло быть совсем по-другому. Я не знаю, как отблагодарить вас за те годы, что мы с Рейн здесь прожили. Не могу объяснить, что это значило – чувствовать себя в такой безопасности, делить с вами ее детство, вы всегда были рядом: когда ей нужны были сказки на ночь, когда она пошла в школу, когда у нее выпадал молочный зуб. Я снова обрела твердую почву под ногами и смогла построить свою собственную жизнь, чтобы дочь мною гордилась. Став матерью, я многое про нас поняла, мама…

Она поворачивается ко мне, и мои глаза наполняются слезами.

– Ты всегда была рядом, но я была слишком упряма, чтобы это увидеть. И, папа, ты неизменно был моей опорой, единственной пристанью. И здесь всегда будет твой дом, мы всегда будем твоим домом…

Джейн делает паузу, и я думаю, что сейчас она скажет «с мамой или без», однако предложение повисает в воздухе, а она продолжает:

– Томас прав, нам действительно повезло, что мы выросли здесь, но, более того, нам повезло, что вы оба нас ждете здесь с распростертыми объятиями.

Джозеф тоже плачет, и мне тоже не выдержать, это уже слишком, я никогда не смогу отблагодарить их за сегодняшний вечер, за то, что они чувствуют себя такими любимыми, такими счастливыми, такими переполненными благодарностью. Но прежде чем я успеваю возразить, встает Вайолет, вытирая глаза.

– Теперь я? – Она яростно моргает и улыбается сквозь слезы. – Как договаривались, вместо длинной речи – а честно говоря, мы все знаем, что я бы не смогла – я просто скажу вот что…

Вайолет поворачивается к нам с покрасневшими глазами.

– Мы вас любим. Мы так благодарны, что вы наши родители, за то, что вы научили нас любить море и друг друга, и благодаря этому, и всему, что вы нам дали, если мы когда-нибудь почувствуем себя одинокими, – ее голос срывается, – то, когда мы услышим шум волн, мы сможем закрыть глаза и снова будем здесь, с вами.

Все поднимают бокалы, слезы текут по щекам.

– За вас! – говорит Джозеф. – Мы вас любим!

Внуки убирают со стола, и кто-то включает магнитофон, освобождая место для танцев на лужайке. Маркус здесь и ведет Джейн за собой. Интересно, под каким предлогом она пригласила его сегодня вечером. Впрочем, то, как он обнимает ее за талию, как она запрокидывает голову, смеясь, дает мне ответ. Нет ничего такого, чего бы он не знал о ней, о нас.

Группа «Лукинг гласс» поет песню «Бренди», Вайолет с Коннором покачиваются в такт, внуки подпевают, к ним присоединяются Томас и Энн, Рейн и Тони, выкрикивая слова песни и пританцовывая. Поют историю о моряке и девушке, которую он бросил ради моря.

– Посмотри на них, Джозеф. – В моем голосе больше дыхания, чем звука.

Он сжимает мою руку.

– Вижу. Кто бы мог подумать, что нам так повезет?

Наша троица: и те, кого они любят, и те, кого они произвели на свет, – все сегодня здесь. Сейчас их очередь плести нить жизни, выбирать и ошибаться, побеждать и сожалеть, знакомиться, создавать семьи… Их песни будут звучать еще долго после того, как нас не станет.

– Какие же они все-таки разные, – смеюсь я. – Они правда все наши?

Хотя, честно говоря, они никогда не казались такими похожими, как в этот момент. Я вижу Джозефа в каждом из них, в непринужденной улыбке Вайолет, в ее нежности к брату и сестре, в осанке и спокойной уверенности Томаса, в преданности Джейн своей дочери. Вайолет обнимает Томаса и Джейн и, младшенькая, стоит посередине, они танцуют, прижавшись друг к другу, три совершенно разных человека, ветви одного крепкого, непоколебимого дерева.

– Они делают меня удивительно счастливой, каждый из них.

– Я всегда надеялся, что так и будет, – говорит Джозеф, целуя меня.

– Пошли тоже танцевать!

Мы подходим к краю лужайки, и Томас поворачивается к нам с широкой улыбкой. Обычно это мы тянемся обнять его, чтобы показать свою привязанность, но сегодня вечером он дал себе волю, он – сама радость, он здесь, полностью здесь, и он тянется к нам.

Впервые он заключает нас в свои распростертые объятия.

Глава 26

Эвелин

Ноябрь 1992 г.

Сэндстоун-лейн скрыта под покровом ночи, и фары отбрасывают жутковатый свет. Шины хрустят по тонкому слою снега, покрывающему подъездную дорожку. Джозеф осматривает мрачный пейзаж.

– Должно быть, буря порвала провода…

– Похоже на то.

Я не могу даже кивнуть, измученная приветствиями, объятиями и соболезнованиями. Похороны матери показались мне странной, мрачной вечеринкой, собрались наши друзья или друзья детей, все были в черном и разговаривали вполголоса. Священник прочитал соответствующую случаю молитву «Пепел к пеплу, прах к праху», а я стояла на ноющих ногах, удивляясь, как моя мать пережила столько людей.

Что за странная традиция – прощаться, стоя на коленях у гроба, обходить гостей с дежурными фразами и печальным лицом? Так проявляется наша собственная осмелевшая смертность. Все это слишком далеко от реального переживания потери, от последующей острой боли, на которую может натолкнуть знакомый запах, песня по радио, воспоминание, возникшее из ниоткуда во время мытья посуды.

Джозеф загоняет машину в гараж; жду, пока он в темноте шарит рукой на верстаке в поисках фонарика. Фонарь включается, и я следую за ним внутрь. Мы роемся в шкафчиках в поисках свечей и спичек и относим их наверх, в дом, слишком большой для нас двоих. Мы зажигаем почерневшие фитили, пока комната не погружается в мерцающий желтый свет, раздеваемся и чистим зубы в полумраке. Джозеф разжигает огонь в каминах по всему дому, а я достаю из шкафа несколько дополнительных одеял на случай, если за ночь тепло спадет.

Мой последний визит к матери в дом престарелых обернулся чувством вины и печали. Наш последний в жизни разговор состоялся в помещении, пропахшем резиной, нафталином и отбеливателем. Все началось с ее тирады о Мэйлин, о том, какой дикой и эгоистичной она всегда была, о том, что она никогда не навещала свою родную сестру. Очевидно, в тот день мать думала, что Мэйлин жива и здорова. Как иногда Томми и мой отец. Я завидовала ее наивности. Хотела бы я забыть и думать, что все, кого я когда-либо любила, сейчас просто вышли в другую комнату или слишком заняты, чтобы приехать навестить. Мне не следовало обострять, мне следовало бы уйти… а я не могла. Я так устала от ее криков, так устала от ее болезни, так устала быть рациональной, спокойной и терпеливой, стараясь не попадаться на ее удочку!

Мой голос понизился до рычания, а железные зубы затаенной обиды раскрылись, как медвежий капкан.

– Почему ты отослала меня жить с ней, если считала, что она такая ужасная? Я тебе надоела? Ты хотела, чтобы только Томми был дома, а меня как будто бы вообще не существовало?

Мать крепко зажмурилась, словно от боли, но, когда она их открыла, в ее взгляде сквозило что-то новое, что-то обнажившееся и уязвленное.

– Вот ты, значит, как думаешь?

Ясность ее сознания поразила меня, и я замолчала, тяжело задышав.

– Если я была к тебе сурова… это потому, что я боялась за тебя. Ты слишком сильно напоминала мне ее…

Связность ее речи выбила меня из колеи, так же как выбивали крики матери, когда ее разум ускользал.

– Вы обе никогда не были довольны той жизнью, которой жили. Я думала… Я думала, Мэйлин – единственная, кто может заставить тебя увидеть то, чего я никогда не могла.

Она моргнула и бросила на меня странный взгляд, как будто пыталась понять, кто я такая.

– Я не знала, что еще делать, Томми. В глубине души я надеялась, что если Эвелин встретится с ней, то увидит ее насквозь. А с другой стороны, боялась, что она влюбится в нее, как и все остальные. Впрочем, если бы она влюбилась, она по крайней мере была бы с кем-то, кто понимал бы ее, кто мог бы поддержать ее так, как я никогда не смогла бы.

Хотя мать сейчас принимала меня за другого, я наконец ясно поняла, о чем она. И, почувствовав соль на губах, сознала, что плачу. Все это время я так злилась на нее…

– Я…

– Я думала, что совершила большую ошибку, что ты взяла от нее самое плохое. Ты бросила меня, когда умер Томми… И все же теперь ты здесь. Ты навещаешь меня.

На ее губах появилась натянутая улыбка. Я хотела было объяснить, почему Мэйлин не пришла, но не было смысла, не было необходимости говорить ей о том, кто был мертв уже несколько десятилетий, ведь в следующий раз мне пришлось бы напоминать ей об этом снова. Поэтому я лишь пробормотала, запинаясь:

– Спасибо, что рассказала мне.

– Что рассказала?

Мама моргнула, сбитая с толку, на ее лице отразилось недоверие. И вот так она исчезла. Я стояла, собираясь что-то сказать, глаза щипало от слез.

Она пожевала губами и вдруг заявила, указав на меня узловатым пальцем:

– Ты! Что ты здесь делаешь?

Кем я была для нее тогда, не знаю. Ее тело дрожало, взгляд метался из стороны в сторону. Я извинилась за беспокойство, заверила, что, должно быть, ошиблась адресом, и вышла из комнаты. Последнее, что я видела, были ее испуганные глаза, когда я с тихим щелчком закрыла дверь.

Я со вздохом забираюсь в постель, и Джозеф заползает под одеяло рядом:

– Ты в порядке?

Я подпираю голову локтем, поворачиваясь к нему лицом. В тот день после встречи с мамой я села в машину и разрыдалась. Вечером, умываясь над раковиной, я увидела в зеркале, что мои глаза с морщинками похожи на ее. И раскатываю тесто для бисквитов я так, как научила меня мать. Как мало я понимала… Но сегодня я была измучена, выжата досуха.

– Мы знали, что это только вопрос времени.

– Да, верно.

– Я продолжаю прокручивать в голове тот последний раз, когда мы нашли ее блуждающей по улице. Испуганной, беспомощной…

Я замолкаю, вспоминая, как она прижималась ко мне, будто ребенок, когда я натягивала ночную рубашку на ее голые костлявые плечи.

– Что, если я стану такой же? Или ты?

– Ну кто же знает…

Джозеф хмурит лоб, и даже в полумраке я вижу, как тревога искажает его лицо.

От долгого стояния у меня болит спина, ноги покалывает, я ерзаю, пытаясь устроиться поудобнее.

– Не хочу становиться забывчивой, не хочу, чтобы кто-то из нас отправлялся в дом престарелых. Я хочу остаться здесь, вот так, навсегда.

Джозефу перевалило за семьдесят, и я не сильно отстаю, мы прибаливаем, но пока все терпимо, мы можем проводить наши дни так, как нам заблагорассудится. Вот только надолго ли?

– К сожалению, любовь моя, я думаю, что это не в нашей власти.

Я придвигаюсь ближе к нему, наши колени соприкасаются под фланелевыми простынями. Свеча за его спиной догорает.

– Несправедливо, да? – спрашивает он.

Мои пальцы теребят дырку в одеяле.

– Ты не можешь уйти первой, Эвелин. Я потеряюсь без тебя… Я не смогу оставаться один в таком большом доме.

– Ну ты тоже не должен уходить первым. Я бы тоже потерялась.

Я замолкаю, мою грудь переполняет страх перед неминуемым: вот один из нас склоняется над гробом, а вечером в одиночестве ложится в постель. Я гоню картинки прочь.

– Как ты думаешь, они на нас оттуда смотрят?

– Кто знает. – Джозеф пожимает плечами и вдруг спрашивает: – Как ты думаешь, твой отец был бы рад видеть твою мать?

Удивленная вопросом, я смеюсь.

– Возможно, ему понравилось отдыхать без нее последние пару десятилетий.

По прошествии стольких лет образ отца потускнел, но я все еще вижу его густые усы и сигару, зажатую в зубах. Я ничего не могу с собой поделать: представляю, как при внезапном мамином появлении сигара валится у него изо рта.

Наш смех в темной комнате приносит облегчение, узел развязывается. Джозеф спрашивает:

– А Томми?

– Томми? Он слишком занят девчонками, чтобы обращать на них внимание. Подмигивает всем ангелам направо и налево и говорит, что у них самые красивые крылышки.

– А Мэйлин?

– Они с Бетти слишком быстро едут на колеснице и сбивают с толку всех арфистов.

При мысли о вносящих смуту в ангельский хор Мэйлин и ее возлюбленной, образ которой я составила по голосу в телефонной трубке, я хохочу до слез.

– А мои родители? – Джозеф с трудом выговаривает слова.

– Они и там пытались открыть гостиницу. Увы, на небесах никто не спит, поэтому все здание в их распоряжении, и они целыми днями обнимаются в каждой комнате.

Джозеф притягивает меня к себе, моя голова у него под подбородком.

– Настоящий рай.

Мы погружаемся в мирную тишину. Свечи догорают, Джозеф гладит меня по волосам.

– Мэйлин и Томми не хотели бы стареть. Они бы не вынесли.

Я с трудом сглатываю.

– От этого не легче.

– Естественно. – Джозеф замолкает. – Интересно, а у нас как там все будет?

– Если повезет, у нас будет маленький домик из облаков, где мы сможем обниматься и целоваться и никогда не разлучаться.

– Хорошо бы.

– А вдруг нет?

– Тогда я больше не хочу тратить время на размышления.

Он прижимается ко мне всем телом и целует меня. Я провожу пальцами по его плечам, прижимаю его к себе. Его руки исследуют те же пути, по которым они шли все эти годы, только поверхность со временем изменилась. Он нежно занимается со мной любовью, и я отвечаю ему такой же любовью, нежной и искренней. Я стараюсь не думать о домике из облаков, о колесницах или арфистах, в которых не очень-то верю. Я думаю о его коже на своей коже, о его губах на своих губах, о мерном ритме наших тел. Я думаю об этом ритме, когда мы лежим рядом, глубоко дыша, положив друг на друга руки и ноги. Я думаю об этом ритме, когда засыпаю, прижавшись к нему. Я стараюсь не думать о колесницах, об огне, о тьме, о земле, обо всем, что ждет нас, когда прекратится великий ритм.

Глава 27

Джозеф

Май 2002 г.

У нее был хороший день.

Накануне ночью она не очень-то и ворочалась. Проснувшись, я с удивлением увидел, что Эвелин еще крепко спит. Я прижался к ней сзади и лежал так, пока она не проснулась. Она повернулась, уткнулась мне в грудь и, чмокнув, пожелала доброго утра. Мы приготовили завтрак. Блинчики. Обычно мы их печем для внуков. Но ей захотелось именно блинчиков, а мы себе теперь во всем потакаем. Когда, если не сейчас, ведь мы уже на пороге. Она намазала блинчик клубничным вареньем, сказала, что хочет так попробовать. Сделать что-то, что раньше не делала, пусть даже мелочь, глупость. Откусив, Эвелин засмеялась и пожала плечами. Я тоже намазал варенье на блинчик. Она вздремнула на диване, пока я возился в саду. Через час я вернулся в дом, вымыл руки, вычищая землю из-под ногтей, и вытер их о кухонное полотенце. Опустился на колени перед диваном, где она лежала. Поднес ее руку к своим губам. Из уголка рта у нее стекала слюна. Я вытер ее большим пальцем. У нее часто во время сна текла слюна, а однажды это случилось посреди разговора. Она пошутила, мол, голодная, пытаясь за этими словами скрыть неловкость.

Я прошептал ей, все еще спящей:

– Прости, что тебе не удалось исполнить все желания.

Тремор, высохшие руки, умолкнувшие пианино в кабинете. У меня в памяти живо рисуется образ загорелой Эвелин, обгоняющей меня во время заплыва к Капитанской скале.

Она пошевелилась от моего прикосновения и с улыбкой открыла глаза. Ей, наверное, приснился хороший сон. Я спросил:

– Что тебя сегодня порадует? Мы хоть чем можем заняться.

Она выглядела довольной. Серо-зеленые глаза смотрели мечтательно и мягко.

– У меня есть все, чего я могла желать.

– Прости, – сказал я огорченно.

– За что?

– Я тебя подвел!

– Не говори глупостей! – Она провела рукой по моим волосам. – Я ведь сыграла с оркестром!

– В твоих списках было столько всего, что ты так и не сделала.

– Суть-то не в списках. Списки – отправная точка, способ почувствовать себя живой, – улыбнулась Эвелин. – Этот год превзошел все мои ожидания. И он еще не закончился.

– Не закончился…

Я начал плакать, осознав, что очень скоро год все-таки подойдет к концу.

Она вскинула брови и сказала:

– Быть с тобой – вот моя главная мечта.

Она поцеловала меня, и на наших губах остались мои соленые слезы.

Мы сидели в саду среди цветов и дышали теплым утренним воздухом. На бесконечном голубом небе не было ни облачка – чудесный майский день. Становилось жарче, лицо у Эвелин порозовело. У нее была такая чувствительная, тонкая кожа. Мы решили высадить нарциссы для малыша Рейн. Ей рожать через пару недель.

Эвелин пошла к фиалкам, сорвала цветок и засунула себе за ухо. Точно так же она сделала бы в детстве, кружась на лугу, усеянном полевыми цветами. Улыбнулась и подняла к небу руки. Они даже не дрожали.

– Какой чудесный сад ты для нас вырастил, Джозеф! – сказала Эвелин.

У нее был хороший день.

А потом с ней случился удар. Инсульт.

Словно счастливая случайность. Улыбка фортуны. Гениальный ход. Я никак не могу смириться с тем, что ее тело, ее руки упали на фиалки. Что слова застряли у нее на языке, ноги подвернулись под туловище. Расслабилось, опустилось лицо.

Эвелин, сидя на столе, тянет меня к себе для поцелуя. Эвелин с мокрыми волосами лежит на спине на пирсе. Эвелин, подняв Вайолет себе на бедро, танцует на кухне. Эвелин за пианино, с прямой спиной, сосредоточенная. Эвелин деревянной ложкой мешает тесто для торта. Эвелин мелькает впереди меня в волнах. Эвелин в полотенце после душа. Эвелин в фиолетовом платье выходит из поезда. Эвелин смеется и целует меня. Обнимает меня. Прижалась ко мне в постели. Эвелин.

Скорая помощь. Больница. Свернувшись калачиком, лежу рядом с ней на больничной кровати. Целую ее в щеки, держу за руку. Дети сразу приехали. Или через какое-то время. Не помню. Бой часов. Пробило полночь. Времени не хватило. Мы рассчитывали на большее. Еще на месяц. Затем мы ушли бы вместе в объятиях друг друга. Она сказала мне, что у нее онемела рука. Она не чувствовала, что я ее касаюсь, что я ее держу. Попыталась что-то сказать и не смогла. Перестала видеть.

Мы рассчитывали на большее. Мы вместе вырастили чудесный сад, Эвелин. Вот что я хотел сказать ей в тот момент, когда она упала.

Мы вырастили этот сад. И он чудесен.

Глава 28

Джозеф

Декабрь 2000 г.

На обратном пути от врача она молчит в машине. Радио выключено, из вентиляционных отверстий дует теплый воздух. Дорога домой после каждого визита проходит в тишине, наполненной беспокойством, вопросами, желанием получить ответы вкупе со страхом того, чего эти ответы будут стоить. Мы сворачиваем на Сэндстоун-лейн; на Бернард-бич волны останавливаются, не доходя до свежевыпавшего снега, полоска песка между светлым и темным, пустынный мост между коркой льда и волнами стального цвета.

– Хорошо, что вовремя спохватились. Теперь, по крайней мере, мы знаем.

Я кладу свою руку на ее, и она дрожит от моего прикосновения.

– Мы справимся. Все будет хорошо.

Она сжимает губы, пытаясь не заплакать, но несколько слезинок все же просачиваются и скатываются по щекам.

Эвелин наверняка думает о своей матери; другая болезнь, но точно так же разрывала ее на части, стежок за стежком. О матери, которая кричала и швырялась вещами в медперсонал. Которая посреди разговора забывала, с кем говорит, и вообще слова, которая потеряла представление о времени и вновь стала похожа на ребенка, одинокого, робкого и испуганного.

У Эвелин ситуация иная, многие живут с этим годами, есть лекарства, которые помогают справиться с симптомами. Необычный случай, сказал врач, но выявленный достаточно рано… Первая стадия.

Все началось с мелочей, сущих пустяков, учитывая наш возраст. Боль в шее и спине. Проблемы со сном. Забывчивость. Эвелин семьдесят пять, мне почти семьдесят восемь, наши тела уже не работают так, как раньше, это нормально. По ночам у меня прихватывает ногу. Я не могу читать без очков. Иногда по утрам бегаю в туалет. Мы думали, что симптомы Эвелин естественны. Наши друзья тоже жаловались на бессонницу, потерю ключей, боли, ломоту… Не о чем беспокоиться.

Но она начала терять представление о времени, о названиях мест, о разговорах, при которых присутствовала. В полдень она засыпала, а ночью мерила шагами коридоры. А потом у нее начался тремор в левой руке.

Сначала врачи отказывались ставить диагноз, пока не исключили другие заболевания с похожими симптомами. Инсульт, болезнь Альцгеймера, множественная системная атрофия. Одно страшнее другого. Мы ходили к неврологу, который специализируется на двигательных расстройствах. Было множество врачей, обследований, МРТ мозга, бесконечные анализы.

Эвелин взяла с меня обещание ничего не говорить детям. Она сказала, что не хочет их волновать, пока мы не узнаем больше. Пока у нас не будет ответов. Потом, пока все не соберутся вместе. Не раньше Рождества. Только не на Рождество. Только после того, как она будет готова. Эвелин прячет дрожь под одеялами, свитерами, столами, прячет руку под бедро – лишь бы не вызывать подозрений. Дети допытываются у меня, что происходит, задают наводящие вопросы, ища ключи к загадке, разгадать которую на самом деле всем страшно.

Выражение лица Эвелин, когда доктор озвучил диагноз, с которым она будет бороться всю оставшуюся жизнь, я уже видел раньше, когда вернулся домой один, а она встретила меня на крыльце гостиницы. Смесь страха, гнева и неверия. Я молился, чтобы никогда больше не видеть этого взгляда.

«Основываясь на результатах анализов и мнении специалистов, мы вправе с уверенностью сказать, с чем мы имеем дело. Есть лекарства, которые мы можем попробовать…»

Чем больше он объяснял, тем больше Эвелин погружалась в себя; ее лицо застыло, превратившись в железную маску. Слова у врача вылетали из одного уголка рта; он отдаленно напоминал бездарного кукловода. Таким образом, я почти убедил себя, что это шоу, а мы зрители. Он говорит о ком-то другом. Слово «Паркинсон» не имеет никакого отношения к моей жене.

Болезнь Паркинсона… Эвелин. Моя Эвелин. Та самая Эвелин, лежащая на спине в океане, только пальцы ног с накрашенными ногтями торчат из воды. Эвелин в постели, гладкая и обнаженная. Тонкие пальцы Эвелин перебирают клавиши пианино. Я никак не мог приладить болезнь Паркинсона к нашей жизни. Неуместная болезнь.

Шины шуршат по подъездной дорожке, оставляя следы на снегу, я останавливаюсь и выключаю зажигание. Тишина кажется еще более громкой без гула двигателя и шипения воздуха в вентиляционных отверстиях. Никто из нас не делает попытки зайти в дом. Как будто, оставаясь в машине, мы удерживаем здесь и болезнь, а как только откроем двери, она вырвется наружу.

Эвелин заговаривает первая, так тихо, что я почти не слышу ее.

– Я не хочу жить в таком состоянии.

Монотонный голос доктора. «У болезни Паркинсона пять стадий, однако, судя по вашим симптомам, она прогрессирует быстрее, чем обычно…»

– Понимаю. Но у нас есть время, прежде чем нам придется беспокоиться.

– Я не смогу жить в таком состоянии.

Эвелин проявляет слабость, а я изображаю силу.

– Будем решать проблемы по мере их поступления.

«Болезнь будет прогрессировать…»

Она качает головой, под ее спокойствием скрывается раздражение.

– Ты не слушаешь. Я не хочу дожидаться, когда они поступят. Кто знает, как долго я буду в своем уме?

– Ой, не надо.

– Ты видел, какой была моя мама… – Пауза. – Я не смогу так жить, не смогу.

– У нее был Альцгеймер.

Эвелин смягчается.

– Подумаешь, другое название. А сведет меня с ума так же. Если не хуже.

– Ты сильнее своей матери. Многие живут с этим долгие годы… Есть лечение, медикаменты… Вместе мы справимся.

На слове «вместе» голос у меня срывается.

– Увы. Мне будет становиться все хуже, и быстро. Ты слышал доктора. Я не хочу заставлять вас проходить через то, что должно произойти.

– Что ты такое говоришь!

– Возможно, я и проживу этот год… – ее голос переходит на шепот, – и все.

– В смысле?

– Еще один последний год.

– Не шути так.

– Я серьезно.

Машина остывает, мое дыхание становится заметным, когда я выдыхаю, не зная, что ответить, все заверения слабые и вымученные на фоне надвигающегося страха. Я думаю о своем отце. Когда умерла мать, он подолгу смотрел в окно и словно призрак перемещался по пустынной гостинице. Его адом стало одиночество.

– Я не хочу жить без тебя.

– Это лучше, чем смотреть, как я разваливаюсь на части. В любом случае ты меня потеряешь. Я не вижу лучшего выхода.

Я стучу костяшками пальцев по коленям, орудуя своей беспомощностью, как тупым лезвием.

– Тогда я уйду с тобой.

– Не говори ерунду. Ты не болен.

– Ну и что? Ты же говоришь ерунду, значит, и я буду.

– Для меня это не ерунда. Я не хочу, чтобы наши дети запомнили меня такой. Я не хочу, чтобы ты меня такой видел…

Эвелин уже не сдерживается, по ее лицу бегут слезы и стекают по подбородку на шею.

– Я не хочу, чтобы это так закончилось.

Я глажу ее по волосам, и мои глаза наполняются слезами.

– А я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Она хнычет.

– Мне страшно.

– Все будет хорошо.

– Забудь, что я сказала. Прости.

– Ничего. Мне тоже страшно.

Я обнимаю ее, сердце колотится, центральная консоль впивается мне в бедро. Опухоль моей матери. Пустые глаза моего отца. Я обнимаю Эвелин достаточно крепко, чтобы унять тремор, защитить нас от надвигающейся правды, от страхов, похожих на темные тучи перед штормом.

«Последний год…» – эхом отдаются ее слова у меня в голове.

Глава 29

Джозеф

Май 2002 г.

Солнце пробивается сквозь задернутые шторы, и я, морщась, перекатываюсь на ее сторону кровати. Простыни на том месте, где она должна была лежать, холодные, одинокий серебристый волосок блестит на взбитой подушке, одеяло аккуратно сложено. Рядом с ковриком валяются ее тапочки, дверца шкафа приоткрыта. На тумбочке с ее стороны стоит стакан, на краю которого едва заметный отпечаток губ.

Уже три утра я просыпаюсь в одиночестве. Глаза слезятся, тяжелый воздух пригвождает меня к месту. Смотрю, как мигают красные цифры на часах. За окном щебечут птицы, волны накатываются на Бернард-бич. Я провожу большим пальцем по уголку ее наволочки. Абсолютная пустота берет меня в плен, делает неподвижным. И полым внутри.

Я целовал ее на больничной койке под писк мониторов, она не реагировала, но еще была с нами. Глаза закрыты, тело теплое, я подползал к ней, обнимал ее и гладил по лицу. Я говорил ей: «Я люблю тебя, я люблю тебя, вернись, не оставляй меня, я люблю тебя. Вернись. Любовь моя, жизнь моя, я люблю тебя».

Она уходила, мы с детьми держали ее за руки, обнимали, успокаивали… Нам ничего не оставалось, кроме как утешить ее, поцеловать в лоб и щеки, сказать: «Если тебе пора, иди. Да-да. Все в порядке, любовь моя. Все в порядке. Я здесь. Мы здесь».

Легкое пожатие руки – единственный способ поверить, что она услышала меня, поняла, что мы все здесь, рядом с ней.

И все, ее не стало.

Прошлой ночью в беспокойном, мучительном сне мне приснилось, что ее унесло в океан и она зовет меня сквозь рев волн. Я отчаянно барахтался в воде, слыша пронзительные крики, но так и не смог до нее добраться. Она снова появилась на дне океана, мирно покачиваясь, глаза закрыты, волосы развеваются, и я схватил ее за руку, чтобы вытащить на поверхность, но она погрузилась еще глубже, и я нырнул, а она выскользнула у меня из рук. Я проснулся от крика, но некому было мне ответить. Теперь я лежу без сна, уверенный, что все это был жестокий сон, и представляю изгибы ее тела, прижатого к моему, тепло, исходящее от нее под одеялом. Я молю о еще одной совместной жизни; эта была недостаточно долгой.

Дети мелькают то тут, то там, фрагментарно и размыто, я не в силах разобрать, что они говорят. Я под водой, звуки приглушены, я ныряю к Эвелин. Дрейфую в одиночестве по волнам. Мне придвигают тарелки, но я забыл, как глотать, и отказываюсь от них. Я не помню, как прошли три дня, я лишь смутно замечал, что солнце встает и снова опускается тьма. Время закончилось, и я тоже.

Ее правда больше нет?

Почти год назад мы спланировали все детали. Мы выбрали похоронное бюро на другом конце города, распорядились, чтобы букеты были свежими, только что из сада, и заказали исполнение на пианино песни Билли Холидей «Я с тобой встречусь». Нас должны были кремировать, а затем дети развеяли бы наш прах над Бернард-бич. Какой-то сюрреалистический список дел, от гипотетической логистики которого я чувствовал себя совершенно отстраненным. Предполагалось, что я не увижу, как ее прах уносит море.

Я не одевался, не чистил зубы, не брился. Я задыхался от смрада своего горя, от своего несвежего дыхания и щетины на щеках. Но сегодня я встаю под обжигающий душ, у меня кружится голова от жара. Я прижимаюсь лбом к стене. Мыльные струйки жалят глаза, а затем поток становится холодным, я покрываюсь гусиной кожей и дрожу. Ее полотенце висит на вешалке рядом с моим, и я борюсь с желанием завернуться в него, окутаться ее цветочным ароматом – и в то же время сохранить аккуратным и чистым для нее.

Я надеваю костюм, который был на мне, когда мы поженились. Он лежал на чердаке рядом с ее свадебным платьем и фиолетовым, в котором она сходила с поезда. За эти годы появилось и исчезло много одежды – мы отдавали на благотворительность или знакомым, – и все же эти вещи мы так и не смогли отдать. У пиджака залежалый запах, он великоват в плечах, но в целом сидит нормально. Если она смотрит, то ей будет приятно, что я так оделся. Сегодня я в последний раз увижу Эвелин в ее любимом платье. Не знаю, смогу ли я это вынести. Она всегда была такой красивой в фиолетовом.

Пуговица на рукаве расстегнута, и без нее так оно и останется. Тюбик губной помады лежит на боку, опрокинутый на туалетный столик, и я ставлю его вертикально. Поднимаю взгляд к зеркалу и поражаюсь, увидев старика в моем костюме, с обветренной кожей, сутулым и увядшим телом. Я его не узнаю. Я отвожу взгляд в поисках альтернативной правды, но рука, которая теребит пуговицу, вся в пигментных пятнах и выступающих голубых венах, а ее кожа, нежная, как лепестки фиалок, после сегодняшнего дня превратится в пепел. Пепел рассыплется по пляжу, где мы, стоя на коленях, охотились за моллюсками, где мы впервые поцеловались, где наши дети учились плавать, где мы сидели бок о бок в шезлонгах на песке, когда золотые дни переходили в сумерки.

Ее плечи, живот, бедра, все местечки, которые я целовал, карта, которая неизменно приводила меня домой.

Как я найду дорогу без нее?

Я иду по коридору, держась рукой за потертые перила, спускаюсь по скрипучим ступенькам на кухню. Никто не скрипит у меня за спиной, не звенит тарелками передо мной. Ее фартуки висят на буфете, недопитая кружка чая стоит рядом с раковиной. Переступаю свинцовыми ногами через порог в гостиную, прохожу мимо безмолвных пианино с разинутыми ртами и выхожу через москитную дверь, чтобы в последний раз попрощаться.

Так нечестно. Мне мало.

Глава 30

Джозеф

Май 2002 г.

Лучи солнца, льющиеся в окно, освещают каждую деталь палаты. Рейн лежит на кровати, обложенная подушками; на пластмассовом стуле рядом с ней сидит Тони. Джейн переминается с ноги на ногу, с умилением смотря на сверток в руках. Первая внучка – совершенно новый вид бесконечной любви. Маркус застыл у двери, держа в руках воздушный шарик, в прищуре глаз – любовь и восхищение.

На прошлой неделе мы развеяли прах Эвелин, стоя на песчаной отмели и наблюдая, как его уносит ветер, словно пух одуванчика. Коннор гладил Вайолет по волосам, пока она рыдала у него на груди. Томас сдавленно прошептал «прощай», когда мы повернули обратно к берегу, покрасневший взгляд был устремлен на горизонт, а Энн сжимала его руку. Рейн сорвала букет фиалок и разбросала их по отступающим волнам. Я был босиком, в закатанных до колен брюках. Я не должен был видеть этот момент, но я там был, и доказательством тому отпечатки моих ног на песке, которые скоро затопит прилив.

– Она само совершенство, – шепчет Джейн.

Нам так и не довелось пережить это событие с нашей старшей дочерью. Одна в больнице… ей было страшно? Мы так и не увидели нашу первую сморщенную и розовую внучку, завернутую в пеленки для новорожденных, не увидели блаженного изнеможения на лице Джейн, которое теперь отражено в Тони и Рейн. То, что мы упустили, познакомившись с Рейн в возрасте четырнадцати месяцев, мы всегда старались наверстать. Теперь новорожденная, наша правнучка, входит в мир, который я планирую покинуть. Что мне предстоит потерять, если я собираюсь сказать «прощай», едва успев промолвить «здравствуй»?

– Мы назвали ее Эви, – говорит Рейн.

Эви. У нее такая розовая и свежая кожа, а глаза такие большие и немигающие. Я разрываюсь надвое; я заперт в колодце, высохшем от горя, а Эви – свежая дождевая вода, льющаяся внутрь и поднимающая меня. Разбивающая меня вдребезги и исцеляющая. Эви. Эвелин, чей унесенный океанским бризом прах блестит в стайках мелких рыбешек и оседает в раковинах раков-отшельников, снова вернулась ко мне.

– Пап, на, подержи!

Джейн кладет малышку мне на руки, и меня наполняет ее сладкий запах. Она завернута в одеяло пастельно-желтого цвета, которое сшила Эвелин, и у меня сводит живот от тоски. Каждый день без нее кажется пустой вечностью.

Посмотри, какой прекрасный сад мы вырастили, Эвелин. Вырастили вместе.

Дома я встаю на колени у края клумбы и копаю, пот скапливается у меня на шее. Верхний слой почвы высох после нескольких теплых майских дней, под ним прохладно и влажно. Из твердых коричневых луковиц в моей ладони вырастут бутоны, наполненные солнцем, нарциссы для Эви, цветы, которые первыми цветут каждый год с уходом зимы. Я выкапываю несколько неглубоких ямок, затем вдавливаю луковицы в почву. Разравниваю верхний слой земли и поливаю; прохладная жидкость напитывает землю, пробуждает в них жизнь.

В следующем году и каждый год впредь Рейн и Тони будут сидеть на этой скамейке, у своего дома, у «Устричной раковины», держать Эви на руках или наблюдать, как она ходит, бегает и танцует среди клумб, когда эти нарциссы возвестят о приходе весны своими золотыми сияющими лепестками.

Здесь столько красоты, которую стоит увидеть.

Клавиши из слоновой кости на ощупь прохладные, гладкие и приятные. Я сижу у «Болдуина», за которым много времени проводила Эвелин, наполняя наш дом музыкой, успокаивающими мелодиями, которые долетали до меня, когда я работал в саду. Я нажимаю одну клавишу, и после звука остается негромкое эхо. Здесь очень тихо.

Я встаю и поднимаю крышку банкетки, где хранятся ее ноты и где спрятаны наши прощальные письма. Мы планировали оставить их на столе в кухне в наш последний день, чтобы нашли дети. Не знаю, закончила ли Эвелин свои. Ближе к концу ее почерк стал таким мелким, что не разберешь.

Я убираю ноты, чтобы добраться до спрятанных под ними писем. Сначала натыкаюсь на свои, потом – на ее. Четыре белых конверта там, где их должно было быть только три. Я просматриваю, Джейн, Томас, Вайолет – напряженные, страдальческие каракули. Под ними четвертое письмо, подписано «Джозеф» обычным почерком – письменными буквами с петельками.

Вскрываю его дрожащими руками, опускаюсь на скамью и читаю.

24 декабря 2001 года

Дорогой Джозеф!

Если ты читаешь это, значит, я ушла от тебя раньше, чем обещала. Прости, любимый. Пожалуйста, знай: где бы я ни была, я скучаю по тебе ужасно. В этом мире я никогда не жила без тебя, и тот, другой мир тоже невозможно без тебя представить.

Я сейчас пишу, а ты спишь рядом. Тебе бы следовало увидеть себя спящим, обожаю, как ты выглядишь, даже когда волосы у тебя растрепаны, а рот приоткрыт. Если бы я не боялась тебя разбудить, то сейчас поцеловала бы. С открытым ртом и все такое. Сегодня канун Рождества, вернее, оно уже наступило. Середина ночи, и, как обычно в последнее время, я не сплю. Я чувствую, что иду туда, куда ты не сможешь последовать. Я замечаю свои промахи, и это меня пугает. И в то же время, как ни странно, говорит мне, что я приняла правильное решение, хотя меньше всего на свете мне хочется с вами расставаться. Я не могу убежать от своей болезни и не хочу страдать от нее.

Что и привело меня к такому решению. Но ты, если меня уже нет, пожалуйста, не делай этого! У тебя впереди еще много времени, и дети не ожидали, что потеряют меня. Надеюсь, теперь они понимают, что выбора у меня и не было. А у тебя есть. Не уходи лишь потому, что ты мне обещал. Я знаю, ты испытываешь чувство вины за то, что не в твоей власти; боюсь, что ты каким-то образом добавишь к этому списку и потерю меня. Пожалуйста, Джозеф, не надо. Не вини себя ни в чем. Ты – причина всей моей радости. Ты – моя жизнь, моя самая большая мечта, ставшая реальностью. Ты спас нашу семью, и во всех отношениях ты спас меня. Как отблагодарить тебя за то, что ты никогда меня не отпускал?

Мы провели вместе невероятную, прекрасную жизнь. Я не могла желать большего. И все же я не знаю, как попрощаться с тобой, это не входило в мой план. На самом деле никакого плана и быть не могло.

Я люблю тебя, Джозеф. И где бы я сейчас ни была, не спеши присоединяться ко мне, потому что я буду ждать тебя там вечно.

С любовью,

Эвелин

Я перечитываю снова и снова, строчки расплываются от слез, я слабею и теряюсь в ее словах, пока совсем уже не могу сдержаться. Я наваливаюсь на клавиатуру, и по дому разносится эхо низких нот. Звук отдается во мне, одновременно опустошая и наполняя своей сладкой печалью.

Глава 31

Джозеф

Июнь 2002 г.

Волны отбегают от моих босых ног, когда я погружаюсь в мокрый песок. В прошлые выходные пляж Бернард-бич гудел, как это бывает в начале каждого сезона, гидроциклы кружили вокруг Капитанской скалы, из динамиков гремела музыка, толпы отдыхающих тащили сумки-холодильники и окликали друзей, которых не видели со Дня труда. Сегодня пляж был более тихим, заполненным местными семьями, привыкающими к летнему ритму, они несли шезлонги и приветственно махали, оставляя друг другу достаточно пространства вдоль береговой линии в форме полумесяца.

Передо мной простирается пролив Лонг-Айленд, садится солнце, начинается прилив. Утром я проснулся от нежного плеска волн и щебета птиц, доносящегося через открытое окно. Вместо кофе я решился на заплыв до Капитанской скалы; тело дрожало от холода, когда я нырнул с причала, кожа раскраснелась и покалывала, когда я вытирался насухо. В течение следующих нескольких часов собирались дети и внуки, захватывая все больше места на Бернард-бич. Начался отлив, и мы перетащили на песчаные отмели шезлонги, а потом стали передавать друг другу завернутые в целлофан сэндвичи, пакетики с вишней и мятые пачки чипсов. По мере того как утро переходило в полдень, вода отступала от наших лодыжек, обнажая гладкий влажный песок, усеянный спиральными раковинами крабов-отшельников, скоплениями болотно-коричневых улиток и роющими норы двустворчатыми моллюсками, после которых остаются характерные ямочки. На редкость жаркий день для первого июня, больше похожий на июль или август, что предвещает пляжный сезон длиннее обычного, столько летних дней маячит впереди.

Я стою у кромки холодной воды, икры немеют. Над головой с криком пролетает одинокая чайка. Я вижу какой-то блеск и, как всегда, надеюсь, что к нам возвращаются наши послания в бутылках, отправленные прошлым летом. Увы, как всегда, это всего лишь отблеск волны, игра света. Хотя солнце садится, кожа сохраняет тепло его лучей, даже когда температура падает. Мы последние, кто остался на пляже, когда небо подернулось облаками с фиолетовыми и розовыми прожилками, отражающимися на поверхности моря. Свет и звук приглушенные, спокойные. Ее любимое время суток.

Я поворачиваюсь к нашему полукругу из покрывал и шезлонгов. Рейн и Тони сидят под полосатым зонтом, у Рейн на руках Эви. Джейн развалилась неподалеку на покрывале, а Маркус, опершись на локти, пьет бледный чай со льдом. Вайолет и Коннор сидят рядышком на шезлонгах, вырыли пятками в песке глубокие канавы. Вайолет смеется над чем-то, что говорит Коннор, и он кладет руку ей на колено: легкие моменты, которые складываются в нечто большее, как комки влажного песка, слипаясь и затвердевая, образуют замок, как крошечные песчинки создают фундамент, на котором можно строить. Томас и Энн, которые ходили прогуляться до пристани, идут обратно и останавливаются, чтобы посмотреть на выброшенного на берег мечехвоста.

Солнце опускается все ниже, над горизонтом остался только полукруг.

Пора уходить.

И все же тело все еще ощущает его тепло. Облака – как мазки багряной и оранжевой акварели на голубом небесном холсте. Легкий ветерок танцует на коже. Я вдыхаю соленый воздух, терпкий, целебный аромат океана, похлопываю Томаса по плечу и притягиваю его к себе.

– Тебе ведь еще не обязательно уходить, правда, папа?

– Пора. День прошел чудесно.

Он крепко меня обнимает. Энн обнимает меня и прячет лицо у меня на шее. Это редкое проявление нежности застает меня врасплох, погружает глубже в реальность, от которой я бежал с тех пор, как проснулся. Вайолет прикусывает губу и изображает улыбку, ее кудри развеваются на ветру; у Коннора каменное, отрешенное лицо, но оба встают, чтобы меня обнять. Я целую Рейн в лоб и Эви в щечку, как у херувима, затем обнимаю Тони и Маркуса. Джейн берет меня под руку и настаивает на том, чтобы проводить до края пляжа.

Когда мы выходим на дорогу, она шепчет:

– Передай ей привет от нас, хорошо?

Рыдание застревает у меня в горле, и я крепко ее обнимаю. Ноги подкашиваются. Я не рискую оглядываться, просто чувствую, что все взгляды устремлены на меня, и они тянут меня назад с той же неодолимой силой, с какой луна влияет на приливы и отливы.

Я продолжаю идти, запоминая каждую деталь своего пути, хотя мог бы пройти его вслепую. Я знаю свой путь так же, как я знал каждый изгиб Эвелин, эти две вдоль и поперек изученные карты запечатлелись в самых глубоких уголках моего сознания.

Вот дюны, поросшие колышущимся просом, давнее наше убежище, где Эвелин покусывала мое ухо под сверкающими звездами. Вот здесь тропинка переходит в Сэндстоун-лейн, в раскаленный асфальт, который обжигал ступни внукам каждый раз, как они босиком бежали на пляж после того, как улицу заасфальтировали. Вот высокие дубы, куда однажды залетел игрушечный самолет Томаса. Вот дома под кедровой черепицей, с заросшими жесткой росичкой лужайками, обшарпанными ступеньками и бельевыми веревками, на которых развевается постельное белье. Вот ряд болотных роз, тянущийся вдоль нашей подъездной дорожки, где когда-то стоял столб с деревянным указателем, который я вырезал, а Эвелин раскрасила, чтобы объявить, что гостиница «Устричная раковина» снова открыта. Вот хруст дорожки, ведущей меня домой, вот крыльцо, на котором мама вытряхивала полотенца и через которое залетал на кухню Томми, вот входная дверь, за которой я всегда буду видеть Эвелин, ожидающую моего возвращения.

Войдя внутрь, я направляюсь в кабинет к двум пианино. Я почти слышу, как навстречу мне поднимается ее музыка, знакомая песня, название которой я забыл. Кончиками пальцев касаюсь клавиш, беру одинокую ноту, и она поет.

Я открываю крышку банкетки и нахожу письма и бутылек с таблетками. Прохожу мимо двери на кухню. Кладу письма на стол – две стопки, ее и моя.

Наливаю себе стакан воды из-под крана. Она такая холодная, что освежает горло, и я выпиваю ее двумя жадными глотками. Нащупываю бутылек на столе. Наливаю еще стакан воды. Солнце быстро садится.

У меня мало времени.

У меня мало времени.

А его никогда не будет много.

Нажимаю ладонью на крышку, поворачиваю и открываю. А все-таки время есть.

Включаю воду, наклоняю бутылек, таблетки сыплются и исчезают в сливе.

Со скрипом открываю москитную дверь, выхожу на крыльцо и спускаюсь в сад. В вечернем свете сияют цветы – полотно нашей семьи, вытканное на земле. Нарциссы еще не расцвели, хотя я представляю, как каждый год они прорываются золотыми бутонами сквозь оттаявшую почву и стремятся ввысь, к небу.

Я думал, что люблю Эвелин, когда она рядом, но я ошибался. В эти дни без нее – когда я принимаю ветерок за нежность ее рук, переплетенных с моими во сне, когда я слышу ее музыкальный смех, поднимаю глаза и вижу Джейн, когда я держу Эви и понимаю, что у нашей правнучки могут быть такие же вечно меняющие свой цвет глаза, как у Эвелин, когда от меня ждут историю про поезд и я сто раз готов рассказывать, как меня околдовал цветочный аромат ее духов, когда я открываю окно и вдыхаю запах моря, наш с ней запах, слушаю музыку волн, которая стала нашей и которая сейчас убаюкивает мое горе, погружая меня в глубочайший покой, – в эти дни я люблю ее сильнее всего.

Я ложусь на землю среди фиалок, нарушая последнее из данных ей обещаний, но она и не хотела бы, чтобы я его выполнял. Шепотом даю новое: прожить завтра без нее.

Какой прекрасный сад мы вырастили, Эвелин.

Я с улыбкой подставляю лицо заходящему солнцу и наслаждаюсь последними теплыми лучами.

Слова благодарности

Я начала писать «Дни, когда мы так сильно друг друга любили» больше десяти лет назад, летом 2013-го. Мне тогда было двадцать два года. Путь к выходу романа был долгим и извилистым, чему, оглядываясь назад, я невероятно рада, потому что я успела подготовиться не только непосредственно к этому событию, но и в целом к тем жертвам, которые приходится класть на алтарь писательской карьеры. Первые пять лет я держала книгу в секрете, писала просто ради удовольствия, чтобы понять, куда же история меня заведет. А последние пять лет я была одержима идеей ее опубликовать. Я отбирала агентов, переделывала роман снова и снова – у меня было десять версий, пока я не добралась до финала, – и все это во время беременности, потом с новорожденным на руках, во время второй беременности и, наконец, уже с двумя мальчишками младше двух лет. Строки рождались перед рассветом, поздно ночью или в моменты, украденные у дневного сна; когда я прыгала перед родами на мяче или качала ребенка на груди. Пока мысли не улетучились, я наговаривала их на аудио, гуляя с коляской, или судорожно записывала, где придется, готовя обед. Случалось иногда писать и запоем, без остановки, погружаясь в проработку сложных сцен, – в этом случае меня выручали бабушки-дедушки и няни. Эвелин и Джозеф были со мной треть жизни, во время начинаний и потерь, замужества и рождения детей, отказов и признания, были со мной все годы, пока я работала над книгой, движимая верой и надеждой, что однажды она найдет своего читателя.

Выражаю огромную признательность невероятному агенту-супервоину Венди Шерман. Как здорово, что именно с ней я прошла весь путь. Венди, я не знаю, как тебе это удается, но с тобой клиент чувствует, что он для тебя на первом месте, что он твой дорогой друг! Благодаря тебе книга увидела свет, благодаря тебе наконец-то открылись все двери и сбылись мои самые смелые мечты. То, что ты делаешь для меня, моей книги, моего будущего, похоже на волшебство, но это прежде всего твой труд. Ты неустанно работаешь, яростно отстаиваешь мои интересы, и каким-то непостижимым образом у тебя все получается изящно и легко. Мне очень повезло, что ты оказалась рядом, и я с нетерпением жду продолжения нашего творческого сотрудничества, новых результатов и нового волшебства. Спасибо всей команде литературного агентства Венди Шерман и особенно Кэлли Дитрик, одному из самых знающих людей на моем пути, которая меня невероятно поддерживала и одаривала душевным теплом.

Благодарю блестящего, вдумчивого редактора Эрику Имраньи. Я никогда не забуду, как Венди позвонила мне, чтобы рассказать о твоем предложении. Я тогда сидела в машине – через несколько минут надо было забирать старшего из детского сада, а младший обедал рядом в автокресле – и только-только заглянула в приложение на телефоне. Когда Венди сказала, что тебе понравился мой роман и ты хочешь познакомить с ним читателей, я громко разрыдалась. Спасибо тебе за горячий интерес к моей истории, за то, что ты увидела «Дни, когда мы так сильно друг друга любили» именно так, как я и хотела. Я безусловно доверяю твоему редакторскому чутью и восхищаюсь твоей способностью подмечать то, что нуждается в доработке, при этом предоставляя мне полную свободу вносить необходимые изменения. Ты всегда поддерживала во мне уверенность, что я и моя книга для тебя очень важны, хотя, конечно же, я знаю, что у тебя множество других дел. «Дни, когда мы так сильно друг друга любили» так и остались бы текстовым файлом, если бы не твое видение того, как лучше воплотить мои идеи, если бы не твоя вера в начинающего автора. Роман стал гораздо лучше благодаря правкам, которые мы внесли совместно, и всему тому, что ты сделала лично, чтобы о нем заговорили еще до того, как он увидел свет.

Спасибо командам издательств «Парк Роу Букс» и «Арлекин/ХарперКоллинз», которые стали моей семьей. Мою признательность не выразить словами! Вы изменили мою жизнь, благодаря вам я могу называть себя писателем, теперь я навечно перед вами в долгу. Спасибо всем, кто внес свой вклад в издание книги, но особенно Лориане Сачилотто, Маргарет Марбери, Эми Джонс и Хизер Коннор за то, что увидели потенциал Эвелин и Джозефа и поверили в них; Рэйчел Халлер, Линдси Ридер и всей маркетинговой команде за то, что столько всего сделали, чтобы донести мою книгу до читателей; Эмер Флаундерс и Жюстин Ша за рекламную кампанию, в результате которой воплотились мечты автора-дебютанта; выпускающему редактору Джине Маседо за то, что уловила каждую мелочь и добавила приятные нотки; Николь Луонго за налаженность процессов. Спасибо всем сотрудникам отделов продаж, искусства и производства, приложившим руку к созданию романа.

Кланяюсь Дженни Майер и Хайди Галл, которые представили книгу мировой аудитории, тем самым делая реальностью мои самые смелые мечты. Дженни, как я рада, что ты в нашей команде! Когда я вижу сообщение от тебя, я понимаю, что день задался. Спасибо за все ваши старания, за то, что невероятно расширили круг моих читателей. Благодаря вам у меня сложились прекрасные отношения с международными издателями и роман был переведен на разные языки.

Спасибо всем редакторам и другим сотрудникам зарубежных издательств, которые до слез меня растрогали своими признаниями в любви к Джозефу и Эвелин. Я очень впечатлена тем энтузиазмом, с которым вы приняли мою книгу, и благодарю вас за вклад в узнаваемость моего имени за рубежом. Спасибо Дарси Николсон и Лизе Кремер за то, что стали преданными поклонниками моей истории, за вашу страсть, за то, что мне с вами было так уютно, несмотря на расстояние в тысячи миль. Было очень приятно работать с издательскими командами по всему миру, моя жизнь изменилась благодаря вам.

Я полна признательности Лорен Парвизи, Хэдли Леггетт и Эрин Куинн-Конг из нашей писательской группы, истинным единорогам, тем редким людям, которых я всегда надеялась найти, но думала, что таких не бывает, трем женщинам, без которых я не могу представить эту безумную авантюру. Да пребудут с нами чудеса, пока мы пишем!

Моя благодарность Элис Пек, которая раньше всех разглядела изюминку в этой истории, сумела подчеркнуть ее уникальность и подсказала, как это донести до читателя. Если бы не ты, не было бы гостиницы «Устричная раковина» и даже такого финала не было бы! Спасибо тебе за теплую дружбу, за то, что помогла моей истории стать такой, какой я ее и задумывала, – ты с самого начала понимала, что я хочу получить. За то, что подбадривала и направляла меня в первые, самые трудные годы, когда я корпела над правками и собирала информацию, за то, что всегда верила в наш успех.

Спасибо Саре Бранхам за то, что в решающий момент вывела роман на новый уровень. Ты мгновенно, как в сцене из «Хода королевы», решила головоломную задачку со структурой произведения. Я восхищена твоим талантом! Я обязана тебе появлением в романе Сэма и многим из того, что произошло дальше на пути к выходу книги. Ты бесконечно меня поддерживала, и нашими совместными стараниями все препятствия остались позади.

Сердечная благодарность моим первым читательницам и милым подругам. Меган Прайс и Кейтлин Лэш, я ведь, как и обещала, назвала Мэйлин в вашу честь, хотя все и начиналось как простая шутка. Спасибо вам за посиделки с обсуждением поворотов сюжета и за то, что серьезно отнеслись к моим карточкам с событиями. Доминика Силлери, ты моя самая преданная читательница с первых дней наших литературных мастерских! Спасибо, что всегда верила в меня и мои грандиозные перспективы. Мишель Мерклин, ты быстро прочитывала мои черновики и всегда находила на меня время, несмотря на детей и работу. Ты еще с детства читаешь все-все, что я пишу, а осиливать что-нибудь из моего раннего – это то еще удовольствие! Кэролин Калеко, мы с тобой вместе приняли вызов, который придал мне смелости написать роман. Ты прожила с его героями почти столько же, сколько и я, именно с тобой мы бесчисленное количество раз обсуждали сцены и наброски. Переполненная ванна была твоей идеей, так что именно тебе Джозеф должен предъявлять претензии за потоп. Спасибо, подруги, что помогли мне морально подготовиться к трудностям: я научилось правильно оценивать ситуацию и решать проблемы с открытым забралом. Спасибо, что постоянно были рядом, не давая почувствовать себя одинокой в погоне за мечтой.

В процессе написания книги мне пришлось вникать во множество вещей. Благодарю сотрудников Бостонского симфонического оркестра и особенно Кэтлин Пендлтон за организацию моего визита; Джорджа Меллмана за подробную экскурсию, ответы на вопросы и рассказ о Бетховене; библиотекаря оркестра за помощь в выборе концерта для Эвелин и Джейн. Спасибо Джиму и Мэри Брюстерам из «Дома капитана Стэннарда» за то, что позволили наблюдать за ними и разобраться в нюансах управления семейной гостиницей в приморском городке штата Коннектикут. Я ходила за вами по пятам, смотрела, слушала, и именно благодаря вам Джозеф теперь звякает ключами!

Особая признательность Мэри Инконтро за то, что помогла убедиться в соответствии мыслей и рассуждений Эвелин и Джозефа их возрасту, за то, что была вдохновителем опроса. Спасибо Кэрол Фитцджеральд за помощь в распространении информации в интернете и других источниках, было очень приятно работать. Спасибо Челси Бикер за то, что она стала отличным проводником в литературном мире и, несомненно, другом. И конечно, Доне Риччио, Кэти Нефф, Деннису Неффу и Кейти Отоул, которые взяли на себя моих малышей, чтобы я могла надолго сосредоточиться и наконец-то создать по-настоящему рабочую атмосферу.

Благодарю вас, мои читатели! Я стала писателем, потому что была увлеченным читателем и на страницах книг черпала удивление, утешение и радость. Я счастлива, что вы решили провести время в Стони-Брук, со мной, хотя на свете есть и другие интересные занятия.

Спасибо моим учителям, особенно первым учителям английского, которые писали подбадривающие записочки, снабжали пропусками в библиотеку и отдавали свои книги. Спасибо всем преподавателям в Академии искусств Большого Хартфорда, особенно Питу Пинегару, Кристин Палм, Морин О’Брайен и Бенджамину Зуре, которые писали «так себе» под большинством наших стихотворений, и это было совсем необидно и научило меня с юных лет спокойно относиться к критике. Обращаясь к другим студентам нашей литературной мастерской, хочу сказать, что за четыре года, проведенные бок о бок с вами, я приобрела неоценимый опыт. Вы сделали меня сильнее, с вами я чувствовала себя в полной безопасности и могла творить и делиться. Надеюсь, что, где бы вы ни были, вы по-прежнему пишете. И знайте, вы остаетесь среди моих любимейших поэтов!

Спасибо всем близким родственникам и друзьям, которые так или иначе меня поддерживали. Даже мой брат, который предпочитает «дождаться фильма», пообещал прочесть роман (это проверка, Брайан, так что, если читаешь эти строки, позвони!). Спасибо друзьям, которые стали мне семьей за те четыре года, что я прожила в Бостоне. Сколько мы с вами наездились на метро по зеленой линии! Без вас этот город не стал бы мне домом. Вы разделяете со мной неудачи, празднуете победы и подбадриваете на каждом шагу. В общем, вы сами про себя все знаете, с вами жизнь слаще и веселее. Джозеф и Эвелин были островом, а у меня есть вы.

Действие романа разворачивается в вымышленном городе. Я его придумала, вдохновляясь вполне реальным местом, которому давно отдала свое сердце. Это приморский городок в Коннектикуте, где, как и в случае с Джозефом и Эвелин, моя семья жила на протяжении пяти поколений; это место любви, семейной истории, детства. Дорогие мои родные, Стони-Брук выглядит таким настоящим, потому что я проводила лето вместе с вами, в самом лучшем на свете месте! Спасибо бабушке и дедушке за то, что подарили мне море, научили его любить и вообще помогли понять, что такое любовь. Вы встретились, когда вам было пятнадцать и восемнадцать, и ваша любовь продолжает жить, даже когда вас давно нет.

Спасибо папе, моему самому горячему стороннику, преданному фанату, с которым я обожаю делиться хорошими новостями. Ты всегда верил, что моим возможностям нет предела. Спасибо маме, которая привила мне любовь к чтению. Тебе я читала вслух, с тобой мы ходили в библиотеку и слушали книги в машине. Дорогие родители, как здорово, что в четырнадцать лет вы разрешили мне пойти в школу литературного мастерства, приходили на все мои чтения и никогда не считали это ерундой. Как здорово, что подарили мне детство на берегу моря и ничем не нагружали в летние дни. Я прохлаждалась с книжкой в гамаке, отдавалась своим порывам и увлечениям, играла в лесу или на волнах, делала заметки в блокнотиках. Спасибо за свободу фантазировать, исследовать, размышлять, кем я хочу быть; за то, что подарили мне крылья!

Спасибо сыновьям Тедди и Джордану, моим лучшим творениям. Надеюсь, вы познаете любовь, как у Джозефа и Эвелин, и помните, что вы всегда можете вернуться домой. Вы пятое поколение на нашем пляже, и для меня самая большая радость (конечно, после счастья быть вашей мамой) – открыть для вас это особенное место.

И наконец, спасибо Джонатану! Я начала писать книгу, когда мы встречались всего полгода, а сейчас мы уже больше десяти лет вместе и восемь из них женаты. В наших отношениях всегда присутствовала моя книга, и я восхищена твоей постоянной и непоколебимой поддержкой моей мечты. Каждую историю любви, которую я пишу, я пишу ради тебя. Мы счастливчики. И всегда такими были!

Content

Эми Нефф
Дни, когда мы так сильно друг друга любили

Глава 1 Эвелин Июнь 2001 г.

Глава 2 Джозеф Июнь 1940 г.

Глава 3 Джейн Июнь 2001 г.

Глава 4 Эвелин Июнь 1942 г.

Глава 5 Джозеф Июль 2001 г.

Глава 6 Джозеф Май 1944 г.

Глава 7 Эвелин Август 2001 г.

Глава 8 Эвелин Май 1945 г.

Глава 9 Томас Сентябрь 2001 г.

Глава 10 Эвелин Июнь 1951 г.

Джозеф Ноябрь 1953 г.

Глава 11 Джозеф Октябрь 2001 г.

Глава 12 Эвелин Май 1955 г.

Глава 13 Вайолет Ноябрь 2001 г.

Глава 14 Джозеф Апрель 1960 г.

Глава 15 Эвелин Декабрь 2001 г.

Глава 16 Джозеф Май 1969 г.

Эвелин

Джозеф

Эвелин

Джозеф

Глава 17 Джозеф Январь 2002 г.

Эвелин

Джозеф

Эвелин

Глава 18 Эвелин Май 1970 г.

Джозеф

Эвелин Июль 1973 г.

Глава 19 Джозеф Февраль 2002 г.

Глава 20 Джозеф Август 1973 г.

Глава 21 Эвелин Март 2002 г.

Глава 22 Эвелин Август 1973 г.

Глава 23 Эвелин Апрель 2002 г.

Глава 24 Джозеф Май 1977 г.

Сентябрь 1983 г.

Глава 25 Джозеф Май 2002 г.

Эвелин

Глава 26 Эвелин Ноябрь 1992 г.

Глава 27 Джозеф Май 2002 г.

Глава 28 Джозеф Декабрь 2000 г.

Глава 29 Джозеф Май 2002 г.

Глава 30 Джозеф Май 2002 г.

Глава 31 Джозеф Июнь 2002 г.

Слова благодарности