Трейси Вульф

Приятный кошмар

Всем тем, кто пережил свой худший кошмар и стал сильнее. Эта книга посвящается вам.

Tracy Wolff

SWEET NIGHTMARE

Copyright © 2024 by Tracy Wolff This translation published by arrangement with Entangled Publishing, LLC through RightsMix LLC. All rights reserved

Cover artists: Bree Archer and LJ Anderson, Mayhem Cover Creations

Перевод с английского Е. Татищевой

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

«Приятный кошмар» – это романтическая история о сверхъестественных существах с элементами хоррора, действие которой происходит в школе для трудных подростков со сверхъестественными способностями. По этой причине данная история включает в себя моменты, которые могут подойти не всем читателям. В ней упоминаются сцены жестокого насилия, содержащие в себе смерть, кровь, блевотину, огонь и сожжение, утопление, яд и отравление, галлюцинации, нецензурные выражения, нападения чудовищ, являющиеся предметом распространенных фобий, а также стихийные бедствия. Также в этом романе говорится о смерти членов семьи. Обращаю на это внимание читателей, чрезмерно восприимчивых к подобным моментам.

Пролог

Ночь после ночного кошмара

Джуд

Мне известен твой худший кошмар.

Нет, не тот, о котором ты подумал. Другой.

Тот, о котором ты не распространяешься на вечеринках.

Тот, о котором ты шепотом не рассказываешь по ночам своему лучшему другу.

Тот, в существовании которого ты не признаешься даже самому себе, пока в три часа ночи не погаснут все огни и тебя не парализует такой страх, что ты не сможешь даже протянуть руку, чтобы включить свой ночник. И ты лежишь с бешено колотящимся сердцем, с шумом крови в ушах, прислушиваясь к звукам – вдруг начнет подниматься окно, вдруг скрипнет дверь, вдруг на лестнице послышатся шаги.

Чудовище под твоей кроватью.

Чудовище внутри твоей головы.

Не стыдись этого кошмара. Тот или иной кошмар есть у каждого – даже у меня.

Мой кошмар всегда начинается одинаково.

Полная луна. Жаркая духота. Мох, свисающий с деревьев и касающийся моего лица во время ночной прогулки. Волны, с грохотом разбивающиеся о берег. Небольшой домик, девушка, шторм – это всего лишь сон, до которого мне никогда не удается дотянуться.

Я знаю, это звучит не очень-то убедительно, но история не об этом. Она о крови и предательстве.

Так что засыпай, если осмелишься. Но не говори, что я тебя не предупреждал. Потому что единственное, в чем я могу тебя заверить, это то, что мои кошмары хуже твоих.

Глава 1

Нет такого понятия, как быстрый побег

Клементина

Я не могу поверить, что из всех наказаний, применяемых в этой школе для изгоев и чмошников, мне досталось именно это. На прошлой неделе одна из новеньких вампирш едва не высосала всю кровь из ведьмы, и что же? – единственным наказанием, которое она получила, было то, что ее поставили мыть посуду.

Парадоксально? Еще как.

Справедливо? Даже не близко.

Впрочем, здесь, в Школе Колдер справедливость – это понятие весьма расплывчатое точно так же, как безопасность и здравый смысл. Вот почему моя мать – она же не слишком выдающаяся директриса этого не слишком выдающегося учебного заведения – считает, что, с административной точки зрения, приставить меня к криклерам это вполне разумно.

Внимание, спойлер: это совершенно не так. Однако это ужасно, абсолютно ужасно. Не говоря уже о том, что это чертовски опасное дело.

Тем не менее почти три года этого кошмара научили меня кое-чему; главное, вести себя осторожно – двигаться медленно – и иметь при себе очень, очень большой пакет сухого корма.

Быстрый осмотр большого сумрачного помещения показывает мне, что еда опять сделала свое дело: внимание этих маленьких чудовищ действительно отвлечено – во всяком случае, на данный момент.

С этой мыслью я делаю небольшой выверенный шаг назад к двери. Когда никто из криклеров и бровью не ведет – а брови у них мохнатые – и не поднимает головы от длинных кормушек, полных сухого корма, я делаю еще один шаг. И еще один. Теперь до старой деревянной двери, отделяющей меня от подвального коридора, рукой подать. Еще несколько шагов – и я, быть может, смогу выбраться отсюда, не потеряв ни капли своей крови.

Да, верно говорят, что надежда – как и паскудство – умирает последней.

По моей спине стекает капля пота, когда я делаю еще один осторожный шаг назад. И, затаив дыхание, пытаюсь дотянуться до старомодной защелки, запирающей криклеров – и меня саму – в этом холодном темном помещении.

Но как только мои пальцы касаются запора, в небе слышится оглушительный раскат грома.

Черт, черт, черт.

Сотни голов одновременно поднимаются – и все они до единой поворачиваются ко мне. Щурятся маленькие глазки, оскаливаются зубы и раздается рычание, отдающееся от шершавых каменных стен.

И я мигом оказываюсь в полной жопе.

Когти скользят по полу, когда они все как один устремляются ко мне.

К черту неспешность и осторожность. Я стремительно разворачиваюсь и бросаюсь к двери как раз в тот момент, когда меня настигает их первая волна.

Их когти больно царапают мои икры, я стряхиваю с себя нескольких криклеров, затем резко втягиваю в себя воздух, когда зубы этих тварей вонзаются в мои ляжку и бедро. Одной рукой я срываю с себя этих маленьких паскуд.

Но один предприимчивый криклер ухитряется удержаться и взобраться мне на спину. У него длинные острые зубы, которые располосовывают мое плечо, пока его еще более острые когти раздирают мой правый бицепс в попытке зацепиться. Я сдерживаю крик, видя, как кровь – моя кровь – стекает на носок моего любимого потертого кроссовка одной «Адидас-Газельс», но не делаю новой попытки оторвать от себя эту тварь. Свобода уже совсем близко, до нее рукой подать… только бы на меня не успела наброситься следующая стая этих монстров. Я не надеюсь открыть железную защелку – она древняя и часто заедает, – но мне приходилось делать это достаточно часто, чтобы знать все связанные с этим маленькие хитрости. Я нажимаю на левую часть защелки, поднимаю правую и тяну изо всех сил. Защелка отодвигается, и тут еще один криклер – а может, тот же самый, кто их разберет, – больно кусает меня в щиколотку. Чтобы стряхнуть его, я изо всех сил бью ногой назад и неистово трясу ею, одновременно толкая дверь тоже изо всех сил. Она тяжелая, и у меня жутко болит плечо, но я не обращаю внимания на боль, и в конце концов дверь сдвигается с места. Я отрываю от своего плеча последнего криклера и протискиваюсь в щель между створкой и косяком, которая лишь чуть-чуть шире моих бедер, после чего захлопываю дверь.

Чтобы убедиться, что ничто не последует за мной – криклеры твари ушлые и коварные, – я наваливаюсь спиной на старое дерево изо всех сил. И в это же мгновение в тускло освещенный подвальный коридор неторопливой поступью заходит мой лучший друг Луис.

– Ты ищешь не это? – Он держит в руке мою аптечку, поднимает ее, затем останавливается как вкопанный, наконец хорошенько рассмотрев меня. – Черт возьми, Клементина[1]. Тебе когда-нибудь говорили, что ты действительно умеешь эффектно появиться?

– А тебе не кажется, что лучше сказать – эффектно убраться? – хриплю я, не обращая внимания на ужас на его лице. – Должно быть, эта приближающаяся гроза завела криклеров больше, чем обычно.

– Завела? Ты предпочитаешь называть это так? – парирует он, но его вопрос тонет в громком животном плаче, доносящемся откуда-то сзади. – Что это? Что это за богомерзкий шум?

– Не знаю. – Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не вижу. Правда, весь этот коридор освещен всего-навсего одной жалкой голой лампочкой, свисающей с потолка, так что нельзя сказать, что моему взору открывается фантастический вид. Мрак – друг этого подвала, как и всей остальной части этой школы.

Но плач определенно становится громче… и теперь я понимаю, что он доносится из помещения за дверью.

– О черт. – Заперев последний замок, я замечаю маленькую лапку криклера, зажатую между дверью и косяком.

Луис переводит взгляд туда, куда смотрю я.

– Черт возьми, нет. Клементина, даже не думай об этом!

Я понимаю, что он прав, но…

– Я не могу просто оставить это бедное существо в таком положении.

– Это «бедное существо» только что пыталось сожрать твои потроха! – парирует он.

– Я понимаю! Поверь мне, я понимаю! – Если учесть, сколько всего у меня сейчас болит, мне никак невозможно забыть об этом.

Он картинно закатывает свои серебристые волчьи глаза.

Теперь плач превратился в приглушенные тихие вскрики, и я не могу оставить это существо вот так, пусть даже оно и монстр.

– Я должна открыть эту дверь, Луис.

– Черт возьми, Клементина! – Но даже произнося это, он заходит мне за спину, чтобы поддержать меня. – Я хочу, чтобы в протоколе было указано, что я выступал против этого решения.

– В протоколе это будет отражено, – отвечаю ему я и, сделав глубокий вдох, нехотя отпираю замок, который только что заперла. – Ну, будь что будет.

Глава 2

В твоем полном распоряжении колдер

– Придерживай дверь рукой! – призывает Луис, склонившись над моим плечом, чтобы все проконтролировать, как он пытается делать и во многих других сферах моей жизни.

– Я так и планирую сделать, – отвечаю я, взявшись одной рукой за ручку двери, а вторую держа над ней, чтобы толкнуть дверь и запереть ее вновь, как только лапка криклера освободится.

Затем тяну на себя дверь, надеясь, что этого достаточно, и как только лапка просовывается обратно в образовавшуюся щель, налегаю на дверь всем своим весом и с силой захлопываю ее. И каким-то чудом мне удается избежать новой катастрофы.

Из помещения криклеров раздается возмущенный вой, но ни одна из этих тварей не вырывается наружу.

Я в безопасности… по крайней мере, до следующего раза.

Теперь, когда всплеск адреналина в моей крови сошел на нет, я чувствую себя такой измотанной, что, прислонясь к двери спиной, соскальзываю вниз, пока мой зад не касается пола, и дышу. Просто дышу.

Луис садится рядом, кивком показывая на аптечку, которую он уронил в нескольких шагах от двери. Он приносит ее мне всякий раз, когда мне приходится кормить и поить криклеров – и, к сожалению, случаи, когда она оказывается мне не нужна, ох как редки.

– Надо тебя подлатать. Через несколько минут прозвенит звонок.

Я испускаю стон.

– Мне казалось, что теперь это получается у меня быстрее.

– Быстрота всегда бывает относительной, – говорит он с невеселой усмешкой. – Тебе совершенно необязательно следить за тем, чтобы у каждого из этих маленьких чудовищ была в миске ледяная вода. Хватит с них и воды комнатной температуры.

– Но сейчас же сентябрь. И это Техас. Без холодной воды им никак не обойтись.

– Ну и какую благодарность ты получаешь за свою заботу? – Его черные волосы падают ему на левый глаз, когда он переводит взгляд на изодранный в клочья рукав моей рубашки поло – и на глубокие царапины под ним.

Теперь уже я закатываю глаза, протянув руку к аптечке.

– То, что директриса не будет ко мне приставать?

– Я уверен, что твоя мать поняла бы, если бы ты давала им воду комнатной температуры, раз уж это спасло бы тебя от изрядной потери крови. Ведь это она настаивает на том, чтобы мы обихаживали этих чертовых тварей. – Он пристально смотрит на большой бактерицидный пластырь, который я извлекла из аптечки, пока мы с ним говорили. – Тебе помочь?

– Может быть, – нехотя отвечаю я. – Приклей мне пластырь только на спину, ладно? И вообще, думаю, что весь смысл возложения на меня обязанности давать криклерам корм и воду – это наказание, так что вряд ли моей матери так уж важны мои чувства.

Он фыркает в знак согласия и оттягивает ворот моей красной форменной рубашки поло вниз, чтобы наклеить сзади пластырь на мое исцарапанное, искусанное и все еще кровоточащее плечо.

– Но ты же оказалась в этой школе не за какой-то злостный поступок и не за суперскверное поведение, как все мы, остальные ее ученики.

– И все же мне приходится учиться именно здесь. Это одна из радостей принадлежности к семейству Колдер.

– Понятно, но носишь ты фамилию Колдер или нет, тебе надо отказаться обихаживать криклеров, потому что иначе ты вряд ли сумеешь дожить до окончания школы.

– О, не беспокойся, я сумею дожить до окончания школы, – парирую я, наклеивая на свои раны еще несколько пластырей. – Хотя бы затем, чтобы наконец-то убраться с этого чертова острова.

Я считаю дни до этого момента с девятого класса. И теперь, когда я наконец перешла в выпускной класс, точно не позволю ничему помешать мне избавиться от необходимости обитать в этом гадюшнике и начать новую жизнь в таком месте, где мне не надо будет каждую секунду быть начеку, чтобы на меня никто не напал.

– Еще один год, – говорит Луис, протянув руку за аптечкой. – И тогда мы оба сможем убраться отсюда подальше.

– Вернее, двести шестьдесят один день. – Я засовываю коробку с пластырями обратно в аптечку и отдаю ее Луису. Затем встаю на ноги, не обращая внимания на боль от всех этих укусов и царапин.

Когда мы начинаем двигаться по промозглому и унылому коридору, электролампочка вдруг начинает качаться и шипеть, хотя воздух здесь совершенно неподвижен.

– Это еще что? – спрашивает Луис.

– Явный намек на то, что нам нужно сматываться и поскорее, – отвечаю я, потому что задерживаться в подземелье Школы Колдер – это всегда плохая идея. Но прежде чем мы успеваем сделать несколько шагов, со стороны лампочки вдруг слышится хлопок, еще несколько секунд, и она взрывается снопом искр – после чего коридор погружается во тьму.

– Вообще-то, это как-то жутковато, – замечает Луис, остановившись как вкопанный.

– Брось, не можешь же ты в самом деле бояться темноты, – подкалываю его я, доставая из кармана мой телефон.

– Само собой. Я же как-никак человековолк и могу видеть в темноте.

– Это не мешает тебе быть пугливым зайцем.

Я провожу большим пальцем по приложению «фонарик» и свечу им вперед.

Как-никак криклеры – не единственные чудовища, содержащиеся в этом подвале, – они просто самые маленькие и самые безобидные.

Словно в ответ на эту мысль ближайшая к Луису дверь начинает неистово сотрясаться.

Нам не нужна дополнительная мотивация – мы оба пускаемся бежать, и луч фонарика на моем телефоне начинает метаться в такт моему бегу. Я оборачиваюсь, чтобы удостовериться, что за нами не следует никакая тварь, – и свет фонарика выхватывает из темноты в прилегающем коридоре что-то, похожее на громадную тень. Я направляю в ту сторону луч, но там никого нет.

У меня екает сердце, потому что я знаю – я что-то видела. Но тут из помещения, расположенного слева доносится громкий звук тяжелого удара, затем звон цепей и пронзительный животный визг, который, кажется, нисколько не заглушает разделяющая нас толстая деревянная дверь.

Луис ускоряет свой бег, я тоже. Мы пробегаем мимо еще нескольких дверей, и тут дверь впереди начинает сотрясаться с такой силой, что мне становится страшно, что она слетит с петель.

Я заставляю себя не обращать на нее внимания и сохранять спокойствие. Еще один поворот, бешеный рывок – и мы сможем вздохнуть свободно.

Очевидно, по мнению Луиса, я бегу недостаточно быстро, поскольку он хватает меня за руку и тянет за собой, меж тем как из-за угла за нами следует громкий свирепый вопль.

– Шевелись, Клементина! – кричит он, втащив меня на лестничную клетку.

Мы взбегаем по лестнице и выбегаем из двустворчатых дверей на площадку, когда звенит предупредительный звонок.

Глава 3

Еще один пробует пикси‑пыльцу

– У вас есть сила для того, чтобы победить чудовищ внутри себя, – говорит успокаивающий голос по внутренней системе оповещения. Затем это утверждение повторяется, когда в коридоре раздается звонок, а мы с Луисом останавливаемся, чтобы отдышаться.

– Я не хочу ни оскорбить твою тетю Клодию, ни умалить ее утверждения, – задыхаясь, произносит он, – но думаю, беспокоиться нам надо отнюдь не о тех чудовищах, которые живут внутри нас.

– Да уж, – соглашаюсь я, одновременно быстро набирая сообщение дяде Картеру, чтобы дать ему знать, что ему необходимо еще раз проверить замки на дверях помещений с чудовищами.

Мой дядя Картер заведует подвальным зверинцем. Когда-то Школа Колдер была лечебницей, в которую богатые сверхъестественные существа отправляли членов своих семей, якобы для того, чтобы те «поправили здоровье». Ходят слухи, что в те времена подвал на самом деле был предназначен для содержания душевнобольных преступников, что объясняет массивные восьмидесятифунтовые двери тамошних камер. Это не очень-то удобно для обычных людей, но такое обустройство приходится кстати, когда вам необходимо помешать всяким опасным тварям нести смерть и разрушения.

– Напомни мне еще раз, почему твоя мать считает, что это хорошая идея – держать у себя в подвале самых отстойных тварей на планете? – спрашивает Луис, заправляя свою красную рубашку поло в свои черные форменные шорты.

– Похоже, потому, что школе нужны деньги, чтобы «ученики могли поддерживать тот комфортный образ жизни, к которому они привыкли», – цитирую я.

Мы останавливаемся на мгновение, чтобы в полной мере прочувствовать этот мифический «комфортный образ жизни», но тут нам приходится увернуться от падающей на пол отклеившейся потолочной плитки. После того как лечебница для душевнобольных закрылась, составляющие ее здания, построенные в нарядном викторианском стиле, было нетрудно превратить в люксовую гостиницу для сверхъестественных существ, которая и занимала остров, пока моя семья не купила его восемьдесят лет назад.

Здешние постройки были возведены в эпоху, когда люди строили красивые здания просто ради красоты архитектуры, даже если эти здания были частью лечебницы, и отголоски тех давно минувших времен все еще проглядывают кое-где, несмотря на износ и обветшание прошедших лет. Это и резные мраморные лестницы, ступени которых теперь истерты от шагов великого множества ног, и большие куполообразные башенки, и эркерные окна, и затейливая кирпичная кладка, украшающая вход в административный корпус, где проходит большинство наших занятий. Но большая часть этого потенциального очарования скрыта сейчас под казенного вида зеленой краской, покрывающей все стены, и подвесными потолками, под которыми наверняка спрятана весьма миленькая лепнина.

Луис фыркает и качает головой, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришло сообщение от моей соседки по комнате, Евы.

Ева: Где ты?

Ева: Я не могу опоздать на занятие по управлению гневом. Дэнсон жлоб.

Ева: Если он опять начнет вешать мне лапшу на уши, честное слово, я садану его кулаком в горло.

Я быстро пишу ответ, чтобы дать ей знать, что я скоро буду.

– Ты в порядке? – спрашивает Луис, когда мы торопливо шагаем по вестибюлю, чтобы на нас не начали орать здешние тролли.

– Да, благодаря тебе, – отвечаю я и быстро обнимаю его прежде, чем открыть дверь в женский туалет, находящийся в центре вестибюля. – Я люблю тебя, Луис.

Он отмахивается от моей нежности, язвительно бросив «Ну а как же иначе» за секунду до того, как я закрываю за собой дверь.

– Черт возьми, Клементина, предполагается, что ты должна кормить криклеров, а не служить им кормом, – замечает Ева, прислоняясь к одной из старомодных раковин.

Я щелкаю пальцами.

– Я так и знала, что что-то делаю неправильно.

– Я принесла тебе кофе. – Ее черные кудри колышутся, когда она подается вперед, чтобы протянуть мне бирюзово-розовый рюкзак, затянутый шнурком.

Меня охватывает радость, когда я вижу два пластиковых стаканчика с крышками, в которые, как я знаю, налит знаменитый Евин café con leche[2], приготовленный по рецепту ее пуэрториканской семьи и содержащий в себе щепотку особой смеси специй. Среди учеников двенадцатого класса этот кофе практически стал легендой. Я жадно протягиваю руку к стаканчику.

– Дай его мне.

Она кивком показывает на рюкзак.

– У нас мало времени. Сперва переоденься, а затем уж пей кофе.

Я тяжело вздыхаю, но уже стягиваю с себя изодранную рубашку поло и кидаю ее в мусорный бачок. Затем достаю из рюкзака и натягиваю новую, которую она мне принесла и – быстро взглянув на себя в зеркало – надеваю также принесенное ею красное худи.

Хотя снаружи стоит стопроцентная влажность, это все-таки лучше, чем выглядеть остаток дня так, будто на меня открыт сезон охоты. Потому что даже малейший признак слабости, как правило, пробуждает хищника в остальных учениках. Хотя сверхъестественные способности каждого из них заблокированы, у них остаются кулаки – и зубы, – и они с превеликим удовольствием пускают их в ход.

Тридцать секунд спустя мое лицо уже умыто, волосы собраны в конский хвост, и я успела отпить большой глоток café con leche.

– Ты готова? – спрашивает Ева и с ног до головы окидывает меня взглядом своих участливых карих глаз.

– Да, насколько это вообще возможно, – отвечаю я, подняв в знак благодарности свой стаканчик с кофе, когда мы направляемся обратно в вестибюль.

Я быстро смотрю на свой телефон и обнаруживаю там текстовое сообщение от дяди Картера, в котором говорится, что он направляется в подвал для проверки. На прощание я машу Еве рукой и иду в сторону класса, где по расписанию будет проходить урок английского языка и литературы.

Перед дверью кабинета естествознания слоняется небольшая стая перевертышей – человеколеопардов. Один из них пристально смотрит на меня, как будто он не прочь мною перекусить, и я вижу его блестящие оскаленные клыки цвета слоновой кости. Девушка-перевертыш, стоявшая рядом с ним, чувствует его возбуждение и начинает подкрадываться ко мне. Я отвожу глаза – сейчас мне совершенно ни к чему состязание на тему «кто круче».

И тут я вижу ученицу девятого класса – кажется, ведьму, – смотрящую прямо на этих перевертышей. Это ты зря, девочка. Они сразу же чуют в ней возможную добычу и нацеливаются на нее. Если ты хочешь здесь выжить, то прямого зрительного контакта обычно лучше избегать.

Я останавливаюсь, не зная, что делать, когда девушка вдруг испускает душераздирающий вопль. Он отдается эхом от каждой твердой поверхности и обрушивается на мои протестующие барабанные перепонки. Нет, она не ведьма, она – банши[3], отмечаю я про себя, пока человеколеопарды шмыгают в класс.

Ее спас ее вопль.

Я быстро подхожу к своему шкафчику, беру свой рюкзак, вхожу в класс и сажусь на свое место за секунду до того, как звенит подтверждающий звонок.

«Я сильнее, чем все эти проблемы и испытания на моем пути. Мне просто нужно верить в себя».

Класс тяжело вздыхает, и миз Агилар щебечет:

– А вот и звонок! Давайте сегодня усердно поработаем? – голосом куда более жизнерадостным, чем того требует только что прозвеневший звонок или эта школа.

Впрочем, все в миз Агилар слишком жизнерадостно и весело для Школы Колдер. Ее ярко-золотистые волосы и ярко-голубые глаза, неуемная улыбка и пугающе оптимистическое отношение к жизни – все буквально кричит о том, что этой пикси здесь не место. А если этого недостаточно, то хихиканье, доносящееся с заднего ряда, который занимают темные эльфы – отпетые говнюки, – говорит о том, что они намерены сделать все, чтобы и она, и все остальные в этом классе знали это.

– Эй, училка, вы что нюхнули за обедом слишком много пикси-пыли? – спрашивает Жан-Люк, убрав с глаз свои нарочито растрепанные волосы.

– А нам ничего не принесли, – насмешливо добавляет его приспешник Жан-Клод. Когда он смеется, его зеленые глаза сверкают сверхъестественным электрическим блеском, присущим глазам всех эльфов, занимающихся темной магией. – Вас что, никогда не учили, что надо делиться?

То, что они – а также Жан-Поль и Жан-Жак, двое других прихвостней из их четверки и таких же недоразвитых негодяев, – гогочут, показывает всем в классе, что они что-то задумали.

И действительно, как только она поворачивается к классу спиной, чтобы написать что-то на доске, Жан-Жак швыряет в нее горсть «Скиттлз».

Честное слово, эти козлы так противны, что дальше некуда.

Миз Агилар напрягается, когда россыпь драже «Скиттлз» попадает в нее, но вместо того, чтобы сделать этим распоясавшимся эльфам выговор, продолжает как ни в чем не бывало писать на доске.

Ее молчание только раззадоривает их, и они швыряют в нее новую порцию «Скиттлз», но на этот раз, облизав эти драже, – так что теперь, попадая на ее белую блузку, они оставляют на ней липкие разноцветные следы. И это не считая тех обсосанных драже, которые застревают в ее волосах, подстриженных так, что они стоят торчком.

Когда она продолжает все так же стоять лицом к доске, наверняка стараясь сдержать слезы, Жан Люк переносится к ней – темные эльфы двигаются невероятно быстро, даже без своих магических сил – и становится прямо перед ней, корча мерзкие рожи и показывая ей средний палец.

Бо`льшая часть класса разражается смехом, хотя некоторые ученики неловко опускают глаза. Миз Агилар тотчас поворачивается, но Жан-Люк уже сидит на своем месте, невинно улыбаясь и подпирая голову рукой. И прежде чем она успевает понять, что к чему, в нее летит еще одна порция «Скиттлз». Бо`льшая их часть попадает ей в грудь, но одно драже ударяет ее прямо между глаз.

Она вскрикивает, ее грудь ходит ходуном, но она по-прежнему не произносит ни слова. Я не знаю, потому ли это, что она работает учителем недавно и еще не приобрела навыков управления классом, или же дело в том, что она просто-напросто боится заставить этих Жанов-Болванов вести себя прилично, потому что они принадлежат к самым могущественным – и опасным – мафиозным семьям в мире сверхъестественных существ. А может, ее нерешительность объясняется и тем, и другим.

В нее летят шарики из жеваной бумаги, и меня так и подмывает встать на ее защиту, как я это делаю обычно, но останавливаю себя. Ей надо научится постоять за себя и научиться быстро, иначе в этой школе ее сожрут. На этой неделе я уже трижды спасала задницу миз Агилар – и в доказательство этого могу предъявить несколько синяков. В конце концов, нельзя схлестнуться с теми, кто принадлежит ко двору темных эльфов, практикующих самую темную магию, какая только может быть, и не получить трепку. К тому же я все никак не приду в себя после того, как весь последний час отбивалась от криклеров, и не уверена, что после урока у меня хватит сил на то, чтобы схватиться с целой группой чудовищ иного рода.

Но она так ничего и не говорит, а вместо этого поворачивается обратно и снова начинает что-то писать на доске своим витиеватым почерком. Это самое худшее из всего, что она могла бы сделать, потому что Жаны-Болваны – и несколько других идиотов – воспринимают это как признак того, что сезон охоты и впрямь открыт.

В нее ударяет новая россыпь шариков из жеваной бумаги, и некоторые из них застревают на кончиках ее торчащих волос.

В ее зад летят новые драже «Скиттлз».

И Жан-Клод – вот придурок – решает, что сейчас самое время отпустить несколько скабрезных замечаний.

Ну нет, это уже слишком. К черту боль. Одно дело, когда Жаны-Болваны просто паскудничают, как обычно, показывая, что они говнюки, но на этот раз они перешли черту. Никто, даже сыновья глав мафиозных семей, не имеет права на безнаказанные сексуальные домогательства.

Я прочищаю горло, смирившись с тем, что шайка Жанов-Болванов снова изобьет меня после урока. Но прежде чем мне удается придумать такое жесткое оскорбление, чтобы заткнуть им рты, слева от меня слышится шорох.

Он тих. Так тих, что большинство учеников в классе его даже не слышат. Я и раньше слышала звук этого медленного продуманного перехода от неподвижности к действию, и, хотя с тех пор прошло уже немало времени, от него по моему телу все так же начинают бегать мурашки и одновременно меня охватывает невольное облегчение.

Похоже, я не единственный человек в этом классе, кто считает, что их попытка сексуального домогательства хуже, чем их обычное плохое поведение, и что этому надо положить конец.

Я немного поворачиваюсь влево и как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джуд Эбернети-Ли, ростом шесть футов семь дюймов, великолепный, с мрачным лицом и широкими плечами, разворачивается на своем месте. На секунду мой взгляд встречается с взглядом его словно бы вихрящихся разных глаз, но затем он смотрит сквозь меня на членов клуба Жанов-Болванов.

Я ожидаю, что он что-то скажет этим темным эльфам, но оказывается, что в этом даже нет нужды. Достаточно одного его взгляда, и их слова и смех стихают, словно рассыпавшись в пыль.

На несколько секунд в воздухе повисает молчание – долгое, напряженное, с острыми краями, – пока весь класс, затаив дыхание, ждет, что будет дальше. Потому что неудержимое паскудство Жанов-Болванов вот-вот столкнется с непоколебимостью Джуда.

Глава 4

Эльфы хуже смерти

За единственным в классе окном в стиле королевы Анны сверкает молния, раскалывая послеполуденное небо, вдруг покрывшееся неестественно темной мглой.

Словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность надвигающегося шторма – не говоря уже о нынешней атмосфере в классе, – через несколько секунд слышится раскат грома. Он такой громкий, что в окне дребезжат стекла и вокруг нас сотрясается земля. Половина учеников ахает, когда свет начинает мигать, но вместо того, чтобы снять напряжение, вспышка гнева Матери Природы только усиливает его.

Быть может, нам повезет, и молния поразит кого-то из Жанов-Болванов. По-моему, в эту минуту поджареный темный эльф – это было бы неплохо.

Миз Агилар с тревогой смотрит в окно.

– После такой мощной молнии я очень надеюсь, что кому-то хватило предусмотрительности проверить огнетушители.

Раскат грома звучит снова, и еще больше учеников начинают нервно ерзать. При обычных обстоятельствах угроза сентябрьского шторма не заставила бы их и бровью повести. Здесь, на этом острове в Мексиканском заливе, шторм – это часть привычного образа жизни, особенно во время сезона ураганов.

Но этот шторм не нарастал и не крепчал постепенно, как бывает обычно. Он возник из ниоткуда, и его сила словно копирует взрывную энергию, накопившуюся в классе еще до того, как Жан-Люк и его шайка не очень-то веселых неудачников подаются вперед, сидя за своими столами, как будто они ждали этого момента всю жизнь.

У меня екает сердце, и я убираю ноги из-под стола, готовясь к худшему.

– Даже не думай встревать, – шипит новенькая, сидящая за мной, кажется, ее зовут Иззи. – Я с самого первого дня жду, чтобы им надрали задницы. Но к твоей заднице это особо не относится.

– Спасибо, – шепчу я, сказав себе продолжать слушать ее.

Но прежде чем Иззи успевает сказать что-то еще, Жан-Люк то ли кашляет, то ли смеется, взъерошив рукой свои длинные светлые волосы.

– Эбернети-Ли, у тебя что, какая-то проблема?

Джуд не отвечает, а только поднимает одну темную резко очерченную бровь и продолжает пристально смотреть на Жан-Люка и остальных, пытаясь заставить их опустить глаза. Жан-Люк не отводит взгляда, но внезапно в его глазах отражается легкое сомнение.

Это сомнение быстро превращается в явное беспокойство по мере того, как Джуд не сводит с них четырех глаз, и вскоре неловкость и тревога в классе становятся столь же ощутимыми, как и стоящая в воздухе влажность. Однако Жан-Жак, похоже, слишком зациклен на самом себе, чтобы заметить эту перемену, потому что насмешливо бросает:

– Ну вот, так я и думал. Ты просто трахаешь нам моз…

Но он тут же замолкает, когда, прилетев будто из ниоткуда, рука Жан-Люка бьет его по затылку и впечатывает его рожу в стол прежде, чем он успевает закончить свою тираду.

– Зачем ты это сделал? – хнычет Жан-Жак, вытирая смуглой рукой тонкую струйку крови, которая вытекает теперь из его носа.

– Заткнись, мать твою, – огрызается Жан-Люк, но при этом продолжает смотреть в глаза Джуду, который пока только и сделал, что поднял одну бровь. Но его неподвижность, похоже, не действует на Жан-Люка, по крайней мере, если верить воинственному выражению лица этого говнюка. – Мы просто прикалывались, приятель. Нам не нужны проблемы.

Джуд поднимает и вторую бровь, как бы спрашивая: «Разве?»

Когда никто не отвечает – и, более того, даже не дышит, – его взгляд перемещается с Жан-Люка на Жан-Клода, который неловко ерзает на своем стуле. Как только их взгляды встречаются Жан-Клод тотчас переключает внимание на свой телефон и, похоже, находит в нем что-то, что возбуждает в его душе чрезвычайный интерес – и тут остальные три Жана-Болвана тоже утыкаются в экраны своих телефонов.

Теперь все они сидят, потупясь и не смея посмотреть Джуду в глаза.

И опасности вдруг как не бывало, напряжение спадает, как из старого воздушного шарика выходит гелий. По крайней мере, пока.

Должно быть, миз Агилар тоже это чувствует, поскольку слышно, как она облегченно вздыхает, прежде чем показать на цитату, которую она написала на доске розовым маркером.

– Единственный способ усилить свой интеллект – это ни о чем не думать. – Ее голос повышается и понижается вместе со словами, словно она поет песню. Затем она указывает на строку, написанную под ней синим цветом: «Дать разуму свободно воспринимать все мысли».

Похоже, мы собираемся просто игнорировать наглых Жанов-Болванов и вместо этого разбирать цитату из сочинения какого-то мертвого белого мужчины. Впрочем, в данный момент это решение не вызывает у меня неприятия.

После того как она выдерживает то, что ей, должно быть, кажется эффектной паузой, миз Агилар продолжает:

– Это, друзья мои, цитата моего любимого поэта-романтика. Может быть, кто-то из вас рискнет предположить, кто это?

Никто не пытается дать ответ. Собственно говоря, мы все просто сидим и пялимся на нее со смесью удивления и недоумения.

Она оглядывает класс, и лицо у нее вытягивается.

– Неужели ни у кого из вас нет даже догадки?

Ответом ей снова служит молчание.

Когда она издает скорбный вздох, одна из ведьм из предпоследнего ряда осторожно спрашивает:

– Это лорд Байрон?

– Байрон? – На лице миз Агилар почему-то отображается еще большее разочарование. – Разумеется, нет. Он намного более безнравственный, Вероника. По-прежнему никаких догадок? – Она печально качает головой. – Полагаю, я могла бы предложить вам другую цитату.

Она постукивает себя по подбородку ногтем, накрашенным лаком цвета сахарной ваты.

– Ну хорошо, какую из них мне стоило бы испробовать? Быть может…

– Ну сколько можно, твою мать? – выпаливает позади меня Иззи. – Это гребаный Джон Китс[4].

Миз Агилар удивленно отшатывается, но ее удивление быстро сменяется радостью.

– Вы знаете его! – восторженно кричит она, хлопая в ладоши.

– Еще бы мне его не знать. Ведь я из чертовой Британии, чего уж там.

– Это. Просто. Чудесно! – Миз Агилар, чуть ли не пританцовывая, подходит к своему столу и берет с него пачку пакетов. – Я так рада, что вы уже читали его! Ну разве он не божествен? «Напевы слушать сладко…»[5], «Мелодии сладки…»[6].

– Он был себялюбивым выпендрежником и хвастуном, – перебивает ее Иззи прежде, чем учительница успевает опять перепорхнуть в другой конец класса. – Как и все прочие поэты-романтики.

Миз Агилар ужасе замирает, не закончив цитату.

– Изадора! Джон Китс – один из самых блистательных поэтов, нет, один из самых блестящих людей, которые когда-либо жили на Земле, и я уверена, что вы это поймете, когда мы изучим его.

Ну да, за него она готова постоять. Быть может, если бы Жаны-Болваны вздумали кидать «Скиттлз» в портреты поэтов, которыми она увешала здесь все стены, она бы все-таки огрызнулась и на них.

Она подходит ко мне и плюхает пачку пакетов на мой стол.

– Клементина, не могла бы ты раздать их всему классу?

Я отвечаю:

– Разумеется. – Хотя у меня так все болит, что я предпочла бы брякнуть: «Нет, черт возьми».

Жаны-Болваны не удостаивают меня взглядом, когда я кладу по пакету на каждый из их столов, и я ожидаю, что Джуд поведет себя так же, когда я дойду до него, но вместо этого он смотрит прямо мне в глаза.

Когда наши взгляды встречаются, все во мне словно застывает и одновременно пылает. Мое сердце начинает биться быстрее, мозг, наоборот, начинает соображать медленнее, а легкие так сдавливает, что мне становится больно дышать.

Сейчас он впервые посмотрел прямо на меня – мы впервые с девятого класса посмотрели друг на друга, и я не знаю, что делать… и что чувствовать.

Но затем его до неприличия красивое лицо темнеет.

Его зубы сжимаются, так что острый подбородок напрягается.

Его смуглая кожа туго натягивается, обтянув резко очерченные скулы.

А его глаза – один такой темно-карий, что он кажется почти черным, а второй серебристо-зеленый и словно вихрящийся – становятся совершенно пустыми.

Я три года возводила вокруг себя стену как раз для такого момента, и сейчас один его взгляд подрывает ее, словно динамит. Я никогда еще не чувствовала себя такой жалкой.

Полная решимости убраться от него побыстрее, я чуть ли не швыряю пакет на его стол.

Остаток урока проходит как в тумане, и я сильно корю себя, злюсь из-за того, что не прекратила это первой. После всего, что произошло между нами, именно сейчас он отгородился от меня, вместо того чтобы это сделала я сама.

Но перед самым звонком, когда мы уже начинаем собираться, миз Агилар хлопает в ладоши, чтобы привлечь наше внимание.

– Времени всегда не хватает, не так ли? – сетует она. – Но чтобы справиться с этой проблемой на следующем уроке, я сейчас назначу вам партнеров.

– Партнеров? – повторяет один из перевертышей-драконов. – Для чего?

– Для выполнения вашего задания по творчеству Китса, глупый. Сегодня я назначу каждому из вас партнера, и завтра, когда вы явитесь на урок, то сможете начать работу над вашими заданиями немедля.

Однако вместо того, чтобы руководствоваться списком, заранее составленным на основе близости или хотя бы в алфавитном порядке, как сделал бы нормальный учитель, она начинает оглядывать класс и соединять учеников в пары в соответствии с «флюидами, которые в настоящий момент исходят от них».

Не знаю, какие такие флюиды исходят от меня, и, если честно, мне совершенно на это наплевать. Теперь, когда прилив адреналина в моей крови, вызванный общением с криклерами, сошел на нет, боль становится все сильнее. А если добавить к этому странную хрень, только что произошедшую между мной и Джудом, неудивительно, что сейчас мне хочется поскорее уйти на следующий урок, чтобы после можно было сходить в общежитие и выпить несколько таблеток болеутоляющего.

Не говоря уже о том, чтобы принять горячий душ. Я отключаюсь от миз Агилар и провожу следующие несколько минут, грезя о горячей воде, но тут же напрягаюсь, когда она называет мое имя… и сразу вслед за ним имя Джуда.

О черт, нет.

Глава 5

Лучше поздно, чем колдер

Миз Агилар продолжает разбивать учеников нашего класса на пары, пока каждый из нас не получает партнера или партнершу, совершенно не замечая того факта, что она только что взорвала мою жизнь к чертям.

Менее чем через минуту наконец звенит звонок. «Ты на верном пути. Не сворачивай с него».

О господи, тетя Клодия. Как раз вовремя.

Остальные ученики направляются к двери, но я задерживаюсь в классе. После того как все уходят, я подхожу к миз Агилар, которая выжидательно смотрит на меня.

– Тебе нет нужды благодарить меня, Клементина, – говорит она с заговорщицкой улыбкой.

– Э-э-э, что? – оторопело спрашиваю я.

– За то, что я поставила тебя в пару с Джудом. Я поняла, что между вами что-то есть.

– Между мною и Джудом ничего нет…

– О, полно, тебе не нужно это скрывать, я все понимаю, ведь у меня как-никак душа поэта.

– Я ничего не скрываю. Мы с Джудом испытываем друг к другу сильнейшую антипатию. – Во всяком случае, я чувствую, что от него исходят именно такие флюиды с тех самых пор, как он бросил меня без всякого предупреждения и без каких бы то ни было объяснений.

– О. – Похоже, она ошеломлена. – Ну, тогда вы, быть может, сможете использовать это время, чтобы наладить отношения, или, как говорят фермеры, починить изгороди.

Починить изгороди? Когда речь идет о Джуде Эбернети-Ли, починить изгороди вообще невозможно. Как это может быть, если он уничтожил и изгородь, и сам участок земли, на котором она была возведена, и сделал это давным-давно?

– Собственно говоря, я надеялась, что смогу поменять партнера.

– Поменять партнера? – Ее глаза округляются, она хлопает своими ресницами, блестящими от природы, как будто мысль о том, чтобы поменять состав образованных ею пар, никогда не приходила ей в голову. – О, я не думаю, что это очень хорошая идея.

– А по-моему, она очень даже хороша! – Я улыбаюсь ей своей самой обаятельной улыбкой или, по крайней мере, пытаюсь это сделать. Но, судя по тому, как она отшатывается, из-за того, что я сегодня пережила, у меня наверняка получилась не улыбка, а пугающая гримаса. – Поэтому я и заговорила об этом.

– Понятно, но я не могу поменять твоего партнера на партнера, которого я назначила кому-то еще, Клементина. Если я это сделаю, то поменять своих партнеров захотят все. И если я не пойду им навстречу, то меня обвинят в том, что я оказываю особую благосклонность дочери директрисы школы, а я не могу себе этого позволить. Я же только что поступила сюда на работу.

– Но вовсе не обязательно, чтобы об этом кто-то узнал!

– Я распределяла учеников на группы в присутствии всего класса, так что об этом узнают все. – Она качает головой. – Так что тебе придется просто сделать хорошую мину при плохой игре. К тому же, быть может, ты обнаружишь, что у вас двоих больше общего, чем ты думаешь. А теперь иди на следующий урок, не то опоздаешь.

Она поворачивается к своему компьютеру, давая мне понять, что разговор окончен. Я вяло прощаюсь с ней и, побежденная, выхожу из класса.

Я прихожу на свой последний урок сегодня – на занятие по управлению гневом, которое ведет Дэнсон-жлоб, – как раз в то мгновение, когда звенит подтверждающий звонок. И провожу тоскливый час, слушая, как он объясняет, какой мы отстой и как из нас никогда не выйдет ничего путного, если мы не научимся держать свои магические способности под контролем. Меня так и подмывает спросить, как кто-то из нас вообще может научиться контролировать свою магию, если едва новый ученик высаживается на этот чертов остров, как его магические способности блокируются и это продолжается до того самого момента, когда от здешней пристани отходит судно с выпускниками. Но сегодня мне не хватает куража, чтобы задать этот вопрос.

После урока я со всех ног несусь к лестнице. Сегодня во второй половине дня должен состояться Конклав Колдеров, и явиться на него в чем-то кроме парадной формы считается «совершенно неприемлемым». Хуже только опоздать на него, а также не явиться на него вообще. Но я уверена, что последнее допускается только в случае твоей смерти, хотя не исключено, что моя мать потребовала бы моего присутствия на этом собрании и тогда.

Когда я направляюсь в сторону общежитий, снова слышится раскат грома, но дождя, который, казалось, собирался весь день, все нет. Из-за этого жара и влажность усугубляются еще больше – сентябрь в Техасе – это сущий ад, – и к тому времени, когда я дохожу до высоченной ограды, отделяющей учебные корпуса от общежитий, моя форменная рубашка поло успевает прилипнуть к моей спине. Возведенные кузнецами-великанами, две ограды, опоясывающие весь остров и отделяющие учебные корпуса от общежитий, полностью лишают всех учеников Школы Колдер их магических способностей – это достигается с помощью заклятий, блокирующих использование магии и еще каких-то сверхъестественных технологий. Мы с Евой называем это системой бесчестья.

И эти драконовские правила относятся и ко мне.

Если бы я не расходилась во мнениях с моей матерью абсолютно во всем, то была бы зла на нее хотя бы из-за этого. Она росла, зная и используя свою магию, как и мои дяди и тети. Особое заклятие защищает их от действующей на острове блокировки магических способностей и взрослые, находящиеся на острове, могут использовать их в полной мере. Они даже обновляют это заклятие каждый год, когда его действие ослабевает. Но, когда речь идет обо мне и моих двоюродных братьях и сестрах, считается, что нам в этом плане доверять нельзя и доступ к нашим магическим способностям нам закрыт.

Именно по этой причине лекции этого жлоба Дэнсона и вызывают у меня чувство такой несправедливости и такую ярость. Я никогда не злоупотребляла своей магической силой, никогда не теряла контроля над ней – как я вообще могла бы это сделать, если я никогда, даже на секунду не имела понятия о том, что это такое – обладать такой силой?

Меня терзают боль и досада, когда я иду по изогнутой дорожке, ведущей к общежитиям. По обеим сторонам дорожки возвышаются расположенные без всякой системы вечнозеленые дубы, бросающие на нее причудливые зловещие тени. Свисающий с их ветвей испанский мох шелестит, неистово раскачиваясь на ветру. Проходя мимо них, я ускоряю шаг, от этих жутких звуков по моей спине бегут мурашки, пока наконец не сворачиваю на длинную центральную аллею, ведущую к «домикам», предназначенным для учеников двенадцатого выпускного класса.

Ученикам старшей школы с девятого по одиннадцатый класс приходится оставаться в том общежитии, которое когда-то было главным корпусом существовавшего здесь прежде курорта, а ученикам двенадцатого класса предоставлена привилегия жить в гостевых домиках, ныне обшарпанных и обветшалых. У этих маленьких бунгало, построенных в новоорлеанском стиле, есть парадные крылечки, противоураганные ставни и деревянная декоративная отделка, хотя пастельные краски, которыми они выкрашены, давно выцвели и порядком облупились.

В бунгало, которое занимаем мы с Евой, стекла на двух окнах треснули, и в нашей кладовке проживает семейство мышей, но, по крайней мере, кондиционер работает, так что мы не жалуемся. Это часть того «комфортного образа жизни», к которому мы якобы привыкли.

Ева еще не вернулась, так что, открыв дверь, я сразу же сбрасываю с себя свою отвратительно пропитанную потом форму и бегу в душ. У меня есть время только на то, чтобы быстро намылиться и промыть следы от укусов криклеров, так что роскошному расслабляющему душу, о котором я мечтаю, придется подождать. Затем я вытираюсь, закручиваю свои мокрые волосы в узел и беру свою парадную форму из корзины с брошенной как попало одеждой, стоящей внизу моего стенного гардероба.

Я надеваю белую блузку на пуговицах и юбку из красной шотландки, затем натягиваю носки и обуваюсь в черные лоферы, на которых настаивает моя мать, беру телефон, и теперь мне предстоит добежать до административного корпуса.

Конклав начинается через пять минут, но, к сожалению, если бежать трусцой, то дорога туда займет десять минут, так что мне приходится поднажать. До сих пор я опоздала один-единственный раз – и заработала наказание, состоящее в том, чтобы вплоть до окончания школы обихаживать криклеров. И мне совершенно не хочется прибавить к ним еще и более крупных чудовищ.

К тому моменту, как я добираюсь до зала заседаний на четвертом этаже административного корпуса, я обливаюсь потом – черт бы побрал эту влажность – и глотаю ртом воздух, но я прибыла сюда на десять секунд раньше назначенного времени, так что я считаю это победой. Во всяком случае, до того момента, пока мой телефон не звонит, когда я вхожу в зал и все двенадцать членов моей семьи, состоящей из трех поколений, не поворачиваются и не уставляются на меня с явным неодобрением.

Глава 6

Газовый фонарь в конце туннеля

Мой телефон продолжает звонить в абсолютной тишине зала. Чтобы избавить себя от нового унижения от моей родни, я достаю его из кармана и отклоняю звонок. Это звонит моя подруга Серина, которая окончила школу в прошлом году и теперь живет в Фениксе, так что я быстро пишу ей сообщение, что сейчас у нас Конклав и, когда он завершится, я ей перезвоню. Затем я сажусь на свое место – третье слева на дальней стороне стола, как всегда.

– С твоей стороны весьма любезно присоединиться к нам, Клементина, – сухо говорит моя мать, подняв брови и поджав губы, накрашенные темно-красной помадой. – Возможно, в следующий раз ты позаботишься о том, чтобы твоя форма была чистой, прежде чем явиться сюда.

Она пристально смотрит на мою грудь, я перевожу взгляд туда же и вижу большое коричневое пятно над моей левой грудью. Должно быть, я достала эту форму из корзины для грязной одежды, а не для чистой.

Потому что такой уж сегодня день.

– Я бы предложила тебе чаю, – хихикает моя кузина Карлотта, – но, похоже, ты уже попила его. – В этом году она учится в десятом классе и ведет себя глупо и самодовольно.

– Не слушай их, золотце, – говорит моя бабушка со своим тягучим южным акцентом. – Хорошим парням нравятся девушки, которые не зацикливаются на своем внешнем виде.

– Не говори с милой-милой девочкой о парнях, Виола, – укоряет ее мой дед, взмахнув волосатой рукой. – Ты же знаешь, что она еще слишком молода для таких вещей.

– Да, Клод, – отвечает моя бабушка, одновременно подмигнув мне.

Я благодарно улыбаюсь им обоим – приятно знать, что кто-то поддерживает меня. Иногда я гадаю, была бы ситуация иной, если бы мой отец не уехал еще до моего рождения. Но он ушел, и моя мать поставила себе задачу наказать его, вымещая его косяки на мне – осознает она это или нет.

– Теперь, когда Клементина здесь, я объявляю этот Конклав открытым, – говорит мой дядя Кристофер, ударив деревянным молотком по столу с такой силой, что дребезжат все крошечные чашки, из которых по настоянию моей матери мы пьем чай. – Беатриса, пожалуйста, подайте чай.

Не проходит и нескольких секунд, как зал заполняют кухонные ведьмы, катящие тележки с чаем и угощениями к нему. Одна из них нагружена заварочными чайниками с чаем и принадлежностями к нему, другая – сэндвичами-канапе, а на третьей собраны разного рода коржики и затейливые пирожные.

Мы все сидим молча, пока все это в безупречном порядке не расставляется на любимой скатерти моей матери с цветочным узором.

Флавия, одна из самых молодых кухонных ведьм, улыбается и ставит передо мной тарелку, полную маленьких капкейков.

– Я приготовила для морковного торта твою любимую глазурь, Клементина, из сливочного сыра и ананасового сока, – шепчет она.

– Огромное тебе спасибо, – шепчу я в ответ с широкой улыбкой, при виде которой моя мамочка раздраженно хмурит брови

Я не обращаю на нее внимания.

Флавия просто проявляет любезность и доброту – что в Школе Колдер не очень-то ценится. Не говоря уже о том, что она готовит обалденный морковный торт.

Когда наконец для помпезного чаепития, которое семейство Колдер устраивает во второй половине дня по средам, все готово и все положили еду на свои тарелки, моя мать церемонно берет у дяди Кристофера деревянный молоток. Из пяти братьев и сестер, собравшихся за столом, она самая старшая. К этому своему старшинству она относится очень серьезно после того, как унаследовала его от их самой старшей сестры, когда та умерла незадолго до моего рождения… и никому: ни своим братьям и сестрам, ни их семьям не дает о нем забыть.

Хотя теперь деревянный молоток находится у нее, она не ударяет им по столу, поскольку считает, что это было бы бестактно. Вместо этого она просто держит его, ожидая, чтобы все за столом замолчали. Это занимает всего секунду – я не единственная в этом зале, которой приходилось терпеть бесконечные нотации мой матери или становиться жертвой ее дьявольских наказаний – хотя я все равно считаю, что обихаживание криклеров намного, намного лучше, чем наказание, которое она когда-то назначила моей кузине Каролине – в течение месяца чистить аквариум с чудовищными рыбами… причем чистить изнутри.

– Сегодня у нас плотная повестка дня, – начинает моя мать, – так что я бы хотела нарушить протокол и перейти к деловой части этого совещания до того, как мы закончим есть, если никто не возражает.

Никто не возражает – хотя моя любимая тетя Клодия, кажется, хочет возразить. Узел ярко-рыжих волос на ее затылке подрагивает то ли от возмущения, то ли от нервозности, но она так застенчива и замкнута, что мне трудно понять, в чем здесь дело.

Моя мать, дядя Кристофер и тетя Кармен определенно любят находиться на таких совещаниях в центре внимания, а дядя Картер большую часть времени старается переключить внимание на себя, но у него это не выходит. Это характерная черта мантикор, которой, похоже, не хватает только тете Клодии и мне. Все остальные борются за то, чтобы быть в центре внимания, как будто это единственное, что стоит между ними и неминуемой гибелью.

– Первые две недели занятий прошли исключительно хорошо, – нараспев произносит моя мать. – Новые правила движения по коридорам, установленные коридорными троллями, судя по всему, упорядочили передвижение учеников между уроками и, как мы и рассчитывали, предотвратили возникновение драк. За это время у нас не было травм.

– Вообще-то, – говорит тетя Клодия тихим голосом, более похожим на шепот, – в кабинете врачевания я имела дело с несколькими ранами и травмами от драк. Но они все были несерьезными, так что…

– Как я и говорила, у нас не было серьезных травм, – перебивает ее моя мать, с прищуром вперившись в свою сестру. – Что одно и то же.

Одного сердитого взгляда моей матери достаточно, чтобы тетя Клодия поняла, что эту битву ей не выиграть. Дядя Брандт протягивает руку, чтобы похлопать ее по колену, и она улыбается ему благодарной улыбкой.

– В Мексиканском заливе ожидается шторм, но нам ничего не грозит, – ухитряется вставить дядя Кристофер, даже без деревянного молотка. – Наши защитные заклятия должны выдержать, и, даже если этот шторм усилится еще больше, он должен обойти нас стороной.

– Мне надо поговорить с Вивиан и Викторией? – спрашивает тетя Кармен, при первом удобном случае встряв в разговор, как это с ней бывает всегда. – Попросить их наложить еще одно защитное заклятие?

Дядя Кристофер наматывает на палец свой темно-рыжий ус, обдумывая ее предложение.

– Полагаю, нам это не повредит. А как считаешь ты, Камилла?

Моя мать пожимает плечами.

– По-моему, в этом нет необходимости, но, если от этого тебе, Кармен, станет легче, то кто я такая, чтобы останавливать тебя?

– Тогда я скажу ведьмам позаботиться об этом, – тон тети Кармен почти так же холоден и натянут, как и тон моей матери. Моя мать и тетя Кармен, которая по возрасту к ней ближе всех прочих ее братьев и сестер, не любят друг друга.

Тетя Кармен несколько раз пыталась устроить переворот, чтобы самой занять место директрисы школы. Все ее попытки были тщетны, но они делали наши семейные Конклавы ужасно занятными.

– А как насчет, э-э-э… – тетя Клодия понижает голос, будто собираясь сообщить секрет. – Как насчет этой ситуации на… э-э-э… нижнем этаже?

– Ты хочешь сказать, в темнице? – поправляет ее моя бабушка, покачав головой. – По крайней мере, называй это место так, раз уж вы превратили его именно в это.

– Ситуация в подвале, – жестко изрекает дядя Картер, – находится под контролем.

– Я в этом не так уж уверена. Что-то почти выбралось из своей камеры, пока я была там сегодня. – Это вырывается у меня само собой прежде, чем я успеваю подумать. Все поворачиваются ко мне с таким видом, будто я какое-то особенно гадкое насекомое.

Я знаю, что мне не стоило ничего говорить и что я об этом пожалею, но такое подливание масла в огонь – это единственное, что делает эти Конклавы терпимыми.

– В подвале обеспечена полная безопасность, Клементина, – говорит мне моя мать, настолько сузив глаза, что, когда она обращает на меня свой взор, я вижу только щелки с полосками голубых радужек. – Ты должна прекратить делать ложные сообщения.

– Это не было ложным сообщением, – возражаю я и одновременно вызывающе пальцем снимаю с моего куска торта глазурь и слизываю ее. – Спроси дядю Картера.

Все молча переводят взгляды на моего дядю, который заливается краской.

– Это просто неправда. Наша безопасность находится на высшем уровне. Тебе не о чем беспокоиться, Камилла! – рявкает он, оскорбленно тряся своей козлиной бородкой.

Я подумываю о том, чтобы достать свой телефон и крупным планом заснять весь этот цирк, но это точно не стоит наказания в виде оставления в классе после уроков, которое я неминуемо получу.

Так что вместо этого я опускаю голову и откидываюсь на спинку своего кресла. На этот раз дядя Брандт похлопывает меня по плечу, и на секунду меня охватывает желание заплакать. Не из-за моей матери, а из-за того, что его улыбка так напоминает мне его дочь – мою кузину Каролину, которая погибла пару месяцев назад после того, как сбежала из самой жуткой тюрьмы в мире сверхъестественных существ.

Ее отправили туда, когда мы обе учились в девятом классе, и не проходит ни дня, чтобы я не скучала по ней. Но теперь, когда я знаю, что ее больше нет, моя тоска по ней стала еще острее.

Моя мать продолжает вести совещание согласно повестке дня, но после пары минут я перестаю ее слушать.

Наконец, когда я уже начинаю ощущать вкус свободы, она отдает деревянный молоток обратно дяде Кристоферу.

– Последний пункт нашей сегодняшней повестки дня имеет более выраженное отношение к нашей семье. – На его лице появляется гордая улыбка, как и на лице тети Люсинды, которая от воодушевления чуть ли не ерзает на своем кресле.

Напряжение длится всего несколько секунд, после чего дядя Кристофер объявляет:

– Я хочу, чтобы мы все воспользовались этим случаем и поздравили Каспиана с заблаговременным принятием в Салемский университет на престижную программу по изучению сверхъестественных явлений и существ.

Все за столом разражаются рукоплесканиями и радостными возгласами, а я просто сижу и чувствую себя так, будто меня только что столкнули с утеса.

Глава 7

Как карты лягут

– Прими мои поздравления, Каспиан, – говорит ему тетя Кармен, приветственно подняв свою чашку с чаем.

– Это замечательная новость! – Дядя Картер вскакивает, опрокинув свое кресло в стремлении быть первым, кто похлопает Каспиана по спине.

Остальные быстро следуют его примеру, и вскоре мой двоюродный брат расцветает от всеобщего внимания и добрых пожеланий.

Я заставляю себя подойти к нему и обнять его. Ведь не его вина, что я не в себе. Как не его вина, что моя мать даже не смотрит на меня.

Она отказалась разрешить мне подать заявление о поступлении в университет.

Она заявила мне, что я не могу уехать – что никто из нас, представителей четвертого поколения нашей семьи, не может покинуть остров, чтобы поступить в университет.

Она даже спросила меня, почему я не могу, как Каспиан, быть счастливой, оставшись после окончания школы на острове – и возглавить школу, как нам и положено.

И что же, теперь я узнаю, что он подавал заявления о поступлении в университеты все это время? И что его родители поддерживали его в этом?

Когда я обнимаю Каспиана, во мне бушует гнев. Возможно, он немного придурковат, но я не виню его в том, что он нашел способ сбежать с этого острова и готов воспользоваться им.

Кого я виню, так это мою мать.

– Поздравляю! – говорю я моему кузену, когда он наконец отпускает меня.

Он улыбается мне, и его ярко-голубые глаза сияют на фоне медной кожи.

– Спасибо, Клементина. Мне не терпится узнать, в каких университетах приняли твои заявки о поступлении.

У меня падает сердце, потому что что я могу сказать?

Почему мы с Каспианом не говорили об учебе в университете раньше? Почему я просто доверяла моей матери, хотя знала, что она нередко вольно обращается с правдой. Я улыбаюсь натянутой улыбкой, пытаясь решить, что сказать, когда меня оттесняет Карлотта, чтобы тоже поздравить Каспиана.

Я пытаюсь успокоиться, пытаюсь сказать себе, что еще есть время отправить заявления в любые университеты, в которых я хотела бы учиться. Я не обязана оставаться здесь после того, как закончу школу. Я могу оставить это место в прошлом.

Ее власти надо мной скоро придет конец.

Эта мысль помогает мне досидеть до окончания Конклава. Она помогает мне выдержать до нелепости напыщенную речь Каспиана и высокомерное хвастовство дяди Кристофера. Это помогает мне даже вынести то, что моя мать по-прежнему отказывается встречаться со мной взглядом.

Но как только заседание заканчивается, я вскакиваю и мчусь к двери.

Я откровенно поговорю с моей матерью завтра. А сейчас мне необходимо просто убраться подальше от моей родни.

Меня зовет бабушка, но я продолжаю бежать прочь по коридору и не думаю возвращаться. Потому что, если я вернусь, то расплачусь. Слезы – это проявление эмоций, а любое проявление эмоций – это слабость. Моя мать презирает слабость. Поэтому, чтобы не разразиться слезами, я просто продолжаю бежать.

Когда я возвращаюсь в свой домик, мой телефон начинает вибрировать. Часть меня ожидает, что это моя мать, требующая, чтобы я вернулась и поговорила с ней, но нет, на этом фронте все спокойно. Это Серина.

Серина: Надеюсь, морковный торт Флавии сделал это более терпимым. Я хочу знать все детали.

Я: Он помог, но его было недостаточно, чтобы сделать это терпимым.

Серина: Я наконец собираюсь сделать это.

Я: Сделать что?

Серина: Сотворить свои первые чары.

Серина: Ночью будет полнолуние. Я собрала все необходимые ингредиенты и, когда стемнеет, очерчу вокруг себя круг, использую силу луны и начну.

Я посылаю ей поздравительную гифку.

Я: А что это будут за чары?

Серина: На удачу. Я все еще не нашла новую работу, а скоро мне надо будет внести арендную плату за жилье.

Я: Почему бы тебе просто не сотворить чары на материальное благополучие? Тогда тебе можно будет не торопиться с поисками работы.

Серина: Во всех книгах написано, что этого делать нельзя. Чары на материальное благополучие всегда выходят боком. Но завтра у меня собеседование, и я надеюсь, что удача поможет мне получить эту работу.

Я: У тебя все получится как с этими чарами, так и без них. Пришли мне изображение круга, который ты очертишь.

Серина: Обязательно пришлю. Пожелай мне удачи!

Я: Всегда <3.

Я подумываю о том, чтобы позвонить Серине и рассказать ей, что сделала моя мать, но, похоже, у нее сейчас такое приподнятое настроение, и мне не хочется портить его.

Светильник на крыльце зажигается, и на его свет сразу же слетаются мотыльки. Секунду спустя из-за двери высовывается голова Евы.

– Ты зайдешь? – спрашивает она. Затем вглядывается в мое лицо и говорит: – Что, конклав прошел плохо?

– Вообще все плохо, – отвечаю я и вхожу в дом.

Ева смотрит на «Нетфликс» сериал «Уэнздей», а на журнальном столике перед ней стоит наполовину съеденая вазочка с M&M’s.

– Похоже, не только у меня был тяжелый день.

– Парни – болваны, – отвечает она.

– Матери ничем не лучше. – Я плюхаюсь ничком на обитый голубым бархатом диван, занимающий большую часть нашей гостиной зоны, и утыкаюсь лицом в одну из ярко-лиловых подушек.

– И учителя английского языка и литературы тоже.

Она садится на край дивана, и через пару секунд я слышу, как она трясет над моим ухом вазочкой с M&M’s.

– От шоколада все сразу становится лучше.

– Я не уверена, что шоколад может решить мою проблему, – стону я. Но все же беру несколько конфет. – А что сделал Амари?

Она фыркает.

– Он изменил мне с русалкой.

– Вот козел!

– Нельзя сказать, что у нас с ним была настоящая любовь или что-то в этом духе, – говорит она, пожав плечами. – Но мне нравился этот здоровенный придурок.

Да, к сожалению, у этого человеколеопарда репутация любителя потрахаться.

– А как ты об этом узнала?

– Она была в нашем театре, где хвасталась своим подругам об их амурной связи и уверяла, что я о ней «понятия не имею». Ей было невдомек, что я нахожусь за кулисами, расписывая декорации. – Она набирает из вазочки горсть зеленых шоколадных конфет и одну за другой кладет их себе в рот. – Тогда на минуту мне ужасно захотелось, чтобы у меня был доступ к моей магической силе.

– Я могу наподдать ей за тебя, – предлагаю я. – Я понимаю, что это не то же самое, но это могло бы дать тебе какое-никакое моральное удовлетворение.

Ева снова пожимает плечами.

– Она того не стоит. Хотя мне хотелось двинуть Амари кулаком, когда я открыто высказала ему все и он попытался свалить вину за это на меня.

– На тебя? Почему?

– Потому что я «его не понимаю». И, очевидно, потому, что он думает не головой, а членом. – Она опять протягивает руку к вазочке с M&M’s и на сей раз начинает выбирать из него конфеты оранжевого цвета. – А теперь расскажи мне, что случилось у тебя.

– Каспиана приняли в Салемский университет.

– Что? Я думала, что вы не можете…

– Похоже, это правило относится только ко мне. А Каспиан может делать все что пожелает.

– Ничего себе. Это совсем не клево. – Она опять протягивает мне вазочку с конфетами. – И что на это сказала твоя мать?

– Ничего. Она не пожелала даже посмотреть на меня.

На лице Евы читается беспокойство.

– Но почему? Тебе надо поговорить с ней и…

– Агилар назначила мне в партнеры Джуда для работы над классным проектом, – перебиваю ее я.

У нее округляются глаза.

– Обалдеть. – Она встает с дивана.

– Куда ты?

– M&M’s тут не хватит. – Она открывает кладовую и воркует: – О, привет, Пискун! Я рада видеть, что с тобой все в порядке. Вчера нам тебя недоставало.

Я закатываю глаза.

– Поверить не могу, что ты дала имя мыши.

– Да ладно, мышам тоже нужна любовь.

Через пару секунд она возвращается с пакетом наших любимых картофельных чипсов с маринованным укропом.

– Где ты их достала? – спрашиваю я, жадно протягивая к пакету руки.

– У меня есть свои способы. Я хранила их на случай чрезвычайной ситуации, а это определенно чрезвычайная ситуация. – Она открывает пакет чипсов и отдает его мне. – Теперь давай, выкладывай все.

И я так и делаю, выложив ей все, что произошло сегодня на уроке английского языка и литературы и после него. Она молча выслушивает меня до конца.

– Поверить не могу, что она отказалась поменять тебе партнера, – говорит она, когда я наконец заканчиваю свой рассказ. – Ведь все знают, что тебя нельзя ставить в пару с Джудом.

– Я в такой жопе. – Я кладу в рот еще один чипс, и тут раздается стук в дверь. – Если это моя мать, скажи ей, что я умерла, – ерничаю я и накрываю голову мохнатым одеялом.

Мне нужно время, чтобы придумать, что я ей скажу. В данный момент мне кажется, что я вообще не смогу рассуждать рационально, помня обо всей ее лжи.

– Это не твоя мать, – говорит Ева, подойдя к двери, чтобы открыть ее.

Я поднимаю брови.

– Это что же, у тебя развилось рентгеновское зрение?

– Нет, но я вызвала подкрепление. – Она распахивает дверь, и я вижу, что на крыльце стоит Луис, в одной руке держа корейские маски для лица, а в другой – пузырек с ярко-зеленым лаком для ногтей.

– Зеленый? – спрашивает Ева, удивленно выгнув брови.

– Ты слыхала о таком понятии, как сексуальный красный? А это сексуальный зеленый, идеально подходящий для разрыва любовных отношений. – Он отдает пузырек с лаком ей, затем поворачивается ко мне: – Ты выглядишь ужасно. Расскажи мне все.

– Я не могу сделать это снова, – отвечаю я и засовываю в рот горсть чипсов, чтобы мне не пришлось говорить.

Он поворачивается к Еве.

– Ну и что натворил Джуд?

– Откуда ты знаешь, что речь идет о Джуде? – верещу я.

– Я тебя умоляю. – Он небрежно машет рукой. – В прошлый раз ты выглядела таким образом, когда я впервые попал на этот остров и этот парень только что разбил тебе сердце. У меня ушла целая вечность на то, чтобы привести тебя в нормальное состояние, так что скажи мне, что этот козел сделал на сей раз, чтобы я мог пойти и надрать ему задницу.

Я откладываю чипсы в сторону, чтобы не поддаться искушению съесть весь пакет. И мрачно говорю:

– На самом деле он никогда не разбивал мне сердце.

– О, я тебя умоляю. – Он картинно закатывает глаза. – Следующие полгода ты плакала каждый вечер прежде, чем тебе удавалось заснуть.

– Это потому, что я только что потеряла моих двух самых лучших друзей. Джуд бросил меня без всякой причины, а Каролина… – Я замолкаю, потому что сейчас мне не хочется говорить о ней.

Луис вздыхает и, сев на диван, обнимает меня.

– Я вовсе не хотел напоминать тебе о ней. Я просто хочу сказать, что теперь у тебя есть два новых лучших друга, которые, которые готовы надрать задницу Джуду Эбернети-Ли, если это необходимо. Верно, Ева?

– Я готова попытаться, – с сомнением в голосе соглашается она. – Но я не знаю, что из этого выйдет. Этот парень чертовски крут.

– Верно. – Луис на секунду задумывается, затем поднимает пакеты в своих руках. – А как насчет этих масок для кожи лица? Хорошо выглядеть – это наилучшая месть.

Я смеюсь, как он и хотел. Затем говорю:

– Только если я получу маску из арбуза.

– Что ж, ладно. – Я протягиваю руку за маской. Потому что Луис прав. У меня действительно есть двое новых лучших друзей, что здесь встречается нечасто. Хотя ни один из них не заменит мне Каролину, им и не надо этого делать. Потому что они и впрямь самые лучшие, просто оставаясь такими, какие есть.

И это даже до того, как Луис – чисто по-мужски – говорит:

– Я все равно считаю, что мы можем справиться с Джудом.

Ева задумывается.

– Возможно, если сначала мы брызнем на него из перцового баллончика.

Луис щелкает уголком рта.

– Или из баллончика со слезоточивым газом.

Я закатываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, кладу голову ему на плечо, а ноги на журнальный столик как раз тогда, когда по телевизору начинается очередная серия «Уэнздей».

Завтрашний день будет ужасным, но это проблема, которую мне надо будет решить завтра. Потому что сегодня я буду просто общаться со своими друзьями, и мне этого более чем достаточно.

Глава 8

Дождик, дождик, исчезни

– Ачто будет, если ты притворишься больной и не пойдешь кормить и поить криклеров? – спрашивает меня Луис, когда мы после обеда направляемся в темницу, потому что это точно не подвал, а темница. Он настоял на том, чтобы пойти туда со мной, потому что «вчера был тяжелый день».

И он прав.

– Должен сказать, что после того, что учинила твоя мать, на мой взгляд, это она должна заниматься этими тварями.

– И не говори, – соглашаюсь я. Сегодня утром я зашла в ее кабинет, чтобы поговорить с ней. Я рассудила, что смогу сделать это более спокойно до того, как мне придется в один и тот же день иметь дело с криклерами и Джудом, но она меня отшила. Сказала, что постарается найти время, чтобы «поболтать» со мной после занятий.

К тому же этот чертов шторм, начинавший подбираться к нам вчера, быстро приближается, а значит, сегодня настроение криклеров будут особенно злобным. Я немного опасаюсь, что в следующий час то, что происходило вчера, покажется мне цветочками.

– Думаю, тебе надо позволить мне пойти с тобой, – наверное, в четырнадцатый раз предлагает Луис, пока мы продолжаем идти по коридору. – Очевидно, что тебе нужна помощь.

– Да, но, если моя мать прознает, что ты помогаешь мне… – начинаю я, но Луис обрывает меня.

– Вообще-то, сам я ничего об этом никому не скажу, – говорит он, состроив мне рожу. – И вряд ли твоя мать в ближайшее время спустится туда. Так что никто об этом не узнает.

– Это пока кто-то из криклеров не откусит кусок твоей плоти.

Он закатывает глаза.

– Похоже, Клодия хорошо умеет хранить секреты.

– Ты действительно хочешь проверить эту теорию? – парирую я, достав телефон, чтобы включить фонарик. Прежде, чем активировать его, я опять пишу сообщение Серине, чтобы спросить, как сработали ее чары и как прошло собеседование. Я очень надеюсь, что она получит эту работу.

– Поверить не могу, что твой дядя не заменил лампочку. – Луис замолкает, когда я вдруг останавливаюсь как вкопанная. – Что случилось?

– Ничего. – У меня екает сердце, но я не обращаю на это внимания. Как не обращаю внимания на тот факт, что чем дальше мы идем по коридору, тем виднее становится странное сияние, исходящее из вестибюля в его конце.

– Вид у тебя не такой, будто ничего не случилось. – Он с тревогой смотрит на меня.

– Возможно, дело в приближающейся буре. Это пустяки.

Но тут из-за угла доносится тихий хриплый стон, и я останавливаюсь, как вкопанная.

– Что? – спрашивает Луис, остановившись рядом со мной. – Что ты увидела?

– Дело не в том, что я увидела, а в том, что я услышала. – Звук слышится снова, на этот раз тише и отчаяннее, и по моей школе бегут мурашки.

Что до Луиса, то его охватывает ужас.

– Я ничего не слышал. Неужели какая-то и этих тварей действительно выбралась наружу? – Он щурит глаза, оглядывая коридор с помощью своего притупленного, но по-прежнему острого волчьего зрения.

– Дело не в зверинце. – Я пытаюсь заставить мои ноги двигаться дальше, но у меня ничего не выходит.

Его глаза округляются, когда до него наконец доходит, почему он не слышит – и не видит – то, что слышу и вижу я.

– О черт.

Я смотрю на пол, вглядываюсь в трещины на цементе и заставляю себя собраться.

– Пошли, – говорю я ему.

– Пошли? – переспрашивает Луис, глядя на меня расширенными глазами. – Разве нам не нужен план? Мне совсем не хочется, чтобы они опять тебя искусали.

– Они меня не искусают. – Я делаю выдох. – И у меня есть план.

– В самом деле? – Он вскидывает брови.

– Становись передо мной и беги со всех ног. Мы доберемся до криклеров кружным путем и будем надеяться, что никто не последует за нами.

– И это все? Это и есть весь твой план? – восклицает он.

Я киваю.

– Да, это и есть весь мой план.

– Я имел в виду хороший план. – И все же он начинает отступать. – Ладно, скажи мне, когда надо будет бежать

Слышится еще один жуткий стон. И он раздается ближе.

Я делаю еще один глубокий вдох, прежде чем заставляю себя крикнуть:

– Беги!

Мы бежим назад по коридору, но за несколько футов до поворота я резко останавливаюсь, потому что из-за этого угла в коридор тоже просачивается какой-то странный зловещий свет.

– Почему мы остановились? – спрашивает Луис – Разве нам не надо…

– Нам надо добраться до лестницы. – Я хватаю его за предплечье и тяну назад.

– До лестницы? Но что же насчет криклеров?

– Им придется подождать. – Но, повернувшись во второй раз, я понимаю, что уже поздно.

– Что нам делать? – вопит Луис.

– Не знаю, – отвечаю я. Потому что, куда бы я ни повернулась, повсюду нас окружают призраки.

Сотни и сотни призраков.

Глава 9

Пора убираться отсюда к чертовой матери

Призраки парят всего в нескольких футах от пола, и у всех них есть кое-что общее. Они все полупрозрачны, все испускают странный туманный свет, и от всех них исходит затхлый запах, похожий на запах старых пыльных книг.

В настоящий момент в вестибюле пахнет как в древней библиотеке, хотя он освещен так, будто в нем запускают фейерверки.

– Черт, сегодня их здесь много, – бормочу я. Я пытаюсь представить себе, как добраться сквозь них до лестницы, но сейчас их здесь такая уйма, что я понятия не имею, как можно пробраться мимо них, не пострадав.

Из-за долгой и не очень-то достославной истории Школы Колдер ей досталось в наследство множество призраков. Что доставляет мне очевидное неудобство, поскольку я могла видеть их всю мою жизнь.

Я не знаю, почему именно я могу видеть их, хотя больше никто из моей родни их не видит. И я понятия не имею, почему заклятье и магическая технология, которые блокируют мою магию мантикоры и мою способность менять обличье или производить яд, не забивают также и этот странный дар. Возможно, это вовсе и не дар, а проклятие судьбы, как будто я недостаточно проклята уже и потому, что родилась на этом чертовом острове.

Но что бы это ни было, я стою здесь и смотрю на толпы мертвецов.

Я делаю несколько осторожных шагов и тут же жалею об этом, потому что ко мне поворачиваются взгляды сотен молочно-белых глаз. Еще несколько секунд, и они все начинают медленно плыть ко мне, – что я воспринимаю как приглашение побыстрее смыться отсюда.

Я пускаюсь бежать вместе с Луисом, ухитряюсь обойти стороной пару дам в платьях с громадными кринолинами и катящуюся голову и даже дирижера, размахивающего своей палочкой, руководя оркестром, игры которого ни я, ни Луис не можем слышать.

Меня наполняет уверенность в своих силах – возможно, меня в самом деле никто не остановит и мне все-таки удастся добраться до конца, – но тут откуда ни возьмись передо мною возникает препятствие. У меня есть только одно мгновение, чтобы определить, что это девушка-подросток с распущенными волосами до талии и пирсингом в носовой перегородке, – и вот я уже бегу прямо сквозь нее.

Меня пронзает боль, сотрясая мои внутренности так, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь, будто сами молекулы, из которых состоит мое тело, вращаются все быстрее и быстрее и отталкиваются друг от друга, прежде чем атаковать мою кожу изнутри. Я сжимаю зубы, чтобы подавить инстинктивный стон и спотыкаюсь. Луис пытается подхватить меня, но его рука только скользит по моему плечу, и я падаю ничком. Что это было? Это было непохоже на призрак – во всяком случае, ни на один из тех призраков, с которыми я соприкасалась прежде.

Луис помогает мне подняться, но я успеваю сделать не более пары шагов, прежде чем сталкиваюсь нос к носу с Финнеганом, одним из тех призраков, с которыми я знакома дольше всего.

– Клементина, – его низкий скрипучий голос наполняет коридор вместе со звоном его ручных кандалов. Он тяжело движется ко мне сквозь мглу, волоча левую ногу, и один его глаз свисает на щеку из глазницы на тонкой едва различимой серебристой жилке.

И тут краем глаза я различаю что-то красное.

Я поворачиваю голову, пытаясь понять, кто из других учеников мог так сглупить, чтобы рискнуть появиться здесь без веской причины. Но прежде чем я успеваю разобрать, кто это, Финнеган простирает ко мне руки и возвращает меня к в жуткую реальность.

– Клементина, пожалуйста, – бормочет он, и его вывихнутая челюсть щелкает, пока он полупрозрачной рукой пытается коснуться моего плеча, но я уворачиваюсь и пускаюсь бежать прочь.

– Я не могу помочь тебе, Финнеган, – говорю я ему, но он, как всегда, не может услышать меня.

Я не замедляю свой бег, а продолжаю со всех ног мчаться к лестнице. Что-то мелькает справа от меня, и я отшатываюсь, чтобы не столкнуться с этим.

Это срабатывает, и мне удается уклониться от группы призраков, одетых в шорты и купальники… лишь для того, чтобы столкнуться с чем-то, материализовавшемся прямо передо мной.

Это существо огромно – оно одето во что-то, пугающе похожее на скафандр астронавта, – такое же мерцающее, как то, что окутывало девушку-подростка с пирсингом. Это не имеет ничего общего с туманной мглой, из которой состоят обычные призраки, но еще до того, как я успеваю подивиться этому, моя голова врезается в то, что очень напоминает тысячи осколков стекла.

Они втыкаются в мою кожу, мою плоть, мои кости, мое сердце, разрезают меня на клочки, так что я не могу дышать, не могу стоять, не могу думать.

Я истошно кричу, начинаю падать, и вытягиваю вперед руки в попытке удержаться на ногах. Из этого ничего не выходит, и я, шатаясь и спотыкаясь, делаю еще несколько шагов, после чего валюсь на колени.

За мной Луис вопит:

– Вставай, Клементина! – и, схватив мою руку выше локтя, тянет меня кверху.

Духи надвигаются на меня со всех сторон – как обычные, так и странно мерцающие, – и я ничего не могу с этим сделать.

Луис становится передо мной, пытаясь по мере сил защитить меня от того, от чего защитить невозможно. Он даже поднимает кулаки, будто готовясь к драке, хотя я понятия не имею, как он, по его мнению, может защитить меня от полчищ призраков, которых он даже не видит.

Я пытаюсь встать, но тут сзади в мое плечо врезается чья-то призрачная грудь, и в мою кожу словно вонзается тысяча иголок. Другой призрак хватает меня за предплечье, словно полосуя его сотнями, холодных как лед, бритв.

Я, спотыкаясь, бросаюсь прочь в отчаянной попытке избавиться от всей этой боли… но лишь для того, чтобы столкнуться с еще одним мерцающим.

И не взрослым, а с мальчиком лет трех или четырех в пижаме с изображениями драконов, держащим в руке большое зеркало.

– Обними меня! – плачет он, и его маленькие пальчики вцепляются в мое бедро. Боль так остра, что мне кажется, она прожигает мои кожу и плоть до самых костей.

Я инстинктивно отшатываюсь, но по его маленькому личику текут слезы. Ему никак не больше трех или четырех лет, и, какую боль он бы мне ни причинял, я не могу оставить его в таком состоянии.

Поэтому я опускаюсь на корточки, так что наши лица оказываются на одном уровне, не обращая внимания на удивленное восклицание Луиса:

– Клементина, что ты делаешь?

Я знаю, что малыш не может слышать меня, не может чувствовать меня, но все равно вытягиваю палец, чтобы вытереть его слезы. И эта жуткая жгучая боль распространяется и на мои пальцы, и на мою ладонь.

В ответ он обнимает меня и начинает рыдать еще надрывнее, уткнувшись личиком в мою шею. Я не чувствую его веса в своих объятиях, но от соприкосновения с ним меня все равно затапливает боль, втекает в меня со всех сторон. Но я все равно не отпускаю его – как я могу его отпустить, если его больше некому обнять?

– Что случилось? Что с тобой? – инстинктивно спрашиваю я, хотя и знаю, что он мне не ответит.

Но он качает головой, так что по моему телу расходятся новые волны боли, и скулит:

– Я не люблю змей.

– Я тоже, – отвечаю я и содрогаюсь. Но тут до меня доходит, что он не просто разговаривает со мной, а отвечает мне.

А значит, он может слышать меня, хотя прежде ни один из духов не мог этого сделать.

У меня есть только одна секунда, чтобы удивиться тому, как такое возможно, прежде чем он спрашивает:

– А почему ты их не любишь? – Его заплаканные глаза широко раскрыты, а маленькие ладошки обжигают мои щеки.

– Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, меня укусила змея, и с тех пор я никогда к ним не подходила.

Он кивает, как будто, по его мнению, это логично, и шепчет:

– Тогда тебе надо бежать.

Глава 10

Град из зубов

Я не могу поверить, что он и впрямь мне отвечает, но тут до меня доходит смысл его слов, и во мне начинает нарастать холодный ужас.

– Что ты имеешь в виду? Что…

Я резко замолкаю, поскольку по коридору вдруг разносится грохот, за которым следует громкий леденящий кровь рев. И совсем не приглушенный.

– Что за черт? – спрашивает Луис, и в его округлившихся серебристых глазах появляется ужас.

Прежде чем я успеваю ответить, в нашем поле зрения появляется огромная тень, от вида которой мы оба теряем дар речи. Это чудовище не похоже ни на что из того, что я когда-либо видела или о чем слышала. Его неестественно большое тело, напоминающее волчье, заканчивается змеиной головой, усеянной горящими янтарными глазами. На месте его верхних конечностей, шипя, извиваются змеи, готовые атаковать, а когда оно открывает пасть, становится видно, что его нёбо, десны и язык усеяны громадными зубами, напоминающими ножи.

Оно издает низкий грозный рык, и я с ужасом вижу, как все эти зубы со стуком падают на пол, по дороге раня нас. И, к нашему ужасу, на их месте тут же вырастают новые.

– Беги, Клементина! – вопит Луис, пятясь. Но я уже сдвинулась с места, охваченная леденящим страхом, и мы оба со всех ног мчимся к лестнице, находящейся в конце коридора.

К черту криклеров. К черту призраков.

Потому что, похоже, дядя Картер не очень-то старался починить этот замок. Потому что чудовище, преследующее нас, будто вышло из моих самых худших кошмаров. И сейчас все его многочисленные горящие глаза устремлены на нас.

Мне слишком страшно, чтобы оглядываться, но жуткий стук падающих на пол зубов становится все ближе. Да сколько же раз за день одно существо может терять и тут же восстанавливать все свои зубы?

Я ускоряю свой бег, но оказывается, что моя скорость все же недостаточна. Что-то впивается в мое плечо, и вся моя рука немеет, и ее начинает странно покалывать. Я оглядываюсь и как раз вовремя, чтобы увидеть, как одна из дюжины змей, составляющих «руки» чудовища, подается назад после того, как укусила меня – и как к броску готовится еще одна из них.

– Что это такое, черт побери? – кричит мне Луис. – Это чудовище словно вышло из фильма ужасов!

Я бегу так быстро, как только могу, так что мне не хватает дыхания, чтобы ответить ему. На бегу я отклоняюсь влево, чтобы избежать новой змеиной атаки, но из этого ничего не выходит – эти чертовы змеи слишком длинны. Еще одна из них вонзает зубы в мою поясницу. Я резко поворачиваюсь вправо, чтобы избавиться от нее и продолжаю бежать.

Грохот, сопровождающий каждый шаг этого существа, говорит о том, что, хотя оно и смогло вырваться из своей клетки, ему не удалось избавиться от цепи, которой оно было приковано к стене подвала. Но, похоже, эта самая цепь так длинна, что оно сможет достичь конца коридора. Да, со стороны дяди Картера, это было просто суперское решение.

– Беги быстрее! – кричу я Луису, и тут одна из змей кусает его за лодыжку и валит на пол. Он, дернув ногой, умудряется освободиться и мчится дальше.

Одна из змеиных рук нацеливается в мою голову, я уворачиваюсь, но в это мгновение у чудовища снова выпадают все зубы, я пытаюсь заслониться от них, но тщетно, они, словно кинжалы, полосуют мою кожу.

Луис хватает меня за руку и рывком выдергивает из опасной зоны.

Я бросаю на него благодарный взгляд и кричу:

– Быстрее! Быстрее!

Чудовище опять издает рев и теперь нацеливается уже не на меня, а на моего лучшего друга. Его длинные пальцы-змеи обертываются вокруг предплечья Луиса.

Луис мгновенно поворачивается и испускает долгий низкий рык, пожалуй, самый грозный, который я когда-либо от него слышала. Должно быть, чудовище также находит его ужасающим, поскольку на мгновение оно отшатывается и только после этого рычит в ответ.

Но Луису хватает этого мгновения, чтобы освободиться, и мы, сделав еще одно усилие, наконец добегаем до лестницы. Мы даже успеваем добраться до ее второй ступеньки, когда чудовище хватает меня снова. Оно оборачивает своих змей вокруг моей талии и начинает тянуть меня назад.

В моем горле застревает крик, я отчаянно пытаюсь высвободиться из его хватки, но теперь оно держит меня крепко и не желает отпускать.

Луис становится на следующую ступеньку и тщится оторвать змей от моей талии, хватая двух из них. Но всякий раз на их место приходят две другие, так что это сизифов труд.

– Уходи! – говорю я ему, когда чудовище вновь открывает свою пасть и обнажает зубы. – Выбирайся отсюда.

– Ну нет! – Мои слова явно оскорбили его.

Но теперь я слишком занята попытками освободиться, чтобы это заботило меня. В отчаянии, охваченная ужасом, с неистово колотящимся сердцем я делаю то единственное, что могу придумать. Подняв левую ногу, я бью ею назад так сильно, как только могу.

Пусть я и лишена моих магических способностей, но, будучи мантикорой, я обладаю немалой физической силой, и, когда мой каблук врезается в колено этой твари, раздается тошнотворный хруст. Чудовище в ярости ревет, раскачиваясь из стороны в сторону, и змеи, жалко шипя, отпускают мою талию, но их клыки в нескольких местах пропарывают мою кожу.

– Скорее! – кричит Луис.

Я бегу вверх по ступенькам так быстро, будто от этого зависит моя жизнь – потому что, скорее всего, так оно и есть.

Чудовище за нашими спинами уже пришло в себя. Оно тянет к нам свои змеиные руки, но дальше ему не дает продвинуться цепь.

Оно жутко шипит, ревет, но я не оборачиваюсь. Мы с Луисом взбегаем по лестнице, добираемся до самого верха и чуть не падаем от изнеможения, когда вбегаем в коридор и за нами закрываются двери.

Мы даже не успеваем перевести дыхание, когда появляется Роман, коридорный тролль с блокнотом учета дисциплинарных взысканий.

– Клементина, тебе же известно, что бегать по лестнице не положено. Это твое второе нарушение за эту неделю. Мне придется написать на вас докладную.

– Ты это серьезно? – возмущенно рявкает Луис.

Тролль только неодобрительно цокает языком и, вырвав из своего блокнота два листка с письменным замечанием о проступке, вручает их нам.

– Хорошего остатка дня, – говорит он нам. – И остановите это ваше кровотечение. Вам же известно, что это идет вразрез с правилами безопасности учащихся, а мне совсем не хочется подавать на вас еще одну докладную.

Когда он поворачивается и, топая, уходит по коридору прочь, все здание вдруг сотрясает оглушительный раскат грома. Роман громко взвизгивает, подпрыгнув фута на три, и роняет свой блокнот.

– Если он так пугается от обыкновенного грома, – ерничает Луис, – то мне бы совсем не хотелось бы увидеть, что бы он сделал, если бы эта тварь добралась до верха лестницы.

– Вероятно, он бы обделался.

Мы оба смеемся, потому что только это нам и остается – либо смеяться, либо плакать. А я ни за что не появлюсь перед Джудом с красными заплаканными глазами.

Глава 11

Как пишется «катастрофа»

После того как мы с Луисом берем себя в руки, что занимает несколько минут, я отправляю сообщение дяде Картеру. На сей раз я пишу ему, что, если я погибну, то ему придется держать ответ перед моей матерью, так что пусть он все-таки починит этот чертов замок.

Удивительно, как спасение от грозившей смерти помогает тебе твердо стоять на своем.

– Я пойду и попытаюсь привести себя в порядок до начала уроков, – говорит мне Луис. – Я уже отправил сообщение Еве и дал ей знать, что мы закончили раньше обычного.

– Ты самый лучший, Луис. – Мы оба знаем, что я говорю не только о его сообщении.

Но он только закатывает глаза и идет по коридору.

– Мы можем хотя бы попытаться прожить остаток дня без происшествий?

– Я ничего не могу обещать! – кричу я ему вслед, ерничая из последних сил.

– А я что говорю! – Должно быть, Луис и впрямь здорово устал, раз он даже не показывает мне средний палец

Когда я добираюсь до туалета, мне приходится потратить несколько минут на то, чтобы успокоить Еву, когда она видит меня до того, как я успеваю привести себя в порядок. Ее тональный крем и маскирующий карандаш помогают мне придать моему лицу презентабельный вид – если никто не будет слишком уж приглядываться, – а моим волосам презентабельный вид придает узел, в который я их собираю. Что до остальных частей моего тела, то новая форменная рубашка поло не смогла бы скрыть и половины нанесенных мне повреждений, так что вместо этого я опять надеваю худи, несмотря на жару и духоту, надеясь, что кровь из моих многочисленных ран не протечет сквозь пластыри.

– Ты уверена, что ты в порядке? – спрашивает Ева, наверное, в тысячный раз, когда за нами закрывается дверь туалета.

– Да, со мной все хорошо, – заверяю ее я. Это натяжка, но она связана больше с тем, что я вот-вот буду сидеть рядом с Джудом, а не с тем, что я только что имела дело с чудовищем.

На лице Евы читается сомнение, но она обнимает меня и шепчет:

– Задай ему жару, – после чего направляется на свое занятие по управлению гневом.

До начала урока у меня есть десять минут, так что я снова пишу на телефон Серине, чтобы узнать, как прошло ее собеседование. Наверняка сейчас оно уже закончилось. Я также отмечаю про себя, что вечером надо будет ей позвонить, чтобы услышать, как все прошло. Если дело выгорело, мы сможем это отпраздновать, а если нет, то я смогу послушать, как она плачет.

Но к тому моменту, как я добираюсь до класса английского языка и литературы, она мне так и не ответила, так что я сую телефон в карман и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы унять внезапно охвативший меня мандраж.

Мимо проходит пара вампиров, поглядывая на меня так, будто они пытаются прикинуть, какова я на вкус. Я уверена, что они чуют кровь, вытекающую из моих ран, но сегодня у меня совершенно нет сил, чтобы как следует отшить их, так что, входя в класс, я смотрю в пол.

Но прежде чем войти, я слышу, как кто-то зовет меня по имени.

Повернувшись, я вижу Каспиана, который входит в класс вслед за мной и на лице которого написано участие.

Его темные волосы заправлены под черную бейсболку, с надписью «Школа Колдер», сделанной таким же ярко-красным цветом, в который окрашены его рубашка поло, ботинки и рюкзак. В сущности, он выглядит как ходячая афиша этой чертовой школы. Чем, если подумать, он и является.

Впрочем, если бы я знала, что через девять месяцев смогу убраться отсюда, возможно, это заведение нравилось бы больше и мне самой.

– О боже! – Он окидывает меня взглядом и трет свой затылок. – Значит, ты уже слышала об этом.

– О чем? – спрашиваю я, пытаясь протиснуться мимо него. Сегодня я не в том настроении, чтобы воспринимать его преувеличенные театральные эффекты. К тому же я все еще не отошла от его объявления о том, что его приняли в университет, хотя это и не его вина.

Но он загораживает дверь, и, когда наши взгляды встречаются, до меня доходит, что произошло что-то очень плохое. Его глаза округлились и потемнели, и я вижу, что они полны тревоги и сочувствия даже до того, как он обнимает меня за плечи и говорит:

– Мне так жаль.

Инстинктивно я встаю на цыпочки и тоже обнимаю его.

– Тебе жаль? Но почему? – спрашиваю я, совершенно сбитая с толку. Он выглядит – и говорит – так, будто вот-вот заплачет. – Что произошло? – вопрошаю я, чувствуя, что мне становится не по себе. – Расскажи мне.

Это не просьба, и, судя по лицу моего кузена, он это понимает. Но его губы по-прежнему сжаты, как будто он не хочет отвечать, что совершенно на него непохоже. Обычно Каспиан обожает демонстрировать, что он информирован лучше, чем все мы.

И от этого его колебания по моей спине пробегает холодок – несмотря на то, что духота, порожденная надвигающейся бурей, полностью переиграла здешнюю древнюю систему кондиционирования.

Он вздыхает и – что пугает меня еще больше – берет мою руку в свою.

– Как это ни говори, все равно получится ужасно. Это касается Серины.

– Серины? Что не так с Сериной?

Меня, словно молния, пронзает ужас, и я жду, что сейчас он скажет что-то такое, чего мне отчаянно не хочется слышать.

Только не Серина. Только не Серина. Только не Серина.

Пожалуйста, только не Серина с ее широкой улыбкой и большим сердцем.

Но я могу думать только об одном – о том, что со вчерашнего вечера она не ответила ни на одно мое сообщение.

Пожалуйста, пожалуйста, только не Серина.

Мой кузен скорбно качает головой.

– Мы получили эту новость только сегодня утром. Она погибла минувшей ночью. Она творила чары и утратила над ними контроль. К тому времени, когда полиция смогла добраться до нее, она…

Мои колени подгибаются, и одну ужасную секунду мне кажется, что сейчас я рухну на этот потрескавшийся плиточный пол. Но затем я ухитряюсь все же устоять на ногах.

Никаких проявлений слабости, напоминаю я себе.

Я сжимаю руки в кулаки и вонзаю ногти в ладони, чтобы боль помогла мне не расклеиться. Голос Каспиана пресекается еще до того, как он заканчивает рассказывать, что произошло.

Впрочем, ему и нет нужды договаривать. Я уже знаю, что случилось. То же самое, что случается со многими выпускниками Школы Колдер, когда их магическая сила обрушивается на них, особенно мощная из-за того, что она так долго была заблокирована.

То, чего я боялась с тех пор, как Серина окончила школу и уехала одна, без всякой поддержки, – полная решимости узнать все о своей магической силе и наверстать все, что она упустила за четыре года, потерянных на этом острове. Но умереть, творя чары, призванные принести тебе удачу? Какой парадокс – какой жестокий парадокс!

От этой мысли у меня сжимается горло, к глазам подступают слезы, но я подавляю их. И, расправив плечи, сжимаю зубы, чтобы не дать себе показать никаких эмоций – никаких вообще.

Несколько секунд Каспиан вглядывается в мое лицо.

Я говорю себе, что это потому, что он беспокоится за меня, а не потому, что он пытается оценить мою реакцию, чтобы доложить о ней моей матери, как ее хороший солдат, которым он и является. Мы всегда были близки, поскольку он мой двоюродный брат, поскольку мы с ним оба Колдеры, но могу ли я ему верить? На самом деле я не знаю, насколько ему можно доверять. Я знаю только одно – у меня нет никакого желания проверять это сейчас. Тем более что в эту минуту я чувствую себя хрустальной вазой, разбившейся об пол.

– В конце концов, это должно было произойти. Ведь это происходит почти всегда, – говорю я. – Но нам пора на урок.

– Это преувеличение, не так… – начинает Каспиан, но тут же замолкает, потому что в эту минуту даже он не может вынести здешнюю ложь. Или потому, что он не может сказать правду?

В Школе Колдер мы всегда поступаем так – потому что у нас нет выбора. Нам надо прятать все свои мягкость, нежность, надежды и уязвимости глубоко-глубоко в себя, туда, где никто не сможет их увидеть. Даже мы сами.

Обычно это даже работает… пока всему этому не настает предел.

Глава 12

Поцелуй мою Фанни

Я все еще пытаюсь справиться с горем, когда, войдя в класс… обнаруживаю Джуда, сидящего за моим обычным столом.

И сразу же мое горе превращается в ярость. Потому что пусть он идет в жопу. Пусть все они идут в жопу.

Я расправляю плечи и направляюсь к нему. Это он перестал разговаривать со мной, и, оправившись от этой травмы, я дала себе слово, что, если он когда-нибудь захочет заговорить со мной снова, то молчание придется прервать ему самому.

Все это время я держала это слово, и теперь ни за что его не нарушу… тем более из-за стола в классе.

Я сажусь за стол, соседний с ним, и сижу, не поднимая головы, но все это время чувствую на себе его взгляд. Ну и что с того? Пусть смотрит, сколько хочет.

Той части меня, которая охвачена гневом, хочется ответить ему таким же сверлящим взглядом, но моя горе от гибели Серины слишком свежо, чтобы играть с Джудом в игры на предмет того, кто из нас круче, даже если он этого и заслуживает.

Я также замечаю, что с другой стороны класса на нас смотрит Жан-Люк. На его лице играет та же самая гаденькая улыбка, как тогда, когда в девятом классе я застукала его за поджариванием муравьев с помощью увеличительного стекла. У меня екает сердце, потому что я имела с ним дело достаточно долго, чтобы знать, что от него не приходится ждать ничего хорошего, если он полагает, что ты одна из тех самых муравьев. Жаль, что у меня не осталось достаточно сил, чтобы избавить его от этой иллюзии.

Что бы он ни задумал, похоже, Джуд заметил это тоже. Он все время настороженно переводит взгляд то на Жан-Люка, то на меня.

Миз Агилар перепархивает в переднюю часть класса, ее золотистые волосы колышутся, кожа мерцает от пыльцы фей.

– Я поняла, что не могу существовать без поэзии.

Она прижимает руки к груди, кружится, затем останавливается перед моим новым столом и продолжает:

– «Сегодня вечером я представлю себе, что ты Венера и буду молиться, молится, молиться твоей звезде, как язычник»[7].

Она кружится снова… но только для того, чтобы ей швырнули в лицо горсть жевательных конфет с корицей «Хот тамалес».

Они со стуком ударяют ее, и Жаны-Болваны хихикают.

– Эй, училка! – начинает Жан-Люк, но прежде, чем он успевает сказать что-то еще, за соседний стол рядом со мной садится Иззи и, играя с кончиками своих длинных рыжих волос, подается ко мне и говорит – достаточно громко, чтобы ее услышал весь класс: – Так какое в этом заведении наказание за отрезание пальцев других учеников?

Произнося это, она скользит глазами по Жанам-Болванам.

– Наверняка за это полагается что-то вроде определенного числа часов общественных работ, – отвечаю я, чувствуя, как во мне все больше нарастает гнев из-за гибели Серины – гнев из-за всего этого вообще.

– Я так и думала. – Она оскаливает клыки в том, что у нее, надо полагать, называется улыбкой.

– Ты действительно мнишь, будто можешь справиться с нами? – рявкает Жан-Люк. И через несколько секунд горсть конфеток «Хот тамалес» бьет в лицо также и Иззи. – Ну давай, иди сюда, иди.

Она переносится в заднюю часть класса так быстро, что на это уходит меньше секунды. Жан-Люк испускает истошный визг. Обе его руки лежат на столе, причем между всеми его пальцами в столешницу воткнуты кинжалы, и еще два клинка обернуты вокруг его запястий наподобие наручников, пришпилив его к его столу.

– Какого хрена? – рычит он, безуспешно пытаясь поднять руки.

Иззи пожимает плечами и складывает руки на груди.

– В следующий раз я буду не такой осторожной.

– Ты заплатишь за это, вампирша! – грозится Жан-Жак. – Ты знаешь, кто наши отцы?

Иззи зевает.

– Вот тебе полезный совет – никому никогда не удается внушить страх, если он не может обойтись без того, чтобы упомянуть своего отца. Если ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез, тебе следует спросить: Ты знаешь, кто я?

Ответ на этот вопрос ясен – она та, с кем шутки плохи. Именно поэтому все в классе сейчас смотрят куда угодно, только не на Иззи. Вернее, все кроме Джуда, который уважительно кивает ей. Иззи поворачивается к миз Агилар и говорит:

– Продолжайте.

Несколько секунд миз Агилар не отвечает, а просто пялится на Иззи, раскрыв рот. По ее большим голубым глазам я вижу, что она пытается решить, следует ли ей доложить наверх о том, что Иззи вопреки запрету принесла в класс ножи и использовала их против другого ученика.

Но для этого она то ли слишком напугана, то ли слишком впечатлена, потому что в конечном итоге она вообще ничего об этом не говорит. Вместо этого она прочищает горло и объявляет:

– А теперь наконец вот ваши классные задания по поэзии Китса.

Она сдергивает с доски покрывающую ее розовую ткань, и становятся видны список пар, на которые она разбила наш класс и стихотворение, указанное под именами каждой из них.

– В пакете также содержатся вопросы. Эта часть задания должна быть выполнена сегодня, иначе вы отстанете, поскольку на следующем уроке перед нами встанут новые задачи. – Она хлопает в ладоши. – Так что принимайтесь за работу. И получайте удовольствие.

Какое уж там удовольствие. Чтобы потянуть время я уставляюсь на список вопросов, но не могу думать ни о чем, кроме Серины.

Однако, когда мне все-таки удается заставить мой мозг вникнуть в них, я понимаю, что они довольно просты, и, если прочесть вопросы о схеме рифмовки и стихотворном размере несколько раз, то в конце концов они начинают казаться нелепыми. Но еще нелепее выглядят Жаны-Болваны, которые сейчас, пыхтя и потея, пытаются освободить Жан-Люка от ножей Иззи.

Но, похоже, темные эльфы не обладают такой же физической силой, как вампиры. Какая жалость.

Я переворачиваю страницу, чтобы прочесть само стихотворение «К Фанни», а затем, поскольку у меня больше нет отмазок для того, чтобы и дальше не смотреть на Джуда, поворачиваюсь и утыкаюсь взглядом в его очень широкую, очень мускулистую грудь.

Хотя это не имеет никакого значения. Ни малейшего. Как не имеет значения и все остальное.

Ни его чеканный подбородок.

Ни его точеные скулы.

И уж точно не имеют значения эти его ужасно длинные ресницы, опушающие самые интересные и поразительные глаза, которые я когда-либо видела.

Нет, все это не имеет вообще никакого значения. Потому что важно другое – то, что он конченый придурок, который некогда был моим лучшим другом, пока вдруг не поцеловал меня ни с того ни с сего, о чем я больше ни за что не буду думать, а затем бесцеремонно вычеркнул меня из своей жизни, даже не снизойдя до объяснений. Вот на чем мне нужно сфокусироваться сейчас, а отнюдь не на том, как привлекательно он выглядит… или пахнет.

Секунды превращаются в минуты, и мой желудок сжимается, пока я жду, чтобы он что-то сказал. Чтобы он сказал хоть что-нибудь.

Правда, он не может сказать ничего такого, что могло бы оправдать то, что он сделал, но мне любопытно, с чего он начнет. С извинения? С объяснения? Хотя объяснения, которое меня бы удовлетворило, не существует, это отнюдь не значит, что мне не хотелось бы его послушать.

Проходит еще несколько секунд прежде, чем Джуд прочищает горло, и я готовлюсь к чему угодно, что бы он ни сказал. К чему угодно кроме:

– Китс любил Фанни большую часть своей взрослой жизни.

– Что-что? – Я пытаюсь сдержаться, но это восклицание вырывается у меня само собой. Джуд не разговаривал со мной три года, и что же, теперь он начинает вот с этого?

– Я говорю об этом стихотворении, Клементина, – объясняет он через секунду, и то, что он употребил мое имя, кажется мне ударом под дых.

Но он, похоже, этого не замечает, когда продолжает:

– Оно называется «К Фанни». Он влюбился в нее вскоре после того, как они познакомились, когда ему было двадцать два года. – Джуд показывает мне экран своего телефона, открытый на сайте, посвященном литературе, – как будто я подвергаю сомнению его знание жизни и творчества Джона Китса, как будто между мною и ним никогда ничего не было.

Но ничего. Ладно. Я тоже так могу. Он не единственный, кто умеет гуглить, так что именно это я и делаю прежде, чем показать ему мой собственный телефон.

– А ей было семнадцать, что, на мой взгляд, немного неприлично.

Я знаю, что это была другая эпоха, эпоха, когда люди нередко умирали в возрасте двадцати пяти лет, как это произошло с Китсом. Но если спор о проблематичных сердечных делах давно умершего поэта-романтика поможет нам избежать обсуждения этого его до безобразия сентиментального стихотворения, то я обеими руками за.

Вот только Джуд, похоже, не настроен на то, чтобы спорить.

– Согласен, – отвечает он, небрежно запустив руку в свои черные волосы, доходящие ему до подбородка.

Я изо всех сил стараюсь не замечать, как они, словно нарочно, падают таким образом, чтобы сделать его еще более привлекательным – настолько, насколько это вообще возможно. Я также не обращаю внимания на то, как их кончики касаются его безупречно гладкой смуглой кожи, которую он унаследовал от своего отца-корейца.

Впрочем, большинство ониров[8] прекрасны, напоминаю я себе. Так что Джуд не один такой. Просто, будучи духом сновидений, он является одним из представителей самого красивого вида сверхъестественных существ, живущих на свете. Что ужасно несправедливо.

Хотя сама я мантикора, по сравнению с ним я чувствую себя скучной, неинтересной – так бывает со всеми, если они сидят рядом с ним. Даже Иззи в соседстве с ним выглядит немного пресной, а ведь она самая эффектная вампирша из всех, которых я когда-либо видела.

Но неважно, как он выглядит. Снаружи Джуд может выглядеть, как сладкий сон, но внутри он не что иное, как самый худший кошмар. Я не знала этого, когда подружилась с ним много лет назад, но теперь я это знаю и не позволю себе это забыть.

– Джон Китс был сложной натурой, – продолжает он этим своим низким мелодичным голосом, к которому я вряд ли смогу когда-нибудь привыкнуть. Когда мы с ним дружили, звук его голоса еще не был таким глубоким и гармоничным, как сейчас, когда он заполняет собой все пространство вокруг нас.

По моей спине пробегают мурашки, но я не обращаю на них внимания. Должно быть, это из-за того, что я сижу под самым кондиционером.

– Говоря, что он был сложной натурой, ты имеешь в виду, что он был засранцем, да? – ерничаю я, показав на стихотворение, лежащее перед нами. – Что выдало его? А не то ли, что он отказался от провозглашенной им самим любви всей его жизни, чтобы умереть в Италии, в одиночестве и нищете?

– Ты считаешь, что это делает его засранцем? – На его лице написано возмущение. – Несмотря на то, что ему пришлось уехать?

– Ему пришлось умереть, но ему вовсе не было нужды уезжать, – резко бросаю я. – Ужасно, что он оставил ее, когда они особенно нуждались друг в друге. Это почти так же ужасно, как то, что она позволила ему уехать без борьбы.

Он поднимает одну темную бровь, постукивая кончиком ручки по краю стола.

– А ты бы не позволила ему это сделать?

– Если бы я любила его так сильно, как пишет она в этом своем письме? – Я взмахиваю своим телефоном. – Я бы ни за что не позволила ему сбежать и, по сути, умереть в одиночестве. А если бы он сам любил ее, то не ушел бы так просто и не оставил ее в недоумении.

– Возможно, он полагал, что если он уедет, то убережет ее от опасности. – Теперь постукивание его ручки сделалось еще быстрее.

– От какой опасности? От заражения туберкулезом? Судя по всему, ему было плевать, что он может заразить всех остальных, кто его окружал. Здесь говорится, что Фанни писала ему письма почти каждый день. Но он их даже не открывал, потому что «не мог вынести их прочтения». Поэтому он так ни разу ей и не ответил. Он уехал не потому, что хотел уберечь ее от опасности. Он уехал из-за своего тщеславия. А это гребаный эгоизм.

– Ты не можешь этого знать. Она могла отпустить прошлое, могла начать жить дальше, забыв о нем…

– Ага, потому что все эти письма, которые она ему написала, прямо-таки кричат: «Я отпустила прошлое и начала жить дальше». – Я закатываю глаза.

– Возможно, он пытался помочь ей забыть его и начать жить дальше…

– Так и не дав ей знать, относился ли он к ней так же, как она относилась к нему? – Я говорю все громче и вскидываю руки, чувствуя, как меня захлестывает возмущение. – Это абсурд, чушь собачья, и ты это знаешь.

– Абсурдом было бы другое: ожидать, что он останется и тем самым погубит ее жизнь! – восклицает он с раздражением, почти не уступающим моему собственному. – Тем более что он знал, что конец у всего этого мог быть только один.

И тут я чувствую, что сыта по горло и Джудом, и этим стихотворением, и этой школой, которая отправляет своих выпускников с этого острова в большой мир, как ягнят на бойню.

– Неужели мы действительно собираемся это сделать?

Эти слова вырываются у меня сами собой и звучат так громко, что миз Агилар вскрикивает в передней части класса.

Я не обращаю на нее внимания, и Джуд тоже.

К его чести, он хотя бы не делает вид, будто мой вопрос относится к нашему заданию. Но он и не отвечает, а просто смотрит на меня глазами, которые кажутся намного старше его лет, глазами, которые всегда видели больше, чем мне хотелось показать.

Но на этот раз я отвечаю ему таким же пристальным взглядом. Я потратила слишком много месяцев – и даже не месяцев, а лет, – отводя глаза в сторону, стараясь скрыть бурю чувств в моей душе. Но смерть Серины, предательство моей матери и последние бредовые высказывания Джуда довели меня до ручки, сделали взрывоопасной. Я стала похожей на тот шторм, что собирается снаружи. К черту сдержанность, к черту это мое всегдашнее старание не высовываться. Хватит с меня притворства.

– У вас все в порядке? – нервно спрашивает миз Агилар, и, подняв глаза, я осознаю, что мы с Джудом пялимся друг на друга уже так долго, что я даже не заметила, что она прошла через весь класс и приблизилась к нам.

– Да, все в порядке, – отвечает ей Джуд, но при этом продолжает все так же пристально смотреть мне в глаза.

Я даже не пытаюсь ничем замаскировать резкий смех, вырывающийся из моего горла. Потому что ничего не в порядке. Ни с Джудом, ни с Сериной, ни с кем и ни с чем во всей этой паскудной школе.

– Вы не… – Она замолкает, поскольку в эту секунду дверь класса вдруг открывается. Миз Агилар поворачивается, явно обрадовавшись этой возможности отвлечься.

– Чем я могу вам помочь, молодой человек?

– Мое расписание изменилось, и меня только что перевели в эту группу, – отвечает голос, произносящий слова с тягучим новоорлеанским выговором, от которого у меня стынет кровь.

Нет. Только не это.

Потому что только у одного человека во всей Школе Колдер имеется такой акцент – и с тех пор, как он появился здесь несколько недель назад, я делала все, что могла, чтобы держаться от него как можно дальше.

Но похоже, сегодня у вселенной на меня другие планы. Сначала Серина, затем Джуд, и теперь вот это?

Миз Агилар проходит в переднюю часть класса и берет листок бумаги, который он протягивает ей.

– Реми Вильянова Будро. Добро пожаловать на курс английского языка и литературы. В настоящее время мы работаем над анализом творчества одного из величайших поэтов всех времен.

Она окидывает класс взглядом, отводит его от Жанов-Болванов и наконец останавливает на Джуде и мне.

– Почему бы тебе не присоединиться к группе Клементины и Джуда? Я уверена, что они будут рады твоей… помощи.

Глава 13

Мне нет до этого дела

От слов миз Агилар у меня пресекается дыхание, я пытаюсь глотнуть воздуха, и глаза мои наполняются слезами. Зря я собрала волосы в узел, так что теперь у меня не получится спрятать за ними лицо, хотя сейчас мне очень, очень хочется это сделать.

Вместо этого я натягиваю на голову капюшон худи и прячу в нем лицо в отчаянной попытке скрыть свои слезы – и минутную слабость, о которой они говорят. Но сегодня я не была к этому готова, я уверяла себя, что смогу избегать Реми весь остаток этого учебного года. Хотя он тоже учится в выпускном классе, это вовсе не значит, что ему обязательно находиться в моей группе, изучающей курс английского языка и литературы. Тем более что я вела себя осторожно, стараясь поворачиваться и идти в обратном направлении всякий раз, когда видела его в коридорах.

Но сейчас я не могу этого сделать. Мне некуда отсюда деться, а он направляется прямо ко мне.

– Эй, ты в порядке? – спрашивает голос Джуда, он тих, на удивление мягок и словно доносится издалека. – Я могу сказать ей, чтобы она перевела его в другую группу.

Он не должен знать про Реми, не должен знать обо всем произошедшем. Он отказался от этой привилегии, отказался давно. Но он знает, и я не могу не предположить, что это Каспиан все ему разболтал. Вот придурок.

Я знаю, что они тоже дружили. Я знаю, что они до сих пор иногда разговаривают в кафетерии. Но все во мне буквально кричит, что Каспиан не имел права говорить ему об этом. Говорить о ней.

Я не хочу ему отвечать, но Джуд продолжает неотрывно смотреть на меня с беспокойством на лице, и в конечном итоге я качаю головой – хотя даже не знаю, на какой именно из его вопросов я отвечаю сейчас. Может быть, сразу на оба, потому что нет, я однозначно не в порядке. Но когда я обращалась к миз Агилар с подобной просьбой в прошлый раз, ей было плевать, как отношусь к членам своей мини-группы. Это еще одно так называемое «преимущество» того, что я дочь директрисы, которое я сейчас кляну на чем свет стоит.

– Со мной все путем! – рявкаю я на него за пару секунд до того, как Реми останавливается рядом с нашими столами.

Реми, самый близкий друг моей кузины Каролины в тюрьме и тот парень, о котором она написала мне, когда наконец сбежала из Этериума. Парень, которого она любила.

Реми, тот парень, который прибыл на остров три месяца назад, чтобы сообщить, что она погибла, что она пожертвовала собой, чтобы спасти его, что ее гибель – это его вина. Моя тетя Клодия – мать Каролины – сказала ему не винить себя, ведь мы все знаем, что, если она что-то твердо решала, ее было не остановить.

Но, хотя в теории я и могла бы с этим согласиться, я все равно не желаю видеть его снова. И однозначно не хочу с ним говорить.

Потому что в ту ночь, когда я узнала о гибели Каролины, во мне что-то разбилось, и как бы я ни пыталась, мне так и не удалось вновь сложить осколки моего сердца – моей души – так, как было прежде. Она была моей лучшей подругой, чем-то вроде моей второй половинки, до того, как ее увезли в Этериум, притом безо всякого предупреждения и безо всякого объяснения причин. С тех прошло три года, а я по-прежнему не знаю почему.

Отчасти причиной, по которой мне все эти последние несколько лет так отчаянно хотелось покинуть этот остров, было стремление найти ее и спасти из этой мерзкой тюрьмы.

И что же, теперь мне придется выполнять классное задание по поэзии вместе с парнем, которого она любила? С парнем, который просто взял и дал ей умереть?

Меня начинает сотрясать дрожь, но я подавляю ее так же безжалостно, как до этого подавила слезы.

Слабость – это не вариант; нельзя ни проявлять ее, ни иметь.

И все равно во мне бушует ярость, бушует даже до того, как Реми неторопливо подходит к нам и останавливается в двух футах от моего стола. Я знаю одно – я ни за что не останусь здесь все время до окончания двенадцатого класса. Это заведение и так уже отняло у меня слишком много.

Мне нужен новый старт.

– Вы не против, если я сяду здесь – тихо спрашивает Реми, показав кивком на незанятый стол, стоящий напротив Джуда. При этом его темные спутанные волосы слегка колышутся, а пристальный взгляд его травянисто-зеленых глаз совсем не вяжется с беспечной небрежностью его вопроса.

Я бросаю взгляд на Джуда, но его лицо ничего не выражает – это верный знак того, что в глубине его души происходит нечто такое, о чем он не хочет никому говорить. И я его понимаю. Мне не хочется этого признавать, но я знаю, что утрата Каролины причинила боль и ему. То что он сделал со мной – с нами, – не стерло воспоминаний обо всех этих годах игр в прятки, об исцарапанных коленках, о том, как мы вместе играли в «признание или исполнение желания» и о наших бесконечных проказах. Надо думать, включение в нашу группу Реми и для него стало ударом под дых.

От того, что я это знаю, мне не становится легче. Но прежде, чем я успеваю придумать подходящий ответ на вопрос Реми, небо раскалывает огромная молния. За ней сразу же следует раскат грома, такой громкий, что он сотрясает все здание, и через считаные секунды, две люминесцентные лампы в классе взрываются.

Стекло разлетается везде и осыпает пол перед столом миз Агилар.

Она вздрагивает – судя по всему, она та еще трусиха, – затем верещит:

– Никому не двигаться, пока я уберу все эти осколки. Просто сосредоточьтесь на выполнении ваших заданий и не беспокойтесь обо мне.

Можно подумать, что кто-то беспокоится из-за нее. В общей неприглядной картине всего того, что происходит в этой школе, взрывающиеся лампочки – это пустяк, на который вообще можно не обратить внимания.

Она подходит к стенному шкафу, расположенному в задней части класса, и достает из него небольшую щетку и совок. Я не обращаю на нее внимания и вместо этого смотрю на свой стол, не в силах заставить себя заговорить с Реми. Джуд тоже не произносит ни слова, а просто смотрит на меня этими своими глазами, подмечающими все.

Когда становится очевидно, что скорее ад замерзнет, чем Джуд пригласит Реми присоединиться к нам, – и что вся группа вдруг начала питать куда больший интерес к тому, что происходит в нашем углу, чем к миз Агилар, – я пожимаю плечами и показываю кивком на незанятый стол. Это не самое дружелюбное приглашение, но это больше того, чего я от себя ожидала.

– Спасибо, Клементина, – говорит Реми официальным тоном и с печальной улыбкой на красивом лице.

У меня падает сердце. У меня с ним была только одна встреча, и недолгая, однако он хорошо знает, кто я, и я с ужасом осознаю – скорее всего, он знает обо мне куда больше, чем мне бы хотелось. Они с Каролиной были очень, очень близки. Не значит ли это, что она рассказала ему мои секреты? Те, которыми мы с ней осмеливались делиться только в темноте?

Внезапно я не могу не ощутить себя поруганной. Но теперь уже поздно что-то делать.

Если я позволила Реми присоединиться к нашей и без того зашедшей в тупик группе, это вовсе не означает, что я обязана разговаривать с ним или иметь с ним дело. Джуд, возможно, может устроить сцену, наплевав на последствия – ведь связываться с ним дураков нет, – но сама я не могу позволить себе такую роскошь.

Поэтому я перестаю спорить с ним об отношениях между Джоном Китсом и Фанни Браун, а вместо этого сосредоточиваюсь на ответах на вопросы об образном языке и стихотворном размере. Чем скорее мы выполним это задание, тем скорее я смогу выбраться из этого ада.

Поначалу Реми пытается помогать, но после того, как я несколько раз намеренно игнорирую его, сдается.

К плюсам можно причислить то, что Джуд в кои-то веки не отказывается от сотрудничества.

Возможно, потому, что он слишком занят слежкой за Реми, с которого он не сводит прищуренных недоверчивых глаз. А может, потому, что он чувствует, как близка я к тому, чтобы сорваться. Первые семь лет, которые он провел на этом острове, мы с ним были неразлучны, и он знает меня лучше, чем кто-либо как в настоящем, так и в прошлом, – если не считать Каролины. Однако к нам точно совершенно неприменимо изречение, гласящее, что «враг моего врага – мой друг».

После того как как в напряженной атмосфере проходит целая вечность, когда я стараюсь избегать взглядов как Джуда, так и Реми, наконец звенит звонок.

– Сегодня я буду пребывать в самом лучшем, самом позитивном своем настроении. И на сегодня это все! – бодро восклицает миз Агилар, сидя за своим собственным столом в углу класса и качая головой. – Надеюсь, вы почувствовали себя в приподнятом расположении духа, прочитав и разобрав эти великолепные стихи!

Никто не отвечает ей, когда мы все вскакиваем с наших мест, как чертики из табакерки и начинаем засовывать наши вещи в рюкзаки.

– Я возьму это, – говорит Джуд, протянув руку к записям на моем столе.

Я киваю, но делаю это молча, потому что, если заговорю, в моем голосе зазвучат слезы от давящего меня горя. Вместо того чтобы что-то сказать, я застегиваю молнию на своем рюкзаке и чуть ли не бегу к двери.

И торопливо выхожу в теперь уже запруженный народом коридор, отчаянно желая как можно дальше убраться и от Джуда, и от Реми. Мой мозг перегружен, и мне кажется, что я вот-вот развалюсь на части.

Я обхожу чем-то разозленного ведьмака, явно ведущего себя вызывающе, и прохожу между двумя перевертышами-драконами, которые однозначно здорово обдолбаны. Я начинаю было гадать, чего они нанюхались и как им удалось добыть на острове эту дурь, когда кто-то позади меня зовет меня по имени.

Я инстинктивно поворачиваюсь и вижу Реми, бегущего ко мне трусцой, и, судя по его пристальному напряженному взгляду, он больше не позволит мне игнорировать его. Он высок – он даже выше Джуда, – и как из-за его роста, так и из-за того, что он бежит прямиком ко мне, мы явно начинаем привлекать к себе внимание.

Это не то место и не то время, которое я бы выбрала для выяснения отношений с ним, но если это то, чего он хочет, то так тому и быть.

Мои колени дрожат, потому что я голодна – батончик мюсли, которым я позавтракала, был съеден давным-давно, – а вовсе не потому, что я хоть сколько-нибудь нервничаю.

Вот только Реми явно не хочет выяснения отношений. Потому что он останавливается передо мной с этой своей грустной улыбкой и тихо говорит:

– Мне жаль, что так получилось.

– Чего именно тебе жаль? – вопрошаю я намного более воинственно, чем того требуют его слова или его тон.

Он качает головой, и по взгляду, который он устремляет на меня, видно, что он знает, что я лгу.

– Я могу доделать это задание своими силами. – Его тягучий новоорлеанский акцент смягчает его слова – и то, что он имеет в виду.

– Ты можешь делать, что хочешь, – отвечаю я, пожав плечами. – Мне нет до этого никакого дела.

Вообще-то, мне есть до этого дело, мне это важно, и еще как, но сейчас не время – и однозначно не место – все это обсуждать.

У Реми делается такой вид, будто он не прочь разоблачить мой блеф, но вместо этого он просто качает головой.

– С тобой все будет в порядке.

Я холодно смотрю на него.

– Ты не можешь этого знать. – И тут впервые после того, как он явился на урок английского языка и литературы, в его глазах зажигается лукавый огонек.

– Мне известно много такого, чего, по мнению других, я знать не могу.

– За исключением тех случаев, когда тебе это не известно, – огрызаюсь я. И, хотя я не произношу ее имя, внезапно, образ Каролины возникает между нами так ясно, будто она и впрямь находится здесь.

Свет гаснет в его глазах, и его красивое лицо темнеет. Я напрягаюсь, готовясь к тому, что сейчас набросится на меня – я это вполне заслужила, учитывая то, что я только что ему сказала, но уже в следующее мгновение понимаю, что эта тьма направлена вовсе не на меня, а внутрь него самого, что это торнадо из горя и ярости, который сокрушает его изнутри.

Похоже, мне не нужно упрекать его в гибели Каролины – судя по всему, он достаточно свирепо упрекает себя за это сам. Даже если это становится заметно, только если как следует приглядеться.

Быть может, меня должно беспокоить, что от зрелища его страданий мне становится лучше, но нет, меня это ничуть не беспокоит. Каролина достойна того, чтобы он из-за нее страдал. И чтобы страдала я сама. Она вообще достойна куда большего.

И все же тот факт, что он тоже страдает, что он не просто игнорирует ее смерть, как это сделала моя семья, – заставляет меня чувствовать к нему бо́льшую симпатию, чем я ожидала. И сочувствовать ему, потому что я знаю, какую невыносимую боль вызывает ее потеря.

Возможно, поэтому я и протягиваю ему крошечную оливковую ветвь, а может быть, это потому, что он единственный человек, с которым я могу поговорить о ней. Единственный человек, который может по-настоящему захотеть услышать то, что я желаю сказать. Чаще всего даже тетя Клодия ведет себя так, будто просто хочет обо всем забыть.

Как бы то ни было, я шепчу:

– Она пекла по-настоящему замечательные печенья.

Он осторожно улыбается, и какая-то часть тьмы медленно уходит из его глаз.

– Она рассказывала по-настоящему потрясающие истории.

– Да. – Кулак, сдавливавший мое сердце, немного разжимается, и я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь. – Да, она была в этом мастерица.

Звенит предварительный звонок – наш разговор занял почти всю перемену – и я смотрю туда, где находится комната групповой психотерапии. Это последнее занятие этого дня.

Но прежде, чем я успеваю сделать шаг в эту сторону, мое внимание привлекает Джуд, идущий по коридору в компании своей подруги, Эмбер. Она намного ниже него, так что он слегка наклоняется, чтобы расслышать ее в шумном коридоре, и кивает в ответ на то, что она говорит.

Но его взгляд устремлен не на нее, он направлен на меня и Реми. И вид у него недовольный.

Но у него нет никакого права выглядеть так из-за меня или из-за того, что я делаю, – ведь мы с ним не друзья, как бы он ни вел себя со мной в конце сегодняшнего урока английского языка и литературы. Я начинаю отводить от них глаза, и тут светильники начинают мигать опять – этот шторм действительно здорово влияет на нашу энергосистему, – и в это мгновение Эмбер истошно вопит.

Этот вопль – громкий, пронзительный, душераздирающий – оглашает коридор, когда ее охватывает пламя.

Глава 14

Там, где есть дым, есть и Феникс

Сначала загораются ее тугие кудри с рыжими кончиками, так что секунду я думаю, что мне это просто чудится. Но через считаные секунды пламя охватывает уже всю ее голову, затем плечи, руки, торс, ноги.

– Какого хрена! – восклицает Луис, бросившись ко мне. Глаза его округлены и полны ужаса, но тут на помощь Эмбер бросается Джуд.

И это естественно. Пылающая Эмбер – это самая ужасая вещь, которую я когда-либо видела. И это даже не считая ее полных боли криков, от которых мое горло сжимает ужас.

Судя по тому, как другие ученики с криками бросаются в стороны, я не одна объята страхом. Единственное исключение – Джуд. Вместо того чтобы бежать, он выдергивает из своего рюкзака огромную флягу с водой и выливает все ее содержимое на голову Эмбер.

Но от этого нет никакого толка, и она продолжает истошно вопить. И вся она продолжает гореть: ее длинные вьющиеся волосы, ее темно-коричневая кожа, даже ее глубокие черные глаза. Пламя объяло ее всю.

В отчаянной попытке помочь ей Джуд срывает с себя свое красное форменное худи и пытается сбить пламя, лишить его кислорода, но Эмбер все равно превращается в огненный столб, и коридор наполняется тошнотворным запахом горящих волос и одежды.

– Что нам делать? – спрашивает Реми, кидаясь к ней, пока нас теснит волна убегающих учеников.

– Не знаю, – отвечаю я, пытаясь не дать себя затоптать, пока двигаюсь вместе с ним. – Она феникс.

Но она не должна гореть. В нашей школе учились десятки фениксов, и ни один из них никогда не воспламенялся. Как и их магическая сила, ее магическая сила должна быть заблокирована заклятиями, подавляющими магические способности учеников, так что возможность, что она воспламенится, должна быть полностью исключена.

И вот теперь она все-таки горит, и горит, и горит, и, похоже, ничто не может этого остановить. Ни вода, которую вылил на нее Джуд, ни его худи, которое уже вспыхнуло и сгорело. Ни его руки, которыми он безуспешно пытается сбить пламя.

– Это нормально, Джуд! – Мой дядя Картер с развевающимися светлыми волосами выбегает из своего класса, хватает Джуда и, пустив в ход всю свою силу мантикоры, пытается оттащить его назад. Когда Джуд не сдвигается ни на дюйм, мой дядя пытается втиснуться между ним и Эмбер. – Она феникс! Ей положено гореть.

Но, похоже, его объяснение не убеждает Джуда – скорее всего, потому, что Эмбер все еще кричит, – и он продолжает пытаться погасить пламя, и с каждым разом, когда его руки соприкасаются с ее пылающим телом, на них появляется все больше и больше волдырей.

Это в конце концов и выводит меня из оцепенения, вызванного ужасом, – осознание того, что он не перестанет пытаться ей помочь. Он получает ожоги, сильные ожоги, и мне становится страшно, что, если они станут еще глубже, даже врачеватели не смогут ему помочь.

Я, вспоминая реплику, которую миз Агилар небрежно бросила на вчерашнем уроке, бегу по коридору в класс химии, расположенный через три двери от нас, и сдергиваю со стены огнетушитель. Затем подбегаю к Джуду и Эмбер и окатываю их обоих порошком углекислого калия, вырывающимся из него.

Пламя на рубашке Джуда и его руках сразу же гаснет, но Эмбер продолжает гореть. Когда он пытается снова броситься к ней, я вцепляюсь в его руку выше локтя и держу его так крепко, как только могу.

– Джуд, в этом нет ничего страшного, – говорю я ему, пытаясь оттащить его. – С Эмбер все будет в порядке.

Но впечатление такое, будто он меня даже не слышит, будто он так зациклен на попытках спасти ее, что даже не осознает смысла того, что я говорю, – и того, что здесь происходит.

– Я не могу позволить умереть и ей тоже, – шепчет он. – Я просто не могу этого допустить.

Я не знаю, о чем он толкует, но сейчас не время спрашивать его об этом.

К счастью, дядя Картер отошел в сторону, и я пользуюсь этим, чтобы встать между Джудом и Эмбер.

– Посмотри на нее, Джуд, – шепчу я, не обращая внимания на нестерпимый жар, обдающий мою спину. – Всмотрись в это пламя. Эмбер горит, но не сгорает. С ней все нормально.

На это требуется еще пара секунд, но в конце концов смысл моих слов все-таки доходит до него. Он опускает руки и немного отстраняется.

Теперь, когда я больше не боюсь, что он сгорит от соприкосновения с ней, я тоже отстраняюсь и смотрю, как Эмбер пылает. Она охвачена пламенем, таким жарким, что оно стало бело-голубым, и это завораживающее зрелище. И поскольку она больше не кричит и, похоже, не испытывает боли, ощущение, что мне сдавили горло, проходит.

Впервые в жизни я понимаю суть отношений между огнем и возрождением.

Через полторы минуты, которые прошли после того, как вспыхнуло пламя, и которые показались мне самыми долгими девяноста секундами в моей жизни, оно наконец гаснет так же быстро и внезапно, как появилось. Только что Эмбер горела, и вот она уже не горит.

Однако она дрожит, она голая и здорово не в себе, если судить по ее отсутствующему взгляду. Окружавший ее огонь был так жарок, что сжег все дотла, кроме ее тела и волос. Даже ее пирсинги расплавились и превратились в горячие кучки золота и серебра на полу рядом с ней.

Когда она оседает на пол, мой дядя Картер сразу же отворачивается и кричит, чтобы принесли одеяло, одновременно заслоняя ее своим телом от любопытных взглядов. Она стоит на коленях, обхватив себя руками, но она все еще настолько не в себе, что оставлять ее в таком виде пусть даже только на минуту кажется мне чем-то ужасно неправильным и несправедливым.

Следуя примеру своего дяди, я тоже подхожу к Эмбер и заслоняю ее от всех настолько, насколько могу.

Но Джуд не ждет, пока принесут одеяло. Вместо этого он срывает с себя свою частично сгоревшую рубашку поло и через голову надевает ее на Эмбер. В ткани зияют дыры размером с монету, но он настолько крупнее Эмбер, что его рубашка сразу закрывает все важные участки ее тела и даже часть ее бедер.

Затем он наклоняется, явно желая помочь ей подняться с колен, но я вижу обгоревшую кожу на его руках и понимаю, что сейчас ему очень больно.

Поэтому я опережаю его и, нагнувшись, обнимаю Эмбер рукой за плечи и сама помогаю ей встать.

– С тобой все в порядке, – шепчу я ей на ухо. – С тобой все хорошо.

Ее взгляд встречается с моим, и секунду мне кажется, что я все еще могу видеть пламя, пылающее в глубине ее глаз. Но затем она моргает, и как пламени, так и тумана в ее взоре как не бывало.

Подбегает Ева, неся одеяло. Ее смуглое лицо, обычно покрытое румянцем, сейчас мертвенно-бледно, и видно, что она так же потрясена, как и я.

– Как ты? Все нормально? – шепчет она мне, отдавая моему дяде одеяло.

Я киваю, а Эмбер качает головой и голосом, охрипшим от крика, говорит:

– Посмотрите, как там Джуд.

– Со мной все хорошо, – отвечает он, но он шатается, и по всему в нем видно, что ему отнюдь не хорошо, особенно это относится к его рукам, частично покрытым волдырями, а частично обугленным.

– Очевидно, что это не так, – говорит дядя Картер, обведя взглядом толпу, пока не замечает меня. – Клементина, отведи его к врачевательнице.

Затем он накидывает одеяло Джуду на плечи.

От этих слов моего дяди глаза Евы округляются, и она переводит взгляд то на меня, то на него. Я знаю, что она ожидает, что сейчас я начну возражать, но после всего, что произошло сегодня, у меня просто не осталось на это сил. К тому же, если я отведу Джуда в кабинет тети Клодии, это вовсе не значит, что мне придется остаться там и держать его за руку – ни в прямом, ни в переносном смысле.

– Все путем, – заверяю я Еву, потому что что еще я могу сказать.

Моя соседка по бунгало, кажется, хочет возразить, но прежде, чем она успевает найти слова, моя дядя поворачивается к ней.

– Ева, пожалуйста, проводи Эмбер в ее комнату, чтобы она смогла переодеться. Все остальные, идите на уроки. Представление окончено.

Вот и все, теперь всем нам даны задания. Мне остается надеяться только на то, что это задание пройдет лучше, чем предыдущее…

Глава 15

Прямо У.Л.Е.Т

Я поворачиваюсь к Джуду, и теперь, когда кризис миновал, внезапно чувствую себя рядом с ним неуютно. Тем более что в эту минуту его обнаженный торс прикрывает только одеяло, которое накинул на него дядя Картер, так что видна его мускулистая грудь. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, прежде чем я наконец прочищаю горло и спрашиваю:

– Как ты думаешь, ты сможешь добраться до кабинета врачевания?

– Со мной все хорошо, – повторяет он. – Просто улет.

Я закатываю глаза.

– У группы «Аэросмит» есть одна очень старая песня под названием «У.Л.Е.Т.»[9]. Ты знаешь, что, по их мнению, означает эта аббревиатура?

– Уверенный в себе, Любознательный, Естественный и Трудолюбивый? – Он смотрит на меня с вызовом, как бы приглашая возразить ему.

Но я не доставлю ему такого удовольствия.

– Твое знание музыки прошлых лет так ужасно, что повергает в шок.

– О, я знаю эту песню, просто я не согласен с тем, что я ущербен или егозлив.

Он прав. В Джуде много чего намешано, но в нем явно нет ущербности или егозливости. Даже когда он был ребенком – потерянным, безутешным, – он ясно знал, кто он такой. И чего он хочет. А вернее, чего он не хочет. И насколько я могу понять, в последующие годы ничто из этого не изменилось.

Я замечаю, что он ничего не говорит о таких чертах, как тревожный или легковозбудимый. Да и что он может сказать? Он совершенно ясно ходячий пример и того, и другого, и был таким всегда, сколько я его знала.

Однако ему я этого не говорю.

Джуд не произносит ни слова, пока мы поднимаемся по трем лестничным пролетам, ведущим к кабинету тети Клодии, и я тоже молчу. Но тут над нашими головами опять гремит гром, и, посмотрев в окно, я вижу, как ближайшие деревья сгибаются под ветром чуть ли не пополам

При этом зрелище меня пронизывает тревога, и я впервые начинаю гадать, не окажется ли этот шторм еще хуже, чем я ожидала.

Хотя дверь наполовину открыта, я подумываю о том, чтобы постучать, но в кабинете темно, и тети Клодии нигде не видно.

– Здесь никого нет, – говорит Джуд и тут же разворачивается, как будто хочет как можно быстрее убраться из этого места.

Но таким образом мы с ним оказываемся лицом к лицу – вернее, мое лицо оказывается в непосредственной близости от его очень широкой, очень мускулистой и очень обнаженной груди. Его темный теплый аромат кардамона, кожи и насыщенного горячего меда – сразу же захватывает меня. От него мои колени начинают дрожать, сердце начинает биться часто-часто. Я говорю себе отойти, отодвинуться от него так быстро, как только возможно, но, несмотря на это, не сдвигаюсь с места. Я просто не могу.

Охваченная воспоминаниями, я вдыхаю его запах, вдыхаю глубоко. В эту минуту все становится так же, как раньше – как тогда, когда я действительно хотела быть рядом с ним.

И секунду, которая тянется как вечность, Джуд позволяет мне это делать. Он не шевелится, не дышит, не моргает – а просто стоит на месте и позволяет мне вспоминать.

Но затем он резко отстраняется, и меня пронзает жгучее унижение. У меня было три года, чтобы выстроить свою защиту, чтобы забыть нелепую влюбленность, которую я когда-то питала к нему, и все же один его запах заставляет меня снова чуть ли не таять у его ног. Это отвратительно.

Тем более что очевидно – у него самого нет таких проблем, когда дело касается меня.

– Думаю, это плохая мысль, – отвечаю я, стараясь говорить своим нормальным тоном и, достав телефон, отправляю сообщение моей тете Клодии. – Эти ожоги необходимо обработать до того, как в них попадет инфекция. К тому же я даже не могу себе представить, как сильно они болят.

– Я могу справиться с этой болью.

– Перестань пытаться вести себя как стоик, – говорю я ему.

Он пожимает плечами, как будто иногда человеку бывает так больно, что он почти не почувствует, если боль станет еще сильнее, – и ему неважно, намного сильнее или чуть-чуть.

Но меня больше не волнует его псевдомученическое поведение. Если он хочет уйти отсюда, прежде чем будут обработаны его ожоги, ему придется попытаться пройти мимо меня.

Посему я встаю прямо перед ним, сложив руки на груди и как бы говоря: только через мой труп.

– Если ты просто промоешь эти ожоги гелем для душа, от этого не будет никакого толку, и ты это знаешь.

При обычных обстоятельствах это бы не сработало, но Джуд стоит, шатаясь, и я настаиваю.

– Тебе нужна календула и, вероятно, эликсир из алоэ. И, возможно, мазь с куркумой.

Он опять пытается проскользнуть мимо меня, но на этот раз, когда он сдвигается с места, его рука случайно касается его брюк. От нестерпимой боли он чуть заметно вздрагивает, и его голос звучит сдавленно, когда он говорит:

– Ну, хорошо, как скажешь. Но я могу взять все это сам.

– Это прикольно, что ты так думаешь. – Я устремляю многозначительный взгляд на его обожженные руки прежде, чем подойти к одному из больших застекленных шкафов, изготовленных еще где-то в 1950-х годах, в которых хранятся растительные лечебные средства, усиленные магией.

Я протягиваю руку к ручке шкафа, и тут мой телефон гудит, поскольку на него пришли сообщения от моей тети.

– Клодия сейчас помогает Эмбер. – На лице Джуда тотчас отражается тревога, и я поясняю: – С Эмбер все в порядке, и Клодия придет сюда так быстро, как только сможет. – От облегчения напряженные плечи Джуда тут же расслабляются, а я тем временем достаю из шкафа длинный узкий пузырек с календулой. – Она хочет, чтобы я провела первичную обработку твоих рук, пока мы будем ждать ее. Она сказала мне, какие снадобья надо использовать, чтобы купировать боль и ускорить процесс заживления.

Джуд вздыхает, как будто моя помощь доставляет ему крайнее неудобство, но ничего больше не говорит, когда я достаю тазик и наполняю его смесью воды и травяных эликсиров, которые моя тетя велела мне смешать для него.

Закончив готовить смесь, я ставлю тазик на старый исцарапанный стол в углу комнаты и жестом приглашаю его сесть на обшарпанный стул. Когда он садится, одеяло соскальзывает с его плеч, и я впервые вижу его спину. И едва не ахаю от удивления, поскольку вся она покрыта татуировками.

Они покрывают ее сплошь, так что его кожа почти не видна среди черных завитков, похожих на пушистые веревки, которые изгибаются во всех направлениях, обвивая его плечи и спускаясь по бицепсам.

Как и сам Джуд, его татуировки прекрасны и зловещи, в них есть что-то мощное и вместе с тем неземное, и я не могу отвести от них глаз. И едва могу удержаться от внезапного желания провести по ним пальцем – от желания коснуться его.

От этой мысли у меня вспыхивают щеки, и я сую руки в карманы. Потому что они мерзнут, разумеется, поэтому, а вовсе не потому, что меня так и подмывает дотронуться до Джуда Эбернети-Ли.

Но, хотя я подавляю в себе желание коснуться его, я не могу не гадать, откуда у него взялись эти татуировки – и когда они были сделаны. Потому что в отличие от большинства учеников Школы Колдер, которые попадают сюда из других старших школ, Джуд живет и учится здесь с семилетнего возраста. И – как и я – с тех пор он не покидал этот остров. Ни разу.

Однако я никогда не замечала их прежде. Даже когда он сорвал с себя рубашку в этой сумятице в коридоре несколько минут назад.

Не поэтому ли он всегда носит рубашки с длинными рукавами?

Не поэтому ли он никогда не плавал вместе с нами в русалочьем озере, когда мы были маленькими?

Насколько я помню, я вообще никогда не видела его без рубашки, даже в детстве. Когда я была влюблена в него – целую вечность назад – я, бывало, представляла себе сексуальные кубики его брюшного пресса, которые – я была в этом уверена – он прятал под форменной школьной рубашкой поло. Но я никогда не думала, что он может прятать под ней что-то еще.

Но как эти татуировки могли находиться на его спине так долго? С тех пор, когда ему было семь лет, он очень вырос, и по идее их конфигурация должна была исказиться, они должны были растянуться и даже выцвести. Но ничего из этого не произошло. Более того, я никогда не видела татуировок с такими четкими очертаниями, как у него, и имеющих такой же насыщенный цвет. Они вообще непохожи на рисунки – у них вид чего-то настоящего, как будто они в любой момент могут ожить.

И снова у меня руки чешутся от настоятельного желания провести по одной из них пальцем. Но я продолжаю держать руки в карманах, сжав их в кулаки, и демонстративно обхожу стол, чтобы оказаться с другой его стороны.

Разумеется, теперь я не могу не смотреть на рельефные кубики его брюшного пресса, которые выглядят еще более впечатляюще, чем я себе когда-то представляла. Не говоря уже о его суровых разных глазах, судя по которым, он, кажется, всегда знает, о чем я думаю.

Джуд смотрит на меня, садясь на стул, и очевидно, что он догадался, что я видела его татуировки. Как очевидно и то, что он не имеет намерений что-либо говорить мне о них.

Я открываю рот, чтобы спросить его, но тут он погружает руки в раствор в тазу. Его плечи напрягаются, когда его ожоги соприкасаются со смесью целебных эликсиров. Однако он не произносит ни слова, а просто сидит совершенно неподвижно, должно быть, испытывая адскую боль.

По моей спине течет пот. Мне всегда бывает тошно, когда я вижу, что кто-то испытывает боль, тем более что я ничего не могу сделать, чтобы смягчить ее. А от того, что жертвой этой боли является Джуд, мне становится еще хуже

Раньше я думала, что хочу, чтобы он страдал за то, что так обидел меня, но это не то страдание, которое я имела в виду.

Чтобы справиться с нервозностью, я, нарочно не торопясь, привожу в порядок остальную часть комнаты – в ней в основном и так царит порядок, так что я просто навожу лоск, но это помогает мне не пялиться на Джуда.

К тому времени, когда я заканчиваю, я уже вся вспотела – из-за приближающегося шторма духота стала густой, как клей, – я снимаю с себя свое худи и оглядываюсь по сторонам, ища глазами, чем бы еще заняться. И, собрав бутылочки с целебными эликсирами, несу их к шкафу, чтобы поставить на место. Но едва я открываю его дверцу, как из него вылетает женщина, врезается в меня и наполняет меня всю ужасной нестерпимой болью, которая впивается во все мои нервные окончания.

Глава 16

Неустойчивая, как привидение

Я истошно кричу, пятясь, и бутылки и банки вылетают и шкафа и ударяются о мое тело, летя вниз. Я слышу свист, а также звон бьющегося стекла, – и, споткнувшись, едва не падаю на его осколки.

Лицо женщины покрыто кровью, прочерченной дорожками слез, но больше всего меня поражают ее глаза. Они движутся со сверхъестественной скоростью, перемещаясь вправо, влево, вверх, вниз, как будто одновременно видят тысячу образов. И будто каждый из этих образов разбивает ей сердце.

Она протягивает ко мне дрожащую руку, но я продолжаю стоять, не шевелясь. Я не могу пошевелиться. Меня сковал страх – и это еще до того, как она проводит по моей щеке пальцем, таким ледяным, что холод пробирает меня до костей.

Холод и боль, проникающая во все уголки моего тела. Я задыхаюсь, пытаюсь отшатнуться, но она словно держит меня в плену. Как и образы, которые начинают мелькать в моем мозгу.

Я вижу ее истекающее потом тело, распростертое на кровати.

Я вижу кровь – столько крови.

Я вижу рукопожатие, слышу пронзительный плач.

Эта женщина являет собою воплощение отчаяния, ее скорбь подобна бескрайнему черному одеялу, которое душит меня, не дает мне дышать.

Но, когда она отстраняется, я вижу под кровавой маской на ее лице ярко-голубые глаза и понимаю, что когда-то видела ее – один раз в девятом классе, как раз перед тем, как все пошло наперекосяк.

– Что с тобой? – спрашивает Джуд, бросившись ко мне.

Но я не могу произнести ни слова, потому что ее лицо снова придвигается ко мне все ближе, ближе. Физическая боль и душевная мука слишком велики, чтобы я могла говорить.

– Клементина, ответь мне, – приказывает он, сжав зубы и прищурив глаза, и становится прямо передо мной.

И как только он это делает, женщина исчезает так же внезапно, как появилась, а я продолжаю стоять, дрожащая и мокрая от пота.

– Это пустяки, – выдавливаю из себя я, хотя и знаю, что это неправда. Но я продолжаю гнуть свое. – Здесь ничего нет, – твердо говорю я.

Но Джуд не ведется на мою ложь. И немудрено, ведь было время, когда я рассказывала ему все свои секреты.

– Но ведь только что здесь что-то было?

– Ничего особенного, – отвечаю я, пытаясь подтолкнуть его обратно к столу – и к тазику с целебными эликсирами.

Но Джуд всегда был не из тех, кто идет туда, куда не хочет, и он не сдвигается с места, оглядывая меня.

– Оно сделало тебе больно? – спрашивает он.

– Со мной все хорошо. – Он вскидывает одну бровь, и я понимаю, что сейчас он думает о нашем недавнем разговоре, поэтому я меняю формулировку. – Я в порядке. Оно давно исчезло.

– Это радует. – Он соизволяет признать правдивость только последней части того, что я сказала, и снова окидывает меня взглядом с головы до ног. И щурится еще больше. – Для той, кто утверждает, что она в порядке, вид у тебя весьма и весьма паршивый.

От этого оскорбления я напрягаюсь. Я знаю, что выгляжу не лучшим образом – у меня был дерьмовый день. Знаю я также и то, что меня не должно заботить, что он думает. Но почему-то меня это все-таки заботит.

– Ну, не можем же мы все быть такими же, как ониры, разве не так?

Он закатывает глаза.

– Я имел в виду, что на твоей рубашке кровь, а на лице синяк. – Он подается вперед и большим пальцем гладит меня по нижней части щеки.

Я изумленно отшатываюсь. Но на его лице тоже отражается изумление – как будто он так же поражен, как и я сама, тем, что вот так коснулся меня.

– Нам действительно надо позаботиться об этих порезах. – Он кивком показывает на мою руку.

Я опускаю взгляд и понимаю, что он прав. Должно быть, кровь из моих ран просочилась сквозь повязки, которые наложили мы с Евой. Теперь, когда я сняла свое худи, ничто уже не скрывает того, что натворило со мной то мерзкое змееподобное чудовище.

– Как это произошло? – хрипло спрашивает он.

– До уроков у меня была стычка с одним из чудовищ, обитающих в зверинце.

На его лице отражается куда больший ужас, чем того требует вид нескольких порезов, и даже рваных ран.

Я смеюсь – вернее, пытаюсь рассмеяться – несмотря на то, что у меня вдруг сдавило горло. Зато мое бешено колотившееся сердце наконец-то вернулось к своему обычному ритму.

– Похоже, этот шторм привел многие существа в весьма скверное настроение.

Джуд не отвечает, но его взгляд делается совершенно каменным, когда он окидывает им мое тело, оценивая повреждения. Мое сердце слегка трепещет от этого пристального взгляда. От его взгляда.

Я говорю себе отвернуться, говорю себе, что после всего случившегося он не имеет права смотреть на меня так. Но я не могу ни шевелиться, ни думать. Я не могу даже дышать – во всяком случае, до тех пор, пока он не говорит:

– Тебе обязательно надо обработать эти раны.

У меня все обрывается внутри. Какая же я жалкая, если от одного его взгляда, скользящего по моему телу, вся моя защита рассыпалась в прах.

– Мне надо идти, – говорю я и чуть ли не бегом бросаюсь в угол комнаты, где я оставила свой рюкзак. – Скоро сюда придет Клодия…

– Клементина, – рокочет его голос.

Я стараюсь не обращать внимания на то, как трепещет мое сердце и горят щеки и снова беру мое худи.

– Просто продолжай вымачивать свои руки в смеси целебных эликсиров, и она…

– Клементина. – На сей раз в тоне, которым он произносит мое имя, звучит предостережение, однако я не обращаю на это внимание, как стараюсь не обращать внимания на него самого.

– …она забинтует их или что там надо будет сделать. Ты знаешь, как хорошо она умеет…

– Клементина! – Теперь это уже не предостережение, а ультиматум, и звучит он намного ближе. Настолько ближе, что у меня не только трепещет сердце, но и дрожат ноги.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, повернувшись к нему. – Тебе надо продолжить вымачивать руки в воде с эликсирами!

– Мои руки в порядке. – В доказательство он поднимает их и показывает мне. И хотя «в порядке» – это явное преувеличение, поскольку они все еще красные и воспалены – эликсиры сработали быстро, и все открытые раны уже зажили. – И теперь мне надо позаботится о тебе.

Внезапно в его голосе слышится такая печаль, что я едва могу это вынести.

– Со мной все в порядке. Укусы – это пустяки. – Я пячусь к двери.

Но он идет вслед за мной, и поскольку его шаги намного шире моих, вскоре он оказывает так близко ко мне, что мне становится не по себе.

– Перестань артачиться, – настаивает он.

– Ладно. – Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что снова нахожусь возле шкафа. Я зажата между его дверцей, которую боюсь открыть, и парнем, прикосновений которого я боюсь еще больше. – Но я и сама могу это сделать.

Мне не нужна магия, чтобы знать, что Джуд не сдвигается с места ни на дюйм. Его взгляд обжигает мою спину между лопатками, от его большого, мощного тела исходит жар. Он стоит так близко, что я чувствую, как этот жар жжет меня, чувствую, как на меня давит груз этих долгих трех лет, давит, как чаша неисправных весов, весов, которые всегда будут несбалансированы.

Отчаянно нуждаясь в том, чтобы отодвинуться от него, в возможности подумать, в возможности вздохнуть свободно, – я протягиваю руку к ручке дверцы шкафа. Но Джуд опережает меня и мягко отодвигает в сторону в попытке – я в этом уверена – защитить меня, когда он откроет дверцу.

Однако на этот раз из шкафа ничего не вылетает. Слава Богу.

– Все в порядке? – спрашивает Джуд, и я понимаю, что он говорит не о моих ранах, а о том, что только что произошло.

– Да, все в порядке, – отвечаю я, сунув руку в шкаф и достав из него первую попавшуюся бутылку. – Но я могу позаботиться о себе сама, – добавляю я, вложив в свои слова столько твердости и уверенности, сколько могу.

Но совсем, надо признаться, не столько, сколько я бы хотела.

– Это эликсир из мяты перечной, – слышится его ответ. – Так что, если в твои планы не входит, чтобы тебя вырвало, вряд ли он тебе поможет.

Джуд забирает бутылку из моей онемевшей руки и берет с полки другую. Я пытаюсь выхватить ее у него, но он поднимает ее так высоко, что я не могу до нее дотянуться.

– Повернись.

– Мне не нужна твоя помощь. – Но даже я сама слышу неуверенность, которая звучит в моем голосе.

– Протяни ко мне руку, Клементина. – На этот раз он говорит тоном, не терпящим возражений. Как не терпит возражений и его непреклонный взгляд.

На один долгий нескончаемый момент наши взгляды упираются друг в друга, и мое сердце бьется слишком быстро, а дыхание становится поверхностным, неровным и больше не поддается моему контролю.

Мне хочется провалиться сквозь пол, но когда этого не происходит, когда ничего не происходит, если не считать того, что Джуд издает нетерпеливый глубокий горловой звук, – я наконец сдаюсь. Без всякой охоты.

– Ладно, как скажешь, – бормочу я и вытягиваю руку вперед.

Когда он наконец делает небольшой шаг в мою сторону, я говорю себе, что раз я немедля не выбегаю из комнаты, это признак того, что у меня наметился личностный рост.

– Спасибо. – Джуд произносит это слово так тихо и таким низким голосом, что я не могу быть уверена, что оно мне не почудилось, так гулко и часто бухает мое сердце.

Проходит несколько неловких секунд, когда он встряхивает бутылку и отвинчивает ее пробку. Но затем его пальцы касаются моей кожи.

По моей спине начинают бегать мурашки, но я твердо беру себя в руки. Сегодня я и так уже достаточно опозорилась перед ним и ни за что не сделаю этого снова.

Моей решимости хватает до тех пор, пока он не начинает тереть мои раны вымоченным в антисептике шариком из ваты, будто стараясь стереть пятно.

– Ой! – взвизгиваю я и, отшатнувшись, сердито смотрю на него. – Там же есть нервные окончания, и тебе это известно. – Я протягиваю руку за ватным шариком. – Просто отдай его мне.

– Я справлюсь, – говорит он, и его пальцы касаются моей руки так мягко, что его прикосновение похоже на шепот.

На этот раз, когда он начинает дезинфицировать мои раны, он делает это так осторожно, что я почти не чувствую прикосновения ватного шарика. Что создает новую проблему, потому что теперь я могу думать только об одном – о прикосновении его кожи к моей, пока он переходит от раны к ране.

Это приятно – опасно приятно, – и мне приходится напрячь всю свою силу воли, чтобы не отстраниться. Чтобы не сбежать. Но я не доставлю ему такого удовольствия – не покажу, как сокрушительно он все еще действует на меня.

Так что я продолжаю стоять на месте, заставив себя сосредоточиться на жжении антисептика, на физической боли от всего этого, а не на другой, тупой, глубоко внутри меня.

В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. В этом нет ничего особенного. Эти четыре слова становятся моей мантрой, и повторение их снова и снова становится моим спасением. Мое дыхание выравнивается, мои колени перестают дрожать, мое сердце вспоминает, как биться нормально.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И снова говорю себе, что в этом нет ничего особенного. И мне почти удается в это поверить… пока Джуд не отпускает мою руку и, положив ладонь мне на плечо, не поворачивает меня спиной к себе. Моя рубашка поло выглядит как швейцарский сыр, так что я понимаю, что он видит многочисленные следы от укусов, усеивающие мою кожу. Его пальцы касаются раны на моей пояснице, и он говорит:

– Думаю, для обработки этого укуса тебе придется снять рубашку.

Глава 17

Срезать путь

Из всех вещей, которые, как мне представлялось, Джуд мог сказать мне, это, честно говоря, никогда не приходило мне в голову. Во всяком случае, после девятого класса, когда я позволяла себе мечтать…

Я резко обрываю эту мысль и вместо этого сосредоточиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас. И, главное, на том факте, что Джуд предложил мне раздеться посреди кабинета моей тети. Ну уж нет, я не желаю становиться еще более беззащитной, чем теперь.

– Что ты сказал? – вопрошаю я, повернувшись к нему и устремив на него изумленный взгляд.

Наверное, впервые за всю жизнь, прожитую Джудом Эбернети-Ли, на его высоких, покрытых щетиной скулах появляется едва заметный смущенный румянец.

– Или, быть может, ты просто задерешь ее? На твоей пояснице есть рана, и нельзя допустить, чтобы в нее попала инфекция.

– Что-что? – Почему-то, когда он формулирует свое предложение так, оно звучит еще хуже.

Бледно-розовый румянец на его скулах темнеет, он выглядит все более и более смущенным, пока я продолжаю смотреть на него, в его обычно непроницаемых глазах отражается паника, и он устремляет их взгляд на все что угодно, но только не на меня. Но на этот раз я не сдамся, не стану заполнять это молчание между нами успокоительными словами, чтобы он почувствовал себя более комфортно. Я поступала так все время, когда мы были друзьями, но он сам лишил себя этой привилегии давным-давно.

Так что теперь я просто смотрю на него, пока молчание тянется, тянется, с каждой секундой становясь все более неловким, пока он наконец не вскидывает руки и не говорит:

– Ты хочешь, чтобы я продезинфицировал твою спину или нет?

– Я же говорила тебе, что могу проделать это сама.

Секунду дело выглядит так, словно ему ужасно хочется отдать мне настойку эхинацеи, но в конечном итоге он просто качает головой.

– Пожалуйста, подними заднюю часть своей рубашки, хорошо? Я не собираюсь ни на что смотреть.

То, как он это говорит – как будто, с моей стороны, нелепо даже воображать, что он захочет посмотреть на меня, – заставляет меня чувствовать себя полной дурой. Конечно же, его интерес к снятию с меня рубашки носит чисто медицинский характер. Ведь это Джуд, парень, который три года вел себя со мной так, будто у меня была чума.

– Ладно. – Я берусь за заднюю часть моей рубашки и тяну ее вверх, пока не открываю всю спину. – Только не причиняй мне боль снова, хорошо?

Поскольку внезапно меня охватывает страх, что я имею в виду нечто куда большее, чем простая обработка ран на моей спине, я закрываю глаза и пытаюсь притвориться перед самой собой, что я нахожусь не здесь. И не с ним.

Джуд, разумеется, даже не дает себе труда ответить.

Но на этот раз его руки двигаются бережно и осторожно, когда он марлевой салфеткой стирает кровь, прежде чем продезинфицировать большую рану в центре моей поясницы. Антисептик жжется сильнее, чем я ожидала, но я просто сжимаю губы и не произношу ни слова. Отчасти потому, что не хочу выказать слабость, а отчасти потому, что боюсь, что, если я это сделаю, он остановится.

У меня нет времени дожидаться возвращения тети Клодии, если я хочу успеть попасть на мой следующий урок до того, как он закончится. Во всяком случае, такова версия, которую я излагаю себе сама.

Это хорошая версия – до того момента, когда Джуд заканчивает перевязывать мои раны. Я ожидаю, что он сразу же отойдет назад, но вместо этого он продолжает стоять на месте, и мозолистые кончики его пальцев касаются моей поясницы так легко, что я не уверена, не чудится ли мне это.

Вот только его пальцы обжигают меня, как огонь, когда они скользят по моей коже. По моей спине бегают мурашки, и мелкие волоски на задней части моей шеи встают торчком – то ли предостерегая, то ли по какой-то иной причине, в природе которой я боюсь признаться даже самой себе. Я просто знаю, что не стану отстраняться, хотя мне совершенно точно следует это сделать.

– Тебе следует обратиться завтра к твоей тете, чтобы она осмотрела их, – эти слова звучат натянуто, неестественно.

– Да, конечно. – У меня пересохло во рту, и я с трудом выдавливаю из себя слова, когда поворачиваюсь к нему лицом. – Спасибо.

– Вот, держи. До остальных укусов ты можешь дотянуться сама. – Он сует мне в руки бутылку с эликсиром из эхинацеи и банку с мазью.

– А как же ты сам? – Я касаюсь его руки, провожу пальцем по его едва зажившей и все еще чувствительной коже. – Мы же еще не закончили…

От моего прикосновения что-то вспыхивает в его глазах, что-то темное и голодное – что-то почти звериное, – и он быстро отдергивает руку.

– Я сделала тебе больно? – испугавшись, спрашиваю я.

– Со мной все в порядке, Кумкват. – Он произносит эти слова совсем тихо, будто выдыхает их, и на несколько секунд они повисают в воздухе между нами.

Он давным-давно не называл меня так, и на мгновение это смягчает боль от того, что на уроке и потом он называл меня моим настоящим именем.

Секунду он не двигается. Не дышит. А просто стоит, глядя на меня расширившимися зрачками. Его зубы сжаты, он с усилием сглатывает.

Ошеломленная напряженностью этого взгляда – и этого момента – я закрываю глаза. Делаю вдох.

Непроизвольно я снова протягиваю к нему руку, но на сей раз мои пальцы встречают только воздух. Пораженная, я открываю глаза. И осознаю, что Джуд оставил меня – опять.

Глава 18

Мы никогда, никогда, никогда не покинем этот остров

Джуд ушел. Не просто отодвинулся от меня, что тоже было бы достаточно конфузно. А ушел совсем.

Какого черта. У меня падает сердце и щеки горят от унижения, когда я начинаю убирать беспорядок, который мы устроили в кабинете моей тети. Вернее, беспорядок, который устроил здесь он.

В моем сердце кипит гнев. Гнев на него за то, что он сделал это со мной снова. И еще больший гнев на себя саму за то, что я позволила ему это сделать.

Когда он бросил меня в девятом классе, чтобы тусоваться с Эмбер и двумя их другими друзьями – Саймоном и Моцарт, – я дала себе слово, что никогда больше не стану ему доверять. И что же – стоит ему просто посмотреть на меня, впервые за три года, и я позволяю ему снова приманить меня, как будто последних трех лет никогда не было.

Как будто я не провела всю первую половину девятого класса, засыпая в слезах, мучаясь от одиночества и растерянности из-за того, что мой лучший друг бросил меня в тот самый день, когда мою любимую двоюродную сестру и единственную лучшую подругу отправили в Этериум.

Я не знаю, кто из нас хуже – Джуд, потому что он такой козел, или я сама со своим невероятным легковерием. Но, задавая себе этот вопрос, я уже знаю ответ на него.

Это определенно я, я сама.

Джуд просто верен себе, как бы ужасно это ни было. Это я знала, что ему нельзя доверять, но облажалась и все равно это сделала. И теперь его нет, а я стою здесь, униженная донельзя.

Я инстинктивно берусь за мой телефон, чтобы отправить сообщение Серине и рассказать ей о моем позоре, но затем вспоминаю. Я больше никогда не отправлю ей сообщение, никогда больше не поговорю с ней. И никогда больше не увижу ее.

Во мне зарождается крик, и на сей раз мне в тысячу раз труднее сдержать его, чем прежде. Но каким-то образом я ухитряюсь это сделать несмотря на то, что горе потрясает меня до самой глубины души, тянет меня вниз, тянет меня на дно.

Я с трудом выбираюсь на поверхность, беру антисептик и несколько шариков ваты, чтобы продезинфицировать последние из своих ран. И сосредоточиваюсь на физической боли, использую ее, чтобы отогнать горе, хотя бы ненадолго.

Когда мне удается снова начать дышать, я заклеиваю укусы пластырем, убираю средства для оказания первой помощи на место и закрываю дверцу шкафа. Затем, написав тете Клодии на телефон, чтобы дать ей знать, что все в порядке, подбираю с пола мой рюкзак и иду к двери.

Но, едва я выхожу в коридор, как вижу мою мать, она быстро шагает по нему с очень недовольным выражением на худом лице.

Она замечает меня, на мгновение останавливается и направляется прямо ко мне. Взгляд ее голубых, как у всех Колдеров, глаз направлен на меня, как ракета с тепловой системой самонаведения, и с каждым ее властным шагом в стуке каблуков-шпилек ее красных туфель слышится недовольство. При обычных обстоятельствах я бы сейчас оглядывалась по сторонам, ища способ улизнуть, – потому что общаться с моей матерью, когда она одета в свой красный брючный костюм от Шанель, это всегда плохая идея.

Но в эту минуту мне плевать, как это закончится. Я слишком разгневана, слишком расстроена, слишком уязвлена, чтобы бежать. Гибель Серины – это зияющая в моей душе рана, а прием Каспиана на учебу в тот самый университет, куда жаждала поступить я сама, это лимонный сок, залитый прямиком в эту рану.

Поэтому, вместо того чтобы сбежать, я остаюсь стоять на месте, глядя ей в глаза и ожидая, чтобы она высказалась, дабы то же самое могла сделать и я сама.

Но вместо того чтобы выложить, что ее беспокоит, она останавливается передо мной.

И ждет, ждет, впившись в меня глазами, пока мне не становится не по себе.

Именно этого она и хочет – она отлично умеет не только продумывать стратегию, но и манипулировать людьми. К тому же в этой истории она неправа и знает это, а это значит, что она будет тянуть время бесконечно, прежде чем заговорить.

Но от того, что я это знаю, мне не становится легче дожидаться, когда она наконец заговорит. Не становится легче стоять на месте, как будто я какой-то лабораторный образец, который она разглядывает с этим своим фирменным прищуром, склонив голову набок.

Но тот, кто делает первый ход, погибает – моя мать научила меня этому задолго до того, как остальные узнали это, посмотрев «Игру в кальмара», – поэтому я продолжаю молчать, смотреть ей в глаза и ждать.

В конце концов она испускает вздох – долгий медленный вздох, от которого мне становится еще больше не по себе. Но я заставляю себя не обращать на это внимания, и она наконец говорит:

– В твоей рубашке есть дырки.

– Чудовища были…

Она обрывает меня прежде, чем я успеваю сказать что-то еще.

– Я не совсем понимаю, почему ты приводишь это в качестве уважительной причины. – Она качает головой, и впервые в ее тоне проскальзывает нотка раздражения. – Тебе же известно, что увертки неприемлемы. Зверинец совершенно безопасен.

Секунду я смотрю на нее, не совсем понимая, что мне следует на это сказать. Наверное, я могла бы с ней поспорить. Но вместо этого я решаю отдать предпочтение старой доброй уклончивости.

– Хорошо, – коротко говорю я. – После урока я переоденусь.

– Ты представляешь эту школу, Клементина. Ты Колдер. Ты всегда должна быть безупречна, и это включает в себя соблюдение дресс-кода. – Она вскидывает ладонь. – Сколько раз мне надо говорить тебе об этом? Если ты не соблюдаешь правила, то как мы можем ожидать, что их будут соблюдать остальные ученики?!

– Да, потому что моя рваная форма приведет к полной анархии в нашей школе. – Я начинаю протискиваться мимо нее, но ее пальцы с ногтями, накрашенными красным лаком, вцепляются в мое предплечье, усиливая боль в свежих ранах на нем и не давая мне уйти.

– Ты не знаешь, что может привести к анархии, – говорит она. – И я тоже. У этих учеников была трудная жизнь. Они совершали ужасные ошибки. Соблюдение дресс-кода может показаться тебе чем-то несущественным, но именно благодаря структурированному, организованному и единообразному подходу, мы обеспечиваем им стабильность.

Ах, вот оно что. Теперь я понимаю, почему она так завелась.

Ничто так не нервирует мою мать больше, чем те случаи, когда происходит странный всплеск энергии и кто-то из учеников проявляет свою магическую силу, несмотря на самые отчаянные усилия школы. Сегодня это произошло с Эмбер, которая воспламенилась, но в прошлом такое случалось и с другими учениками. Да, в распоряжении школы имеются самые современные технологии в сочетании с мощнейшими заклятиями, блокирующими магические способности учеников, но чрезвычайные происшествия все же случаются. Особенно во время всплесков энергии.

Это заставляет меня снова подумать о Серине, о ее магических способностях и о том, как она погибла, потому что ее не научили контролировать их.

Меня захлестывает еще одна волна горя и вышибает из меня воздух. Она бьет меня наотмашь, и я обрушиваюсь на свою мать и ее нелепые слова еще до того, как принимаю осознанное решение сделать это.

– А я-то думала, что сохранить им жизнь – это и есть способ обеспечить им – и школе – стабильность.

В тот момент, когда смысл моих слов доходит до нее, она отшатывается, как будто я дала ей пощечину, но я не жалею о том, что сказала их. Ни в малейшей степени. Потому что сосредоточение внимания на дресс-кодах, правилах и статус-кво кажется мне довольно нелепым, когда этот статус-кво не готовит выпускников Школы Колдер к жизни в реальном мире, а приводит их к гибели опять, опять и опять.

Моя мать, однако, смотрит на вещи иначе, чем я, – если судить по тому, как она сжимает челюсти. И хотя взгляд, который она бросает на меня, предупреждает, что сейчас мне самое время закрыть рот, я не могу этого сделать. Только не сейчас. Не на этот раз.

Но я все же понижаю голос, чтобы он звучал скорее примирительно, чем обвиняюще и продолжаю:

– Стоит ли удивляться, что столь многие ученики школы погибают после того, как заканчивают ее, если мы не даем им абсолютно никаких жизненных навыков?

Сначала у моей матери делается такой вид, будто она хочет просто проигнорировать мою попытку обсудить эту тему, но затем он просто тяжело вздыхает.

– Полагаю, эта твоя небольшая тирада означает, что ты слышала про Серину.

– Ты говоришь о ней так, будто это сводка погоды. «Полагаю, ты слышала о надвигающемся шторме»? – В это мгновение в небе слышится особенно громкий раскат грома, будто подчеркивая мои слова – и мой гнев.

– Это не входило в мои намерения.

– Может, и нет, но впечатление такое, будто это именно так – и это касается не только Серины, но и всех остальных.

Она качает головой и снова вздыхает.

– Мы сделали все что могли, чтобы изменить их жизнь к лучшему. Пока они учились здесь, мы обеспечивали им безопасность. Но то, что происходит после их выпуска из школы, находится полностью вне нашего контроля, Клементина. Переживаю ли я из-за гибели Серины? Конечно переживаю. Переживаю ли я об остальных наших бывших учениках, которые погибли? Конечно, переживаю. Но ты должна понимать, что их смерти – это всего-навсего часть жизни, печальные, прискорбные несчастные случаи.

– И это тебя не беспокоит? Как ты можешь думать, что это нормально, что ученики этой школы, которой ты руководишь, этой школы, которую ты постоянно называешь наследием нашей семьи, не могут жить вне ее стен?

– Ты слишком драматизируешь ситуацию. – Здание сотрясает еще один раскат грома – на сей раз тихий и долгий, – но моя мать не удостаивает его вниманием. – Во-первых, многие из наших учеников продолжают жить вполне полноценной жизнью. А во‑вторых, ты вкладываешь в мои уста слова, которых я никогда не говорила. Я никогда не сбрасывала со счетов ни прискорбность, ни значение их смертей…

– Ты только что заявила, что их смерти «это всего-навсего часть жизни», просто еще один ее неприятный аспект, который мы должны принять. Что это, если не сбрасывание со счетов?

– Это прагматизм! – рявкает она. – Ученики, которые прибывают в нашу школу, это трудные подростки. Очень, очень трудные. Они сжигали строения. Устраивали взрывы. Они убивали людей, причем самыми ужасными способами. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы исправить их, помочь им, пока они находятся здесь. Мы предоставляем им безопасное убежище, где они защищены от наиболее зловещих аспектов их магической силы. Мы даем им шанс избежать тюрьмы, возможность дышать полной грудью, возможность исцелиться – если они готовы принять то, что мы им предлагаем, – пока они осознают, кто они такие и на что способны. Мы учим их управлению гневом, устраиваем сеансы психотерапии и даем навыки смягчения негативных последствий их выбора, если он неверен. Но ничто из этого не отменяет того факта, что, когда они покидают нашу школу и оказываются вне нашего пристального надзора, с ними могут случиться плохие вещи, как бы мы ни старались это предотвратить.

– Смерть – это нечто большее, чем просто плохая вещь, тебе так не кажется? – не веря своим ушам, спрашиваю я. – Наверняка есть лучший способ помочь этим подросткам, чем то, что делаем мы. Ты же знаешь, что бабушка и дедушка не захотели бы, чтобы это…

– Не смей говорить мне чего бы хотели мои мать и отец, раз ты даже никогда не была с ними знакома. – Теперь вся рассудительность улетучилась из ее тона, и в нем осталась только холодная ярость. – Ты мнишь, будто, раз ты родилась на этом острове, то тебе известно, как тут все устроено. Но на самом деле ты не знаешь ни черта.

Я не спорю с ней насчет того, что я никогда не была знакома с моими бабушкой и дедушкой – о некоторых вещах ей лучше не рассказывать, и одна из них – это моя способность видеть призраков, так что вместо этого я сосредоточиваюсь на остальной части ее слов.

– Если я ничего об этом не знаю, то расскажи мне, в чем суть дела, – прошу я. – Объясни, почему ты считаешь, что это единственный путь…

– Это единственный путь! Если ты хоть на секунду перестанешь строить воздушные замки о том, как ты покинешь этот остров, возможно, ты сама это поймешь.

– А почему, по-твоему, я так отчаянно жажду убраться отсюда, мама? Не потому ли, что ты и меня держишь здесь как пленницу, как всех остальных учеников? Я вообще никогда не покидала этот остров! Ты хоть понимаешь, насколько это дико? А затем ты говоришь мне, что я не могу отправиться на учебу в университет, потому что это не разрешено никому из представителей четвертого поколения нашей семьи. И я узнаю, что это тоже неправда, что Каспиан собирается убраться отсюда, как только сможет. И что он будет учиться в университете, об учебе в котором мечтаю я сама. Как же ты можешь ожидать, чтобы я не была расстроена?

Выражение ее лица, и без того замкнутое, становится совершенно непроницаемым.

– Я не стану обсуждать это с тобой сейчас, Клементина.

– Потому что у тебя нет ответа? – язвительно вопрошаю я. – Потому что ты знаешь, что неправа?

– Я права!

– Нет, неправа. Что плохого в том, что я хочу увидеть мир? Узнать, каково это – по-настоящему быть мантикорой? Ни один из учеников школы не имеет достаточного опыта в использовании своей магической силы, в доступе к главной, ключевой части своего естества, и это убивает их в прямом смысле слова.

– Мы пытались вести дело так, как хотела бы ты, Клементина, и из этого не вышло ничего хорошего. Ты думаешь, ситуация в школе ужасна сейчас? Видела бы ты, что здесь творилось прежде. Ученики регулярно погибали, находясь на нашем попечении, и мы не могли положить этому конец, пока не попробовали ту систему, которую применяем в настоящее время. Она работает. Ученики в безопасности, и это главное.

– Ты хочешь сказать, что они в безопасности до тех пор, пока не закончат школу. Но это не то же самое.

– Ты… – Она замолкает, поскольку на ее телефон вдруг разом приходит целая серия уведомлений. – Мне надо заняться делами. А тебе надо прекратить эти разговоры о том, чтобы все здесь поменять. Этого не будет. Положение дел таково, как оно есть, потому что таким оно и должно быть, нравится тебе это или нет. Несколько учеников уже пострадало сегодня из-за нынешнего всплеска энергии. И мы ни под каким видом не можем допустить, чтобы они обрели свою магическую силу на постоянной основе.

– Я не думаю, что…

– Не имеет значения, что ты думаешь! – рявкает она. – Важно только реальное положение дел. А теперь прекрати это, Клементина!

Но не только она дошла до ручки.

– Иначе что? – огрызаюсь я в ответ. – Ты отправишь меня в тюрьму – на смерть, как ты отправила Каролину?

Она быстро выбрасывает руку и бьет меня по щеке. Изо всех сил.

Я потрясенно ахаю, попятившись и гневно глядя ей в глаза.

– Ты не покинешь этот остров, Клементина. Ни для того, чтобы отправиться в Этериум, ни для того, чтобы поступить в университет. Ни по какой причине. И чем скорее ты это усвоишь, тем лучше для тебя.

Моя щека саднит, но я удерживаю себя от того, чтобы приложить к ней руку. Это было бы проявлением слабости, а я не выказываю слабости – даже в присутствии моей матери. Особенно в ее присутствии.

– Ты можешь говорить все, что тебе угодно, – говорю я ей. – И даже можешь верить, что так оно и есть. Но, когда я окончу школу, я смоюсь с этого кошмарного острова так быстро и так далеко, как только смогу.

– Ты меня не слушаешь. Когда я говорю, что ты никогда не покинешь этот остров, я имею в виду, что ты никогда не сможешь этого сделать. – Она злобно усмехается. – Но ты особо не расстраивайся. Кошмары отнюдь не так плохи, как думают все, – полагаю, ты уже это осознала.

От ее слов меня пронизывает страх, подавляя и гнев, и боль, так что во мне остается только холодный ужас.

– Ты не можешь так поступить со мной, – шепчу я.

– А ты проверь. – И она просто поворачивается и уходит, в ярости стуча шпильками своих кроваво-красных туфель. И, дойдя до конца коридора, добавляет: – Просто запомни, Клементина, мечты тоже могут стать тюрьмой. И это даже хуже, потому что – в отличие от кошмаров – ты не видишь приближающейся западни, пока не становится поздно.

Глава 19

Слышны капли дождя

Я смотрю вслед моей матери в оторопи и смятении. Но даже когда до меня мало-помалу доходит весь ужас ее слов, часть моего сознания продолжает цепляться за каждодневные заботы. И заставляет меня начать двигаться, чтобы попасть на урок и не привлечь к себе внимания доктора Фитцхью.

Но даже когда я говорю себе, что надо сделать усилие, чтобы попасть хотя бы на вторую половину сеанса групповой терапии, я не могу сдвинуться с места. Мои ноги словно приросли к полу, и то, что сказала моя мать, отдается в моем сознании опять, опять и опять.

Кошмары отнюдь не так плохи.

Ученики школы Колдер никогда не получат назад свои магические способности.

Я сама никогда не обрету своих магических способностей, потому что я никогда…

Я отбрасываю от себя эту мысль до того, как могу додумать ее до конца, потому что я уверена – если я позволю себе полностью сформулировать ее – не говоря уже о том, чтобы поверить в нее, – то начну истошно вопить и никогда уже не смогу остановиться. Я и без того уже чувствую, что моя способность владеть собой повисла на совсем тонкой, почти неосязаемой нити.

Снаружи шторм продолжает крепчать. Теперь уже льет настоящий ливень, потоками обрушиваясь на землю с угрожающе черного неба. В кронах дубов воет ветер, и их листья громко шелестят, а ветви гнутся под его напором.

Я подхожу к окну и теперь, когда я осталась здесь одна, позволяю себе проявить слабость, прижавшись своей саднящей щекой к прохладному стеклу. И сразу же чувствую физическое облегчение, но не душевное. На несколько секунд я тяжело приваливаюсь к стене, упиваясь ее холодом и мощью, пока мои колени слабеют – как и вся остальная часть моего естества.

Мои глаза наполняются слезами, и на этот раз я не пытаюсь их сморгнуть. Вместо этого я смотрю на бушующий шторм – и на бурлящий океан за забором – и уверяю себя, что она говорила не всерьез.

Это мы сделали это с Сериной. Школа Колдер с ее подавлением магической силы учеников и ее упором на все что угодно, только не на то, как научить нас пользоваться нашей магией. Это мы сделали это с ней, мы сделали это со всеми ними.

Мы тратим четыре года на то, чтобы не давать нашим ученикам менять обличье, творить даже самые элементарные чары, а затем выталкиваем их в окружающий мир, дождавшись, когда они становятся взрослыми сверхъестественными существами, обладающими всей силой, которую это дает. И не наша вина, что они один за другим погибают от несчастных случаев, связанных с применением магии. Не наша вина, что они постоянно взрывают сами себя с помощью зелий или из-за того, что допускают ошибки, пытаясь сменить обличье, или погибают от тысяч других причин, по которым сверхъестественные существа могут причинить себе непоправимый вред.

И после этого мы просто продолжаем жить своей жизнью, как будто ничего не произошло. Ученики заканчивают учебу и покидают остров, фактически исчезая из жизни тех, кому приходится остаться здесь. Так что, когда они погибают – что в последнее время происходит с очень многими из них, – это не кажется нам реальным, потому что это ничем не отличается от того, что они просто уезжают.

Но это не то же самое. И это имеет значение.

Жизнь Серины имела значение.

Жизнь Жаклин имела значение.

Жизни Блайта, Дрейвена и Маркуса имели значения.

Все они теперь мертвы, и не только они.

Жизнь Каролины имела значение. Жизнь моей прекрасной, эгоцентричной, яркой кузины имела значение. И это значение было огромным.

Во всяком случае, для меня. Я не уверена, что это имеет значение для кого-то еще, разве что для моей тети Клодии и дяди Брандта. Но даже они, похоже, готовы оставить прошлое в прошлом. Она была их дочерью, и они любили ее, но с той минуты, когда ее отправили в тюрьму, она словно перестала существовать… задолго до того, как она действительно погибла.

И теперь я узнаю, что, по мнению моей матери, это лучшее, что мы можем сделать… Это взрывает мозг.

И полностью разрушает душу.

Как может быть, что я оказалась единственной, кто это видит? И как я могу быть единственной, кто хочет это изменить?

За окном громадная молния раскалывает небо. Я отшатываюсь, но успеваю что-то заметить на дорожке возле края спортзала. Я подаюсь вперед, пытаясь разглядеть это снова, но снаружи опять стало темно несмотря на то, что сейчас только середина второй половины дня, и я не могу толком различить ничего из того, что находится за пределами четырехугольного двора перед зданием учебного корпуса.

Но я все равно напрягаю зрение, пытаясь снова увидеть то, что успела заметить прежде. Потому что, хотя снаружи и бушует шторм, то, что я увидела, чертовски походило на фигуру человека.

Но кто мог по доброй воле выйти в это ненастье – тем более что все остальные ученики должны быть сейчас на уроке? И куда этот человек вообще может направляться?

Я смотрю в окно еще несколько секунд, тщась разглядеть… что-то. Но из-за серой пелены дождя все слишком размыто. Я сдаюсь, начинаю поворачиваться, но тут небо освещает еще одна вспышка молнии, почти одновременно гремит гром, и я снова вижу то, что заметила в первый раз. И да, это действительно человек.

Очень высокий, очень широкоплечий, без рубашки, с темными волосами, облепившими шею и с четкими черными татуировками на спине.

Джуд.

Какого черта?

Куда он вообще может направляться, все еще без рубашки и покрытый не до конца зажившими ожогами?

И что у него может быть за дело, да еще такое важное, что оно не может подождать до того момента, когда этот шторм утихнет?

Он должен быть сейчас на уроке или, если он решил прогулять, то ему следует, по крайней мере, держать путь в общежитие, чтобы надеть рубашку и что-то поверх нее вместо того, чтобы в полуголом виде бежать трусцой к этим обширным зарослям деревьев под этим ветром и этим проливным дождем.

Что, если молния ударит в одно из этих деревьев, и на него обрушится отломившийся сук?

Или хуже того, что, если молния поразит его самого?

Впрочем, мне на это плевать.

И все же то, что он в такой неистовый шторм тайком направляется в лес, – это ненормально. Он явно что-то задумал, и что бы это ни было, готова поспорить, что ничего хорошего в этом нет.

Быстро взглянув на свой телефон, я обнаруживаю, что до конца текущего занятия остается сорок минут. Если я поспешу, то, скорее всего, смогу уговорить Фитцхью назначить мне наказание в виде оставления в классе после урока, не связанное с укусами каких-то чудовищных существ.

Но едва я успеваю наполовину спуститься по лестнице, как из громкоговорителя слышится голос моей матери.

– Ученики, внимание! Из-за шторма все внеклассные занятия будут сегодня днем отменены. После заключительного звонка отправляйтесь прямо в общежития. Повторяю, все внеклассные занятия будут сегодня отменены, и ужин будет подан не в кафетерии, а в помещении общего пользования общежитий. Спасибо за ваше сотрудничество.

Ужин в общежитиях? Я могу посчитать на пальцах одной руки, сколько раз она давала распоряжения о таком за всю мою жизнь. Насколько же мощным должен по прогнозам оказаться этот шторм? И как быстро он наберет свою полную силу?

Я бегу по оставшейся части лестницы, перескакивая через ступеньки, затем, очутившись в коридоре, смотрю в окно. И как нарочно в этот миг небо опять освещает вспышка молнии, но это уже неважно. Джуд уже исчез.

Черт.

Я достаю свой телефон и открываю приложение прогноза погоды. Вот черт.

Похоже, тропическая депрессия, которую мы наблюдали, уже прошла через фазу тропического шторма и превратилась в ураган. Ну еще бы.

И Джуд сейчас где-то в лесу, посреди этого урагана.

Одна часть меня говорит, что с ним все будет в порядке. Наверняка Джуд не останется посреди этого ненастья хоть сколько-нибудь долго. А если останется, то… это его дело.

Но логическая часть моего сознания кричит, что здесь что-то не так. Что он тайком вышел в такую непогоду, чтобы сделать что-то такое, чего делать нельзя. И что это может убить его.

Не обращай внимания, – говорю я себе. – Он совершенно ясно дал тебе понять, что все, касающееся его, – это не твое дело. Не бери в голову. Пусть он останется в прошлом.

Я пытаюсь, правда, пытаюсь. Но затем начинаю думать о том стихотворении Китса и осознаю, что меня бесил не только Китс из-за того, что он бросил Фанни, но и сама Фанни из-за того, что она это допустила. Осознаю, что я зла на нее, потому что она не боролась за то, что было для нее важно.

И любовь тут ни при чем.

И все же с ним что-то не так. И я просто не могу это так оставить. Дождь начинает лить еще сильнее, и я ловлю себя на том, что нахожу в контактах моего телефона его номер. Я же могу хотя бы отправить ему сообщение, предупредить о распоряжении вернуться в общежитие. Не так ли?

Но тут на экран выскакивают последние сообщения, которыми мы обменивались три года назад.

Джуд: Давай встретимся возле спортзала.

Я: Я не могу. Присутствие на собрании обязательно.

Джуд: Брось, Мандарин. Давай немного повеселимся.

Я: Тебе легко говорить, Сержант Пеппер.[10]

Я: У нас будут неприятности.

Джуд: Я защищу тебя от страшных серых волков.

Я: Так я тебе и поверила.

Я: Но им нравится грызть не тебя.

Джуд: Это потому, что на вкус ты лучше.

Я: Откуда ты знаешь, какова я на вкус?

Прошло какое-то время, затем две минуты спустя он написал:

Джуд: Возможно, мне хотелось бы это узнать.

Само собой, на этом наш разговор завершился. Я смылась с собрания так быстро, что сейчас мне неловко об этом вспоминать. Особенно в свете того, чем закончился тот вечер.

Хуже того, после этого следует еще несколько сообщений – и все они от меня.

Я: Привет, Бунгало Билл! Утром тебя не было на уроке. С тобой все хорошо?

Я: Мне надо начинать беспокоиться о тебе?

Я: Але, что случилось?

Я: Где ты? Пожалуйста, ответь мне. Я только что узнала, что арестовали Каролину, и мне страшно.

Я: Никто не хочет говорить мне, что случилось с Каролиной. Как они могли просто взять и отправить ее в тюрьму прямо посреди ночи?

Я: ГДЕ ТЫ?

Я: Что происходит?

Я: Серьезно, ты что, просто пройдешь мимо меня по коридору, как будто меня не существует?

Я: Я не понимаю, в чем дело.

И затем пару дней спустя:

Я: Мне очень не хватает тебя.

А затем все, конец. Больше ни одного сообщения ни от него, ни от меня на протяжении всех последних трех лет. До этой минуты.

От чувства унижения у меня сводит живот, но я быстро набираю сообщение.

Я: Шторм превращается в ураган. Моя мать сказала, что сразу после уроков всем необходимо вернуться в общежития.

Я перечитываю свое сообщение и начинаю сомневаться в том, что написала. Прочитав его, наверное, в четвертый раз, я заставляю себя нажать на «отправить».

Почти сразу же экран показывает, что доставить мое сообщение невозможно.

Черт, черт, черт.

Иди на занятие, Клементина, – говорю я себе и, вернувшись в лестничный колодец, продолжаю бегом спускаться по лестнице.

Иди на групповую психотерапию. Она проходит у тебя только раз в неделю, и, если ты пропустишь ее, то нарвешься на неприятности.

Завтра, когда ты будешь мучиться, будучи на несколько часов оставлена в подвале после уроков, ты сильно пожалеешь, что не пошла на это занятие. Тем более что с Джудом все будет просто отлично, он будет наслаждаться обедом в обществе Эмбер и других их друзей, пока ты будешь рисковать в подвале жизнью и здоровьем.

Иди на занятие.

Но выйдя из лестничного колодца в коридор, ведущий в аудиторию, где свое занятие проводит доктор Фитцхью, я уже знаю, что я туда не пойду. Вместо этого я поворачиваю в противоположную сторону и – быстро оглядевшись по сторонам, чтобы удостовериться, что коридорных троллей рядом нет, – бегу к огромным двустворчатым дверям, расположенным в конце здания.

Не делай этого, Клементина, – говорю я себе. – Это не твое дело. Тебе надо пойти на занятие.

Иди на занятие.

Иди на занятие.

Иди на занятие.

Но что бы я себе ни говорила, теперь уже слишком поздно. Если честно, идти на занятие стало поздно в ту самую секунду, когда я увидела Джуда, идущего сквозь ветер и дождь.

Добежав до конца коридора, я, не раздумывая, выбегаю из двустворчатых дверей – при этом мысль об этой чертовой Фанни снова мелькает в моей голове – и мчусь прямо в мокрую темноту.

Глава 20

Дождик, дождик, как можно быстрее

Дождь хлещет меня по лицу, когда я мчусь по скользкой поросшей мхом каменной тропинке к опушке зарослей болотных кипарисов, где я в последний раз видела Джуда. Дождь льет так сильно, что я почти ничего не вижу, но поскольку я всю жизнь прожила на этом острове – учась в этой школе, – я резко сворачиваю влево как раз вовремя, чтобы не провалиться в яму, зияющую справа от тропинки.

Ровно через двадцать семь шагов я перепрыгиваю через огромный выступающий корень дерева и через каменные осколки, которые появились, когда он разломал тропу. Через сорок один шаг после этого я сворачиваю вправо, чтобы избежать десятидюймовой трещины, пересекающей мой путь.

Когда вся твоя жизнь проходит на крохотном острове, ты заучиваешь и запоминаешь на нем каждый дюйм. Отчасти потому, что больше тут нечего делать – даже когда влажность и духота становятся нестерпимыми, – а отчасти потому, что ты никогда не знаешь, когда тебе придется убегать, спасаясь от стаи разъяренных волков или от вампира, жаждущего твоей крови. Странные вещи случаются здесь ежедневно и имеет смысл досконально изучить все особенности твоей тюрьмы.

И вот теперь я наконец проверяю свое знание на деле.

Дождь продолжает лить, барабаня по кронам высоких деревьев и с силой хлеща меня, когда я бегу мимо того, что когда-то было школьным экспериментальным огородом, но теперь являет собой просто заросли сорняков. Я огибаю здание спортзала и старое обшарпанное строение, которое было бальным залом в те времена, когда остров был курортом и люди добровольно платили большие деньги, чтобы приплыть сюда.

Я сворачиваю налево и мчусь между художественной студией, которая на самом деле больше похожа на граффити-парк, и библиотекой, стараясь избегать стай гусей и уток, которые нашли прибежище под кустами.

Я продолжаю нестись по тропинке, делаю поворот, затем собираюсь, готовясь преодолеть двухфутовое углубление, которое находилось здесь, сколько я себя помню. Я соскальзываю по покрытому грязью склону этой выемки, умудрившись не подвернуть лодыжку, и тут же перепрыгиваю через еще один узловатый корень, выступивший над землей, проломив камни.

Еще пара минут бега, и я наконец добираюсь до забора, который отделяет учебные корпуса от общежитий. И хотя после уроков я могу преодолеть его легко, сделать это до их окончания гораздо труднее. Но это просто означает, что мне надо проявить творческий подход…

Калитка в заборе запрограммирована таким образом, чтобы удерживать каждого из учеников в учебной зоне, пока длятся его уроки, с помощью пин-кода и сканирования глаз. Но я тысячу раз видела, как свой пин-код вводит моя мать, и какой хитрой она бы себя ни считала, я еще хитрее. К тому же я выяснила, что у всех мантикор одинаковые характеристики глаз. Так что я могу обмануть систему, заставив ее поверить, что я – это она.

Я пользуюсь этой уловкой нечасто – ведь если она проверит журналы событий, то мне совсем ни к чему, чтобы она заметила отметку о том, что она выходила из учебной зоны, хотя на самом деле это было не так, – но я пускаю в ход этот трюк в чрезвычайных случаях. И сейчас, по моему мнению, однозначно такой случай.

Но напрашивается вопрос: каким образом Джуд сумел проникнуть за этот забор, если я точно знаю, что сейчас у него должно быть занятие? Ведь система никак не могла его пропустить.

В этот миг одно из деревьев на другой стороне забора издает зловещий треск, и пару секунд спустя на забор падает громадный сук. Я смотрю, как во все стороны летят искры, когда он скользит вниз по сетке-рабице, обугленный и дымящийся, несмотря на дождь, – прежде, чем упасть на землю.

Потому что огородить нас забором недостаточно – они к тому же пустили по нему электрический ток. Если бы я в ту минуту касалась клавиатуры ввода пин-кода, то сейчас была бы похожа на этот отломившийся сук.

Я набираю код, позволяю, чтобы система просканировала мой глаз и нетерпеливо жду, когда калитка отворится.

И как только это происходит, пробегаю в нее и бегу по центральной аллее. Но, добравшись до развилки в ней, отделяющей школьную часть острова от леса и давно заброшенных остатков лечебницы для душевнобольных, я сворачиваю с активно используемой части аллеи и бегу прямиком к зарослям деревьев на другой стороне. Конечно, мы с Джудом исследовали их, когда были детьми, делая это вместе с Каспианом и Каролиной. Но там мало что есть – разве что несколько старых зданий, старый колодец, в который мы когда-то бросали двадцатипятицентовые монеты, и подземный погреб, вырытый здесь в то время, когда не было холодильников и людям приходилось хранить корнеплоды под землей, чтобы сохранить их свежими.

Все это зачаровывало нас, когда мы были детьми, но теперь ничто из этого не может вызывать у Джуда какого-либо интереса.

Однако тот Джуд, которого я когда-то знала, никогда ничего не делал, не имея ясной цели. А значит, у него есть очень четкая причина находиться здесь. Если я смогу понять, в чем она состоит, возможно, мне удастся сообразить, где он сейчас.

Решив, что я могла бы начать с ветхих старых построек, когда-то составлявших часть лечебницы, я сворачиваю с главной дорожки, как только добираюсь до небольшого искусственного озера, где некогда катались на гребных лодках. В отличие от всего остального в этом лесу оно все еще выглядит довольно прилично – в основном потому, что лет десять назад здешние русалки и сирены облюбовали его и расчистили, чтобы пользоваться им. Они не могут менять обличье, но им все равно очень нравится вода.

Это единственное место на этой стороне острова, где ученики бывают регулярно. Администрация не возражает, поскольку это означает, что им больше не надо содержать в порядке плавательный бассейн.

Я прохожу мимо озера и направляюсь к бывшему медицинскому корпусу, где когда-то находились кабинеты врачей, и мимо домика для лечебной физкультуры. Они окружены высокими болотными кипарисами, и их крыши покрыты толстым слоем палой хвои. Но их двери заперты на висячие замки со ржавыми цепями, выглядящими так, будто их никто не касался уже много десятилетий – потому что так оно и есть.

Но я все еще помню, как мы попадали внутрь этих построек, когда были детьми. Так что я обхожу медицинский корпус до того мста, где на втором этаже находится маленькое окошко с неисправным замком. Шаткий садовый трельяж, по которому мы когда-то взбирались туда, все еще на месте, но теперь он никак не смог бы выдержать мой вес, не говоря уже о весе Джуда.

Решив, что здесь мне делать нечего, я иду дальше, туда, где находится погреб. Но, не пройдя и половины пути, вижу, как впереди мелькает что-то красное.

Всмотревшись, я обнаруживаю, что справа от меня кто-то движется среди камней, но это определенно не Джуд. Этот человек ниже ростом и намного субтильнее, но это точно кто-то из учеников.

Я пытаюсь вытереть глаза от заливающей их дождевой воды, чтобы разглядеть его получше, но тщетно. Дождь льет как из ведра, и с этим ничего не поделаешь. Однако то, что этот человек – кем бы он ни был – находится здесь по причине, не связанной с Джудом, даже не приходит мне в голову, тем более, если учесть, что, явившись сюда он рискует пострадать от шторма и от гнева моей матери.

Так что же происходит? И какие неприятности грозят Джуду, если его поймают? И в какие неприятности он уже вляпался?

Подгоняемая этой мыслью, я решаю проследить за этим человеком в красных шортах и худи. Я подбираюсь к нему достаточно близко, чтобы не потерять его из виду в пелене дождя, но вместе с тем стараюсь оставаться от него на таком расстоянии, чтобы не привлечь его внимания.

Но в отличие от Джуда он явно не пытается двигаться скрытно и, похоже, сосредоточен только на том, чтобы добраться до своей цели. Которой, судя по всему, является погреб, к которому он меня и ведет.

Какого черта?

В последний раз, когда я спускалась в этот погреб, там ничего не было – только старые дощатые полки, несколько пустых джутовых мешков и стеклянные банки. Так что же ему может быть здесь нужно…

Я замираю, когда он нагибается и открывает двери в земле. Потому что теперь я впервые ясно вижу его лицо. И обнаруживаю, что следила не за кем иным, как за Жан-Люком, вожаком Жанов-Болванов и конченым засранцем.

Глава 21

Пришло время добраться до корня проблемы

Что он делает здесь?

И что общего у него может быть с Джудом? Они же ненавидят друг друга. Я только вчера наблюдала наглядное доказательство этой ненависти – это было на уроке английского языка и литературы. Однако сейчас они оба находятся в этом лесу под штормовым ветром и проливным дождем, один Бог знает зачем… Это совершенно непонятно.

Что-то здесь однозначно не так – и, хотя я первой готова признать, что это можно сказать о многом в Школе Колдер, что-то в том, что я вижу здесь, вселяет в меня страх.

Охваченная любопытством – и тревогой – я пускаюсь бежать в сторону Жан-Люка, более не заботясь о том, что он или Джуд заметят меня. Тут происходит что-то чертовски подозрительное, и, хотя я зла на Джуда, мне все равно трудно поверить, что он как-то связан с компанией Жанов-Болванов.

Я вижу, как Жан-Люк исчезает в погребе. Мысль о том, что там с ним находится Джуд, заставляет меня ускорить мой бег – насколько это вообще возможно на этом каменистом скользком грунте. По мере того как я бегу, пробираясь сквозь низкий кустарник и сорняки, песчаная почва уступает место глине, в которой мои ноги начинают вязнуть и по которой невозможно двигаться быстро.

Но Жан-Люк давно уже скрылся внутри – и двери погреба закрыты, когда я добираюсь до него.

Меня пробирает дрожь, я чувствую, как по всему моему телу начинают бегать мурашки. Что-то здесь изменилось, что-то здесь не так – и внезапно все во мне буквально кричит, чтобы я тут ничего не трогала.

Чтобы я сдала назад.

Чтобы я бежала отсюда.

Но что, если Джуд никак не связан с шайкой Жанов-Болванов? Что, если ему грозит опасность? Если он там, в погребе, я просто не могу бросить его. Я мало что знаю о том, почему Жанов-Болванов отправили в Школу Колдер – об этом ходит множество слухов, большую часть которых – я в этом уверена – запустили они сами, но знаю, что они собой представляют.

Точнее, что представляют собой их родители – главные фигуры в самой большой тайной преступной организации в нашем мире. И хотя это не мешает мне давать им отпор, когда я считаю это необходимым, помня об этом, я никогда не поворачиваюсь к ним спиной. А Джуд, возможно, сделал именно это.

Что бы здесь ни происходило, страх за него и правда вдруг заставляют меня двинуться вперед.

К черту боязливый трепет, охвативший меня всю. Я распахиваю обе двери и начинаю спускаться по длинной ветхой лестнице прямо в темноту, чтобы попытаться выяснить, что здесь происходит.

Глава 22

Прячься и крадись

Я уже спустилась до половины частично поломанной шаткой лестницы, когда вдруг вспоминаю про свой телефон. Стряхнув с рук воду, я достаю его из промокшего насквозь кармана и включаю приложение «фонарик». К счастью, он все еще работает, несмотря на то, что мой телефон тоже вымок под дождем, и ярко освещает все находящееся внизу помещение погреба.

Пустое помещение погреба… что совершенно непонятно.

Я вожу лучом фонарика из стороны в сторону, продолжая спускаться по ступенькам, заглядываю во все уголки и закоулки в поисках хоть какой-то зацепки, но ничего не нахожу.

Здесь нет ни Жан-Люка, ни Джуда и ничего, что бы объясняло, чем они могли тут заниматься.

Если честно, здесь нет никаких признаков того, что они вообще здесь были.

Погреб выглядит так, как он, вероятно, выглядел сто лет назад – вдоль трех стен идут старые дощатые полки, а всю заднюю стену покрывает старый гобелен. В центре помещения стоит деревянный стол, под который задвинут один-единственный стул. Этот стол покрыт толстым слоем пыли, скопившейся здесь за многие десятилетия, и такой же слой пыли лежит на древнем прессе для консервирования, водруженном на него. На полках стоят закрытые пустые банки.

Если не считать всего этого, погреб совершенно пуст.

Но я же видела, как Жан-Люк открыл его двери, видела, как он исчез внутри. Я знаю это.

Но его определенно здесь нет.

Я еще раз обвожу погреб лучом моего фонарика. Нет, никакие темные эльфы не прячутся ни в каком его темном углу. Но когда световой луч освещает пол, я замечаю на нем следы мокрых ног, образующие по всей комнате странный узор.

Я вижу их тогда же, когда замечаю еще одну странность – а именно то, что на старом дощатом полу совершенно нет пыли. Полки покрыты многолетним ее слоем, он же покрывает стол и стул. Но на полу не видно ни единой пылинки.

Что невозможно, если только кто-то – или множество людей – не приходят сюда регулярно по какой-то не известной мне причине. В которой наверняка нет ничего хорошего.

Я пытаюсь пройти по следам, идущим вокруг стола, но я не закрыла двери погреба – потому что мысль о том, чтобы оказаться закупоренной здесь наедине с разъяренным темным эльфом, казалась мне тогда не самой лучшей. Поэтому сейчас сюда проникает дождь, мочит пол вокруг подножия лестницы и уничтожает оставленные здесь следы. А те из них, которые он не размывает, уничтожаю я сама, поскольку с моей одежды тоже стекает вода.

Я еще раз обхожу погреб, пытаясь отыскать вход в какую-нибудь тайную комнату или спуск в подпол, находящийся еще ниже, отыскать что-нибудь такое, что могло бы объяснить вдруг исчезающие следы. Но так ничего и не нахожу.

Ничего нет ни за полками, ни под столом, ни в углах. И ничего за гобеленом – кроме огромного количества пыли, от которой у меня начинается приступ чихания и кашля, когда я отвожу его от стены, чтобы проверить, что находится за ним.

Пока я пытаюсь восстановить дыхание – и перестать чихать, наверное, в тысячный раз, – луч моего фонарика освещает сам гобелен. Это типичная сцена морского курорта на острове Галвестон, относящаяся к началу двадцатого века. На заднем фоне виден радостно выглядящий океан, над ним раскинулось окрашенное во множество цветов небо, на горизонте заходит солнце, а на переднем плане я вижу большой круглый отель с круговыми балконами. На пляже перед отелем стоит пляжный зонт, и под ним на деревянном шезлонге лежит раскрытая книга.

Возле шезлонга лежит надувной круг для плавания и стоит ведерко со льдом и бутылкой шампанского, а на маленьком столике, поставленном рядом, сверкает хрустальный бокал для шампанского. В нескольких ярдах от всего этого виднеется большая круглая груда жердей, как будто кто-то планирует развести костер.

Этот гобелен выглядит совершенно несуразно и абсолютно не вяжется с тем, что я теперь знаю о Школе Колдер. Неудивительно, что его поместили в старый погреб, когда-то использовавшийся для хранения корнеплодов, – я не могу себе представить, чтобы моя мать позволила повесить нечто подобное в коридоре нашей школы. От него слишком веет жизнерадостностью из-за его веселых ярких цветов, а от этого костра, готового вот-вот вспыхнуть, исходит слишком осязаемая надежда.

Однако странно, на что ты обращаешь внимание, когда ты ребенок, а на что нет – вообще-то, я помню, что здесь и раньше висел гобелен, но я совершенно не помнила, чтобы он выглядел именно так – таким веселым, затейливым и ярким. Думаю, когда я была маленькой, он казался мне чем-то естественным и нормальным, меж тем как теперь он выглядит слишком радостным для такого места. Для такого острова.

Но время идет, и, если я не появлюсь в общежитии после окончания занятий, то меня будут ждать большие неприятности. К тому же я слышу, что шторм становится все неистовее.

Так что мысль о том, чтобы оставить Джуда и даже Жан-Люка посреди всего этого ужасающего ненастья, начинает устраивать меня все меньше – несмотря на мои подозрения. Мне надо найти их – или повернуть назад и возвратиться в общежитие одной.

Я возвращаюсь к лестнице и, сунув телефон обратно в карман начинаю подниматься к дверям погреба. В небе сверкают молнии, непрерывно гремит гром. Я никогда не боялась штормов, но этот кажется слишком уж остервенелым, даже для Мексиканского залива.

Я пытаюсь подниматься быстрее – чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше, – но дождь продолжает лить вовсю, и мои кроссовки скользят на узких ступеньках, так что я снова замедляю свой подъем. По крайней мере, до тех пор, пока моя голова не оказывается снаружи и я не вижу прямо перед собой сердитое мокрое лицо Джуда.

Не знаю, кто из нас удивляется больше – я или он. Возможно, все-таки он, судя по тому, как широко раскрываются его глаза, когда он резко задает вопрос:

– Какого черта ты делаешь здесь?

Глава 23

Любит не любит

Он что, всерьез думает, что может рычать на меня сейчас?

– По-моему, это мне следует задать тебе этот вопрос, – парирую я, наконец выбравшись из погреба.

Вместо того чтобы ответить мне, он закрывает двери за моей спиной.

– Ты должна вернуться в школу.

– Мы должны вернуться в школу, – поправляю его я. – Что ты вообще делаешь тут? И почему где-то тут находится Жан-Люк?

– Жан-Люк здесь? – Он оглядывается по сторонам, будто думает, что темный эльф сейчас материализуется прямо из воздуха.

– Понятия не имею. Мне показалось, что я видела, как он спустился в погреб, но к тому времени, как я подошла сюда, он исчез. – Я смотрю на Джуда с подозрением. – Ты собираешься попытаться уверить меня, что ты ничего об этом не знаешь?

Он не отвечает, а просто говорит:

– Возвращайся в школу, Клементина, – и отворачивается, словно для того, чтобы подчеркнуть, что он со мной покончил. Как будто, использовав мое настоящее имя, он и так не дал мне это понять совершенно ясно.

И этого достаточно, чтобы во мне что-то оборвалось. Я не знаю, из-за чего именно – из-за того, что он так беспардонно отсылает меня прочь, из-за того, что, по его мнению, он может командовать мной, или из-за того, что он снова уходит от меня. Но что бы это ни было, что-то просто ломается внутри меня, и я рычу:

– Не можешь же ты действительно думать, что все будет именно так, не так ли, Бунгало Билл?

Он на секунду останавливается при этой моей ссылке на классическую песню «Битлз» – и напоминании о постоянно меняющихся прозвищах, которые мы давали другу, когда были детьми. Он обращался ко мне, используя названия разных цитрусовых фруктов, как популярных, так и малоизвестных, вместо того, чтобы звать меня Клементиной. И поскольку он носит то же имя, что и одна из самых знаменитых песен «Битлз», я вместо этого имени называла его именами из всех остальных их песен.

Я знаю, что он это помнит – сегодня он уже однажды оговорился и назвал меня Кумкват, – и мне кажется, что, возможно, сейчас самое время. Возможно, именно здесь, под проливным дождем, мы наконец сможем выяснить отношения.

Но затем он снова идет прочь, и это приводит меня в ярость. Я иду за ним и, схватив его за руку выше локтя, пытаюсь развернуть его ко мне лицом. Когда из этого ничего не выходит, я обгоняю его и преграждаю ему путь.

Он смотрит на меня глазами, которые сделались совершенно пустыми.

– Что ты делаешь?

– А что делаешь ты? – отвечаю я, вытирая лицо в тщетной попытке стереть с него воду. – Ты не разговаривал со мной три года – три года, Джуд, – и вот сегодня ты наконец прерываешь это молчание и…

– У меня не было выбора. Мы с тобой состояли в одной группе.

Я ожидала этих слов – черт побери, я отлично знаю, что это правда, что так оно и было, – но они все равно причиняют мне боль. Вся боль и весь гнев, которые я испытала только что, сливаются с болью и гневом, которые копились во мне с девятого класса, и я бросаю ему в лицо целую россыпь моих собственных слов. Слов, которые в любое другое время, в любом другом месте никогда не слетели бы с моих уст.

– И это все, что ты можешь мне сказать? – вопрошаю я. – После того, как ты полностью прекратил общение со мной, после того, как ты не ответил ни на одно сообщение, которое я тебе отправляла, после того, как ты притворялся, будто исчезновения Каролины из наших жизней просто не было – после всего этого «мы с тобой состояли в одной группе» — это самое лучшее, что ты можешь мне сказать?

На его челюсти ходят желваки, его чересчур полные губы плотно сжимаются, и он, не мигая, смотрит на меня сквозь хлещущий дождь.

Текут томительные секунды, и я знаю, что он ждет, чтобы я отвела глаза, ждет, чтобы я просто сдалась. Это и есть то, что сделала бы прежняя Клементина, та, которую он знал – и бросил.

Но с тех пор я повзрослела. Мне пришлось многое пережить. И я слишком долго ждала этого момента, чтобы просто оставить эту тему – тем более что я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что, если я сейчас уйду, то никогда не получу ответы, которые ищу.

Поэтому вместо того, чтобы дать задний ход, вместо того, чтобы отступиться, – я не сдаюсь. Я продолжаю пристально смотреть ему в глаза, пока он наконец, наконец не отвечает:

– Это правда.

– Это жалкая отговорка, и ты это знаешь, – парирую я, и меня захлестывает гнев. – И ты отлично знаешь, что я спрашиваю тебя не о том, почему сегодня ты наконец заговорил со мной. Я спрашиваю тебя о том, почему ты три года не разговаривал со мной. Я спрашиваю тебя о том, почему ты поцеловал меня, почему ты заставил меня думать, что я тебе дорога, а затем выбросил меня из своей жизни, как будто я была мусором. И даже хуже мусора – о мусоре ты хотя бы думаешь, когда берешь его, чтобы выбросить. А я не удостоилась даже такого внимания с твоей стороны.

– Ты думаешь, мне было легко это сделать? – шепчет он и каким-то образом я слышу его слова, несмотря на шум этой бури. Но, возможно, это просто потому, что они отдаются во мне, скребут мою кожу и выскабливают меня изнутри, как тыкву, чтобы затем вырезать в ней отверстия.

– Ты действительно думаешь, что уход от тебя не был самым трудным поступком в моей жизни? – Он закрывает глаза и, когда открывает их, в их глубинах таится что-то, очень похожее на муку. – Ты же была моим лучшим другом.

– Но ты же все-таки ушел от меня, бросил меня! И теперь у тебя есть другие лучшие друзья, так что ничего страшного, все хорошо, что хорошо кончается. – Я делаю судорожный вдох, и теперь я рада этому дождю, потому что, благодаря этим потокам воды, он не может видеть слезы в моих глазах. – Но надо полагать, это нормально, потому что другие лучшие друзья есть и у меня.

Он отводит взгляд, и я несколько секунд наблюдаю, как он с усилием сглатывает, прежде чем снова смотрит на меня и говорит:

– Я понимаю, что это тяжело – жить без Каролины.

– Ты понимаешь, что это тяжело? – выкрикиваю я, сама не своя от потрясения, глядя на него округлившимися бешеными глазами. – Ты понимаешь, что это тяжело? Это и есть то, что ты можешь сказать мне сейчас?

Джуд издает раздраженный рев, от которого в любое другое время по моей спине забегали бы мурашки. Но сейчас это просто разъяряет меня еще больше. Как и его вопрос:

– Чего ты хочешь от меня, Клементина? Чего, черт возьми, ты хочешь от меня?

– Того же, чего я хотела от тебя с девятого класса! – кричу я в ответ. – Правды. Почему тебе надо было взять и изменить все? Когда мы были друзьями, нам было хорошо – очень хорошо. Так почему тебе понадобилось поцеловать меня? Почему тебе надо было впервые в моей жизни дать мне почувствовать что-то прекрасное только для того, чтобы тут же это отнять? Я что, так плохо целовалась? Или дело в том, что ты об этом пожалел? Может, ты просто понял, что такая я тебе не нравлюсь, и вместо того, чтобы сказать мне об этом, выбрал самый легкий путь и стал полностью игнорировать меня, вести себя так, будто я не существую? Так в чем же было дело, Джуд?

К тому времени, как я заканчиваю бросать ему в лицо вопросы и обвинения, я тяжело дышу. Часть меня охвачена ужасом – та часть, которая не может поверить, что я действительно высказала вслух все, что за последние три года проносилось в моем мозгу столько раз, что и не счесть. Но есть и другая часть меня, более значительная, которая чувствует себя освобожденной благодаря тому, что я наконец-то высказалась открыто.

Смущает ли это меня? Да, но разве небольшое смущение не стоит того, чтобы наконец получить ответы на мои вопросы? Вы чертовски правы, это того стоит.

Во всяком случае, до тех пор, пока Джуд не смотрит мне прямо в глаза и не говорит:

– Мы учимся в одной школе. Так что я никак не могу вести себя так, будто ты не существуешь.

Теперь уже я сама реву в раздражении, хотя у меня это больше похоже на истошный крик.

– Ты опять об этом? Опять сводишь все к обыденным деталям вместо того, чтобы дать ответ на вопрос, на который я чуть ли не умоляю тебя ответить?

– Клементина…

– Не смей называть меня Клементиной, – со злостью бросаю я. – Ты так жалок, что не можешь ответить даже на простой вопрос. А может, дело не в том, что ты жалок, а в том, что ты говнюк.

Я выложила ему про себя все, обнажила перед ним свою душу. Взбешенная и более уязвленная, чем мне хотелось бы признать, я отворачиваюсь. Черт возьми. Черт, черт. И черт бы его побрал. Он не стоит того, чтобы…

Джуд останавливает меня, мягко сжав мой локоть и снова повернув меня к себе лицом.

– Ты целовалась потрясающе! – кричит он мне в лицо. – Вкус твоих губ был как ананас. Мне хотелось обнимать тебя вечно. И я никогда в своей жизни ничего не желал так сильно, как знать, что ты принадлежишь мне. Что ты моя.

Я не свожу с него глаз, потрясенная до глубины души, и его слова повисают между нами. Даже шторм унимается ради его признания, ветер стихает, а дождь прекращается, так что мы стоим и смотрим друг на друга, и между его губами и моими нет ничего, кроме нескольких дюймов воздуха.

– Тогда почему? – шепчу я, когда мне наконец удается хоть что-то произнести. – Почему ты ушел? Почему полностью выбросил меня из своей жизни? Выбросил так жестоко?

– Потому что… – начинает отвечать он, и его голос срывается на последнем слоге.

– Потому что, – повторяю я, затаив дыхание и чувствуя, как мое сердце бешено бьется в груди, пока я жду, когда он снова обретет дар речи.

– Потому что я тебе не пара. – Он судорожно сглатывает. – Если бы мы с тобой были вместе, я бы стал твоим худшим кошмаром.

Глава 24

Создание истории поцелуев

При этих словах ветер начинает выть так, что листья деревьев над нашими голосами шелестят еще громче, а двери погреба дребезжат.

Но я этого почти не замечаю.

Я все смотрю, смотрю на Джуда, и я слишком поглощена тем, что пытаюсь осмыслить его слова, чтобы обращать внимание на такое банальное явление, как шторм – даже такой мощный и неистовый, как этот.

Он смущенно ерзает под моим взглядом.

– Клементина…

– Я не понимаю.

– Я знаю, но…

– Я. Не. Понимаю.

– Я не могу это тебе объяснить. – Он сжимает мою руку выше локтя. – Ты должна поверить мне…

– Поверить тебе! – Я смеюсь, вырвав свою руку из его хватки. Каким бы мягким ни было пожатие его пальцев, я не хочу, чтобы он касался меня сейчас, когда смятение и ярость бушуют во мне, только и ожидая повода, чтобы вырваться наружу. – Не говори со мной туманными загадками, если ты хочешь, чтобы я поверила тебе. И не выражайся так нелогично.

Я заставляю себя не повышать голос, раз уж теперь мне нет нужды перекрикивать гром. Но это нелегко, когда я так растеряна, так рассержена, так уязвлена. Я не знаю, каких слов я ожидала от него, когда он наконец дал мне ответ, но это определенно не «Я стал бы твоим худшим кошмаром».

Между тем на лице Джуда читается только разочарование. Он делает один шаг прочь от меня и опускает руку. Я вижу это по его глазам – вижу, как, сделав этот физический шаг, он одновременно делает огромный мысленный шаг назад.

Мое сердце начинает неистово бухать, полное протеста и паники, но я унимаю его. Прежняя Клементина попыталась бы сломать эту его эмоциональную стену, обрушить ее кирпич за кирпичом. Потому что испугалась бы, что потеряет его навсегда, потеряет, отдав его собственной внутренней тьме.

И она не просто попыталась бы сделать это сейчас, она уже пыталась сделать это, опять и опять, до тех пор, пока эта стена только не укрепилась, став чем-то постоянным.

Ну нет, я ни за что не стану делать этого опять, как бы сексуально он ни выглядел с этими капельками воды, стекающими по его мускулистой рельефной груди, и этими завитками татуировок на его теплой коже.

А он действительно выглядит сексуальною. Очень, очень сексуально. Но сейчас мне на это плевать. И я не позволю себе обращать на это внимание. Только не после того, как он признался, что разрушил весь мой мир, потому что, по его мнению, если мы сойдемся, у нас ничего не получится, хотя он даже не дал нашим отношениям ни единого шанса. И почему-то от этого все становится еще хуже, намного, намного хуже, чем было до сих пор.

– Что заставляет тебя думать, что у нас ничего не получится? – Я поймала кураж, и теперь меня уже не остановить. – Ты что, прочел это в журнале? Или тебе это сказала какая-то ведьма, сидящая верхом на саламандре? Или ты просто это придумал?

Полные губы Джуда плотно сжимаются, став тоньше. Это старый хорошо знакомый мне признак того, что он начинает раздражаться, но мне плевать. Я рада, что он раздражен. Если он поднимет градус этого своего чувства на два миллиона процентов, то, быть может, сравняется со мной. Потому мои собственные эмоции переросли рамки простого раздражения еще примерно пять вопросов назад и в ближайшее время к ним не вернутся.

– «Я бы стал твоим худшим кошмаром», передразниваю его я. – Немного прямолинейно для онира, тебе так не кажется? И между прочим, к тому же лишенного своих магических способностей…

Он перебивает меня.

– Я не лишен ма…

Ну уж нет, я больше не стану этого терпеть.

– Ты думаешь, это должно меня отпугнуть, как будто я какая-нибудь кисейная барышня? Большой, страшный Джуд Эбернети-Ли – это мой худший кошмар, – язвлю я. – Если ты не хотел встречаться со мной, ты просто должен был мне об этом сказать! Вот и все, что тебе надо было…

– Хватит, Клементина! – голос Джуда заполняет собой все пространство вокруг нас. Он не кричит, но это ему и не нужно. Голос у него низкий, звучный и достаточно повелительный, чтобы завладеть даже моим вниманием, – но не заставить меня уступить.

– Хватит? – парирую я. – Да я еще только начала разогреваться. Собственно говоря…

На сей раз, взяв меня за руку выше локтя, он не дает мне возможности вырваться, а вместо этого просто с силой притягивает меня к своей груди.

У меня есть одна секунда, чтобы осознать, что мое тело прижато к его телу, одна секунда, чтобы в моем сознании возникли такие слова, как горячее, твердое, сильное, а затем его ладони ложатся на мои щеки и его губы впиваются в мои.

Прошло три долгих года с тех пор, когда я почувствовала, как губы Джуда коснулись моих, но я помню это так ясно, будто это происходило час назад.

Осторожное прикосновение его губ к моим.

Его волосы, легко щекочущие мою щеку.

Тепло его объятий, пока он нежно притягивал меня к себе.

Это был совсем легкий поцелуй, но я все равно, лежа ночью в кровати, проигрывала этот момент – этот поцелуй – в своей голове опять, опять и опять, тщась понять, что же было не так. И каждая его крохотная деталь впечатана в мой мозг навсегда.

Так что, когда я говорю, что этот нынешний поцелуй совсем непохож на своего предшественника, я знаю, о чем толкую. Более того, этот поцелуй не похож ни на что из того, что я испытывала когда-либо прежде. Я никогда даже не представляла себе, что такое возможно.

Я чувствую жар, такой жгучий жар, передающийся от его тела моему.

Я чувствую энергию, мощь, много-много энергии и мощи в его руках, нежно обхватывающих мои щеки.

А еще я чувствую его потребность во мне. Такую могучую, такую острую потребность – она ощущается в его губах и языке и зубах, властно подчиняющих себе мои собственные.

И я упиваюсь всем этим, стараясь прочувствовать все это как можно глубже. Потому что, если мне придется жить этим поцелуем всю мою оставшуюся жизнь, я не хочу пропустить ни одной его крошечной секунды.

Более того, я собираюсь запомнить каждую из них без изъятия.

Я запомню, как ладонь Джуда скользит по моему плечу, по всей длине моей руки, по моей талии, пояснице, пока он притягивает мое тело к своему все ближе… ближе… ближе.

Я запомню, как его пальцы гладят мои плечи и зарываются в мои мокрые волосы, как он держит в ладони мой затылок.

И я буду помнить – и помнить крепко, – как его теплое пахнущее лимоном дыхание обдает мою щеку за мгновение до того, как его губы накрывают мои.

И на сей раз это не просто легкое прикосновение его губ к моим.

Нет, на сей раз между нами пролегли три года страданий, одиночества и предательства. Три года моей неудовлетворенной тяги к нему, потребности в нем и всепоглощающего желания, которое поднимается откуда-то из глубин моего существа – из места, о существовании которого я даже не подозревала до этого момента. До этого поцелуя.

И есть Джуд – всегда Джуд – ведущий меня сквозь этот водоворот и это волшебство с помощью своей нежности и своей силы.

Его рот нежный и теплый, его тело чудесно и офигительно. А его поцелуй… его поцелуй – это все.

Это тайна и волшебство.

Это мощь и убежденность.

Это правильно и, о боже, так неправильно во всех лучших и самых значимых отношениях.

Это все мои мечты о том, чтобы сбежать отсюда. Все желания, которые я когда-либо загадывала. Это все волны глубокого и бескрайнего океана, которые разбились о здешние берега.

Я задыхаюсь от страстности этого поцелуя, от его всепоглощающей силы, которая притягивает меня к себе и тянет вниз, снова и снова. Он окутывает меня своим совершенством, подавляет своей мощью, угрожает разорвать на миллион крошечных кусочков. Но Мне. Все. Равно.

Да и как может быть иначе, когда каждый удар моего сердца – это его имя, а каждый вздох моего тела – это зов моей души к нему.

Мир, в котором мы живем, может быть, и являет собой кошмар, но этот момент – этот поцелуй – воплощение мечты. И я хочу, чтобы это никогда не кончалось.

Я выдыхаю его имя, и, хотя это всего лишь прерывистый шепот на сладком неистовом ветру, пронизывающем воздух вокруг нас, Джуд слышит меня. Более того, он чувствует меня и мгновенно, отчаянно и восхитительно пользуется этим.

Он покусывает мою нижнюю губу, проникает языком в мой рот, проводит им по моему языку, пока я не тону в чудесном офигительном жаре, который исходит от него, разливается по моим жилам и проникает в каждую клеточку моего тела.

Он похож на океан, а его вкус подобен солнцу, встающему на утренней заре – и мне никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас.

Мои руки сжимают его плечи, пальцы зарываются в мокрые непокорные пряди его волос, и мое тело тянется к нему, как цветок к солнцу, мои объятия сжимаются, тело выгибается, и все внутри меня жаждет большего.

Большего от него.

Большего от нас.

И, безусловно, большего от тех ощущений, которые Джуд так легко вызывает во мне каждым прикосновением своих пальцев к моему бедру и каждым скольжением своего тела по-моему.

Я прижимаю его к себе, упиваясь тем, как он обнимает меня, как меня обволакивает его теплый медово-кардамонный аромат. Но прежде чем я успеваю углубить этот поцелуй, прежде чем я могу полностью отдаться его объятиям, затишью в буре приходит конец.

Небо снова разверзается, и вокруг нас начинает с шумом лить дождь.

И Джуд медленно отстраняется от меня.

Я отчаянно цепляюсь за него, полная решимости удержать его. И на секунду, когда он утыкается лицом в мои волосы и шепчет: – Я всегда был без ума от тебя, Танжело[11], – мне даже кажется, что это сработает.

Я снова прижимаю его к себе, прижимаю так крепко, что ощущаю быстрое гулкое биение его сердца рядом с моим собственным.

– Тогда почему? – шепчу я сквозь вой ветра. – Почему ты сейчас отстранился от меня?

Глава 25

Старый добрый поцелуй и бегство

– Потому что это единственный способ обеспечить твою безопасность. – Я скорее чувствую слова Джуда – на моей коже, в моей душе, – чем слышу их. – А это всегда будет для меня важнее всего, что бы ни случилось.

– Это не твоя забота – обеспечивать мою безопасность, – отвечаю ему я.

Взгляд, который он устремляет на меня, говорит о том, что он не согласен.

– Возвращайся в общежитие, Клементина. Здесь тебе делать нечего.

Я протягиваю к нему руку прежде, чем успеваю остановить себя.

– Джуд, не надо…

Но он уже отстраняется – уже бежит прочь, – наклонив голову и сгорбив плечи, чтобы защититься от ветра.

О нет. Нет, нет.

Мне уже не четырнадцать лет, и ему тоже. Он не может сказать мне такое и просто уйти от меня. Не на этот раз.

Поэтому вместо того, чтобы просто дать ему уйти, я бегу за ним, продираюсь сквозь кустарник и вбегаю в лес, как зверек, бегущий, чтобы спасти свою жизнь. И, быть может, я действительно спасаю свою жизнь – или, по крайней мере, свой рассудок, потому что я не могу провести следующие три года так же, как я провела последние три.

Однако Джуд уже исчез, просочившись у меня между пальцев, как этот дождь, который все льет и льет. Но я все равно продолжаю бежать, все равно продолжаю пытаться догнать его, полная решимости не позволить этому проблеску надежды исчезнуть так же легко и бесследно, как это сделал он.

Но где бы я ни искала – в старых хижинах, у забитого досками колодца, в который когда-то бросали монетки, загадывая желания, в окружающем их лесу – я не могу его найти. Мое сердце словно тяжелеет в груди, когда я осознаю, что он действительно ушел. Опять.

Вдалеке слышится звук сирен. Должно быть, сила шторма опасно возросла, раз моя мать решила использовать старые сирены, предупреждающие об урагане, которые она обычно держит под замком в домике садовника, чтобы призвать всех учеников немедля возвратиться в общежития. Сейчас я слышу их вой только в третий раз за всю мою жизнь.

Да, мне точно надо вернуться. Возможно, Джуд уже возвращается в свое бунгало – черт возьми, возможно, он уже переоделся в сухую одежду, пока я продолжаю бегать здесь, как дурочка, не понимающая намеков.

Убрав волосы с лица, наверное, в сотый раз за время этой напрасной погони, я оглядываюсь по сторонам и пытаюсь понять, где я нахожусь. Ага, сейчас я на восточной стороне острова, на опушке леса, расположенной позади общежитий.

Это короткий путь, которым я обычно не пользуюсь, поскольку в этом случае надо пройти через поселок учителей. Но мне хочется переодеться в сухое – и лечь в кровать, – так что я все-таки решаю пойти этим путем. К тому же большинство учителей сейчас, вероятно, все равно находятся в общежитиях, следя за тем, чтобы ученики ничего не натворили, оказавшись взаперти.

Едва войдя в лес, где деревья немного защищают меня от дождя и ветра, я достаю свой телефон и быстро отправляю сообщение Еве.

Я: Что происходит? Я слышала звук сирен.

Ева: Где ты??????

Я: На противоположной стороне острова.

Ева: Что?!?!

Я: Это долгая история.

Ева: Возвращайся, и поскорее.

Ева: Через двадцать минут в общем зале общежитий должно пройти собрание, присутствие на котором обязательно. Если тебя там не будет, то дело кончится тем, что тебе придется вечно торчать в этом чертовом зверинце.

Ева: Или тебя унесет этот ураган пятой категории.

Я: А что, ему присвоили пятую категорию?

Ева: А ты что, хочешь остаться там, где ты находишься сейчас, и проверить?

Я: Скоро буду.

Я сую свой телефон обратно в карман и опять трогаюсь в путь в тот самый миг, когда лес оглашает самый громкий раскат грома, который мне когда-либо доводилось слышать. Ветер пронизывает деревья, жутко воя, срывая с веток листья и поднимая песок, так что они летят по воздуху в неистовой пляске, и тут в небе вспыхивает молния, после чего земля под моими ногами сотрясается от силы ее удара.

Да, мне однозначно надо поскорее укрыться от этого ненастья.

Я перехожу на бег трусцой, пробираясь между старыми согнувшимися деревьями и держа путь прямо к общежитиям. Когда Джуд, Каролина и я были детьми, мы исследовали этот лес постоянно, так что мне известны все здешние кратчайшие пути. Я поворачиваю налево, как только подбегаю к огромному вековому вечнозеленому дубу, растущему посреди грунтовой тропы, а затем направо возле обугленного дерева, расколотого надвое давним ударом молнии.

Отсюда рукой подать до общежитий, и я ускоряю свой бег, полная решимости вернуться туда до того, как моя родня заметит, что меня там нет.

Но, когда я начинаю пробираться между растущими здесь деревьями, у меня появляется странное ощущение в животе. Нет, он не болит, просто в нем чувствуется пустота и небольшой дискомфорт, от чего все мое тело слегка дрожит. Вероятно, дело просто в том, что я долго бегала по жаре без воды, – обычно дождь немного охлаждает сентябрьскую духоту, но, кажется, сегодняшний шторм только усиливает ее, с каждой минутой делая воздух все плотнее и плотнее.

А если добавить к этому тот факт, что, позавтракав батончиком мюсли, я потом целый день ничего не ела, то вообще неудивительно, что я чувствую себя как-то не так. И наверняка все это пройдет после того, как я выпью бутылку воды и съем сэндвич.

Я пробегаю мимо еще нескольких деревьев – при этом мои руки щекочет свисающий с них испанский мох – и вхожу в зону психотерапии. Школьным психотерапевтам нравится иногда проводить здесь прогулки и групповые дискуссии. Судя по всему, по их мнению, гулять среди деревьев намного лучше, чем прогуливаться возле высоченной стены, которая напоминает ученикам, что покинуть этот остров невозможно.

Но, по-моему, это ничего не меняет. Тюрьма есть тюрьма, как бы она ни выглядела.

Сейчас я нахожусь в чаще, где деревья стоят гуще всего и полог их крон и испанского мха так плотен, что через него почти не просачивается дождь. Но это означает также, что сквозь него почти не проходит свет, так что мне опять приходится использовать мой фонарик, чтобы освещать дорогу. Но, несмотря на яркий свет, по моей спине начинают бегать мурашки, пока вокруг меня шелестят листья.

Это просто птицы, прячущиеся от дождя, – говорю я себе. – И, возможно, летучие мыши, сбитые с толку потемневшим небом. В любом случае это просто природные явления, и ничего страшного в этом нет, так что не из-за чего психовать.

Но мое сердце все равно начинает биться немного быстрее.

Я ускоряю свой бег еще чуть-чуть, и тут на кроны деревьев над моей головой обрушивается особенно неистовый порыв ветра. Он так силен, что, честное слово, я слышу, как наверху трещат ветки. Мой желудок болезненно сжимается, это странное ощущение пустоты в районе моего живота, распространяется, захватывает также мои руки и ноги, и, хотя я и говорю себе, что бояться глупо, я ничего не могу с собой поделать и оглядываюсь через плечо.

Но вокруг нет ничего, кроме стволов деревьев и теней. Абсолютно ничего, чего следовало бы опасаться.

Я огибаю дерево, на котором Джуд, Каролина и я соорудили шалаш, когда были малыми детьми. Этот шалаш давно разрушился, но деревяшки, которые мы приколотили к стволу в качестве лестницы, никуда не делись.

Пробегая мимо, я провожу по одной из них рукой, и мое сознание переполняют воспоминания о моей кузине. Перед моими глазами явственно встает ее лицо, и я наконец признаюсь себе самой, что на самом деле это из-за нее мне больше не нравится ходить через лес этой дорогой, а вовсе не потому, что он граничит с поселком учителей. В детстве мы с Каролиной провели столько времени, играя в этом лесу, что теперь он полон мучительных воспоминаний.

Иногда мне так не хватает ее, что я едва могу это терпеть. То, что я даже не смогла с ней попрощаться, то, что я даже не знала, что она умерла, пока нам об этом не рассказал прибывший на остров Реми… Бывают дни, когда это кажется мне просто невыносимым.

В моем горле рождается всхлип, но я подавляю его. Сегодня я и так уже слишком часто проявляла слабость. Пора положить этому конец.

Я огибаю большой камень в середине тропы – и стараюсь не замечать, что на нем вырезаны наши инициалы. Три пары букв К. К. и одна пара инициалов Дж. Э., оставшиеся на нем после того, как мы играли здесь в прятки и нарочно терялись в этом лесу на несколько часов.

Внезапно образ нашей четверки возникает передо мной ясно, как в кино. Девятилетняя Каролина нагибается, чтобы нацарапать свои инициалы первой, пока мы трое с воодушевлением ожидаем своей очереди. Но затем моего затылка касается что-то, похожее на ледяной туман, и картина исчезает, растворяется, как утренняя дымка.

Я поворачиваюсь и перепрыгиваю через большую яму, зияющую в тропинке столько времени, сколько я себя помню. И пытаюсь не думать о том, что Джуд уверял нас, что ее проделал упавший здесь метеор.

Старые воспоминания просто… стары. Они не имеют никакого отношения к…

Что-то вдруг со свистом проносится мимо моего лица, так близко, что я чувствую холодное дуновение на горячей коже моей щеки.

Сперва я думаю, что это призрак, но, когда оборачиваюсь, рядом никого нет

Я отмахиваюсь от этого ощущения – скорее всего, это просто ветер – и двигаюсь дальше. Но через двадцать ярдов оно настигает меня вновь – что-то холодное полосует мой правый бицепс, словно нож.

Я разворачиваюсь, пытаясь уразуметь, что это – и куда оно делось – но оно уже исчезло, исчезло опять.

Какого хрена?

Пушковые волоски на задней части моей шеи стали торчком, и я кружусь, описывая круг лучом своего фонарика и вглядываясь в темноту.

Но мои глаза не видят ничего, кроме чернильного мрака и корявых дубов.

Возможно, это была какая-то испуганная птица, – говорю я себе, продолжая идти. – Или призрак?

Определенно ничего такого, из-за чего следовало бы беспокоиться.

Но по моей спине все равно стекают струйки пота, а мое сердце все равно бешено колотится в груди. И все же я продолжаю двигаться вперед, теперь немного медленнее, поскольку мне приходится то и дело освещать фонариком лес впереди меня.

Надо пройти еще совсем немного, – напоминаю я себе. – Только полмили или около того, и я выберусь из этого леса.

Тут нет ничего страшного.

По крайней мере до тех пор, пока воздух вокруг меня не наполняет странный звук, похожий на статические помехи в телефоне.

Глава 26

Призраки и шумы

Я снова поворачиваюсь вокруг своей оси, отчаянно пытаясь понять, откуда доносится этот звук, но вокруг по-прежнему нет ничего, кроме деревьев и теней.

До тех пор, пока что-то еще не проносится мимо моего лица, что-то настолько холодное, что оно обжигает мой висок.

Звук статических помех становится еще резче, еще неприятнее, когда к нему прибавляется какой-то вспомогательный звук. Я прислушиваюсь, надеясь, что что-нибудь поможет мне понять, в чем дело. Но затем добавочный звук исчезает, и остается только звук статических помех.

Я перехожу с трусцы на быстрый бег по хвойному подлеску, мое дыхание становится тяжелым и прерывистым, и мою кровь наполняет адреналин. Но я все же бегу еще недостаточно быстро, поскольку через несколько минут возле моего левого уха что-то вспыхивает.

И тут же исчезает, оставив за собой такой же странный след из некой сверкающей субстанции, как давеча, в подземной темнице школы. Я огибаю это свечение, но тут что-то вспыхивает впереди меня.

Секунду я вижу перед собой высокого мужчину в костюме, после чего проношусь прямо сквозь него.

Я напрягаюсь, готовясь столкнуться с сосульками, но их нет. Вместо этого меня снова охватывает прежнее ощущение – как будто что-то врезается в мою кожу изнутри.

Я крепко обхватываю свое тело, заставляя себя продолжать двигаться, бежать, и тут к звуку статических помех снова прибавляется еще один звук.

На этот раз он так громок, что я понимаю – это истошный крик, – прежде чем звук статических помех перекрывает его.

У меня екает сердце, и на моей коже холодный пот смешивается с дождем. Я уже почти на месте.

На сей раз я слышу смех, настоящий хохот, который звучит так, будто кто-то хохочет надо мной самой, как будто кто-то смеется над моей надеждой без потерь вырваться из этого ада.

Когда какая-то сущность движется мимо меня, она не просто скользит по моей руке или лицу, а обвивает меня, закручивает вокруг своей оси – раз, другой, – прежде чем убраться прочь в окружении той же самой сверкающей звездной пыли.

Я подавляю крик, но это не имеет значения, поскольку весь лес вдруг наполняется истошными криками, заглушающими хрип статических помех, звучащий вокруг меня, пока они не превращаются в какофонию звуков боли и ужаса, которую я с каждым вдохом втягиваю в мои легкие все глубже и глубже.

Истошные крики и стоны снова превращаются в смех – пронзительный и ужасный.

Это просто призраки, Клементина. Ничего особенного. Они не причинят тебе вреда.

Опять жуткий вой, опять визгливый смех пробиваются сквозь нестройный гул. Опять что-то касается меня – на этот раз что-то скользит по коже моего колена.

Холод и снова боль. В меня вонзаются иглы, еще более длинные, вонзаются опять и опять.

Этот быстрый удар, словно в меня вонзили нож, – что-то новое, и это совершенно ужасно.

Боль становится острее, да, но дело обстоит еще хуже, намного, намного хуже.

Из-за постоянных звуков статических помех в моей голове.

Из-за страдальческих воплей, возникающих ниоткуда и исчезающих в никуда.

Из-за атак на меня, от которых я не могу убежать, как бы я ни пыталась.

Я могу сделать только одно – продолжать двигаться вперед и стараться не дрогнуть. Но это легче сказать, чем сделать.

На этот раз, когда сквозь нестройный гул снова прорывается хохот, он становится многоголосым. Он звучит вокруг меня, наполняя воздух, и мою голову, и вцепляясь в меня острыми когтями.

Меня пронзает боль, сильная боль.

Призраки, мерцающие сущности, что бы это ни было, мне надо убраться отсюда. Как можно скорее.

Я мчусь по лесу, по неровной земле, и меня все больше охватывает ужас. Но чем быстрее я бегу, тем громче становится звук статических помех – и истошные вопли, звучащие в моей голове. Вскоре я уже слышу только их. Но затем меня пронизывают холод и странное ощущение того, будто меня безжалостно выворачивают наизнанку. И боль. Между тем опушка леса все ближе, ближе.

Я бегу вперед, вперед, полная решимости прорваться сквозь боль и какофонию в моей голове, полная решимости добраться до…

Я истошно кричу, когда боль – жестокая и холодная – впечатывается в мою спину, словно кулак. Секунду я испытываю шок, не веря, что такое возможно, и боль пронзает меня от затылка до пят, захлестывает меня на одну секунду, на две – превращая меня во что-то, что больше не кажется человеком, – прежде чем вырваться наружу из моей груди.

Я спотыкаюсь, тяжело дыша, нагибаюсь и упираюсь руками в колени, пытаясь понять, что только что происходило со мной. Но остатки инстинкта «дерись или беги» берут верх, и мое тело устремляется к последней линии деревьев передо мной. Стоны вокруг меня переходят в пронзительные вопли, но я не останавливаюсь. Я просто не могу.

Я бегу так быстро, как только могу, как хафбек в американском футболе, бегущий к линии ворот, отчаянно стремясь к победе. В эту секунду передо мной появляется еще одна мерцающая сущность. Я выгибаюсь назад, пытаясь увернуться от нее, но уже поздно. И я проношусь прямиком сквозь высокую грозного вида женщину, одетую в платье из черного гипюра. Как только я касаюсь ее, она крепко обхватывает меня и каким-то образом превращает мои внутренности во что-то жалящее, как ножи.

Охваченная ужасом, я вырываюсь из ее объятий – и бегу прочь. А затем переворачиваюсь в воздухе, падаю на землю и перекатываюсь после того, как окончательно выбегаю из леса.

И сразу же воцаряется тишина. Никаких больше статических помех, истошных криков, хохота и этого странного трепета внутри меня. Одновременно во мне как рукой снимает боль, так быстро, будто все это было всего лишь плодом моего чересчур богатого воображения.

Я встаю на ноги, дрожа, спотыкаясь, отхожу от леса, при этом мое дыхание словно застревает в горле, а сердце продолжает колотиться, как вдруг ускорившийся метроном. Я направляю на лес луч моего фонарика, но не вижу, чтобы там что-то шевелилось – даже листья на деревьях. Дождь прекратился, и даже ветер на минуту стих.

Странно. Очень, очень, очень странно.

Я поворачиваю луч фонарика на себя, оглядываю свои грудь, руки, ноги – все части моего тела, которые атаковала боль, – но там ничего нет. Ни крови, ни синяков, ни даже новых прорех на моей рубашке поло. Ничего такого, чего бы не было там прежде. Как будто все то, что со мной происходило… просто не произошло.

Но это произошло, я знаю, что это произошло. Я слышала это. Я ощущала это на моей коже и глубоко внутри меня. В этом лесу что-то было, нечто такое, чего я никогда не чувствовала, не слышала и не видела прежде.

Я втягиваю в легкие воздух и говорю себе, что все это закончилось. Что то, что атаковало меня, что бы это ни было, не нападет на меня снова. Но сказать это про себя – это одно, а поверить в это – это нечто совершенно другое, и я оглядываюсь через плечо на деревья, шумно глотая кислород.

Полная решимости убраться отсюда как можно дальше прежде, чем то, что атаковало меня, вернется, я поворачиваюсь и, спотыкаясь, бегу по каменистой тропинке, огибающей поселок учителей. И не останавливаюсь, пока наконец не добегаю до круглого шестиэтажного здания, бывшего корпуса гостиницы, который теперь служит общежитием для учеников младших классов.

Несколько секунд я трачу на то, чтобы отдышаться, затем заглядываю внутрь, готовясь к тому, что я могу здесь найти.

– Наконец-то! – Луис бросается ко мне, как только я вхожу через дверь, и его серебристые глаза сверкают. – Где ты была?

– Позже, – тихо бормочу я, потому что он не единственный, чье внимание я привлекла. Моя мать смотрит на меня, находясь в середине общего зала… и вид у нее недовольный.

Как и у всех остальных, кто находится здесь.

Коридор ведет в центр здания, где находится общий зал его первого этажа. Поскольку само здание круглое – в конце девятнадцатого века это была распространенная конструкция в районах, где часто случаются ураганы, – на каждом из шести этажей в центре находится общий зал, в который выходят расположенные вокруг него двери комнат учеников.

На каждом из верхних этажей это центральное помещение разделено на читальные кабинеты, небольшую библиотеку, телевизионную комнату – хотя телевизоры из всех этих комнат были давно украдены – и маленькую кухню. Но здесь, на первом этаже, общий зал остался примерно таким же, каким он был, когда служил для гостей, которые платили за привилегию находиться здесь.

Бледно-голубая краска на его стенах, оставшаяся с тех времен, покоцана и облупилась.

Здешние кресла и диваны усеяны пятнами и дырами в обивке и кое-где скособочены.

Как и в остальных частях школы, половина электрических лампочек здесь перегорела, причем перегоревшие лампочки помещены в абажуры из цветного стекла с изображениями морских существ. И почему-то эти остатки вычурного курортного декора только придают этому зданию еще более унылый и запущенный вид.

Эту тоскливую атмосферу усугубляют царящий здесь гнетущий полумрак и странная тьма, проникающая из коридоров, делящих этот круг пополам.

Готовясь к собранию, мой дядя Кристофер распорядился отодвинуть имеющуюся здесь мебель к стенам и наполнить центр зала стульями, чтобы на них могли рассесться все ученики. Большая часть этих стульев уже заняты – я явно опоздала на вечеринку, – и весь этот зал полон некой тревожной энергии, которая заставляет меня чувствовать себя на взводе.

Потому что концентрация такой энергии всегда ведет к неприятностям, даже без нависшей над этим островом угрозы разрушительного урагана. Доказательством может служить то, что между группами учеников бегают мои издерганные тети и дяди, пытаясь не дать возникающим стычкам перерасти в полномасштабные войны. Моя мать, которая переоделась в спортивный костюм такого же ярко-красного цвета, как мои форменные шорты, стоит в центре зала, глядя на часы и ожидая момента, когда она сможет открыть собрание.

Очевидно, что поддерживать порядок среди пары сотен сверхъестественных существ, у которых дурной нрав, которые не умеют держать себя в руках и склонны к насилию и которые при этом собраны в тесном пространстве, совсем не легко. Не говоря уже о том, что сегодня полнолуние, что делает здешних учеников еще необузданнее, чем обычно.

– Я занял нам места вон там, – шепчет Луис, протянув мне полотенце, чтобы я смогла хоть немного вытереть с себя дождевую воду, и направляется к двум стульям, стоящим так далеко от моей матери – и остальных учеников, – как только возможно.

Но прежде чем мне удается пройти хотя бы половину пути до них, ко мне подбегает тетя Клодия.

– Клементина, слава богу, что ты здесь! – восклицает она, и я слышу, что от этой стрессовой ситуации ее голос, высокий от природы, стал еще выше.

Ее голубые глаза так округлены, что кажутся вдвое больше, чем обычно, и с каждой секундой высокий узел ее рыжих волос дрожит все сильнее. Но прежде, чем я успеваю что-то ей сказать откуда ни возьмись появляется Каспиан в роли любящего племянника, всегда готового помочь.

– Что мы можем сделать, тетя Клодия? – спрашивает он.

– О, мой милый мальчик. – Она гладит его по щеке, затем показывает на дядю Кристофера, стоящего перед рассерженной русалкой, которая орет на двух еще более рассерженных темных эльфов. И, хотя пока что они еще держат себя в руках – явно едва-едва, – дядя Кристофер определенно попал в ситуацию, из которой нет выхода. Потому что стоит ему уйти – и кто-то из них получит по морде. А когда это произойдет, станет возможно все что угодно. – Ты не мог бы подойти туда и посмотреть, что можно предпринять в этой… ситуации?

Но Каспиан уже бежит туда, чтобы постараться помочь своему отцу. И пробирается сквозь толпу, как будто делал это всю свою жизнь… потому что так оно и есть.

На противоположной стороне зала дядя Картер, кажется, тоже оказался втянут в битву – с только что сформировавшейся стаей человековолков, которые окружили его, будто готовясь вцепиться зубами в его яремную вену.

– Клементина, дорогая…

Я вздыхаю.

– Да, тетя Клодия. Что надо сделать

– Ты же не ввяжешься в эту схватку, верно? – уточняет Луис, явно обеспокоенный, когда я схожу с места, направляясь к своему дяде. – С этими ребятами шутки плохи.

– А что, по-твоему, я должна делать? Позволить им сожрать его?

– Один укус, и они выплюнут его, – отвечает он, пожав плечами. – К тому же, если они покусают его, он, может быть, уразумеет, что это не очень-то приятно и дважды подумает прежде, чем опять отправить тебя в зверинец.

Часть меня согласна с Луисом, но все равно чувство ответственности – и взгляд моей матери – давят на меня, и я все-таки направляюсь в сторону дяди Картера. Но к тому времени, когда я добираюсь до него, он уже опрокинул одного из человековолков на землю и собирается вот-вот побороть еще одного. Человековолк – крепкий орешек, но лично я ставлю на разъяренную мантикору. Тем более что человековолки не могут сменить обличье и превратиться в полноценных волков…

Я снова направляюсь к Луису, но прежде чем я успеваю добраться до него, в зал вплывают мои бабушка и дедушка.

– Кто-то должен вмешаться и помочь разгрести эту кашу. Похоже, эти подростки опасны. – Дедушка Клод проплывает мимо меня. – Берегитесь этой рассерженной вампирши, нацелившейся со стороны четырех часов. Она явно собирается броситься в бой.

– Меня больше беспокоят эти драконы в углу, – замечает бабушка, паря в воздухе рядом со мной. – Когда я пролетала мимо них, у них был такой вид, будто они замышляют дурное.

– Я не понимаю, почему Камилла решила, что собрать их всех вместе – это хорошая идея. – Мой дедушка качает головой.

– Я проверю, что замышляют эти человколеопарды, – отвечает моя бабушка. – Судя по их виду, от них не жди добра.

Я отпрыгиваю в сторону с ее пути, чтобы избежать болезненного ледяного холода, который всегда сопровождает соприкосновение с призраком – даже с ее призраком. После того что только что произошло в лесу, мне это совершенно ни к чему.

И врезаюсь в чью-то спину.

– Извини, – бормочу я, инстинктивно подняв взгляд. – Я не…

Мой голос прерывается, когда до меня доходит, что мне не придется и дальше искать Джуда. Потому что он сам нашел меня.

Глава 27

Не такое уж тихое затишье перед бурей

Мгновение я не могу ничего сказать. Просто не могу. Я знаю, что пыталась догнать его, пока бушевал этот шторм, знаю, что, когда он оставил меня, я хотела сказать ему множество вещей, но сейчас я не могу припомнить ни одной из них. И, возможно, это к лучшему – ведь не хочу же я выяснять с ним отношения посреди общего зала.

Так что я только бормочу:

– Извини, – и делаю шаг в сторону, чтобы дать ему пройти.

Вот только Джуд не пользуется этой возможностью, а вместо этого придвигается ко мне, так что мы с ним оказываемся лицом к лицу. Чего я сейчас совершенно не хочу.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я и пытаюсь оттеснить его в сторону.

Но Джуда всегда нелегко сдвинуть с места, а когда он действительно решает, что должен отстаивать занимаемые позиции, ничто, кроме разве что вилочного погрузчика, не может заставить его сдвинуться хоть на дюйм.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ты имеешь в виду что-то кроме твоего фирменного «я поцелую тебя и сразу же брошу»?

Он досадливо ерошит рукой свои волосы. – Это не то, что я имел в виду. Ты выглядишь…

– Рассерженной? – перебиваю его я.

– Ошеломленной и потрясенной, – отвечает он, вглядываясь в мое лицо. – Что произошло после моего ухода?

– Ничего. – Я снова пытаюсь протиснуться мимо него. И опять у меня ничего не выходит. Как будто он стал еще крупнее, хотя я не понимаю, как такое возможно.

– Кумкват.

Я снова смотрю в его словно бы вихрящиеся разные глаза. И, хотя сейчас мне совсем не хочется что-то чувствовать, похоже, то, чего я хочу, а чего не хочу, не имеет никакого значения. Потому что, как только наши взгляды встречаются, по моей спине пробегают мурашки, хотя я этого совсем не хочу.

Но я подавляю их.

Он поцеловал меня и выбросил и своей жизни… опять. И я ни за что не позволю себе подставиться в третий раз.

– Дай мне пройти, дорогая Пруденс.[12]

Его глаза темнеют, но он продолжает стоять на своем.

– Скажи мне, отчего у тебя такой вид, будто ты сама не своя, и я отстану.

Биение моего сердце – и мое дыхание – внезапно учащаются, и мне ужасно хочется поднять руку и стереть эту морщинку в уголке его рта. Это примерно наполовину ямочка, но по большей части тревожная складка, и она появлялась на его лице сколько я себя помню.

Чем больше он беспокоится, тем она становится глубже. И сейчас она кажется очень глубокой.

Хотя мне на это наплевать, напоминаю я себе, засунув руки в мои мокрые карманы.

– Со мной все хорошо. Просто улет, – говорю ему я.

– Напомни мне, что обозначает этот твой улет. – Он вскидывает бровь.

Я закатываю глаза, по большей части потому, что он прав. В эту минуту я чувствую себя именно так, как «Аэросмит» описывал в этой песне. Но поскольку этими чувствами я обязана Джуду, у меня нет желания делиться этим с ним.

– Это означает, что со мной все тип-топ, – огрызаюсь я. – Или будет тип-топ, если ты только уберешься к черту и дашь мне пройти.

Джуд сжимает зубы, но прежде чем он успевает что-то сказать, моя мать трижды свистит в свой золотой свисток директрисы – что здесь, в Школе Колдер, означает, что все должны сесть и заткнуться.

– Мне надо идти, – говорю я Джуду, и на сей раз, когда я пытаюсь протиснуться мимо него, он мне не мешает. Но я чувствую на себе его взгляд, когда Луис подходит ко мне и ведет меня к нашим местам.

– Что это было? – спрашивает Луис, выгнув брови.

Но я только качаю головой: отчасти потому, что не хочу говорить о Джуде, а отчасти потому, что действительно не понимаю, что это было.

Но мне совершенно ясно, что Джуд будит во мне такие чувства, от которых мне лучше держаться подальше, тем более что я уверена – он не хочет отвечать мне тем же. И я не могу не сожалеть о том, что мы с ним не можем вернуться в то время, когда мы оба просто игнорировали друг друга.

По крайней мере, тогда я точно знала, как между нами обстоят дела.

– Итак, – говорит моя мать, и ее голос слышен во всех уголках этого большого круглого зала, когда она берет в руку микрофон, который протянул ей мой дядя Картер. – У меня есть кое-какие новые сообщения относительно нынешнего шторма и инструкции, которым вы должны будете следовать. Я понимаю, что текущие условия не идеальны, но, если мы будем держаться вместе, то сможем это пережить.

Она на минуту замолкает, и Луис наклоняется ко мне.

– Новые сообщения? – повторяет он, подняв брови. – Будет мощный ливень. Что еще тут можно сказать?

– Полагаю, она не просто так велела задействовать сирены предупреждения об урагане.

Он пожимает плечами и машет рукой.

– Ураган, шмураган. По-моему, это просто буря в стакане воды.

– Ага, пока твое бунгало не окажется под водой.

– Да ладно, я умею плавать по-собачьи. – Он ухмыляется.

Прежде чем я успеваю придумать ответ на эту дурацкую шутку, вокруг воцаряется тишина, и моя мать продолжает:

– Шторм, обрушившийся на остров в настоящее время – это только предвестие чего-то намного более серьезного. Я всю вторую половину дня консультировалась с самыми опытными метеорологами и метеорологическими службами, действующими в мире сверхъестественных существ, и они все сходятся в одном: этот остров и Школа Колдер находятся прямо на пути крупнейшего урагана пятой категории – такого, зона охвата которого составляет примерно двести пятьдесят миль в ширину. При обычных обстоятельствах мы бы просто выдержали его, ни о чем не беспокоясь, поскольку наши защитные заклятия – самые лучшие, какие только могут быть. Но существует опасность, что этот ураган слишком силен, чтобы эти заклятия – или любые другие – могли перед ним устоять.

Мне становится не по себе, когда она произносит эти слова, и среди учеников снова начинаются разговоры. Ураганы пятой категории – это опасно, очень опасно. И, если вы живете на острове, расположенном в центре такого урагана, это обычно означает, что вас ждут серьезные разрушения.

Я ненавижу эту школу – ненавижу ее правила, и мне тошно оттого, что я практически с рождения нахожусь в тюрьме для малолетних преступников, – но это не значит, что мне хочется, чтобы все здесь было сровнено с землей.

На лицах многих учеников я вижу неподдельную панику. Они тревожно перешептываются вместо того, чтобы шутить или готовиться к драке, как это было несколько минут назад. Как и я, они сидят относительно тихо, так что они смогут услышать то, что моя мать скажет дальше, что бы это ни было, прежде чем у них полностью снесет крышу.

На этот раз моя мать не дожидается, когда все разговоры затихнут, прежде чем продолжить. Вместо этого она просто прет вперед, уверенно, со стальным взглядом, поворачиваясь лицом к каждой части круга учеников поочередно.

– В настоящий момент мы наблюдаем внешнюю полосу дождя этого очень мощного шторма, но это только начало. Он переместится на берег и, как мы опасаемся, принесет с собой катастрофические дождь и ветер – а также опасные волны-убийцы.

Она вскидывает ладонь, чтобы остановить взрыв, который вызовут ее слова, и это срабатывает. Каждый ученик в зале напряженно сидит на самом краешке своего стула и молчит. И, когда все в зале смотрят на нее, настолько завороженные, насколько это вообще возможно для этой группы подростков, я не могу не почувствовать крошечный всплеск гордости.

Во многих отношениях моя мать несносна. С ней тяжело разговаривать, ее тяжело понять… с ней вообще тяжело из-за того, что она так жестка. В ней очень мало уступчивости, и это порой делает мою роль ее дочери исключительно трудной. Однако именно эта жесткость, эта твердость позволяет ей сохранить спокойствие и самообладание, когда она сообщает эту ужасающую новость. И именно эта ее твердость помогает всем присутствующим сохранять спокойствие, потому что они знают, что каким-то образом она справится с этим.

И более того, поможет нам.

В такой школе, как эта, где доверие в дефиците, а огромная часть учеников была обманута, как кажется, всем миром, купить такое доверие невозможно. Они знают, что она не спустит им с рук, если они станут выкаблучиваться, но, похоже, они готовы доверить ей свои жизни. А в нашем мире это намного, намного важнее – даже тогда, когда на горизонте не маячит огромный ураган.

– Шторм приблизился на удивление быстро, поэтому мы и сообщаем вам эту новость только сейчас, – продолжает она, обводя зал взглядом, чтобы успеть посмотреть в глаза как можно большему количеству учеников. – Но за последние два часа оперативный штаб и я смогли разработать план, который поможет всем нам пережить это благополучно.

После этих слов мои дяди Картер и Кристофер выходят вперед вместе с тетей Кармен и тетей Клодией.

– Вообще-то, нам очень повезло, – продолжает моя мать, когда они становятся рядом с ней. – Потому что этот шторм остановился в южной части Мексиканского залива. Мы не знаем, как долго он задержится там, прежде чем опять двинется вперед, но это дает нам время, необходимое для того, чтобы подготовить остров. – Она делает паузу. – И для того, чтобы эвакуироваться.

Глава 28

Когда жизнь посылает тебе чудовищ, не останавливайся, чтобы попить лимонада

Секунду я уверена, что ослышалась. Моя мать не могла сказать, что нам надо эвакуироваться. За все свою восьмидесятилетнюю историю Школа Колдер никогда не эвакуировалась.

Ни во время урагана Герда, ни во время урагана Камилла.

Ни из-за Гилберта, ни из-за Эндрю.

Ни даже тогда, когда бушевали Харви или Рита.

Все это были разрушительные ураганы. И все они прошли для Школы Колдер почти незаметно.

Это одно из преимуществ магии, вечно повторяет моя тетя Клодия. Хотя ученики и не имеют здесь доступа к своим магическим способностям, в штате школы имеется достаточно ведьм, ведьмаков и других сверхъестественных существ, обладающих мощной магической силой, чтобы создать такие барьеры, которые защищают нас даже от самых опустошительных штормов и ураганов… и от других ситуаций.

Так что же может представлять собой нынешний ураган, если даже моя мать считает, что нам необходимо эвакуироваться? Особенно в свете того, что всего два часа назад она заявила мне, что никогда не отпустит меня с этого острова?

На мгновение меня охватывает чистая, ничем не замутненная радость при мысли о том, что теперь я наконец-таки выберусь отсюда. Но затем я задаюсь вопросом о том, какого рода катастрофа могла заставить мою мать пойти на такой радикальный шаг. Когда уровень шума в комнате начинает повышаться, я достаю свой телефон, чтобы самой посмотреть информацию о шторме. И не удивляюсь, когда, быстро оглядевшись по сторонам, убеждаюсь, что большинство учеников вокруг меня делают то же самое.

Что удивляет, так это то, что информации об этом шторме в интернете совсем мало. Он называется Джанна, он бушует в Мексиканском заливе, он захватил огромную площадь, но больше никаких сведений о нем нет. Может быть, потому, что он зародился так недавно?

Такое объяснение не кажется мне убедительным, но найти лучшего я не могу, и тут мой дядя Картер наклоняется с высоты своего почти семифутового роста к микрофону, который по-прежнему держит моя мать.

– Все будет хорошо, – говорит он своим низким успокаивающим голосом, который я помню со времен моего детства. Но затем я вспоминаю, как он говорил этим же самым голосом – этим же самым тоном – в тот день, когда Каролину отправили в тюрьму, и мне начинает казаться, что его звук похож на царапанье гвоздем по стеклу. – Я знаю, что это необычно, но это всего лишь предосторожность, и мы защитим вас и этот остров, как делали это всегда. Но этот шторм так силен, что мы не хотим рисковать. Наш главный приоритет – это ваша безопасность, и это означает, что мы должны эвакуировать вас в одно большое сооружение примерно в ста милях от Галвестона, где мы можем гарантировать вашу безопасность.

– Ничего себе, – бормочет Луис, сползая вниз на своем стуле. – Звучит не идеально.

– Все это звучит совсем не идеально, – отвечаю я, тоже сползая вниз на стуле. Потому что, хотя какая-то часть меня сейчас вне себя от радости при мысли о том, что я смогу впервые в жизни действительно убраться с этого озера – это то, чего я хотела сколько себя помню, – во мне есть и другая, более значительная часть, которая ждет подвоха. Потому что, когда речь идет о моей семье, подвох есть всегда.

И если кто-то думает, что мои родные собираются просто забрать с этого изолированного и очень защищенного острова кучу опасных сверхъестественных существ и перенести их в какой-то отель, то они плохо знают мою родню – и особенно мою мать.

Куда вероятнее, что она отправит нас всех в Этериум на все обозримое будущее.

От одной мысли о том, чтобы оказаться в той самой ужасной тюрьме, где моя жизнерадостная красавица-кузина провела последние годы своей короткой жизни, у меня кровь стынет в жилах. Взгляд через зал на Реми, который сидит рядом с раздраженной Иззи, но определенно не разговаривает с ней, показывает мне, что я не единственная, чьи мысли движутся в этом направлении. Ощущение, которое становится еще яснее, намного, намного яснее, когда по залу разносится его голос, говорящий с особенно выраженным новоорлеанским акцентом.

– Сооружение? – повторяет с недоверием в голосе, и такое же недоверие написано на его лице. – О каком сооружении вы говорите?

Прежде чем мой дядя успевает ответить, яростный вой ветра приводит деревья за окнами в совершенное неистовство.

Их ветви ходят ходуном.

Их листья ударяются друг о друга, издавая жуткий шелест, наполняющий воздух вокруг нас.

И их стволы сгибаются так сильно, что я не могу не удивляться тому, что они просто не ломаются пополам.

Я смотрю на них через одно из панорамных окон, и меня охватывает дурное предчувствие, такое мощное, что оно медленно, неуклонно проникает в каждую пору моего тела. Я пытаюсь понять, что оно означает, откуда взялось, почему мне так не по себе, но у меня ничего не выходит.

Я просто знаю, что это чувство мне не нравится, – и это еще до того, как мимо окна проходит женщина в длинной розовой ночной рубашке. Она идет босиком, и ее волосы висят мокрыми клочьями, обрамляя ее лицо, когда она поднимает руки в тщетной попытке защитить глаза от дождя. В моей голове начинают роиться вопросы о том, кто она такая и что делает под открытым небом в такую погоду, затем она поворачиваюсь, и я вижу, что она находится на сносях.

Я вскакиваю на ноги и пускаюсь бежать по комнате в ее сторону. Но едва я успеваю сделать пару шагов, как она исчезает, и я понимаю, что она была ненастоящая – и одновременно осознаю, что все пялятся на меня.

Луис хватает меня за руку и мягко тянет обратно, чтобы я снова села на мой стул. Но моя мать успевает впиться в меня сердитым взглядом.

Не сомневаюсь, что позже мне придется заплатить за эту вспышку.

– Что с тобой? – с беспокойством спрашивает Луис. – Ты что, заболела или тебе нехорошо?

– Все в порядке. Просто я увидела… – Я замолкаю, когда до меня доходит, что у женщины, которую я видела, были каштановые волосы. И она была одета в розовую ночную рубашку. Это значит, что она не могла быть призраком – ведь призраки всегда серы. Но тогда каким же образом она вот так исчезла? И кто она такая? Неизвестные не забредают на наш остров и в лучшие-то времена, не говоря о том, чтобы очутиться здесь во время урагана.

Но прежде, чем я могу разобраться что к чему, зал наполняет уверенный голос моей матери.

– Мы арендовали склад в Хантсвилле, Техас. Мы уже подрядили тамошний ковен ведьм и ведьмаков, который обустраивает его для нас. – Она делает паузу и снова обводит учеников взглядом, стараясь посмотреть в глаза стольким из них, скольким она только сможет. – Разумеется, там все будет немного по-другому, но мы разберемся с этим, когда доберемся туда. Важно помнить, что первостепенное значение для нас имеют ваше благополучие и безопасность. Я заверяю вас, что мы принимаем все меры предосторожности, чтобы гарантировать, что все пройдет по плану.

У меня было семнадцать лет, чтобы научиться расшифровывать то, что произносит моя мать, и я знаю, что на самом деле она говорит: Мы не доверяем никому из вас ни на йоту, даже в разгар сильнейшего шторма, и собираемся запереть вас крепко-накрепко, чтобы никто из вас точно не сбежал и не сделал ничего такого, что мы считаем неприемлемым.

Чувство тревоги во мне нарастает, пока я продолжаю смотреть в окно, пытаясь снова разглядеть ту женщину в розовой ночной рубашке.

Но, должно быть, мое беспокойство отражается на моем лице, потому что, когда я бросаю взгляд на Луиса, его брови взлетают вверх.

– Почему у тебя такой испуганный вид? Я думал, ты будешь прыгать от радости.

Я тоже так думала. Я всю свою жизнь ждала такого случая. Возможности увидеть что-то еще, что-то новое. И более того, шанса на то, что я никогда, никогда не вернусь назад. Так откуда же взялась эта моя необъяснимая нервозность?

– Не знаю, – отвечаю я Луису. – Но мне кажется, что что-то здесь… не так.

– Это же Школа Колдер. – Он закатывает глаза. – Здесь всегда кажется, что что-то не так.

– Потому что так оно и есть – здесь действительно всегда что-то не так, – парирую я. – И я уверена, что то, что происходит здесь теперь, – не исключение.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он.

Прежде чем я успеваю собраться с мыслями и ответить, моя мать продолжает:

– Мне понадобится сотрудничество каждого из вас в течение следующих нескольких часов.

Она делает паузу, подняв руку, чтобы предотвратить возможные возражения – но на сей раз их нет. Вместо того чтобы возражать, все ученики просто не сводят с нее глаз, ожидая, что она скажет дальше. Что внушает опасения, если учесть, что мы никогда не отличались готовностью к сотрудничеству.

Я удивлена, и, судя по выражению ее лица, моя мать удивлена не меньше, но она быстро оправляется от удивления. – После того как склад будет обустроен, тамошний ковен присоединится к нашей службе безопасности здесь, вместе они создадут портал, через который мы сможем эвакуироваться завтра в шесть часов утра. И самое позднее к семи утра мы все благополучно окажемся на складе.

– А почему нам надо ждать так долго? – спрашивает кто-то слева от меня. Я поворачиваюсь влево и вижу, что это Моцарт, одна из друзей Джуда и драконша-перевертыш. Запустив пальцы в свои шелковистые темные волосы, она продолжает: – Если ураган так ужасен, как вы говорите, то разве нам не лучше будет убраться отсюда уже сейчас?

При ее словах голубые глаза моей матери угрожающе вспыхивают, но я знаю, что ее рассердил не сам вопрос, а то, что Моцарт – что кто-то вообще – имела дерзость поинтересоваться деталями ее плана.

– Как я уже сказала, – начинает она, и голос ее холоден, как лед, – этот шторм задержался, и это дает нам несколько часов. Прогнозы говорят, что ураган не дойдет до нас в течение ближайших восемнадцати-тридцати часов, так что у нас в запасе есть масса времени. Но нам надо сделать так, чтобы склад был готов и чтобы вы были там в безопасности. Не имело бы смысла просто переместить вас из одной опасной ситуации в другую.

Моцарт поднимает одну темную бровь.

– Вы могли бы просто вернуть нам наши сверхъестественные способности и дать нам возможность самим покинуть этот остров.

Один из новеньких человековолков – светловолосый парень, с которым я еще не знакома, – бросает на нее взгляд, как бы говорящий: «иди ты в жопу».

– Не все из нас могут летать, дура.

Моцарт отвечает ему еще более презрительным взглядом.

– Я не совсем уверена, что это являет собою недостаток моего плана.

– Никто из вас отсюда не улетит. И не уплывет. Все вы будете следовать нашему плану, – гремит в микрофоне раздраженный голос моей матери. – Портал будет готов завтра к шести часам утра. А до тех пор у нас есть несколько задач, которые вы должны выполнить.

Она передает микрофон моей тете Кармен, которая берет его с широкой улыбкой, которая, однако, не доходит до ее голубых глаз. Я не знаю, в чем тут дело – в том, что она была не согласна с планом моей матери, но проиграла спор, как это бывает всегда, или в том, что она обеспокоена больше, чем готова показать. Но что-то тут не так.

– Я понимаю, что это нелегко воспринять, – говорит она своим тихим убаюкивающим голосом. – Но все будет хорошо. Мы эвакуируемся, подождем, когда ураган пройдет, и вернемся сюда уже через несколько дней.

– Это если здесь останется хоть что-то, кроме руин, – хихикает Жан-Жак со своего места прямо перед ней. – Может, этот ураган разнесет все это чертово место на хрен.

– Не разнесет, – заверяет она его, затем поворачивается, чтобы посмотреть на всех нас, остальных. – И задания, которые мы собираемся вам дать, должны гарантировать, чтобы так оно и было. Вам надо будет энергично взяться за дело и помочь приготовить школу, чтобы она могла выдержать этот ураган. Вы должны будете наполнить и уложить мешки песком, чтобы соорудить защитное ограждение от штормового нагона, забить окна фанерой и укоротить ветки деревьев, чтобы они не упали и не разбили крыши и окна, а также выполнить несколько других задач.

После ее слов зал оглашают стоны, но они в лучшем случае нерешительны, и стальные взгляды моей матери и дяди Кристофера быстро заставляют недовольных смолкнуть.

– На каждом из этажей общежития стоит стол, за которым сидит кто-то из учителей. Они помогут вам разобраться с вашими следующими шагами, – продолжает тетя Кармен. – Ученики двенадцатого класса, задержитесь здесь еще на несколько минут, а остальные должны направиться в свои комнаты и собрать по небольшой сумке для эвакуации. Затем подойдите к столу учителя на вашем этаже, чтобы получить групповое задание. Когда оно будет выполнено, возвращайтесь сюда, отметьтесь и получите контейнер с ужином, который приготовили кухонные ведьмы. – Она обводит комнату взглядом. – Вопросы есть?

Вопросов нет, так что она быстро говорит:

– Спасибо за вашу помощь, – и отпускает нас.

– Итак, как ты думаешь, какое захватывающее задание нам дадут? – бормочет Луис, пока мы ждем, когда ученики с девятого по одиннадцатый класс выйдут по одному из общего зала, и честное слово, если этот парень сползет еще ниже на своем стуле, то он точно свалится на пол.

– Если только мне не прикажут пополнить запас корма для криклеров, то мне это фиолетово. – При этой мысли ранка на моем плече начинает болеть, и я не могу поверить, что получила ее только вчера. Кажется, с тех пор прошло уже несколько дней.

– Не может быть, чтобы тебе дали такое задание, – фыркает Луис. – Даже твоя мать не могла бы быть настолько жестокой.

– Думаю, мы с тобой оба знаем, что это не так.

– Итак, ученики выпускного класса, спасибо вам за ваше терпение, – говорит дядя Кристофер, взяв микрофон. – Поскольку вы все живете в бунгало, мы поставили ваши столы здесь. – Он показывает на четыре стола, расставленных по краям зала, на каждом из которых стоят таблички с напечатанными большими буквами, соответствующими начальным буквам фамилий учеников. – Подойдите каждый к своему столу и получите групповое задание. Выполнив их, вы сможете вернуться сюда и забрать контейнеры с вашим ужином, после чего вы разойдетесь по своим бунгало, чтобы собрать сумки с вещами и поспать, прежде чем переправим вас отсюда через портал. Вопросы есть?

Слышится несколько вопросов с мест, но мы, остальные, уже направляемся к нашим столам. Чем скорее мы получим свое задание, тем выше наши шансы избежать следующей полосы дождя.

Я не имею ничего против того, чтобы забивать фанерой окна или укорачивать ветки деревьев, хотя я и предпочла бы делать это не в проливной дождь. Несмотря на пляжное полотенце, которое мне дал Луис, мои одежда и волосы все еще мокрые после того, как я прогулялась под ливнем.

Вот только, получив свое задание, я обнаруживаю, что не имеет значения, идет сейчас дождь или нет. Потому что, как оказалось, я была права, а Луис – нет.

Моя мать все-таки может быть такой жестокой.

Глава 29

Чувствуешь себя подавленным в темнице

– Поверить не могу, что они сказали это серьезно. – Вид у Луиса рассерженный, и мы с ним идем к восточной двери, где нам, в соответствии с полученным нами заданием, предстоит встретиться с остальной частью группы, которая будет работать в административном корпусе.

– По крайней мере, на этот раз мне не придется делать это одной, – отвечаю я. – И поскольку рядом будут и другие, менее вероятно, что я окажусь покусанной.

– Возможно, тебя не покусают криклеры. – Он фыркает. – Но как насчет остальных этих тварей?

– Мне кажется, в отношении них моя теория тоже верна.

– Даже в отношении тех, которые заводятся тем больше, чем больше вокруг людей? – парирует он. – Поверить не могу, что тебе поручили заниматься зверинцем. Твоя семья что, ненавидит тебя?

– Думаю, да, – но мой ответ связан не с заданием, которое я получила, а с тем, кто стоит возле восточной двери, где мы должны встретиться с остальной частью группы, прикомандированной к административному корпусу. Потому что, когда толпа учеников редеет, я очень ясно вижу, что там стоят Джуд, Моцарт, Эмбер и еще один их друг, Саймон.

Это однозначно предвещает катастрофу.

– Ты готова поработать молотком? – спрашивает Ева, выйдя из-за моей спины и обвив рукой мои плечи. – Мы можем выплеснуть часть наших вчерашних переживаний на фанеру, которой будем забивать окна.

– Да, мы можем выплеснуть наши переживания на фанере, – отвечает ей Луис. – А Клементине поручили заняться зверинцем. Опять.

На лице Евы отражается изумление.

– Ни хрена себе. Тебе точно надо кончать портить своей матери всю малину, – говорит она мне, покачав головой.

– Справедливости ради, надо добавить, что, по словам тети Кармен, она отрядила туда двоих из нас. Думаю, что вторым, кто пойдет в зверинец, должен быть Каспиан. – Кроме меня, он единственный ученик, которого они пускают в зверинец, хотя ему почти никогда ничего не приходится делать, потому что наказанной всегда оказываюсь я. – Может, они покусают его, а не меня.

– В настоящее время все сходятся во мнении, что все дело в том, что мать Клементины – злая и отвратительная личность, – говорит Луис.

– Это точно, – бормочу я, сунув руки в карманы и уставясь в землю. Я чувствую на себе взгляд Джуда, но отказываюсь доставить ему удовольствие, посмотрев на него.

Я игнорирую Джуда. Я игнорирую Джуда. Я ИГНОРИРУЮ Джуда.

Я не стану смотреть на него.

Я не прикоснусь к нему, даже нечаянно.

И я совершенно точно не стану целоваться с ним. Больше никогда.

– Погодите. В нашу группу что, входит Саймон? – голос Евы превращается в писк, и она останавливается как вкопанная. – Я не могу состоять в одной группе с Саймоном!

– Да ладно, в этом нет ничего страшного, – говорю я, положив руку ей на спину и подтолкнув ее вперед. – Я уверена, что он даже не помнит, что тогда произошло.

Она бросает на меня укоризненный взгляд, словно говорящий: «спустись с небес на землю».

– Это помнят все.

– Да, такое нелегко забыть, – соглашается Луис.

– Ты делаешь только хуже, – шиплю на него я, затем снова поворачиваюсь к моей соседке по бунгало. – Полно, Ева, все в порядке.

– Ничего не в порядке. – Она содрогается. – Я до сих пор продолжаю думать, что это случилось потому, что он сирена. Ведь я даже толком не умею петь!

– Что верно, то верно, – ерничает Луис.

– Все знают, что это произошло потому, что он сирена, – примирительно говорю я. – Наверняка такие вещи происходят с ним постоянно.

– Постоянно такое не происходит ни с кем, – стенает она.

Луис открывает рот, но я бросаю на него предостерегающий взгляд, и он, картинно закатив глаза, закрывает его.

– Все будет в порядке, – заверяю я ее. – Я тебе обещаю. Давай просто пойдем туда и сделаем дело. Чем скорее мы начнем…

– Все будет в порядке только в одном случае – если ты поменяешься со мной местами, и одно из чудовищ в этом клятом зверинце сожрет меня.

– Ты могла бы скормить себя одному из них, – рекомендует Луис. – Там есть одна змееподобная тварь, которая, вероятно, подошла бы для этой цели.

Прежде чем я успеваю придумать ответ на такое предложение, Джуд встречается со мной взглядом. Его разные глаза – серебристо-зеленый и черный – смотрят в мои глаза, и все слова вдруг улетучиваются из моей головы. Остается только какофония противоречивых эмоций, бурлящих внутри меня и настолько запутанных, что я никак не смогла бы их распутать, даже если бы захотела.

А я не хочу этого делать – во всяком случае, здесь и сейчас.

Полная решимости больше не попадаться на его удочку сегодня: быть униженной одним и тем же парнем дважды за двадцать четыре часа – это и так уже перебор, – я заставляю себя отвести от него взгляд. Но прежде чем сделать это, я успеваю заметить смятение в его обычно непроницаемых глазах, все цвета которых смешиваются в великолепную картинку-головоломку, которую мне отчаянно хочется разгадать.

Жаль, что сейчас в этой головоломке не хватает нескольких важных фрагментов – фрагментов, которые я хочу найти, но которые, как я начинаю думать, утрачены навсегда.

Продолжая держать руки в карманах, я прохожу мимо Джуда, даже не кивнув ему в знак приветствия. Я все еще очень зла на него из-за того, что он поцеловал меня, а затем просто взял и ушел, как будто это ничего для него не значит. И еще больше я злюсь из-за того, что теперь я не могу припереть его к стенке и потребовать ответы, ради которых потратила столько времени, гоняясь за ним.

– Клементина… – начинает он, но то, что он назвал меня моим настоящим именем, только раздражает меня еще больше. Как будто он снова пытается вывести меня из себя.

– Привет, – говорит Саймон, улыбаясь мне, когда я направляюсь в его сторону. Глаза у него того же цвета, как океан в ночь полнолуния, и они настолько же ясны и бестревожны, насколько глаза Джуда полны муки.

– Привет. – Я незаметно задерживаю дыхание, когда прохожу мимо него – с сиренами надо быть очень осторожной, – но это только делает его улыбку еще шире. Он отлично знает, какое воздействие он оказывает на всех нас, и это ему нравится, как бы он ни притворялся, будто это не так.

Когда я подхожу ближе, он подмигивает мне, но я в ответ только закатываю глаза… и все так же не дышу, пока не удаляюсь от него на несколько ярдов. Однако это не мешает его запаху продолжать витать в воздухе вокруг меня – чистому, теплому и такому соблазнительному и дразнящему, каким может быть только аромат сирены. Так что стоит ли удивляться, что Ева потеряла голову, когда в прошлый раз участвовала с ним в групповом проекте?

– Привет, Ева, – голос Саймона звучит совершенно невинно, когда он здоровается с моей подругой, но, судя по его довольному и веселому взгляду, он, и правда, все помнит. И это еще до того, как Моцарт начинает напевать песню «Kiss the Girl»[13] из «Русалочки».

Щеки Евы, обычно бронзовые, приобретают такой же цвет, как наши форменные шорты, и она резко поворачивается на каблуках своих любимых кедов «Вэнз» в красную клетку.

– Мне нужна другая группа! – кричит она моему дяде Картеру, который проходит мимо нас.

– Никакие изменения не допускаются, – жестко говорит он, и его козлиная бородка подрагивает. – У нас всегда должны быть данные о том, где находится каждый из вас, пока к нам приближается ураган.

– С нами ей будет хорошо, – говорю я ему и начинаю подталкивать ее обратно к остальным.

Он серьезно смотрит на меня.

– Просто проследи, чтобы в зверинце вы обе держались рядом с Джудом, Клементина.

Ага, щас.

– А как насчет ключей? У меня есть только ключ от того помещения, где содержатся криклеры.

– Я отдал их Джуду, – отвечает дядя Картер. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но тут его зовет тетя Кармен, и он идет прочь. Однако, сделав несколько шагов, оборачивается, чтобы напомнить мне: – Держись рядом с Джудом. С ним ты будешь в безопасности.

Мне хочется спросить его, почему он отдал ключи Джуду, а не мне, но он уже успел далеко отойти, направляясь к моей тете.

– Ты слышала, что напевала Моцарт? – шепчет Ева, когда мой дядя удаляется.

– Если тебя это как-то утешит, то это был не первый раз, когда кто-то в качестве серенады спел ему эту песню, – замечает Эмбер. Она стоит, прислонясь спиной к стене, сложив руки на груди и выдвинув вперед ноги. – И, скорее всего, не последний.

– Я был от этого в полном восторге, – добавляет Саймон с очередной улыбкой, настолько обольстительной и сексуальной, что она заставляет даже мое сердце бешено колотиться, хотя у меня этот парень не вызывает абсолютно никакого интереса.

Он подходит ближе, и я начинаю дышать через рот, а Луис издает такой звук, будто он чем-то подавился.

– Сирены, и правда, ведут нечестную игру, – ворчит он.

Между тем у Евы делается такой вид, будто еще секунда, и она запоет – опять. Ее нижняя губа дрожит, и она устремляет на меня отчаянный взгляд.

– Помоги мне, – шепчет она. – Умоляю.

– Прекрати, Саймон, – рычит Джуд.

– Я просто веду беседу, – говорит Саймон с видом полнейшей невинности – если ты не обращаешь внимания на озорной блеск в его глазах и пятна румянца на его темно-коричневых щеках. Этот парень и впрямь сущий дьявол.

– Ага, как же, а этот чертов ураган – это просто гроза с ливнем и больше ничего, – фыркает Луис.

– Послушайте, мы можем уже взяться за дело? Чем скорее мы начнем выполнять это задание, тем скорее закончим, – замечает Эмбер и отталкивается от стены.

– Я уже говорил вам, что могу справиться с этим, – заверяет ее Джуд, теребя большое кольцо с ключами, которые открывают все клетки в зверинце. – Оставайтесь снаружи, как и гласят ваши задания, а я по-быстрому спущусь в подвал и позабочусь о зверинце. Это не займет у меня так уж много времени.

Если бы. Этот парень, и правда, что-то с чем-то.

– Возможно, и не займет, если речь идет о том, чтобы они тебя сожрали, – презрительно фыркаю я. – В некоторые из этих камер ни под каким видом нельзя входить в одиночку.

– О каких камерах тут идет речь? – спрашивает Иззи, когда они с Реми подходят к нам. Как и почти все остальные, он одет в свежую неформенную одежду – не то чтобы я завидовала ему, стоя здесь в моей мокрой липнущей к телу рубашке поло, а она каким-то образом ухитрилась собрать свои длиннющие рыжие волосы под лиловую бейсболку с логотипом «Нью-Орлеанз сэйнтс»[14].

– О камерах в зверинце. – Моцарт смотрит на них обоих с лукавой усмешкой. – А вам, ребята, что, тоже поручили заниматься административным корпусом?

– Да, тоже. – Темные брови Реми взлетают вверх. – Но я думал, что нам надо будет просто забивать окна фанерой. А что, в наши обязанности входит также и забота о контактном детском зоопарке?

– Полагаю, это можно назвать зоопарком, но вот гладить его обитателей совсем не рекомендуется, – говорит Луис.

– О, я не согласна – вы можете гладить там, кого захотите, – возражает Эмбер, направляясь к ближайшей двери. – Если вы не против потерять несколько пальцев.

– Скорее уж всю руку. – Улыбка, которую Саймон дарит Реми и Иззи так радушна, что некоторый остаточный трепет от нее пробирает даже меня, хотя я нахожусь совсем не близко от линии огня.

– Ради всего святого, – бормочет Джуд, раздраженно качая головой, и становится между Саймоном и мной, заслонив своими широкими плечами улыбку сирены, становящуюся все лучезарнее.

Я бы поблагодарила его за это спасение, но я все еще слишком зла на него за то, что произошло в лесу. Поэтому я просто состраиваю ему рожу, прежде чем вслед за Эмбер направиться к двери.

К тому же, похоже, Иззи вполне по силам справиться с одной маленькой жалкой сиреной. Поскольку в том, что это по силам Реми, я уверена меньше, я, проходя мимо него, беру его под руку и тащу за собой. После того как я сегодня поговорила с ним в коридоре, я не могу отделаться от мысли, что мне, наверное, не стоит вести себя враждебно по отношению к единственному человеку, который скучает по Каролине так же сильно, как я.

– Я ценю твою помощь, – бормочет он со своим выраженным новоорлеанским акцентом. – Сирены чертовски странны.

– Наверное, ты хочешь сказать, что они чертовски коварны, – отвечаю я, идя вместе с ним по коридору. Я чувствую на затылке тяжелый взгляд Джуда и, быстро оглянувшись, вижу, что он идет сразу за нами с кислой миной на лице.

Я понятия не имею, что может его раздражать, но поскольку сама я сейчас тоже здорово раздражена из-за того, что, поцеловав меня, он сразу же смылся, как будто ничего не произошло, то его раздражение меня совершенно не волнует и даже греет мне душу.

Ева идет в нескольких футах от нас, вставив в уши наушники и надев темные очки, явно для того, чтобы отгородиться от Саймона. Я хочу позвать ее, но тут ко мне подходит Моцарт. – Не беспокойтесь. Вы привыкнете к нему.

– До или после того, как в качестве серенады я спою ему диснеевскую песню о любви? – сухо спрашивает Реми.

Моцарт пожимает плечами, ее черный блестящий конский хвост колышется при каждом ее шаге.

– Я бы сказала, что шансы тут пятьдесят на пятьдесят.

– У меня такое чувство, словно я мог бы неплохо исполнить «You’ve Got a Friend in Me»[15]. – Он прочищает горло, как будто собирается запеть.

– Эй, мне показалось, что исполнение Евой «Kiss the Girl» было просто великолепным, – замечает Моцарт с ухмылкой, которая только делает еще более шальными ее глаза, похожие на черный глетчерный лед.

– Мне доводилось слышать и получше, – фыркает Эмбер. – Она пела немного ниже, чем нужно.

– Не слишком ли ты категорична? – говорю я.

– Я просто называю вещи своими именами, – отвечает она, пожав плечами, затем отстает, чтобы присоединиться к Джуду.

Реми вопросительно поднимает брови, но Моцарт только качает головой, и тут мы выходим наружу, где дождь, к счастью, ненадолго прекратился.

– Фениксы могут быть… вспыльчивыми. Я убедилась, что им лучше не задавать вопросы.

– Ты такая трусиха, – отзывается Эмбер, показав, что она продолжает прислушиваться к нам, хотя и не желает находиться рядом с нами.

– Трусиха. А может, гений. – Моцарт вытягивает перед собой руки ладонями вверх и двигает ими, как будто это чаши весов. – Я уверена, что я гений.

Эмбер показывает ей средний палец, когда они с Джудом обгоняют нас.

– Видишь? – Она пожимает плечами. – Она вспыльчива.

– В один прекрасный день она тебя подожжет, – замечает Джуд, когда мы проходим через калитку.

– Я тебя умоляю, – парирует Моцарт. – Я же дракон. Я олицетворяю огонь, малыш! И могу противостоять любым ее штучкам

– Это звучит довольно хвастливо, если учесть, что сейчас мы лишены всех наших сверхъестественных способностей, – отзывается Эмбер.

– Видите? – Моцарт состраивает гримасу за спиной Эмбер. – Я всегда думаю на опережение. Я гений, что и говорить.

Это звучит настолько смехотворно, что я не могу не рассмеяться. Я пытаюсь перестать смеяться – ведь я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы понять, обидит ее мой смех или нет, – но она только улыбается мне, так что я решаю, что она относится к этому нормально.

Вообще-то, странно, что мы уже три года учимся в одной школе, но до сих пор она однозначно никогда так долго не разговаривала со мной. Я не знаю, она так решила или я сама – после того, как я наконец уразумела, что Джуд бросил меня, я обходила его и его новых друзей десятой дорогой.

Они всегда казались мне немного пугающими, а годы моего пребывания в Школе Колдер научили меня тому, что, если ты не знаешь истории того или иного ученика, всегда лучше дождаться, чтобы он или она сами попытались сблизиться с тобой. Но Моцарт кажется мне довольно клевой. И Саймон тоже, если только не смотреть ему в глаза и не дышать, когда он рядом.

И да, я отлично понимаю, как нелепо это звучит. Потому что, несмотря на уверения Моцарт о том, что к нему можно привыкнуть, с сиренами нелегко дружить.

– Так что собой представляет этот зверинец, состоящий из чудовищ? – спрашивает Иззи. Она проходит через калитку последней, и вид у нее не столько обеспокоенный, сколько заинтригованный, когда та захлопывается за ней.

Глава 30

Почему ты такой, Джуд

– Администрация школы содержит в школьном подземелье множество всевозможных тварей, – отвечаю я ей, пока мы все продолжаем идти к административному корпусу. – И большую их часть нельзя назвать дружелюбными.

Мое плечо опять пронзает дергающая боль, будто в укор за мое преуменьшение.

– О каких тварях мы говорим? – спрашивает Реми, и на лице его, как и на лице Иззи, тоже не отражается ни тени беспокойства. Впрочем, он почти всю свою жизнь провел в Этериуме, самой жуткой из тюрем для сверхъестественных существ. Скорее всего, по его мнению, несколько чудовищ – это пустяк по сравнению с тем, что ему пришлось пережить. И кто знает? Возможно, он прав.

К тому же непохоже, что он собирается делать что-то еще помимо забивания окон фанерой. Так что, с какой стати ему беспокоиться?

– Там обитают криклеры, – буднично говорит Джуд. – А также множество тварей, которые настолько необычны, что, думаю, у них нет названий.

– Занятный выбор для зверинца, – замечает Реми. – Мне казалось, что я слышал обо всем, так что я не могу представить себе, что могут существовать твари, о которых известно еще меньше, чем о криклерах. – Он вскидывает бровь. – И вообще, что собой представляют эти самые криклеры?

Мы с Луисом переглядываемся.

– Они своеобразные твари.

– Надо думать, не из тех, с которыми кому-то захотелось бы иметь дело, – добавляю я.

– Я же уже сказал тебе, что я с этим справлюсь, – вставляет Джуд.

– А ты когда-нибудь бывал в этом зверинце? – скептически вопрошаю я. – Одно дело слышать об этих тварях там, внизу, и совсем другое – самому находиться в камерах вместе с ними.

Он не отвечает – и немудрено, – а просто ускоряет шаг и без труда опережает нас на несколько футов.

Я пытаюсь догнать его, но затем решаю, что в этом нет смысла. Это не соревнование, а если бы это было соревнование, я бы все равно проиграла. Отчасти потому, что он почти на десять дюймов выше меня (а росту во мне – пять футов девять дюймов). А отчасти потому, что, когда дело касается Джуда, я проигрываю всегда.

Можно сказать, по большей части это и есть суть наших с ним отношений.

К тому времени, когда мы добираемся до задней части административного корпуса, мой страх возрастает во сто крат. И не только потому, что некоторые из этих ребят думают, что они пойдут в зверинец вместе с Джудом и мной – чего им однозначно не стоит делать, – а также потому, что я боюсь, что коридор в подвале опять полон призраков – и, хуже того, тех странных мерцающих сущностей, с которыми я начала сталкиваться недавно. Одно дело, когда Луис или Ева видят, как я пытаюсь иметь с ними дело, и совсем другое – если эту мою уязвимость увидят Джуд и все эти люди, с которыми я едва знакома.

Нельзя сказать, что я рассказываю каждому встречному и поперечному, что я могу видеть призраков. Когда я была маленькой, я несколько раз говорила об этом своей матери, но она всякий раз настаивала, что призраков не существует. Однако, живя на этом острове, я то и дело убеждалась в обратном, и растущий негатив в ее реакции на мои рассказы, научил меня впредь держать информацию об этой моей странной способности при себе.

Взглянув на небо, я убеждаюсь, что шторм, должно быть, все еще находится в стадии странного затишья, потому что следующая полоса дождя до сих пор так и не подошла. Небо имеет странный зеленовато-серый оттенок, которого я никогда не видела прежде, и хотя время от времени на остров налетает порыв ветра, жутко раскачивающий деревья, он исчезает почти так же внезапно, как и появился.

Может быть, мне повезет – может быть, призраки решили, что утренний прорыв в коридор змееподобного чудовища делает его слишком опасным местом, чтобы толочься там.

Как говорится, надежда умирает последней.

– Согласно нашим инструкциям, нам надо взять фанеру, молотки и гвозди, сложенные возле домика садовника, – говорит Саймон, глядя в памятку, розданную нам всем. – Мы должны использовать их, чтобы забить снаружи окна подземелья и первого этажа. Затем мы должны будем обеспечить все существа в зверинце таким количеством пищи и воды, чтобы хватило, по меньшей мере, на неделю.

– Не могут же они действительно считать, что шторм продлится так долго, не так ли? – Ева перестала делать вид, будто она слушает музыку в своих наушниках и снова присоединилась к нашему разговору, хотя она явно старается держаться так далеко от Саймона, как только может.

– Наверняка они просто хотят перестраховаться, – успокаиваю ее я. – Все зависит от того, какие разрушения произведет здесь этот шторм. Возможно, прежде чем мы сможем вернуться, уйдет несколько дней.

– Что-то я не пойму, – замечает Реми, – неужели они не могут просто попасть сюда через портал, чтобы проверить, в каком состоянии находится школа? Или, если уж на то пошло, почему здесь вообще пользуются судами, которые возят отсюда выпускников по морю, если они могут просто отправить нас отсюда через портал? Да, я знаю, магические способности учеников здесь заблокированы, но наверняка учителя и персонал…

– Вероятно, они этого не ожидали, – отвечаю я. – На острове много десятилетий действует запрет на порталы, и никто не может обойти его, включая учителей и другой персонал. Скорее всего, поэтому они и не могут отправить нас отсюда через портал до завтрашнего утра – вероятно, им нужно время, чтобы демонтировать этот блок.

– В самом деле? Никто не может обойти его? – в его тоне звучит удивление и в то же время – как ни странно, – похоже, он не очень-то удивлен.

– Да, никто, – повторяю я. Это первое и самое незыблемое правило Школы Колдер. Даже моя мать использует судно или вертолет, когда ей бывает нужно покинуть остров.

– По-моему, это пустая трата времени и сил, – замечает Реми. – Я мог бы обогнуть весь мир, по меньшей мере дважды, за то время, которое требуется, чтобы добраться сюда с побережья Техаса на судне.

– Ты так хорошо умеешь создавать порталы? – со скепсисом в голосе спрашивает Ева. – Обычно ведьмаку требуется, по меньшей мере, десять лет на то, чтобы…

– Не ведьмаку, а волшебнику времени, – говорит он, подмигнув.

– В самом деле? – Она быстро придвигается к нему, и у нее округляются глаза. – Я никогда таких не встречала. Что ты…

Она осекается, когда мимо ее головы пролетает маленький кинжал и вонзается в ствол ближайшего дерева.

Мы все изумленно поворачиваемся к Иззи, но она только пожимает плечами:

– Упс. Я не удержала его.

Реми улыбается в ответ, но Ева явно разъярена.

– На территории школы запрещено иметь оружие!

– И кто меня остановит? – говорит Иззи, подняв бровь. Затем прежде, чем Ева успевает ответить, подходит и выдергивает кинжал из ствола.

– Вы можете в это поверить? – спрашивает Ева Реми и меня.

После того как я наблюдала, что она сделала на уроке английского языка и литературы несколько часов назад, я вполне могу в это поверить.

Реми, продолжая огибать административный корпус, пожимает плечами.

– Не беспокойся о ней, ma chere[16], – говорит он. – Она немного диковата, но со временем остепенится.

Сказав это, он немного отклоняется вправо – почти так, будто он ожидал этот летящий в него нож. Как бы то ни было, ему повезло, потому что клинок отсекает несколько прядей его спутанных темных волос.

– Ты же знаешь, принцесса, что тебе достаточно было просто попросить, – обращается он к Иззи. – Если тебе так был нужен локон моих волос, чтобы положить под подушку, я бы с удовольствием дал тебе его.

– Ты действительно считаешь, что правильно вот так подкалывать ее? – спрашиваю я, когда Иззи показывает ему свои весьма впечатляющие клыки. – Ведь сегодня на уроке английского языка и литературы она пригрозила отрезать кое-кому пальцы.

– Может, это и неправильно. – Его широкая лучезарная улыбка очень заразительна. – Но мне нравится ходить по острию.

– Продолжай в том же духе, и это самое острие может прикончить тебя, – язвит она в тот момент, когда мы останавливаемся перед парадным крыльцом административного корпуса.

– Так какой у нас план? – встреваю я, надеясь отвлечь внимание Иззи, чтобы пальцы Реми – и все прочие части его тела – остались на своих местах. – Мы с Джудом займемся зверинцем, так что думаю вам, ребята, надо разделиться, чтобы заняться разными частями административного корпуса, лады?

– Вообще-то, я тоже голосую за то, чтобы мы разделились, – поддерживает меня Саймон, убирая инструкции в карман. – Половина нашей группы должна заняться забиванием окон, а вторая – пищей и водой для обитателей зверинца. Так вы сможете закончить с ним быстрее.

– Это хорошая мысль, – соглашается Моцарт, сделав шаг назад, чтобы окинуть взглядом все эти огромные окна нижних этажей. – Здесь много чего нужно сделать…

– Я выбираю окна! – перебивает ее Ева.

– Я тоже. – Для убедительности Луис вскидывает обе руки.

Я в ответ закатываю глаза, но он в ответ только скалит зубы.

– Одного раза в день достаточно любому. Если бы у тебя была хотя бы капля здравого смысла, ты бы тоже осталась здесь, снаружи.

Я не даю себе труда ответить ему. Но в этом и нет нужды, потому что мы оба понимаем, что этому не бывать. Я могу быть чертовски зла на Джуда, но я совсем не хочу, чтобы его прикончил какой-нибудь разъяренный подражатель Лернейской гидры из мифов о двенадцати подвигах Геракла. Человек, который знает, что он делает – и к тому же носит фамилию Колдер, – должен идти впереди в этом подземелье.

В любом случае я ни за что не отправлю других туда, где они пострадают, в то время как сама я останусь в безопасности здесь, наверху. Ведь мне ли не знать, что ждет их там, внизу.

– Я спускаюсь в подземелье, – говорю я. – И Джуд пойдет со мной. Такова наша часть плана.

– Я тоже пойду, – вмешивается Иззи. – Мне хочется увидеть этот не такой уж детский зоопарк.

– Я тоже, – присоединяется Моцарт.

Реми делает шаг вперед.

– Я могу пойти, а могу остаться здесь – в зависимости от того, что вы считаете более полезным.

– Почему бы тебе не остаться с нами? – просит его Ева. – Ведь ты такой высокий. Наверняка с тобой мы забили бы все эти окна в два счета.

– Я сделаю все, что в моих силах, – отвечает Реми, с улыбкой посмотрев на Иззи. Но вампирша уже отвернулась, потеряв интерес к его поддразниваниям.

– Я считаю, что всем вам следует остаться здесь. Мы с Джудом можем справиться с этим своими силами.

Я жду, чтобы Джуд что-то сказал – или, по крайней мере, вышел вперед, – но он не произносит ни слова. И, когда я бросаю взгляд в его сторону, то понимаю, что из-за того, что я так старательно избегала смотреть на него, я совершенно упустила нечто чертовски важное.

А именно то, что он уже ушел.

Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь главного здания закрывается за этим большим не в меру героическим придурком.

Жаль, что он понятия не имеет, во что ввязывается.

Глава 31

Давайте не будем делать чудовищное месиво

– Куда это он так спешит? – спрашивает Иззи. И опять же, в ее голосе нет ни тени беспокойства, а только легкое любопытство.

– Туда, где он нарвется на неприятности, – отвечаю я, уже спеша к той двери, за которой исчез Джуд. Я смутно осознаю, что Иззи и Моцарт следуют за мной более спокойным шагом, но не обращаю на них никакого внимания. Я слишком беспокоюсь о том, в какие неприятности может вляпаться Джуд прежде, чем я успею до него добраться.

От меня также не ускользает тот факт, что, приступая к работе, кто-то из остальных врубил на своем телефоне песню Уикенда «Save Your Tears»[17]. Я уверена, что эта песня должна стать лейтмотивом нашей дружбы – или отсутствия таковой, учитывая, что у меня такое чувство, будто я весь сегодняшний день гонялась за этим придурком.

О чем, черт возьми, он вообще думает? Я знаю, он твердит, что может с этим справиться, но он понятия не имеет, с чем ему придется справляться. Что, по мнению этого парня, он сможет сделать в одиночку против стаи разъяренных чудовищ, не умеющих мыслить логически? Они ненавидят дождь почти так же сильно, как его ненавидят призраки. Я убедилась в этом в прошлом году… на собственном горьком опыте.

Мое сердце сжимается при мысли о том, с чем мне придется столкнуться – и в плане тамошних чудовищных тварей, и в плане духов, – но я не обращаю на это внимания. На данный момент я ничего не могу с этим поделать, кроме как надеяться на лучшее.

Хотя здесь, в Школе Колдер о лучшем речь не идет никогда. Обычно самое большее, на что мы можем надеяться, это просто не самое худшее. Вы можете быть уверены, что здесь произойдет не только самое худшее из всех возможных событий, притом в самый худший, самый неподходящий момент, но и ожидать, что это самое худшее будет чертовски смертоносным. К плюсам можно отнести то, что, когда вы попадаете в ситуацию, имея столь низкие ожидания, все, что не является полной катастрофой, кажется историй успеха.

Я сворачиваю в лестничный колодец, ведущий в подземелье, и у меня падает сердце. Я бежала недостаточно быстро. Джуд уже успел спуститься по лестнице в недра здания.

Я пытаюсь скрыть свое беспокойство, но, видимо, Моцарт все-таки видит его, поскольку она ободряюще кладет руку на мое плечо.

– Не беспокойся, Клементина. Если он говорит, что справится с этим, то он справится с этим.

– Я не беспокоюсь. – Но едва эта ложь срывается с моего языка, слышится раскат грома, сотрясая стены и заставляя одинокую электрическую лампочку в коридоре внизу мигать, – должно быть, дядя Картер наконец заменил ее, когда загнал змееподобное чудовище обратно в клетку.

Ну, разумеется, шторм решил возобновиться именно сейчас.

Как будто мои мысли вызвали у чудовища ответную реакцию, снизу слышится оглушительный визг. Секунду мне кажется, что эта гигантская змееподобная тварь опять вырвалась на волю, но тут я слышу лязг замка, затем звук захлопнутой двери и понимаю, что дело обстоит намного, намного хуже.

Джуд все-таки вошел в клетку этой твари.

О черт.

Я ускоряю свой бег, перескакивая через последние ступеньки лестницы, живо представляя себе, что змеи, заменяющие этой твари руки, могут сделать с ним.

Задушить.

Разорвать в клочья.

К плюсам можно отнести то, что, благодаря утренней атаке этой твари, призраки здесь больше не появляются, но я так волнуюсь за Джуда, что почти этого не замечаю. Вместо этого я мчусь по коридору с бешено колотящимся сердцем и ужасом, пронзающим его. Но к тому времени, как я добираюсь до незапертой двери обиталища змееподобного чудовища, Джуд уже выходит из нее, медленно и невозмутимо. Как будто он только что покормил своего любимого щенка, а не буйное кровожадное чудовище.

– Я же говорила тебе, что с ним все будет в порядке, – шепчет Моцарт мне на ухо, догнав меня. – Джуд умеет обращаться с монстрами, – добавляет она, пока он идет к следующей двери.

– Ты никак не мог покормить его так быстро, – говорю я, поспешив к нему. – Я не слышала из его клетки ни единого звука. А по опыту я знаю, что оно выражает свои чувства очень, очень громко, когда оно недовольно.

Джуд вперяет в меня пристальный взгляд, и я смотрю на него еще более пристально, пока он наконец просто не пожимает плечами.

– Я даже не видел его, когда вошел. Должно быть, оно спало где-то в укромном месте.

– Ты хочешь, чтобы я поверила, что оно спало, когда ты просто зашел, задал ему этого чертова блестящего сухого корма, и оно даже не пошевелилось? – Я знаю, что в моем тоне звучит скепсис, но как же иначе? Мне приходилось иметь дело с этими чертовыми тварями с тех самых пор, как я училась в десятом классе. Они меняются довольно регулярно – моя мать получает неплохие деньги за краткосрочную передержку всяких чудовищных тварей, – и справляться с ними нелегко. Со всеми ними без исключений.

И что же – Джуд просто спокойно заходит к ним, как будто это пустяк? А затем просто наполняют емкости недельным запасом корма и воды и так же спокойно выходит? Это просто уму непостижимо.

– Я не знаю, шевелилось оно или нет, Сацума. Я его не видел. Совсем.

Я щурю глаза при звуке этого прозвища и притворяюсь – даже перед самой собой, – что я раздражена тем, что он снова именует меня названием малоизвестного цитруса.

– Возможно. Но я не хочу, чтобы ты просто спокойно заходил в клетки остальных чудовищ, Элинор Ригби.[18]

– Я их не боюсь. – Он кивком показывает на конец коридора. – Предоставь их мне, а вы втроем займитесь криклерами.

– Ты же на самом деле не думаешь, что я позволю тебе разбираться со всеми этими тварями в одиночку? Мы разделимся – как говорится, разделяй и властвуй. А затем мы сможем все вместе отправиться к криклерам. Это определенно работа не для одного человека. Чем больше нас там будет, тем лучше.

Джуд не выглядит впечатленным, и я понимаю, что сейчас он впервые демонстрирует что-то помимо своего обычного бесстрастия, когда речь идет об этой работе. С ним что-то происходит, и я обязана – и полна решимости – в этом разобраться. У меня пока нет ответа, но, если последние три года меня чему-то и научили, так это тому, что всякий раз, когда с Джудом что-то происходит, в конечном итоге от этого страдаю я.

И я ни за что не допущу, чтобы это случилось снова.

– У меня есть идея получше, – предлагает он. – Как насчет компромисса?

Я смеюсь, хотя в моем смехе нет ни капли веселья. – Мое предложение – это и есть компромисс.

– Ладно. Тогда как насчет сделки?

– Сделки? – Я подозрительно щурю глаза. – Сделки какого рода?

– Я думала, что выхожу за все рамки, стараясь всегда настоять на своем, лениво комментирует Иззи. – Но вы двое превосходите в этом даже меня.

– Джуд бывает таким только с Клементиной, – говорит ей Моцарт.

Я хочу спросить, что она имеет в виду, но я слишком занята тем, что пялюсь на Джуда, стараясь заставить его отвести глаза, а он пытается сделать то же самое со мной. При этом его глаза вдруг окрашиваются множеством оттенков разных цветов – зеленого и серебристого, золотого и черного, – и все это сплелось, составив самое притягательное сочетание, которое я когда-либо видела.

Я моргаю, чтобы разрушить чары, и тут же ругаю себя за это, потому что уголки его рта дергаются в том подобии улыбки, на которое, как я теперь начинаю понимать, только и способен теперешний семнадцатилетний Джуд.

– Я займусь следующей камерой в одиночку – и, если выйду из нее, не понеся никакого ущерба, то ты не станешь мешать мне разбираться и со всеми остальными, пока вы втроем будете заниматься криклерами.

Я прокручиваю условия этой сделки в голове, ища в них лазейки и, насколько я могу понять, таковых нет, если учесть, что он никак не сможет выйти из этой клетки, не получив хотя бы нескольких царапин. Я не знаю, как он ухитрился избежать столкновения с той змееподобной тварью, но за следующей дверью содержатся два самых жутких паукообразных существа, которых я когда-либо видела, и он никоим образом не сможет уклониться от нападения, по крайней мере, одного из них.

К тому же лучше позволить ему покончить с этой его дурацкой затеей – разыгрыванием из себя одинокого рейнджера – там, чем допустить, чтобы он вошел в одиночку в клетки некоторых других тварей…

Однако не стоит слишком уж расслабляться – или слишком легко соглашаться.

– А что будет, если мне все-таки придется зайти туда тоже, чтобы спасти твою задницу?

– Тебе не придется этого делать, – отвечает он все с тем же едва заметным подобием улыбки.

– Ну, разумеется, – с сарказмом соглашаюсь я. – Но давай просто предположим, что мне все-таки придется тебя выручать. Или что ты выйдешь оттуда немного потрепанным. Что тогда?

Он пожимает плечами.

– Тогда мы будем разбираться с остальными обитателями здешних камер так, как предлагаешь ты.

– Даже с криклерами?

Он кривится.

– Да, даже с этими чертовыми криклерами.

– Тогда заметано. – Я протягиваю ему руку для пожатия и тут же жалею об этом, когда его ладонь касается моей.

Всякий раз, когда мы касаемся друг друга, мою кожу обжигают крошечные искры, и я торопливо отдергиваю руку – отдергиваю слишком быстро.

Джуд делает вид, будто он ничего не заметил, но я знаю, что это всего лишь притворство. Я вижу это и по тому, как напрягаются его плечи, и по тому, как он трет свою ладонь о джинсы, будто пытаясь стереть с нее это ощущение

Мне это вполне понятно. Я бы сделала то же самое, если бы думала, что от этого будет какой-то толк.

– Ладно, давай. – Я кивком показываю на массивную деревянную дверь, отделяющую эту парочку чудовищ, похожих на пауков, от всех нас. – Думаю, тебе лучше начать до того, как погода станет еще хуже.

Я всматриваюсь в его лицо, ища на нем хоть какие-нибудь признаки страха, но их нет. Ни сжатых губ, ни дрожания ресниц, ни даже глубокого вдоха, чтобы успокоить нервы. Никаких едва различимых проявлений чувств, которые можно было заметить, когда мы оба были детьми. Как будто теперь он окончательно превратился в настоящего уверенного в себе мужчину.

Из-за этого мне хочется изменить условия нашей сделки – конечно же не потому, что я боюсь разбираться с криклерами в одиночку, а потому что меня пугает то, что может случиться с ним, если он войдет в некоторые из этих клеток один, без моей поддержки.

Но теперь уже поздно – он уже отпирает дверь и заходит внутрь.

Когда дверь за ним закрывается, у меня сжимается сердце, и, хотя я уверена, что мое лицо остается таким же бесстрастным, как и лицо Джуда, Моцарт сразу же поворачивается ко мне.

– С ним все будет хорошо.

– Ты не можешь знать это наверняка.

Она открывает рот, чтобы ответить, но вместо этого встревоженно спрашивает:

– Эй, что ты собираешься делать вот с этим?

Я поворачиваюсь и вижу, что Иззи держит в руке еще один грозного вида нож. Она не отвечает Моцарт, а просто подходит к ближайшей двери и втыкает клинок в нижнюю часть висящего на ней амбарного замка.

– Я уверена, что это не было частью сделки, – опасливо говорит ей Моцарт.

Но она только вскидывает бровь.

– Не припоминаю, чтобы я участвовала в какой-то сделке. А если вы думаете, что я буду просто стоять и ждать, когда Не Самый Прекрасный Принц вылетит оттуда в виде клочков, то вы еще наивнее, чем кажетесь.

Она слегка вертит острие ножа в замке, затем быстро поворачивает его влево. И амбарный замок открывается, а вслед за ним отворяется и дверь.

– Ты идешь? – спрашивает она, оглянувшись и глядя на меня своими голубыми глазами, широко раскрытыми, но уже совсем не невинными.

– Ни под каким видом, – ответствую я, но она уже заходит без малейших колебаний… и, похоже, не имея никакого плана относительно того, как разбираться с той тварью, которая ждет ее внутри.

Потому что, похоже, ее инстинкт самосохранения так же недоразвит, как и у Джуда.

Я пытаюсь последовать за ней, но Моцарт преграждает мне путь.

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

– Разумеется нет, – отвечаю я. – Но я не могу позволить ей остаться там одной.

– Что ж, ладно. – Она вздыхает. – Мы зайдем туда вместе…

Она замолкает, когда из клетки с пауками доносится душераздирающий вопль.

И, судя по ее виду, наконец начинает беспокоиться так же, как и я.

– Иди, посмотри, как там Джуд, – говорю я ей. – А я помогу Иззи.

Похоже, это ее не убеждает – во всяком случае, до тех пор, пока за воплем из-за двери не доносится странное чириканье.

– Иди, – повторяю я. Затем высвобождаю свой локоть из ее хватки и захожу в открытую дверь, меж тем как пространство вокруг нас оглашает еще один вопль, от которого стынет кровь.

Глава 32

Игры с кальмарозиллой

Я закрываю за собой дверь и моргаю несколько раз, пока мои глаза не привыкают к здешнему странному красному свечению. Нам точно совсем ни к чему, чтобы эта тварь сбежала.

Я смутно припоминаю, как моя мать жаловалась на то, что ей пришлось искать особые лампочки, чтобы создать условия для этого существа, но тогда я ее почти не слушала. Но, судя по всему, этой твари не нравится обычный свет, поскольку не только все электрические лампочки здесь красные, но и крохотные окна, расположенные у самого потолка, затянуты странной красной пленкой, так что вся эта комната полна жутковатого красного свечения, от которого у меня по спине пробегают мурашки.

Однако Иззи это, похоже, ничуть не беспокоит, и она уверенно проходит в центр этой большой голой комнаты.

– Неужели тебе не хочется узнать, где прячется эта тварь прежде, чем ты вот так покажешься ей? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам и последовав за ней в центр комнаты. Мое общение с криклерами научило меня тому, что если не суетиться, то ты сохранишь в целости свои конечности и большую часть своей кожи.

Она пожимает плечами.

– Меня не пугают чудовища. По крайней мере, они честны и не пытаются ввести меня в заблуждение относительно того, кто они такие и чего хотят.

– Да, обычно они хотят заполучить какую-то часть твоего тела – плоть, кости, кровь… – Я замолкаю, вспомнив, с кем говорю.

Но Иззи только усмехается, обнажив свои очень длинные, очень острые клыки.

– Как говорится, не стоит стучать, пока не толкнешь дверь – вдруг она открыта.

– Вообще-то, это не свойственно мантикорам, – отвечаю я и кружусь на месте, пытаясь понять, где прячется это клятое чудовище. Ведь здесь не очень-то много мест, где оно могло бы скрываться.

В задней части комнаты стоят три больших дерева в кадках со стволами, покрытыми царапинами, похожими на следы от когтей. Некоторые из веток наполовину сломаны, и отломки свисают вниз, меж тем как другие оторваны полностью. По крайней мере, одно из деревьев, видимо, было яблоней, поскольку пол вокруг кадок усыпан объеденными до семечек огрызками яблок.

Остальная часть комнаты почти пуста, а ее стены исцарапаны еще сильнее, чем стволы деревьев. Здесь есть только большая лежанка, видимо, для сна, несколько корыт, заполненных водой и блестящих имеющих форму буквы Z крупинок сухого корма, которым мы кормим этих чудовищ, запертый на цепь шкаф, в котором, я думаю, хранится запас корма, и массивная цепь, идущая вдоль центра комнаты.

У меня есть всего одна секунда, чтобы смекнуть, что эта цепь, видимо, прикреплена к самой этой твари, похожей на кальмара, – и я следую за этой цепью взглядом, когда комнату оглашает рокочущий рык.

– Где эта тварь? – восклицает Иззи, когда мы обе резко поворачиваемся влево, откуда и донесся этот звук.

Там нет ничего… кроме тяжелой массивной цепи. Вот только эта ее часть не лежит на полу, вместо этого она свисает с потолка.

Да, я была права. Один ее конец однозначно прикреплен к самому этому чудовищу. Которое намного страшнее, чем я себе представляла по его описанию, данному дядей Картером, когда его только что привезли в зверинец. И которое, похоже, чрезвычайно разъярено, судя по рычанию, исходящему из его огромной острозубой пасти.

– Что это за тварь, черт возьми? – произносит Иззи, и внезапно в обеих ее руках оказываются ножи – с еще более длинными и грозными клинками, чем раньше. И прежде, чем я успеваю разобраться, что к чему, она подается вперед и вкладывает один из этих ножей мне в руку.

– Я не хочу! – вскрикиваю я, пытаясь отдать его обратно, – отчасти потому, что я понятия не имею, как пускать в ход нож, чтобы защитить себя, но по большей части потому, что что бы эта тварь ни планировала сделать со мной, это ничто по сравнению с тем, что со мной сделает моя мать, если меня застукают с ножом на территории школы. Тот факт, что Иззи удалось продержаться так долго с ее коллекцией ножей, определенно скорее свидетельствует о том, на что она способна, а не об обычной политике Школы Колдер в отношении владения любым видом оружия на острове.

И Иззи тоже не может взять его – она уже держит в руке третий нож. И, судя по тому, как она вертит ими обоими, ей определенно хорошо известно, как надо пускать их в ход.

– И откуда только ты их берешь? – вопрошаю я, пока мы продолжаем пятиться под пристальным взглядом черных глазок этой твари, похожей на огромного кальмара. – Я знаю, что учеников обыскивают на предмет наличия у них оружия, когда они прибывают сюда.

– Я совсем не уверена, что сейчас подходящее время для подобной дискуссии, – отвечает Иззи, держа ножи перед собой, как будто она только и ждет случая пронзить ими обитающего здесь зверя.

– Ты же знаешь, что мы здесь для того, чтобы задать ему корм и пополнить его запас воды, а не для того, чтобы убить его, а? – Я опускаю нож и пытаюсь понять, что мне делать с этой штукой теперь, когда на нем остались мои отпечатки пальцев. – Я уверена, что люди, которые платят моей матери за то, что она содержит его здесь, будут очень недовольны, если, когда они получат его обратно, у него не будет хватать одного…

Я замолкаю, пытаясь понять, как лучше назвать отростки на теле этой твари с просвечивающей кожей.

– Щупальца? – подсказывает Иззи.

И, строго говоря, она, наверное, права. Нижняя часть тела этой твари состоит где-то из сотни конечностей, похожих на щупальца. Вот только обычно такие щупальца кончаются присосками, а у этой твари они заканчиваются резцами, острыми, как лезвия бритв. Десятки и десятки таких резцов. Что объясняет обилие царапин на всех поверхностях в этом месте.

Какого хрена?

Я знаю, что школе всегда нужны деньги, но должен же быть способ получше, чтобы заработать их, чем предлагать передержку таких тварей.

Утром тот жуткий змееподобный монстр сумел вырваться на волю. Что же мы, черт возьми, будем делать, если эта тварь сорвется с цепи и окажется на кампусе?

– Я сделаю вот что… – Я замолкаю, когда она движется по потолку, все так же вниз головой, направляясь прямиком к нам.

Двигаясь, она производит цокающие звуки – острые, как бритва, щупальца-резцы, стучат по потолку, и по мере того, как эта тварь придвигается все ближе, меня охватывает невыразимое отвращение. Потому что это самое гадкое существо, которое мне когда-либо доводилось видеть.

Во-первых, его верхняя половина очень напоминает этих бесшерстных кошек – огромные остроконечные уши, круглые черные глаза и морщинистая кожа. У него есть даже что-то вроде двух маленьких лапок. Что само по себе выглядит не так уж плохо – пока ты не переводишь взгляд на его удлиненный хобот и двухфутовые зубы, торчащие из пасти во все стороны. Не говоря уже о том, что его морщинистая кожа не только совершенно лишена волос, но и просвечивает.

Да еще эти щупальца. Столько просвечивающих щупалец с зеленовато-желтой кровью, текущей совсем близко к поверхности, и – теперь, когда эта тварь придвинулась ближе, – я вижу, что это подобие лезвий бритв на их концах представляет собой что-то вроде ракушек с острыми краями.

В общем, оживший кошмар.

И он смотрит прямо на меня.

– Нам надо покормить его и убраться отсюда, – говорю я Иззи и осторожно иду к шкафу с кормом, изо всех сил стараясь не замечать, что оно движется туда же, куда и я, и царапает своими ракушками по потолку, как гвоздями по стеклу.

– Тогда давай корми! – рявкает Иззи. – Я его задержу.

Я хочу спросить ее, уверена ли она, но она уже приготовилась прикрывать меня, нацелив ножи. И, хотя я считаю, что почти никто из тех, кто считает, что ему под силу справиться с этой тварью, не смог бы этого сделать, в глазах Иззи есть что-то такое, что говорит мне, что она к этому готова. Я не знаю, в чем тут дело – в храбрости или в социопатии, – но в данный момент меня не волнует ответ на этот вопрос. Я просто хочу сделать работу, ради выполнения которой мы явились сюда, а затем вытащить нас обеих из этой чертовой дыры живыми.

За прошедшие годы я поняла, что на этом острове очень мало людей, которым я могу доверять, но сейчас, кажется, самое подходящее время для того, чтобы все-таки расширить узкий круг тех, кому я верю. Поэтому вместо того, чтобы требовать, чтобы я сама отбивалась от этого зверя, задача, к которой – я в этом уверена – я не готова, я ловлю Иззи на слове и мчусь к шкафчику с кормом.

Повернувшись к чудовищу спиной, я ожидаю сейчас оно вонзит свои острые зубы в мою яремную вену и своими когтями-бритвами разорвет меня на куски. Но, удивительное дело, я добираюсь до шкафа совершенно невредимой, хотя рычание и цоканье за моей спиной наводят меня на мысль, что этого нельзя сказать об Иззи.

Раздается особенно громкий и пронзительный крик боли, от которого мое сердце едва не взрывается в груди, но, быстро оглянувшись, я вижу, что Иззи по-прежнему стоит, ощерив клыки. Это все, что мне нужно на данный момент, и я рывком открываю двери шкафа и достаю из него два огромных пакета с кормом.

Занимаясь криклерами, я обычно раскладываю корм по множеству кормушек, расставленных по всему помещению, в котором они обитают. Они известны своей разборчивостью в том, где и в присутствии кого они едят, в том числе и друг перед другом. Но об этом существе, напоминающем кальмара, я знаю очень мало, а заботит оно меня и того меньше. И теперь, когда у него есть корм, мне все равно, будет оно есть его или нет.

Тем более что оно только что обернуло вокруг правой руки Иззи дюжину своих острых щупалец и пытается заставить ее выронить нож.

– Эй, – кричу я, чтобы привлечь его внимание, и тут же жалею об этом, поскольку оно, цокая начинает двигаться по потолку в мою сторону. И, хотя это и есть то, на что я рассчитывала, я не ожидала, что оно при этом потащит за собой Иззи. А оно делает именно это – похоже, раз щупалец у него сотня, оно может двигаться ко мне, продолжая цепляться за Иззи и все еще иметь достаточно свободных щупалец, чтобы схватиться с большинством учеников выпускного класса.

Иззи борется с ним и, похоже, использует всю свою вампирскую силу, чтобы не дать ему сдвинуть себя с места. Но это чудовище сильно, очень сильно, и чем отчаяннее она борется, тем глубже его щупальца вонзаются в ее руку.

Она так же разъярена, как это кальмароподобное существо, и, пока оно продолжает тащить ее за собой, она нападает на него сама. Чудовище вынудило ее выронить нож, который она держала в правой руке, но у нее остается нож в левой, и она снизу полосует им по одному из щупалец, вцепившихся в нее.

Нож глубоко входит в щупальце, но не перерезает его. Чудовище издает рев ярости, такой громкий, что от него у меня звенит в ушах. А затем начинает оборачивать свои щупальца вокруг Иззи одно за другим.

Они обвивают ее ноги, ее бедра, ее талию, ее диафрагму, ее грудную клетку, ее шею, ее руки. Почти каждая часть ее тела покрыта отвратительными щупальцами. Почти в каждую часть ее тела вонзаются их острые как бритва концы.

Иззи не кричит, не плачет, не издает ни звука, но я знаю, что ей больно. Я слышу, каким хриплым стало ее дыхание, вижу кровь, стекающую на пол у ее ног.

И это еще до того, как щупальца начинают ее сжимать.

Глава 33

Капризный и не очень нож

Из капель кровь превращается в поток, и, хотя Иззи по-прежнему ничего не говорит, я знаю, что должна что-то сделать и притом быстро.

Я мчусь вперед, молясь, чтобы внимание этого гребаного чудовища оставалось достаточно долго занято Иззи, чтобы я успела схватить…

Остановившись, я нагибаюсь и хватаю нож, выроненный Иззи. И, держа в обеих руках по ножу, полосую их клинками по тем щупальцам, до которых могу дотянуться. Части меня кажется, что колющие удары могли бы быть эффективнее, но я боюсь, как бы клинок не поранил также и саму Иззи.

И я полосую снова, на этот раз еще глубже. Чудовище издает рев, полный боли и возмущения, когда несколько щупальцев падают на пол и начинают трепыхаться у моих ног.

Они отрезаны, но их концы по-прежнему остры как бритвы, и я перепрыгиваю через два из них, чтобы избежать порезов. Одновременно я снова пытаюсь полоснуть ножом эту тварь, но на сей раз она готова к моей атаке.

Она разжимает свои щупальца и швыряет Иззи в меня с такой силой, что я, спотыкаясь, подаюсь назад, и мы обе валимся на пол. Еще пара секунд – и чудовище спрыгивает с потолка прямо на нас, и я истошно кричу. Я не могу не кричать. Ее щупальца облепляют меня, и мне кажется, что это самое страшное, что когда-либо случалось со мной, а это само по себе ох как немало.

Отчаянно пытаясь вытащить себя и Иззи из этой каши, я крепко сжимаю рукоятки ножей и наношу колющий удар правой. Чудовище с воплем подается назад, и мне удается немного выползти из-под него.

Но затем оно снова атакует, разинув свою громадную пасть с острыми зубами и нацелившись на мою голову.

О черт, только не это. Я не допущу, чтобы сегодня меня укусила еще одна тварь. Тем более если у нее такие зубы.

Я изо всех сил пинаю ее ногой и, схватив Иззи, пытаюсь откатиться. Но Иззи уже нацелила свой кулак – в котором зажат огромный нож – прямо на ее пасть.

Клинок вонзается в мягкое небо чудовища и проникает глубоко.

Нож не убивает его – его голова слишком велика, чтобы острие ножа могло достать до его мозга, но этого достаточно, чтобы оно откатилось от нас, ревя от боли и негодования.

Именно этой возможности мы и ждали и вскакиваем на ноги и несемся к двери. К черту, к черту – мы не станем кормить эту тварь. Пусть она сама заботится о своем пропитании.

Иззи добегает до двери первой и распахивает ее. Но прежде, чем я успеваю выбежать, множество щупальцев хватают меня сзади и рывком тащат обратно в середину комнаты.

Я пролетаю по воздуху, чувствуя себя, как Человек-Паук во власти Дока Ока. К плюсам можно отнести то, что щупальца этой твари сделаны не из титана, а у меня еще остается один нож.

Я пытаюсь перепилить пару щупальцев, держащих меня, но чудовище уже взялось за меня всерьез. Оно дергает меня взад-вперед, вверх-вниз, сотрясая все мое тело и не давая мне возможности причинить ему хоть какой-то вред.

Однако это не останавливает мои попытки, и я снова пытаюсь нанести ему колющий удар. Я знаю, что могу вонзить нож в себя саму, но сейчас это представляется мне меньшим из зол. Все что угодно, лишь бы не оказаться сожранной заживо этой кальмароподобной тварью.

Но она опять резко дергает меня в сторону прежде, чем я успеваю вонзить клинок, и на этот раз я настолько теряю равновесие, что роняю нож. Вот черт.

Исполнившись отчаяния, но твердо решив не дать этой твари убить меня за несколько часов до того, как я наконец-то покину остров, я делаю то единственное, что могу придумать. Опустив голову, я кусаю щупальце, держащее меня, вложив в этот укус всю мою силу.

За этим следует неописуемый ужас.

Щупальце начинает распадаться надвое, и мой рот вдруг заполняет кровь этого существа. От этого мерзкого вкуса мне хочется блевать, но я заставляю себя продолжать сжимать зубы, меж тем как оно истошно вопит и мечется.

Честное слово, если мне удастся выбраться из этого кошмара, я обработаю антисептиком весь свой рот. И все прочие части моего тела.

В конце концов под натиском моих зубов щупальце разваливается на две половинки, и я выплевываю их, меж тем как эта гребаная тварь продолжает метаться по комнате. Я хватаюсь за еще одно щупальце, но не могу заставить себя вцепиться зубами и в него и просто пытаюсь оторвать его от моего тела.

Чудовище, похоже, испытывает такую сильную боль, что почти не замечает, что я делаю. Сперва я думаю, что это из-за моего укуса, но затем обнаруживаю, что Иззи ухитрилась отсечь одну из его двух лапок и сейчас пытается вонзить нож прямо в его глаз.

Чудовище пригибается, и она промахивается, но сразу же пытается ударить опять. И опять промахивается. Оно дотягивается до нее своей уцелевшей лапой и бьет ее наотмашь с такой силой, что она отлетает на другую сторону комнаты. И с силой врезается в стену, но тут же опять вскакивает и атакует опять.

Однако прежде, чем она успевает добраться до него, в комнату через открытую дверь вбегает Джуд и бежит прямиком к нам.

– Отойди! – кричу я, но он стремительно пробегает мимо Иззи и хватает сразу несколько щупальцев.

Чудовище издает пронзительный визг, едва Джуд касается его. Его щупальца разжимаются, и я обнаруживаю, что падаю. Я готовлюсь к удару о каменный пол – пытаюсь собраться, чтобы удариться об него плечом, а не головой, но Джуд уже тут как тут.

Он хватает меня, прижимает к своей груди и пятится к двери, не сводя глаз с этой мерзкой похожей на кальмара твари. Но она не бросается в погоню ни за ним – ни за мной. Вместо этого она забилась в угол, обхватив себя своими щупальцами, и издавая тихий стон, похожий на тот, который донесся до моих ушей из логова двух чудовищ, похожих на пауков.

– Давайте уберемся отсюда, – выдавливает из себя Джуд, толкая Иззи перед собой и мной.

Но она уже переносится за дверь – двигаясь с быстротой, на которую способны только вампиры, так что Джуду остается только следовать за ней.

– Ты можешь опустить меня, – говорю я ему, как только Моцарт захлопывает за нами дверь и защелкивает амбарный замок.

Джуд не отвечает, а только сердито смотрит на меня, продолжая шагать по коридору.

– Куда мы идем? – вопрошаю я, начав вырываться из его объятий. – Нам еще надо позаботиться и об остальных чудовищах.

Он по-прежнему не отвечает мне. И продолжает шагать.

Я принимаюсь орать на него, требуя, чтобы он поставил меня на пол и объяснил, что, черт возьми, случилось в логове этого чудовища. Стоило этой твари, жаждавшей нашей крови, только взглянуть на Джуда, и она сразу пустилась наутек. И вжалась в угол, словно пытаясь стать невидимой. И мне необходимо знать почему.

Я снова открываю рот, чтобы приказать ему сейчас же поставить меня на пол, но тут же замолкаю, осознав, что меня так трясет, что мои колени могут подогнуться. Поэтому, вместо того чтобы настаивать на том, чтобы он опустил меня, я прижимаюсь к нему, чтобы оставаться рядом с ним еще какое-то время.

Я держусь за него, чувствуя, как вздымается и опускается его могучая грудь.

Держусь, ощущая силу его большого мускулистого тела.

И, хотя я и говорю себе прекратить, держусь за его запах, аромат кардамона и меда. Я даже позволяю себе повернуть голову и слегка уткнуться лицом в его грудь.

Наверняка потом мне будет стыдно за свое поведение. Но сейчас я все-таки воспользуюсь этим утешением.

От этой мысли я прижимаюсь к нему еще теснее, и тут меня осеняет. Эта дрожь, которую я ощущаю, исходит совсем не от меня. Она исходит от Джуда.

Я отстраняюсь, чтобы хорошенько разглядеть его. И до меня доходит, что дело отнюдь не в том, что он разъярен. Он боится. Из-за меня. За меня.

– Прости, – шепчу я, шепчу еще до того, как осознаю, что собираюсь это произнести.

– Мы же заключили сделку, – рычит он, и его голос так тих и скрипуч, что я едва могу разобрать, что он говорит.

– Да, я знаю, что мы с Иззи совершили ошибку, – бормочу я. – Ужасную ошибку.

Джуд собирается еще раз сердито огрызнуться – я вижу это по тому, как на его челюсти ходят желваки. Чувствую это по тому, как напрягается его грудь, соприкасаясь с моей.

Но в конечном итоге он только качает головой и, вырвавшись из двойных дверей административного корпуса, сбегает вниз по лестнице крыльца, перескакивая через три ступеньки.

Он не останавливается, пока мы не оказываемся на земле, в нескольких ярдах от административного корпуса. Только теперь он медленно и осторожно позволяет мне наконец встать на ноги. И поддерживает меня минуту, пока не убеждается, что мои ноги – и все остальные части моего тела – в состоянии удержать меня от падения.

Оказывается, я могу стоять на своих ногах, хотя и с трудом. На всякий случай я напрягаю свои колени, чтобы они, чего доброго, не подогнулись.

Джуд пристально наблюдает за мной, и в его потрясающих глазах мелькают тысячи слов и еще больше эмоций.

– Ты должна доверять мне, Кумкват, – произносит он наконец, и в его голосе все еще слышится недовольное ворчание. – Я не сделаю ничего такого, что поставило бы тебя под удар.

– А как насчет тебя самого? – парирую я, потому что все, что делает Джуд, сопряжено с риском.

– Мне вообще не грозила опасность. Именно это я и пытался тебе сказать.

– Возможно – на этот раз. – Я щурю глаза, глядя на него и снова и снова вспоминая, как отреагировало на него это чудовище. – Но позволь узнать почему? Что в тебе есть такого, что в мгновение ока повергло эту тварь, настроенную на убийство, в ужас?

Опять он вроде бы собирается что-то сказать. И опять вместо этого просто закрывает рот и качает головой.

– Ты хочешь, чтобы я доверяла тебе, – шепчу я. – Но сам ты мне не доверяешь. Ни в чем. Как же это, по-твоему, будет работать?

Он просто пристально смотрит на меня, и внезапно мне начинает казаться, что я этого не выдержу.

Его секретов.

Этого шторма.

Вкуса крови этого чудовища у меня во рту.

К моему горлу подступает тошнота, и я, спотыкаясь, отступаю на несколько шагов. Джуд протягивает руку, словно желая мне помочь, но я жестом останавливаю его. Затем, шатаясь, подхожу к ближайшей урне для мусора, и меня выворачивает наизнанку.

Проблема заключается в том, что я весь день почти ничего не ела, так что из меня выходят только желудочный сок и та кровь этой твари, которую я успела проглотить.

Одна мысль об этой крови вызывает у меня все новые и новые рвотные позывы, пока мне не начинает казаться, что я выблевала даже слизистую оболочку моего желудка.

И я даже не могу притвориться, будто я об этом сожалею, поскольку воспоминание о том, как я вгрызалась в это щупальце, навсегда отпечаталось в моем мозгу.

Когда я наконец распрямляюсь, с успокоившимся желудком, но сгорая от стыда при мысли, что я блевала на глазах моих одноклассников и Джуда, Ева подходит ко мне, протягивая бутылку воды, а Луис начинает растирать мне спину. Я прополаскиваю рот несколько раз, затем использую остатки воды, чтобы смыть кровь с моих лица и рук и только после этого наконец поворачиваюсь, чтобы посмотреть на остальных.

Все они, кроме Евы, Луиса и Джуда, всячески избегают смотреть на меня. Я еще никогда не видела, чтобы столько сверхъестественных существ выказывали такой интерес к груде листов фанеры.

Я оглядываюсь в поисках Иззи и вижу, что она стоит, прислонясь спиной к одному из деревьев и тоже держа в руке бутылку воды. Единственная разница между ней и мной состоит в том, что она выглядит здоровой и полной сил, почти полностью пришедшей в норму, должно быть, потому, что на вампирах все заживает куда быстрее, чем на мантикорах, даже если их магическая сила заблокирована. Что кажется мне несправедливым, если учесть, что это она захотела войти в обиталище той чертовой твари.

Однако я рада, что она в порядке. Ведь той боли, которую испытываю сейчас я, будет, пожалуй, более чем достаточно для нас обеих.

– Как ты? – спрашивает Ева, с тревогой окинув меня взглядом с головы до ног. – Это выглядит гораздо хуже, чем те повреждения, которые тебе обычно наносят криклеры.

И это также куда больнее. Но сейчас я ничего не могу с этим поделать. Время идет, а нам все еще надо закончить работу с обитателями зверинца.

От одной мысли об этом на меня опять накатывает тошнота. Мне совсем не хочется возвращаться в этот подвал.

Однако это необходимо сделать. Возможно, Джуд и впрямь способен справиться с остальными чудовищами – и я потребую от него ответа на вопрос о том, как такое возможно, – но надо еще позаботиться о криклерах. И я определенно имею наибольший опыт в этом деле.

Но, когда я говорю об этом Еве, все те, кто делал вид, будто они не замечают, как меня рвет, начинают энергично возражать.

– Единственное место, куда ты сейчас отправишься, это общежитие, – рявкает Луис, вне себя от раздражения. – Ответственное отношение к делу – это одно, а наплевательское отношение к себе самой – это совсем другое.

– Я в порядке, – отвечаю я.

– Я бы так не сказал, ma chere, – говорит Реми. И хотя его голос совершенно спокоен, в его глазах читается настороженность, когда он переводит взгляд то на Иззи, то на меня. – Судя по твоему виду, достаточно одного сильного порыва ветра, и ты свалишься лицом вниз прямо в эту урну.

Если учесть, что, сама я чувствую, что для этого будет достаточно и самого легкого дуновения, то, пожалуй, его предположение о сильном порыве ветра – это еще не так уж плохо. Я собираюсь высказать эту мысль вслух, но выражение на лицах всех остальных убеждает меня, что это мне никак не поможет.

– Я с этим справлюсь, – говорит мне Джуд.

– Но крик…

– Мы с этим справимся, – так же решительно подтверждает Моцарт, и ее конский хвост сотрясается в такт ее словам. – К тому же ты ведь не лишишь меня удовольствия увидеть обиталище этих самых криклеров, не так ли? Я мечтала об этом всю свою жизнь.

– Я тоже, – тут же присоединяется Реми.

Я состраиваю ему рожу.

– Скажи мне, что собой представляет криклер, и, возможно, я поверю тебе.

Он ухмыляется.

– Разве это не дает мне еще больше причин для того, чтобы пойти туда и выяснить это?

Даже Иззи вступает в дело, когда словно ниоткуда достает еще два ножа, причем один из них больше похож на настоящую саблю.

Когда я устремляю на нее недоуменный взгляд, она только пожимает плечами.

– Если эти самые криклеры не сделают слишком уж активной попытки прикончить меня, я смогу использовать их, чтобы они приготовили мне недурной шашлык из онира.

Джуд картинно закатывает глаза, но все смеются, включая меня саму. Но от этого у меня болит голова. Не говоря уже о моем животе. И о моем боке. И обо всех прочих частях моего тела.

Возможно, они правы. Возможно, мне и впрямь следует уйти. Это, если я вообще могу передвигаться, в чем в данный момент я совсем не уверена.

Чтобы проверить это, я делаю несколько шагов назад под настороженными взглядами всех остальных… что чертовски неловко. Я начинаю поворачиваться, чтобы больше не видеть их, но в ту же секунду врезаюсь в призрака.

Глава 34

Танцевать рок с моей мантикорой

На меня обрушивается пронзительный крик.

– Беги… беги… беги. – Растрепанные волосы, выпученные глаза, адская боль, искажающая осунувшееся лицо. Я уверена, что это то же самое привидение, которое я видела сегодня в кабинете тети Клодии. Но на сей раз оно исчезает практически сразу, стоит мне только пройти сквозь него, словно превратившись в тысячу невидимых иголок, которые вонзаются в каждую часть моего тела.

Я прикусываю губу, когда меня атакует боль, и каким-то образом ухитряюсь сдержать крик, рвущийся наружу. Но я ничего не могу сделать с моими ногами – израненными, обессиленными и чертовски нетвердыми – и они подгибаются подо мной.

Я, как подкошенная, падаю на землю и лежу, дрожа, как маленькая девочка, хотя, кажется, приступ слабости у меня уже прошел.

Я пытаюсь снова встать на ноги, но Джуд, Ева и Луис сгрудились вокруг меня, глядя на меня с тревогой на лицах. Реми, Саймон и Моцарт стоят немного поодаль, и на их лицах написано такое же беспокойство, – но я бы предпочла, чтобы они отошли еще дальше.

Только Эмбер и Иззи держатся на почтительном расстоянии – не знаю, потому ли, что им все равно, или потому, что они опасаются подхватить от меня ту заразу, что бы это ни было, которая атакует меня сейчас.

Как бы то ни было, я рада, что они не подходят ближе, и хотела бы, чтобы и остальные последовали их примеру. Мне обрыдло, что Джуд смотрит на меня как на какую-то деву в беде из рыцарских романов, которой я отнюдь не являюсь. И которой, конечно же, не хочу уподобляться – нет и нет!

Именно эта мысль больше, чем какая-то другая, заставляет меня встать на ноги. Проявление слабости опасно – даже в присутствии моих друзей, таких, как Луис и Ева. А проявить слабость перед всеми, кто стоит вокруг меня – включая парня, который вот уже три года раз за разом причиняет мне боль, – это как?

Мне надо подавить эту хрень в зародыше.

– Извините, я потеряла равновесие, – говорю я, наконец сумев встать.

Ева подозрительно щурится.

– Это не выглядело так, будто ты случайно потеряла равновесие. Это было похоже на…

Она осекается, когда я наступаю ей на ногу.

– Я в порядке, – повторяю я. – Давайте просто доделаем дело, чтобы убраться отсюда.

Должно быть, Джуд понял, что это единственная уступка, на которую я сейчас готова пойти, потому что он не спорит со мной, а просто поворачивается и снова направляется к крыльцу административного корпуса.

Но не успевает он пройти и половины пути, как темно-серое небо раскалывает огромная молния. Она освещает все вокруг и ударяет в одно из громадных деревьев индийской сирени, растущих вокруг двора перед крыльцом. Разлетаются искры, несколько секунд слышится странное шипение, затем от дерева отламывается огромный сук и падает сначала на ограду, а затем на землю.

– Что это такое? Что это вообще за шторм? – спрашивает Моцарт и с округлившимися глазами смотрит на нас. Но едва эти слова срываются с ее уст, как рядом с ней вспыхивает гигантское пламя.

– Берегись! – кричу я Джуду, который находится прямо на линии огня.

Но он уже отскочил, чтобы не оказаться поджаренным одной из своих лучших друзей.

– Какого хрена? – кричит Саймон, с ужасом на лице. – Тебя не зацепило, Джуд?

Но прежде чем Джуд успевает ответить, глаза Саймона начинают сиять удивительным золотым светом, от которого все мое существо неудержимо тянет к нему. Затем его темно-коричневая кожа тоже начинает светиться, излучая золотой свет. Это свечение распространяется все дальше, дальше, а затем он начинает менять обличье.

Ева встревоженно вскрикивает, но я слишком поглощена тем, что происходит внутри меня самой, чтобы посмотреть, что случилось с ней. Потому что внезапно все мое тело начинает гореть. Не так, как сегодня утром горела Эмбер, а так, будто у меня поднялся очень сильный жар. Такой сильный, что он расплавляет – и трансформирует – все мое тело изнутри.

– Все нормально, Кумкват, – голос Джуда звучит спокойно. – С тобой все нормально.

У меня скручивает желудок, мое дыхание становится затрудненным и учащенным, и я не могу контролировать его, а моя кожа саднит, как будто она вот-вот лопнет.

Джуд протягивает руку и спокойно трет мою спину, но даже от этого легкого успокаивающего прикосновения огонь внутри меня разгорается еще жарче. Я отстраняюсь от него и тут вижу, как у Саймона вдруг подгибаются ноги.

Нет, не ноги. А хвост.

Какого черта? Что тут происходит?

Еще несколько секунд, и Саймон начинает трепыхаться на земле, пытаясь глотнуть воздуха. И до меня доходит, что он не может дышать, потому что вместо легких у него теперь жабры. Я начинаю гадать, как ему можно помочь, а между тем внутри у меня продолжает полыхать пожар, грозящий пожрать меня всю, – и тут вперед выходит Реми.

– Я знаю, что надо делать, – объявляет он, сохраняя полнейшее спокойствие несмотря на все то, что происходит. Подняв Саймона с земли, он кладет его в старый неисправный фонтан, расположенный в середине двора. Обычно его чаша бывает пуста, но дождь сегодня лил так сильно, что она наполнилась водой почти до краев. Как только Реми помещает в нее Саймона, тот сразу же погружается с головой.

Небо раскалывает еще одна молния, за ней следует громкий раскат грома, сотрясающий землю, на которой мы стоим. Между тем мои ноги, которые и без того ноют и подгибаются, становятся и вовсе ватными.

Я тянусь к Джуду, он сжимает мою руку – и тут Моцарт снова выдыхает пламя, – а затем на ее спине вырастает пара черно-серебристых крыльев.

Одновременно Луис становится на четвереньки, волосы на его голове начинают стремительно расти, и все его тело покрывается шерстью. Его окружает мерцающая радуга, и менее чем за минуту он превращается в огромного великолепного черного волка.

Я протягиваю к нему руку, и он приближается и позволяет мне погладить себя по спине прежде, чем пуститься быстро-быстро бегать вокруг двора.

– Это нормально, – говорит мне Джуд, вот только это не так. Черные тату на его руках – те, которые он прячет под худи, которое носит всегда, – распространяются на его шею, челюсти, щеки, лоб. – Все это нормально.

– Ты… – начинаю я, но слышу, что мой голос звучит не так, как обычно. Намного ниже, почти как рычание.

Я пытаюсь прочистить горло, и когда это не помогает, прижимаю руку к ямке под ним. Чувствую, что мои ногти колют мою кожу, и, опустив взгляд, обнаруживаю, что мои пальцы скрючились, а ногти стали острыми как бритва когтями.

И тут меня наконец осеняет. Я не заболела… я просто меняю обличье, превращаюсь из человека в мантикору.

Глава 35

Мантикора не меняет свой хвост

На мгновение все внутри меня словно отключается, пока я пытаюсь осознать происходящее.

Часть моего сознания говорит, что, должно быть, я ошибаюсь. Что не может быть, чтобы превращение из человека в мантикору происходило вот так, чтобы магия проявлялась вот так. Но вокруг меня люди делают то, на что, по идее, они должны бы быть неспособны. То, что школа категорически запрещает и не дает им делать.

Это невозможно, и все же это происходит.

Ощущение жжения глубоко внутри меня с каждой секундой становится все сильнее, пока в конце концов я не начинаю чувствовать, что я едва-едва могу выносить пребывание в моем собственном теле.

– Это нормально, – повторяет мне Джуд. – С тобой все нормально.

Я не понимаю, как он может оставаться таким спокойным, если учесть, что он практически находится в таком же положении, что и я сама. Все остальные знают, каково это – ощущать свою магическую силу, ведь они прибыли сюда, когда учились в девятом или десятом классе как раз из-за их магической силы.

Но Джуд живет здесь с тех пор, когда он был ребенком. Не так долго, как я, родившаяся здесь, но все же. Моя мать согласилась принять его у себя, когда ему было семь лет. И, хотя мне известно, что даже в столь раннем возрасте он успел познать свою магическую силу и прочувствовать ее, прошло десять лет, на протяжении которых он совершенно ее не чувствовал.

Поэтому да, я очень, очень впечатлена тем, как хорошо он справляется со всем этим, потому что сама я ужасно психую – особенно всякий раз, когда смотрю на свои руки и вижу вместо них когтистые лапы. Или когда оглядываюсь через плечо и вижу огромный жалящий хвост.

Нет, скажу иначе – отвратительный огромный жалящий хвост. Потому что, черт возьми, он отвратителен – длинный, черный, покрытый чешуей с гигантским жалом на конце, выглядящим так, будто оно может нанести немалый урон любому, кто подойдет слишком близко. Я не знаю, испытывать мне ужас или отвращение, или и то, и другое одновременно, когда он машет взад-вперед и закручивается вверх и вниз, причем делает это сам собой.

Я пытаюсь остановить его, но почему-то от этого становится только хуже, пока эта штука полностью не выходит из-под моего контроля.

Джуд отпрыгивает назад, когда хвост скользит мимо него и жало оказывается так близко от его лица, что едва не выкалывает ему глаз.

– Прекрати это! – воплю я, вот только это не похоже на вопль. Мой голос звучит примерно на октаву ниже, чем обычно, и здорово смахивает на рычание.

– Я не могу, Кумкват. Ты сама должна понять, что делать.

– В твоих устах это звучит так просто.

– Я знаю, что это нелегко, – успокаивает он. – Просто для этого нужна практика. Со временем ты освоишься.

Со временем? Сколько же, по его мнению, это продлится? Достаточно долго, чтобы эти штуки, извивающиеся на его коже, покрыли все его лицо? Достаточно долго, чтобы я ужалила его или кого-то еще, кто подойдет ко мне слишком близко? Достаточно долго, чтобы вся школа пропиталась магией?

Я не прошу вселенную назвать мне точные цифры, мне нужна только приблизительная оценка, чтобы я смогла успокоиться.

Из-за моей спины доносится крик, и я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как над забором пролетает Жан-Люк и летит прямо на нас. Его светлые волосы развеваются, на его спине выросли кроваво-красные полупрозрачные эльфийские крылья. Сразу за ним летит Жан-Жак, только крылья у него темно-серые.

– Пожалуй, это последнее, что хочется увидеть в разгар этого бардака, – тихо замечает Джуд, и я должна признать, что он прав.

Жаны-Болваны представляют собой угрозу даже без своих магических сил. А с ними… я не хочу даже думать о том, какой вред могут причинить эти связанные с мафией темные эльфы.

Словно для того, чтобы доказать мою правоту, Жан-Люк подлетает к ближайшему ореху-пекану и отламывает от него сук. Затем начинает бомбардировать нас зелеными плодами, пока Жан-Жак утробно хохочет. Потому что похоже, даже в критической ситуации эти двое проявляют эмоциональную незрелость трехлетних малышей.

– Какого хрена? – рявкает Эмбер, когда один из орехов отскакивает от ее плеча.

Несколько секунд спустя еще один орех ударяет Иззи прямо в лицо, и она достает еще один нож из своего, похоже, неиссякаемого запаса.

Но прежде чем она успевает прицелиться, Моцарт – в своем великолепном обличье черного дракона – направляет струю огня прямо на несносного темного эльфа.

Пламя опаляет его полупрозрачные кроваво-красные крылья, и он вопит:

– Какого хрена? Я же просто пытался немного поразвлечься!

Он пытается запустить в Моцарт весь отломанный сук, но в этот самый миг Иззи бросает нож, и тот пробивает дыру в его правом крыле.

Жан-Люк истошно вопит, выронив сук и сорвавшись в штопор, в конце которого он врезается в землю. Еще одна струя огня, которую мгновенно выпускает Моцарт, и Жан-Жак приземляется рядом со своим дружком.

Жан-Люк вскакивает, но тут Джуд, выглядящий чертовски грозно, благодаря татуировкам, распространяющимся по его лицу, поднимает бровь, и они оба решают отправиться в противоположную сторону. Но перед этим показывают нам средние пальцы.

Я открываю рот, чтобы бросить им вслед реплику, но из моих уст вырывается только рев, самый ужасный, который я когда-либо слышала в жизни. Из моих уст.

Моя мать, мои дяди и тети могут без труда разговаривать, когда принимают обличье мантикор, так почему этого не могу сделать я?

Еще одна попытка, еще один рев – пока все вокруг меня возвращается в норму.

Татуировки соскользнули с лица Джуда обратно на его грудь.

Моцарт и Луис вернулись в свое человеческое обличье.

Саймон вылез из чаши фонтана и снова выглядит как человек, а Реми спокойно стоит, прислонясь к дереву. На лице Эмбер написано облегчение, а Иззи, кажется, немного разочарована. Ева тоже не меняла обличье, так что все теперь, как мне кажется, выглядят нормально.

А с другой стороны забора слышно, как Жаны-Болваны ругаются и жалуются, направляясь обратно в сторону общежитий.

Очевидно, этот вызванный молнией странный всплеск энергии уже сошел на нет, и все вернулось в свое нормальное русло. Даже мой не поддающийся моему контролю хвост исчез.

Я закрываю глаза и вздыхаю с облегчением. Мне и впрямь совершенно необходимо почитать информацию о том, как надо контролировать это превращение из человека в мантикору прежде, чем мне снова доведется сменить обличье, потому что то, что произошло, было дико. В самом худшем смысле этого слова.

– Вы все в порядке? – спрашивает Реми, подходя ближе.

– Да, в порядке, – отвечает Моцарт.

И каким-то непонятным образом, несмотря на чудовищ, молнию и всплеск энергии, так оно и есть.

Если не считать того, что, открыв глаза, я обнаруживаю, что все выглядит не таким, каким ему положено быть.

Я могу различать отдельные лепестки цветов на дальней стороне двора. И пятнышки на листьях на самом верху деревьев. А кроме того, я ощущаю запахи цветов, деревьев и множества других вещей, включая запахи Иззи, Моцарт и всех остальных, стоящих вокруг меня.

Я слышу дыхание Джуда и постукиванье подошвы Иззи по потрескавшемуся асфальту дорожки, но я также могу различить тихие шаги Реми, ступающего по траве, и звуки, которые производит Саймон, когда его ресницы касаются его щек.

Даже воздух, которым я дышу, стал другим, не таким, как прежде, – соленым, свежим, зеленым и имеющим тысячу других свойств, которых я не могу распознать.

Как будто все мои органы чувств стали гипервосприимчивыми – что, как я слышала, вообще свойственно перевертышам, меняющим обличья. Само по себе это не вызывает тревоги. Но тот факт, что, хотя мои хвост и когти исчезли, это осталось, не может не внушать мне опасений.

Должно быть, эти опасения отражаются на моем лице, потому что Джуд вдруг оказывается рядом со мной, сдвинув брови и пристально вглядываясь в мои черты.

– В чем дело? Что с тобой? – спрашивает он.

– Не знаю, – отвечаю я, вот только опять мой голос звучит как рык. В отличие от того ужасного рева, который вырывался из моего горла прежде, он звучит хотя бы членораздельно, но это однозначно не мой обычный голос.

Глаза Джуда округляются, а остальные окружают меня с тревогой на лицах.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Моцарт, подойдя ближе. И вид у нее еще более озабоченный, чем у Джуда.

– Похоже, что нет, – отвечаю я, и снова мой голос звучит совсем не так, как должен.

Теперь, когда она стоит так близко, я знаю, что на обед она съела сэндвич с индейкой, что Саймон пообедал тунцом, а Реми полакомился куском шоколадного торта. Я точно не могла распознать это, когда разговаривала с ними чуть раньше, но сейчас я не могу этого не замечать – как и тысячи других вещей, касающихся них.

– Я чувствую себя странно, – говорю я, гордясь тем, что ухитряюсь сохранять такое спокойствие. – Как будто все мои органы чувств находятся в режиме перегрузки. Я могу видеть, слышать и обонять все.

Вот только эти мои слова звучат отнюдь не спокойно. Они звучат как рык. Членораздельно, но однозначно как рык.

– О черт, – бормочет Моцарт, обменявшись обеспокоенным взглядом с Саймоном.

– В чем дело? – спрашиваю я, и мое сердце начинает биться вдвое быстрее.

– А что-нибудь еще тебе кажется странным? – осведомляется она, встав так, чтобы смотреть прямо в мое лицо и видеть мои глаза.

– Э-э-э, как насчет моего голоса? – Я пытаюсь произнести это тоном, говорящим, что она не замечает очевидного, но у меня опять получается что-то вроде ворчания.

– У нее остались глаза мантикоры, – говорит Моцарт, и хотя она старается произнести это спокойно, я слышу панический страх, который она пытается скрыть, и ощущаю его запах.

– А это плохо? – спрашиваю я, и меня тоже начинает охватывать паника. – Я что, могу причинить кому-то из вас вред?

На всякий случай я начинаю пятиться, боясь, что мой ядовитый хвост вдруг появится опять.

– Мы беспокоимся не о себе, – отвечает Луис, и все трое перевертышей переглядываются.

– Перестаньте, – прошу я. – Пожалуйста. Не говорите обиняками, а просто скажите мне, в чем дело.

Моцарт успокаивающе кладет ладонь на мое предплечье, сделав долгий выдох, в котором я различаю запахи чипсов со вкусом барбекю и сельтерской воды с лаймом.

– Только не пугайся.

Я отшатываюсь.

– Если тебе говорят «только не пугайся», это всегда означает, что дело дрянь.

– Только не пугайся, – повторяет она, на сей раз более твердо. – Но мы думаем, что в тебе произошло расцепление.

Глава 36

Все вот-вот запутается

– Расцепление? – Теперь мое сердце бьется уже не в два, а в четыре раза быстрее. – Я не понимаю, что это значит.

Я никогда прежде даже не слышала этого слова. Но что бы оно ни значило, в этом явно нет ничего хорошего – во всяком случае, если судить по выражениям их лиц. Даже Луис выглядит серьезным, а он никогда ни к чему не относится серьезно.

– Обычно, если ты перевертыш, умеющий менять обличья, две части твоей природы сосуществуют. – В качестве иллюстрации Моцарт изображает пальцами что-то вроде косички. – Пребывание здесь подавляет это во всех нас, так что проявление находит только наша человеческая половина, но вторая наша половина все равно всегда остается внутри нас, давая нам кое-какие преимущества.

– Ты имеешь в виду проворство человековолков и силу драконов?

– Вот именно, – соглашается Саймон. – Вот почему я могу не задерживать дыхание под водой в течение нескольких минут, даже не находясь в моей ипостаси сирены.

Его голос, всегда мелодичный, звучит сейчас и вовсе волшебно, и я ловлю себя на том, что подаюсь к нему. Мое тело тянет к нему, оно жаждет быть к нему ближе.

Джуд закатывает глаза и останавливает меня, обвив рукой мою талию.

– Тогда что же нам делать? – спрашивает он. – Как нам преодолеть это расцепление?

– Думаю, ты хочешь спросить, как сделать так, чтобы в ней снова произошло сцепление, – уточняет Луис.

– Да, это необходимо преодолеть, – нервничаю я, потому что дело не только в моем голосе и моих непомерно обострившихся чувствах, а также в том, что странный жар в моем желудке распространился и попал в мою кровь. И теперь он распространяется по моим артериям и венам, и я чувствую себя так, будто горю, сгораю изнутри. Будто моя кожа вот-вот расплавится.

Это ощущение никак нельзя назвать приятным.

– Обычно переход обратно в человеческую ипостась решает проблему, – говорит Саймон.

– Но я не могу в нее перейти! Всплеск энергии прекратился и…

– Мы знаем, – успокаивает меня Луис и сжимает мою руку. – Просто дай мне минутку подумать.

И тут, словно в ответ на эти слова, над нашими головами вспыхивает молния, и менее чем через секунду гремит гром, такой громкий, что я едва могу это вынести. Меня пронзает адская боль, и я закрываю руками уши, пока раскат грома не затихнет.

Но, когда я отнимаю ладони от ушей, мои пальцы залиты кровью.

– С тобой все нормально? – рычит Джуд и в ярости поворачивается к перевертышам.

– Да, все хорошо, – отвечаю я, но, по правде сказать, не знаю, так ли это на самом деле. Моя голова раскалывается от невыносимой боли, и мне кажется, я только что повредила обе мои барабанные перепонки.

– Какого черта? Что с ней творится? – Он свирепо смотрит на Саймона, Луиса и Моцарт. – И не вешайте мне лапшу на уши с этим вашим расцеплением.

– Мне жаль, но дело и впрямь именно в нем, – мрачно говорит Моцарт. – Это и правда очень большая проблема, если ты не можешь решить ее быстро, потому что наши человеческие тела устроены так, что им не под силу справиться с тем, с чем легко справляются другие наши ипостаси. Так, мои драконьи кости слишком тяжелы для моего человеческого тела – если бы это самое расцепление произошло со мной, то они прорывали бы мою кожу всякий раз, когда я попыталась бы пошевелиться.

Черт. Внезапно этот жар, который, кажется, вот-вот расплавит мою кожу, начинает внушать мне еще больший страх.

– Нам надо доставить тебя к врачевательнице, – говорит мне Ева.

– Я не уверена, что мы сможем найти ее. Скорее всего, тетя Клодия сейчас занимается подготовкой к урагану. – А значит, она может быть где угодно.

– Напиши ей на телефон, – мрачно командует Джуд.

Я отправляю ей сообщение, но не получаю ответа.

– Напиши своей матери, – не унимается он.

Мне совсем не хочется этого делать, но еще меньше я хочу расплавиться и растечься, превратившись в лужу. Поэтому я делаю то, что он предлагает.

Но моя мать тоже не отвечает.

Жар, мучающий меня, становится все более и более жгучим, и я начинаю дергать за воротник своей рубашки, пытаясь ощутить дуновение ветра на своей коже.

– Что с тобой? – спрашивает Иззи, показывая на мою рубашку, и на этот раз в ее голосе нет скуки. В нем слышится тревога, и от этого мне самой делается еще тревожнее.

– Я вся горю, – говорю я и машу руками перед своим лицом, словно веером.

– Должно быть, это из-за яда, – тихо говорит Реми.

– Из-за чего? – задает вопрос Ева, и на лице ее отражается страх, превосходящий даже мой собственный.

– У мантикор есть яд, – поясняет он. – Колдер говорила мне, что это похоже на огонь, бегущий по ее жилам.

– Да это ощущается именно так, – подтверждаю я.

– Это скверно, – теперь в голосе Евы звучит настоящая паника.

– Ну все. Я пошел искать эту нашу чертову врачевательницу. – И Луис пускается бежать в сторону общежитий. Несколько секунд, и Моцарт делает то же самое, только она бежит в сторону кафетерия.

– Нам надо разделиться, так мы расширим территорию поисков, – говорит Реми. – И наверняка найдем ее.

– Ищите не только врачевательницу, – советует Саймон. – Если вы найдете кого-то из мантикор, ведите его или ее сюда. Возможно, ей сможет помочь кто-то из ее тетей или дядей. Они должны что-то знать.

И сразу же все разбегаются в разные стороны.

Все, кроме Джуда.

Глава 37

Тату – мне, тату – тебе

– Ты не обязан ждать… – начинаю я.

Но он перебивает меня.

– Я никуда не уйду, Помело.

– Помело? Ты это серьезно? – пытаюсь шутить я несмотря на то, что все мое тело терзает боль. – Это лучшее, что ты способен придумать, Енот Роки?[19]

– А ты что, предпочла бы апельсин-королек? Или бергамот? – спрашивает он.

– А ты предпочел бы Люси в Небесах[20] с… – Я замолкаю, когда жар и боль захлестывают меня.

Джуд тихо ругается, затем берет мои руки в свои.

– Посмотри на меня, Клементина.

На сей раз, когда он произносит мое имя, это звучит не так уж плохо. Собственно говоря, это звучит почти нежно. И я делаю, как он просит. И, несмотря на раздирающую меня боль, несмотря на жар, словно плавящий меня изнутри, я не могу на несколько секунд не потеряться в его пристальном взгляде.

И тут как по заказу песня Тейлор Свифт «Look What You Made Me Do»[21], звучавшая из телефона, забытого кем-то на ступеньках крыльца административного корпуса, заканчивается и начинает звучать «The Ancient Art of Always Fucking Up».[22] У меня пресекается дыхание, и все мое тело тянется к Джуду, пока Льюис Капэлди поет об ошибках и о том, как твое сердце разбивается опять и опять.

Пока он не делает шаг назад и не командует:

– Сними с себя рубашку, – предлагая мне сделать это во второй раз за этот день.

Я воспринимаю это ничуть не лучше, чем в первый раз.

– Не думаю, что раны, нанесенные мне чудовищем, сейчас имеют значение…

Я замолкаю, когда он вдруг берется за свой воротник и одним махом сдергивает с себя и рубашку поло, и худи.

В моем рту, и без того пересохшем, становится сухо, как в Долине Смерти[23]. Потому что теперь крепкая мускулистая прекрасная грудь Джуда покрыта такими же черными татуировками, как те, которые покрывают его спину и руки.

Ими. Покрыт. Каждый. Ее. Квадратный. Дюйм.

Она покрыта переплетающимися завитками, похожими на волнистые пушистые черные веревки… И это самая сексуальная штука, которую я когда-либо видела. Как и сам Джуд с его татуировками, его рельефными мышцами груди и живота и крошечным треугольником волос, исчезающим под поношенными джинсами, в которые он успел переодеться.

Я видела его без рубашки после того, как он пытался помочь Эмбер. И знаю, что тогда на его груди не было татуировок. На его спине и руках они имелись – и имеются и сейчас, – но на его груди и животе их не было. И я знаю, что недавно они распространились на его шею и лицо, но исчезли, как только магические способности всех учеников были снова заблокированы.

Тогда почему же они не исчезли и с его груди? Хоте не все ли мне равно, если он выглядит так чертовски классно.

Я не могу отделаться от мысли о том, какие еще части его тела покрыты такими тату.

Жар внутри меня усиливается, но на сей раз я уверена, что яд, разливающийся по моему телу, тут ни при чем.

– Ты собираешься снять свою рубашку или как? – ворчит он.

Я в изумлении уставляюсь на него.

– Я думала, ты пошутил.

– Потому что я известен своим чувством юмора, да? – Он опять берет мои руки в свои и на сей раз гладит мои костяшки подушечками своих больших пальцев. – Ты доверяешь мне? – спрашивает он, пока вокруг нас дует ветер, заставляя листья громко шуршать и бросая пряди черных волос на его лицо.

Непроизвольно я стряхиваю его руки со своих, затем жалею об этом, когда он устремляет на меня свой обжигающий взгляд.

– Ответь мне, Клементина. Пока еще не поздно. Ты. Доверяешь. Мне?

Доверила бы я ему свое сердце? Нет, никогда. А свою жизнь? Я облизываю свои пересохшие губы, пытаясь думать, невзирая на адский жар, бушующий внутри меня.

– Думаю, да, – шепчу я наконец.

Он хмыкает, и в этом звуке мне слышится печаль.

– Думаю, мне придется удовольствоваться хотя бы этим.

А затем он опускает руки, сдергивает с меня рубашку через голову и притягивает меня к себе.

– Что ты… – выдыхаю я, потрясенная как тем, что его кожа вдруг соприкасается с моей, так и тем, что она холодит меня.

– Обхвати меня руками, – командует он, и теперь его голос еще больше похож на рычание, чем даже мой.

Когда я немедля не подчиняюсь его приказу, он обхватывает меня сам.

И каким-то образом, несмотря на всю эту невыносимую боль, ничто еще не казалось мне таким правильным.

Я глубоко вдыхаю в себя его аромат, аромат кожи, меда и кардамона и инстинктивно обвиваю руками его талию.

В ответ он прижимает меня к себе еще теснее, пока моя щека не приникает к его сердцу.

Оно бьется почти так же быстро, как мое.

Я снова вдыхаю его запах, стараясь навсегда запомнить этот момент – навсегда запомнить Джуда, – чувствуя, как прохладное прикосновение его кожи немного унимает жар внутри меня. Хотя я знаю, что бы он ни делал, этого недостаточно.

Но сейчас, когда он обнимает меня и прижимает к своему сердцу, мне кажется, что это отнюдь не самое плохое место, чтобы умереть.

– Закрой глаза, – шепчет он, опустив голову, и его прохладное дыхание обдает мою щеку. Меня пробирает озноб, но отнюдь не от повышенной температуры, и я, смутившись, пытаюсь отстраниться.

Но Джуд не ослабляет хватку, и его тело не просто удерживает, а защищает меня.

– Подожди. – Опять его дыхание обдает мою щеку. Опять по моей спине пробегает холодок. – Доверься мне.

И только на этот момент, прекрасный и ужасный, я так и делаю.

Текут минуты, и поначалу боль только усиливается. Мои легкие начинают гореть, и мне становится все труднее и труднее делать вдох.

Но Джуд не отпускает меня, а только прижимает к себе еще крепче, и мало-помалу – так медленно, что сперва я этого почти не замечаю, – пожар во мне начинает утихать.

Все начинается с того, что моих плеч словно легко-легко касается маленькая ледышка. Но затем она перемещается ниже, охватывает верхнюю часть моих рук, скользит по моим спине и ребрам и останавливается на позвоночнике. И оттуда пронизывает меня всю, проникает сквозь мою кожу и лавинообразно распространяется по моим артериям, венам до моих легких, до моего сердца. До моего мозга.

И дюйм за дюймом, клетка за клеткой боль начинает уходить.

И все это время Джуд продолжает прижимать меня к себе, и его сильное тело как-то каким-то образом спасает мое.

Почувствовав, что я наконец могу дышать без адской боли, я открываю глаза. И ахаю, увидев то, что предстает моему взору.

Потому что татуировки Джуда – эти сексуальные пушистые завитки – каким-то образом распространились с его кожи на мою.

Теперь они скользят по моим рукам, обвиваются вокруг моей талии, вихрятся в самом воздухе вокруг нас. И с каждым их прикосновением к моему телу жар и боль понемногу утихают.

– Я не понимаю, – шепчу я. – Что с нами происходит?

Но Джуд не отвечает, а только наклоняет голову и прижимает меня к себе, как будто от этого зависит его собственная жизнь, а вовсе не моя.

И я в ответ обнимаю его тоже, мои пальцы вжимаются в крепкие, упругие мышцы его спины, пока я приникаю к нему ее теснее.

Проходит время – я не могу понять, секунды или минуты, – и яд медленно, капля за каплей продолжает выходить из меня, а мои раны продолжают заживать. И когда все это заканчивается, когда я наконец могу дышать так, чтобы при этом у меня не текла кровь, я шепчу:

– Спасибо.

Узел, в который я собрала свои волосы, как мне теперь кажется, несколько дней назад, рассыпается, они распускаются, и Джуд убирает их с моего лица. Делая это, он наклоняет голову, и наши взгляды – и наши губы – встречаются.

Я вдыхаю веселый лимонный аромат его дыхания, заполняющий пустые бесплодные места внутри меня. И впервые за очень долгое время могу снова поверить, что Джуд, и правда, соткан из сновидений и грез.

И это еще до того, как он шепчет:

– Неужели ты не знаешь, что я никогда не смог бы существовать в таком мире, в котором не было бы тебя?

Глава 38

Перестань связываться со мной

Его слова поражают меня до глубины души, и я хочу спросить его, серьезно ли он это сказал. И если да, то почему же он вечно бежит от меня прочь? Но часть меня боится, что, если я об этом заговорю, он опять сбежит. А я не хочу, чтобы это закончилось. Только не сейчас. Не сейчас, когда мне так хорошо оттого, что он прижимается ко мне.

Не сейчас, когда, пусть ненадолго, я могу предаться мечте, которая не превращается в кошмар.

Но вот уже – слишком скоро – Джуд отстраняется от меня, устремив взгляд на что-то, находящееся в отдалении.

– Что там? – спрашиваю я. И тут до меня доходит, что у меня прошла не только боль от яда, но и мои органы чувств вернулись к своему нормальному состоянию.

– Моцарт вернулась и привела с собой твою тетю Клодию.

– Как же ей удалось найти ее так быстро?

Он пожимает плечами и бросает мне мою все еще насквозь мокрую рубашку поло.

– Она много чего может сделать, если приложит к этому старание.

Я невольно содрогаюсь, когда встряхиваю свою рубашку. Мне ужасно не хочется ее надевать – она мокра, окровавлена и разодрана в клочки после атак этого чертова чудовища. Но поскольку мне также не хочется объяснять моей тете, почему я сняла ее в присутствии мужчины, я все равно начинаю натягивать ее на себя.

Но, должно быть, Джуд замечает мое отвращение, потому что он стаскивает ее с меня и протягивает мне свою рубашку, а сам быстро, через голову, натягивает на себя свое худи.

Я беру его рубашку не споря – отчасти потому, что это куда лучше, чем моя гадкая форменная рубашка поло, а отчасти потому, что она пахнет им. Если ему и пришлось отстраниться от меня, то у меня все же хотя бы частично сохраняется ощущение, будто он продолжает обнимать меня. Надевая ее, я даже нарочно опускаю голову, чтобы ощутить его аромат, аромат кожи, меда и кардамона, затем вздыхаю, когда она облегает меня.

Джуд поворачивается ко мне, подняв брови.

– Ты как, нормально?

– Нормально – это относительное понятие, – отвечаю я.

– Верно. – Он склоняет голову набок. – Но это все-таки лучше, чем улет.

Я ухмыляюсь.

– Думаю, да, если учесть все. Джуд…

Я осекаюсь, потому что меня зовет моя тетя.

Она и Моцарт со всех ног бегут по двору, и я понимаю, что это потому, что она беспокоится за меня.

– Со мной все в порядке, – отзываюсь я.

Она останавливается передо мной.

– Дай мне посмотреть на твои глаза!

– Они в порядке. И я сама тоже в порядке, – заверяю ее я. – Джуд мне помог.

– Джуд? – Она переводит на него взгляд, округлив глаза. – И что же он сделал?

Я начинаю объяснять, но он перебивает меня:

– Вообще-то, я мало что сделал. Думаю, она сама сумела это преодолеть.

Я бросаю на него недоуменный взгляд, но он старательно отводит глаза. Поняв, что должна быть веская причина для этого его нежелания сказать моей тете, что произошло на самом деле, я решаю держать язык за зубами. Во всяком случае, пока.

Но потом ему придется все мне объяснить. Абсолютно все.

– Хм-м-м… – Моя тетя смотрит то на меня, то на него, прищурив глаза.

И я понимаю, в чем тут дело. Хотя в последние три года мы с Джудом и не общались, но бо`льшую часть нашей жизни он, я и Каролина были неразлучны и постоянно прикрывали друг друга. И, будучи матерью Каролины, тетя Клодия слишком часто выслушивала от своей дочери всякие неправдоподобные истории и еще более неправдоподобные отмазки.

И в конечном итоге она не пытается вывести нас на чистую воду, а просто открывает свою ярко-красную санитарную сумку и говорит:

– Я все равно хочу тебя осмотреть, чтобы убедиться, что ты в порядке. Прости, что я добиралась сюда так долго. Ты третий случай расцепления, который свалился на нас сегодня из-за этого клятого всплеска энергии. Я занималась первыми двумя, поэтому и пропустила твое сообщение. – Я не пытаюсь возражать против осмотра – в отличие от моей матери тетя Клодия редко навязывает кому-то свою волю… если это не касается их здоровья. В этом случае она становится настоящим бойцом.

– Выходит, были и другие случаи расцепления? – спрашиваю я, потому что действительно хочу узнать, что вызывает их.

– Да. – Она достает свой медицинский фонарик и проверяет мои глаза. – Дракон и русалка. Сейчас они в порядке, но несколько минут им грозила смертельная опасность. – Она касается моего подбородка. – Я хочу посмотреть твое горло.

– Я правда в порядке, – говорю я, но все равно открываю рот.

– Посмотрим. – Затем она достает свой стетоскоп, чтобы послушать мое сердце.

Я поворачиваюсь, чтобы посмеяться вместе с Джудом, но обнаруживаю, что он уже направляется обратно к административному корпусу.

– Куда ты? – спрашиваю я.

– Надо закончить работу в зверинце. – В его голосе звучит удивление тем, что это не дошло до меня сразу.

– Тебе надо взять кого-то с собой. Это опасно…

На этот раз он даже не утруждает себя ответом. А только закатывает глаза.

И секунду мне чудится, что я смотрю не на семнадцатилетнего Джуда, а на четырнадцатилетнего, такого же высокого, такого же красивого, но намного более худого и менее мускулистого. Его лицо так же серьезно, но его взгляд не так насторожен. И он обут в замшевые ботинки «чукка», которые он перестал носить еще в десятом классе. Не то чтобы я так уж присматривалась к тому, что носит Джуд, но трудно было не заметить, что он сменил эту обувь на ботинки «челси» марки «Том Форд».

– Эй… – бормочу я, совершенно сбитая с толку. Но затем моргаю, и четырнадцатилетний Джуд исчезает. И его место снова занимает парень, который только что спас мне жизнь.

– В чем дело, Клементина? – настороженно спрашивает тетя Клодия. – Что ты увидела?

Но я только качаю головой – если я расскажу ей, как все произошло на самом деле, то, скорее всего, окажусь в лазарете и пробуду там весь вечер и всю ночь.

– Ничего. Я просто беспокоюсь за него.

– Не стоит, – говорит тетя Клодия, осматривая мои уши, которые, словно по волшебству, перестали болеть одновременно со всеми остальными частями моего тела.

– С ним все будет хорошо.

Вот она опять – абсолютная убежденность моей родни в том, что Джуд может справиться с этими чудовищами. И он действительно справился с теми, которых я видела. Не говоря уже о том, что татуировки только что сотворили нечто такое, что спасло меня.

Может, в них-то и дело? Может, они его как-то и хранят? И, если да, то каким образом? И что они вообще собой представляют?

– Ты в поразительно хорошей форме, если учесть, что тебе пришлось пережить, – объявляет тетя Клодия несколько минут спустя, осмотрев меня вдоль и поперек. – Моцарт сказала, что ты также провела пару раундов, сражаясь с одним из чудовищ, содержащихся в нашем зверинце, но я не вижу на тебе никаких следов этой схватки. Должно быть, рядом с тобой все это время был Джуд.

Я хочу сказать ей, что это не так, но затем решаю, что это не имеет смысла. Это только выбьет ее из колеи. К тому же очевидно, что никто из моей родни не имеет ни малейшего намерения рассказывать мне, как в действительности обстоит дело с Джудом и его магическими способностями. Похоже, это еще один секрет Школы Колдер.

Мне бы хотелось знать об онирах побольше, но Джуд единственный онир, с которым я когда-либо имела дело. За прошедшие годы я несколько раз пыталась найти информацию о них, в том числе и летом перед девятым классом, когда я все больше влюблялась в него и хотела узнать о нем все, что только было возможно. Но ничто в тех сведениях, которые я нашла об онирах, не имело вообще ничего общего с тем, что собой представлял Джуд. Когда интернет не дал мне ничего, что могло бы быть полезно, я даже пошла в нашу стремную запущенную библиотеку, но единственная книга, в которой говорилось об онирах и которую мне удалось там найти, состояла всего из нескольких страниц. Большая часть информации была сверхочевидна, и, опять же, то, что нельзя было назвать очевидным, было нисколько не похоже на него.

– И все же я предлагаю тебе вернуться в общежитие, поужинать и отдохнуть, – говорит тетя Клодия, начав снова укладывать свою сумку. – Смена обличья сжигает кучу калорий, и это отнимает у тебя много сил – особенно если что-то идет не так.

– А это нормально, когда что-то идет не так? – задаю я вопрос, который мучил меня с самого начала. – Или дело только во мне?

Меня грызет мысль о том, что, возможно, это моя неопытность и вызвала расцепление. Переход в другую ипостась едва не убил меня – и, похоже, также и нескольких других учеников – и это лишний раз подтверждает, что Школа Колдер должна что-то сделать, чтобы изменить эту ситуацию. Нельзя же в самом деле позволять ученикам покидать остров и самим додумываться до всего, что касается использования их магической силы. Стоит ли удивляться, что столько бывших учеников погибают от несчастных случаев.

У меня были Моцарт, Луис и Саймон, чтобы объяснить мне, что к чему, и Джуд, который мне помог, а у Серины не было никого. Как и у всех остальных, у тех, кому не повезло.

На мои глаза наворачиваются слезы при мысли о том, что Серине пришлось пережить нечто похожее на то, что только что пережила я. Нет, она не была перевертышем, меняющим обличья, но я уверена, что в какой-то момент она поняла, что что-то пошло не так. И так же, как я она не знала, как это можно исправить. Вот только рядом с ней не было никого, кто бы ей помог.

Во мне закипает ярость, но я подавляю ее. Когда этот шторм закончится, когда мы со всем этим справимся, я поговорю с моей матерью снова. Я заставлю ее прислушаться ко мне. Потому что никто не заслуживает умереть так, как только что едва не умерла я, особенно когда он или она одиноки, напуганы и совершенно разбиты.

– О, дорогая, с тобой все в порядке. – Тетя Клодия мягко касается моей щеки. – Когда произошел всплеск энергии, с нашими учениками возникли самые разные проблемы. Он разладил систему, которую мы используем, чтобы держать вашу магическую силу в узде и обеспечивать вам безопасность. Все смешалось для многих из наших учеников, и дело не только в расцеплении. Несколько вампиров застряли в режиме переноса, одна банши истошным криком разрушила целое бунгало, а группа ведьм, сотворив чары, сделали себя невидимыми, так что мы даже не могли их найти, чтобы вернуть все назад. К счастью, теперь все уже закончилось, и мы покинем этот остров прежде, чем что-то вроде этого случится опять.

– Стало быть, по-твоему, сегодня нам больше не о чем беспокоиться? – Мне совсем не хочется, чтобы внутри меня опять произошло расцепление. Даже сознание того, что Джуд может это исправить, не отменяет той боли, которая сопровождает его.

– Да, я в этом уверена. Дядя Кристофер работает сейчас над системой обеспечения безопасности, принимая все меры, чтобы она не подвела нас опять.

Я решаю поверить ей, потому что на самом деле другого выбора у меня нет.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, к нам подбегают Ева и Луис.

– Моцарт отправила нам сообщение в личку и сообщила, что с тобой все в порядке. – Ева поворачивается к тете Клодии: – Она и правда в порядке?

Моя тетя снисходительно улыбается.

– Да, с ней все хорошо. Но я советую ей поесть. – Она оглядывается по сторонам. – Собственно говоря, я всем вам советую подкрепиться. Вы прилежно трудились, и этот маленький сбой наверняка дался вам нелегко.

Я вслед за ней смотрю на административный корпус и обнаруживаю, что все уже вернулись.

– Давайте идите, – говорит Реми и вместе с Саймоном продолжает забивать окно фанерой. – Мы тут скоро закончим.

Иззи вскидывает брови, глядя на меня, затем прислоняется к стене и начинает маникюрной пилкой подпиливать свои ногти.

Когда Моцарт спрашивает, собирается ли она помогать, она только пожимает плечами.

– Я уже выполнила свою работу. Что же до всего остального, то занимайтесь этим сами.

И, словно для того, чтобы это доказать, неторопливо направляется в сторону общежитий. И, как и следовало ожидать, никто не пытается ее остановить. Даже моя тетя.

Вместо этого она защелкивает свою сумку и говорит мне:

– Ну ладно. Я сейчас иду в спортзал. Там находятся ученики – их несколько, – которым после этого злосчастного инцидента необходима медицинская помощь.

Мы смотрим, как моя тетя уходит, затем Ева поворачивается ко мне и всматривается в мое лицо.

– Охренеть можно, – говорит она. – Когда мы уходили отсюда, я думала, что ты умираешь. А теперь на тебе нет ни царапины. В чем дело? Какого черта?

Мой живот вдруг издает громкое урчание. Тот батончик мюсли, который я съела на завтрак, уже давно переварился.

Луис состраивает гримасу.

– Ладно, мы возвращаемся в общежитие. Но я ожидаю, что по пути туда ты расскажешь мне все подробности. Так что начинай говорить. Прямо сейчас.

Глава 39

Вот как надо разворачивать

Я не знаю, сколько могу рассказать о том, что делал Джуд, или о татуировках, которые он прячет ото всех, поэтому стараюсь говорить так туманно, как только могу.

Но ни Еве, ни Луису это не нравится, поэтому я пытаюсь отвлечь их от этого разговора и спрашиваю:

– Что вы знаете об онирах?

– Немного. – Она бросает на меня понимающий взгляд. – А как же насчет твоей ненависти к Джуду и надежды на то, что он подавится кумкватом?

– Я… мы… Это… – Я сдаюсь, и мы обе начинаем смеяться.

– Да, так я и думала.

– Это был очень странный день, – говорю я ей.

– О, я тебя умоляю. – Луис небрежно машет рукой. – Этот день был чертовски странным еще несколько часов назад.

– Верно, но ты даже не представляешь, что еще произошло.

У него округляются глаза.

– А что, есть что-то еще?

– Ага, и о-о-очень многое, – отвечаю я. И рассказываю им все, что произошло с того момента, когда Эмбер в коридоре охватило пламя, что, как мне теперь кажется, случилось не сегодня, а несколько дней назад.

И с каждой секундой их глаза округляются все больше и больше. Но, когда я дохожу до рассказа о погребе для корнеплодов и о том, как один из Жанов-Болванов в прямом смысле слова исчез внутри него, Ева берет меня под руку и начинает тащить по направлению к противоположной стороне острова.

– Ты должна показать мне это место.

– Она должна показать это место нам, – поправляет ее Луис.

– Сейчас? – Мой живот опять урчит, будто в знак протеста. – Но я умираю с голоду.

Ева закатывает глаза и, порывшись в своей сумке, достает хранимую там на всякий случай пакет M&Ms.

– Поешь этих конфет. Потому что ты однозначно обязана отвести нас туда прямо сейчас. Что, если ураган затопит его, пока мы будем в эвакуации?

– Уверена, что тогда в ближайшее время больше никто не сможет там исчезнуть.

– Да брось ты, Клементина, – фыркает она. – Клянусь, у тебя совсем нет тяги к приключениям.

– Она у меня есть, но сегодня я и так пережила уже слишком много приключений. – Я открываю пакет конфет и перестаю спорить. Если честно, мне и самой ужасно хочется осмотреть этот погреб еще раз. Просто затем, чтобы проверить, не пропустила ли я чего-то. Потому что я совершенно точно должна была что-то пропустить, разве не так? Даже темные эльфы не могут просто взять и исчезнуть – тем более, когда они лишены своих магических способностей.

К тому же Ева права. Что, если шторм и правда затопит его? Ведь состояние этого погреба и так было далеко не самым лучшим.

Когда я говорю об этом, глаза Луиса округляются еще больше.

– А насколько оно плохо? Потому что я уже давно не прививался от столбняка…

– Ты же волк, – раздраженно фыркает Ева. – Разве ты вообще можешь заболеть столбняком?

– Но я также и человек. А люди точно могут его подцепить. Кстати, когда ты сама в последний раз делала от него прививку?

– Беспокойся о своих собственных чертовых прививках, а мои оставь в покое, – огрызается она. – Почем я знаю, может, тебе самое время сделать прививку от бешенства. И тебе явно не помешало бы привиться от чумки.

– Перестаньте! – говорю я им обоим и смеюсь. – Никто из нас не подцепит столбняк от этого места. А также ни подхватит ни бешенство, ни чумку, ни туберкулез. Так что уймитесь, или мы с этим пакетом M&Ms отправимся сейчас прямиком в общежитие. Без вас.

Они оба немного ворчат, но перестают цапаться – во всяком случае, пока. Впрочем, эти словесные перепалки всегда сближают их еще больше.

Мы доходим до погреба, обсуждая завтрашнюю эвакуацию. Но, добравшись до него, обнаруживаем, что его двери заперты на громадный амбарный замок, которого определенно не было здесь прежде.

– Как же ты смогла попасть туда в прошлый раз? – спрашивает Ева

– Тогда его здесь не было. – Я уставляюсь на замок. Неужели кто-то повесил его здесь только потому, что в погребе побывала я? И если да, то кто это сделал? Жан-Люк? Или Джуд?

Глаза моей подруги загораются.

– Этот сюжет становится все интереснее. – И она начинает обыскивать территорию, примыкающую к погребу.

– Что ты ищешь? – Луис начинает оглядываться по сторонам. – Может статься, мы сможем тебе помочь.

– Надеюсь, что где-то здесь спрятан ключ от того замка. – Она продолжает искать, пока я просто скептически смотрю на нее.

– Не можешь же ты в самом деле думать, что тот, кто дал себе труд запереть этот погреб на замок, просто взял и спрятал ключ от него там, где любой мог бы его найти? – вопрошаю я.

– Людям вообще свойственно иметь куда более бедное воображение, чем ты думаешь, – парирует она.

– И особенно это относится к Жанам-Болванам, – соглашается Луис.

Менее чем через две минуты совместных поисков Ева издает победный возглас, держа в руках камень-тайник.

– Я же тебе говорила! Никакого воображения.

– Так что это однозначно дело рук Жан-Люка, а не Джуда, – замечает Луис, сняв с камня верхнюю его часть и достав ключ.

– Похоже на то. – Ева вставляет ключ в скважину висячего замка и издает еще один торжествующий крик, когда тот сразу же открывается. – Ты готова?

Я съедаю последнюю из конфет и сую обертку в свой передний карман.

– Более чем.

Судя по тому, как проходит весь этот день, я бы не удивилась, если бы из этого погреба на нас вдруг налетела банши. Или левиафан. Или хуже того, моя мать.

Но в погребе темно и тихо, когда мы осторожно спускаемся по его шатким ступеням, светя себе фонариками.

– Черт возьми, какова же глубина этого погреба? – спрашивает Ева, спустившись в него наполовину. – Тут черт знает сколько ступенек, и все они могут вот-вот подломиться.

– Глубина тут немаленькая, – ответствую я, потому что она не ошиблась. – Возможно, это было необходимо, чтобы предохранить овощи от техасской жары.

– Или для того, чтобы прикончить любого незваного гостя, который не предполагал, что падать тут так высоко, – высказывает предположение Луис, начав исследовать погреб. – Ну и как, по-твоему, они могли исчезнуть здесь? Здесь мало мест, где можно было бы спрятаться.

– Их тут вообще нет, – отвечаю я. – О чем я вам и говорила.

– Да, но тогда я тебе не поверила, – откликается Ева. – Я решила, что ты что-то пропустила, но теперь вижу, что это не так.

– Да, я ничего не пропустила, – соглашаюсь я.

Пока Луис и Ева ищут какие-то места, где Жан-Люк или Джуд могли бы спрятаться и исчезнуть, я вглядываюсь в гобелен. Потому что веселая пляжная сцена, изображенная на нем прежде, пропала, и вместо этого он изображает теперь одинокого человека, стоящего на пляже перед бурлящим морем в то время, когда над ним нависла огромная волна, грозящая смыть его в океан.

– Ух ты, классный гобелен, – говорит Ева, глядя на него. – Угнетающий, но очень классный.

– В прошлый раз он выглядел не так, – сообщаю я ей, подойдя ближе и пытаясь лучше разглядеть переплетение его нитей. Это что, такая шутка? Но с какой стати кому-то – даже кому-то из Жанов-Болванов – было утруждать себя запиранием этого погреба на амбарный замок и выдалбливанием камня, чтобы спрятать ключ от него для такой вот по-детски примитивной игры?

Когда я говорю это моим друзьям, Ева в ответ только пожимает плечами.

– Может, это другой гобелен. Кто-то мог заменить его.

– Может быть, – с сомнением соглашаюсь я. – Но почему-то мне кажется, что это не так.

– Тогда в чем дело? – Судя по тону Луиса, он явно заинтригован. – Ты думаешь, этот гобелен и вправду изменился сам?

Если так оно и было, это будет отнюдь не самая странная вещь, которая произошла со мной за этот день.

– Этого я не знаю. Но попробую выяснить, – отвечаю я наконец. – Затем хватаю гобелен и стаскиваю его со стены.

– Правильно! – подбадривает меня Ева. Затем делает паузу и спрашивает: – А что мы вообще собираемся сделать?

– А разве неясно? Я собираюсь забрать его отсюда с собой.

Ее брови взлетают вверх.

– А тебе не кажется, что это может разозлить Жанов-Болванов?

– А разве похоже, что мне на это не наплевать?

Я кладу гобелен на пол и начинаю сворачивать его в рулон. Оказывается, он тяжелее, чем мне казалось.

Луис нагибается и помогает мне скатывать его.

Когда гобелен оказывается скатан, Ева подходит к стене, на которой он висел, и проводит руками по камням, из которых она сложена.

– Я вроде как надеялась, что за ним скрывается тайный подземный ход, – говорит она несколько секунд спустя. – Но тут ничего нет.

– Знаю. Это чертовски странно.

Она перемещается к соседней стене и ощупывает ее также.

– И ты уверена, что он был здесь?

– Я видела, как сюда спустился Жан-Люк, своими собственными глазами. И на полу здесь виднелось множество мокрых следов, которые никуда не вели.

Она качает головой.

– Да, это чудно.

Над нами слышится раскат грома, и Луис разочарованно вздыхает.

– Думаю, нам надо возвратиться назад, если мы не хотим попасть в следующую полосу дождя. Тем более с этим гобеленом.

Я согласно киваю, затем нагибаюсь, чтобы поднять тяжелый гобелен, обхватив его обеими руками. Но он вдруг оказывается совсем не тяжелым. Теперь он легче моего рюкзака.

– Давай я тебе помогу, – предлагает Луис, взявшись за другой конец рулона. Его глаза широко раскрываются, когда он чувствует то же, что и я. – Э-э-э, Клементина, ты что, намного сильнее, чем я думал?

Я качаю головой.

– Тогда в чем же… – Судя по выражению его лица, он так же озадачен, как и я.

– Понятия не имею. Возможно, магическая сила, из-за которой изображения на нем меняются, решила, что мы ей нравимся.

На лице Евы отражается сомнение.

– Или же она пытается внушить нам ложное чувство безопасности, чтобы затем прикончить нас.

– Ведьмам вообще свойственно везде видеть черную магию, – подкалывает ее Луис, пока мы осторожно поднимаемся по лестнице, ведущей из погреба наверх.

– Это не пессимизм, если это правда, – с ухмылкой парирует она.

– Ну, давайте надеяться, что на сей раз это всего лишь пессимизм, – говорю я ей. – Ради всех нас.

Но едва мы успеваем закрыть двери погреба и снова запереть их, как на нас обрушивается порыв ветра и вырывает гобелен из моих рук. Он падает на землю и от удара частично разворачивается.

– Я возьму его, – говорит Луис, нагнувшись, чтобы скатать его опять. – Не то грязь… – Он вдруг замолкает. – Ничего себе.

– В чем дело? – спрашивает Ева, бросившись к нему. – Что стряслось?

Я спешу туда же, боясь, что мы каким-то образом испортили гобелен.

Но то, что я вижу, оказывается даже хуже.

– Разверни его полностью, – командую я Луису, взявшись за другой конец рулона, чтобы помочь.

– Прямо здесь? – спрашивает Луис.

Я понимаю, что он прав, что дождь может повредить гобелен, но сейчас мне все равно.

Произошло слишком много жутких вещей с тех пор, как начался этот шторм, и я не могу больше ни секунды терпеть эту чертову неизвестность.

Должно быть, Ева чувствует то же, что и я, поскольку она уже берется за рулон и пятится, так что он разворачивается целиком.

И тут я начинаю психовать. Потому всего за пару минут вид гобелена изменился опять.

Зловещая сцена на пляже исчезла, и ее место заняло одно огромное кроваво-красное слово.

БЕРЕГИТЕСЬ.

Глава 40

Как мама-босс

– Какого черта? – кричит Ева, и ее голос становится таким высоким, что чуть не срывается на визг. – Как такое вообще возможно?

– Я же говорила тебе, что его вид изменился, – говорю я, но нельзя сказать, чтобы сама я чувствовала себя хоть сколько-нибудь спокойнее.

– Да, но я подумала, что ты что-то перепутала или еще что-то в этом же роде. Ведь у тебя был тяжелый день. Но это… – Она не сводит глаз с гобелена. – Это и правда жуть.

– Да уж, – соглашается Луис.

И так оно есть. Я знаю, что увидела на этом гобелене в первый раз, и знаю, что сцена на нем изменилась, но какой-то части меня казалось, что этому должно быть объяснение. Но это… Этому объяснения нет. Во всяком случае, такого, от которого у меня бы не сорвало крышу. Тем более, когда я думаю обо всех этих призраках, твердящих мне, что надо бежать.

Что же происходит на этом острове? И какое отношение это имеет ко мне?

– Как ты думаешь, это из-за шторма? – спрашивает Ева, и ее голос по-прежнему звучит на октаву выше, чем обычно.

– Не знаю, но лично я не стану пассивно ждать, чтобы выяснить ответ на этот вопрос. – Луис начинает снова скатывать гобелен, делая это так быстро, как он только может. – Судя по тому, на что был похож весь этот день, это предостережение может относиться ко всему, что угодно, от Апокалипсиса до тираннозавра, который бросится на нас вон из того леса. И я знаю, как это обычно бывает. В фильмах ужасов лучший друг героинь, парень-гей, всегда погибает первым.

– Не всегда, – возражает Ева. – Иногда это бывает просто чересчур смелый второстепенный персонаж.

Луис бросает на нее сердитый взгляд.

– Ну, тогда я и есть этот чересчур смелый второстепенный персонаж. И, на мой взгляд, нам надо убраться отсюда как можно быстрее.

– Лично я не спорю, – поддерживаю его я.

– Я тоже, – соглашается Ева. – Но вы уверены, что хотите взять с собой эту штуку?

– Я хочу знать, что еще она скажет. А вы разве нет? – Мне приходится кричать, чтобы они могли расслышать меня, несмотря на ветер, который значительно усилился за последние пару минут.

– Хмм, я однозначно этого хочу, – говорит Луис, закончив скатывать гобелен в рулон и закинув его себе на плечо. – А теперь давайте уберемся отсюда, лады?

Мы пускаемся бежать в сторону общежитий. Теперь дождь льет с такой силой, что земля пропитывается водой, и каждый шаг по раскисшей глине и мокрому вязкому песку дается нам с трудом.

Мы продвигаемся вперед медленно, и еще больше наше продвижение замедляют неистовые порывы ветра, дующего нам прямо в лицо. Не раз и не два Луис едва не выпускает из рук гобелен. Но каким-то образом мы все-таки движемся и в конечном итоге добираемся до дорожки, ведущей от учебных корпусов к общежитиям.

Здесь мы ускоряем наш бег – вернее, пытаемся, насколько это возможно. Но наши покрытые глиной кроссовки скользят на гладкой дорожке. Когда раздается особенно ужасающий раскат грома, я начинаю гадать, удастся ли нам вообще вернуться назад.

Наконец мы проходим через калитку в заборе и направляемся прямиком к главному корпусу общежитий. Мы почти уже добрались до него, когда я замечаю что-то розовое и останавливаюсь как вкопанная. И пытаюсь протереть глаза от заливающей их воды и проследить за этим розовым пятном, блуждающим под ливнем.

Это опять она – та самая беременная женщина в розовой ночной рубашке, которую я видела за окном общежития.

Ее волосы совсем распустились и облепили ее лицо. Но что-то в ее походке и повадке – даже в разгар этого шторма – кажется мне знакомым.

Еще более странно то, что, хотя я понимаю, что она всего лишь призрак, она чертовски напоминает живого человека. Да, ее тело полупрозрачно, но в отличие от других привидений, видно, что волосы у нее насыщенного каштановые, а цветы на ее ночной рубашке имеют ярко-лиловый оттенок.

Я не знаю, почему ее вид так отличается от вида остальных духов и почему она ведет себя так необычно. Вместо того чтобы общаться с остальными призраками – или попытаться пообщаться со мной, – она просто блуждает взад и вперед. Похоже, она даже не замечает, что я вообще существую, меж тем как я сама не могу не замечать ее.

В небе опять вспыхивает молния и гремит гром, и Ева сжимает мою руку выше локтя.

– Почему ты остановилась? – кричит она. – Пошли!

– Извини! – Я ускоряю бег, и мы врываемся в главную дверь основного корпуса общежитий так стремительно, будто от этого зависит наша жизнь. И, возможно, так оно и есть, если учесть, что едва дверь за нами затворяется, как небо одна за другой начинают раскалывать такие мощные и частые вспышки молний, каких я никогда не видела прежде.

Оказавшись внутри, Луис роняет гобелен и растягивается на полу, раскинув руки и ноги. Ева прислоняется к стене, шумно дыша. А я просто наклоняюсь, уперев ладони в колени и отчаянно пытаясь восстановить дыхание.

Но мы не можем оставаться в общем зале вечно – я промокла и замерзла. Ева подбирает свернутый гобелен, и мы подходим к столу, чтобы взять контейнеры с нашим ужином. Но я успеваю сделать только несколько шагов, когда за моей спиной раздается голос моей матери, за которым слышится стук ее каблуков по истертым плиткам пола.

– Клементина! Ты в порядке? – спрашивает она.

Ева и Луис бросают на нее взгляд и спешат вон из зала, унося гобелен, пока я становлюсь так, чтобы заслонить их от нее.

– Да, со мной все хорошо, – отвечаю я, заставив себя выпрямиться, хотя я по-прежнему едва могу дышать. – Мы просто пытались убежать от молний.

Она окидывает меня пристальным взглядом с головы до ног.

– Твоя тетя сказала мне, что у тебя была проблема. А теперь все утряслось?

Проблема – это явно слишком слабо сказано, но поскольку мне совсем не хочется, чтоб все следующие двенадцать часов она держала меня прикованной к себе, я всего лишь пожимаю плечами.

– Ничего страшного. Я в порядке.

– Ты уверена? – Ее глаза впиваются в мои.

– О да. Я немного испугалась, когда со мной случилось это расцепление, но сейчас все хорошо. В самом деле.

– Что ж, отлично. Возьми ужин и возвращайся в свою комнату. Мы ввели сегодня комендантский час, начинающийся с восьми часов, и наши сотрудники будут патрулировать территорию, чтобы гарантировать, что все останутся там, где им положено.

Я киваю.

– И, пожалуйста, прими горячий душ. Мне совсем ни к чему, чтобы ты сейчас простудилась.

Это звучит так по-матерински, что сперва я думаю, что ослышалась. Но на ее лице явно написано беспокойство.

– Со мной, правда, все хорошо, мама,

– Ты всегда так говоришь. – Она делает долгий выдох. – Клодия напомнила мне сегодня во второй половине дня, что иногда мне случается вести себя с тобой слишком сурово, и я об этом сожалею. Я знаю, сейчас мы часто расходимся во мнениях, но я люблю тебя, Клементина. Очень люблю.

– Я знаю, мама. – К моим глазам подступают слезы, и я подавляю их – уже в который раз за сегодняшний день. Потому что у нас с ней и правда есть разногласия, и я действительно считаю, что она во многом неправа, особенно относительно того, как она ведет дела в этой школе. Не говоря уже о том, что я все еще злюсь на нее из-за того, что случилось с Сериной. Но… – Я тоже люблю тебя, мама.

Она кивает, и я вижу, что горло у нее напряжено как никогда прежде.

– Понятно. Иди, пока твоим друзьям не надоело тебя ждать. Увидимся утром.

– Хорошо. – Повинуясь порыву, я подаюсь вперед и быстро целую ее в щеку. – Постарайся тоже отдохнуть.

– Я отдохну, когда доставлю всех моих учеников и персонал в безопасное место. А до тех пор мне надо работать.

Словно для того, чтобы подчеркнуть смысл ее слов, рация на ее поясе начинает потрескивать.

– Иди в свое бунгало, – говорит мне она, приложив рацию к уху.

– Что это было? – спрашивает Луис, округлив глаза, когда я подхожу к нему и Еве, стоящим возле большой стопки сложенных полотенец.

– Думаю, она была обеспокоена из-за той истории с расцеплением, – отвечаю я, когда Ева протягивает мне полотенце. – И хотела справиться о моем самочувствии. Я сказала ей, что все хорошо.

– Я бы предпочла избежать какого-нибудь ужасного наказания за наше маленькое приключение с этим волшебным гобеленом, так что это был правильный ответ, – говорит мне Ева. – А вообще-то, я буквально умираю с голоду, так что, если вы, ребята, не возражаете, я возьму ужин и пойду.

– Считай, что я тебя уже опередил, – поясняет Луис. – У меня в бунгало есть кое-какая еда, так что я зайду к вам позже. Но позвоните мне, если эта штука выкинет еще какой-нибудь номер, лады?

– Само собой, – обещаю я.

Луис машет нам рукой и идет к выходу, а мы с Евой берем гобелен, контейнеры с нашим ужином, а также зонтик и пару пончо со стола, поставленного возле двери и, расписавшись в журнале ухода, выходим. Затем направляемся к центральной дорожке, проходящей через всю зону общежитий и ведущую прямиком к нашему бунгало. Но мы успеваем пройти только половину пути, когда видим Жан-Клода, идущего прямо нам навстречу.

Глава 41

Ярость гобелена

– Что нам делать? – шепчет мне Ева.

– Мы мало что можем предпринять, – отвечаю я, избегая встречаться с ним взглядом. Ни к чему злить этого придурка, и, возможно, если мы просто не обратим на него внимания, то и он не обратит внимания ни на нас… ни на не-такой-уж-незаметный гобелен, который мы несем.

Ветер так силен, что нам всем приходится наклоняться вперед, опустив головы, чтобы противостоять ему, и я думаю, у нас все-таки есть шанс пройти мимо этого козла, не привлекая его внимания.

И это нам почти удается. Но, когда мы уже близки к тому, чтобы проскользнуть мимо него, Жан-Клод преграждает нам путь.

– Где вы это взяли? – спрашивает он, и, подняв голову и посмотрев на него, я вижу, что на его лице написаны раздражение, но также сильнейший страх. Правда, возможно, это просто из-за дождя – тот еще больше завил его зеленые кудри, так что теперь кажется, что под пончо его голова покрыта порослью чиа.

У меня екает сердце – плакала наша надежда на то, что он не узнает этот гобелен.

Не говоря уже о том, что любая слабая надежда, которую я могла еще питать относительно того, что не все они замешаны в том, что происходит в этом погребе, только что накрылась медным тазом.

Но что именно там происходит?

Как только Джуд сказал мне, чтобы я держалась от этого погреба подальше, у меня возникли подозрения. Но, когда мы обнаружили там амбарный замок, я уверилась, что я наткнулась на то, на что не должна была наткнуться. И сейчас, видя в глазах Жан-Клода страх, я еще больше убеждаюсь в том, что в этом погребе происходит что-то запретное.

Но что? И какое отношению имеет к этому Джуд? Он не из тех, кто склонен присоединяться к каким-либо группам – это никогда не было ему присуще. Тогда что же он делает в компании Жанов-Болванов, и это притом, что он никогда не выказывал по отношению к ним ничего, кроме презрения?

Это совершенно непонятно.

Впрочем, так же непонятен и этот гобелен, меняющий вид по своему усмотрению, так что здесь мы все имеем дело с дивным новым миром.

Когда я не отвечаю сразу, в разговор вступает Ева.

– Это? – уточняет она, изобразив удивление. – Мать Клементины попросила нас забрать это из ее кабинета. По-видимому, этот гобелен висел там столько времени, сколько существует Школа Колдер. Она не хотела оставлять его тут на тот случай, если ураган действительно окажется таким разрушительным, как ожидают.

Он подозрительно щурит глаза, глядя то на Еву, то на меня.

– Вы хотите сказать, что взяли этот гобелен из офиса директрисы?

– Да, – поддерживаю я Еву. – Моя мать его очень любит.

– Да ну? – Он подается вперед, но я не знаю, пытается ли он придать себе угрожающий вид или просто пытается защититься от ветра. – Ну и что же на нем изображено?

В данный момент? Понятия не имею. Это может быть все что угодно. Но поскольку это именно то, чего я не хочу ему говорить, я делаю то единственное, что приходит мне в голову. Я прибегаю к выдумке.

– Мантикора. Много мантикор. – Ева смотрит на меня, как будто я сошла с ума, но продолжаю сочинять, пытаясь продать свою совершенно нелепую историю. – Это что-то вроде семейного портрета на гобелене, и этот гобелен – настоящая фамильная реликвия.

– Семейный портрет на гобелене? – повторяет он. – С изображением кучи мантикор?

– Совершенно верно, – ответствую я. И каким-то образом даже ухитряюсь сохранить невозмутимость.

– Знаешь, я много раз бывал в кабинете твоей матери и никогда не видел там ничего подобного.

– Ну, она не выставляет его на всеобщее обозрение, – продолжаю заливать я. – Это же очевидно. Он носит личный характер.

– Да ну? Личный? – Теперь в его тоне действительно звучит угроза, и это еще до того, как он делает шаг вперед. – Покажи мне его.

– Извини, что? – Я напускаю на себя оскорбленный вид. – Нет!

– Как это нет? – Выражение его лица таково, будто он прежде никогда не слышал этого слова, хотя, говоря по справедливости, может, так оно и есть. Мафия темных эльфов обычно получает все, чего она хочет, и тогда, когда хочет.

– Что тебе может быть непонятно в слове «личный»? Я не стану показывать тебе носящую глубоко личный и интимный характер реликвию моей семьи, – огрызаюсь я. – А если тебе это не нравится, то это твоя проблема.

На сей раз уже я сама надвигаюсь на него.

– Давай, исчезни с моего пути. Я уже сыта этим дождем по горло.

Он делает пру шагов назад, но не дает мне дорогу. А когда я пытаюсь обойти его, двигается вместе со мной, опять преграждая мне путь. И хотя части меня ужасно хочется дать ему ногой по яйцам, я также понимаю, что, если я не разыграю это правильно, то усиливающийся шторм станет наименьшей из моих проблем.

Однако я ни в коем случае не могу показать ему этот гобелен. Жан-Клод уже доказывал, что ему ничего не стоит избить девушку – за прошедшие годы этот говнюк набил мне немало синяков. Но я ни за что не позволю ему сделать то же самое с Евой.

– Я уйду с твоей дороги, как только ты покажешь мне этот твой гобелен с мантикорами, – заявляет он, скрестив руки на груди, и на лице его написано ехидство.

– Я уже сказала тебе, что этому не бывать. И я что-то не пойму, с какой стати ты решил, что имеешь право что-то мне приказывать, тем более, если очевидно, что речь идет об имуществе школы.

На этот раз, сделав шаг вперед, я толкаю его в плечо и продолжаю двигаться вперед, пока ему не приходится выбирать между отступлением и попыткой оттолкнуть меня назад. К счастью, сейчас он отнюдь не так смел, как тогда, когда его окружают остальные Жаны-Болваны, и он отступает. Сперва это всего пара шагов, но затем их становится несколько, и я понимаю, что победила, – независимо от того, готов он признать это или нет.

И пока я наблюдаю, как он психологически настраивается на то, чтобы все-таки оттолкнуть меня назад – говоря как буквально, так и фигурально, – в кои-то веки нам на выручку приходит шторм. По небу проносится молния и ударяет в дерево, находящееся совсем рядом с нами, пока гром сотрясает землю под нашими ногами.

Слышится зловещий треск, и от дерева отламывается громадный сук.

Я бросаюсь к Еве и отталкиваю ее как раз в тот момент, когда тяжелый сук падает туда, где она только что стояла.

Она в порядке – никто из нас не пострадал, – но, когда я толкаю ее в бок, она выпускает из рук гобелен.

Он пролетает по воздуху, падает на землю и разворачивается прямо у ног Жан-Клода.

Глава 42

Один гобелен стоит тысячи слов

Мы с Евой переглядываемся, когда Жан-Клод нагибается, чтобы рассмотреть гобелен сквозь проливной дождь.

– Беги! – шепчу я Еве, приготовившись вступить в схватку с Жан-Клодом за гобелен.

Здравый смысл подсказывает, что мне надо отступиться, но в этом чертовом гобелене есть что-то по-настоящему магическое и странное, и мне совсем не хочется, чтобы вещью, в которой заключена такая магическая сила, завладели Жаны-Болваны. Все мои инстинкты буквально кричат мне, чтобы я сделала все, чтобы не потерять ее.

– Ну нет, я не оставлю тебя с ним одну, – рычит Ева, и мы обе придвигаемся к гобелену, ища способ выхватить его из лап этого говнюка.

Но, наклонившись, я обнаруживаю, что вид гобелена изменился опять. Предостерегающая надпись исчезла, и на ее месте изображено семейство мантикор, сидящее вокруг стола, куря сигары и играя в покер.

Охренеть.

Он услышал меня. Он в самом деле услышал меня и изменился, чтобы выручить меня из беды.

Что же это за волшебный ковер?

Жан-Клод ощеряется, разглядев гобелен.

– Ты это серьезно? Это и есть ваша фамильная реликвия?

– Эй, какое право ты имеешь критиковать? – укоряет его Ева и нагибается, чтобы помочь мне снова скатать гобелен в рулон. – Каждая семья имеет свое собственное любимое занятие. Если твоей не нравится играть в покер…

Она осекается, когда небо раскалывает еще один удар молнии.

– Нам надо убраться отсюда, – с тревогой говорю я. – Пока нас всех не придавило упавшим деревом.

И словно для того, чтобы подкрепить мои слова, деревья, окаймляющие дорожку, зловеще скрипят.

Жан-Клод с беспокойством смотрит на ходящие ходуном ветви и пятится.

– Это еще не конец.

– А по-моему, это конец, и говорить нам больше не о чем, – ответствую я и, подобрав свернутый гобелен, перекидываю его через плечо. Он снова почти ничего не весит, и мы опять трогаемся с места по дорожке, ведущей к нашему бунгало.

На сей раз Жан-Клод пускается торопливо шагать в противоположном направлении и даже не помышляет о том, чтобы остановить нас.

– Какого черта? – кричит Ева, чтобы я могла расслышать ее сквозь шторм. – Нас едва не избили из-за какого-то старого заколдованного гобелена.

– Вообще-то, я думаю, что нас чуть не избили из-за чего-то намного, намного более сложного, – не соглашаюсь я. Я все еще не могу до конца поверить, что эта штука способна прислушиваться к тому, что происходит вокруг нее, и в соответствии с этим меняться. – Мне бы очень хотелось узнать, что эта штука представляет собой на самом деле. Но я уверена, что что-то во всем этом не так.

– Что-то мне это не нравится, – кричит она, стараясь перекричать вой ветра. Затем едва не валится с ног, когда подбирает зонт с земли, где я уронила его, и пытается отдать его мне.

Но за то время, что мы стояли, шторм усилился, и обрушившийся на нас порыв ветра отбрасывает меня на несколько футов назад.

– Я знаю, что нам только что удалось спрятать ту штуку от твоей матери, но поведение Жан-Клода заставило меня призадуматься. Теперь мне кажется, что нам необходимо вызвать подкрепление. Как тебе такое предложение?

– Понятия не имею, – отвечаю я, и мы идем дальше. Ветер и дождь сделались такими неистовыми, что нам приходится сгибаться чуть ли не вдвое, чтобы, борясь с ними, двигаться вперед. – Я согласна, что что-то во всем этом чертовски странно, но совершенно не представляю, что это может быть.

– А как насчет того, чтобы поговорить об этом с Джудом? Если он бывал в этом погребе, то ему наверняка что-то известно о том, что все это значит.

– Да, но то, что он бывал там, говорит о том, что он может быть замешан в том, что творится, – кричу я, чтобы перекрыть шум шторма. – Как бы то ни было, мне он ничего об этом не сказал.

– А ты его спрашивала? – Когда я не отвечаю, она устремляет на меня многозначительный взгляд. – Как ты можешь узнать, что ему известно, а что нет, или что он то ли делает, то ли не делает, – если ты с ним не поговоришь?

Это явно неплохой совет, совсем не плохой. Однако я все равно инстинктивно готовлюсь сказать нет. Но затем вспоминаю выражение на лице Жан-Клода и передумываю. Может, мне все-таки надо сделать над собой усилие и поговорить с Джудом об этом чертовом гобелене. Может быть, он и правда сможет помочь.

А может, он просто скажет мне что-то, что меня разозлит.

Но в любом случае сейчас, пожалуй, уже пора прямо задать ему этот вопрос.

– Может быть, – соглашаюсь я, когда мы наконец добираемся до крытой площадки для пикника, находящейся справа и слева от середины аллеи. Она осталась здесь с тех времен, когда на острове располагался курорт, и хотя столики на ней выглядят обшарпанными, это все-таки какое-никакое укрытие от разгула стихий, так что в данный момент я однозначно готова воспользоваться ею. – Если мне вообще удастся привлечь его внимание больше, чем на несколько секунд.

– Напиши ему на телефон, – предлагает Ева.

Я цепенею.

– О, думаю, это не…

Она закатывает глаза и выдергивает мой телефон из заднего кармана моих шортов.

– Очевидно, что ваши с ним отношения – что бы они собой ни представляли – находятся на некоем переходном этапе. Он спас тебя сегодня. Причем дважды. К тому же я видела, как он смотрел на тебя, когда нес тебя из подземелья. Он точно не будет против, если ты отправишь ему сообщение.

– Мне плевать, если он будет против, – говорю я. – Меня заботит другое…

– Что именно? – раздраженно говорит она.

– Я не хочу выглядеть…

– Как? – спрашивает она, когда я опять замолкаю.

– Ну, наверное, надоедливой, приставучей, что ли. Ведь сегодня он опять меня поцеловал, а затем опять отверг. О чем это говорит: – «Я поддержу тебя, если я буду тебе нужен»?

– Ну не знаю. А как же насчет того, что он спас тебя от смерти, когда тебя постигло расцепление? – лукаво спрашивает она. – Или насчет того, что он опять же спас тебя от самого мерзкого чудовища на свете? Этот парень определенно ничуть не против того, чтобы поддерживать тебя, когда он бывает тебе нужен. – Она протягивает мне мой телефон. – К тому же никак нельзя назвать приставучей ту, кто просто пытается получить информацию от единственного парня, который, кажется, знает, что происходит. Давай, отправь ему сообщение. Задай ему свой вопрос.

Она права. Я совершенно точно не из тех девушек, которые стоят в нерешительности, гадая, что подумает парень о том, что они делают. И неловкость между мной и Джудом определенно тоже не сделает меня такой. Поэтому я быстро отправляю ему несколько сообщений, отказываясь позволить себе думать о том, ответит он мне или нет.

Я: Ты закончил дела в зверинце?

Я: Тут происходит что-то странное, и я рассчитывала, что смогу с тобой об этом поговорить.

Я: Я имею в виду – что-то еще более странное, чем то, что уже произошло.

Когда он не отвечает, я сую свой телефон обратно в карман и снова трогаюсь с места.

– Вероятно, он до сих пор отсыпает корм для тамошних чудовищ, – говорит Ева.

Теперь уже я сама закатываю глаза, когда мы выходим из относительно безопасного крытого патио и, сделав поворот, идем по дорожке, ведущей к нашему бунгало.

– Знаю. Все в порядке.

– Я знаю, что все в порядке. Я просто хотела сказать, что…

Она замолкает, когда дверь первого бунгало, стоящего у дорожки, вдруг распахивается и чья-то худая мускулистая рука втаскивает ее внутрь.

Глава 43

Привет, Джуд

Она вопит, затем замолкает. Я бегу за ней с колотящимся сердцем, и свернутый гобелен бьет меня по плечу. И оказываюсь лицом к лицу с ухмыляющейся Моцарт.

– Добро пожаловать в наше скромное пристанище, мое и Эмбер, – объявляет она, картинно взмахнув рукой.

– Мы высматривали вас, – добавляет Саймон, закрывая за нами дверь.

– Вы это серьезно? – визжит Ева. – А вы не могли просто написать нам в личку?

– А где бы тут был кайф? К тому же как я могу сохранять свои прежние навыки, если не применять их на практике?

– Если учесть, что твои прежние навыки заключались в том, чтобы с помощью твоего обаяния соблазнять жертв и отбирать у них все ценное, что при них имелось, то меня не очень-то заботит, можешь ты применить их на практике или нет, – парирую я. – Хотя, по-моему, соблазнение отлично удается тебе и здесь.

– Я знал, что ты нравилась мне не зря – для этого была причина, – говорит он мне и заводит нас внутрь бунгало, где Реми, Иззи и Эмбер сидят и болтают между собой, пока из колонки несется песня Люка Коумза «Fast Car»[24]. – Ты всегда знаешь, что делаешь и говоришь, не принимаешь нытья и выражаешься прямо – и перед таким отношением к жизни трудно устоять.

– Я не очень-то понимаю, о чем ты. Есть люди, которым не составляет труда передо мной устоять.

– Ты будешь удивлен, – отвечает он, затем показывает на журнальный столик, на котором выставлены пакеты чипсов, а также несколько видов сладкой газировки и газированной минеральной воды.

– Ага, у вас штормовая вечеринка! – отзывается Ева, подходя к журнальному столику. – Я обожаю эту песню.

– Это ремикс одной старой песни Трейси Чепмен, – говорит Реми. – Если он тебе нравится, то тебе стоит послушать оригинал.

– В самом деле? – У нее делается заинтригованный вид, и она тянется к чипсам. – Тогда вруби его сразу после!

– Мы что действительно занимаемся вот этим? Устраиваем вечеринку в то время, когда нам нужно собирать вещи?

– Собирать вещи? Тоже мне задачка! – Саймон машет рукой, и его глаза цвета освещаемого луной океана опять вспыхивают тем самым блеском, от которого мне становится чертовски неуютно. – Достаточно кинуть в спортивную сумку школьную форму и пару джинсов, и дело в шляпе. Мы же не собираемся отсутствовать долго.

– Это если ураган не сдует всю эту школу к чертям, – сухо замечает Иззи.

Саймон пожимает плечами.

– Тогда положи в сумку побольше нижнего белья и носков. И все будет путем.

Части меня ужасно хочется остаться, хотя я и понимаю, что мне не стоит этого делать. Шторм может усугубиться в любую минуту, и мне совсем не хочется застрять в это время в чужом бунгало. Хотя, с другой стороны, это, кажется, было бы куда приятнее, чем тоскливо слоняться по моей комнате на протяжении следующих нескольких часов. К тому же, пока я буду находиться здесь, Джуд, скорее всего, напишет кому-то из них на телефон, и я хотя бы смогу убедиться, что с ним все в порядке…

– Джуд закончил работу в зверинце и идет сюда, – сообщает Моцарт, протянув мне полотенце. – Так почему бы тебе не бросить эту тряпку, что бы она собой ни представляла, в угол – и не вытереться? Я выложила на кровать спортивные брюки и футболки и для тебя, и для Евы. И попей чего-нибудь, пока ты будешь ждать его.

– Я пришла сюда не в поисках Джуда! – огрызаюсь я, и мне не нужно зеркало, чтобы понять, что мои щеки залил румянец.

– Ты вообще не приходила сюда, – успокаивает меня Реми. – Мы затащили тебя внутрь силой.

А, ну да.

– Мне надо…

Моцарт поворачивает меня в сторону спальни.

– Иди, переоденься, Кумкват.

– Как ты меня назвала? – резко спрашиваю я, подозрительно сощурив глаза.

– О, извини. – Она всплескивает руками. – Я не знала, что старина Сержант Пеппер – это единственный человек, который может называть тебя так. Ошиблась, такое бывает.

Мои щеки тут же из розовых становятся ярко-красными, и я быстро опускаю голову, чтобы скрыть свое смущение. Теперь мне хочется одного – смыться, но если я сбегу, то буду выглядеть еще хуже – еще слабее. Так что пошли они все в жопу.

Я закрываю за собой дверь спальни, затем вытираюсь и торопливо переодеваюсь. Моцарт еще выше, чем я, и округлостей у нее немного больше – так что мне приходится немного подвернуть ее спортивные штаны, чтобы не спотыкаться. Но они сухие и теплые и кажутся просто роскошными после той мокрой дряни, в которой я проходила так чертовски долго. Меня даже не напрягает тот факт, что они красные, как вся форменная одежда Школы Колдер.

Я плюхаюсь рядом с Реми, который берет со столика пакет чипсов со вкусом маринованного укропа и, шевеля бровями, протягивает его мне.

– Откуда ты знаешь, что это мои любимые? – спрашиваю я. Затем, прежде чем он успевает ответить, отвечаю себе сама: – Каролина.

Он улыбается, и на сей раз в его улыбке чувствуется только чуточка грусти.

– Когда вы оказываетесь заперты в одной тюремной камере и проводите там несколько лет, то говорите обо всем. В том числе и о виде чипсов, которые предпочитаешь как ты сама, так и твоя любимая кузина.

– Ясен пень, – бормочу я, и меня охватывает печаль при мысли о том, сколько всего Каролина, должно быть, ему рассказала о нас, чтобы скоротать время в тюрьме, но я стараюсь не поддаться этому чувству. Мне сейчас и без того хватает мучительных эмоций, которые бушуют во мне.

– Кстати, а почему твою кузину вообще упекли в Этериум? – спрашивает Иззи. – Обычно четырнадцать лет – это слишком ранний возраст, чтобы загреметь в такую тюрьму.

– Полно, – отвечает на это Реми, напустив на себя оскорбленный вид, хотя я ясно вижу, что он просто пытается отвести этот вопрос – и внимание – от моей персоны. За что я ему благодарна. Очень. – Я вообще провел там всю мою жизнь.

– Вот именно, – соглашается Иззи, с притворной невинностью глядя на него своими большими голубыми глазами. – И только посмотри, каким ты стал.

– А что? Если говорить без ложной скромности, то, по-моему, результат получился просто отличный.

Она качает головой.

– Ты невыносим.

– О, ты же знаешь, что я привязался к тебе.

– Ага, как привязываются бородавки, – ворчит она.

– Всем нам надо с чего-то начинать. – Он улыбается мне – я в этом уверена – своей самой чарующей улыбкой. – Собственно говоря…

И осекается, когда мимо его головы пролетает нож и втыкается в стену, находящуюся прямо за нами.

Ева, которая только что вышла из спальни, переодевшись, вскрикивает, а все прочие, включая меня, вздрагивают. Но Реми относится к этому спокойно и посылает Иззи воздушный поцелуй, одновременно выдернув нож из стены.

Она в ответ ощеривается, но я замечаю, что она не метает в эту сторону еще один нож и что он не отдает ей тот нож, который она уже метнула.

Я отпиваю глоток газировки «ЛаКруа» чтобы унять тошноту, ожидая, что теперь их разговор вернется на круги своя. Но оказывается, что все они по-прежнему смотрят на меня, ожидая, что я отвечу на вопрос Иззи.

И я отвечаю, хотя не понимаю почему. Наверное, потому, что неким странным образом я чувствую облегчение, говоря о том, что моя родня никогда не обсуждает. – Я понятия не имею, что сделала Каролина. Когда я ложилась спать, все было нормально, но, проснувшись, я обнаружила на своем телефоне несколько пропущенных звонков и текстовых сообщений от нее. Однако было уже поздно. Ее уже отправили в тюрьму, и никто не хотел сказать мне за что.

– А о чем говорилось в ее сообщениях? – спрашивает Эмбер, заговорив впервые после того, как я здесь оказалась.

– Она написала мне, чтобы я позаботилась о Джуде, что ему это будет необходимо. – Я невесело улыбаюсь, потому что мы все знаем, что из этого вышло. – И чтобы я верила, что у нас всегда будет достаточно времени. Вот только оказалось, что это не так. Ее время закончилось слишком быстро.

После этих слов Реми издает какой-то чуть слышный непроизвольный звук, и, повернувшись к нему, я вижу, что его руки сжаты в кулаки так крепко, что костяшки его пальцев побелели. И понимаю, что он винит себя.

Я кладу ладонь на его руку. И ничего не говорю, потому что у меня еще нет слов и я не знаю, появятся ли они у меня когда-нибудь. Но я понимаю – как бы мне ни хотелось винить его, на самом деле он не виноват в том, что Каролина погибла.

Это моя мать отправила ее с острова в тюрьму, хотя в четырнадцать лет она никак не могла сделать ничего, чтобы заслужить такое. Но моя мать упекла ее в Этериум все равно, и вот теперь Каролины больше нет.

У нас с моей матерью произошла крупная ссора, самая худшая из всех, которые у нас когда-либо были, после того, как проснувшись утром, я обнаружила, что Каролина пропала, что моя мать отправила ее в тюрьму. Я умоляла ее вернуть мою кузину, умоляла ее отменить свое решение. Говорила ей, что она вынесла Каролине смертный приговор.

Моя мать была не согласна, она заявила, что сделала то, что должна была сделать, чтобы уберечь тех, кто ей дорог, и что вся эта ситуация – не мое дело. Она вела себя со мной так, чтобы однозначно заставить меня зарубить себе это на носу, прежде чем позволила мне уйти. И, когда все стало совсем скверно, с минуту мне казалось, что она и меня отправит в тюрьму, вслед за моей кузиной. Но вместо этого она – кроме всего прочего – заставила меня после уроков в течение месяца обихаживать криклеров, что продолжила делать и потом.

После этого все стало другим, не таким, как прежде.

Между моей матерью и мной.

Между мной и Каролиной, поскольку нас разлучили.

И между мной и Джудом, поскольку в тот день он решил, что нам больше нечего сказать друг другу. Хотя мне всегда было, что ему сказать. И вряд ли когда-нибудь настанет время, когда это будет не так.

Вся эта боль обрушивается на меня, и мгновение мне хочется только одного – убраться отсюда как можно быстрее. Но это только выставит меня трусихой – чего я не могу себе позволить, пусть даже все эти люди, похоже, хотят подружиться со мной.

Но внешность обманчива, особенно когда все вроде бы выглядит хорошо и все вокруг вроде бы чувствуют себя нормально. Поэтому я остаюсь на месте и даже заставляю себя съесть немного чипсов со вкусом укропа, которые дал мне Реми. Но никому не обязательно знать, что в моем рту они сейчас имеют вкус опилок.

Прежде чем я успеваю придумать, что еще можно было бы сказать, из колонки начинает звучать песня «Dead of Night»[25] в исполнении Орвилла Пека. Ну, разумеется, только этого мне не хватало.

– Сделай звук погромче, – говорит Эмбер, обращаясь к Моцарт.

Та увеличивает громкость, и этот ритм, мрачный и меланхоличный, наполняет собой комнату и мои чувства.

Всякий раз слушая эту песню, я могу думать только об одном – о Джуде. Быть может, именно поэтому я нисколько не удивляюсь, когда дверь распахивается, и входит он, выглядя таким же мрачным и таинственным, как сама эти песня.

Глава 44

Я мог бы полностью запечатлеть тебя на гобелене

Первое, что я замечаю, – это то, что он только что закончил кормить и обихаживать не менее шести монстров и все же на нем нет ни царапины – даже от когтей криклеров.

А второе – это то, что он совсем не выглядит довольным.

Как только за ним закрывается дверь, он встречается взглядом со мной, и я вижу в его глазах ничем не прикрытую муку. Я пытаюсь спросить его, в чем дело, но прежде, чем я успеваю сказать хоть одно слово, его взгляд блокируют эмоциональные ставни, и ни мне, ни кому-либо еще в комнате не удается задать ему этот вопрос.

Хотя никто этого вроде бы не замечает. Надо думать, потому, что им он кажется таким всегда.

– Как все прошло? – спрашивает Моцарт, протягивая ему бутылку воды.

Джуд пожимает плечами.

– Все было путем. Но я не могу здесь остаться. Мне надо… – Он вдруг замолкает, проглотив то, что собирался сказать.

Моцарт, Саймон и Эмбер переглядываются, но ничего не говорят, меж тем как песня доходит до припева – и все остальные тоже молчат.

Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но он ничего не говорит. А просто прислоняется к стене и выпивает бутылку в два долгих глотка. И при этом даже не смотрит на меня.

Во мне вспыхивает обида, но я подавляю ее. Потому что, несмотря на все происходящее, дело тут не во мне. А в том, что происходит внутри него самого. И я не могу отделаться от мысли, что он не смотрит на меня потому, что боится, что я догадаюсь, в чем тут суть.

Допив бутылку, Джуд бросает ее в сторону маленького бака для перерабатываемых отходов, стоящего в углу кухни, притом даже не глядя на него. И секунду спустя бутылка приземляется прямо в него, даже не задев его краев.

– Выпендрежник, – бормочет Саймон, закатив глаза.

Но внимание Джуда уже переместилось на свернутый гобелен в углу комнаты.

– Что это такое? – хрипло спрашивает он.

И поскольку мне хочется получить от него ответы, я делаю то, чего не делала ни с кем другим, – а именно говорю ему правду об этом гобелене. И пристально смотрю на его реакцию.

– Это просто одна штука, которую я нашла на другой стороне острова. Это и есть то, о чем я писала тебе на телефон. – Я наблюдаю за ним, пытаясь оценить его реакцию. Известно ли ему что-то о том, что может делать этот гобелен? И, если да, почему он так настойчиво требовал, чтобы я держалась от него подальше?

Мне казалось, что такое невозможно, но каким-то образом его лицо делается еще более бесстрастным, однако при этом видно, что ему не по себе.

– Он по-настоящему клевый, – начинает Ева. – Он делает то, что…

И осекается, когда я бросаю на нее предостерегающий взгляд.

– Что именно он делает? – В темных глазах Эмбер читается острый интерес, когда она смотрит то на Джуда, то на меня.

– На нем просто изображен остров тогда, когда он еще был курортом, – отвечаю я. – Ничего особенного.

Я уверена, что один глаз Джуда дергается, когда я произношу свои последние слова. Что заставляет меня подозрительно сощуриться. В чем же тут дело? В том, что я забрала гобелен из погреба? Или в том, что мы с Евой можем знать его секрет? И если так, то что с того? Почему этот гобелен так много значит для Жанов-Болванов? И, похоже, для самого Джуда?

– Мне, наверное, надо идти… – начинаю я.

Одновременно Саймон замечает:

– А вы знаете, чего действительно не хватает этой вечеринке? – И встает на ноги.

– Второго бензинового генератора? – отзывается Моцарт, когда электрические лампочки вдруг начинают мигать.

Я замираю с бешено бьющимся сердцем, ожидая, что моя мантикора проявится опять. Но этого не происходит – и, насколько я могу понять, с остальными тоже не происходит ничего такого. Возможно, тетя Клодия была права, и дядя Кристофер действительно сумел все поправить.

Мне бы хотелось сказать, что я разочарована, но после того, что случилось со мной недавно, я не испытываю ничего, кроме облегчения, – во всяком случае, пока.

– Я собирался предложить поиграть в «Я никогда не…», – говорит Саймон, и все его тело мерцает так, что я не могу отвести от него взгляда. Реми прав. Вся эта история с сиренами действительно путь в никуда. – Но думаю, твое предложение тоже имеет право на существование.

– Не смеши мои тапочки, – фыркает Эмбер. – Мы сейчас заперты в школе посреди чертова Мексиканского залива. Куда лучше было бы поиграть в игру, называемую «Возможно, когда-то давно я сделал что-то плохое».

Я не могу удержаться от смеха, потому что, хотя Эмбер, возможно, и крепкий орешек, временами она может быть права.

– Ладно, ладно, а как насчет игры «Признание или исполнение желания»? Но я не стану целоваться с Джудом опять. – Саймон изображает содрогание. – На вкус он как перечная мята.

– Нет, вкус у него как… – Я осекаюсь, поняв, что, если продолжу, то выдам себя.

К счастью, все остальные слишком заняты, хохоча над грозным взглядом, который Джуд устремляет на Саймона, чтобы заметить мой промах. То есть все, кроме Реми, который внимательно наблюдает за мной.

Отчаянно желая заставить его сосредоточиться на чем-то помимо моего нелепого косяка, я выпаливаю первое, что приходит мне на ум.

– Мы могли бы поиграть в «Две правды и ложь», – предлагаю я.

– Вот оно, – говорит Саймон и улыбается до ушей. – Именно это я и имел в виду.

– Что хорошего из этого вообще может получиться, если большинство присутствующих почти не знают друг друга? – спрашивает Иззи тоном, говорящим, что такое положение дел вполне устраивает ее.

– В этом-то и состоит самый прикол! Это сделает наши догадки особенно интересными, – отвечает ей Ева, и, как ни странно, видно, что ей и правда интересно, хотя я предложила эту игру просто потому, что была в отчаянии и мне больше ничего не пришло на ум. – К тому же, судя по всему, сегодня вечером нам все равно больше нечем заняться.

– А что, если мы не хотим узнавать друг о друге больше? – ворчит Эмбер. Но, когда у Евы вытягивается лицо, быстро сдает назад. – Не обращайте на меня внимания. Мне, наверное, просто надо что-то съесть.

Моцарт берет пакет чипсов и кидает его ей в лицо. Она ловит его, затем показывает своей соседке средний палец и, открыв пакет, засовывает горсть чипсов себе в рот.

– Ладно, – говорит Саймон, взяв со столика еще один напиток. – Ну, кто начнет?

Но никто не начинает, что, по правде сказать, ничуть не удивляет меня. Одно дело – выслушивать секреты других, и совсем другое – выложить что-то о себе самом. Я ожидаю, что Джуд повернется и уйдет, но он не сдвигается с места.

Вместо того чтобы смыться, он просто ждет и наблюдает – и, хотя я и не могу сказать, чего именно он ждет, я уверена, что игра не имеет к тому никакого отношения.

Пока ветер снаружи воет, заставляя дребезжать окна и ходить ходуном кресла, стоящие на крыльце, мы все вопросительно смотрим друг на друга, и тут Ева наконец говорит:

– Я начну.

Правда, прежде чем действительно начать, она долго пьет свою газировку.

– Итак, первое – я родилась в Пуэрто-Рико и по окончании этой школы хочу вернуться туда. Второе – я ужасно боюсь высоты. И третье – я понятия не имею, какая из природных стихий дает мне мою магическую силу.

Ничто из того, что она говорит, не удивляет меня – и я сразу же понимаю, что ложь – это то, что она боится высоты. Только на прошлой неделе я наблюдала, как она свешивается с крыши нашего бунгало, развешивая гирлянду лампочек на наших водосточных желобах, чтобы «придать домику веселенький вид».

И я ничуть не удивлена тем, что она не знает, какая из стихий дает ей силу – она почти не имела возможности исследовать свою магическую силу до того, как ее отправили в Школу Колдер. Ее упекли сюда потому, что она пыталась сотворить самые простые, элементарные чары, которые только может сотворить ведьма, – а именно зажечь свечу, используя колдовство. Но, к несчастью, что-то с этими чарами пошло не так, ужасно не так, и в результате она спалила весь свой многоквартирный дом. Несколько человек погибло, и куча народу пострадала. С тех пор Ева ужасно боится огня.

– Я бы сказал, что ложь – это то, что касается природных стихий, – предполагает Саймон. – Я уверен, что ведьмы могут нутром чувствовать, с какой из стихий они имеют сродство.

– И это говорит русал, старающийся как можно больше времени проводить в воде, – подкалывает его Эмбер.

– Я не русал, я сирена, – многозначительно возражает он. – Это не одно и то же.

– У тебя есть хвост, жабры, и ты обитаешь в воде, – парирует она. – По мне, так это одно и то же.

Саймон больше не произносит ни слова, но продолжает смотреть на нее. Сперва мне кажется, что это потому, что он раздражен, но затем я гляжу на его лицо.

И не могу отделаться от мысли о том, как хорошо он смотрится со своими темными глазами и мерцающей кожей. И о том, как восхитительно от него пахнет. Я подаюсь вперед, пытаясь лучше разобрать этот запах, и понимаю, что он состоит из всех моих любимых ароматов. Ароматов ванили, кардамона, меда, лимона, слившихся воедино таким образом, что мне хочется поспешно придвинуться к нему еще ближе. А когда он произносит:

– Я сирена, – у меня возникает такое чувство, будто эти слова проникают в самые поры моего тела.

Я делаю глубокий вдох, втягиваю его аромат в себя еще глубже, и…

– Брось это, – рычит Джуд и вдруг оказывается уже не на другом конце комнаты, а рядом со мной. Его рука ложится на мое плечо и мягко тянет меня назад, пока я не перестаю подаваться вперед и снова не распрямляюсь.

Сперва я чувствую себя оскорбленной, мне кажется, будто он приказывает мне, приказывает остановиться, хотя я и так ничего не делаю. Но, когда он склоняется ниже, я улавливаю его собственный запах, аромат меда и кардамона, и понимаю, что запах, исходящий от Саймона, – это всего лишь жалкая имитация.

Я непроизвольно делаю глубокий вдох и внезапно чувствую, что Джуд прямо здесь, внутри меня самой. Заполняя собой все закоулки моего существа, которые пустовали, которые спали все эти три года. Затем он поднимает голову, смотрит мне в лицо, и я падаю в его разные глаза, похожие на калейдоскоп. И продолжаю падать, падать и падать.

– Вот в этом, друзья мои, – говорит всем нам Саймон, щелкнув языком, – и заключается разница между русалом и сиреной – даже такой, чьи магические способности заблокированы.

Эти слова напоминают мне, где я нахожусь, и я отрываю свой взгляд от взгляда Джуда. И вижу, что все остальные, находящиеся в комнате, медленно моргают, будто пробуждаясь от транса. Я смотрю на Саймона, который шевелит бровями, и до меня наконец доходит, что сейчас произошло. Эмбер попыталась поднять его на смех, и он отреагировал, показав ей, что может сделать сирена.

Эмбер бормочет:

– Какой же ты придурок! – и кидает в него чипс.

Саймон ловит его и ухмыляется.

– Полно, я просто проводил наглядную демонстрацию, – мурлычет он и кладет чипс в рот.

– Думаю, следующим должен стать ты сам. В наказание за эту твою «наглядную демонстрацию». – Я пальцами изображаю в воздухе кавычки.

Он пожимает плечами.

– Но сначала Еве придется сказать мне, в чем именно состояла ее ложь. Это касалось природных стихий, да?

– Собственно говоря, речь шла о страхе высоты. Я нисколько ее не боюсь.

– Значит, тебе нравится летать? – спрашивает Эмбер, внезапно заинтересовавшись этим разговором.

– Нет, мне никогда это не нравилось. В моей прежней жизни, до того, как я оказалась здесь, я даже не была знакома со многими перевертышами.

– Я возьму тебя в полет, – предлагает Эмбер. – Когда мы закончим школу. Я хочу сказать, в том случае, если ты этого захочешь.

Ева оживляется.

– Да, мне бы этого хотелось.

– Тогда мы сделаем это. – Эмбер выглядит счастливой как никогда. Но как только она понимает, что мы смотрим на нее, ее всегдашний хмурый вид возвращается. – Кто следующий?

– Я побывала в сорока семи странах. Собственно говоря, мне сейчас сорок восемь лет. И я никогда никого не убивала. – Иззи зевает, запустив руку в свои длинные рыжие волосы, и по выражению ее лица ясно, что ей все равно, понимаем ли мы, лжет она или нет.

– Э-э-э, это было… – На лице Саймона отражается растерянность, как будто он понятия не имеет, что сказать. И я его не виню. Это нелегко уложить в голове… и если попытаться уразуметь, что из этого является ложью, то у тебя просто может снести крышу.

Я смотрю на Джуда, пытаясь понять, что он думает, но, похоже, он даже не слышал Иззи. Он сидит рядом со мной, но его взгляд не отрывается от свернутого гобелена в углу, глаза прищурены, и он постукивает ногой, как делает всегда, когда пытается что-то понять.

– Я голосую за сорок семь стран, – говорит Моцарт, подавшись ко мне и протянув мне бутылку минеральной воды «Топо-Чико».

Я приподнимаю бровь, но она только ухмыляется и шепчет:

– У тебя такой вид, будто тебя мучает жажда.

Мое лицо смущенно вспыхивает – я понимаю, что она говорит не о газированной минералке, – и отрываю взгляд от Джуда.

– Она говорит правду? – с любопытством спрашивает Ева. – В скольких странах ты побывала на самом деле?

– Это все вранье, – говорит Реми и откидывается назад, вытянув ноги и опираясь на локти.

– Все? – верещит Ева, и я понимаю, что она думает о последней лжи Иззи. – Но по правилам нашей игры…

– Я вас умоляю. – Иззи закатывает глаза. – Я только-только познакомилась с вами, ребята. Вы же не думаете, что я и впрямь расскажу вам что-то о себе, разве не так?

– Но кое-что ты о себе сейчас все-таки рассказала, – говорю я, потому что эта игра всегда доказывает мне, что ложь о человеке говорит о нем не меньше, чем правда. И Иззи не единственный человек в этой школе, которому случалось убивать других людей – будь то нечаянно или нет. Одно то, как ловко она пускает в ход ножи, говорит, что это правда, и притом совсем не удивительная.

Но что удивляет и заставляет меня задуматься, так это то, что она солгала об этом. Вопрос вызывает только одно – что эти три утверждения такое: просто ложь, брошенная невзначай, или же она выбрала их потому, что ей хотелось бы, чтобы они были правдой?

Следует неловкое молчание – и это молчание напоминает мне, что несмотря на то, что мы с Иззи пережили вместе, я на самом деле совсем не знаю ее. Я не знаю никого из присутствующих в этой комнате, кроме Евы… и, возможно, Джуда.

О, когда-то я знала его. Но теперь? Он все время то смотрит на этот гобелен, то выглядывает в окно, как будто ему хочется находиться где угодно, только не здесь. Что же я пропустила за эти последние три года?

Мы все переглядываемся, пытаясь понять, что нам сказать и сделать в следующую минуту? А затем Саймон, должно быть, решает, что пошло оно все в жопу, и говорит:

– Похоже, сейчас моя очередь.

Он дает нам выбор между Я потопил две дюжины кораблей, мне нравится искать затонувшие сокровища, и я пишу стихи о неразделенной любви — и все эти три утверждения кажутся мне вполне похожими на правду.

Но Эмбер только смеется.

– Ты же сирена. Так что твоя любовь никак не может быть безответной.

Я ожидаю, что он скажет что-то о своем явном увлечении ей, но вместо этого он только качает головой.

– По-моему… – начинает Саймон, но Эмбер перебивает его.

– В самом деле? Кого в этой школе ты не можешь обаять, если захочешь? Особенно если принять во внимание ту наглядную демонстрацию, которую ты только что нам показал. – Она явно не готова оставить это, и части меня хочется спросить ее, как она может быть такой тупой. Тем более что Саймон продолжает смотреть на нее, пока Джуд и Моцарт смотрят куда угодно, только не на нее.

Потому что я определенно не единственная, кто понимает, что он так явно пытается ей сказать. А она так же явно не понимает к чему он клонит. Что касается меня, то я просто не могу взять в толк, потому ли это, что она действительно такая непонятливая, или потому, что она не хочет ничего понимать.

Моцарт прочищает горло, но Эмбер не обращает внимания и на нее, явно ожидая ответа от Саймона, который тот однозначно не собирается облекать в слова. Так что Моцарт прочищает горло опять. И опять. И опять…

– Ты собираешься отхаркнуть комок шерсти или нет? Ты же дракон, а не какой-то там чертов человековолк! – восклицает Эмбер, оторвав свой взгляд от взгляда сирены.

– Я хотела дождаться своей очереди, – говорит она, досадливо прищурив глаза.

Эмбер вскидывает руки:

– Ну тогда чего же ты ждешь? Давай!

Моцарт секунду раздумывает – я не могу сказать о чем, то ли о том, что именно она сейчас скажет, то ли о чем-то другом, но тут она продолжает:

– Я дракон. Я пробыла на этом острове три года. И… я вегетарианка.

В течение нескольких секунд ответом ей служит гробовое молчание. А затем мы все одновременно разражаемся смехом.

– Эй, что тут смешного? – озадаченно спрашивает она.

– Ты… – начинает Саймон, но затем принимается так хохотать, что не может закончить свою реплику.

– Я что? – Ее замешательство превращается в обиду.

– Мы просто не можем решить, – говорю я ей, подавляя смех, все еще пузырящийся во мне, – совсем ты не умеешь играть в эту игру или же ты, наоборот, настоящий гений.

После этих слов Моцарт охорашивается:

– Я гений, ясен пень.

– Думаю, ложь – это то, что ты вегетарианка, – иронично говорит Эмбер. – Если учесть, что на обед ты умяла три сэндвича с индейкой.

– Выходит, я для вас открытая книга. – Моцарт пожимает плечами. – Что ж в этом нет ничего плохого.

– Да, совсем ничего, – соглашаюсь я, но при этом продолжаю ухмыляться, как и все остальные.

Очередь в игре доходит до Реми и меня, но ни он, ни я не произносим ничего, что могло бы кого-то потрясти, – вероятно, потому, что нас с ним объединяет общая проблема. Нам никогда не представлялся случай что-либо предпринять, потому что мы всю свою жизнь провели взаперти.

И вот теперь настает черед Джуда. И я невольно затаиваю дыхание, гадая, что же он в конце концов собирается сказать.

Глава 45

Четыре Жана-Болвана и ложь

По какой-то причине Джуд нисколько не беспокоится о том, что теперь очередь дошла до него, хотя это нисколько не отличается от того, что говорят все остальные. Но прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук в дверь.

– Как ты думаешь, кто это? – спрашивает Саймон. – Все, кто нам нравится, и так уже находятся в этой комнате.

Эмбер фыркает.

– А также и те, кто нам не нравится.

Я пытаюсь не принимать на свой счет то, что она смотрит прямо на меня, говоря это, но я уверена, что она имеет в виду именно меня, так что…

– Веди себя прилично! – призывает Саймон, покачав головой.

– Вероятно, это кто-то из учителей, желающий удостовериться, что мы находимся там, где нам полагается быть, – предполагает Моцарт, встав, чтобы открыть дверь. – Похоже, наша вечеринка подошла к концу.

Иззи смотрит на Джуда.

– Выходит, этот стук в дверь спас тебя? – удивляется она, подняв брови.

Он пожимает плечами, будто говоря: «это сказала ты, а не я», затем вскакивает на ноги, когда Моцарт отходит назад и становится видно, что в дверях стоят все четыре Жана-Болвана.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает Моцарт, высоко вскинув брови.

– Я знаю, что здесь среди вас находится эта мантикора, – рычит Жан-Люк. – Мы хотим с ней поговорить.

Брови Моцарт взлетают еще выше.

– Поберегись, темный эльф, не забывай, с кем ты говоришь. – Она произносит это спокойно, но ее тело чуть заметно поворачивается, как бы говоря, что, хотя она и не нарывается на неприятности, она более чем способна справиться с ними, если эти говнюки желают мутить воду.

– Это ты поберегись, драконша, якшаясь с ними, – едко отзывается Жан-Клод. – Как бы тебе это не аукнулось.

– Драконов не взять на слабо, – парирует Моцарт с улыбкой, в которой видны все ее зубы. – Возможно, вам стоило бы поискать парочку троллей, чтобы обменяться шутками с ними.

– Возьмите эту мантикору, – приказывает Жан-Люк тоном, который я слышала слишком часто, чтобы не насторожиться. – Сейчас же.

Джуд тотчас сдвигается с места и заслоняет меня, но мне совершенно не хочется, чтобы он или кто-то другой сцепился с Жанами-Болванами, защищая меня.

Ева качает головой, глядя на меня, но я не обращаю на нее внимания и встаю, чтобы они могли видеть меня.

– Вот я, здесь.

Джуд чуть слышно рычит на меня и опять становится между Жанами-Болванами и мной.

– Где он? – спрашивает Жан-Жак.

И поскольку мне не нравится его тон, я делаю вид, будто не понимаю.

– Где что?

Но это, видимо, только злит Жанов-Болванов еще больше, потому что внезапно Жан-Люк ощеряется и отталкивает Моцарт в сторону, чтобы без приглашения вломиться в ее бунгало.

Что приводит всех остальных в комнате в полную боевую готовность.

– Не смейте дотрагиваться до нее, – рычит Саймон тоном, которого прежде я никогда не слышала от этой игривой беззаботной сирены.

Между тем Джуд оказывается на другом конце комнаты еще до того, как Жан-Люк успевает сделать хотя бы еще один шаг внутрь.

За Джудом перед дверью сразу же становятся Эмбер и Реми, и даже Ева сжимает кулаки, встав рядом со мной.

Только Иззи остается на месте, но она водит языком по своим клыкам таким образом, который, как я успела выяснить, означает, что она раздражена. И в обеих руках она держит по ножу.

Что до Моцарт, то, судя по ее виду, ей хочется поджарить Жанов-Болванов себе на ужин.

Обходя их, чтобы оказаться перед Жанами-Болванами – потому что я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за меня, – я вдруг начинаю понимать, что именно моя мать пытается предотвратить, блокируя магические способности учеников. Потому что что-то подсказывает мне, что если бы Моцарт сейчас имела доступ к своему дракону, то эти темные эльфы уже были бы поджарены на ее драконьем огне.

Потому что эти люди, с которыми я только что ела чипсы, которые играли в игры и поддразнивали друг друга, внезапно становятся намного, намного более похожими на трудных подростков, которых отправили в Школу Колдер именно из-за их проблем. Мрачные, опасные и готовые на все – они внушают не просто страх.

Она вселяет настоящий ужас.

– А ну, убирайся из моего дома на хрен, – говорит Эмбер Жан-Люку. Ее голос тих, тон ровен и почему-то от этого он кажется еще страшнее. – Сейчас же.

Его взгляд встречается с моим, и он щурит глаза, так что они превращаются в щелки.

– Я знаю, что ты пытаешься провернуть, Колдер, но тебе придется сдать назад или мы заставим тебя это сделать.

– Убирайтесь. Отсюда. На. Хрен, – говорит Моцарт, повторяя то, сказала Эмбер. Только она толкает Жан-Люка в грудь, как он только что толкнул ее саму.

Он выходит из себя и замахивается на нее кулаком, целясь в лицо, и я бросаюсь вперед, чтобы остановить его. Мне уже доставалось от его кулаков, я знаю, каково это, и мне совсем не хочется, что бы то же случилось и с Моцарт за попытку защитить меня.

Однако я находилась слишком далеко, чтобы успеть вовремя добраться до него.

Но Джуд успевает перехватить удар. Его рука оказывается перед лицом Моцарт в последнюю секунду.

Кулак Жан-Люка впечатывается в его ладонь, и Джуд обхватывает его пальцами. И начинает сжимать.

Проходит пара секунд, и ярость на лице Жан-Люка сменяется выражением боли. Которое тут же уступает место страху.

– Перестань, чувак. Нам нужен только гобелен, – задыхаясь, хрипит Жан-Люк, тщась вырвать свой кулак из хватки Джуда. – Отдай его нам, и мы уйдем.

Но Джуд, похоже ничего не замечает – ни его попыток освободиться, ни его слов, а просто продолжает сжимать, даже когда колени Жан-Люка подгибаются, и он валится на пол.

– Перестань, чувак. Хватит. Отпусти его, мать твою. – Жан-Жак делает шаг вперед.

Когда Джуд даже не смотрит на него, Жан-Жак бросается на него, подняв кулаки. Одновременно Жан-Клод и Жан-Поль пытаются схватить его.

Но никто из них не успевает даже прикоснуться к Джуду.

Саймон хватает Жан-Жака и отбрасывает его на другой конец комнаты.

Моцарт наносит сильнейший удар ногой по яйцам Жан-Клода.

А я ставлю подножку Жан-Полю. Я не имела намерения сделать так, чтобы он врезался в Реми, но, когда тот укладывает его на пол метким ударом локтем в горло, я не могу сказать, что мне жаль.

Жаны-Болваны вскакивают на ноги – и теперь они намного, намного злее, чем были вначале. Что нисколько не удивляет меня.

Всю свою жизнь они получали все, чего хотели. Они спекулируют на своей репутации, своих деньгах, своем влиянии и на том страхе, который все это внушает. Они делают все что хотят. И когда кто-то говорит им «нет», что случается нечасто, они пускают в ход все средства, чтобы превратить это «нет» в «да».

Вот почему за последние три года я не раз и не два получала кулаком в лицо и в другие части моего тела… но это все-таки лучше, чем поднять лапки вверх и позволять им творить все, что им угодно.

– Мы не уйдем отсюда без этого гобелена, – рычит Жан-Люк. И, когда он размахивается кулаком на этот раз, на обеих его руках надеты латунные кастеты.

Джуд уворачивается от удара, но оказывается, настоящей целью Жан-Люка был не он. В последнюю секунду Жан-Люк успевает развернуться и нацеливает свой удар прямо в меня.

Я, спотыкаясь, пячусь, пытаясь избежать его, но понимаю, что для этого я недостаточно проворна. Мне никак не удастся увернуться от его кулака.

Но тут Джуд бросается ему наперерез быстрее, чем я когда-либо считала возможным, и в последнюю секунду заслоняет меня своим телом. И кулак Жан-Люка с силой врезается в его ребра.

И честное слова, я слышу, как хрустит кость.

Глава 46

Вечеринка – это такая сладкая печаль

Джуд не шевелится. Собственно говоря, я даже не уверена, что он дышит. Хотя, честно говоря, мне кажется, что сейчас все затаили дыхание. Даже Жан-Люк, который, похоже, так же потрясен, как и все остальные, что ему вообще удалось ударить Джуда.

– Какого чер… – начинает Моцарт, но тут же замирает, когда комнату вдруг наполняет знакомое щебетание миз Агилар.

– Эмбер, Моцарт! Вам не следует держать вашу входную дверь открытой посреди шторма. – В открытую парадную дверь просовывается салатовый зонтик, за которым следует моя учительница английского языка и литературы, одетая в такой же салатовый плащ.

– Дождь может испор… – Она осекается на полуслове, и ее ярко-голубые глаза широко раскрываются, когда смотрит сначала на Джуда, затем на Жан-Люка, затем на меня, затем на Эмбер. – О боже! Что тут происходит?

– Они как раз собирались уходить, миз Агилар, – начинает Моцарт.

Жан-Клод смотрит на своих дружков с самоуверенной улыбкой, как бы говорящей: «я с этим справлюсь», и поворачивается, чтобы – у меня нет в этом никаких сомнений – опять начать терроризировать миз Агилар. Однако на этот раз она не одна, как бывает на уроке. Прямо за ней в открытую дверь входит мистер Дэнсон, наставник по управлению гневом и человек на редкость крутой и бескомпромиссный. И если на ее лице написана растерянность, то он явно раздражен.

– Вы наконец скажете мне, что тут происходит, черт возьми? – рявкает он, оглядев нас всех одного за другим.

– Мы просто… – начинает Моцарт, но он обрывает ее.

– Вы просто устроили штормовую вечеринку, – доканчивает он своим низким грубым басом, наполняющим комнату, хотя он ничуть не повысил голос. – И это несмотря на то, что всем вам полагается сейчас быть в своих бунгало.

– Вообще-то, я… – начинает Эмбер.

– Не умничай, Коллинз. Пусть это и твое бунгало, но сейчас это говорит отнюдь не в твою пользу. – Он переводит взгляд на Жанов-Болванов, двое из которых медленно бочком пытаются добраться до угла, где я положила свернутый гобелен.

– Не думайте, будто я не знаю, что вы явились сюда затем, чтобы заварить кашу, – грозно говорит он. – Сейчас же убирайтесь.

– Мы пришли, чтобы поучаствовать в вечеринке, – пытается вывернуться Жан-Поль.

– Все, вечеринка закончена. – Густые брови Дэнсона сердито сходятся вместе, и он резким кивком показывает на дверь. – Пошевеливайтесь.

– Само собой, – говорит Жан-Клод и пытается изобразить то, что, по его мнению, являет собой очаровательную улыбку. Хотя вместо этого он только выставляет себя конченым придурком. – Нам только надо взять…

– Давайте проясним ситуацию. Я точно не знаю, что тут происходит, но знаю, что вы задумали что-то недоброе. А значит, я выйду отсюда только с вами четверыми. А поскольку я собираюсь выйти прямо сейчас… – Он склоняет голову набок. – Я уверен, что вам понятно, к чему я клоню, верно?

– Да. – Жан-Клод чуть слышно бормочет что-то, чего я не могу расслышать, но мистер Дэнсон, похоже, слышит, поскольку он грозно щурит глаза – и, пересекши комнату одним прыжком, хватает Жан-Клода за шиворот его футболки.

– Прямо сейчас значит прямо сейчас, – говорит он и выпроваживает Жан-Клода из комнаты – прямо за остальными тремя Жанами-Болванами, которые теперь со всех ног бросаются к двери. Похоже, Дэнсон один из тех немногих людей на этом острове, кого они не могут ни купить, ни запугать.

Должна признаться, что это заставляет меня отнестись к нему с большей симпатией.

– Все остальные также должны уйти, – произносит миз Агилар монотонным голосом, который – я это знаю – по ее мнению, звучит строго. – Вы уже нарушили комендантский час, и мне полагается доложить о вас. Но, если вы отправитесь в свои бунгало прямо сейчас, я сделаю вид, будто ничего этого не было.

Она поворачивается и направляется к тесному парадному крыльцу, но перед этим машет мне рукой и шепчет:

– Привет, Клементина! Привет, Джуд!

Я улыбаюсь ей в ответ – она выглядит и ведет себя так смехотворно, что, глядя на нее, невозможно не улыбнуться – и, быстро скосив взгляд на Джуда, вижу, что то же самое делает и он. Во всяком случае, он слегка приподнимает уголки своих губ, что у него служит заменой настоящей улыбке.

Я иду в угол, чтобы забрать гобелен, но его уже успела забрать Ева. Она бросает на Джуда многозначительный взгляд – так она дает мне понять, чтобы я задержалась и поговорила с ним, – прежде чем изобразить ужасную усталость и показать, что она сама отнесет гобелен в наше бунгало.

Реми, Иззи и Саймон по одному выходят вслед за ней и расходятся в разные стороны – Реми и Иззи к своим бунгало в задней части территории общежитий выпускного класса, а Саймон поперек главной аллеи к своему.

В итоге Джуд и я остаемся молча стоять, уставясь друг на друга, пока миз Агилар не заглядывает в комнату опять и не говорит:

– Идите и вы двое. Завтра на складе у вас будет уйма времени для того, чтобы вот так стоять и пялиться друг на друга.

От ее слов меня пронзает стыд, и я чуть ли не бегу к двери. Джуд следует за мной более медленным шагом, а Моцарт кричит нам вслед:

– Не делайте ничего такого, чего бы не сделала я!

Миз Агилар довольно кивает, затем поворачивается, и я, схватив свое пончо, сбегаю по ступенькам крыльца. Но не успеваю я добежать даже до нижней ступеньки, как Джуд кладет руку мне на плечо.

– Я могу поговорить с тобой? – спрашивает он, повысив голос, чтобы перекричать шторм.

Мое сердце начинает биться часто и гулко.

– Конечно, – отвечаю я, тоже повысив голос, ожидая, что он скажет что-то по поводу того, что произошло между нами всего пару часов назад.

Но, когда я поворачиваюсь к нему, его лицо сурово, и я чувствую, как проблеск надежды во мне гаснет. И это еще до того, как он говорит:

– Ты должна отдать мне этот гобелен.

Я в какой-то мере ожидала от него этих слов, и все же они поражают меня больше, чем я ожидала, – и больше, чем мне бы того хотелось. Но то, что у меня голова идет кругом, отнюдь не значит, что я облегчу ему дело. Ведь сам он не сделал ничего, чтобы облегчить дело мне самой.

Есть тысяча вещей, которые мне хочется сказать ему сейчас, тысяча вопросов, которые мне хочется ему задать, но, чувствуя, как меня хлещет ветер, я начинаю с самого простого:

– Почему?

– Что ты хочешь сказать этим своим «почему»? – Похоже, мой вопрос поразил его. – Если ты и дальше будешь за него цепляться, то Жан-Люк и его прихвостни продолжат преследовать тебя. Это все равно что намалевать на твоей спине мишень.

– А тебе-то что? Это же моя спина.

Его глаза темнеют и словно начинают вихриться, как это бывает, когда он бывает особенно выведен из равновесия. Что устраивает меня – значит, он наконец понимает, что к чему.

– Послушай, Оранжело[26], сейчас не время упрямиться. Ты должна позволить мне забрать этот гобелен.

– А ты должен сказать мне, что происходит, Пенни Лейн[27]. Потому что твой интерес к этому гобелену имеет куда большее значение, чем простая защита меня от Жанов-Болванов.

– От кого?

– От Жанов-Болванов, – рычу я. – Этим именем я их называю.

Он улыбается улыбкой, которая на устах большинства была бы похожа на гримасу, но на лице Джуда однозначно остается улыбкой.

– Неплохая аллитерация, – замечает он.

– Ты меняешь тему, – парирую я. – Ты же знаешь, что мог бы перестать играть в игры и просто сказать мне, в чем дело.

– Ты думаешь, я играю в игры? – На его лице написана такая же напряженность, какая звучит и в его словах.

– Я не знаю, что думать! – парирую я. – Потому что ты не хочешь говорить со мной. Ни о чем!

– Это не так-то просто!

– А по-моему, это как раз очень легко. – На этот раз я не стану отступать чтобы ему было комфортно, потому что куда меньше я беспокоюсь о том, как бы не вывести его из равновесия, чем получить ответы, которые он не хочет мне дать. – Просто сделай глубокий вдох, открой рот и выкладывай то, что ты имеешь сказать.

Он открывает рот, затем закрывает его. Досадливо запускает руку в волосы, затем снова открывает рот. И снова закрывает

– Неужели тебе и впрямь так уж трудно быть честным со мной? – спрашиваю я спустя несколько секунд.

– Неужели тебе так трудно доверять мне? – парирует он.

Да! – хочется мне крикнуть ему. Потому что мне кажется, что достаточно еще одного предательства – и я разобьюсь вдребезги.

Но, если я скажу ему это, то стены, разделяющие нас, станут ее выше. И мы застрянем в этом тупике, в котором, похоже, очутились и в котором никто из нас не хочет уступить другому ни дюйма.

Так что, хотя огромной части меня ужасно хочется бросить ему в лицо кучу обидных слов, чтобы воздвигнуть вокруг себя защитную стену, я глотаю их все. И вместо этого протягиваю ему крошечную оливковую ветвь.

– Мне известно, что в этом гобелене есть что-то странное.

Глава 47

Я не в настроении для этого

Если такое вообще возможно, его лицо становится еще более замкнутым.

– Я вообще не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты это серьезно? Это и есть то, во что ты хочешь сыграть? – спрашиваю я, придвинувшись к нему почти вплотную, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, насколько это вообще возможно, раз уж я на десять дюймов ниже него.

– Я вообще ни во что не играю, – ворчит он. – Я пытаюсь защитить тебя. Почему ты не можешь этого понять?

– А тебе никогда не приходило в голову, что я, возможно, не хочу, чтобы ты меня защищал? Может, мне тоже хочется, чтобы ты мне доверял.

– Я и себе-то не доверяю, Кумкват. К тебе это отношения не имеет.

Его слова повисают в жарком душном воздухе между нами. Части меня кажется, что это самая печальная вещь, которую я когда-либо слышала, а другая часть просто прокручивает его слова в моей голове снова и снова, пытаясь понять, не есть ли это очередная отмазка. Очередная ложь.

Но Джуд не лжет, нет. Он опускает детали, замыкается в себе. Он исчезает тогда, когда бывает больше всего мне нужен, но он не лжет. Тогда что значит, что он не доверяет себе самому? И, что еще важнее, почему?

– Это и есть то, чего ты хочешь? – вопрошаю я и в кои-то веки не пытаюсь скрыть ни мою оторопь, ни мою боль. – Просто и дальше отталкивать меня от себя, пока я не решу больше не возвращаться? Разрушить все – не только то, что у нас было, но и то, что у нас могло бы быть?

Маска сползает с его лица, и секунду я вижу скрывающуюся под нею муку. Вижу боль, нерешительность и глубочайшее отвращение к себе самому, о существовании которого в глубине его души я никогда прежде даже не подозревала. Все это взывает к боли внутри меня самой, заставляет меня тянуться к нему, чтобы утешить его, хотя сам он и разрывает меня на части.

– Я просто не хочу причинить тебе боль, – говорит он мне голосом, охрипшим от муки.

– Ты только и делаешь, что причиняешь мне боль, – парирую я, меж тем как вокруг нас продолжает бушевать шторм. – Три долгих года ты только это и делал. Как, сказав мне правду, ты можешь сделать все еще хуже, чем то, что нам уже пришлось пережить?

Кажется, все его существо сжимается при этих моих словах.

Но затем он снова тянется ко мне и прижимает меня к своему большому теплому могучему телу.

Прижимает так крепко и так осторожно, что я едва могу дышать от эмоций, бурлящих во мне.

– Мне кажется, я всю свою жизнь только и делал, что старался не причинить тебе боль, – шепчет он мне на ухо.

Эти слова пронзают меня, как один из ножей Иззи, пробив то, что осталось от моей защиты и проделав брешь во мне самой.

– Кажется, мы потратили последние три года, непроизвольно причиняя друг другу боль, – шепчу я. – Возможно, нам пора испробовать что-нибудь другое.

Он отвечает не сразу – по крайней мере, словами. Вместо этого его губы скользят по моему виску, скользят медленно, нежно, осторожно. Он осыпает поцелуями изгиб моей скулы, линию моей челюсти, чувствительное местечко за моим ухом.

И вот так, просто, он полностью завладевает мной. Той мною, которая любит, и той, которая готова сражаться. Пай-девочкой и бунтаркой. Скептиком и женщиной, которой так отчаянно хочется верить, что она стоит под дождем и умоляет парня позволить ей помочь ему нести его ношу.

Мои руки обнимают его, обнимают сами собой.

Мои пальцы вцепляются в мокрую шершавую ткань его толстовки.

Мое тело растворяется в его теле, и я прижимаю его к себе так крепко, как только могу. Так крепко, что, возможно, мне удастся удержать его от того, чтобы он не сломался… если он мне это позволит.

В небе вспыхивает молния, но я все равно продолжаю обнимать его.

Землю сотрясает гром, но я все равно продолжаю обнимать его.

С неба льет дождь, льет, как взбесившийся водопад, но я все равно продолжаю обнимать его.

И не могу отделаться от мысли, что мне хочется обнимать его так целую вечность.

Но затем он отпускает меня. И отстраняется. Делает несколько шагов назад и говорит мне:

– Я не могу, – голосом, сиплым от скорби.

– Не можешь что? – шепчу я, хотя уже знаю, что он собирается сказать.

– Я не могу сказать тебе, что происходит. И не могу быть с тобой – так как ты того хочешь, не могу сделать так, чтобы мы были вместе. Это небезопасно.

– Ты не можешь этого знать.

– Я точно это знаю, – отвечает он с такой убежденностью, что у него горят глаза. – Я знал это три года назад, когда поцеловал тебя. И знал сегодня днем, в лесу. Но я просто не мог удержаться. Три года назад я все испортил. И не могу допустить, чтобы это произошло опять.

От его слов мое сердце опять начинает колотиться, притом самым скверным образом, когда я думаю обо всем том, что случилось три года назад. Когда я думаю о Каролине.

– Что именно ты испортил, Джуд?

Но он только качает головой, спустившись с крыльца под дождь.

– Ты должна отдать мне этот гобелен, Клементина.

Я качаю головой, чувствуя, как его слова о том, что произошло в девятом классе, продолжают отдаваться во мне. Он говорит только о нас? Или о чем-то более зловещем?

Но прежде чем я успеваю его об этом спросить, он досадливо запускает руку в свои мокрые от дождя волосы и рычит:

– Я не хочу с тобой бороться, не хочу ссориться, Клементина.

– Ты никогда не хочешь бороться, – говорю я, выйдя под дождь. – В этом-то и проблема, Джуд. Я надеюсь, что когда-нибудь ты найдешь что-то или кого-то, за что или за кого стоит бороться. Возможно, если тебе повезет, этим кем-то станешь ты сам.

С этими словами я поворачиваюсь и иду прочь, с каждым шагом молясь о том, чтобы он последовал за мной. Чтобы хотя бы на этот раз он поборолся за меня и за нас.

Глава 48

Не появляйся там призраком

Но он этого не делает, и все мои худшие опасения сбываются в одно мгновение. Я боролась так отчаянно, как только могла. Я разъяла себя на части, я выложила про себя все – и ничто из этого не имело значения.

Я по-прежнему иду домой сквозь проливной дождь… одна.

Только теперь это еще хуже – намного, намного хуже, – чем было прежде. Потому что я не могу отделаться от мысли о том, что Джуд сказал насчет того, что три года назад он все испортил. От мысли о том, что он говорил не только о нас двоих, а о чем-то намного, намного большем. Возможно, каким-то образом он также говорил о том, что случилось с Каролиной.

Я всегда считала очень странным, что тот вечер, когда Джуд поцеловал меня, тот вечер, когда я легла спать, думая, что в кои-то веки все в моем мире в порядке, оказался также тем временем, когда все рухнуло, провалилось в тартарары.

На следующее утро я проснулась, ощущая себя счастливой как никогда – и узнала, что Каролину отправили в тюрьму.

Из-за этого между мной и моей матерью произошла самая ужасная ссора в моей жизни, и мы обе наговорили друг другу вещи, которые никогда не сможем взять обратно. И я до сих пор не уверена, что хочу взять их обратно.

Затем я обратилась за утешением к Джуду, но он отверг меня, просто полностью вычеркнул меня из своей жизни, как будто нашего поцелуя – и семи лет нашей дружбы – никогда не было.

И вот он делает это опять… и говорит мне, что все это взаимосвязано.

А вдруг он прав? Вдруг наш поцелуй и исчезновение Каролины как-то связаны? Раве дело не в том, что мой получивший психологическую травму четырнадцатилетний мозг просто почему-то связал эти две вещи вместе? А может быть, дело в том, что мой семнадцатилетний переживший психологическую травму мозг просто делает это опять.

Это был чертовски тяжелый день. Я потеряла Серину, и во многих отношениях чувство у меня сейчас такое, будто я потеряла и Джуда, потеряла опять.

В эту минуту я действительно не могу понять, что реально, а что есть всего лишь плод моего измученного воображения. Я знаю одно – я постараюсь найти ответ на этот вопрос. Сколько бы Джуд ни сбивал меня с толку, напуская туман, и сколько бы моя мать ни лгала, я дознаюсь до правды. Обо всем.

Но… не сегодня. Сегодня вечером я устала, разбита и полна уныния. Полна ужасного уныния. Так что я просто приму душ, лягу в кровать и попытаюсь проспать те несколько часов, которые остаются до нашей эвакуации.

При обычных обстоятельствах я бы радовалась этой эвакуации – нет, разумеется, не шторму, а возможности наконец-то, наконец-то убраться с этого проклятого острова. Но после гибели Серины и всех этих новых вопросов, вдруг вставших передо мной, настоящий момент начинает казаться мне самым худшим временем для этих перемен. Как я вообще смогу получить ответы на эти вопросы, если мы окажемся заперты на складе непонятно где?

Впрочем, это же Школа Колдер. И, когда тебе кажется, что дело обстоит хуже некуда, просто смотри в оба. Потому что все всегда может стать еще хуже.

Ветер начинает дуть еще сильнее, воя и кружа вокруг меня, словно дикий зверь, но я только еще больше наклоняюсь вперед и продолжаю идти. Я была так расстроена, так сбита с толку, что оставила свое пончо на крыльце бунгало Моцарт и Эмбер, но теперь я уже точно туда не вернусь. Вместо этого я только еще больше сжимаюсь в комок в футболке, которую дала мне Моцарт, и иду дальше так быстро, как только могу, противостоя натиску ветра.

Молния раскалывает небо надвое, но теперь я уже так привыкла к ней, что почти не обращаю на нее внимания – как и на гром, следующий за ней. А когда это происходит снова, даже не даю себе труда посмотреть вверх.

Но затем это происходит снова и снова, и до меня вдруг одновременно доходят две вещи. Во-первых, вспышки молний придвигаются ко мне все ближе, а во‑вторых, за ними не следует гром.

Черт.

Когда происходит следующая вспышка, я резко разворачиваюсь и осознаю, что мои инстинкты меня не обманули. Эти новые вспышки – вовсе не молнии.

Меня охватывает ужас, когда передо мной вдруг возникает огромный мужчина в тюремной робе. Он неуклюже тянется ко мне с затравленным выражением на лице, протягивает ко мне руки.

Я отскакиваю назад, чтобы он не смог дотянуться до меня, и тут вижу, что левая половина его лица покрыта огромной татуировкой, гласящей: Тебе надо бежать.

Что это – его настоящая татуировка или еще одно предостережение?

Но прежде чем мне удается додуматься до ответа, он исчезает.

И если это предупреждение, то что оно значит, черт возьми? Это уже второе предостережение, которое я получила за последние двенадцать часов, что довольно странно, если учесть, что все это время я только и делала, что убегала.

Чертовски жаль, что мне некуда убежать.

Я делаю глубокий вдох, но у меня остается меньше секунды, чтобы разобраться, что к чему прежде, чем впереди появляется еще одна вспышка света. На этот раз она возникает слева, и я успеваю повернуться как раз вовремя, чтобы увидеть женщину – наполовину человека, наполовину хищного зверя, – которая преграждает мне путь.

С ее клыков стекает кровь, и у меня успевает мелькнуть мысль, что, возможно, она умерла в состоянии расцепления – ужасная мысль, если учесть, что сегодня произошло со мной самой, – и тут она бросается на меня.

Я пячусь, истошно крича. Она исчезает, и на ее месте появляется еще одна мерцающая сущность – маленький мальчик с разными глазами и волосами, стоящими торчком. Он сжимает в руках потертого коричневого плюшевого мишку и рыдает.

– Джуд? – шепчу я, потому что – за исключением пижамы с рисунком из тираннозавров – он выглядит совсем как Джуд в его возрасте.

Но это невозможно. Джуд жив – я только что видела его. Я только что спорила с ним. А этот мальчик должен быть призраком, разве не так?

Однако, когда он подходит ко мне и поднимает руки, будто ожидая, что я возьму его на ручки, я так потрясена, что опускаюсь на одно колено.

– Что с тобой? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

– Мне нужно к моему папе, – отвечает он, широко раскрыв глазки. – Мне приснился плохой сон.

– О, малыш. – Хотя я и знаю, что он не может слышать меня, эти слова слетают с моего языка сами собой. – А где твой папа?

– Мне нужно к моему папе, – настойчиво повторяет он, гладя маленькими пальчиками мою щеку. И тут я осознаю, что он – как и тот трехлетний малыш в подземелье – может слышать меня. Более того он может ощущать меня. – Пожалуйста, приведи его ко мне!

– Прости, но я не знаю, кто твой папа, – шепчу я, и он начинает плакать еще горше. Я притягиваю его к себе, и меня сильно бьет током, когда он утыкается лицом мне в шею. Однако это не так болезненно, как бывает обычно, так что я стараюсь не обращать внимания на боль.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, медленно качая его на руках.

Но он не отвечает, а только качает головой и говорит:

– Ты должна найти моего папу! Он отгонит от меня этих чудовищ.

Я хочу спросить его, что он имеет в виду, но он исчезает – так же внезапно, как и появился.

К моему горлу подступают слезы, и что-то стесняет мне грудь, чего прежде я не ощущала, хотя не понимаю почему. И я чувствую себя ужасно виноватой оттого, что не смогла помочь этому ребенку.

Повернув на дорожку, которая ведет к моему бунгало, я наполовину иду, наполовину бегу. Ветер и дождь продолжают атаковать меня, и я полна решимости оказаться внутри до того, как шторм сделается еще сильнее, и до того, как передо мной появится ее одна мерцающая сущность.

Но едва я успеваю сделать несколько шагов, как передо мной из воздуха вдруг возникает еще одна ученица Школы Колдер. Я ее не узнаю и потому моргаю несколько раз, чтобы избавиться от дождевой воды, заливающей мне глаза. Когда мне это удается, до меня доходит, что это не одна из теперешних наших учениц. Она призрак.

Как и у того привидения, которое я видела ранее в розовой ночной рубашке в цветочек, ее кожа просвечивает и имеет тот же серый оттенок, к которому я привыкла. Но так же, как у той женщины – и у мальчика, которого я видела несколько секунд назад, – ее одежда окрашена в различные цвета. Как и ее спутанные каштановые волосы, что окончательно сбивает меня с толку.

На ней надета точно такая же форменная школьная юбка из красной шотландки, как та, что сейчас висит в моем стенном гардеробе, и точно такая же черная рубашка поло. Но на голове у нее красуется круглая вязаная шапочка, часть лица закрывают овальные зеркальные очки, и она облачена в просторную блузу из шотландки. Не говоря уже о дюжине или около того веревочных браслетов, украшающих оба ее запястья.

Также на ее лице сияет широкая улыбка, что определенно очень необычно для той Школы Колдер, к которой я привыкла, и она приближается ко мне вприпрыжку, как будто она абсолютно счастлива и у нее вообще нет никаких забот, никаких проблем.

Если учесть, что все это происходит в разгар шторма, что на нее обрушивается ливень, который она не замечает, и ветер, который она не может чувствовать, развевает ее волосы, все это кажется еще более странным.

Тем более что в ее лице и походке мне чудится что-то знакомое, что внушает мне ложное чувство безопасности. Я остаюсь стоять на месте, глядя на нее, хотя со всех сторон вокруг нее появляются все новые и новые мерцающие сущности.

Мужчины, женщины и дети вспыхивают вокруг нее, пока она приближается ко мне – и тут же исчезают.

По мере того как они придвигаются все ближе, я наконец всматриваюсь в них. И тут глаза этой девушки вдруг западают, по лицу ее начинает ручьями течь кровь, рот раскрывается в безмолвном крике, и из ученицы времен девяностых годов, на которую я смотрела во все глаза, она превращается в ту жуткую женщину, которую я видела в кабинете тети Клодии. И сразу же бросается на меня, так что я отшатываюсь и приземляюсь на пятую точку, пытаясь отчаянно – и тщетно – увернуться от нее.

Одна ее костлявая рука вцепляется в мое запястье, и в меня сразу же бьет электрический ток. Каждое нервное окончание в моем теле мучительно вспыхивает, и в моем сознании начинают проноситься образы, словно капли ледяного дождя – они вспыхивают на миг, затем уносятся в бурных потоках эмоций, грозящих утопить меня с каждой пролетающей секундой.

Глаза, голубые, как у всех членов семейства Колдер.

Плачущий новорожденный ребенок.

Робкие руки.

Кресло-качалка.

Могила.

Страх.

Горе.

И боль.

Такая сокрушительная боль, что она затапливает меня целиком. Я пытаюсь вырваться, но это невозможно, даже до того, как эта женщина-призрак наклоняет свое искаженное лицо к моему.

– Смотри! – хрипит она, пригвоздив меня к месту. – Мне необходимо, чтобы ты это увидела.

– Я стараюсь, – задыхаясь, выдавливаю из себя я, отчаянно пытаясь вырваться из ее хватки.

Но она продолжает держать меня, и все новые видения захлестывают мой мозг. И на этот раз они касаются Каролины. Моей прекрасной кузины, потерянной навсегда.

Каролина в кабинете моей матери. Каролина, заглядывающая в какое-то помещение в подземелье. Каролина в том самом старом погребе для хранения корнеплодов. Каролина в цепях.

Мои бурлящие эмоции сталкиваются друг с другом, и меня пронизывают искры боли, а все вокруг тускнеет, тускнеет.

Я хватаю ртом воздух, отчаянно пытаясь не потерять сознания. Я еще никогда не вырубалась в окружении призраков – или этих мерцающих сущностей – прежде, и что-то подсказывает мне, что позволить себе это сейчас – это очень, очень плохая идея.

Я продолжаю бороться, стараюсь высвободить свое запястье из ее хватки, меж тем как волны шока прожигают меня все глубже и глубже. Но она не отпускает меня, и все вокруг меня из полумрака погружаются во тьму.

Но во мне еще остались силы бороться, и я делаю то единственное, что приходит мне в голову, – другой рукой хватаюсь за ее плечо и вырываю мое запястье из ее хватки так резко, как только могу.

Меня бьет электрический разряд, и мои пальцы хватают пустоту. Я истошно кричу и падаю ничком. Ее рука наконец-то – наконец-то – отпускает мое запястье, и она исчезает. И, к счастью, все остальные мерцающие сущности исчезают вместе с ней.

Я остаюсь лежать на мокрой земле, сжавшись в комок и отчаянно пытаясь вдохнуть в мои легкие воздух, меж тем как меня продолжает поливать дождь.

– Клементина! – Внезапно рядом со мной оказывается миз Агилар, она опустилась на корточки и своим нелепым желтовато-зеленым зонтиком пытается заслонить меня от ветра и дождя. – В чем дело? Ты в порядке?

Я с трудом сажусь, и мое тело все еще пытается приспособиться к внезапному исчезновению раздирающей меня боли.

– Со мной все нормально, – говорю я ей спустя несколько секунд, но, произнося эти слова, я не уверена, что так оно и есть. Потому что то, что произошло, было ужасно.

Мои мысли все еще несутся вскачь, сердце бьется как бешеное. И все мое тело трясется – то ли от страха, то ли от того, что меня только что пронизал такой мощный электрический ток.

Части меня хочется проверить, нет ли на мне ожогов, потому что я не могу себе представить, как я могла почувствовать все это и остаться невредимой.

Я делаю долгий выдох и пытаюсь взять себя в руки. Но это нелегко, потому что сейчас я и впрямь очень, очень испугана.

Призраки еще никогда не действовали на меня так, значит, должно быть, что-то изменилось. Мне надо только понять, что именно. Потому что мне точно не нравятся ни эти мерцающие сущности, ни ощущение того, как тысячи вольт пронизывают мое тело.

Но единственное объяснение, которое приходит мне в голову, это то, что сейчас бушует шторм – только это и отличает происходящее от того, к чему я привыкла. Может быть, это из-за молний призраки превращаются в мерцающие сущности? Это может объяснить тот внезапный ужасающий удар током, который я ощутила, когда та женщина коснулась меня.

Но на этот остров и прежде обрушивались шторма. Да, правда, они никогда не были такими мощными, как этот, но они тоже включали в себя и молнии, и гром, однако такое не происходило никогда.

Тогда что же сейчас не так, как бывало прежде? И как я могу исправить это прежде, чем меня еще сильнее ударит током в следующий раз?

– Выглядишь ты не лучшим образом, – говорит миз Агилар и тянет меня за руку в попытке помочь мне встать на ноги.

Но феи отнюдь не славятся своей физической силой, поэтому на ноги я встаю сама. И, если колени подо мной все еще немного подгибаются, то ей необязательно об том знать. Как и всем остальным.

К тому же как они могут не подгибаться? Ведь сквозь меня только что прошел мощнейший электрический разряд.

– Мне казалось, что мы сказали тебе, чтобы ты возвращалась в свое бунгало, – ворчит Дэнсон, и до меня только сейчас доходит, что он стоит за мной.

– Извините, – отвечаю я. – Уже иду.

– Мы проводим тебя, – говорит он, и я не знаю, потому ли это, что он не доверяет мне, или потому, что я выгляжу так же скверно, как чувствую себя. В конце концов, никто не хочет, чтобы дочка директрисы упала замертво, когда он был рядом…

А может, дело в том, что он не верит, что Жаны-Болваны опять не выйдут на охоту за мной. Что ж, если честно, в это не верю и я сама.

В общем, какова бы ни была причина, он и миз Агилар провожают меня до моего бунгало, и все это время она держит надо мною зонт. Я и так уже насквозь промокла, пока шла сюда, но все равно, это приятный жест, и я начинаю благодарить ее за него, когда мы наконец добираемся до нашего бунгало.

– Не глупи! – восклицает она, помахав свободной рукой. – Не могу же я допустить, чтобы девушка, так же любящая поэзию, как и я, подхватила простуду.

– Давай, заходи, – хрипло командует Дэнсон.

Я киваю, но, когда поворачиваюсь, чтобы зайти внутрь, он останавливает меня, положив свою громадную лапищу на мое плечо.

– Сегодня вечером тебе, правда, не стоит снова выходить из дома в одиночку.

Не знаю, хочет ли он, чтобы его слова прозвучали зловеще, но они определенно звучат именно так. Я хочу объяснить это его серьезным голосом, но дело явно не только в этом. Вид у него такой, будто он ожидает чего-то дурного. И это еще до того, как он поворачивается к миз Агилар и говорит:

– Пойдем, Поппи. Что-то подсказывает мне, что шторм или не шторм, но вот увидишь, эти ребятки обеспечат нам чертовски тяжелую ночь.

Глава 49

Общежитие-крематорий

Я смотрю им вслед, пока они не скрываются в темноте. Они составляют несуразную пару – Дэнсон, такой огромный, серьезный и крутой рядом с миз Агилар, такой крошечной, жизнерадостной и наивной. Но неким непонятным образом я все-таки понимаю, почему они друзья.

После того как они исчезают, я наконец захожу внутрь. Ева развернула гобелен на полу нашей гостиной, но с тех пор, как я видела его в последний раз, изображение на нем не изменилось – это по-прежнему мантикоры, играющие в покер.

И все же я опускаюсь рядом с ним на корточки и некоторое время просто смотрю на него, ища… сама не знаю что. Возможно, какую-то подсказку, которая помогла бы мне понять, почему он меняется. Или намек на то, что он сделает дальше.

Однако в конце концов на меня наваливается усталость, и я иду в нашу с Евой спальню. На экране телевизора идет сериал «Трепет сердца», но, когда я подхожу, чтобы рассказать ей, что только что произошло, оказывается, что она уже спит, все еще держа в руке печенье с шоколадной крошкой.

Я вытаскиваю печенье из ее на удивление цепкой хватки и, взяв с изножья своей кровати одеяло, накрываю ее. А затем иду в ванную, чтобы принять душ и попытаться приготовить свое сознание к тому, чтобы заснуть.

Но едва на меня начинает литься горячая вода, как я начинаю плакать. Это не так уж и неожиданно: сколько я себя помню, душ – это единственное место, где я позволяю себе расклеиваться. Единственное место, где я позволяю себе быть уязвимой.

Однако сегодня вечером я рассчитывала просто быстро искупаться и вымыть волосы. Я совершенно вымотана – и физически, и эмоционально.

Но, похоже, это неважно, поскольку все, что сегодня произошло, разом обрушивается на меня, и я даже не пытаюсь остановить потоки слез, которые изливаются из моих глаз.

Я плачу о Серине, которая умерла в одиночестве и, вероятно, в страхе.

О Джуде, который разбит и измучен, как никогда прежде.

О мерцающих сущностях, которые, похоже, вознамерились мучить меня – и о маленьком мальчике, искавшем своего отца.

Об ужасе и боли, которые я испытала, когда во мне произошло расцепление… И о том, как это было прекрасно, когда Джуд обнимал меня, пусть и недолго.

Я плачу обо всем этом и о многом другом, о том, о чем сейчас я не могу даже думать, например, о моих испорченных отношениях с моей матерью и о том, как мне недостает Каролины.

А когда мои слезы иссякают, я стою под душем, пока вода не становится холодной, и позволяю ей смыть мое горе и мою боль.

Только после этого я выключаю воду и сосредоточиваю внимание на том, что мне нужно сделать, чтобы быть готовой к завтрашнему дню.

Я оборачиваю волосы полотенцем и вытираюсь, затем надеваю свою любимую радужную пижаму в горошек, иду на кухню и готовлю себе чашку моего любимого ячменного чая. Джуд всегда любил этот напиток и подсадил меня на него, когда нам обоим было десять или одиннадцать лет.

С тех пор я и пью его – отчасти потому, что мне нравится его вкус, а отчасти потому, что в каком-то смысле это позволяет мне чувствовать себя ближе к нему…

Следующие несколько минут я провожу потягивая чай, собирая свой рюкзак для эвакуации, отправляя текстовые сообщения Луису, который никак не может заснуть и старательно избегая и дальше думать обо всем том дерьме, которое произошло сегодня. Сложив в рюкзак свою форму, несколько других прикидов и туалетные принадлежности, я вытираю свои волосы, ставлю будильник, после чего – наконец-то – выключаю свет и ложусь в кровать.

Не знаю, удивляться мне этому или нет после такого дня, но сон приходит ко мне легко.

Однако где-то в середине ночи я просыпаюсь с неистово колотящимся сердцем и истошным воплем, застрявшим в моем пересохшем горле. Раскрыв рот и глаза, я кричу, кричу и кричу, но при этом не издаю ни звука.

Змеи.

Очень много змей.

Очень, очень много, змей.

Ползающих по мне.

По моей постели. В моих волосах. В моем рту.

Я чувствую, что одна из них обвилась вокруг моей шеи, и поднимаю руку, чтобы сорвать ее с себя, и в моем горле опять застревает крик.

Но там ничего нет, только воротник моей пижамы и моя собственная теплая кожа.

На этот раз я подавляю крик, делаю глубокий вдох и протягиваю руку к ночнику, стоящему возле моей кровати.

Это был всего лишь кошмар, говорю я себе. Всего лишь плод твоего воображения. Они не могут причинить тебе никакого вреда.

Я включаю свет, чтобы доказать себе, что все в порядке. И ужасно пугаюсь, потому что в середине моего ярко-оранжевого одеяла сидит большая черная свернувшаяся кольцами змея. И смотрит прямо на меня.

Секунду я просто моргаю, уверенная в том, что я все еще нахожусь во власти кошмара. Но тут она начинает шевелиться, качаясь, и ее черный раздвоенный язык быстро движется взад и вперед, нюхая воздух, нюхая меня.

Я вскакиваю с кровати и бегу в другой конец комнаты так быстро, что мои ноги едва касаются пола.

Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?

Когда мне было двенадцать лет, меня укусила гремучая змея на дальней стороне острова. И, хотя Джуд и Каролина доставили меня к тете Клодии в течение получаса, это было чертовски неприятно, и с тех пор змеи были одним из моих худших кошмаров.

Секунду я подумываю о том, чтобы разбудить Еву, чтобы она разобралась с ней: она не любит змей, но в отличие от меня они не внушают ей ужас – но нет, это было бы очень, очень неправильно по отношению к моей соседке по дому.

Я могу это сделать.

Я могу это сделать.

Змея начинает ползти по моему пуховому одеялу, и крик, который я подавляла, вырывается наружу.

Я закрываю рот рукой, чтобы заглушить его, и, видимо, это у меня получается, потому что Ева только что-то ворчит, проводит ладонью по лицу, затем переворачивается и снова начинает храпеть.

Змея все еще ползет по моему одеялу и приближается к его краю. А значит, если я быстро что-то не предприму, то мне придется провести остаток ночи, ища эту чертову тварь во всех углах и закоулках нашей комнаты. И если мне не удастся ее найти, то сегодня ночью я наверняка больше не смогу сомкнуть глаз. А может, не смогу сделать этого уже никогда.

Я делаю глубокий вдох, считаю до трех – и, бросившись к кровати, хватаю края одеяла и заворачиваю в него змею. Затем пробегаю через все бунгало, открываю парадную дверь и выбрасываю змею – и одеяло – под проливной дождь.

Что вполне устраивает меня, потому что я все равно ни за что бы не смогла больше спать под этим одеялом.

Захлопнув дверь и заперев ее, чтобы точно остановить эту змею, я прислоняюсь к дверной створке спиной и пытаюсь отдышатся. Если не считать вчерашнего дня, когда я убегала от змееподобного чудовища, вряд ли я когда-либо бегала так быстро.

Когда я наконец восстанавливаю дыхание, то наливаю себе на кухне стакан воды и тихонько возвращаюсь в спальню. И пытаюсь решить, смогу ли я опять лечь сегодня в кровать, не сменив постельное белье.

Логика говорит мне, что это была всего-навсего одна змея, одна большая гадкая змея и что ни под моей кроватью, ни в постельном белье никак не может прятаться еще одна. Но логика и фобии обычно не ходят рука об руку и, попив воды, я решаю, что, если я хочу поспать еще пару часов, постельное белье все-таки необходимо сменить.

У меня уходит десять минут на то, чтобы заново застелить кровать и тщательно – очень, очень тщательно – проверить мои одеяла и пространство под моей кроватью, чтобы удостовериться, что других змей там нет. Зато теперь я уверена, что меня не ждут новые сюрпризы, и наконец ложусь в кровать и протягиваю руку, чтобы выключить свет.

Но, когда я собираюсь щелкнуть выключателем, Ева издает странный звук, как будто она задыхается.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что с ней, и в ужасе вижу, как ее охватывает пламя.

Глава 50

Опаленная скорбью

Одну долгую ужасную секунду я не верю своим глазам.

Две еще более долгие секунды я думаю, что она, возможно, феникс, как Эмбер, и просто не знала об этом.

Но где-то через четыре секунды до меня доходит, что это совсем непохоже на то, что происходило с Эмбер.

Ева сгорает в огне.

Она протягивает руки ко мне, и я вскакиваю истошно крича, и ищу что-то, что могло бы затушить пламя. Поскольку я конченая дура, я только что вышвырнула из дома мое пуховое одеяло, поэтому я срываю с моей кровати простыню и накидываю ее на Еву в отчаянной попытке прекратить горение. А затем пытаюсь сбить пламя руками, как Джуд пытался сделать это с Эмбер, но оно продолжает бушевать. Хуже того, Ева душераздирающе кричит, и это самый ужасный звук, который мне доводилось когда-либо слышать.

– Я спасу тебя, – говорю я ей, схватив стакан воды, который я только что себе налила, и вылив его на нее, прежде чем схватить и нижнюю простыню. Но, накидывая ее на Еву, я уже понимаю, что от этого не будет толку.

– Ева, все будет хорошо! – кричу я, схватив свой телефон и набрав номер островной службы спасения для общежитий.

Затем вытаскиваю из корзины в изножье моей кровати еще одно одеяло и выбрасываю его за дверь, чтобы оно намокло.

Под дождем оно промокает насквозь всего за пару секунд, но даже это слишком долго. Потому что огонь распространяется, взбирается по стенам и занавескам к потолку. Я все равно накидываю на нее пропитанное водой одеяло, но она уже не сидит и не шевелится. То, что осталось от нее, просто лежит неподвижно на середине кровати, пока пламя охватывает всю комнату, а телефон, который я держу в руке, просто переключается на голосовую почту.

Я в шоке смотрю на Еву, а между тем пламя распространяется по полу, его жадные языки сжирают веселенький ковер, который мы вместе выбрали, когда узнали, что в том году станем соседками по спальне. Часть меня осознает, что мне надо выбраться отсюда, что опасно оставаться в этой комнате и дальше.

Но я не могу оставить здесь Еву, чтобы она сгорела дотла. Даже если она уже мертва, я не могу просто сбежать и позволить ей…

– Клементина! – слышится голос, перекрывая рев огня и треск дерева, пожираемого им. – Клементина!

– Джуд? – откликаюсь я, когда до меня доходит, чей это голос.

– Где ты?

Я хочу ответить – может быть, он сможет помочь мне вытащить отсюда Еву, но от дыма меня сотрясает приступ кашля, едва не валящий меня на колени.

– Черт возьми, Клементина, где ты? – рычит Джуд меж тем, как парадная дверь бунгало с грохотом распахивается.

И тут я понимаю, что не могу оставаться здесь и дальше. Не могу позволить Джуду рисковать своей жизнью, если он войдет в эту комнату, раз бунгало вот-вот сгорит.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Еву, бросить последний взгляд на ту девушку, которая всего несколько часов назад говорила мне, что все будет в порядке.

А затем бросаюсь бежать.

Глава 51

Поджечь боль

– Клементина! – опять кричит Джуд, кажется, из нашей гостиной.

– Я здесь! – отзываюсь я и бегу к нему по холлу.

Мы врезаемся друг в друга перед дверью ванной, и он хватает меня и утыкается лицом в мои волосы.

– Я думал, ты погибла, – бормочет он, содрогаясь. – Я думал, что ты мертва.

– Ева… – начинаю я, но мой голос срывается.

– Где она? – спрашивает он. Но тут его взгляд перемещается в сторону нашей спальни и языков пламени, лижущих ее дверь, выходящую в холл, и он все понимает.

– Прости, – говорит он. – Мне так жаль.

А затем он поднимает меня на руки и выбегает из парадной двери на проливной дождь, который за последние несколько минут, кажется, только стал еще сильнее. И от этого дождя все становится еще хуже – вокруг стеной льет дождь, а я все равно не смогла спасти Еву.

– Ты в порядке? – кричит Джуд, чтобы перекрыть рев шторма. – Ты не пострадала?

Я совершенно без понятия, что мне надо на это сказать, и просто пялюсь на него, в ужасе раскрыв глаза.

Не получив ответа, Джуд быстро ощупывает меня в поисках повреждений, а когда ничего не находит, кроме нескольких легких ожогов на моих руках, кричит:

– Оставайся на месте!

А затем вновь вбегает в дом.

– Она погибла! – кричу я в ответ и вопреки его приказу взбегаю по лестнице крыльца. Если бы я думала, что Ева, возможно, еще жива, я бы ни за что не оставила ее там. Но она была мертва. Я знаю, что она была мертва, и допустить чтобы Джуд рисковал своей жизнью, чтобы попытаться спасти ту, которая уже погибла…

Но прежде чем я успеваю открыть сетчатую дверь бунгало, он выбегает наружу, покрытый сажей и с мрачным лицом. И несет этот чертов гобелен. Только теперь мантикор на нем больше нет, на их месте красуются слова: ВАШЕ ВРЕМЯ ИСТЕКАЕТ, написанные огромными черными буквами.

Без балды. Но, по-моему, это предостережение немного запоздало.

– Она погибла, – подтверждает он, как будто я и без того уже этого не знаю.

– Ты возвращался туда за Евой или за этим чертовым гобеленом? – вопрошаю я, чувствуя, как во мне разгорается гнев.

– За ними обоими, – отвечает он, потому что он Джуд, и он не лжет. Никогда.

И гнев гаснет во мне, затопленный горем и растерянностью, накрывшими меня, словно цунами.

– Я не понимаю, что произошло! – говорю я ему, меж тем как небо разрезает молния и дождь, гребаными потоками, обрушивается на нас. – С ней все было в порядке. Я не спала. Я видела ее. И клянусь, с ней все было в порядке! А затем, внезапно, она загорелась. Я не понимаю, как это случилось.

– Она просто вспыхнула? – спрашивает Джуд. – Как Эмбер?

– Совсем, как Эмбер, но все же не так. Я сразу же заметила… – Мой голос пресекается, но я прочищаю горло. И заставляю себя продолжать. Я сразу же заметила, что дело было не так.

– Потому что она горела по-настоящему, – подсказывает он.

– Да. Честное слово, я пыталась потушить этот огонь. Я пустила в ход все. Я должна была попытаться… – Я кричу, пытаясь перекрыть непрерывные раскаты грома, и мой голос срывается снова: – Я пыталась потушить ее, но не смогла. Что бы я ни делала, все было без толку. Что бы я ни предпринимала, я не могла ее спасти.

– Это не твоя вина, – говорит Джуд, и лицо его мрачно.

– А мне кажется, что моя, – отвечаю я. – Я попыталась вызвать помощь, когда это произошло, но Майклз не ответил, а потом… потом было уже слишком поздно. Все это случилось так быстро.

– Майклз не ответил? – в его голосе звучит удивление, и я его понимаю. Майклз заведует общежитиями, и он всегда отвечает.

– Никто не ответил. Я не знаю, может быть, шторм… – Я замолкаю, потому что у меня вдруг не остается сил продолжать.

– Нам надо позвонить ему снова, – говорит Джуд, затащив меня под кровлю крыльца одного из бунгало, чтобы мы не стояли под дождем. – И, вероятно, мы также должны позвонить твоей матери.

– Да, я знаю. Я собиралась… – Я замолкаю, когда мое бунгало сотрясается, и его крыша валится внутрь. Языки пламени лижут ее, но через пару минут ливень гасит их, и одновременно крыша проваливается до конца.

– Там находится Ева, – шепчу я, дрожа и глядя на руины того, что было моим домом.

– Мы достанем ее оттуда, – обещает Джуд, обвив руками мою талию сзади, так что я могу прислониться к его груди спиной, чтобы не упасть. – Но сейчас это уже не может причинить ей вред.

Но от этого мне не становится легче просто оставить останки Евы там. В одиночестве. Во мраке посреди этого шторма.

Но Джуд прав. Есть вещи, которые надо сделать прямо сейчас.

– Я позвоню своей матери. А ты позвони Майклзу.

Он кивает и, достав свой телефон, начинает набирать номер, пока я делаю то же самое.

Но едва я нажимаю на иконку с зеленой трубкой, звонок обрывается.

Я пытаюсь еще раз, и это происходит снова. И в третий раз. И в четвертый.

– Я не могу дозвониться, – говорит Джуд, запустив руку в волосы в бессильной досаде.

– Это же из-за шторма, да? Наверняка он блокирует сотовый сигнал.

– Скорее всего, – отвечает он. – Нам надо будет добраться до самого Майклза.

– Да, конечно. – Я оглядываюсь на остатки нашего бунгало, на Еву. Не знаю почему, но оставить ее здесь одну кажется мне таким неправильным, таким несправедливым.

Джуд перехватывает мой взгляд.

– Я могу сходить к нему и один. А ты можешь остаться здесь. Он не произносит: «с Евой», – но видно, что он имеет это в виду.

– Нет, я должна рассказать ему, что произошло. Ему надо будет попытаться связаться с ее семьей. – Я не уверена, что ее родителям будет не все равно, но они заслуживают, чтобы им сообщили, что случилось с их дочерью. Хотя я не знаю, есть ли им до этого дело. Я знаю только то, что видела сама, своими глазами.

Джуд кивает, и мы направляемся к главному корпусу общежитий. Поскольку в нем живут ученики всех младших классов, апартаменты коменданта общежития находятся на первом этаже.

– Странно, что Дэнсон и миз Агилар не прибежали, когда начался пожар, – говорю я Джуду. – Я думала, что они будут патрулировать территорию всю ночь.

– Я тоже нахожу это странным, – отвечает он, но в его тоне звучит скорее не растерянность, а тревога.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но прежде чем я успеваю что-то сказать, воздух вокруг нас сотрясается от взрыва, и мы оба валимся наземь.

Глава 52

Кровь и смерть

Я перелетаю через ветхую выбеленную непогодой оградку бунгало, перед которым мы стоим – бунгало Каспиана, и ничком падаю на его ярко-красный – такого же оттенка, как форма Школы Колдер, – придверный коврик. Секунду спустя рядом со мной приземляется Джуд, проделав своим телом дыру в крыльце.

– Какого хрена? Что это было? – восклицает он, упираясь руками в крыльцо по обе стороны от меня и вылезая из дыры, как будто это пара пустяков. Ну, конечно, надо полагать, когда у тебя имеются бицепсы, похожие на стволы деревьев, так оно и есть.

– Не знаю. – У меня звенит в ушах, и болит все тело. И все же я хватаюсь за руку, которую протягивает мне Джуд, и оглядываюсь по сторонам, пока он помогает мне встать. – Звук был такой, будто что-то взорвалось, но…

Я замолкаю на полуслове, потому что вижу, что взорвалось. Бунгало, на крыльце которого мы с Джудом только что прятались от дождя.

– О боже! – воплю я, изо всех сил стуча в дверь Каспиана, затем сбегаю с его крыльца вниз. – Там были люди! Джуд, там были люди!

Если точнее, там жили русалки – Белинда и Бьянка. За прошедшие годы у меня с ними не раз бывали общие уроки. Мы вместе работали в лаборатории и состояли в одних командах на физкультуре и…

– Где они? – вопрошаю я, впервые разглядев их бунгало – а вернее, то, что осталось от него. Взрыв сровнял его с землей. – Они должны быть здесь. Где-то здесь. Они должны…

Я начинаю в отчаянии бегать вокруг, ища хоть какие-то следы этих двух русалок.

Пожалуйста, хоть бы они не погибли, пожалуйста, хоть бы они не погибли. Пожалуйста, хоть бы они…

Я вдруг слышу голос Джуда, он кричит мне что-то, находясь через два домика от того, который занимали Белинда и Бьянка. Но я не могу расслышать, что он говорит, из-за безумного рева этого шторма.

Я спешу к Джуду так быстро, как мне только позволяет боль в боку. Гром гремит так оглушительно, будто готовится разнести небо в клочья, а молния ударяет в землю через каждые несколько секунд.

Если это всего лишь внешние полосы дождя этого урагана, то каким же, черт возьми, будет его центр? Как бы то ни было, нам никак нельзя находиться посреди этого ненастья. Но у нас нет выбора. Мое бунгало только что сгорело дотла – я не позволяю себе думать, почему оно сгорело, а еще одно только что взорвалось.

Здесь происходит что-то ужасное, но я не понимаю что. А знаю только, что у меня такое чувство, будто мы нигде не будем в безопасности.

К тому же пропали две девушки, и мы должны их найти.

Когда я наконец добираюсь до Джуда, он стоит на коленях, наклонясь над чернокожей девушкой в короткой розовой пижаме, лежащей на земле, согнув руку под неестественным углом.

Белинда.

– Она в порядке? – кричу я, упав на колени с другой стороны от нее.

И сразу понимаю, что нет, она не в порядке.

Ее красивое лицо все изрезано, а невидящие глаза смотрят в пространство.

– Как она… – У меня сжимается горло, и я не могу произнести это слово. Просто не могу. Сегодня вечером и так уже было слишком много смерти, разрушения и горя.

– Она ударилась головой, – монотонно говорит Джуд. – Из нее все еще идет кровь.

Я пристально смотрю на него, потому что по его голосу слышно, что ему так же скверно, как и мне. Но он отвернулся и избегает смотреть мне в глаза.

Решив, что ему, должно быть, нужно какое-то время, чтобы прийти в себя, я наклоняюсь и закрываю Белинде глаза, прежде чем встать на ноги. Затем подбегаю в оранжевому пуховому одеялу, которое я выбросила под дождь, и подбираю его. И, удостоверившись, что змеи поблизости нет, накрываю им девушку, которая в десятом классе была моей напарницей по лабораторным работам.

Затем говорю:

– Нам надо найти Бьянку. – Когда я произношу эти слова, меня наполняет ужас. Я боюсь, что мы найдем ее мертвой, как и Белинду, и мне кажется, что я этого не выдержу. Сначала Серина, потом Ева, потом Белинда.

Мне этого больше не вынести.

Но у меня нет выбора. Мне придется иметь с этим дело, придется это вынести, потому что где бы она сейчас ни была, что бы с ней ни произошло, Бьянку необходимо найти.

– В чем дело? – шепчу я. – Почему это происходит?

Джуд не отвечает. Он встает на ноги, но все так же не смотрит на меня. Я гадаю, потому ли это, что он тоже знал Белинду, или потому, что ему так же нехорошо от этих смертей, как и мне самой.

Но, обернувшись, мы обнаруживаем, что мы здесь уже не одни. Ученики высыпают из своих бунгало – и из общежития младших классов – на центральную аллею, проходящую через всю жилую зону.

Дождь все еще хлещет, гром и молнии разрывают небо, но испуганные ученики все равно толпами выбегают наружу.

Что может означать только одно.

Ева и Белинда – не единственные, кого настигла смерть.

Глава 53

Кошмар на моей улице

У меня падает сердце при мысли о том, что еще больше людей погибает, и я подавляю в себе внезапный страх, затягивающий меня в бездну ужаса. Потому что, если все эти ученики высыпали наружу, но никого из взрослых, которые нами руководят, нигде не видно, значит, происходит что-то очень, очень дурное.

Или, что более вероятно, уже произошло.

– Как ты думаешь, в чем дело? – шепчу я Джуду.

Должно быть из-за шума шторма он не слышит меня, потому что он не отвечает.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но его лицо остается бесстрастным, хотя дождь хлещет его опять, опять и опять.

– Джуд. – На этот раз я повышаю голос, чтобы он гарантированно услышал меня, но он все так же не отвечает и продолжает стоят, невидяще уставясь в пространство.

– Джуд! – теперь я уже кричу его имя. – Мы должны им помочь.

Он кивает, но не сдвигается с места. А просто продолжает смотреть в темноту.

Я не знаю, значит ли это, что он в шоке или же он просто так же ошеломлен, как и я. Так или иначе, я не могу оставить его в таком состоянии. Как не могу оставить в таком состоянии никого из них – только не тогда, когда очевидно, что стольким людям нужна помощь.

Я хватаю его за плечо и трясу, пока взгляд его разных многоцветных глаз не встречается с моим и не фокусируется.

– Мы должны им помочь, – повторяю я.

– Я пытаюсь это сделать, – отвечает он, что кажется мне не имеющим смысла, если учесть, что сейчас он просто стоит и все.

Но теперь, когда я завладела его вниманием, я не стану спрашивать его, что он имеет в виду. А вместо этого говорю:

– Думаю, нам надо разыскать наших друзей. Они смогут сходить за помощью, пока мы будем искать Бьянку.

Я старательно избегаю упоминать тот факт, что наши друзья, возможно, не смогли уцелеть в этой ситуации, что бы она собой ни представляла. Я пытаюсь подавить в себе панику, но это нелегко, когда я думаю о Еве.

– Где ты… – начинает Джуд, но осекается, когда раздается пронзительный вопль, за которым следует несколько других.

Я быстро поворачиваюсь, чувствуя, что мое горло сдавливает страх, и вижу, как из своего бунгало выбегает девушка и тает менее чем в двадцати футах от меня. Растворяется прямо передо мной.

– О боже! – истошно кричу я и бегу к ней по дорожке, а Джуд просто перемахивает через перила.

Но он успевает сделать всего несколько шагов прежде, чем рыкнуть:

– Черт! – и повернуться, вытянув вперед руку, чтобы остановить меня. И вдруг охрипшим голосом говорит: – Не подходи.

Сперва я не могу понять, что он имеет в виду. Но он стоит под одним из старых стоящих вдоль центральной аллеи фонарей с колпаками, сконструированными так, чтобы противостоять сильным ветрам, и я с ужасом замечаю, что дождь смывает с его обуви кровь.

Из моего горла рвется крик, и мне приходится напрячь всю мою силу воли, чтобы сдержать его.

– Чья это кровь? – спрашиваю я, когда мне наконец удается взять себя в руки.

Джуд качает головой, и секунду он выглядит раздавленным, таким же раздавленным, какой чувствую себя я сама.

– Мы должны их найти, – говорю я ему. – Мы должны…

– Мы их уже нашли, – отвечает Моцарт – она и Саймон подошли к Джуду слева. – Это кровь одной из девятиклассниц. Феи.

– Что с ней произошло? – спрашиваю я.

Моцарт только качает головой.

– То же самое, что происходит в общежитиях с кучей людей, – сообщает мне Иззи, когда она и Реми приближаются к нам, осторожно обходя окрашенные кровью лужи на тротуаре. – Они просыпаются со снесенной крышей и затем…

Она замолкает, когда раздаются новые вопли.

У меня все обрывается внутри, когда я смотрю туда, откуда они доносятся, и вижу, как одна из банши из выпускного класса идет по крыше своего бунгало. Ее глаза закрыты, и, похоже, она все еще спит, приближаясь к краю крыши.

– Нет! – кричу я и бегу к ней, размахивая руками. – Проснись! – Иззи опережает меня, но даже вампирше не под силу добраться до этой банши до того, как она пикирует с крыши своего домика. И слышится тошнотворный хруст, когда она приземляется прямо на макушку своей головы.

– Мы должны это прекратить, – шепчет Эмбер, подойдя ко мне с округлившимися глазами. – Мы должны…

Она замолкает, столь же растерянная, как и все мы.

С другой стороны центральной аллеи по земле медленно ползет парнишка-дракон из десятого класса.

Джуд подбегает к нему, опередив меня и опускается на корточки рядом с ним, с совершенно сокрушенным видом.

Сперва я не понимаю почему, но, подойдя ближе, вижу, что у этого паренька нет половины лица, а яремная вена разорвана. Из нее ручьем течет кровь, и ясно, что если мы не остановим это кровотечение, то через три минуты, если не меньше, он будет мертв.

Я падаю рядом с ним на колени и зажимаю его рану руками, но Иззи, стоящая прямо за мной, говорит:

– Этого недостаточно, Клементина. Он и так уже потерял слишком много крови.

– Мы должны попытаться, – отвечаю я. – Я не могу просто оставить его в таком состоянии.

– Об этом тебя никто и не просит. – Она садится на корточки. – Отодвинься немного.

– Если я отодвинусь, то…

Она перестает ждать и просто отталкивает меня. Затем наклоняется и лижет рану несколько раз.

К моему горлу подступает тошнота, и я отворачиваюсь. Я знаю, что слюна вампиров обладает особыми коагулирующими свойствами, которых блокирование их магических способностей не лишает, но одно дело знать это, и совсем другое – наблюдать это в действии. Однако я рада, что она хочет помочь этому пареньку, и поэтому я заставляю себя смотреть куда угодно, только не на них, пока она не заканчивает.

Когда Иззи наконец поднимает голову, я снова поворачиваюсь и изо всех стараюсь не обращать внимания на то, что по ее подбородку течет кровь.

– Ты остановила кровотечение? Он поправится?

Она что-то говорит, но вокруг нас столько всего происходит – люди вопят, плачут, – что я не могу расслышать ее слов, хотя она сидит на корточках всего в нескольких дюймах от меня.

Я смотрю на паренька, и он все еще жив, что немало, если учесть, что ему пришлось пережить. Но его глаза все еще только полуоткрыты, а дыхание остается таким поверхностным, что кажется очень вероятным, что он может умереть в любую секунду.

– Нам надо доставить его к твоей тете, – говорит Джуд, начав поднимать его с земли.

– Мы поможем ему, – отзывается Реми, и в его тоне, обычно таком веселом, слышится серьезность, которую прежде я слышала от него только тогда, когда он говорил о Каролине. – А вы оставайтесь здесь, и посмотрите, кому еще вы сможете помочь.

Сперва мне кажется, что Джуд сейчас начнет с ним спорить, но затем он мрачно кивает и передает паренька Реми, который пускается бежать к зоне домов преподавательского состава, и прямо за ним бежит Иззи.

– Нам необходимо найти кого-то из членов моей семьи, – говорю я, глядя им вслед. – Или любого другого, кто мог бы помочь.

– Мы можем это сделать, – предлагает Эмбер.

– Да, мы разделимся. И постараемся кого-нибудь найти, – соглашается Моцарт, меж тем как Саймон кивает.

Когда они пускаются бежать, я поворачиваюсь к Джуду:

– Нам все так же надо найти Бьянку. Возможно, она еще жива.

– Нет, она умерла, – отвечает он.

Я очень боюсь, что он прав, но мы не можем быть в этом уверены.

– Ты не можешь знать, что…

– Я точно это знаю. Я нашел ее, когда мы шли сюда. – Он показывает на разломанную скамейку, имеющую форму морской актинии, которая стояла здесь с тех самых дней, когда здесь находился курорт. – Она сейчас вон там.

Недалеко от скамейки стоит старомодный фонарь со стеклянным колпаком, защищающим лампочку от порывов ветра, и теперь я знаю, куда смотреть, несмотря на дождь. Я вижу ее ноги, торчащие из-за скамейки и согнутые под неестественными углами.

Меня охватывает горе, когда я думаю о том годе, который мы с ней провели на сеансах групповой психотерапии. Она все время говорила о том, что собирается перебраться в Грецию, рассказывала мне о Средиземноморье, о том, как оно прекрасно и какие замечательные там живут люди. Она даже заучила наизусть несколько греческих кулинарных рецептов, чтобы готовить блюда по ним, когда уедет туда.

Судя по всему, она действительно планировала начать там прекрасную жизнь, и мне становится ужасно не по себе от мысли, что она никогда не увидит, как солнце отражается там от воды, как на фотографиях, которые она показывала мне.

Потому что она погибла, как Ева, Серина и Белинда и кто знает, сколько еще учеников и учениц.

Это разрывает сердце, и я бы отдала все, лишь бы проснуться в моей собственной постели – даже если бы на моем одеяле сидела змея – и обнаружить, что все это было всего лишь дурным сном. Лишь бы все это было неправдой и все в моей жизни, во всех наших жизнях не пошло наперекосяк.

Но, взглянув в лицо Джуда, я понимаю, что это всего лишь фантазия. Что это происходит прямо сейчас, прямо в эту минуту, со всеми нами. И это будет продолжаться, если только мы не поймем, в чем дело.

– Мы должны это прекратить, – говорю я Джуду.

Он мрачно кивает, и на его лице отражается решимость, которой я не могу понять.

– Я прекращу это, – говорит он мне, и это звучит, как клятва.

– Ты? Как ты можешь… – Я осекаюсь, когда слышу, как кто-то зовет меня сзади и, обернувшись, вижу Луиса, идущего ко мне, шатаясь, в рубашке, пропитанной кровью.

Глава 54

Все эти ночные кошмары

Нет, только не Луис. Только не он. Нет, нет, нет.

Я бегу к нему по скользкому разбитому тротуару. Джуд опережает меня и подхватывает моего лучшего друга, когда тот начинает падать.

– Что с ним? – резко спрашиваю я, когда Джуд опускает его на землю.

– Со мной все в порядке, – произносит Луис, но его глаза остекленели от боли, и он дрожит, несмотря на жару. – Мне надо только… – Он замолкает, сотрясаемый приступом кашля.

– Нам надо снять с него футболку. – Лицо Джуда мрачно, когда она опускается на корточки рядом со мной. – Надо посмотреть, с чем мы имеем дело.

Я киваю, но, когда пытаюсь снять с Луиса рубашку через голову, он начинает хрипеть от боли.

– Прости, – шепчу я, пытаясь просунуть его здоровую руку сквозь пройму рукава.

– Все в порядке, – выдавливает он из себя. Но его лицо посерело, он весь в поту, и совершенно очевидно, что он отнюдь не в порядке.

Прежде чем я успеваю понять, что тут можно сделать, Джуд придвигается к нему и берется за ворот его футболки.

– Что ты… – хрипит Луис, и тут Джуд быстро разрывает его футболку надвое.

Я ошеломленно моргаю, но Джуд только нетерпеливо дергает головой, показывая на Луиса.

И он прав. Сейчас не время удивляться тому, как легко Джуд смог разорвать его футболку. Я поворачиваюсь к Луису и пытаюсь не ахнуть при виде рваной раны на его боку, спускающейся от его подмышки до пояса.

– Кто это сделал с тобой? – спрашиваю я, пытаясь с помощью его рваной окровавленной футболки промокнуть кровь. К счастью, благодаря его обмену веществ волка-перевертыша, она уже начала сворачиваться, так что дело не так уж плохо.

Если речь не идет о ране, угрожающей самой жизни, как у того дракона, которому мы только что пытались помочь, сверхъестественные существа-перевертыши могут залечивать свои повреждения довольно быстро. Эта их способность немного ослаблена блокированием их магической силы, которое действует на этом острове, но полностью не выключена, поскольку это часть их обмена веществ, а не их магии. То же самое относится к коагулирующим свойствам слюны Иззи и к способности Саймона соблазнять.

– Волк, – тон Луиса немного брюзглив, когда он отвечает на мой вопрос.

– Кто? – резко вопрошаю я. Никто здесь не может сейчас сменить обличье, пока их магические способности заблокированы.

– Это не был кто-то из наших учеников, – отвечает он, безуспешно пытаясь сесть. – Это был настоящий волк.

Какого черта? Я бросаю на Джуда недоуменный взгляд, но на его лице не отражается растерянность, такая, какую испытываю сейчас я сама. Вместо этого он выглядит… сокрушенным.

– Но, Луис, на этом острове нет волков.

– Скажи это огромному серому волку, который разодрал мой бок, – отвечает он. Затем взвизгивает: – Черт возьми, Клементина! Что это за садизм?

Я не обращаю на него внимания, продолжая очищать его рану так осторожно, как только могу.

– Его нам тоже надо доставить к тете Клодии, – говорю я Джуду. – Ему надо наложить швы.

– Я в порядке, – хрипит Луис. – Мне надо только сменить обличье, и у меня все заживет.

– Ну, сейчас это невозможно – позволь мне напомнить тебе это на тот случай, если ты забыл.

– Тогда просто вытащите меня из-под этого дождя, и со мной все будет хорошо. – На этот раз он действительно садится, хотя при этом ругается на чем свет стоит. Зато теперь он и правда выглядит уже намного лучше, чем когда бессильно рухнул на тротуар.

– Думаю, тебе лучше полежать еще несколько минут, – советую ему я.

– В этой грязи? – Он бросает уничижительный взгляд на землю, пропитанную кровью и дождем. – Нет уж, благодарю покорно.

И я вздыхаю с облегчением. Если Луис вернулся к своему обычному ехидству, то я уверена, с ним все будет в порядке – в отличие от тех, кого я видела за последний час.

Хорошо еще, что прекратились эти истошные вопли.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, в чем дело. Я так беспокоилась о Луисе, что перестала обращать внимание на все остальное.

Сейчас, в этот момент, ученики толпятся под дождем, выглядя потрясенными, но уже не охваченными истерикой. Одни из них явно пострадали, в то время как другие кажутся целыми и невредимыми, но ни у кого из них, кажется, нет сильного кровотечения.

– Все закончилось, – говорю я Джуду, встав на ноги.

Он не отвечает, и, повернувшись к нему, я снова вижу, как он смотрит в пространство.

Он сжал зубы, его лицо бесстрастно, взгляд отсутствующий. Но на этот раз его руки вытянуты вперед, как будто он пытается что-то оттолкнуть.

На одну ужасную секунду меня охватывает страх – мне страшно, что с ним может случиться то же, что и со многими другими учениками. Что сейчас его охватит пламя, или что его яремная вена разорвется, или же с ним случится что-то из других ужасных вещей, которые происходили сегодня вечером.

– Джуд! – кричу я ему, но он не отвечает.

Я кладу руку ему на плечо и трясу его, как делала прежде, но ответа опять нет.

– Джуд! – Меня охватывает паника, и я опять начинаю кричать: – Черт побери, Джуд! Ответь мне!

Опять нет ответа.

– Эй, помоги мне встать, – говорит мне Луис, и, повернувшись к нему, я обнаруживаю, что он тоже смотрит на Джуда. И вид у него обеспокоенный, такой же, как, наверное, и у меня самой.

Я хватаю Луиса за руку и помогаю ему встать, затем поворачиваюсь к Джуду и трясу его еще сильнее, чем в первый раз. Но он словно впал в транс, и мне до него не достучаться. Я совершенно не представляю себе, что с ним происходит, но, если судить по тому, что пришлось пережить всем остальным, это наверняка что-то ужасное.

Мое горло когтит страх, мое сердце неистово колотится, руки трясутся, когда я хватаю Джуда за руки в отчаянной попытке привести его в чувство.

– Помоги мне! – говорю я Луису, отчаянно пытаясь вытащить Джуда из бездны, в которую он провалился, и втащить его на крыльцо ближайшего бунгало.

Луис кивает, и, похоже, у него нет идей получше. А затем говорит:

– А знаешь, что было странным в этом волке, который атаковал меня?

Я бросаю на него недоуменный взгляд – я поверить не могу, что, по его мнению, мне сейчас хочется поговорить об этом.

– Как на этом острове вообще мог оказаться волк?

– Ну да. А также то, что, когда я был ребенком, он снился мне в кошмарах.

Я почти не слушаю его, потому что изо всех сил пытаюсь достучаться до Джуда, поэтому слова Луиса доходят до меня не сразу. А когда доходят, я вспоминаю, как проснулась со змеей на моей кровати, – а это был мой худший ночной кошмар. Я также вспоминаю, как Ева говорила мне, что больше всего на свете она боится сгореть заживо, как Эмбер горела в коридоре.

Я поворачиваюсь к Луису, широко раскрыв глаза.

– Ночные кошмары? – шепчу я. – Ты думаешь, дело в том, что это оживают наши кошмары.

– Я не знаю, что думать, – отвечает он, глубокомысленно качая головой. – Но сейчас у меня нет объяснения получше. А у тебя?

Нет, у меня тоже нет.

Я хочу, чтобы оно у меня было. Очень хочу. Но у меня его нет.

Мысль Луиса кажется чем-то нереальным, но ведь Джуд в самом деле онир, то есть демон, управляющий снами. И сейчас я могу думать только об одном – о том, что всего несколько минут назад он просто стоял так же, как сейчас, и говорил, что он пытается помочь.

Тогда я этого не поняла – черт возьми, я не понимаю этого и сейчас, – но почему-то я ничуть не удивлена, когда, повернувшись к Джуду, я вижу, что черные татуировки опять скользят по его телу. И так же, как и вчера, они не остаются на его спине и руках, а взбираются по его шее сначала на челюсть, затем на щеки, а затем даже на его лоб.

Я смотрю на его руки, которые сейчас держу в своих, и обнаруживаю, что эти черные штуки обвили их тоже. По всему нему, извиваясь, ползут десятки, а может, даже сотни, этих черных волнистых штук, похожих на пушистые веревки.

Когда я осознаю это, мой страх превращается в совершенный, абсолютный ужас. И, похоже, это происходит не только со мной, потому что Луис говорит:

– Я пойду поищу кого-нибудь, кто нам сможет помочь.

Я слишком испугана из-за Джуда, чтобы дать какой-то ответ. Я хватаю его и трясу, трясу, трясу. Когда из этого ничего не выходит и он продолжает невидяще смотреть мимо меня, я делаю то единственное, что приходит мне в голову.

Я бью его по щеке. Не очень сильно, но, будем надеяться, достаточно, чтобы привлечь его внимание.

Тело Джуда отшатывается от этой пощечины, его глаза дергаются и встречаются с моими. И я едва сдерживаю крик, потому что вижу эти черные штуки и в них. Они ползают по белкам его глаз, а также извиваются и извиваются в глубинах его многоцветных радужек.

Они кажутся прекрасными, зловещими и совершенно ужасными, притом все это одновременно

– Джуд! – выдыхаю я. – Что с тобой?

Он не отвечает, и я понимаю, что он не смотрит на меня, что он по-прежнему затерян где-то в глубинах себя. Я не знаю, почему это: из-за того, что таков его выбор, или из-за этих татуировок, которые сейчас покрывают его тело.

Что я знаю, так это то, что я не могу оставить его в таком состоянии. Только не сейчас, не тогда, когда я не могу сказать, в порядке он или нет. Не тогда, когда я не могу понять – он контролирует эти черные волнистые пушистые штуки или они контролируют его.

Я очень долго и сильно на него злилась, но мысль о том, что я могу потерять его, выворачивает меня наизнанку. Я уже стольких потеряла. Я не могу потерять еще и Джуда. Просто не могу.

И я делаю то единственное, что могу сделать. Отбрасываю свой гнев прочь, подхожу к нему ближе и встаю на цыпочки, чтобы все-таки достучаться до него. Затем накрываю его щеки ладонями и шепчу:

– Я здесь, Джуд. Я рядом. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне.

Глава 55

Целоваться и расставаться

Но Джуд не отвечает.

Он не шевелится. Не моргает. Я не уверена даже в том, что он дышит.

Он просто смотрит прямо перед собой глазами, отражающими в себе мириады ужасов, которые я не могу постичь и не знаю, как мне избавить его от них.

Что это? Его кошмары? – гадаю я, отводя мокрые волосы от его лица. – Или дело во всех тех кошмарах, которые мучают нас?

Если дело в последних, то я даже не могу себе представить, что он сейчас переживает.

Мне всегда было интересно, каково это – быть ониром. Когда мы были маленькими, я, бывало, спрашивала его, помнит ли он что-нибудь из тех времен, когда он еще не находился на этом острове и в Школе Колдер, каково это было – иметь доступ к снам и кошмарам других. В те дни он никогда не хотел говорить об этом, и теперь я понимаю почему.

Это ужасно. И даже хуже того.

– Джуд, пожалуйста, – шепчу я, подавшись еще ближе к нему, пока холод его тела не сливается с жаром моего собственного.

– Пожалуйста, – прошу я, когда бешеное неровное биение его сердца передается моему.

– Пожалуйста, – снова повторяю я, как будто речь идет о секрете, который я хранила все эти годы и который скрывала даже от себя самой.

Он обжигает внутренность моего горла, бьется о те стены, которыми я так долго окружала себя. Но какое значение имеют эти стены, если Джуд сгинет в этой пропасти, в этой бездне? Я уже потеряла столь многих – Каролину, Серину и вот теперь Еву. И я не собираюсь потерять также и Джуда, если у меня есть какой-то способ его спасти.

И поэтому я делаю глубокий вдох и произношу те единственные слова, которые у меня остались, чтобы попытаться достучаться до него. Те единственные слова, которые действительно имеют значение.

– Я люблю тебя, Джуд. Я люблю тебя, ты нужен мне, и я не могу тебя потерять, не могу потерять тебя так. И не потеряю.

Он дергается и шумно втягивает в себя воздух, как будто сквозь него проходит сильнейший электрический разряд.

– Джуд? – Моя решимость сменяется страхом. – Джуд! Что…

– Не надо, – говорит он, говорит сипло, хотя я даже не представляю, почему он сипит.

– Не надо что? – в растерянности спрашиваю я.

Он моргает, и эти черные пушистые волнистые штуки выходят, выходят из его глаз, пока я наконец – наконец-то – снова не смотрю на Джуда, на настоящего Джуда, а он не смотрит на меня.

– Не люби меня.

Эти слова бьют меня, как кирпич – как тысяча кирпичей, – снова складывающиеся вместе, так что стена между нами, которую я так старательно разрушала, восстанавливается и вырастает вновь. Я содрогаюсь от боли, от того, что Джуд снова оттолкнул меня.

Но я не сдаю назад, не бегу прочь, как мне того хочется. Отчасти потому, что не знаю, куда мне бежать. А отчасти потому, что я отказываюсь так легко сдаться – только не на этот раз. Потому что Джуд стоит того, и я тоже.

– Уже поздно, – говорю я ему с самоуверенностью, которой совершенно не чувству. – Это уже произошло. К тому же, когда я слушала тебя?

– На сей раз ты должна меня послушать, – хрипло говорит он.

– Возможно, я должна сделать кое-что еще. – Я встаю на цыпочки, тянусь так высоко, как только могу. И затем, пока ветер и дождь хлещут нас, прижимаюсь к нему, припадаю к нему. И приникаю губами к его губам.

Поначалу Джуд не шевелится – ни его губы, ни его руки, ни даже его тело. Он просто стоит как каменное изваяние.

Я отстраняюсь, сгорая от стыда. Испытывая муку – такую муку, – потому что мне казалось, что я что-то значу для него. Что наши отношения что-то значат. Но вместо этого я снова выставила себя дурой.

– Извини, – бормочу я, молясь, чтобы одна из этих молний поразила меня. – Я не знаю, почему я…

И тут Джуд хватает меня за талию. У меня есть только несколько секунд, чтобы понять, что происходит, и вот он уже рывком притягивает меня к себе, и его губы припадают к моим.

Мой мозг замыкает накоротко на одну секунду, на две, когда он… Для того, что он делает со мной, нет слова.

Пожирает меня?

Поглощает меня?

Переворачивает меня вверх дном своей острой всепоглощающей потребностью во мне, накатывающей на меня бурными неистовыми волнами, которые захлестывают меня – затягивают меня – в самом лучшем, самом неописуемом смысле?

Меня пронизывает жар, и все мое тело – вся моя душа – сливаются с ним. Я обвиваю руками его талию. Притягиваю его к себе. Беру его всего – каждую его частицу, которую могу получить.

Но этого все равно недостаточно. Все равно я хочу от него большего. Мне необходимо от него больше.

Я прижимаюсь к нему еще теснее, пока не чувствую его судорожное дыхание и бешеное биение его сердца рядом с моим.

Где-то на задворках моего сознания звучит голос, говорящий мне, что для этого сейчас не место и не время, но мне все равно. Все равно.

Потому что наконец, наконец, наконец, это Джуд. И я. И на эту минуту, такую несовершенную, но в то же время абсолютно совершенную, это единственное, что имеет значение.

Он прикусывает мою губу, и я открываюсь навстречу ему, предлагая ему все разбитые, измученные, такие несовершенные частицы моего существа. Отдавая ему все, что я имею, все, что я собой представляю, и…

Он резко отшатывается от меня.

Я стону, отчаянно цепляюсь за него жадными руками, но он уже пятится прочь. Его щеки раскраснелись, мокрые от дождя волосы растрепались от моих пальцев, и воздух вокруг нас наполняют черные завитки, похожие на пушистые волнистые веревки.

Он стоит здесь, прямо передо мной, но я вижу это по его лицу. По его расширившимся зрачкам. Джуда уже нет со мной во всех смыслах, которые имеют значение.

– Ты не можешь любить меня, Кумкват, – говорит он голосом таким низким и бешеным, что я едва узнаю его. – Никто не может любить меня.

– Это неправда, – шепчу я губами, распухшими и горящими от его поцелуя. – Я люблю тебя.

Он качает головой.

– Если бы ты знала…

– Но я не знаю. – Я протягиваю к нему руки, но он снова отступает. – Потому что ты никогда мне ничего не рассказывал. Если ты хочешь, чтобы я сдала назад, если ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое, расскажи мне ту тайну, из-за которой ты запираешь от меня свою душу. Скажи мне, почему ты все время убегаешь от меня.

Он взмахом руки показывает на воздух вокруг нас, на вихрящиеся черные пушистые завитки, наполняющие его. А затем раскидывает руки и прямо у меня на глазах втягивает их в свое тело. Один за другим.

Они исчезают, но он на этом не останавливается. Он продолжает стоять, раскинув руки, сжимая и разжимая кулаки, хватая воздух опять, опять и опять. И все переносит и переносит эти черные пушистые завитки на свое тело.

Не только те, которые извиваются вокруг нас, нет, он притягивает их к себе отовсюду. Я поворачиваюсь, и вижу, как они, словно черный туман, выходят из учеников, толпящихся на центральной аллее. И по пропитанному дождем воздуху переносятся прямо к Джуду, все туже и туже свиваясь в подобия веревок, пока те не оказываются на его коже.

– Я не просто онир, – говорит он мне, тяжело дыша. – Я Принц Кошмаров. И это… – он показывает на сокрушенных, израненных учеников вокруг нас, – все это моя вина.

Глава 56

Никогда не будем счастливы

Когда я слышу эти слова, меня пронизывает шок.

Я знаю, что каждый из видов сверхъестественных существ возглавляет королевская семья – и что у всех этих королевских семей есть свои дворы. Точно так же, как мне известно, что воссоздание Двора Горгулий во главе с их королевой потрясло мир сверхъестественных существ, как тайфун. Здесь, в Школе Колдер, мы изолированы, но все же не настолько, чтобы не заметить такое. Тем более что моя кузина Каролина погибла, пытаясь помочь новой Королеве Горгулий в ее войне против Короля Вампиров.

Но Принц Кошмаров? Двор Кошмаров? Это нечто такое, о чем говорится в страшных историях, которые шепотом рассказывают друг другу дети – или взрослые поздно ночью, когда они уверены, что их дети уже легли спать.

Двор Кошмаров – и его повелитель – внушают такой страх, что никто не хочет привлекать к себе их внимание. Однако Джуд, похоже, являющийся Принцем Кошмаров, все это время находился в Школе Колдер.

Как такое возможно? И почему?

Он все еще смотрит на меня глазами, полными муки. Я понимаю, что должна что-то сказать, как-то ответить ему, но я понятия не имею, как мне на это реагировать.

Так что в конце концов я говорю то единственное, что, как я твердо знаю, является правдой.

– Я не понимаю.

– Что тут понимать? – спрашивает он со страдальческим смехом. – Неужели ты никогда не гадала, почему тебе никогда не снились кошмары после того, как на острове оказался я? Почему они больше не снились никому? А потому, что их собирал я.

– Собирал?

– Я по-прежнему владею моей магической силой, Клементина. В полной мере.

– Что ты имеешь в виду? – вопрошаю я, подойдя к нему ближе. – Ведь эта школа блокирует магические способности всех учеников.

– Но не мои, – тихо отвечает он. – Блокирование этих способностей, действующее на этом острове, никогда не действовало на меня – и я не знаю почему. Просто так было всегда.

Это его спокойное объяснение потрясает меня до глубины души – и мне приходится переоценить все, что мои мать, тети и дяди всегда говорили мне о магической силе здешних учеников и о том, что здесь, на острове, они полностью контролируют ее.

– Я не понимаю, – повторяю я наконец. – Как такое возможно?

– Не знаю. – Он недоуменно пожимает плечами. – Когда я попал сюда, никто никогда не говорил мне о том, чтобы заблокировать мои способности и никогда не делал ничего, чтобы подавить их. Я даже не знал, что такова политика этой школы, пока ты и Каролина не рассказали мне об том много недель спустя.

Я все еще никак не приду в себя, так что я оставляю это сообщение без ответа – и не спрашиваю его, почему он не рассказал мне об этом раньше. Ведь сейчас нам надо беспокоиться о более важных вещах. Хотя я все же не могу не задать один вопрос.

– Выходит, ты обладаешь немалой магической силой. Как же ты смог сделать так, что никто ничего не заметил?

– Я пускаю ее в ход, каждую ночь. Чтобы расходовать ее и держать в узде, чтобы не давать ей причинить кому-то вред, я собираю кошмары всех, кто живет на этом острове. Я храню их…

– На твоей коже, – шепчу я, наполовину завороженная, наполовину объятая ужасом. – Все эти черные извивающиеся штуки. Это кошмары.

Он кивает.

– Но этого недостаточно. Я хочу сказать, что их много, – говорю я ему, тем более что сейчас они покрывают все его лицо. – Но это не все кошмары, которые ты собрал со всех обитателей этого острова за последние десять лет. Верно?

– Собрав их, я перенаправляю их, превращаю их в то, что разбирается с ними.

Я хочу спросить, куда он перенаправляет их и как там с ними разбираются, но сейчас это кажется мне наименьшей из наших проблем. Поэтому я задаю ему вопрос о том, что, как мне кажется, больше относится к делу.

– Выходит, после того как ты собрал их, они каким-то случайным образом выбрались на волю? – Я окидываю взглядом опустошения, окружающие нас. – И именно из-за этого все это и произошло?

– Нет, это произошло не случайно, – отвечает он. – На этот раз я намеренно выпустил их на волю.

– Намеренно? – Я так потрясена, что даже не могу рассердиться. Потому что я знаю Джуда – знаю, как он честен и совестлив во всем, – то есть во всем, кроме наших отношений. Это непохоже на него. Совсем непохоже. – Почему же ты…

Я замолкаю, потому что внезапно мне все становится ясно.

– Ты сделал это из-за меня. Ты выпустил их на волю, чтобы спасти мне жизнь.

– Я не мог позволить тебе умереть, – отвечает он, и глаза его стекленеют из-за чего-то подозрительно похожего на слезы. – Не мог, если был способ этому помешать. Даже такой. – Теперь уже он оглядывается по сторонам, и на лице его написан ужас.

– А ты знал? – шепчу я, чувствуя, как от страха у меня сдавливает горло. Потому что мне кажется, что я скорее предпочла бы умереть, чем осознавать, что мое спасение значило, что все эти люди – и в том числе Ева – пострадают и погибнут таким ужасным образом.

– Что может произойти такое? – Он качает головой. – Нет, я использовал такую же магию, какую прежде употреблял, чтобы вытянуть из других их кошмары, когда вытягивал яд из тебя. Но я был осторожен. Я старался втянуть обратно их все. Я опасался, что один кошмар мог ускользнуть от меня, но я не мог себе представить, что их будет так много.

– Значит, вот почему ты был сам не свой, когда пришел к Моцарт и Эмбер, – говорю я, сопоставив все, что мне теперь известно. – Ты боялся, что случайно выпустил на волю какой-то кошмар. Почему же ты тогда не попросил о помощи?

– Потому что в этом мне никто не может помочь. Никто не может исправить ошибки, которые я совершаю, – только не такие ошибки.

– Ты не можешь этого знать.

– Да нет же, я это знаю! – Он повышает голос, но потом переходит на шепот: – Я точно это знаю.

– Ты можешь это знать, только если это происходило прежде… – Я замолкаю, когда до меня доходит правда. – Выходит, поэтому тебя и сослали на этот остров? Но ведь тебе тогда было всего семь лет!

– Я сейчас говорю не об этом. – Его лицо становится непроницаемым, как всегда, когда я спрашивала его, почему его вообще отправили в Школу Колдер, так что я оставляю эту тему. Тут много всего намешано, что по-хорошему надо бы было распутать.

– Тогда о чем? – спрашиваю я. – Потому что все это время я была здесь, вместе с тобой, и прежде никогда не происходило ничего подобного.

– В тот вечер, когда я впервые поцеловал тебя.

– Что? – шепчу я.

– Я потерял контроль над собой. – Он сглатывает. – Я потерял себя в тебе и тогда…

И тут мне все становится ясно. Все вообще. Моим худшим кошмаром всегда было исчезновение из моей жизни Каролины – намного, намного худшим, чем какая-то там змея, – и после того, как мы с Джудом поцеловались… Я отказываюсь додумать эту мысль до конца, потому что для этого она слишком ужасна.

– Значит, вот почему ты бросил меня. Не потому, что я тебе безразлична, а потому, что…

– Я люблю тебя, Кумкват. Я любил тебя все эти годы. Но я не могу быть с тобой. Потому что есть возможность, что что-то подобное может случиться снова.

– Ты любишь меня? – повторяю я эти слова, как будто никогда не слышала их прежде. И, если честно, так оно и есть. Не в том смысле, который вложил в них он.

– Неужели тебе действительно надо спрашивать меня об этом? – Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья. – Я люблю тебя так сильно, что мне пришлось полностью вычеркнуть тебя из моей жизни, потому что я знал, что мне не хватит сил находиться рядом с тобой и не хотеть тебя.

– Ты любишь меня, – снова повторяю без всякого выражения. Потому что я почти уверена, что мой мозг исчерпал свои возможности выдерживать откровения. На сегодняшний день, на неделю, на месяц. А может, даже на целый год.

– Я люблю тебя, – говорит он в третий раз за эту ночь и, протянув руку, проводит пальцем по крошечной ямочке на моем подбородке, как делал это прежде.

От этого знакомого жеста к моим глазам подступают слезы – до сих пор я и не знала, как мне не хватало его.

– Я люблю в тебе все, – печально шепчет он. – То, как ты всегда делаешь то, что правильно, то, что справедливо. То, как ты всегда заботишься о других, даже если они этого не заслуживают, – особенно здесь, в школе. То, как ты всегда наливаешь в свой кофе меньше кофе, чем молока, вместо того, чтобы сделать наоборот, и то, что ты никогда, никогда никого не списываешь со счетов. Даже меня.

Слезы наворачиваются на мои глаза, но я сдерживаю их, напрягши всю мою силу воли и часто-часто моргая.

– Поэтому я и должен это сделать, – шепчет он. – Должен отказаться от наших отношений, потому что сама ты никогда на это не пойдешь. Выпускать на волю кошмары, губить жизни… Когда я с тобой, я теряю контроль, и я не могу – и не хочу – допустить, чтобы это случилось снова.

Я понимаю, что он прав. Правда, понимаю. Наше счастье не так важно, как жизни других. Но от этого мне не становится легче, не становится менее больно. И внезапно я не могу сдержать свои слезы, как бы я ни старалась.

Они застилают мои глаза, превращают Джуда – и весь мир вокруг меня – во что-то размытое, туманное, пока мне не начинает казаться, что я вижу все умноженным втрое.

Часть меня удивляется – не может не удивляться тому, что все выглядит именно таким, что все кажется мне именно таким – когда я плачу не в душе. Но остальная часть моего существа не может перестать рыдать на достаточно долгое время, чтобы осознать, что все это значит. Только не теперь, когда осколки моего и без того уже разбитого сердца разбиваются и дальше, и все мои мечты разлетаются в прах.

Глава 57

Три страйка – и ты мертв

– Кумкват, – голос Джуда срывается, когда он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая с нее слезы. – Я не могу оставить тебя, когда ты в таком состоянии.

Мне хочется попросить его, чтобы он вообще не оставлял меня, не уходил. Но я не могу. Не тогда, когда, закрыв глаза, я всякий раз до сих пор слышу истошные вопли Евы. Не тогда, когда я не могу не думать о тех годах, которые Каролина провела в тюрьме, притом без всякой причины. И не тогда, когда на мои плечи давит тяжкий груз всего того, что произошло сегодня, – всего того, что пошло так ужасно не так.

И потому я делаю то, что кажется мне невозможным, – перестаю плакать. Вытираю глаза. И говорю ему:

– Все в порядке. Просто иди. Со мной все будет просто улет.

Если такое вообще возможно, он становится еще печальнее.

– Улет? Ты в этом уверена? Ты не имела в виду – в порядке?

Я понимаю, о чем он спрашивает, и мой ответ нет. Я не имею в виду в порядке. Я имею в виду улет. Потому что в эту минуту я чувствую себя чертовски, чертовски ущербной и тревожной. Как и он сам. Так что да.

– Так оно и есть. Я в порядке.

Больше он ничего не говорит, а просто кивает и начинает медленно отступать.

– Клементина! – В муку, связывающую нас, вклинивается голос моего кузена. – О боже, вот ты где! Мы искали тебя везде! Мы переносим открытие портала на более раннее время.

Я заставляю себе оторвать взгляд от Джуда и повернуться к нему. Это самая трудная вещь, которую я когда-либо делала. Потому что я знаю, знаю в глубине моей души, что, когда я повернусь обратно, Джуд уже уйдет.

– Кто такие эти мы? – спрашиваю я, когда мой кузен подходит ближе, хотя уже знаю ответ на этот вопрос.

Он закатывает глаза, но я не обращаю на это внимания, потому что пытаюсь понять, почему он выглядит так странно, хотя я больше не плачу. Неужели это оттого, что я плакала не в душе?

Я моргаю несколько раз, протираю глаза, моргаю еще и еще. Затем снова смотрю на Каспиана.

Но ничего не изменилось. И даже стало отчетливее. Он стал отчетливее.

Отчетливее стали все три его версии.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, пытаясь не паниковать.

– Да, со мной все хорошо. – На этот раз тот Каспиан, который стоит в середине – тот, который одет в красное оттенка Школы Колдер и выглядит так, как я ожидаю, – странно смотрит на меня.

– Я не… – Я отрываю взгляд от всех трех его версий и оглядываюсь по сторонам… что оказывается большой ошибкой.

Я и так уже сама не своя после всего, что произошло с Джудом, и от того, что я вижу теперь, мне становится еще более не по себе. Потому что Каспиан не единственный, кого я вижу в трех версиях. Я вижу так всех.

И все.

Глава 58

Разбивайся и учись

Я моргаю снова.

Но ничего не меняется.

Я тру глаза изо всех сил.

Опять ничего.

Я моргаю еще раз и, когда это не помогает, начинаю паниковать.

Мое сердце начинает бешено биться.

Я забываю, как дышать.

И моя голова – и все мое тело – кажется, вот-вот взорвутся.

Потому что весь мир вокруг меня не просто растроился, что тоже было бы достаточно скверно. Нет, мир, который я вижу, мир, который простирается передо мной, являет собой прошлое, настоящее и будущее.

В одно и то же время.

Тот Каспиан, что стоит прямо передо мной, разговаривая со мной, это мой восемнадцатилетний кузен, к которому я привыкла и который одет в форменную красную пижаму Школы Колдер. Но Каспиан, стоящий рядом с ним, это маленький мальчик с вечно исцарапанными коленками, вместе с которым я когда-то строила шалаши на деревьях. А Каспиан, стоящий рядом с этим мальчиком, представляет собой сорокалетнего мужчину, у которого, что пугает меня, нет кисти одной руки.

Что. Происходит. Черт. Возьми?

– Клементина? – в голосе Каспиана звучит тревога, но я слишком занята, пытаясь понять, что происходит, и одновременно не давая своему мозгу взорваться.

Охваченная отчаянием, сбитая с толку и очень, очень напуганная, я снова поворачиваюсь к центральной аллее, где некоторые из учителей наконец добрались до психологически травмированных учеников, которые то кружатся вокруг своей оси, то ходят друг вокруг друга. Я ищу глазами Джуда – его было бы нетрудно найти, если учесть, насколько он высок и широкоплеч, но везде царит такой хаос, что мне не удается его отыскать.

Честно говоря, я вообще никого не могу найти. Потому что центральная аллея больше непохожа на саму себя. Во всяком случае, на единственную версию себя.

Потому что на нее льет дождь, над ней дует штормовой ветер, ее тротуары разбиты, и она полна еще более разбитых учеников.

Но, когда я моргаю, она также залита солнцем и полна улыбающихся сверхъестественных существ, гуляющих по тротуарам, обсаженным великолепными цветами. Некоторые из них сменили обличье – тут есть волки, леопарды и даже пара летящих драконов, – но также среди них есть ведьмы в старомодных купальных костюмах и вампиры, неторопливо прогуливающиеся под огромными черными зонтами.

Одновременно я вижу и множество других людей, людей, которых я не узнаю, и поскольку они одеты в обычную одежду, а не в школьную форму, я начинаю гадать, откуда они взялись. Тем более что тротуар, по которому они гуляют, не разбит. И они не выглядят напуганными. И нет никакого дождя.

ЧТО ЖЕ ПРОИСХОДИТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?

Я прижимаю руку к своему неистово колотящемуся сердцу, пытаюсь втянуть воздух в свои словно схлопнувшиеся легкие. И, похоже, мне это удается, потому что мир вокруг меня не погружается в темноту. О чем я здорово сожалею, потому что в эту минуту я вроде как хочу, чтобы это произошло.

– Твоя мать хочет, чтобы я привел тебя к ней, – говорит один из Каспианов, с беспокойством глядя на меня. – Она сейчас на пляже, надзирает за порталом. Она сказала, что мы покинем остров раньше первоначально намеченного срока.

Если учесть, что здесь происходит, я ничуть не удивлена тем, что она хочет, чтобы мы убрались отсюда так быстро, как только возможно. Но это не решает мою собственную проблему.

Я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться, что совсем нелегко. Я делаю еще один вдох, обещаю себе, что, когда я открою глаза, все будет хорошо, и делаю медленный выдох.

Но, открыв глаза вновь, я вижу, что вокруг по-прежнему царит хаос, что в мире по-прежнему все вверх дном. С минуту я пытаюсь не обращать на это внимания, старательно избегая смотреть на что-либо или кого-либо помимо восемнадцатилетнего Каспиана. И спрашиваю:

– Но что насчет…

У меня нет слов, и я делаю широкий взмах рукой, слишком ошеломленная всем, что только что произошло, чтобы даже попытаться подыскать подходящие слова, чтобы заговорить о смерти Евы. И Бьянки. И многих, многих других.

Однако, к счастью, Каспиан понимает.

– В последние полчаса мы строили планы относительно того, как справиться со всем этим. В общежитии царит такая каша… – его голос срывается, но он прочищает горло и пытается снова.

– У нас есть списки, и мы будем отмечать каждого ученика, который войдет в портал, чтобы гарантировать, что мы нашли… всех остальных. Мы никого не оставим здесь, Клементина, клянусь.

– Ева… – Теперь голос срывается уже у меня, и у Каспиана делается такой вид, будто ему хочется заплакать вместе со мной. Остальные две его версии – прошлая и будущая – занимаются своими собственными делами: Каспиан из будущего скроллит свой телефон, а маленький Каспиан подбрасывает крошечный резиновый мячик.

– Мы возьмем с собой ее тело, – обещает он мне, прочистив горло. – Мы разыщем и переправим через портал всех. Но мне надо доставить тебя к твоей матери, пока она окончательно не слетела с катушек.

Я киваю, потому что понимаю, что он прав. Какими сложными ни были бы мои отношения с моей матерью – а они чрезвычайно сложны, – я испытываю такое же облегчение оттого, что она жива, что кошмары не убили ее.

– Джуд? – спрашиваю я, и у меня опять пресекается голос, потому что от одного звука его имени меня опять пронзает боль. Я не могу поверить, что все закончится вот так. Только не после этих десяти лет. Не после всего того, что мы пережили вместе. И не после того, как он наконец сказал мне то, что я так долго хотела услышать.

Он любит меня. Джуд любит меня. Но вместо того чтобы быть со мной, он уходит от меня – притом на этот раз навсегда. А я остаюсь стоять здесь, сломленная, с разбитым сердцем, в мире, в котором больше ничего не имеет смысла.

– Мой отец только что разыскал его, – тон Каспиана мрачен. – Он рассказал мне, что Джуд, должно быть, потерял контроль над множеством кошмаров.

– Ты знаешь? – выдыхаю я. Меня пронизывает ужас, когда мы начинаем спускаться по ступенькам крыльца бунгало. Потому что теперь, когда моей матери и дяде Кристоферу известно, что Джуд потерял кошмары, я не знаю, что они собираются сделать. Но что бы это ни было, в этом наверняка не будет ничего хорошего. И часть меня не может отделаться от мысли, что в этом может фигурировать Этериум.

– В общем, я не знаю, в чем тут дело, – признается Каспиан. – Но знаю, что мой отец не выпустит его из виду до тех пор, пока мы не прибудем на склад и не выясним, что к чему.

Я не даю на это ответа отчасти потому, что я не знаю, что сказать, а отчасти потому, что, сделав шаг вниз, спотыкаюсь, хотя передо мной, кажется, ничего нет. В эту минуту мой мозг совершенно сбит с толку, поскольку тщится разобраться с многочисленными образами, на которые натыкается мой взор. Вот только на этот раз перед ним находятся не три бунгало, потому что в том, что, как кажется мне, является будущим, нет никакого бунгало. И нет никаких ступенек. Так что на самом деле остаются только два бунгало и скамейка, окруженная несколькими маленькими деревцами в горшках.

И мне кажется, что сейчас я врежусь в одно из этих деревьев.

Я резко выбрасываю руку в попытке схватиться за перила, которые, как я знаю, находятся где-то здесь, но которых я не вижу. К счастью, моя ладонь все-таки касается их, и я заставляю себя спуститься по ступенькам, хотя мой мозг не до конца верит, что они существуют, и одновременно говорю:

– Джуд рассказал мне, в чем дело.

– Он рассказал тебе? – теперь в тоне Каспиана звучит недоверие. – А он сказал, почему он это сделал? И что он, по его мнению, мог от этого выиграть? Он что…

– Перестань! – Я знаю, что говорю резко, но я не могу смириться с тем, что на Джуда обрушивается град обвинений. – Просто перестань…

Я замолкаю, споткнувшись об огромную трещину на тротуаре, о существовании которой я даже не подозревала. Я ухитряюсь удержаться на ногах и несколько раз моргаю, пытаясь сфокусироваться на том, чтобы видеть только настоящее. Но это не так-то легко.

Я делаю еще несколько шагов, затем отпрыгиваю в сторону, чтобы не наткнуться на скамейку и вместо этого натыкаюсь на велосипед, который кто-то оставил посреди центральной аллеи. И, споткнувшись о него, едва не падаю ничком.

Каспиан как-то умудряется подхватить меня, не дав упасть, но он устремляет на меня очень тревожный взгляд.

– Ты не ушиблась, Клементина?

Мне нечего на это сказать, так что я оборачиваюсь, стараясь сосредоточиться только на настоящем. Надувные круги для плавания в середине аллеи ненастоящие. Как и все эти розовые кусты. Только трещины в мостовой реальны.

Я перешагиваю через одну из широких трещин, начинаю было радоваться тому, что не упала прямо на задницу, и тут натыкаюсь на перевертыша-драконшу.

Она поворачивается ко мне.

– В чем твоя проблема, черт бы тебя побрал? – спрашивает та ее версия, которая относится к настоящему.

– Извини! – вмешивается Каспиан и тянет меня прочь. – Она здорово ударилась головой.

– Ничего я не ударялась головой, – возражаю я. Он крепко держит меня за плечи и тянет дальше.

– Вообще-то, ты ведешь себя так, будто с тобой случилось именно это, – говорит он. – Просто постарайся держать себя в руках еще какое-то время, ладно?

– Я стараюсь, – отвечаю я. – Но это труднее, чем кажется.

Я не знаю, как это объяснить – кроме разве что того, что все продолжает меняться. Всякий раз, когда я шевелюсь или моргаю, или смотрю куда-то, мне приходится пытаться опять и опять разобраться, где я нахожусь. И пытаться понять, на что я смотрю – на прошлое, настоящее или будущее.

Было бы легче, если бы они всякий раз располагались в том же самом порядке, но иногда будущее идет первым, иногда настоящее идет последним. А иногда прошлое оказывается в середине, что здорово путает меня, потому что мне продолжает казаться, что настоящее всегда должно находиться в середине – именно так я и наткнулась на ту чертову драконшу.

– В чем дело? – спрашивает Каспиан, и на лице его написаны одновременно тревога и недоумение. – Серьезно, ты в порядке?

– Да, со мной все хорошо, просто улет, – выдавливаю я из себя, продолжая идти, и пытаюсь не думать о том, какие чувства будит во мне это слово. Теперь, когда я спустилась с крыльца, мне приходится напрягать все свои силы, чтобы справиться с тем, что мне противостоит. Все стало намного, намного сложнее, потому что идти по центральной аллее в окружении людей, существующих в разных временных реальностях – это, как мне кажется, все равно что оказаться на автодроме. Или очутиться внутри видеоигры Frogger.

Я уклоняюсь влево, чтобы не столкнуться с учеником школы, прежде чем понимаю, что на самом деле его тут нет, затем бросаюсь вправо, чтобы избежать столкновения с женщиной в коротком желтом сарафане и солнечных очках формы «кошачий глаз».

Она испуганно вскрикивает и роняет напиток, который держала в руке. Коктейль – кажется, это пинья-колада – разлетается в стороны.

Что это? Что сейчас произошло? Неужели она в самом деле почувствовала меня, хотя меня и ее разделяет несколько десятилетий? Как это может… Мои мысли прерываются, поскольку что-то холодное и сладкое ударяет мне в лицо.

Нет, это все-таки не пинья-колада. Этом май-тай.

Я так потрясена открытием, что эта женщина из прошлого и я можем ощущать и видеть друг друга и даже проливать друг на друга напитки, что умудряюсь не заметить розовую скамейку в форме актинии, оказавшуюся прямо на моем пути. Я натыкаюсь на нее так резко, что валюсь на землю, и мою ногу пронзает боль.

– Клементина! – вопит Каспиан, и на лице его читаются одновременно раздражение и беспокойство. – Что ты… – Он осекается, увидев то, что находится прямо передо мной. Изломанное окровавленное тело Бьянки, скорчившееся под этой скамьей.

Как и у ее соседки по бунгало, ее руки и ноги согнуты под неестественными углами, а пустые глаза невидяще смотрят в пространство. Под ее головой разлилась огромная лужа крови, защищенная от дождя большой пластиковой скамейкой, под которой она лежит.

– Прости, – шепчу я, чувствуя себя так, будто на мою грудь давит тяжкий груз.

Потому что это сделала я. Это. Сделала. Я.

О, Джуд винит в этом себя, но это же во мне произошло расцепление. Это ради меня он выпустил эти кошмары на волю. Он сделал это, спасая меня.

Чувство вины сокрушает меня, как и горе.

– Прости, – шепчу я опять. – Мне очень, очень жаль.

– Нам надо идти, – настойчиво говорит Каспиан, стоя где-то впереди меня.

– Иди, – отвечаю я и, протянув руку, закрываю Бьянке глаза. – Я тебя догоню.

– Я не могу оставить тебя! Тетя Камилла убьет меня. К тому же остаться на острове не позволено никому.

В этом много иронии.

Он показывает на учителей, ведущих учеников к пляжу, на который путь им обычно полностью заказан.

Но сидя здесь, рядом с Бьянкой, я могу сосредоточиться только на ней, на девушке, в чьей гибели я виновата.

– Нам надо… – Он замолкает, когда кто-то опускается на корточки рядом со мной.

– Привет, Клементина. – Я поднимаю голову, услышав знакомый голос, и вижу три версии Саймона, присевшего рядом. – Ты знала ее? – с сочувствием спрашивает он.

– Я живу здесь всю жизнь, – отвечаю я. – Я знаю тут всех.

Он кивает и мягко берет меня за руку. – Прости, мне очень жаль, – этим своим тихим голосом говорит он.

– Это не тебе надо просить прощения. Просить прощения должна я. Это сделала я.

К моему горлу подступает тошнота – во второй раз за сегодняшний день – и меня вырывает моими любимыми чипсами со вкусом маринованного чеснока на землю в горшок одного из стоящих за скамейкой декоративных деревцев, пока небо над нами опять разрывает молния.

– Идите! – говорю я Саймону и Каспиану и жестом показываю им, чтобы они уходили, тем временем мое тело продолжают сотрясать рвотные позывы, хотя мой желудок пуст и в нем не осталось даже желчи.

Когда тошнота у меня наконец проходит, я на несколько секунд прижимаюсь лбом к холодному мокрому горшку и пытаюсь отдышаться – и овладеть собой.

Добиться первого намного легче, чем второго.

– Я могу тебе помочь? – спрашивает Саймон, и до меня только сейчас доходит, что он все еще здесь – и Каспиан тоже. Они так и не оставили меня.

Я хочу сказать нет, хочу попросить их просто идти без меня. Я вообще никогда не должна была покидать этот остров. Но становится все более и более очевидным, что ни у кого из них нет планов идти куда-то без меня.

Поэтому я киваю, и Саймон обвивает мои плечи одной на удивление сильной рукой и помогает мне встать на ноги.

– Мы не можем оставить ее вот так, – говорю я ему и Каспиану.

– За ней придут, – отвечает мой кузен. – Я обещаю тебе это, Клементина.

Будто в ответ на эти слова к нам направляются два состоящих в штате школы ведьмака с большим черным пластиковым пакетом – во всяком случае, мне кажется, что их двое, поскольку я вижу шестерых.

Я отхожу в сторону, чтобы они могли подойти к ней, и Саймон, который все так же обнимает меня за плечи, ведет меня по аллее в сторону портала.

При обычных обстоятельствах я бы сказала ему, что могу идти сама, но его прикосновение помогает мне сосредоточиться на Саймоне из настоящего времени, пока Саймоны из прошлого и будущего, которые оба одеты в форму Школы Колдер, что еще более усложняет дело, – держатся рядом.

Добавьте к этому тот факт, что сейчас я не реагирую на него как на сирену и что идти с ним кажется мне путем наименьшего сопротивления. К тому же, поскольку он ведет меня, мне не приходится так напрягаться, чтобы понять, что реально, а что нет.

Снова небо над нами раскалывает молния, за которой тут же следует раскат грома, сотрясающий саму землю под нашими ногами. И сразу же ветер так усиливается, что мы с Саймоном спотыкаемся и едва не падаем.

Только сила воли – его, а не моя – помогает нам остаться на ногах, между тем как раздается вой ураганной сирены. Это всего лишь моя мать, созывающая нас на пляж, но резкий звук сирены сливается с воем ветра, превращая то, что было просто зловещим в нечто апокалиптическое. Должно быть, Каспиан считает так же, потому что он ускоряет шаг, пока почти не переходит на бег трусцой, подойдя к этому настолько близко, насколько такое вообще возможно, если учесть, что он движется против сильнейшего ветра.

– А что ты вообще тут делаешь? – кричу я, чтобы Саймон смог расслышать меня, несмотря на шторм. – Каспиан сказал, что всех собрали на пляже.

– Джуд, – просто отвечает он. – Его держат под неусыпным надзором, но он хотел удостовериться, что ты доберешься до портала.

Я не знаю, что мне на это сказать, но чувствую, как меня накрывает новая волна душевной боли. Это просто еще один слой вдобавок к тем, которые уже и так были во мне.

– Осторожно! – Саймон тянет меня вправо, обходя что-то, лежащее на земле.

Нет, не просто что-то.

Это гобелен. Тот самый гребаный гобелен.

Только теперь предостережение насчет того, что время истекает, исчезло. И на его месте нет ничего кроме множества нечетких волнистых линий всех цветов, которые только можно себе представить.

Глава 59

Привет, привет, вся банда в сборе

Это похоже на технические помехи на экранах старомодных телевизоров, которые иногда можно увидеть в сериалах и фильмах.

Несколько секунд я смотрю на него, пытаясь решить, хочу я поднять его или просто оставить его здесь, чтобы его унес ураган. Возможно, это нелепо, но я не могу не винить его за его бестолковые послания. Написать нам, чтобы мы береглись, это совсем не то же самое, что предупредить нас о тех ужасах, которые на нас надвигались. Тем более что я и сейчас ясно вижу лицо Евы, когда она читала предостережение, которое так и не помогло ее спасти.

И да, Джуд хотел заполучить его так сильно, что сцепился со мной из-за него. И кто-то так им дорожил, чтобы запереть двери этого чертова погреба на замок, – не знаю, кто это был: Джуд или один из Жанов-Болванов.

– В чем дело? – кричит Саймон, вслед за мной тоже посмотрев на мокрый грязный гобелен.

А, ладно, к черту. Ко всем чертям.

Я опускаюсь на корточки и скатываю эту чертову штуку. Несмотря на дождь, который мочил его на протяжении всего последнего часа, он по-прежнему легкий и его удобно держать, когда я выпрямляюсь и протягиваю его Саймону.

– Ты можешь отнести его Джуду?

– Джуду? – Его глаза округляются, когда его осеняет. – Это и есть та штука, из-за которой вы с ним цапались.

Это не вопрос, но я все равно киваю. Потому что теперь все это кажется мне таким глупым.

Все эти споры.

Все эти секреты.

Все это впустую растраченное время, когда в одном гобелен не соврал – наше время, и правда истекает, и еще как быстро

– Я сделаю все, чтобы он получил его, – говорит мне Саймон, и сейчас его лицо так серьезно, как никогда на моей памяти.

– Эй, пошевеливайтесь! – кричит Каспиан, в то время как вспышки молний в небе следуют одна за другой. – Нам надо спешить!

Несколько секунд спустя начинает идти град. Он не крупный, размером с десятицентовые монеты, но, когда он врезается в нас, это все равно чертовски больно.

Каспиан пускается бежать, мы с Саймоном бежим за ним. Но из-за этого града ситуация для меня усложняется еще больше, поскольку я пытаюсь не столкнуться… ни с кем.

Я уворачиваюсь от мужчины в купальном костюме, несущего каяк – надо же, каяк, – и врезаюсь в будущего ученика Школы Колдер, едущего на велосипеде. Меня атакует боль, и все мое тело с головы до ног пронизывают электрические разряды.

Я шатаюсь, но умудряюсь продолжать бежать, несмотря на острую боль.

– Клементина? – зовет меня Саймон с недоумением и тревогой на лице, а между тем град продолжает колотить и колотить нас.

Впереди Каспиан истошно вопит, задев великана, неторопливо идущего по центральной аллее, держа на плече удочку размером с большой сук.

– Что случилось? – Теперь, когда мой кузен остановился, бедный Саймон совершенно сбит с толку.

– Что это? – Каспиан стоит, беспорядочно размахивая руками.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спрашиваю его я.

Но прежде чем он успевает ответить, одна из учениц начинает кричать и вертеться. Я вижу, что она вошла в группу будущих учеников Школы Колдер, но сама она их не видит, и впала в панику.

Как и несколько других учеников, которые окружают нас, и истошно вопят, царапая себя, смотрясь как одержимые и отбиваясь от пустоты.

Вернее, от того, что кажется пустотой всем остальным. Мне же ясно, что каким-то образом, непонятно как, они вдруг начали ощущать, но не видеть, – людей и прошлого и будущего, окружающих нас.

Но сама я их вижу, а все те, кто впадает в панику, делают это потому, что они либо задели, либо прошли сквозь кого-то, кто либо находился там, где сейчас находятся они, в прошлом, либо окажется на этом месте в будущем.

Это самая безумная ситуация, которую я когда-либо могла себе представить, и еще безумнее то, что все это происходит на самом деле, у меня на глазах. К тому же все это чертовски усугубляется еще и тем, что к этому столпотворению решили присоединиться и здешние призраки. Они дрожат и жалуются на дождь, но тем не менее они здесь, во всей своей неописуемой серости. Скорее всего, потому, что каждому из призраков, которых я когда-либо встречала, в высшей мере присущ страх пропустить что-то важное. Они все знают, что здесь происходит что-то странное, и не хотят ничего упустить, даже если это означает, что им придется вытерпеть самый ужасный шторм, который когда-либо обрушивался на остров.

Однако их присутствие делает и без того сложную ситуацию неизмеримо более сложной – по крайней мере, для меня. Потому что я могу видеть не только старого дряхлого Финнегана, который машет мне, но и еще кое-что – и невольно уставляюсь на парня в бушлате и рабочих ботинках, который плывет за ним по воздуху с широкой улыбкой на очень красивом лице.

Выходит, вот как выглядел Финнеган, когда он был молод?

Как будто он может читать мои мысли, молодой Финнеган подмигивает мне и показывает большой палец.

И вот так просто я отказываюсь даже пытаться понять, что происходит в этом гребаном балагане, в который превратилась моя жизнь.

Однако в отличие от меня Каспиан не сдается – вместо этого он смотрит прямо на меня и спрашивает:

– Клементина, что здесь происходит? – продолжая при этом неудержимо дрожать.

Я беру его за руку и оттаскиваю на несколько футов вперед – подальше от маленькой девочки с хвостиками и плюшевым мишкой в руках, в которую он успел врезаться наполовину.

У меня нет времени вдаваться в объяснения, поэтому я просто говорю:

– Следуйте прямо за мной след в след.

– Э-э-э, почему? – спрашивает Саймон.

– Потому что она может видеть призраков! – отвечает Каспиан.

У Саймона округляются глаза:

– Серьезно?

Но я слишком поражена, чтобы ответить.

– Ты знал? Но я же никогда…

– Мне рассказала Каролина! – говорит он, и по его лицу ручьями стекает дождь. – Она хотела гарантировать, что я буду присматривать за тобой, если ее здесь не будет.

Его слова подобны тяжким, сокрушительным ударам, и я едва не падаю.

Это слишком, и я не могу этого вынести.

Слишком много горя.

Слишком много мук.

Слишком много борьбы, и все только ради того, чтобы терять опять, опять и опять.

Это никогда не кончается, и я не хочу больше бороться.

Я больше не могу.

Я так устала. Так измучена. Я сломлена, сломлена безвозвратно.

Я просто хочу, чтобы все это закончилось.

Но затем я смотрю на Каспиана и не могу не думать о том, что все эти годы он хранил мой секрет. Что все это время он по-своему защищал меня, а я об этом даже не подозревала.

Я делаю глубокий вдох и изо всех сил стараюсь сопротивляться горю, которое давит на меня, как весь этот океан. Потому что я не могу сдаться. Не могу допустить, чтобы что-то случилось с ним – или с Саймоном, или с кем-то другим из тех, кто находится сейчас вместе с нами на этой аллее. Я должна провести их сквозь спутанный клубок времени, находящийся между ними и пляжем.

Между ними и порталом.

Поэтому я запихиваю свои горе и ужас обратно туда, где они не будут мне мешать, где мне не надо будет думать о них сейчас. А затем бегу прямо к стене, которая опоясывает весь остров и обычно отрезает учеников от пляжа и причалов.

На бегу я уклоняюсь от призраков и мерцающих сущностей из прошлого, настоящего и будущего и стараюсь не обращать внимания на боль. Невыносимую боль. Но я просто продолжаю отметать ее и бежать дальше, потому что как ученики, так и учителя двигаются за мной след в след.

Остается только поисковая группа, собирающая в пластиковые мешки останки погибших учеников, чтобы не оставлять их на острове.

По мере того как мы приближаемся к пляжу, град становится крупнее, но теперь от него некогда искать убежище, да и негде. Так что я пригибаю голову, прикрываю ее руками, чтобы хоть как-то защититься от градин и продолжаю бежать, а Каспиан и остальные бегут за мной.

Мимо главного корпуса общежитий, через густую рощу, отделяющую учеников от стены, и наконец – наконец – через недавно проделанное отверстие в стене, ведущее на пляж.

И бегу дальше, дальше. Я не останавливаюсь – никто из нас не останавливается, – пока мы не добегаем до полосы рыхлого песка, туда, где начинается океан.

Мы бежали так быстро и так долго, что мое дыхание стало свистящим, как звук товарняка. Я наклоняюсь, уперевшись руками в бедра и пытаюсь отдышаться, глядя на бушующий океан.

Это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видела, но также и наиболее опасное. Потому что на берег накатывают все более и более гигантские волны, морская вода черна и полна пены. Рев прибоя оглушает, подавляет, и я не могу не гадать, как, даже при наличии портала, мы сможем спасти всех, несмотря на все это.

Каждая новая волна становится все огромнее, огромнее, и это только вопрос времени, прежде чем на нас обрушится настоящее цунами и затопит всю эту часть острова.

Я оглядываюсь по сторонам, ища глазами Джуда, моих друзей, мою мать, но посреди всего этого шторма в этой толпе из сотен людей из разных времен это невозможно. Я не могу разглядеть ни черта.

По крайней мере до тех пор, пока моя мать не начинает выкрикивать мое имя в мегафон.

Я иду на этот зов, пробираясь сквозь толпу – и даже умудряюсь без проблем пройти мимо Жанов-Болванов, – пока не вижу мою всегда безупречную мать, которая теперь вымокла насквозь, волосы которой облепили ее голову, а лицо покрыто кровью, наверняка не ее собственной. Рядом с ней находится ее более молодая версия из прошлого – одетая в брюки в мелкую белую полоску и белую рубашку с пуговицами, с рюкзаком на плече – и ее версия из будущего, согбенная от старости с вязаным шерстяным пледом, накинутым на плечи.

Секунду я могу смотреть только на эти две версии моей матери, которых я даже не узнаю. Но затем мое внимание привлекает что-то другое, и, повернувшись, я вижу моего дядю Кристофера, стоящего рядом с ней. Подле него находится Джуд, который, судя по его лицу, так же разбит и сломлен, как я сама.

– Клементина! – Моя мать сама не своя от облегчения, когда она крепко обнимает меня. – О боже. Я так боялась, что эти кошмары…

Она замолкает, и я обнимаю ее в ответ, и, хотя я чувствую облегчение от того, что она в порядке, смотрю я только на Джуда, который глядит на меня, как будто я его единственный спасательный круг.

– Вот она! – ворчит дядя Кристофер. – С ней все хорошо. Теперь тебе настало время исполнить свою часть сделки, Джуд. Пошли.

Сперва Джуд как будто не слышит его, а просто продолжает смотреть на меня затравленными калейдоскопичными глазами.

– Клементина, – шепчет он, и я впервые нисколько не возражаю против того, что он назвал меня моим настоящим именем. Как я могу быть против, если в его устах оно звучит так, будто я самое важное – будто я единственное, – что есть на земле?

Даже зная, что он мне сказал, даже зная, что мы, не желая того, сделали, я не могу не потянуться к нему. Не могу не чувствовать, что он отчаянно мне нужен.

Он закрывает глаза, когда мои пальцы касаются его руки, и на его лице написана мука, надрывающая мое сердце.

– Джуд, – шепчу я, цепляясь за него, потому что чувствую, как он ускользает от меня. Даже до того, как он высвобождает свою руку из моей хватки.

И, когда он смотрит на меня на этот раз, его лицо лишено всякого выражения.

– Джуд, – повторяю я.

Но он не отвечает. Не произносит ни слова. Вместо этого он делает три шага назад и просто исчезает.

Глава 60

В шторм хорош любой портал

Я истошно выкрикиваю его имя, бросившись за ним, но моя мать хватает меня за талию, а все три версии дяди Кристофера быстро следуют за Джудом в портал.

– Пусти! – кричу я, пытаясь вырваться из ее хватки.

Но моя мать обладает силой мантикоры, и она использует ее всю, чтобы крепко держать меня, одновременно командуя:

– Успокойся, Клементина! Очень скоро ты ее увидишь.

– Он будет на складе?

– А где еще он может быть? – Она раздраженно смотрит на меня.

– Не знаю, – медленно произношу я. – Я просто думала, что ведь люди…

Я замолкаю, потому что не хочу этого говорить. Я не уверена, что вообще могу это сделать.

– Погибли? – Моя мать не пытается уклониться от истины. – Если мы не будем об этом говорить, это не сделает это неправдой, Клементина. И не отменит тот факт, что в этом виноват Джуд. Это повлечет за собой последствия – суровые последствия. Но неужели ты в самом деле думала, что я выгоню его из школы за одну-единственную ошибку? Эта школа действует не так, и ты должна бы это знать. К тому же ему больше некуда идти. Мы – это единственное его прибежище.

На моем языке вертится слово Этериум – я очень боялась, что его отправят именно туда с тех самых пор, как он рассказал мне, что произошло, как отправили туда Каролину – но, если моя мать об этом не думала, я однозначно не стану сама поднимать эту тему. Ни сейчас, никогда-либо потом.

– Ты не могла бы помочь мне вот с этим? – Она сует мне в руки планшет в водонепроницаемом чехле. – Кристофер отмечал тех, кого мы отправляем в портал, но теперь этим можешь заняться ты. И давай поспешим, хорошо? Чем скорее мы перенесем всех на склад, тем скорее сможем попасть туда и сами.

Я беру у моей матери планшет и одновременно вижу странную мерцающую сущность – наполовину рядом с ней, наполовину совмещенную с ней – и смотрю на молодую женщину, очень похожую на нее и в то же время не похожую.

Сперва мне кажется, что это просто ее прошлая версия, но нет, это не так. Потому что ее версия из прошлого находится с другой стороны от нее, рядом с ее версией из будущего. Но ведь четырех версий ее быть не может, разве не так?

Вот только, приглядевшись, я понимаю, что эта мерцающая сущность – это та самая женщина, которая являлась мне опять и опять – у нее те же каштановые волосы, так же розовая ночная рубашка в цветочек и тот же выступающий беременный живот.

Я пытаюсь не обращать на нее внимания в то время, как сама она смотрит на меня большими голубыми глазами – глазами, имеющими такой же цвет, как и глаза моей матери, – и мои собственные. И тут до меня доходит, что она окрашена в четкие явственные цвета – не только ее ночная рубашка, а она вся, целиком. Темно-каштановые волосы, нежно-розовые губы, веснушчатая кожа цвета слоновой кости, ночная рубашка разных оттенков розового.

Она тянется ко мне, протягивает к моему запястью свою узкую скелетообразную руку, но я инстинктивно отшатываюсь. Тогда она издает жалобный вой, долгий, низкий, который переходит в истошный вопль, меж тем как сама она превращается в то растрепанное изможденное отчаявшееся существо, которое преследовало меня с тех самых пор, как начался этот шторм.

Ее пальцы стискивают мое запястье железной хваткой, и меня пронизывает боль. Острая, невыносимая.

Меня накрывают видения, они обрушиваются на меня, как эти неистовые штормовые волны обрушиваются на плоский берег и затягивают меня в бездну.

Мужчина – темный эльф с такими же оранжевыми глазами, как у Жан-Люка.

Моя мать, вцепившаяся в чье-то запястье, украшенное множеством разноцветных фенечек.

Каролина, пытающаяся высвободить свое запястье, со слезами, текущими по лицу.

Моя мать кажется такой разъяренной, Каролина – такой испуганной.

Внутри меня разрастается страх, смешиваясь с диким смятением, пронизывающим мой разум. Но впервые после того, как эти видения охватили меня, мой страх почти заглушен яростью.

– Клементина! – В мой страх вклинивается голос моей матери, резкий, нетерпеливый. – Пожалуйста, возьми себя в руки и помоги мне.

Я моргаю, и призрачная женщина рассеивается, как туман, хотя эмоции, которые она во мне пробудила, уходят далеко не сразу.

– Клементина! Ты меня слушаешь? – спрашивает моя мать.

– Да! – Я взмахиваю планшетом, заставив себя сосредоточить внимание на том, что происходит у меня на глазах прямо сейчас, в настоящем. – Что мне надо делать?

– Я только что все это тебе объяснила, – говорит она. – Ты что, вообще меня не слушала?

Я опускаю голову и бормочу:

– Извини.

Она показывает на планшет.

– Мы разделили учеников в алфавитном порядке на группы по двадцать человек. Каждой из этих групп руководит учитель, который будет сопровождать ее при переносе через портал. Мы отмечаем каждого ученика, когда он входит в портал, а твоя тетя Кармен отмечает их, как только они оказываются на складе на другой стороне портала. Мы не собираемся рисковать и не оставим на острове ни одного из них, так что ты должна делать это правильно. Я выразилась понятно?

– Да, конечно. – Я смотрю на список имен на планшете, который держу перед собой. Это ученики одиннадцатого класса с фамилиями, начинающимися на буквы от «A» до «C».

– Мы уже отправили в портал учеников девятого и десятого классов, так что теперь давай переправим учеников одиннадцатого и двенадцатого классов. Тогда мы сможем наконец выбраться из этого адового шторма.

Словно для того, чтобы подчеркнуть ее слова, ветер именно в этот момент испускает долгий низкий животный вой. Он врезается в меня, как ядро для разрушения зданий, едва не сбив меня с ног.

Моя мать помогает мне удержаться на ногах, и лицо ее сделалось еще мрачнее, хотя мне казалось, что такое вообще невозможно.

– Давай сделаем это дело, – говорит она мне.

– А почему ты решила создать портал именно здесь? – спрашиваю я, крича, чтобы перекрыть рев ветра и моря.

– Ведьмы, ведающие безопасностью, сказали, что это наилучшее место для создания столь сложного портала для одновременной переправки нескольких учеников, – отвечает моя мать, раздраженно взмахнув рукой. – Что-то насчет того, что соединение трех могучих стихий имеет намного большую силу, чем сочетание двух менее могучих.

Я невольно бросаю взгляд на океан. Да, в нем однозначно содержится очень много силы. Как по мне, так сейчас, в эту минуту, даже слишком.

Мы начинаем переправлять первую группу, и я отмечаю каждого из учеников, когда он ступает в портал.

– А все порталы такие, все похожи на этот? – спрашиваю я мою мать, когда небо над нами вибрирует и мерцает… Я не вижу никаких четко очерченных стен портала, но тут определенно что-то есть, потому что все, что ветер поднимает с земли, ударяется о какую-то преграду, пролетая по небу.

– Да, все, если они безопасны, – отвечает она. – У нас есть очень четкий протокол для того, чтобы эти ученики были в безопасности и чтобы их магические способности оставались заблокированными. Это мерцание, которое ты видишь сейчас, представляет собой часть всего этого.

Я не знаю, что в этом кажется ей таким уж безопасным, но больше ничего не говорю, когда мы начинаем отмечать учеников с фамилиями, начинающимися на буквы от «D» до «F». Но, с другой стороны, как еще мы можем безопасно эвакуировать людей посреди всего этого? Ведь в такой ураган никакие традиционные способы транспортировки нам бы точно не подошли.

Так что, пока шторм продолжает бушевать, я сосредоточиваюсь на том, чтобы делать мою работу так эффективно, как я только могу, как и моя мать. Мы уже дошли до учеников одиннадцатого класса с фамилиями, начинающимися с букв от «T» до «Z», когда небо опять раскалывают вспышки молний.

Опять в небе появляется то же самое странное мерцание, которое кажется мне каким-то не таким. Я моргаю, протираю рукой свои залитые водой глаза и смотрю туда снова. И истошно кричу, увидев, как с неба падают десятки учеников.

– Клементина! – Моя мать поворачивается и со страхом смотрит на меня. – Что с тобой?

– Как это, что со мной? – Я показываю на разворачивающуюся передо мною катастрофу. – Разве ты сама этого не видишь?

– Вижу что? – спрашивает она.

Я моргаю, и все это исчезает.

– Я не понимаю, – шепчу я. – Я видела…

– Что? – задает вопрос моя мать. – Что ты видела?

– Не знаю. С неба падали ученики. Это казалось мне чем-то не имеющим смысла.

Несколько секунд она всматривается в меня, ее глаза шарят по всему моему лицу, будто ища что-то, – я не знаю что. А затем она поворачивается и, пройдя несколько футов, подходит к миз Пикадилли и мистеру Абдулле – самой сильной ведьме и самому сильному ведьмаку в штате школы, – которые, как я теперь понимаю, все это время и поддерживали этот портал.

– Все в порядке? – спрашивает она их. – У вас есть какие-то проблемы с поддержанием портала?

– Нет, – кричит миз Пикадилли, чтобы перекрыть шум шторма. – Все идет отлично. Все работает как часы.

– Эйб? А как думаешь ты? – спрашивает моя мать, повернувшись к мистеру Абдулле.

– По-моему, у нас все хорошо, Камилла, – говорит он. – А что? Ты думаешь, что что-то идет не так?

Она игнорирует этот вопрос.

– И нет никаких флуктуаций? Все эти молнии делу не мешают?

Теперь на его лице отражается недоумение.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

Она качает головой:

– Да просто так. Без причины.

– У нас все под контролем, Камилла. Я делала это тысячу раз. И, как мне кажется, сейчас все идет, как всегда.

Несколько секунд она пристально смотрит на него – и на миз Пикадилли, переводя взгляд то на него, то на нее. Затем, похоже, принимает решение.

– Тогда ладно. Продолжайте в том же духе.

Она быстро возвращается ко входу в портал.

– Давай доведем это до конца, Клементина.

– Разумеется. – Я все еще потрясена тем, что она восприняла мои слова всерьез, хотя сама я даже не знаю, стоило ли их так воспринимать. То, что я видела, длилось всего лишь долю секунды, а потом все исчезло. В отличие от всего остального – и всех остальных – вокруг меня, все так же существующих в трех версиях.

Моя мать подзывает к себе первую группу учеников двенадцатого класса – на сей раз в обратном алфавитном порядке – и я начинаю отмечать их в то самое мгновение, когда на пляж обрушивается еще один неистовый порыв ветра. И пару секунд спустя вспыхивает молния, и гремит гром.

– Заходи в портал, – командует моя мать, обращаясь к Иззи, которая терпеливо ждала своей очереди. – Прямо сейчас.

Иззи бросает на нее совершенно равнодушный взгляд, но делает то, что она говорит, и исчезает в портале в тот самый момент, когда с неба начинают падать градины размером с мускусную дыню.

Одна из них падает на землю в считаных дюймах от моих ног, и я в ужасе отскакиваю назад.

Вокруг нас ученики начинают вопить и бегать в поисках укрытия, но общежитие далеко, а других укрытий здесь нет. Нам некуда податься.

– Мама, нам надо…

Я осекаюсь, когда прямо перед ней падает еще одна огромная градина, задев носок ее ботинка.

Она отскакивает с испуганным криком.

– Ты не пострадала? – спрашиваю я, нагнувшись, чтобы посмотреть на ее ногу.

– Зайди в портал, Клементина. – Она подносит к губам мегафон. – Все заходите в портал, скорее!

Начинается столпотворение, когда все на пляже в панике устремляются к порталу, кроме миз Пикадилли и мистера Абдуллы, которые остаются на своих местах, чтобы держать портал открытым.

– Входите, входите, входите, – кричит моя мать, загоняя учеников в портал по трое и четверо одновременно.

За нами кто-то истошно вопит, я поворачиваюсь и вижу, что одна из ведьм из выпускного класса лежит на земле с раскроенной головой, из которой медленно вытекает кровь.

– Давайте! – вопит моя мать в мегафон, пока миз Пикадилли и мистер Абдулла расширяют вход в портал. – Давайте все внутрь!

Она поворачивается ко мне.

– Давай туда, Клементина!

– Я жду, что это сделаешь ты.

Она не утруждает себя ответом, а вместо этого прикладывает руку к середине моей спины и толкает меня в портал, толкает изо всех сил.

Я этого не ожидала и по инерции пролетаю вперед достаточно далеко, чтобы портал захватил меня.

И я падаю, падаю, падаю.

Глава 61

В серьезной и портальной опасности

Прежде я никогда не бывала в портале, они были заблокированы на острове всю мою жизнь, так что я не знаю, как должна чувствовать себя, находясь в нем.

Но это чертовски странное ощущение. Как будто все мое тело растягивается, как одна из этих резиновых игрушек-гофротрубок. Как будто с каждой секундой я становлюсь длиннее, уже, более плоской… А затем внезапно все это заканчивается. Растягивание прекращается, я снова принимаю свою обычную форму, и это возвращение в норму происходит в мгновение ока.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь адаптироваться к тому, что я снова стала чувствовать себя нормально. Но тут вижу, что я зря старалась, потому что внезапно стены портала начинают смыкаться вокруг меня. Я раскидываю руки, чтобы попытаться остановить их, но они просто продолжают давить, давить и давить на меня, пока я не начинаю чувствовать, как уменьшаюсь, сжимаюсь, становлюсь ниже ростом и более плоской.

Сперва я беспокоюсь только чуть-чуть, поскольку ожидаю, что все придет в норму, как и в первый раз. Но этого не происходит. Портал продолжает сжиматься дюйм за дюймом, пока мне не начинает казаться, что на моей груди оказался тяжелый рояль.

Я знаю, что кроме меня в этом портале находится еще множество людей – мне слышно, как они ударяются о его странные упругие стены. Некоторые даже кричат, хотя я не понимаю, откуда они берут кислород для того, чтобы кричать. Это нормально или нет? И если нормально, то кто же может захотеть путешествовать таким образом? Я знаю, этот способ считается более быстрым и безопасным, чем путешествие на судне, но в эту минуту я бы скорее предпочла рискнуть иметь дело с бушующими волнами Мексиканского залива.

Но я не могу даже поднять голову, чтобы оглядеться по сторонам и попытаться увидеть остальных. Мне остается только лежать и стараться не впасть в панику, пока портал делает все, чтобы раздавить меня насмерть.

Внезапно то, что давит на мою грудь, становится еще тяжелее, и дышать становится не просто трудно, а вообще невозможно. Во мне берет верх инстинкт, и я начинаю безуспешно хватать ртом воздух. Но все у меня болит, и все расплывается, пока где-то вдалеке не остается только несколько маленьких светящихся точек. Все расплывается еще сильнее, в моей голове воцаряется тьма, и я начинаю куда-то уплывать, уплывать…

Затем ощущение сдавливания вдруг прекращается, и я лечу вниз.

Инстинкт заставляет меня опять раскинуть руки, глотая и глотая ртом воздух, чтобы наполнить им мои легкие. Ощущение тумана уходит, я прихожу в себя… и тут раздается ужасный звук, как будто что-то рвется.

Внезапно крики вокруг меня становятся еще истошнее, еще отчаяннее. В них звучит ужас. И я снова лечу вниз.

Но на тот раз не сквозь пустоту, а сквозь неистовые ветер, и дождь, и вспышки молний прямо в яростно бушующий океан.

Я ударяюсь о воду и погружаюсь в нее, все ниже, ниже, ниже. Мгновение я гадаю, не есть ли это просто часть портала, часть волшебства. Но тут мимо меня проплывает большая рыба – очень большая – и меня осеняет. Нет, я больше не в портале. Я нахожусь в гребаном Мексиканском заливе.

Ночью.

В ураган.

Вместе с акулами.

И я быстро погружаюсь все ниже и ниже.

Во всем, что мне доводилось читать о том, что надо делать, если ты оказалась под водой в океане, говорилось, что надо найти свет и плыть вверх, к нему. Но там, где я нахожусь, нет света, а есть только непроглядная темнота, окружающая меня со всех сторон.

Я говорю себе, что чудовища, с которыми мне в последнее время приходилось иметь дело в Школе Колдер, были намного, намного страшнее, чем все, что водится в океане. Что ж, это, конечно, замечательно, но тут что-то задевает мою ногу в воде – и я впадаю в панику.

Я начинаю молотить руками и ногами – самое худшее, что я могу сделать, но меня когтит страх, и я могу думать только об одном: Надо выбираться отсюда, и скорей, скорей!

Я нахожусь в воде уже, по меньшей мере, минуту – а может быть, и дольше, – и мои легкие горят.

И я делаю то, что, возможно, и неправильно, но что кажется мне, даст мне единственный шанс спастись. Я где-то читала, что, пока в твоих легких остается воздух, твое тело будет оставаться на плаву. Поэтому я переворачиваюсь на живот – по крайней мере, я так думаю. А затем заставляю себя расслабить все мышцы, какие только могу.

Это занимает несколько ужасных напряженных, отчаянно важных секунд, но затем я выныриваю на поверхность и делаю глубокий вдох, глотнув почти столько же соленой воды, сколько и воздуха, прежде чем меня опять затягивает под воду.

После чего я начинаю плыть – понятия не имея, плыву я к острову или нет. Во мне снова начинает зарождаться паника, но я подавляю ее.

Через несколько секунд характер воды меняется – почему-то она становится еще более бурной, и двигаться в ней становится еще трудней. Я воспринимаю это как знак того, что я снова приближаюсь к поверхности, тем более что то, что находится сверху, кажется мне немного светлее. Как будто я, возможно, приближаюсь к берегу. Моя голова снова оказывается на поверхности воды, и на этот раз, пытаясь сделать еще один глубокий вдох, я прижимаю руку ко рту в качестве импровизированного фильтра. Это, в общем-то, срабатывает, и я ухитряюсь глотнуть больше кислорода, чем воды.

Я проделываю это еще пару раз прежде, чем чувствую в себе силы оглядеться и попытаться понять, где я нахожусь. Если мне повезет, я окажусь недалеко от острова и смогу доплыть до берега.

Есть какая-то ирония в том, что теперь, когда я наконец оказалась вне этого острова, мне так хочется снова добраться до него, но думаю сейчас мне сгодится любой остров, любая суша. Я начну беспокоиться о том, чтобы убраться с него снова, если смогу пережить следующие десять минут.

Но, когда тебя бросает волнами в штормовом океане, это отнюдь не лучший наблюдательный пункт, и я не могу разглядеть остров. Я не могу увидеть ничего, кроме следующей волны, готовящейся обрушиться на меня. А затем еще одной. И еще, и еще.

Каждая волна забирает у меня все больше энергии, и каждое усилие, которое я делаю, чтобы остаться на поверхности, изматывает меня все сильнее и сильнее. Но я ухитряюсь все же не погружаться в глубину снова. Не имея понятия, куда я двигаюсь, зная только, что мне необходимо что-то делать, я ожидаю, когда в меня ударит следующая волна. Волны движутся к берегу – во всяком случае, я так думаю. Не то чтобы у меня был в этом вопросе богатый опыт, хотя я и выросла на острове. Но, быть может, если я буду плыть с волнами, а не бороться с ними, это приблизит меня к острову.

Приблизит к безопасности.

Ветер стал еще сильнее, и океан бушует еще неистовее, так что вскоре накатывает еще одна волна, и у меня появляется возможность проверить мою сырую теорию.

Я вижу, как она растет, вижу, как она становится выше и выше. И я делаю глубокий вдох и говорю себе, что, когда она покатится надо мной, мне надо будет бороться с ней. Мне надо будет расслабиться и просто позволить ей нести меня.

Это самая трудная, тяжелая вещь, которую я когда-либо делала. Тяжелее, чем потерять Джуда. Тяжелее даже, чем потерять Каролину, которую сначала отправили в тюрьму, а затем убили. Это определенно тяжелее, чем согласиться с тем, что я могу здесь умереть, так и не увидев того, что находится за пределами этого острова.

Но думаю, я всегда это знала. Вот почему я борюсь за контроль, сколько себя помню. За контроль над своим выбором, над своим телом, над своей магической силой. Контроль над всем в этом мирке, созданном для того, чтобы при любой возможности отбирать у меня этот контроль.

Я проиграла больше битв, чем выиграла, – намного больше. Но как скверно ни обстояло бы дело, я никогда не переставала бороться. Никогда не оставляла попытки цепляться хоть за какой-то контроль над моей жизнью.

И что же, неужели теперь мне придется отказаться от борьбы? Согласиться отдаться на волю этого шторма, этой волны, этого безбрежного бушующего океана, которому плевать на мою жизнь, на мои желания – это самое трудное из всего, что мне когда-либо приходилось делать.

Но я знаю, что, если я этого не сделаю, мне все равно придет конец. Потому что я уже потеряла любую возможность контролировать хоть что-то, что имеет значение. Осталось только принять это… и смотреть, что из этого выйдет.

Теперь волна так высока, что я даже не вижу ее гребня. Меня терзает страх, но я не обращаю на него внимания. А затем, когда волна наконец обрушивается на меня, я перестаю бороться, делаю глубокий вдох и отдаюсь, покоряюсь тому, что будет дальше.

Глава 62

Там, где есть воля, есть и волна

Оказывается, в том, что происходит дальше, нет ничего хорошего.

Волна бросает меня вниз, закручивает, швыряет туда-сюда под водой, так что я опять перестаю понимать, где верх, где низ. Но я заставляю себя подождать несколько секунд и не терять все силы на то, чтобы бороться с необоримым.

Я здорово удивляюсь, когда это срабатывает. Вместо того чтобы продолжать тянуть меня вниз, течение выталкивает меня обратно наверх, когда волна поднимается, растет. Моя голова выныривает на поверхность, и я набираю в легкие огромный глоток воздуха прежде, чем волна опять катится вперед и утягивает меня под воду.

И снова я борюсь со всеми моими инстинктами и позволяю воде поглотить меня.

И снова она утягивает меня в глубину, а затем поднимает на гребень еще одной волны.

Это происходит несколько раз, и всякий раз, когда я оказываюсь наверху, волна становится немного больше и поднимает меня немного выше – пока наконец я не начинаю видеть впереди не только проливной дождь и бушующий океан.

Далеко впереди – настолько далеко, что я не могу быть уверена, что это не мираж, учитывая тот факт, что мои глаза горят от соленой воды и я по-прежнему вижу все в трех экземплярах, – я вижу огни.

Яркие огни, и их много – они похожи на прожектора заливающего света, во множестве установленные на стене, которая опоясывает остров.

Я моргаю и несколько раз тру глаза, пытаясь прояснить их. Но от этого жжение в них и затуманенное зрение только усугубляются. Так что в конце концов мне приходится оставить попытки что-то подтвердить и просто поверить, что то, что я вижу, и впрямь реально.

Еще одна вещь, в которой я, по правде говоря, совсем не сильна.

Но шторм становится все сильнее, волны все неистовее. Небо надо мной раскалывает молния, за которой следует раскат грома, такой громкий, что он заглушает даже рев океана.

Следующее течение, подхватывающее меня, оказывается еще мощнее. Оно утягивает меня вниз все глубже и глубже, пока у меня не начинают ныть легкие и мне не начинает казаться, что на этот раз оно, быть может, так и не вытолкнет меня наверх.

Поэтому я сама плыву вверх, полная решимости добраться до берега, ведь теперь я знаю, где он и что я двигаюсь в правильном направлении

Океан показал мне, что мне нужно делать. Он задал мне курс. А остальное должна сделать уже я сама.

И я напрягаю все свои силы, все без остатка, – и, плывя, выкладываюсь так, как никогда прежде.

Мне кажется, что проходит целая вечность, пока я наконец не выныриваю из все растущей и растущей стены воды. Я ожидала, что оказалась на поверхности океана, но, посмотрев вниз, обнаруживаю, что на самом деле нахожусь в нескольких ярдах над ней – на гребне волны, которая с каждой секундой становится все выше.

У меня есть всего мгновение, чтобы заметить, что на волне есть и другие ученики и подумать, что нам всем не поздоровится, когда она, неся меня, снова обрушится вниз.

Я ударяюсь о поверхность – похоже, все мои труды, когда я изо всех сил плыла, пошли насмарку, – и меня начинает крутить. Я переворачиваюсь, верчусь снова и снова, утратив всякий контроль, пока океан швыряет меня, словно пену.

После того что показалось мне часами, но, скорее всего, продолжалось меньше минуты, я наконец перестаю крутиться. И снова, усиленно работая руками и ногами, пытаюсь двигаться в сторону огней, которые вижу вдалеке. Но очередное течение захватывает меня и утягивает вниз, вниз, вниз.

По мере того как оно неуклонно затягивает меня все ниже, во мне зарождается паника, и, хотя я пытаюсь подавить ее, пытаюсь мыслить логически, добиться этого оказывается почти невозможно. Потому что на этот раз все по-другому.

На этот раз мне кажется, что я больше не смогу найти путь наверх.

Я начинаю бороться, начинаю хвататься за воду, неуклонно тянущую меня вниз. Но течение держит меня крепко и не отпускает. Не в этот раз.

Осознание приходит ко мне медленно, понимание того, что я здесь умру и что я абсолютно ничего не могу с этим поделать.

Меня пронзает печаль – вместе с пониманием того, что я больше никогда не увижу Джуда.

Не увижу его глаза, не увижу, как в них клокочут эмоции, которые он отказывается признавать.

Никогда больше не почувствую, как меня обволакивает его запах, запах меда и кардамона.

И никогда не смогу ощутить, как под моей щекой бьется его сердце, никогда не услышу его низкий хриплый голос, говорящий мне, что он любит меня.

Потерять его – потерять в третий и последний раз – это причиняет мне такую же боль, как потеря всего-всего остального.

И именно в этот момент я осознаю, что моя любовь к Джуду безмерна.

Она глубока, как океан, могуча, как этот ураган, безбрежна, как небо, которое простирается надо мной даже сейчас. Она вбирает в себя каждую мечту, которая у меня когда-либо была, каждое чудовище, которое я не убила, и это… навсегда. Да, именно так. Навсегда. Несмотря ни на что.

И признание в этом, даже себе самой – даже когда я нахожусь в одиночестве посреди этого яростно бушующего моря, которое, похоже, намерено во что бы то ни стало убить меня, – приносит мне невероятное чувство покоя.

Невероятное чувство того, что так и должно быть.

На меня обрушивается еще одна волна, и я погружаюсь под воду все дальше, дальше. Как ни странно, это не так уж и плохо. Собственно говоря теперь, когда я больше не борюсь, это кажется почти… приятным.

Больше нет боли.

Больше нет жажды глотнуть воздуха.

Больше нет стараний взять верх над миром, которому плевать, жива я или мертва.

Вместо них в этом есть обволакивающая безмятежность, странная, тягучая истома, растекающаяся по моим жилам. Которая успокаивает мой мозг и мое неистовое сердце. От которой мне становится почти легко погружаться все ниже, ниже и…

Внезапно что-то хватает мое запястье и с силой дергает меня.

Глава 63

Насколько я люблю тебя? Дай мне посчитать волны

Сначала я решаю, что это акула или что-то еще в этом же духе, но в этом пожатии нет боли, мою кожу не прокусывают зубы. Есть только непреклонность в том, как это что-то тянет меня вверх, вверх, вверх.

Несколько секунд спустя я выныриваю на поверхность и немедля начинаю кашлять, пытаясь набрать воздуха в мои легкие, насыщенные водой.

Занялся рассвет, и, хотя из-за шторма все вокруг серо и размыто, я впервые могу разглядеть своего спасителя.

И каким-то непонятным образом оказывается, что это Джуд. Но ведь это невозможно – он же уже прошел через портал и должен сейчас находиться на складе, в Хантсвилле.

Поначалу я думаю, что это глюк, что я вырубилась, что я вот-вот умру и он – это всего лишь плод моего воображения, страдающего от кислородного голодания. Но затем Джуд поворачивает меня, притягивает к себе, так что моя спина прижимается к его груди. Он сцепляет руки под линией моего бюстгальтера и начинает вжимать их в меня опять, опять и опять.

Это куда больнее, чем когда я тонула. А еще мне больно от огромного количества морской воды, которая тотчас вырывается из моей трахеи.

Я кашляю и выблевываю это все в море.

Я едва успела откашляться и отблеваться, едва смогла сделать вдох, когда на поверхность прямо передо мной выныривает Саймон. Выныривает в трех версиях – что меня ничуть не удивляет, – но все они такие разные, что мне нетрудно определить, где находится нынешний Саймон, даже до того, как он улыбается и говорит:

– Выходит, ты смог опередить меня и добраться до нее первым.

– У меня был очень мощный мотив, – отвечает Джуд.

Но Саймон уже тревожно вглядывается во все усугубляющееся ненастье.

– Нам надо добраться до берега, и сделать это как можно быстрее.

Я чувствую затылком, как Джуд кивает, а затем ворчит:

– Хватайся за меня, Кумкват.

Я начинаю протестовать, но он бросает на меня предостерегающий взгляд и в кои-то веки я решаю внять его предостережению и обвиваю руками его плечи.

И мы пускаемся плыть к берегу, причем Саймон плывет рядом с нами на тот случай, если мы будем в нем нуждаться.

Ветер стал еще яростнее, волны делаются все выше, бушуют все неистовее. Нас утягивает вниз и крутит опять, опять и опять, и несколько раз Джуду приходится напрягать все силы, чтобы выплыть на поверхность со мной на спине.

Но он делает это всякий раз, и его мощные мускулистые руки работают, приближая нас к берегу, невзирая на шторм, который, кажется, преисполнился решимости помешать нам доплыть до него.

Я знаю, что это не так, знаю, что шторм – это всего лишь неодушевленная стихия, которой нет дела ни до чего, которая просто существует. Но в эту минуту ощущение у меня такое, будто он исполнен враждебности к нам, будто его сердце полно решимости обрушиться на берег и, проделывая это, утопить нас всех.

Но все это неважно, потому что мы уже почти добрались. Огни на стене уже так близко, что кажется я почти могу дотянуться до них. Должно быть, Джуд чувствует то же самое, потому что он отталкивается ногами и загребает руками еще мощнее, пока наконец – наконец – нас не выбрасывает на берег.

Едва под нашими ногами оказывается песок, я начинаю скатываться с Джуда, испытывая такую радость от того, что подо мной снова суша, что мне уже нет дела ни до ветра, ни до дождя, ни до молний, разрывающих небо надвое. Я просто хочу немного полежать на песке.

Но Джуд явно считает по-другому, потому что он сразу же вскакивает на ноги. И бежит по пляжу, продолжая держать меня на закорках и не останавливается, пока не оказывается вне досягаемости любой волны, какой высокой она бы ни была.

Только после этого он помогает мне слезть с его плеч и вслед за мной валится на песок.

Мое горло ужасно саднит от соленой воды, ощущение в глазах такое, будто их терли наждачной бумагой, а легкие при каждом вдохе словно горят огнем. Как только я нахожу в себе силы пошевелиться, я переворачиваюсь, чтобы посмотреть на Джуда, который сейчас лежит на песке, прикрыв глаза согнутой рукой, чтобы защитить их от дождя, продолжающего лить на нас.

– Что ты делаешь здесь? – вопрошаю я. От этого мое больное горло горит еще сильнее, но я не обращаю на это внимания. Мне нужны ответы. – Ты вошел в портал давным-давно. И уже находился в безопасности на том складе в Хантсвилле.

Он не отвечает, а только качает головой взад и вперед, продолжая судорожно глотать воздух.

Я знаю, что должна дать ему время отдышаться, должна дать ему, по крайней мере две минуты, чтобы он пришел в себя, но это также даст ему возможность снова нацепить свою защитную броню. Ну уж нет. Нет и нет. Мне слишком осточертели умолчания, увертки и половинчатые ответы, которые не объясняют мне ничего.

Поэтому, хотя все мои мышцы протестуют, хотя я все еще дрожу от напряжения и шока, я заставляю себя сесть и отодвинуть согнутый локоть, которым он закрывает лицо, чтобы видеть его прекрасные глаза. Я ожидаю, что их взгляд будет настороженным, непроницаемым, отстраненным, как это бывает так часто. Но вместо этого они горят, и взгляд их дик, когда он садится и его глаза встречаются с моими.

Но он по-прежнему не отвечает, а только смотрит на меня так, что у меня по спине начинают бегать мурашки, причем самым восхитительным образом. Но мне все равно нужны ответы.

– Я говорю серьезно, Джуд. Почему ты здесь? Ты был в безопасности и…

– Портал порвался, – отрывисто отвечает он. А твоя мать вышла из него на той стороне. Увидев ее там без тебя, я понял, что ты не смогла переправиться, и тогда… – Он замолкает, пожав плечами.

– Тогда ты сделал что? Просто выпрыгнул в дыру в разрывающемся портале? – изумленно спрашиваю я.

Уголки его губ дергаются в обычном для него подобии улыбки, и он проводит пальцем по маленькой ямочке на моем подбородке.

– Я уже говорил тебе, Сацума. Меня не устраивает жизнь в мире, где нет тебя.

Я пропускаю мимо ушей это нелепое название малоизвестного цитрусового фрукта, которым он меня назвал, и сосредоточиваюсь на остальных его словах. Это нетрудно, потому что все мое тело словно освещается изнутри, и по всем его частям разливается необъяснимое тепло. Но мне все равно нужно больше.

– А как же насчет кошмаров? – спрашиваю я. – Ты сказал, что мы никогда не сможем быть вместе. Ты сказал, что любишь меня, но… – мой голос срывается, когда безмятежность, которую я испытала в глубине океана, ускользает от меня перед лицом боли, что принесла мне наша последняя встреча.

Джуд становится серьезным.

– Я не знаю, что мы будем делать. Или каким образом, черт возьми, я смогу научиться лучше контролировать эти кошмары. – Он сжимает зубы. – Я знаю одно: когда я думал, что ты…

Его голос срывается. Он прочищает горло и пытается снова.

– Когда я подумал, что ты погибла, я… – И у него снова так сжимается горло, что он не может выдавить из себя слова.

Поэтому за него договариваю я, почувствовав, как меня охватывает странная уверенность, которой прежде не было в наших с ним отношениях – и во всем остальном, что я делаю, – не было давным-давно.

– Ты понял, как глупо пытаться от этого убежать.

Джуд устремляет на меня многозначительный взгляд.

– Я не так уж уверен, что я бы употребил слово «глупо»…

– Ты, может быть, и нет, а я да, – говорю я.

Он игнорирует мою реплику и продолжает:

– Скорее, можно сказать, что это тщетно. Я провел три года, не общаясь с тобой, и думаю, у меня не хватит сил проделать это снова.

– Джуд. – Я протягиваю к нему руку, и тут слышатся многоголосые отчаянные вопли.

Глава 64

Пора заняться мантикорой

Я мгновенно поворачиваюсь и вижу, как на пляж обрушивается еще одна огромная волна. Она несет с собой немалое количество учеников, лишь немногим из которым удается выползти на песок прежде, чем волна утаскивает остальных назад.

– Черт! – Джуд пускается бежать обратно к воде, и я бегу следом, стараясь не отставать – настолько, насколько мне позволяет мое выжатое как лимон тело, грозящее при каждом шаге рухнуть на песок.

Но люди погибают, тонут, как только что тонула я, и я должна хотя бы попытаться их спасти. Тем более что среди них могут быть Луис и остальные.

К счастью, Саймон уже тут как тут – и выносит из воды наглотавшуюся воды Эмбер. Каждая из трех версий его выносит одну версию ее, каждую из которых он опускает к нашим ногам, крича:

– Позаботьтесь о ней! – прежде чем повернуться и опять вбежать в океан.

– Я потеряла Моцарт! – хрипит Эмбер, прежде чем перевернуться и выкашлять изрядное количество морской воды.

– Ничего, – говорю я ей, чувствуя, как у меня обрывается сердце. – С ней все будет в порядке, верно, Джуд.

Но его лицо так же мрачно, как и лицо Эмбер.

– Она не умеет плавать, – говорит он мне.

– Что? Как…

Я замолкаю, а Эмбер хватает Джуда за руку.

– Когда портал порвался, она была со мной, но, когда мы падали, я ее потеряла. Я не смогла ее удержать. Я не могла… – У нее вырывается всхлип. – Ты должен найти ее, Джуд!

Но он уже побежал прямо в океан вслед за Саймоном.

Меня пронзает ужас, и я подумываю о том, чтобы броситься вслед за ним, но знаю – если я это сделаю, ему просто придется спасать меня снова. Так что лучше я буду помогать ему здесь.

Я обхватываю одной рукой Эмбер и тащу ее прочь от воды, туда, куда не доберутся волны, которые продолжают накатывать все дальше и дальше.

Когда я опускаю ее на песок вне досягаемости волн, она жестом показывает мне, чтобы я пошла помогать остальным.

Пожалуйста, пусть Луис будет в порядке.

Пожалуйста, пусть Джуд будет в порядке.

Пожалуйста, пусть Моцарт будет в порядке

Я повторяю это про себя, как отчаянную мантру, мчась к первому человеку, которого я вижу, – банши, с которой в девятом классе я посещала уроки физкультуры. Я мало что о ней помню, кроме разве что того, что она здорово играла в вышибалы.

Но сейчас ее версия из настоящего лежит ничком на песке, меж тем как ее версия из прошлого ломает руки, стоя чуть дальше черты, до которой докатываются волны.

– Алина! – зову я ее по имени, упав рядом с ней на колени, но она не отвечает.

Я переворачиваю ее на спину и пытаюсь снова.

– Алина!

Опять ничего.

Дождь льет как из ведра, ветер несет песок, так что невозможно определить, в сознании она или…

Я не позволяю себе даже думать об этом – как не позволяю себе думать о том, что рядом нет ее версии из будущего, когда прижимаю ладонь к ее груди, чтобы проверить, дышит ли она. Проходит несколько секунд, ничего не происходит, и меня охватывает ужас.

Я снова зову Алину по имени, наклонившись и пытаясь услышать, есть ли какие-то звуки дыхания, но шум шторма слишком громок. Даже если она дышит, я не смогу этого расслышать.

Мой мозг говорит мне, что она мертва, но я не могу оставить ее, не попытавшись реанимировать, так что начинаю делать ей сердечно-легочную реанимацию, отчаянно стараясь вспомнить, чему меня учили на уроках здоровья, когда я училась в десятом классе.

Я вспоминаю, что учитель говорил, что в наши дни больше не полагается, делать искусственное дыхание рот в рот, что надо проделывать только надавливания на грудную клетку, так что я начинаю с них. Но я помню также, что в учебнике объяснялось, что в этом правиле имеются несколько исключений, и, хотя я не могла бы в этом поклясться, я почти уверена, что одним из этих исключений была помощь при утоплении.

Но наверняка я этого не помню, и мне совсем не хочется что-то сделать неправильно.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках кого-нибудь, кто мог бы мне помочь, но похоже, спрашивать совета мне не у кого. Все, кого я вижу, лежат без сознания, мертвы или пытаются отползти как можно дальше от воды. Так что полагаться я могу только на саму себя.

Черт возьми. Я наклоняюсь и с силой вдуваю два выдоха в ее рот. Может быть, мне удастся спасти ее, может быть, нет. Но в данный момент она уже мертва. По крайней мере, это дает ей шанс вернуться к жизни.

Я несколько раз надавливаю на ее грудную клетку, затем еще два раза с силой выдыхаю ей в рот и снова начинаю надавливать на ее грудь. На этот раз из ее рта вырывается струя воды, и я, решив, что это хороший знак, продолжаю.

Несколько секунд спусти глаза Алины открываются, и она начинает махать кулаками, пока ее худое тело сотрясает надрывный кашель.

Я отшатываюсь и сажусь на попу как раз вовремя, чтобы избежать удара кулаком.

– Все хорошо! – кричу я ей, когда на нас налетает особенно яростный порыв ветра. – С тобой все хорошо!

Она застывает, остановив кулак, приготовленный для удара, наконец сообразив, что я помогала ей. Затем переворачивается, встает на колени, и ее начинает рвать морской водой.

И сразу же передо мной возникает та версия ее, которая относится к будущему.

Это нагляднее всего остального показывает мне, что с ней все путем, так что я больше не задерживаюсь рядом с ней, а, с трудом встав на ноги, перехожу к следующему пострадавшему – парню-человековолку, с которым я незнакома. В нашу школу он поступил относительно недавно, и у него вид заправского говнюка, так что я всегда старалась обходить его десятой дорогой.

Но поскольку сейчас он ползет по пляжу прочь от воды и постоянно блюет водой, я подбегаю к нему, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Его рык – такой же рык его прошлой и будущей версий – заставляет меня попятиться от него так же быстро. Похоже, он в полном порядке.

Я помогаю еще нескольким людям – человеколеопарду, который хотя и жив, но слишком ослаб, чтобы отползти по пляжу на безопасное расстояние, и ведьме, которая явно была в опасности, пока я и ей не сделала вдохи рот в рот и непрямой массаж сердца, прежде чем на песок обрушивается еще одна громадная волна.

Я бегу к внешнему краю пляжа, чтобы не попасть в донное противотечение, но оно все равно захватывает меня и начинает тянуть назад. Я борюсь с ним и спасаюсь как раз в тот момент, когда вижу нынешнюю версию Иззи, бредущую, шатаясь, к внешнему краю пляжа, обхватив рукой грудную клетку находящегося без сознания Реми. Их прошлые и будущие версии толкутся рядом.

Я подбегаю к ним и хочу помочь ей тащить Реми, но она только снисходительно смотрит на меня и протаскивает его еще несколько футов прежде, чем уронить на песок.

– Он дышит? – спрашиваю я. – Его не нужно реанимировать?

– С ним все путем, – отвечает она, закатив глаза. – Он все никак не унимался, борясь со мной, вот мне и пришлось вырубить его.

Я не знаю, что сказать на это, так что просто киваю. А затем, хотя я и понимаю, что это дурацкий вопрос, не могу не спросить:

– Ты видела…

– Джуда? – Она качает головой. – По правде говоря, я там вообще ничего не могла разглядеть. То, что меня разыскал Реми, иначе как чертовым чудом не назовешь. И говоря «разыскал», я имею в виду, что он вцепился в меня, воображая, что он может мне помочь. Щас. – Она опять закатывает глаза.

– Если с вами все в порядке, я пойду посмотрю, не нужна ли помощь кому-нибудь еще, – говорю я ей.

Иззи машет рукой, опустившись на песок рядом со все еще лежащим без сознания Реми.

– Иди. Тут я справлюсь сама.

Я провожу кучу времени – не знаю, как долго, – бродя по пляжу, помогая людям и пытаясь отыскать Луиса. Но, похоже, мне тотально не везет. Я помню, что, по словам Джуда, моя мать каким-то образом смогла добраться до выхода из портала в Ханствилле, хотя она и зашла в него в числе последних, и не перестаю молиться, чтобы мой лучший друг находился сейчас там же, вместе с ней.

Возможно, там он находится не в большей безопасности, чем в последние три года в Школе Колдер, но, по крайней мере, там он жив. А сейчас это единственное, чего я желаю.

Единственное, чего можем желать все мы.

Пожалуйста, пусть Луис будет в порядке.

Пожалуйста, пусть Джуд будет в порядке.

Пожалуйста, пусть Моцарт будет в порядке.

Я начинаю проговаривать про себя свою мантру заново, но тут спотыкаюсь обо что-то, лежащее на песке. Я опускаюсь на корточки и вижу, что это мистер Абдулла, один из ведьмаков, создававших портал. Мне достаточно одного взгляда на него, чтобы убедиться – он мертв. Как и миз Пикадилли.

Из моего горла рвется всхлип, но я подавляю его. Я их даже почти не знала, так что мне нет смысла так уж расстраиваться. Разве что потому, что они просто пытались помочь. Они оставались в портале так долго, как только могли…

Это ужасно. Совершенно, совершенно ужасно.

Я протираю глаза, чтобы вытереть как слезы, так и дождь, когда на берег обрушивается еще одна волна, принеся с собой еще множество людей.

Я подбегаю к первому человеку, которого вижу. Из-за пелены дождя я по началу могу разглядеть только то, что это чье-то тело, но, когда приближаюсь, видно становится немного яснее, и я невольно ахаю, увидев ее неповторимые ярко-золотистые волосы.

Это миз Агилар, и вид у нее скверный. Как и у ее будущей версии, которая сейчас сидит на песке, обхватив руками колени, прижав их к груди – и с каждой секундой становясь все менее отчетливой.

Ей здорово досталось, ее некогда ярко-розовый спортивный костюм весь изорван и пропитан кровью, вытекшей из раны, которую я пока не могу разглядеть.

Я зову ее по имени, но она совершенно не реагирует – то ли потому, что она без сознания, то ли потому, что она уже умерла. Точно я сказать не могу. Я знаю одно – я никак не могу оставить ее в таком состоянии.

Я хватаю ее за плечо и начинаю катить, затем едва не начинаю жалеть об этом. Потому что ее кожа мертвенно бледна, от ее всегдашней живости не осталось и следа. Из плюсов можно отметить то, что она все еще дышит, хотя и поверхностно, а из минусов – то, что теперь я вижу, откуда вытекает ее кровь – из скверно выглядящей раны на боковой части ее головы.

Меня охватывает паника – я умею проделывать несложные манипуляции по сердечно-легочной реанимации, если речь идет о здоровых людях, которые перестали дышать из-за утопления. Но рана на голове – это нечто такое, о чем я ничего не знаю.

И все же надо попытаться что-то сделать. Взглянув на океан, я вижу, что там вздымается еще одна волна – и заметно, что она еще огромнее, чем предыдущая. А значит, нам обеим нужно срочно убраться из зоны ее досягаемости. Собрав последние силы, я оттаскиваю миз Агилар до середины ширины пляжа, затем падаю возле нее на колени и начинаю осторожно трясти ее, повторяя ее имя. Она не отвечает – что и неудивительно, – но я понятия не имею, что еще можно сделать в такой ситуации.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках подмоги, но, прежде чем успеваю найти кого-нибудь, воздух вокруг нас наполняется громким шипением. Я поднимаю голову, ожидая, что сейчас в пляж ударит молния, но вместо этого раздаются очень громкие хлопки, а затем… ничего.

То есть ничего, кроме продолжающегося рева урагана.

Я опять оглядываюсь, пытаясь понять, что сейчас произошло. И тут замечаю, что прожектора на верху огромной стены, отделяющей пляж от территории школы, – те самые, которые, как я знаю, горели всего несколько минут назад, поскольку, чтобы достичь берега, я двигалась именно на их свет – больше не светят. И, приглядевшись я обнаруживаю, что громадные электрические лампы в них выглядят так, будто они взорвались.

Я говорю себе, что это неважно, что их просто разбила молния. Но в это трудно поверить, когда я опускаю взгляд и осознаю, что руки, держащие плечо миз Агилар, мои руки, внезапно превратились в лапы.

Глава 65

У меня совершенно другое лицо

Только не сейчас.

Пожалуйста, только не сейчас.

Я не могу разбираться с тем, что происходит вокруг из-за этого шторма и одновременно иметь дело с тем, что ко мне вернулась моя магическая сила.

Однако хочу я того или нет, моя мантикора уже здесь. Я смотрю, как мои короткие ногти, которые два дня назад вечером я с помощью Евы и Луиса покрасила в яркий сине-зеленый цвет – господи, кажется, что с тех пор прошла целая вечность, – превращаются в длинные узкие острые когти львицы. Когти, которые каким-то образом сохранили сине-зеленый цвет. Ощущение у меня странное – как будто мое собственное тело больше не мое. А обернувшись, я вижу, что да, мой жуткий черный хвост тоже вернулся, он тоже здесь.

Как будто этому и без того кошмарному дню не хватало только одного – чтобы куча проблемных сверхъестественных существ, которых никогда не учили, как надо пользоваться имеющимися у них магическими способностями, внезапно получили их обратно, притом именно тогда, когда вокруг них бушует колоссальной силы ураган.

И да, я понимаю всю парадоксальность того, что я всю свою жизнь хотела получить доступ к моей мантикоре. Но в эту минуту я зла, и мне страшно. Я не знаю, как пользоваться этим телом, в котором я застряла, и во всем этом виновата моя мать.

От одной мысли о том, что со мной снова может случиться расцепление, меня охватывает чувство беспомощности, как и от мысли о том, что с этими когтями я не смогу никому помочь – и, хотя их можно втягивать, я понятия не имею, как это делать.

Если моя ипостась мантикоры оставит меня сейчас – предпочтительно не вогнав меня в состояние расцепления, – это бы устроило меня как нельзя лучше.

Я оборачиваюсь на ограждающую территорию школы стену, гадая, не почудилось ли мне, что прожекторы на ней больше не светят, – но нет, вкрученным в них электролампам точно пришел конец. Я в ужасе смотрю, как один из вампиров хватает стоящего рядом темного эльфа и начинает пить его кровь.

Неподалеку от них пара леопардов в своем животном обличье описывают круги вокруг ведьмы по имени Оливия, которую я знаю по сеансам групповой психотерапии, между тем как за ними два волка завязали схватку, и я уверена, что они дерутся за то, кто из них будет доминировать.

Потому что этому дню не хватало еще и этого, чтобы все мы оказались в полной жопе.

Наверное, неплохо, что моя мать находится сейчас в безопасности в Хантсвилле – притом, что все ученики, которые, по ее мнению, должны быть полностью лишены возможности мало-помалу учиться тому, как иметь дело с их магическими способностями и как нести связанную с этим ответственность, теперь получили их все в один присест.

И определенно используют свою магическую силу безответственно.

Я понятия не имею, с чего начать, но, объятая паникой, пускаюсь бежать к Оливии. Я не могу просто оставить бедную девушку на милость двух разъяренных леопардов: тем более что сейчас я вижу только две ее версии – маленькую девочку, которой она была когда-то, и девушку-подростка, которой она является сейчас. Я не знаю, означает ли то, что я не могу видеть ее будущее, что этого будущего у нее нет, если я не вмешаюсь – как в случае с Алиной, – но я не стану рисковать, проверяя, так это или не так

– Эй! – кричу я, и от басовитости голоса моей мантикоры мне становится не по себе, пока я мчусь, чтобы заслонить ведьму от леопардов. – Перестаньте ради…

Я осекаюсь, поскольку Оливия явно творит какие-то чары, от которых леопарды взлетают в воздух. Их версии из настоящего приземляются в нескольких футах от нее, а прошлые и будущие остаются там, где были.

Я останавливаюсь как вкопанная. Потому что своими чарами Оливия не только с силой взметнула леопардов в воздух, но и взорвала саму себя.

Меня пронзает ужас, когда я останавливаюсь в нескольких шагах от ее тела. Она, скорчившись, лежит на земле на боку, и сперва мне кажется, что еще есть шанс спасти ее. Но, нагнувшись и перевернув ее на спину, я вижу, что у нее нет половины лица – как и значительной части головы. А тем временем дождь продолжает хлестать и хлестать нас всех.

Я психую при виде того, что прежде было Оливией и делаю шаг назад, чувствуя, как глаза мои щиплет от слез. К моему горлу подступает тошнота, и каждый нерв в моем теле вопит мне, чтобы я бежала отсюда. Со всех ног. Чтобы я бежала как можно дальше от нее и от этого пляжа.

Потому что, когда я смотрю на ее неподвижное изувеченное тело еще раз, то вижу не Оливию, а Серину. И у меня такое чувство, будто мое сердце разбивается снова

Я начинаю пятиться, начинаю искать путь к отступлению, но такого пути здесь просто нет. Я, словно в ловушке, нахожусь на этом острове, как и все остальные, и бежать отсюда некуда, пока этот шторм наконец не решит утихнуть.

Но я не могу позволить себе распсиховаться. Миз Агилар по-прежнему нужна помощь. Я поворачиваюсь, чтобы возвратиться к ней, и обнаруживаю, что оба леопарда уже вернулись. И, похоже, решили, что вместо Оливии они перекусят мной.

Они крадутся ко мне, и, хотя я отхожу так быстро, как только могу, в попытке оторваться от них, мне понятно, что для этого уже поздно. Потому что ко мне приближаются не только их нынешние версии, но и те, которые относятся к будущему.

Вся эта ситуация, когда я одновременно вижу прошлое, настоящее и будущее, здорово сбивает меня с толку, не говоря уже о том, что теперь, когда я знаю, что она действительно показывает мне будущее, это вселяет в меня страх.

Мне приходилось иметь дело с разъяренными перевертышами, но прежде они при этом никогда не находились в своих животных обличьях, поэтому я вытягиваю перед собой руки ладонями вперед в попытке успокоить и отпугнуть их.

– Послушайте, мы можем просто мирно разойтись… – говорю я им, затем осекаюсь, наткнувшись на одну из других их версий – я не могу определить, прошлую или будущую. Я знаю только одно – соприкосновение с этой их версией причиняет мне такую же боль, как тогда, когда я сталкиваюсь с мерцающими сущностями. Впечатление такое, будто все клетки моего тела вдруг начинают вибрировать, сталкиваясь друг с другом, и обжигающий жар вкупе с острейшей болью захватывают меня всю, так что я едва могу дышать, едва могу думать.

В отчаянии я отшатываюсь вперед от – я оглядываюсь – старика с повязкой на глазу.

Боль немедля проходит, но одновременно я создаю еще одну проблему. Потому что леопарды не знают, что здесь присутствуют также их версии, относящиеся к прошлому и будущему. Так что, когда я резко подаюсь вперед, они, ясное дело, воспринимают это, как проявление агрессии.

И реагируют соответственно.

Один из леопардов прыгает на меня, широко раскрыв пасть, оскалив зубы и метя в мою яремную вену. Я пригибаюсь, но поскольку Клементина-мантикора на несколько дюймов выше Клементины-человека, дело кончается тем, что леопард вцепляется в мое лицо.

Меня пронзает адская боль, когда его острые как бритвы зубы вгрызаются в мои щеку и лоб. Отчаянно испугавшись, что сейчас он откусит мне голову, я поднимаю руки и с силой отталкиваю его.

Как только я отпихиваю его от себя, он громко визжит, и быстрый взгляд на него, когда он падает на землю, показывает мне почему. Мои накрашенные зеленым львиные когти оставили длинные глубокие борозды на его груди.

Я знаю, что теперь, когда он лежит на земле, мне, вероятно, следовало бы пнуть его, но это не про меня. Поэтому я начинаю отступать к внешнему краю пляжа, молясь о том, чтобы они поняли намек и отстали от меня. Но через считаные секунды леопард, которого я ранила, вскакивает, ревя от боли и ярости. И бросается на меня снова, только на этот раз на меня прыгает и второй леопард.

Внезапно меня атакуют две разъяренные крупные кошки, а я понятия не имею, как защититься от них.

Я снова поднимаю руки, чтобы отбить их атаку. Мои когти полностью вытянуты отчасти для защиты, а отчасти потому, что я без понятия, как надо втягивать их. Я готовлюсь ударить ими первого леопарда, но мой неуправляемый хвост – тот, над которым у меня нет абсолютно никакого контроля, – решает тоже вступить в схватку.

Он поднимается над моим плечом в тот самый момент, когда первый леопард натыкается на мои лапы и жалит его прямо в глаз.

Он истошно визжит и пытается перевернуться в воздухе, чтобы сдать назад. Но, похоже, хвосты мантикор работают не так, потому что имеющиеся на нем шипы вонзились намертво, и этот леопард не может освободиться от них.

Он начинает метаться, бить лапами, полный решимости убрать мой хвост из своего глаза. Я бы тоже хотела, чтобы мой хвост оказался где угодно, только не в его глазу. Но тут второй леопард врезается в мои лапы.

Только на этот раз он успел приготовиться, и его мощные челюсти с острыми зубами смыкаются вокруг одной из моих лап.

Теперь кричу уже я сама, поскольку меня, как ножом, пронзает боль, и из моей головы разом вылетают все мысли о том, как попытаться не ранить его. Сейчас я могу думать только об одном – что надо сделать, чтобы прекратить эти адовы муки.

Он вцепился в меня крепко, и если попытаться стряхнуть его, его зубы только вонзятся в меня еще глубже.

Сама не своя от страха лишиться руки, я делаю то единственное, что приходит мне в голову в этой ситуации – максимально вытягиваю пальцы и вонзаю когти в мягкое нёбо, расположенное в самой задней части его пасти.

Он пронзительно визжит, но не ослабляет хватку. Тогда я вонзаю свои когти еще глубже в его мягкое нёбо и раздираю ими верхнюю часть его горла и пасти.

Его глаза вылезают из орбит, он давится, поскольку из его пасти сразу же начинает хлестать кровь. Его челюсти мигом разжимаются, он отпускает мою лапу, и я вижу, что шерсть на ней пропитана его кровью.

Между тем второй леопард все еще мечется взад и вперед, и с каждым отчаянным рывком его головы ущерб, который жало и шипы моего хвоста наносят его глазу и морде, только усугубляется.

Поскольку я так же хочу высвободить свой хвост, как он хочет освободить от него свою морду, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на своем хвосте. Это нелегко, потому что в отличие от моих лап я в своей человеческой ипостаси не имею соответствующей ему части тела. Я могу управлять своими лапами, как управляю руками – за минусом отстоящих больших пальцев, – но я не имею ни малейшего представления, что мне надо делать, чтобы мой хвост работал так, как я того желаю.

Мы угодили в порочный круг, который становится чем дальше, тем кровавее и опаснее. Так что мне необходимо найти способ сделать так, чтобы мой хвост подчинялся моей воле.

Я мысленно рисую перед собой свой хвост и сосредоточиваюсь на том, что я чувствую, когда он движется взад и вперед, затем делаю все, что в моих силах, пытаясь двигать им осознанно. Сначала вправо, потом влево. Вправо, влево.

Поначалу ничего не происходит, по крайней мере, ничего такого, что мой хвост, как мне кажется, не делает сам. Но где-то на седьмой или восьмой попытке он движется вправо, то есть туда, куда ему приказываю двигаться я. Говоря по справедливости, я не знаю, совпадение это или я действительно смогла сделать это, поэтому я пытаюсь еще раз.

Как только я думаю о движении влево, мой хвост движется именно туда. А затем снова вправо.

Отлично, стало быть, этому я научилась. Теперь я пытаюсь думать о шипах на моем хвосте, причем о каждом из них в отдельности.

Это оказывается намного труднее отчасти потому, что я потратила недостаточно времени, разглядывая свой хвост, чтобы знать, где находится тот или иной шип. А отчасти потому, что боль в моей руке – моей лапе – чертовски отвлекает меня.

Я пытаюсь отделить главное от второстепенного, пытаюсь забыть про боль и сосредоточиться только на том, что мне нужно сделать, чтобы втянуть шипы.

Сосредоточиться на шипах.

Что я и делаю, начав с тех из них, которые находятся ближе всего к концу хвоста. Втянитесь. Втянитесь, втянитесь, втянитесь.

Но они не сдвигаются с места ни на йоту.

Я делаю еще один глубокий вдох и сосредоточиваюсь. И медленно, один за другим, ухитряюсь заставить шипы втянуться.

Как только последний из них выскальзывает из морды леопарда, мы разделяемся с хлюпающим звуком, от которого к моему горлу подкатывает тошнота, и леопард отлетает назад.

Я мигом разворачиваюсь, готовая, если придется, сразиться с ними обоими – и тут до меня доходит, что они находятся подо мной и меня от них отделяет несколько футов. Потому что где-то в процессе всей этой хрени мои крылья заработали.

И теперь я лечу.

Глава 66

Наглядное представление

Мой испуг длится только секунду – потому что находиться здесь, наверху, намного, намного лучше, чем на земле с этими леопардами.

Я понимаю, что мой полет неустойчив, как ходьба малышки, только что научившейся ходить, – отчасти из-за отсутствия опыта, а отчасти из-за сильного ветра. Но мне необходимо понять, как пользоваться моими крыльями, прежде чем я налечу на что-то – или на кого-то.

Внизу леопарды описывают круги и прыгают, пытаясь схватить меня за ноги или за хвост или какую-то другую часть тела, до которой они сумеют добраться. И поскольку сейчас я летаю лишь ненамного выше, чем они могут прыгнуть, перспектива того, что скоро они смогут достать меня не так уж и маловероятна.

Я сосредоточиваюсь на том, чтобы махать крыльями одновременно, чтобы лететь по прямой. И, летя, невольно замечаю, что отсюда чертовски хороший обзор. Но это и страшно, потому что океан я тоже вижу сразу в трех версиях. Прекрасный солнечный день из прошлого. Кошмарный шторм в настоящем. И звездную ночь из будущего.

Это сбивает с толку мой мозг, вызывает у меня боль в глазах и в голове, когда я стараюсь сосредоточиться и видеть только настоящее. И все, кто способен летать или плавать – драконы, русалки, сирены, фениксы, – пытаются сбежать, и я с ужасом смотрю, как они летят или плывут прямо в шторм, но лишь для того, чтобы он отшвыривал их обратно опять, опять и опять. Они падают в океан, врезаются в землю, их затягивает под воду, и они не выплывают.

Те, кто может оклематься, приходят в себя и пытаются снова. А те, кто не может… Я не позволяю себе думать о них сейчас.

Впервые меня начинают одолевать сомнения относительно природы этого шторма. Все это время, с самого его начала мне казалось, что это просто обычный нормальный ураган – хотя и очень мощный, – но сейчас, когда я вернулась сюда и наблюдаю, как он отказывается позволить кому-нибудь выбраться отсюда, я не могу отделаться от мысли, что здесь действует какая-то сила помимо матери Природы. Особенно когда я думаю о том, как портал, который под контролем моей на редкость добросовестной и ответственной матери был сработан на совесть и имел наивысшие качество и крепость порвался прежде, чем эвакуация была завершена.

В глубине моего сознания звучит сигнал тревоги.

Но прежде чем я успеваю углубиться в размышления обо всем этом, налетает мощнейший порыв ветра, врезается прямо в меня и кувырком мчит меня обратно по небу.

Но, когда начинаю падать на пляж неподалеку от леопардов, к нам подлетают три огромные красно-золотые птицы. У меня есть одна секунда, чтобы понять, что на самом деле это только одна птица, что остальные две – это ее прошлое и будущее воплощения – до того, как она раздирает морду одного из леопардов своими когтями.

Эта птица Эмбер в своей ипостаси феникса, и она пришла мне на помощь.

Я приземляюсь – точнее падаю – на землю недалеко от леопарда, чье горло и пасть я недавно разодрала своими когтями. У него все еще идет кровь, но он твердо стоит на своих лапах. Он прыгает, приземляется в нескольких ярдах от нас и несется к нам, но путь ко мне ему преграждает Джуд с таким свирепым выражением на лице, какого я у него никогда не видела.

Черный дракон – надо полагать, это Моцарт – пикирует на бегущего леопарда, хватает его когтями, несет и сбрасывает в прибой, после чего летит обратно к нам.

Между тем второй леопард в ярости прыгает на Джуда. В страхе я заслоняю Джуда собой – я ни за что не допущу, чтобы он погиб из-за меня.

Размахнувшись своей здоровой когтистой лапой, я вонзаю когти в подбрюшье этой большой кошки, а мой хвост снова поднимается и жалит ее в шею. На сей раз я чувствую при этом, как что-то странное, что-то горячее распространяется по моему телу и сосредоточивается, став особенно горячим, в моем хвосте.

Это мой яд, с легким ужасом осознаю я. Такой же жар я ощущала, когда была в состоянии расцепления, только теперь это ощущение стало намного более управляемым. И, когда мой хвост остывает так же быстро, как нагревается, до меня доходит, что это потому, что я выпустила весь свой яд в леопарда.

И вот так просто, он падает наземь, корчась в конвульсиях.

Глава 67

Слезы Феникса

Меня охватывает страх. Я не собиралась убивать этого леопарда. Я не хотела его убивать. Джуд видит панику на моем лице и, нагнувшись, кладет два пальца на шею леопарда.

– У него есть пульс, – объявляет он. – Ты просто вырубила его. Когда он оклемается, с ним все будет в порядке.

– А я бы предпочла, чтобы он сдох, – бормочет Эмбер.

– Давайте хотя бы оттащим его подальше от волн, – предлагает Моцарт, беря одну из его рук. Джуд хватает его за другую руку, и они вдвоем, словно тряпичную куклу, волокут его бесчувственное тело к внешней части пляжа.

Пока они тащат его, на скальном гребне недалеко от административного корпуса появляется волк и бежит прямо на нас. Тотчас срабатывает мой защитный инстинкт, и я поднимаю лапы, готовая драться. Сперва я испытываю страх, но затем, когда волк подбегает ближе и его серебристые глаза встречаются с моими, до меня доходит, что это не абы какой-то волк.

Это Луис. И он в порядке. Здорово потрепан, но в порядке.

Впервые после того, как я спаслась из волн и снова оказалась на пляже, страх во мне сменяется облегчением, потому что Луис жив. Он выпал из портала, преодолел полосу бушующего океана, и вот он снова здесь, передо мной.

Он подбегает прямо ко мне, превращается в человека и крепко обнимает меня. Я прилагаю все силы, чтобы мой хвост остался на месте и не причинил Луису еще большего вреда, чем он уже претерпел.

– Как ты выбралась из воды? – спрашивает он, когда наконец отпускает меня.

– Меня нашел Джуд. – Я изо всех сил стараюсь не покраснеть. – А ты?

Он вскидывает бровь.

– Я же волк, детка. И я просто доплыл до этого пляжа по-собачьи.

– Должно быть, это было не просто плавание по-собачьи, а что-то с чем-то, – говорю я и широко улыбаюсь.

– Пожалуй, нам лучше поскорее закруглить эту встречу друзей, – звучит голос, произносящий слова с британским акцентом, и я вижу приближающихся к нам Реми и Иззи. Похоже, он оправился от столкновения с ее властным нравом.

Она показывает на линию прибоя, где леопард, которого Моцарт бросила в воду, вылез из волн, похожий на утопленную крысу. И судя по всему, он разъярен. Но справа за ним движется Саймон – его прошлая, нынешняя и будущая версии. Сейчас у него нет хвоста, его заменяют ноги, но вода, стекающая с его тела, сверкает, а глаза сияют золотым светом. Его вид завораживает.

Леопард, лежащий у ног Джуда, шевелится, а между тем его вылезший из воды приятель чует, что прямо за его спиной имеется свежее мясо.

– Уходите! – кричит нам Саймон, сковав леопарда своим гипнотическим взглядом.

– Идем в общежитие, – объявляет Джуд, и мы все бросаемся бежать, преодолевая сопротивление ветра.

Это занимает больше времени, чем мы ожидали, – бежать во время урагана, когда твои силы на исходе, это та еще жесть, – но в конечном итоге мы все-таки вбегаем в общий зал общежития. Во всяком случае мне кажется, что это общий зал общежития. Потому что его прошлая версия украшена лепниной в виде морских звезд и стеклянными фигурками морских ежей, а в будущем он превратится в зал высокотехнологичных игровых автоматов со столами для аэрохоккея.

Один за другим все наши распахивают двери и врываются в зал, вымокшие до нитки, тяжело дыша. В том числе и Саймон, который каким-то чудом сумел нас догнать. Он тормозит, скользя, и с силой захлопывает двери.

Все уже вернулись в свои человеческие обличья, кроме меня. Нет, я тоже хочу превратиться из мантикоры в человека, просто я не знаю, как это сделать. И мне страшно от мысли, что со мной опять произойдет расцепление.

Эмбер первой смекает, что к чему, потому что все ее три версии отводят меня в сторонку.

– Ты слишком зацикливаешься на этом превращении. Тебе надо просто представить, что ты находишься в своем человеческом обличье, и у тебя все получится.

– И это все? – скептически вопрошаю я.

Она фыркает.

– Ну, не воображай, что ты Зендайя, и не жди, что ты станешь ей. Но, если ты представишь себя саму, превращение произойдет легко и просто.

Я не уверена, что верю этому утверждению, но была не была – в конце концов, что значит еще один околосмертный опыт для такого дня, как этот?

– Не думай о том, что произошло с тобой в первый раз, – советует Эмбер, когда я начинаю закрывать глаза. – Просто представь себе свое человеческое обличье и пожелай превратиться в человека.

Я делаю все точно так, как говорит мне Эмбер: закрываю глаза, представляю себя в своем человеческом обличье и пытаюсь принять его.

Вот только… ничего не происходит.

Эмбер закатывает глаза и рявкает:

– Сосредоточься. Ты должна действительно верить, что это произойдет, иначе ничего не выйдет.

Я провожу несколько секунд, думая о моих темно-каштановых волосах, которые сейчас наверняка спутаны и выглядят как крысиное гнездо – и из-за нападения того чудовища, и из-за ветра, и из-за морской воды.

Затем я перехожу к мыслям о моих голубых глазах и их на удивление длинных ресницах. И о веснушках на моем носу. И о маленькой ямочке на моем подбородке…

И внезапно внутри моего тела начинают вспыхивать искры – все начинается с моих ступней, затем идет вверх к грудной клетке и наконец доходит до шеи и головы. Мгновение – и я снова становлюсь обычной нормальной Клементиной.

– Вот видишь? Я же говорила тебе, что это просто. – Эмбер окидывает меня взглядом с головы до ног, затем протягивает мне руку. – Дай мне твою руку. – И показывает на ту из них, которую леопард пытался отгрызть.

– Зачем? – озадаченно спрашиваю я.

Моя раненая кисть выглядит лучше, чем когда она была лапой, но я думаю, это потому, что что-то в магии перехода из одного твоего обличья в другое помогает залечивать раны.

С опаской я делаю, как она говорит.

– То, что ты сделала с этими сраными котами, – говорит она, держа мою руку прямо под своим лицом, – было весьма круто.

А затем несколько раз хлопает глазами, пока по ее щеке не стекают слезы и не падают на мою руку.

– Я проделываю это нечасто, но… – Она пожимает плечами.

Сперва я понятия не имею, что она имеет в виду, но затем в моей руке начинается странное покалывание – сначала там, где на кожу капнули ее слезы, но потом оно распространяется до кости. Инстинктивно я немного отдергиваю руку, и с изумлением вижу, как кожа и сухожилия срастаются, так что не остается даже царапины.

Как только это происходит, Эмбер отпускает мою руку и немного смущенно вытирает свою щеку.

– Я ничего не понимаю, – говорю я ей, и от изумления голова у меня идет кругом.

– Слезы феникса могут вылечить кучу вещей, – поясняет она, слегка пошевелив бровями. – Они не могут оживить мертвых или полностью исцелить смертельные раны, но они отлично лечат все остальное.

– Спасибо тебе.

Она поворачивается и направляется к остальным, которые стоят кругом и обмениваются байками.

Все, кроме Джуда и Реми. Я хочу спросить, куда они ушли, но тут дверь кладовой открывается, и они выходят, неся охапки формы Школы Колдер.

Худи, рубашки, спортивные штаны, шорты, носки – самых разных размеров и все ярко-красные и черные.

– Ну что ж, по крайней мере спасатели смогут заметить нас на берегу, – замечает Луис, когда Реми бросает ему крсную рубашку поло и пару красных шорт.

– Точняк, – смеется Саймон, хлопнув его по спине.

Джуд раздает одежду всем остальным прежде, чем подойти ко мне с черной футболкой и парой красных шорт.

– Тут есть и спортивные штаны, если хочешь.

– Спасибо, мне хватит и этого.

Я жду, что он скажет что-то еще, но он молчит и просто стоит и смотрит на меня. Я начинаю раздражаться, но тут соображаю, что сама я тоже ничего ему не сказала. Не потому, что не хочу, а потому, что понятия не имею, как начать распутывать спутанный клубок из слов и эмоций, которые крутятся сейчас в моей голове.

Возможно, то же самое происходит сейчас и с Джудом.

Поэтому вместо того, чтобы прибегнуть к сарказму, как я обычно делаю, я просто беру одежду и иду прочь. Будем надеяться, что кто-нибудь из нас найдет подходящие слова и скоро выскажет их.

Но едва я делаю несколько шагов, как Джуд легко берет меня за локоть. Как только его пальцы касаются моей кожи, биение моего сердца учащается, а голова начинает немного кружиться. Что глупо – ведь это Джуд, просто Джуд. И все же… не просто.

Я заставляю себя успокоиться – сделать вдох, – когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он выглядит, как всегда, – его глаза серьезны, полные губы сжаты в прямую линию, лицо бесстрастно. Но затем все это смягчается – он смягчается – и я чувствую, как тугой клубок внутри меня, состоящий из слишком сильных эмоций и слишком жестоких потерь, понесенных за слишком короткое время, начинает мало-помалу распускаться.

И это даже до того, как уголки его губ чуть приподнимаются в подобии улыбки и он говорит:

– Что бы ни случилось, я всегда буду рядом с тобой, Кумкват.

Я вскидываю бровь и чуть заметно улыбаюсь ему сама. И отвечаю:

– Думаю, ты имеешь в виду, что это я всегда буду рядом с тобой, сержант Пеппер.

А затем я поворачиваюсь и иду прочь прежде, чем не удержусь и обниму его и поцелую так, как хотела с тех пор, когда нам обоим было по четырнадцать лет.

Глава 68

Для создания гобелена нужны двое

Луис ждет меня у двери туалета, когда я заканчиваю переодеваться и выхожу. Сейчас у меня впервые появилась возможность по-настоящему поговорить с ним с тех пор, как разверзся этот ад. Я обнимаю его за шею и крепко прижимаю к себе. Его прошлой версии на вид года четыре, и, похоже, он очень развит для своего возраста и совершенно очарователен. Неудивительно, что ему столько всего сходило с рук… пока этому не был положен конец.

– Мне кажется, я не узнаю вас сухой, – прикалывается он.

– Я примеряю новый образ, – отвечаю я с широкой улыбкой, делая вид, будто поправляю прическу.

– Впечатление почти такое, будто ты пытаешься произвести на кого-то впечатление. – Луис строит глазки мне, а затем Джуду.

– О боже, ты несносен! – с притворным раздражением говорю я.

Но тут его улыбка гаснет.

– Ты в порядке?

Я понимаю, что он говорит о Еве и обо всем, что произошло с тех пор, и поэтому качаю головой:

– Сказать по правде, нет.

– Да, я тоже. – Он снова обнимает меня, еще крепче, чем я его. – Поверить не могу, что все это творится на самом деле.

– А я просто хочу знать, как нам выбраться отсюда, черт возьми, – говорю я ему, когда мы берем со столов ведерки, полные снеков и возвращаемся к остальным.

Тем временем ветер снаружи все крепчает. Я вижу это по тому, как раскачиваются деревья, как их ветви хлещут по окнам в коридорах.

Только треть окон успели забить фанерой, когда кошмары, которые держал под спудом Джуд, вырвались на волю. Действительно ли это общежитие – лучшее из здешних зданий для того, чтобы прятаться в нем в разгар урагана?

С другой стороны, незабитые окна хотя бы пропускают какой-никакой свет – столько, сколько позволяет этот ураган. К тому же здесь у нас есть медикаменты и медицинские средства, штормовые припасы, сухая одежда, снеки… плюс множество ученических комнат, которые мы можем обыскать в поисках припасов, если в конце концов они нам понадобятся.

Не говоря уже о том, что мы уже находимся здесь, что, на мой взгляд, искупает любые недостатки.

Я беру с верха ведерка пачку крекеров с арахисовым маслом и возвращаю ведерко Луису.

– Нам надо только переждать, разве не так? – уточняет Моцарт, сидя по-турецки на одном из потертых диванов. – Я хочу сказать, что не может же этот ураган длиться вечно, верно?

Иззи берет батончик мюсли и бросает его Реми, который сидит на полу, прислонясь спиной к стене.

– Ты можешь отправить нас отсюда с помощью портала? – спрашивает она.

Что она имеет в виду? – Прежде я никогда не думала о порталах – с какой стати мне было думать о них, если всю свою жизнь я жила на острове, где они были заблокированы? К тому же, честно говоря, мне не очень-то хочется опять оказаться в одной из этих штук.

– Я имею в виду, что Реми считается мастером по части создания порталов, – отвечает Иззи, вертя в пальцах кинжал. – Его порталы легендарны… по крайней мере, так думает он сам, – добавляет она.

– Начала за здравие, а кончила за упокой, – голос Реми невесел, когда он поворачивается к нам. – Но я отвечу на твой вопрос. Я уже пытался. Несколько раз. Но, хотя блокирование порталов больше не действует, должно быть мне мешает этот шторм, потому что я не могу покинуть этот остров.

– А это нормально? – спрашиваю я. – То, что ты не можешь пользоваться своими магическими способностями в шторм?

Когда он отвечает, его новоорлеанский акцент становится еще сильнее.

– Сказать по справедливости, ma chere, я совсем не уверен, что знаю, что нормально, а что нет. Ведь большую часть своей жизни я провел в тюрьме.

– О, конечно. Прости. – Поверить не могу, что я об этом забыла.

– Не бери в голову. – Он пожимает плечами. – Это у нас с тобой общее. Просто еще одно сходство между тобой и мной.

Я не ожидала, что эта истина так больно заденет меня.

– Почему ты спрашиваешь его о его магических способностях? – Серебристые глаза Луиса пристально смотрят на меня. – Какое это имеет значение, если сейчас они не могут нам помочь?

– Вероятно, никакого, – соглашаюсь я. – Я просто не могу отделаться от мысли, что в этом шторме есть что-то странное.

– Слава богу! – восклицает Саймон. – Значит, я не один такой.

Я встречаюсь с ним глазами.

– Значит, ты тоже считаешь его странным?

Он качает головой.

– Прежде чем очутиться здесь, я всю свою жизнь прожил в Атлантическом океане. И пережил столько ураганов, что и не сосчитать, – от первой категории до пятой. Но я никогда не видел ничего подобного. Никогда.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Джуд. Он полусидит на одном из столов, вытянув вперед свои длинные ноги.

До сих пор он молчал не потому, что не слушал, а потому, что слушал.

– Что в нем особенного? Чем он отличается от других? – продолжает он.

– Во-первых, портал, который должен был переправить нас отсюда, порвался. А во‑вторых, все русалки, шелки и сирены только крепко получили по заднице, когда попытались сбежать отсюда по воде после того, как вернули себе свои магические способности и обличья. А теперь и Реми не может вытащить нас отсюда. – Саймон пожимает плечами. – Не знаю, чувак, не знаю. Возможно, это просто игра моего воображения, но похоже, этот шторм здорово старается либо запереть нас здесь, либо убить.

– А почему «либо, либо»? – с сухой иронией спрашивает Луис. – Разве он не может сделать и то, и другое?

– Верно, – соглашаюсь я. – Когда я находилась на пляже, меня тоже все время преследовала мысль о том, что шторм делает это нарочно. А я знаю… – Я вскидываю руку, чтобы предотвратить любые возражения или объяснения насчет безразличия к нам и беспристрастия природного мира. – Я знаю, что природа не стремится причинить нам вред. Но в этом шторме нет безразличия, нет беспристрастия. Он кажется…

– Злобным, как будто у него есть злой умысел, – договаривает за меня Моцарт. Будущая версия Моцарт, похоже, впечатлена, когда она смотрит на нас обеих поверх обложки книги, которую читает.

– Вот именно, – подтверждаю я. – Добавь к этому и все прочие странные вещи, происходящие здесь, и ты тоже не сможешь избавиться от мысли, что дело тут в чем-то другом. А мы упускаем это, потому что ослеплены…

– Волнами высотой от пятнадцати до двадцати футов, пытавшимися прикончить нас? – сухо спрашивает Иззи.

– И ими тоже, – соглашаюсь я.

– А о каких еще странных вещах ты говоришь? – подает голос Эмбер. Она лежит на полу, закрыв глаза и заложив руки за голову, и я думала, что она спит, но теперь очевидно, что она все это время внимательно слушала весь наш разговор.

Я отвечаю не сразу. Не потому, что считаю, что мне не стоит рассказывать всем, в чем дело, – черт возьми, Каспиан просто вывалил это на Саймона – а потому, что я не представляю, как это объяснить.

– Я могу… кое-что видеть, – говорю я, помолчав.

У Луиса округляются глаза, потому что он знает, как я отношусь к тому, чтобы рассказывать другим о моей способности видеть призраков. Но сейчас речь идет уже не только о призраках. Все свидетельствует о том, что мы имеем дело с чем-то большим, и чтобы спастись, нам необходимо понять, с чем именно.

Я киваю Луису, чтобы дать ему понять, что я ценю его заботу, но что я знаю, что делаю. Затем поворачиваюсь к Джуду и вижу, что он неотрывно смотрит на меня своими загадочными глазами – и в них читается поддержка. И, когда он бросает взгляд на незанятое место рядом с собой за столом, я принимаю это безмолвное приглашение и, подойдя, сажусь рядом с ним.

Я не знаю, что сейчас происходит в его голове, не знаю, куда мы двинемся после того, что случилось у бунгало, и потом, на пляже.

Но Джуд сказал, что он всегда будет рядом со мной, и сейчас мне этого достаточно. Хотя я и готова противостоять тому, что может произойти в следующие несколько часов, я не смогу делать это одна.

– Что именно ты можешь видеть? – спрашивает Реми, встрепенувшись, и внезапно становится видно, что он очень, очень внимательно слушает меня.

Я ничего не говорю, пока не устраиваюсь рядом с Джудом и не чувствую, что он кладет руку на мою поясницу, оказывая мне моральную поддержку, хотя я и не подозревала, что я в ней нуждаюсь.

– Я знаю, что это прозвучит странно, но я всегда могла видеть призраков. Действовавшая на острове блокировка магических способностей учеников никогда не подавляла эту мою способность, как подавляла мои способности мантикоры. – Я едва заметно пожимаю плечами, чтобы дать им понять, что меня саму это обескураживает так же, как, наверное, и их.

– Призраков? – повторяет Моцарт, и глаза у нее раскрываются широко-широко. – Серьезно? Ты имеешь в виду страшных призраков, обычных призраков или нечто среднее между теми и другими?

Я думаю о призраке женщины с безумными глазами, которая взяла моду появляться, когда я совершенно ее не жду.

– И тех, и других.

– Это круто, – замечает Эмбер, и на этот раз видно, что ей очень интересно, что я скажу дальше.

– Это кое-что, – отвечаю я ей. – Я не уверена, что «круто» – это подходящее слово. Тем более что, начиная со прошлого вечера, я вижу не только призраков.

От этого откровения глаза Луиса раскрываются еще шире, а сидящий подле меня Джуд напрягается. Но прежде чем кто-то из них успевает спросить, что я имею в виду, Реми вскидывает брови.

– Что это значит? – спрашивает он, и в его глазах читается не просто любопытство, а настороженность.

Как мне объяснить ему, что в эту минуту я вижу его в трех версиях, как и всех остальных в этом зале, кроме Джуда. О, и я также могу видеть когда-то стоявший здесь стол консьержа, а также работавшего за ним старика.

– Я знаю, что это звучит невероятно и дико, – начинаю я, – но я уверена, что могу видеть не только настоящее, но также прошлое и будущее.

Ответом мне становится долгое молчание, сопровождающееся недоуменными взглядами. На лицах Джуда и Луиса написана тревога, Иззи поворачивается к Реми и уставляется на него, но он так сосредоточенно смотрит на меня, что не замечает ее взгляда.

– Выходит, ты можешь видеть то, что должно случиться? – Вид у Эмбер становится такой, будто она внезапно пожалела, что поделилась со мной своими слезами. – Потому что, если это так, я должна тебе сказать, что тебе следовало предупредить нас, что портал порвется.

– Я вижу будущее не так, – отвечаю я. – Я не могу сказать, что в нем произойдет. Я могу видеть только его статичные куски.

– Как это? На что это похоже? – спрашивает Моцарт, и на лице ее написано скорее не беспокойство, а интерес. – А сейчас ты можешь видеть что-то из прошлого или из будущего??

– Да, могу.

– Например что? – Луис подается вперед, явно заинтригованный.

Вместо того чтобы сказать ему, что будущий Луис выглядит точно так же, как и нынешний, вплоть до надетой на нем одежды – что очень меня беспокоит, учитывая то, что происходило на пляже, – я говорю:

– Возле стола со снеками стоит маленькая девочка. Она одета в платьице с оборками и играет с йо-йо.

Все поворачиваются и смотрят – все, кроме Реми.

– Где?

– Она стоит сбоку, рядом с коробками. А на диване, рядом с Моцарт, сидит старик и читает «Нью-Йорк таймс» от понедельника, 7 февраля 2061 года. Поэтому ты все время и потираешь свою руку.

У Моцарт округляются глаза, но говорит она только одно:

– Я все время потираю руку, потому что мне кажется, будто по ней что-то ползает.

– Ты делаешь это всякий раз, когда он переворачивает страницу своей газеты.

– Черт возьми! – Она вскакивает с дивана, быстро поворачивается и смотрит на него, как будто это может ей что-то показать. – Там действительно кто-то сидит?

– В данную минуту нет, но он будет так сидеть чуть меньше, чем через сорок лет.

– Жуть. Просто жуть. – Она снова устраивается на диване, но на этот раз гораздо более осторожно. – Но как я могу ощущать его, если я его не вижу?

– Не знаю. Но вечером, после той катастрофы с кошмарами, я заметила, что люди стали вести себя странно…

– Ну да, трудно понять почему… – бормочет Иззи, но я решаю не обращать внимания на ее подколку.

– Особенно когда они ожидали своей очереди войти в портал. Они вели себя, как сейчас Моцарт – спотыкались обо что-то невидимое, отмахивались от несуществующих насекомых, чесались от чего-то незримого, но сама я видела, что вызывает у них такую реакцию, так что…

– Да, но как ты можешь быть уверена, что все они просто не призраки? – спрашивает Луис, между тем как Эмбер встает на ноги. – Ты же всегда могла разглядеть подробности внешнего вида этих твоих привидений.

– Призрак из 2061 года? – в голосе Саймона звучит скепсис.

– Не знаю, все может быть. Она постоянно видит всякую странную хрень, – возражает ему Луис и снова поворачивается ко мне: – Так как ты можешь сказать наверняка?

– Я не знаю, как это объяснить, – отвечаю я. – Я просто знаю, и все. Глядя на какое-то место, я вижу его также в прошлом и будущем и вижу людей, находящихся там в это время. Это как смотреть кино. В то время как призраки окружены странной дымкой, которая тянется за ними, и они видят меня – в отличие от этих людей.

– А как насчет этой маленькой девочки? – вдруг спрашивает Эмбер. – Она из прошлого или из будущего?

Я снова смотрю на девочку и не могу удержаться от улыбки, когда она подбрасывает свое йо-йо в воздух опять, опять и опять.

– Думаю, она из прошлого – волосы у нее уложены крупными локонами, как у Шерли Темпл, а такие прически были популярны очень давно.

Я смотрю, как Эмбер пересекает зал, направляясь туда, где, как сказала ей я, находится эта маленькая девочка. Но, хотя она поняла, о каком месте идет речь, она останавливается футах в четырех слева от девочки.

– Я ничего не чувствую, – кричит она.

Я вздыхаю.

– Сдвинься вправо.

Вид у нее делается еще более скептический, но она делает, как я говорю.

– Я по-прежнему ничего не ощущаю.

– Продолжай идти, – отвечаю я.

Она делает еще один шаг, и мне очевидно, что, по ее мнению, я вешаю ей лапшу на уши.

– Сделай еще два шага вправо.

– Ты это серьезно?

– Что ты хочешь от меня услышать? – Я раздраженно развожу руками. – Девочка никуда не делась, где она была, там она и есть. Я не могу этого изменить, чтобы заставить тебя поверить мне.

– Как скажешь. – Она закатывает глаза и делает еще два маленьких шажка, но до девочки все равно остается несколько дюймов.

Я знаю, что Эмбер сейчас упрекнет меня, скажет, что там никого нет, но как только она открывает рот, девочка бросает свое йо-йо прямо ей в ноги.

Глава 69

Юзу могла бы поступить и хуже

Едва йо-йо касается ее, Эмбер хватается за свою голень и отскакивает назад фута на три. Видеть, как она, всегда такая невозмутимая, паникует, особенно забавно.

Все остальные ощетиниваются, когда она перестает владеть собой, – и это еще до того, как она пересекает зал обратно и возвращается к нам.

– Ладно, выходит, Клементина, возможно, все-таки знает, о чем говорит. – Ее бьет дрожь. – А чем эта девочка стукнула меня?

– Своим йо-йо, – отвечаю я, едва удерживаясь от смеха.

Судя по ее виду, она все еще сама не своя, когда опять ложится на пол.

– Итак, ты можешь видеть вещи, которые происходили в прошлом и будущем в том месте, где тебе случается находиться, – подытоживает Саймон и загибает палец. – Чего ты никогда не могла делать прежде. – Он переходит ко второму пальцу. – И в то же время, когда ты обрела способность видеть эти вещи, остальные обрели способность чувствовать их.

– Так оно и есть, – соглашаюсь я.

– Как будто два разных периода времени, или измерения, или что там еще может быть, соприкасаются друг с другом, – в благоговейном изумлении говорит Моцарт.

– Я понятия не имею, соприкасаются они друг с другом или нет. Я знаю одно – происходит то, что описал Саймон.

– Понятно. И…

Она замолкает, когда Джуд поднимает руку ладонью вперед.

– Это все? – спрашивает он меня.

– А разве этого недостаточно, чувак? – изумленно восклицает Саймон. – Твоя девушка видит вещи, которых, по сути, тут нет…

– О, я не его девушка… – начинаю я, но осекаюсь, когда Луис, Эмбер и Моцарт то ли давятся, то ли смеются, что наверняка является выражением несогласия. Луис разводит руками, как бы говоря: «ничего не поделаешь, надо называть вещи своими именами». Реми и Саймон старательно избегают смотреть мне в глаза, а Иззи так откровенно закатывает глаза, что я чувствую себя немного задетой.

Я краем глаза смотрю на Джуда и снова вижу на его губах его всегдашнее едва заметное подобие улыбки.

– Поосторожнее, или ты разобьешь мне сердце, Юзу.

– Что такое юзу? – с непонимающим видом спрашивает Луис.

Мы с Джудом отвечаем одновременно.

– Это цитрусовый фрукт, – говорим мы.

Теперь все хохочут, уже не скрываясь. А мои щеки заливает краска, поскольку я сгораю от стыда.

– Его вкус похож на вкус грейпфрута, – замечает Джуд, отчего мне становится еще более неловко. Я смотрю на него так, будто не верю своим ушам.

– Тебе что, делать нечего? И ты просто сидишь и изучаешь разные виды фруктов? – язвит Саймон.

Джуд пожимает плечами.

– Может, я просто много знаю о фруктах.

– Может, ты просто много знаешь о том, как парить мне мозг, – парирую я.

Впервые, вероятно, за целую вечность, уголки его рта приподнимаются в настоящей полуулыбке.

– Может, и так.

Я просто уставляюсь на него, потеряв дар речи, и из моей головы разом вылетают все мысли. Отчасти потому, что эта улыбка превращает его и без того красивое лицо в нечто неописуемо прекрасное, а отчасти потому, что я уже очень давно не видела этой версии Джуда – Джуда, который смотрит на меня с теплотой в глазах и поддразнивает.

В эту минуту я могу делать только одно – неотрывно смотреть на него с легкой кривой улыбкой.

– Теперь, когда мы прояснили этот вопрос, – продолжает Саймон, прервав неловкое молчание, – возможно мы сможем выяснить, когда ты начала одновременно видеть прошлое и будущее.

Я резко выхожу из завладевшего мною транса.

– Это случилось примерно тогда же, когда гобелен вышел из строя.

Вся веселость на лице Джуда гаснет.

– Как это – вышел из строя?

– Я хочу сказать, что он стал выглядеть почти так же, как статические помехи на экране телевизора. Просто множество точек и никакой картинки. Это смотрелось очень странно.

– А где этот гобелен сейчас? – спрашивает он, встав и направившись к двери. – Он там, где мы оставили его?

– Думаю, он пропал, – отвечаю я. – Поскольку мне показалось, что он значит для тебя очень много, я отдала его Саймону, поскольку сама я должна была переправиться через портал вместе с моей матерью. Но портал порвался, и…

– Выходит, он в океане? – Лицо Джуда снова стало пустым, но есть в нем что-то, что наводит меня на мысль, что дело обстоит еще хуже, чем я полагала. И это еще до того, как он повторяет: – Гобелен в океане?

– Думаю, да, поскольку Саймон находился в портале, когда тот порвался. – Я поворачиваюсь к Саймону, но он уже трусит к двери. – Эй! Куда ты? – кричу я ему вслед.

Он не отвечает, а только машет рукой в знак того, что он меня услышал. Джуд бросается за ним, и они вместе взбегают по главной лестнице общежития.

Проходит всего пара минут прежде, чем Саймон и Джуд возвращаются.

– Я спрятал его в чулане наверху, когда Каспиан повел тебя к порталу, – смущенно говорит он мне. – Я сам не знаю, что помешало мне взять его с собой…

– Может, здравый смысл? – комментирует Эмбер.

– В известной мере да. – Улыбка, которую он дарит ей, освещает все его лицо, но она этого, похоже, не замечает. – Ну это и еще дурное предчувствие, от которого я никак не мог отделаться.

– Возможно, теперь ты тоже можешь видеть будущее, – с сухой иронией предполагает Иззи.

Я подхожу к тому месту, куда Джуд поместил гобелен и в данную минуту разворачивает его. Часть меня надеялась, что он вернется в нормальное состояние, что какая бы странная хрень ни испортила его вчера вечером, она каким-то образом разрешилась.

Но еще до того, как Джуд развернул его наполовину, я вижу, что это не так. Он выглядит так же странно и жутко, как и ночью, – а может, даже хуже, поскольку теперь на нас не льет дождь.

– Я не пытаюсь изобразить из себя невежественную дуру, – говорит Моцарт, встав с дивана и подойдя, чтобы посмотреть на гобелен. – Но все-таки что это такое?

– Это текстильное изделие, – отвечает Саймон. – Переплетение…

– Да ладно, – перебивает она его. – Я знаю, что такое гобелен. Я спрашиваю, что собой представляет этот гобелен, поскольку он определенно особенный, иначе Жаны-Болваны не явились бы за ним, и Клементина не смогла бы сломать время или что там она сделала.

– Я ничего не делала! – возражаю я. – Меня даже не было рядом с этим гобеленом, когда это произошло. Я знаю только, что со мной все пошло наперекосяк, а потом, когда я подобрала его с земли, он тоже был в полной жопе.

Моцарт поворачивается к Джуду:

– Я видела, как ты психовал, когда этот гобелен оказался у Клементины. Так что он собой представляет? Почему тебя так напрягало то, что он находится у нее?

Джуд смотрит на нее несколько секунд, и на его челюсти ходят желваки, а лицо лишено всякого выражения, как бывает, когда он не хочет о чем-то говорить. И я вижу тот момент, когда он решает покончить с увертками и просто сказать правду.

– Это гобелен сновидений, – говорит он наконец с явной неохотой. – Вернее, в данном случае, это гобелен кошмаров.

– Что-что? – спрашивает Саймон и делает большой шаг прочь от гобелена.

И я его не виню – после всего того, что произошло в середине ночи, мне приходится призвать на помощь все свое мужество, чтобы остаться стоять на месте.

– Гобелен сновидений – он соткан из человеческих снов.

– Снов? – спрашивает Реми, подойдя ближе, чтобы лучше разглядеть его. – Или кошмаров?

Джуд испускает долгий медленный вздох, потом говорит:

– Я Принц Кошмаров. Так что делайте выводы сами.

Сейчас я второй раз слышу эти слова, но они для меня все равно как удар под дых. Быстро оглядевшись, я убеждаюсь, что все остальные воспринимают их так же – точнее, все кроме Иззи, которая даже не подняла глаз от своих ногтей и от ножа в своих руках.

Но прежде, чем я успеваю попросить у Джуда объяснения получше, весь корпус общежития сотрясается от мощного раската грома – и сразу после до нас доносится грохот распахнутой входной двери.

Глава 70

Время ускользает и скользит

– Какого черта? Что это было? – восклицает Луис и вскакивает на ноги. Я направляюсь к коридору, ведущему к входной двери, чтобы выяснить, что к чему, но тут в зал вваливаются миз Агилар, мистер Дэнсон и – нетрудно догадаться – то, что осталось от контингента учеников.

Их всего шестьдесят или около того, и мне становится не по себе, когда я думаю о том, сколько учеников вошло в портал перед тем, когда он порвался. Весь двенадцатый класс – больше сотни учеников – и еще одиннадцатиклассники, так что, кто знает, сколько из них было втянуто в портал и выброшено обратно, когда он порвался. Не говоря уже о нескольких учителях.

Может быть, некоторых из них подобно моей матери засосало через портал на другую его сторону, и сейчас они находятся там в тепле и сухости и им и дела нет до ураганов и кошмаров или других вещей, которые в эту минуту заставляют меня психовать.

Но я знаю, что переправиться смогло только небольшое число тех, кого здесь нет. Остальные утонули в волнах или погибли от воплотившихся кошмаров, или, того хуже, от лап таких же учеников, когда мы все вновь обрели свои магические способности.

Это ужасная мысль, от которой глаза мои наполняются слезами, а горло сдавливает скорбь.

Со всем, что произошло, мы будем разбираться потом, когда у нас для этого будет время. Сейчас же нам надо как-то прожить следующие двадцать четыре часа или около того, до того, как шторм – будем надеяться – рассеется.

– О, Клементина! – выводит трель миз Агилар, увидев меня.

Я рада, что она оклемалась. Я беспокоилась за нее с тех пор, как вытащила ее из линии прибоя на пляже, но она определенно выглядит изрядно потрепанной. Дождь смыл кровь, вытекавшую из раны на ее голове, и стал виден глубокий порез на ее лбу. К тому же ее одежда, обычно сверкающая блестками, порвана в клочья и испачкана грязью, и одно из ее ярко окрашенных крыльев наполовину оторвано от ее спины.

– Вот ты где, Колдер! – ворчит Дэнсон, ввалившись в зал. Он выглядит лучше, чем она, но ненамного. На этом минотавре не заметно видимых ран, но один из его рогов висит на ниточке вдоль его щеки, и он где-то потерял свою рубашку. – Нам бы не помешала твоя помощь там.

– Говоря по справедливости, мне самой тоже не помешала бы ваша помощь, сэр. Мне пришлось сражаться за свою жизнь с парой леопардов.

Словно в ответ на эти слова, один из этих леопардов – теперь уже в человеческом обличье – испускает громкий рык.

– А ну кончай, – рявкает Дэнсон. – Мы больше не занимаемся такими вещами, тебе это понятно?

Леопард не отвечает, что я принимаю за знак согласия.

Как и Дэнсон, – который буркает:

– Вот и хорошо, – после чего начинает командным голосом отдавать распоряжения, как будто он капитан гвардии Двора Минотавров.

Он отправляет меня в кладовую за дополнительной одеждой, чтобы раздать ее всем, меж тем как миз Агилар отмечает учеников в блокноте с отрывными листами, к чему моя чрезмерно строгая мать наверняка отнеслась бы с неодобрением.

Когда все это оказывается сделано, он поручает мне и Луису раздать вновь прибывшим снеки, а Джуду и остальным – раздать им полотенца и одеяла. К счастью, кухонные ведьмы наготовили кучу снеков, пока все мы сновали по территории, пытаясь защитить школу от натиска урагана.

Правда, нельзя сказать, что от наших усилий есть какой-то толк, потому что я никогда еще не чувствовала себя в меньшей безопасности. Пока мы с Луисом ходим по общему залу, разнося соленые крендельки и крекеры с сыром, все смотрят на нас так, будто желают нас убить.

Точнее, убить меня.

Что и понятно. Они ищут кого-нибудь, кого можно было бы обвинить в этой катастрофе, а я здесь единственная, кто носит фамилию Колдер.

На их месте я бы тоже винила себя.

Я вижу большую их часть в трех экземплярах, так что эта дополнительная порция их враждебности отнюдь не облегчает дела. Что-то должно произойти с этим чертовым гобеленом Джуда, что-то в нем должно измениться, потому что я не могу и дальше видеть все в трех версиях.

Я вскрикиваю, когда передо мной вдруг возникает мерцающая сущность, и я невольно прохожу сквозь нее. Я тут же отскакиваю, но все мое тело все равно разрывает невыносимая боль, такая ужасающая, что я такой и не упомню.

Мои глаза встречаются с глазами этой мерцающей сущности, и я потрясенно ахаю, потому что на сей раз я узнаю эту сущность. И не потому, что я ее уже где-то видела, а потому что это Луис, только теперь в середине его груди зияет огромная рана.

Глава 71

Давайте не будем опять искривлять время

– Клементина… – выдыхает он, потянувшись ко мне.

Я так потрясена, так раздавлена, что даже не отскакиваю, чтобы избежать соприкосновения с ним. Вместо этого я тоже подаюсь к нему, и по лицу моему текут невольные слезы.

– Клементина! С тобой все в порядке? – Целый и невредимый Луис, стоящий рядом со мной, выглядит испуганным, когда сжимает мое предплечье. – В чем дело?

Боль пронизывает меня всю, когда я соприкасаюсь с Луисом – мерцающей сущностью, но это пустяк по сравнению с терзающей меня душевной мукой.

Только не Луис.

Только не Луис.

Пожалуйста, пожалуйста, только не Луис тоже.

Я не смогу это выдержать. Я не смогу…

Из моего горла вырывается всхлип, и, хотя я знаю, что это невозможно, я пытаюсь поддержать его, обнять, помочь ему. Но, когда я делаю это, моя рука проходит прямо через кровоточащую дыру в середине его груди, и он падает как подкошенный.

Я пытаюсь подхватить его, но он падает прямо сквозь меня, и тут я начинаю истошно вопить. Я кричу, кричу и кричу, меж тем, как у меня подгибаются колени, и я валюсь на пол.

Только не Луис.

Только не Луис.

Пожалуйста, только не Луис.

Он корчится на полу, его тело сотрясается в конвульсиях прямо у меня на глазах, и я пытаюсь подползти к нему, оказать ему помощь. Но на этот раз, когда я касаюсь его, он тут же исчезает.

Настоящий Луис хватает меня, пытается поднять на ноги, но я не могу даже смотреть на него, потому что всякий раз, взглянув на него, я вижу, как он корчится на полу передо мной, умирая.

– Черт возьми, Клементина! – кричит он, и в голосе его звучит такая же паника, как та, которая охватила сейчас меня. – Ты должна объяснить мне, в чем дело. Ты должна…

Он замолкает, когда к нам подбегает Реми.

– Что с тобой? – спрашивает он, опустившись передо мной на корточки.

Я пытаюсь ответить ему, но вместо ответа у меня только вырывается еще один всхлип. И я понимаю, что это еще не произошло, я знаю, что Луис стоит передо мной, живой и невредимый, но перед моими глазами все время стоит тот его образ, который я только что видела, – с кровавой смертельной раной в груди.

Он сливается с последним виденным мной образом Евы, с последними оставшимися в моей памяти образами Серины и Каролины, и у меня пресекается дыхание. Я больше не могу думать, а могу только сидеть и плакать.

– Я не хочу больше это делать, – лепечу я, обращаясь к Реми, который берет меня за плечи. – Я не могу это делать. Я не хочу это делать. Я не могу…

– Клементина, – голос Реми тверд, но спокоен, когда он произносит мое имя, но я слишком не в себе, чтобы слушать его. И он зовет меня снова, но на этот раз берет меня за подбородок и поднимает мою голову так, что я не могу не посмотреть в его спокойные зеленые глаза.

– Прошлое не переменишь, но будущее может измениться, – голос его звучит тихо и напряженно.

– Я не… я не могу…

– Послушай меня, – говорит он, и взгляд у него такой, что я не могу не подчиниться. – Прошлое неизменно, но будущее может измениться. Ничто из того, что еще не произошло, не предопределено.

– Ты не можешь этого знать, – отвечаю я, и на последнем слове мой голос срывается. – Ты не…

– Я точно это знаю. Клянусь, я знаю это наверняка.

И на сей раз, когда я встречаюсь с ним глазами, то вижу это в них – вижу, что он действительно это знает и понимает, что мне приходится сейчас переживать.

– Как такое возможно? – шепчу я, с трудом выдавливая из себя слова.

И, хотя я уже знаю ответ, хотя я вижу его так же ясно, как вижу Луиса, Джуда и Моцарт, стоящих за его спиной с тревогой на лицах, мне все же необходимо, чтобы он это сказал.

Должно быть, Реми видит, что мне это необходимо, потому что нынешний Реми наклоняется и очень тихо отвечает:

– Дело в том, что я тоже могу видеть будущее.

Глава 72

Не морочь мне голову

Даже зная, что сейчас скажет Реми, – даже видя это по его глазам, – я поначалу ему не верю. И все же я позволяю ему помочь мне встать на ноги.

Миз Агилар направляется ко мне с преисполненной решимости улыбкой на губах, но сейчас я не в силах выдержать ее всегдашние преувеличенные жизнерадостность и бодрость. Поэтому я провожу рукой по лицу, чтобы стереть со щек слезы и объявляю:

– Со мной уже все в порядке, – обращаюсь ко всем присутствующим, большинство из которых видели, как у меня снесло крышу.

Теперь, когда я успокоилась, я так зла на себя. Я провела столько лет, скрывая любые проявления слабости, и вот теперь я совершенно расклеилась в присутствии самых отъявленных негодяев в школе.

А тут еще Луис смотрит на меня так, будто думает, что со мной что-то очень, очень не так. Я уверена, что в конечном итоге он захочет, чтобы я ему объяснила, что сейчас произошло, но, думаю, было бы плохой идеей сказать ему, что я упала и разрыдалась, потому что увидела, как он умирает.

Однако он не протестует, когда я резко разворачиваюсь и иду прочь от приближающейся ко мне миз Агилар так быстро, как меня только могут нести мои ноги.

Ни от кого из наших нет возражений.

Они просто спешат туда же, куда и я.

Мы проделали уже половину пути до того места в зале, которое считаем своим, когда путь нам преграждают Жаны-Болваны, потому что, если эти говнюки видят в тебе хоть какую-нибудь уязвимость, они никогда не упускают случая воспользоваться ею.

– Что, под рукой никогда не оказывается смирительной рубашки, когда в ней возникает нужда, да, Клементина? – с ухмылкой начинает Жан-Поль. – А твоя мамочка знает…

Джуд даже не дожидается, когда он закончит, а просто отпихивает его с нашей дороги. Затем заслоняет меня от Жанов-Болванов, и мы обходим их, не произнеся ни слова.

– Эй! – рычит Жан-Люк, бросившись нам наперерез, пока Жан-Клод и Жан-Жак окружают нас справа и слева. – Не смей трогать его и пальцем, Джуд.

Они находятся в своих ипостасях темных эльфов – их глаза сверкают, кожа мерцает, крылья наготове, и я знаю, что это только вопрос времени, прежде чем они сделают что-нибудь еще более неприятное – и намного, намного более опасное, – чем просто отпускать колкие замечания на мой счет. Все в них говорит о том, что она рвутся в драку.

– Может, тебе еще стоит его приласкать? – парирует Джуд.

– Ты что, угрожаешь мне? – уточняет Жан-Поль, встав рядом с Жан-Люком.

Джуд склоняет голову набок, будто обдумывая это.

Но прежде чем он успевает ответить, Жан-Люк кричит:

– Ты слышала это, Поппи? – Его взгляд перемещается на миз Агилар, которая, явно, страшно нервничая, робко подходит к нам. – Один из ваших учеников угрожает моему приятелю. Мой приятель не чувствует себя в безопасности. Верно, Жан-Поль?

– Да, я совсем не чувствую себя в безопасности.

– Хватит, пошли. – Я беру Джуда под руку и пытаюсь потянуть его за собой. Но он не желает сдвигаться с места.

Я смотрю на Луиса, Реми и Моцарта, ища у них помощи и обнаруживаю, что они так же не желают сдвигаться с места, как и Джуд. Собственно говоря, судя по выражению лица Моцарт, очевидно, что она подумывает поджарить всю эту четверку своим драконьим огнем.

Чтобы помешать ей я делаю шаг и становлюсь прямо перед ней. И понимаю, что поступила правильно, когда она фыркает:

– Кайфоломка.

Части меня хочется позволить ей поджарить их. Ведь нельзя сказать, что Жаны-Болваны этого не заслужили. И нельзя сказать, что кто-нибудь здесь будет по ним скучать. Но сегодня здесь и без того уже было слишком много смертей и увечий, и думаю новые нам ни к чему.

К тому же мне не раз доставалось от Жанов-Болванов, чтобы знать, что они играют нечестно. И мне совершенно не хочется, чтобы люди, которые мне дороги, пострадали – то ли от нечестных приемов, примененных ими теперь, то ли от нечестной борьбы с опасной мафией темных эльфов, которую их отцы развяжут потом.

– О, я уверена, что это было просто недоразумение, Жан-Люк, – говорит миз Агилар. – Не правда ли, Джуд?

Джуд не отвечает.

– Клементина, почему бы тебе и твоим друзьям не вернуться на свои места? А я попрошу мистера Дэнсона проводить Жан-Люка и его друзей к их местам.

Дэнсон идет к нам, и лицо его так же мрачно и свирепо, как небо за окнами.

Мои друзья, похоже, не спешат последовать указаниям миз Агилар – независимо от того, будет Дэнсон обеспечивать их выполнение или нет. Но, когда Жаны-Болваны все-таки направляются в противоположную часть зала, Джуд и Луис наконец позволяют мне сдвинуть их с места и повести за собой.

Но, когда мы возвращаемся к остальным, Иззи первым делом говорит:

– Забудь про их пальцы. В один прекрасный день, очень скоро я вырежу этим говнюкам языки.

– А почему не сегодня? – спрашивает Моцарт, плюхнувшись обратно на диван.

Джуд берет бутылку воды из нашего запаса и, открыв, протягивает ее мне.

– Спасибо, – говорю я, испытывая облегчение от того, что не стал приставать ко мне с расспросами. Но это облегчение длится недолго, потому что, когда наши глаза встречаются, я понимаю, что, хотя он и не задает мне вопросов, он определенно пытается найти ответы.

Как и все остальные.

Я понимаю, что обязана объясниться, но о том, чтобы сказать правду, не может быть и речи, а я понятия не имею, как это можно объяснить еще.

Однако прежде чем я успеваю что-то сказать, на выручку мне приходит Реми.

– Иногда, видя будущее, ты видишь в нем то, что тебе не по вкусу. Со мной это происходило десятки раз. Но, на мой взгляд, мы должны сосредоточится на том, чтобы привести в порядок этот чертов гобелен, а не на том, что видела Клементина, что бы то ни было. – Я никогда за всю свою жизнь никому не была так благодарна, как сейчас благодарна Реми.

Но то, что он пришел мне на выручку, не заставляет Джуда и Луиса перестать бросать на меня взгляды, говорящие, что позднее они еще потребуют у меня отчета.

Это также не значит, что у нашей группы нет вопросов, – только теперь они адресованы Реми, а не мне. Слава богу.

– Ты сказал, что ты волшебник времени, – говорит Саймон. – Но мне всегда казалось, что их мало и они попадаются очень редко.

– Думаю, да. – Он бросает на Саймона невеселый взгляд и, когда отвечает, его новоорлеанский акцент становится еще выраженнее, чем обычно. – Хотя надо заметить, что почти всю свою жизнь я провел в тюрьме. Я понятия не имею, что в действительности является редким, а что нет.

Я не знаю, что мне сказать на это, и, судя выражениям их лиц, этого не знают и остальные. По мне, так быть запертой всю жизнь на этом острове – это ужасно, но я не могу даже представить себе, что пришлось пережить Реми. Он родился в худшей, пользующейся наиболее дурной славой тюрьме для сверхъестественных существ и только недавно сбежал оттуда и в конце концов оказался здесь.

– Резонно, – говорит наконец Моцарт. – Но просто для твоего сведения – они и впрямь попадаются очень редко. Однако получается, что в одной только нашей группе их целых двое. Кто-нибудь еще находит это странным?

– Я не волшебница времени, – возражаю я. – Я не понимаю, что со мной творится сейчас, но я однозначно никакая не ведьма и не волшебница. Я мантикора – вы все это видели.

– Нет закона, который бы гласил, что ты не можешь быть и тем, и другим, – замечает Иззи.

– Это не имеет смысла и лишено логики.

– Если не считать того факта, что ты можешь видеть кучу вещей, которые, по идее, видеть бы не могла, – тихо отвечает мне Саймон.

Я не знаю, что на это сказать, потому что он прав. Но мне также не хочется продолжать говорить на эту тему, потому что все, что они говорят, только заставляет меня психовать еще больше.

Должно быть, Реми чувствует это, потому что он опускается на корточки, чтобы посмотреть на гобелен и резко меняет тему.

– Итак, расскажи мне, как эта штука работает, Джуд. Ты соткал ее из человеческих кошмаров?

Глава 73

Бессоница – ведьма

Сперва мне кажется, что Джуд не ответит, но затем он вздыхает и говорит:

– Его соткал мой отец, очень давно. А десять лет назад я прибыл с ним в Школу Колдер.

– И с тех пор ты используешь его, чтобы играть человеческими кошмарами? – спрашивает Саймон

– Я бы охарактеризовал это не так.

– А как? – спрашивает Реми.

– Он использует его, чтобы вызывать у людей кошмары, – отвечает Моцарт, пожав плечами. – Разве это сложно?

– Я не использовал его, чтобы вызывать кошмары ни у кого, – огрызается Джуд. – Подумайте сами и вспомните. Когда в последний раз – до прошедшей ночи – вам действительно снились кошмары?

Я начинаю возражать, но затем действительно пытаюсь вспомнить. И вспоминаю, что до появления змеи настоящий кошмар я видела десять лет назад. Как же я могла не замечать этого прежде?

Как все мы могли не замечать этого прежде?

С другой стороны, люди не думают о том, что они могут заболеть, когда они здоровы, – возможно, то же относится и к ночным кошмарам. Легко забыть, что они существуют, если тебе они не снятся вообще.

– Выходит, ты отводишь от нас наши кошмары до того, как они могут нам присниться? – спрашиваю я, пытаясь понять, как он это делает.

Он делает долгий выдох.

– Да, что-то вроде того.

– Если подумать, то это просто обалденно, – говорит Моцарт. – У меня действительно все эти три года не было кошмаров, так что… спасибо, Джуд.

Я замечаю, что эти ее слова важны для него, вижу, как слегка расслабляются его плечи, как немного разжимаются его зубы, когда до него доходит, что никто больше не нападает на него. Мы просто пытаемся понять.

– Когда ты забираешь кошмары, куда они уходят? – спрашивает Эмбер, и в кои-то веки в ее тоне нет обиды на весь мир. – А только любопытство.

– Плевать, куда ты их деваешь, – бросает Моцарт. – Я хочу знать, как ты можешь это делать, если твои магические способности заблокированы. Так что это должно быть просто невозможно.

– Мои магические способности невозможно заблокировать.

– В самом деле? – удивляется Эмбер, выпучив глаза. – Значит, твои магические способности всегда были при тебе?

– А нам ты так ничего и не сказал? – Похоже, Моцарт так же удивлена этим фактом, как и тем, что он всегда сохранял свою магическую силу.

– Я не знал, как это сказать, – досадливо отвечает он. – Для всех вас это значит очень много, и мне казалось, что, с моей стороны, было бы свинством хвастаться этим.

Секунду она думает об этом – как и все наши, – а затем Саймон пожимает плечами.

– Вообще-то, если честно, ты и раньше, бывало, вел себя по-свински, так что ты можешь понять нашу растерянность.

Джуд закатывает глаза, остальные смеются, и, похоже, кризис разрядился.

– Хотя все это и интересно, – внезапно вступает в разговор Иззи, говоря тоном, показывающим, что на самом деле это совсем не так, – ничто из этого не приближает нас к пониманию того, почему гобелен сделался неисправным.

Должно быть, призраки явились из-за того, что происходит на пляже, потому что они толпятся вокруг меня, ища внимания. Я пытаюсь их игнорировать, но делать вид, что я их не замечаю, становится все труднее и труднее.

– К тому же ничто из этого не объясняет, почему этот гобелен хотят заполучить Жаны-Болваны, – говорю я.

– Или почему Клементина вдруг начала в одно и то же время видеть настоящее, прошлое и будущее, – добавляет Луис.

– Все это тут ни при чем, – уверенно отзывается Джуд. – Гобелен не имеет ко всему этому никакого отношения. С его помощью я просто фильтрую кошмары, чтобы они могли вернуться обратно в поднебесье прежде, чем опять просочиться в наш мир.

– Но должно же быть что-то, что ты упускаешь, – возражает ему Саймон, вид у него такой же раздраженный, как и у Джуда. – Расскажи нам обо всех деталях этого процесса. Возможно, мы сможем отыскать ответ, если ты объяснишь нам его поподробнее.

– Это не так уж сложно, – отвечает Джуд. – Каждую ночь я удаляю от людей кошмары и переношу их на свою кожу, где я их и храню.

Будто для того, чтобы подчеркнуть то, о чем он толкует – а может быть, просто потому, что им известно, что он говорит о них, – кошмары, находящиеся неподалеку от его шеи, начинают, извиваясь, вылезать из-под круглого выреза его футболки.

Джуд не обращает на них никакого внимания.

– А оттуда ты переносишь их прямо на гобелен, – спрашивает Реми, хотя вид у него такой же встревоженный, как наверняка и у меня самой. Он продолжает то и дело оглядываться по сторонам, будто ждет чего-то, а я не могу не заметить свечения, говорящего о том, что среди призраков появились мерцающие сущности.

– Не совсем, – отвечает Джуд. – Кошмары не могут попасть на гобелен прямиком.

– Как это? – изумленно спрашивает Саймон. – Тогда зачем вообще нужен гобелен, свитый из кошмарных сновидений?

– Почему они не могут попасть на него прямиком? – спрашивает Моцарт.

– Это кажется мне нелогичным… – начинает Эмбер.

– Когда он попал на этот остров, ему было семь лет! – говорю я достаточно громко, чтобы меня услышали они все. – Ему было всего семь лет, и учить его было некому. Так что, если вы недовольны тем, как работает гобелен, вы должны обратиться по этому поводу к тому, кто его создал!

Я однозначно произношу это достаточно громко для того, чтобы завладеть их вниманием, и они все как один поворачиваются ко мне, причем Моцарт поднимает брови, а уголки рта Эмбер приподнимаются в едва заметной самодовольной улыбке.

Но, к сожалению, мой повышенный голос привлек также внимание находящихся в зале призраков и мерцающих сущностей, которым моя вспышка, похоже, пришлась не по вкусу.

Глава 74

Вычеркни меня из списка сменщиков

– Человек, который создал его, мертв, – тихо говорит Джуд голосом, лишенным каких-либо эмоций.

– Тогда почему ты сам не можешь изменить его? – небрежно пожав плечами, спрашивает его Луис. – Иными словами, какой смысл быть принцем, если ты не можешь делать, что хочешь?

При этих словах Иззи резко смеется, но, когда мы поворачиваемся и смотрим на нее, она просто пожимает плечами и снова начинает играть с кинжалом, украшенным драгоценными камнями, поскольку уже закончила подрезать им свои ногти, напоминающие хищные когти.

– Если ты не переносишь кошмары прямо на гобелен, то что же ты с ними делаешь? Просто носишь их все на своей коже? – Реми показывает на черное волнистое пушистое подобие веревки, которое медленно ползет вверх по щеке Джуда.

Я смотрю на эту отметину как завороженная, пока Джуд не трет свою челюсть и веревка опять не скрывается под его футболкой. Как же получается, что он теряет над ними контроль, если они так легко подчиняются ему?

– Для этого их слишком много. Я храню их, а затем – когда их становится слишком много – они превращаются в чудовищ. Вот эти чудовища и переносятся на гобелен. – Он замолкает и качает головой. – Чудовища под кроватью – это не просто детские выдумки. Это воплотившиеся кошмары.

Его слова взрываются во мне как бомба, когда их смысл доходит до меня.

– Ты хочешь сказать, что чудовища в зверинце – змееподобное чудище, тварь, похожая на огромного кальмара, и криклеры – находятся там из-за тебя?

Я почти выкрикиваю последние слова, потому что ничего не могу с собой поделать. Несколько лет моей жизни эти твари мучили меня, и все это мне ужасно не по вкусу.

Теперь понятно, почему они не атаковали его. Как-никак он их создатель.

От этой мысли меня пробирает дрожь.

И, похоже, в своем неприятии этого я не одинока.

– Постой, постой, мистер Франкенштейн, – говорит ему Луис. – Выходит, ты создаешь монстров, которые регулярно пытаются прикончить девушку, по которой ты сох последние три года, и тебе никогда не приходило в голову, что эту систему, возможно, надо поменять?

– Луис! – Я сердито смотрю на него, как бы говоря: – Какого хрена?

– Что ты так смотришь на меня? – Он обиженно вскидывает ладонь. – Ты можешь злиться на меня, Клементина, если тебе того хочется, но я просто называю вещи своими именами. Все эти три года не он помогал тебе в этом чертовом подвале. И не он все это гребаное время латал тебя после твоих визитов туда. Так что да, я чертовски зол на него из-за того, что он сделал с тобой.

Сперва Джуд ничего не говорит, но, когда он поворачивается ко мне, я вижу в его глазах раскаяние и чувство вины. Он сжимает зубы, и к этим чувствам прибавляется мука.

– Прости, – наконец шепчет он.

И тут я понимаю то, чего не понимает Луис, – что Джуд не оставлял меня одну, во всяком случае, не так, как это себе представляет мой лучший друг. Очень часто в те дни, когда я кормила криклеров, он приходил туда тоже, только до меня.

Потому что я невольно вспоминаю, как часто видела какую-то тень, мчавшуюся по темному коридору, или черное худи, скрывающееся за углом. Тогда я думала, что мне это либо чудится, либо это призрак, но все это время это был Джуд. Так что я была не одна.

Неудивительно, что бывали дни, когда у криклеров уже имелись полные миски еды и воды. Их наполнял Джуд, чтобы это не приходилось делать мне – и чтобы я получила только один или два укуса вместо обычного десятка или около того. А я ни о чем и не подозревала.

Я смотрю на эти последние три года новыми глазами и обнаруживаю, что они были совсем не такими, как я думала прежде. Что-то размыкается внутри меня, и еще одна цепь, мешавшая мне доверять Джуду, медленно уползает прочь.

– Ничего, – шепчу я. – Я понимаю.

– А я нет, – фыркает Луис.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд. Он складывает руки на груди и закатывает глаза.

Но тут я вспоминаю красное пятно, быстро пронесшееся мимо нас вчера перед тем, как нас окружили призраки.

– Это ты был вчера в подземелье? – шепчу я.

– Нет, я… – начинает Джуд, и на его лице отражается тревога, но тут Саймон перебивает его.

– И как же ты создаешь этих чудовищ? Для этого что, есть какая-то формула или…

– Не знаю, – отвечает Джуд. – Их создаю не я.

– Как это не ты? Что ты хочешь этим сказать? – удивляется Эмбер. – Кому же, черт возьми, ты можешь доверить стряпанье этой жуткой нечисти?

– Мне было семь лет, когда я прибыл сюда, – напоминает он ей. – Ты бы доверила семилетнему ребенку создавать этих чудовищ? Поэтому за эту работу взялась мать Клементины и все это время делала ее.

Мне казалось, что после всего того, что произошло за последние двадцать четыре часа меня уже ничем невозможно потрясти или поразить. Но оказывается, я ошибалась, потому что мое сознание никак не может переварить то, что он сейчас сказал.

Выходит, это моя мать сотворяет чудовищ из кошмаров, собранных Джудом.

Выходит, это моя мать создает этих мерзких ужасных тварей в подземелье, используя магическую силу парня, которого, как она знает, я ненавидела на протяжении последних трех лет, а затем отправляет меня туда, чтобы кормить их и убирать за ними?

Ничего себе. Есть дьявольские личности, а есть совершенно ненормальные. Моя мать определенно относится к последней категории, особенно если прибавить к этому все эти лживые байки, которыми она потчевала меня годами, чтобы эта чертова система работала. Она не берет монстров на передержку на короткое время, чтобы заработать денег для школы. Она держит их в подземелье, пока Джуд не переносит их в гобелен, где они, по-видимому, растворяются, снова превращаясь в кошмары.

Это не укладывается у меня в голове, фрагменты этого чертовски сложного пазла вертятся в моей голове, и я понятия не имею, как их сложить.

Я обрываю эту мысль, поскольку на ум мне приходит другой вопрос. Вопрос, не имеющий отношения к моей матери, потому что сейчас я пока определенно не готова разбираться с ее ролью во всей этой хрени. Я знаю, что в конечном итоге мне придется это сделать, потому что в истории о том, почему Каролина была отправлена в тюрьму, должно быть что-то, чего Джуд не знает и знать не может. В конце концов, моя мать не из тех людей, которые в своих действиях руководствуются кошмарными снами – своими или моими. Но время выяснить это придет позже.

– Если кошмары воплощаются в чудовищ только затем, чтобы затем быть перенесенными в гобелен, то почему же эти твари обитают в подземелье так долго? – спрашиваю я Джуда. – Некоторые из них содержатся там по нескольку месяцев.

– Потому что гобелен принимает их в себя только четыре раза в год, – мрачно отвечает Джуд. – Нам приходится ждать дней, когда магия особенно сильна, чтобы перенести их в гобелен.

– Дни летнего и зимнего солнцестояния? – предполагает Луис. Джуд кивает. – И дни весеннего и осеннего равноденствия. По лицу Реми я вижу, что до него дошло то же, что и до меня. – Сегодня ночь осеннего равноденствия, – медленно говорит он. И Джуд становится еще мрачнее, чем несколько секунд назад.

Глава 75

Банши этого не делала

Неудивительно, что он так психовал, когда я вчера завладела гобеленом, – и потом, когда узнал, что теперь с этим гобеленом что-то не так. Гобелен нужен ему этой ночью, иначе этим чудовищам придется ждать еще три месяца.

– Тогда что же нам делать? – спрашивает Эмбер, глядя то на Джуда, то на гобелен, то на меня.

– Мы должны привести его в норму. Что еще мы можем сделать? – Саймон в бессильной досаде запускает руку в свои волосы.

– И ты думаешь, что если мы приведем в норму гобелен, то это приведет в норму и Клементину? – Луис начинает нервно постукивать пальцем по своему колену. – Нельзя допустить, чтобы с ней снова приключилось такое.

Я улыбаюсь ему благодарной улыбкой.

Он улыбается мне в ответ, но по его взгляду я вижу, что рано или поздно он собирается поговорить со мной о том, что произошло.

От этой мысли у меня начинает ныть живот, поэтому я решаю руководствоваться тем, что сказал мне Реми. Что прошлое неизменно, а будущее нет. Я не знаю, что я должна сделать, чтобы Луис не кончил так, как та мерцающая сущность, но, так или иначе, я найду способ это узнать.

– Если Клементина права и гобелен разговаривает с ней потому, что ее новая магическая способность как-то связана с ним, то будет разумно предположить, что, приведя в норму гобелен, мы также сможем избавить Клементину от того, что с ней происходит, – говорит Реми. – Но, если то и другое никак не связано между собой…

– Как это не связано? Что ты имеешь в виду? – Я в тревоге подаюсь вперед. Я совершенно, абсолютно точно не могу до конца моих дней жить, видя все и всех в трех версиях. Я просто не могу.

Джуд берет мою руку и большим пальцем гладит мои костяшки, стараясь успокоить меня.

– Мы разберемся, что к чему, – говорит он мне с такой уверенностью в голосе, что я почти верю ему.

Но, разумеется, делу не помогает то, что на лице его написано такое же напряжение, какое сейчас испытываю и я сама.

Луис наклоняется к гобелену и, словно для того, чтобы показать, что он настроен серьезно, дергает за несколько торчащих ниток в его углу. Но вместо того чтобы начать распускаться, этот участок гобелена вдруг начинает светиться. Он переходит во что-то вроде защитного режима, и все четыре его края загибаются вниз, чтобы никто не мог добраться до его крайних нитей.

– Кто-нибудь еще это видит? – спрашивает Луис. – Или стресс вызвал у меня глюки?

– О, мы видели это, – отвечает ему Саймон.

– Потому что это было не так уж трудно, – нарочито невозмутимо комментирует Моцарт.

– Должен же быть какой-то способ… – Я сажусь на корточки рядом с гобеленом, чтобы разглядеть его получше.

И замолкаю, потому что на другой стороне зала разражается свара. Я поворачиваюсь и вижу, как словно от сильного удара, на его передней стороне, спотыкаясь и чуть ли не кувырком отлетает дракон в человеческом обличье.

Он с силой ударяется об стену, и проходит несколько секунд, прежде чем он приходит в себя. Но затем он мчится обратно, в сторону вампирши, которая ударила его. При этом он остается в своей человеческой ипостаси, если не считать огромных зеленовато-желтых крыльев, выросших на его спине.

Очутившись футах в пяти от вампирши, он хватает ее, взлетает в воздух, до самого тридцатифутового потолка и швыряет ее вниз.

Как ни странно, она приземляется на ноги, затем взвивается в воздух вслед за ним. Она неспособна летать, но может чертовски высоко прыгать и едва не ухитряется схватить его за ногу.

Но в последнюю секунду он бьет ее ногой прямо в лицо. На этот раз, упав, она приземляется на бок, с силой ударившись об пол и скользит по истертым плиткам пола прямо к ногам Дэнсона.

Он свистит в свисток, и, когда дракон не обращает на него никакого внимания, рычит на него:

– А ну приземлись!

Но оказывается, что этот дракон – самая малая из его проблем, потому что стая из четырех человековолков в своих человеческих обличьях пользуется тем, что его внимание отвлечено, и окружает маленькую группу банши.

– О черт, – бормочет Джуд.

– Они не посмеют, – говорю я ему.

– Посмеют, и еще как, – подает голос Иззи, явно не сомневаясь в том, что может произойти.

У Дэнсона и так забот полон рот, поэтому я оглядываюсь в поисках миз Агилар, но лишь затем, чтобы увидеть, как она улаживает какой-то спор между сиреной и ведьмой.

Мне хочется крикнуть ей, что у нас назревает огромная проблема, но дело того не стоит. Потому что какой симпатичной ни была бы миз Агилар, ее способности поддерживать дисциплину недостаточно даже для упрямого детсадовца, не говоря уже о целой группе разъяренных сверхъестественных существ.

Так что вместо того, чтобы позвать ее на помощь, я просто бегу к стае человековолков. Если я смогу добраться туда достаточно быстро, возможно, мне все-таки удастся избежать полной и непоправимой катастрофы.

Джуд опережает меня и становится между человековолками и группой банши. Но уже поздно, потому что едва один из человековолков пытается схватить одну из банши, она издает вопль, один из самых ужасных, какие я когда-либо слышала в жизни.

В первые пару секунд этот вопль заставляет всех в зале остановиться, затем мы все – даже дерущиеся вампирша и дракон закрывают руками уши и опускаются на пол. Еще несколько секунд – и человековолки начинают подвывать ее крику, поскольку их тонкие барабанные перепонки лопаются от этого пронзительного звука. И наконец секунд через тридцать после того, как банши начала вопить, оконные стекла разлетаются на тысячи осколков.

И тут разверзается ад.

Глава 76

Нарываешься на испуг

Когда окна одно за другим разлетаются вдрызг, ураган врывается внутрь зала, и банши наконец перестает вопить. Но это самая малая из наших проблем, когда в зал врываются ветер и дождь.

Миз Агилар кричит всем, чтобы они укрылись, а сама ныряет за ближайший предмет мебели, который может найти, – за телевизионную тележку с пустой центральной консолью, за которой она отлично видна.

Одновременно Дэнсон вопит, сзывая всех ведьм в середину зала – думаю, затем, чтобы они сотворили какие-то чары, дабы починить окна. Но выходят только три ведьмы – стало быть, остальных поглотил океан или с ними расправились их кошмары.

На секунду передо мной мелькает лицо Евы, но я тут же моргаю – и выбрасываю ее образ из головы. Время скорбеть о ней наступит позже. А сейчас мне надо пережить все это.

По мере того как по залу разлетаются осколки стекла, ускоренные неистовым ветром, повсюду возникают мелкие сражения.

Темные эльфы против драконов.

Драконы против вампиров.

Вампиры против сирен.

Сирены против леопардов.

Этот список можно продолжать и продолжать.

– Что нам делать? – кричит Луис и я изумляюсь, обнаружив, что он находится прямо за Джудом и мной.

Там же находятся все наши, кроме Иззи, которая продолжает сидеть на диване с наушниками AirPods в ушах. Сперва мне кажется, что она просто отстранилась от происходящего, но тут я замечаю скатанный гобелен у ее ног и понимаю, что она охраняет его.

Я оглядываюсь на остальных – на Моцарт, чьи глаза уже стали глазами дракона, на Саймона, кожа которого начала светиться, на Луиса, который по-волчьи крутит головой, оглядываясь по сторонам. На Реми, Эмбер и Джуда, которые напряглись, приготовившись к схватке, – и впервые в моей жизни осознаю, что я стала частью стаи.

Это странная разношерстная стая, но это все равно стая. И они все члены ее, члены моей стаи.

Несмотря на весь этот кошмар, меня переполняет странная благодарность. И всепоглощающая потребность всеми силами защищать этих людей, что бы ни произошло.

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали? – кричит Реми, чтобы перекрыть жуткую какофонию звуков, окружающую нас.

– Мы должны помешать другим убивать друг друга и, главное, не дать им убить Дэнсона и Агилар? – отвечаю я, хотя это больше похоже на вопрос.

Эмбер фыркает:

– Желаю вам удачи.

Но, произнося это, она ставит подножку темному эльфу из двенадцатого класса, который в эту минуту гонится за русалкой из одиннадцатого, явно с гнусными намерениями.

Эльф падает и, пролетев несколько футов, врезается головой в один из столов. Он тут же вскакивает, с горящими глазами, которые бывают у темных эльфов, когда у них на уме что-то недоброе. Но едва он успевает сделать шаг, как Луис всаживает ему в лицо свой кулак и успокаивает его.

Я слышу хруст кости, и темный эльф с глухим стуком падает ничком, вырубившись основательно.

А мы движемся дальше.

– Один готов. И остается еще тысяча других, – говорит Моцарт, обзаведясь крыльями и когтями.

– Я вытащу миз Агилар, – говорю я им, потому что она все еще прячется за телевизионной тележкой, только теперь нынешние, прошлые и будущие версии Жан-Клода и Жан-Поля нападают на нее, как обычно.

– Я с тобой, – говорит Джуд, и в голосе его звучит ярость.

– А мы попытаемся помочь Дэнсону, – предлагает Луис, вопросительно глядя на Реми, который кивает в ответ.

– Мы придумаем, куда отвести всех, – говорит Эмбер, увернувшись от вампира, который вонзил свои клыки в яремную вену человеколеопарда. – Потому что оставаться здесь уже небезопасно.

В это мгновение в разбитые окна врывается порыв ветра, смешанного с дождем, – и оставшиеся в рамах осколки стекла разлетаются во все стороны, словно снаряды.

Мы ухитряемся увернуться от четырех или пяти, которые летят в нас, некоторым из остальных учеников везет меньше. Из противоположного конца зала доносится вой, когда длинный кусок стекла вонзается в брюшную стенку человековолчицы.

Я поворачиваюсь туда и вижу, что одной из сирен повезло еще меньше. Осколок стекла перерезал ее яремную вену.

Со всех сторон вокруг нас происходит одно и то же – если людей не поражают осколки стекла, вылетающие из окон со скоростью урагана, то различные сверхъестественные существа сражаются между собой.

Это намного, намного хуже, чем то, что происходило на пляже, намного, намного хуже, чем я могла себе представить.

Мы должны что-то сделать. Мы не можем просто позволить им поубивать друг друга.

– Доберитесь до Дэнсона! – кричу я Луису и Реми.

Мы с Джудом устремляемся к миз Агилар, которая только что сжалась в комок, меж тем как Жан-Поль склонился над ней. Я не знаю, что он ей говорит, но, судя по ее плачу, это нечто скверное.

Джуд хватает Жан-Поля за плечо и резко разворачивает, а затем с силой впечатывает его рожу в телевизионную тележку.

Жан-Поль издает истошный визг, когда его лицо врезается в экран, который трескается, но Джуд только отдергивает его голову и делает это снова.

В ответ Жан-Клод бросается Джуду на спину. Я пытаюсь перехватить его, но Джуд уже разворачивается, и взгляд его свиреп, а татуировки испускают странное гипнотическое свечение, заползая на кисти его рук и его горло.

– Прекратите! – кричит знакомый голос из центра зала. – Прекратите это немедленно!

Я поворачиваюсь и вижу моих бабушку и дедушку, которые мечутся по залу. Несколько раз дедушка останавливается, пытаясь кому-то помочь, но ему это не под силу. Его руки проходят сквозь ученика, которого он пытается спасти, и очевидно, что он заводится все больше и больше.

Я снова поворачиваюсь к Джуду, потому что больше всего на свете не хочу оставить его без подмоги, если я буду нужна ему. Но оба Жана-Болвана уже лежат ничком на полу, и он помогает миз Агилар подняться на ноги.

– Я сейчас вернусь, – говорю я ему и бросаюсь к призракам моих дедушки и бабушки.

Но на полпути замечаю кое-что еще. Что-то ужасающее. Жан-Люк и Жан-Жак, полностью приняв обличья темных эльфов, подкрадываются к Иззи – и к этому чертову гобелену.

Глава 77

Почувствуй, как горит гобелен

– Джуд! – кричу я, чтобы он расслышал меня, несмотря на весь этот гам.

Он сразу же поворачивается и, вскинув брови, смотрит туда, куда указывает мой палец.

Его лицо темнеет, как только он понимает, что происходит, и мы оба мчимся прямо к Иззи, выкрикивая ее имя.

Но она продолжает сидеть, опустив голову и закрыв глаза. Неужели она… спит? Она сидит к нам спиной и не поворачивается, когда мы зовем ее по имени. Я изо всех сил желаю, чтобы она повернулась, изо всех сил желаю бежать быстрее, но уже поздно. Жаны-Болваны уже накинулись на нее.

Жан-Люк подходит к спинке дивана и хватает ее за волосы, намотав их на свой кулак и резко дернув ее голову к плечу.

Затем он выдергивает один из наушников AirPods и бросает его на пол и шепчет один бог знает какие непристойности в ее ухо.

Тем временем Жан-Жак огибает диван спереди и хватает гобелен. И сразу после этого исполняет короткий победный танец прямо у нас на глазах.

За каким чертом этим малым понадобился этот гребаный гобелен?

Я молюсь о том, чтобы это было единственным, чего они хотят, чтобы они взяли гобелен и ушли.

Мы сможем отыскать их позднее. Я просто не хочу, чтобы они причинили ей вред. Я на своем собственном горьком опыте убедилась, насколько они мелочны и мстительны, а Иззи уже не раз выставляла их дураками. Если они решат, что хотят расквитаться с ней прямо сейчас, дело будет дрянь.

Пока мы с Джудом приближаемся к ним, Жан-Люк достает из своего худи нож и с силой проводит его рукояткой по всей длине руки Иззи. Она и бровью не ведет, даже когда он поворачивает нож и проводит лезвием по ее коже.

Я не могу сказать того же самого о себе, когда узнаю в этом клинке один из ножей, который она вчера вогнала в учебный стол Жан-Люка. Похоже, он в своей мелочности желает ей отомстить.

Учитывая царящий вокруг нас хаос и тот факт, что внимание Дэнсона отвлечено, мне очевидно, что это идеальный момент для нападения.

Я ускоряю свой бег, но Джуд все равно добирается до них на секунду раньше.

– Отпусти ее говнюк, – рычит он, перемахнув через диван, чтобы смотреть Жан-Люку и Иззи в глаза.

К тому времени, когда диван обегаю я, Жан-Люк уже передвинул нож к горлу Иззи.

– Должен признаться, что мне всегда было любопытно, – говорит он, прижав лезвие к коже Иззи достаточно глубоко, чтобы на ней выступила капля крови. – Любопытно, кровят ли вампиры так же сильно, как другие сверхъестественные существа, или же в их крови содержится тот же коагулянт, что и в их слюне. – Он вдавливает лезвие чуть глубже. – Тебе не кажется, что сейчас самое подходящее время, чтобы прояснить этот вопрос?

– Ты это серьезно? – спрашивает Иззи. – И откуда ты только берешь свои реплики? Из комедийных ужастиков? – А затем она зевает. На самом деле зевает в то время, как опасный придурок, имеющий на нее зуб, прижимает к ее горлу нож.

– Иди ты в жопу! – рычит Жан-Люк и резко прижимает ее затылок к спинке дивана. И одновременно вжимает лезвие ножа еще глубже в ее горло, так что из пореза начинает обильно течь кровь.

– Не причиняй ей вреда! – кричу я, вытянув вперед руки ладонями вперед, чтобы показать, что я не представляю угрозы.

– Не тебе говорить, что мне делать, Клементина, – произносит он нараспев, от чего по спине у меня пробегают мурашки. Потому что внезапно он начал говорить так, будто он не совсем вменяем.

– Отлично. Тогда я скажу тебе, что делать, – говорит Иззи, и голос ее звучит скучающе и монотонно. – Отпусти меня, не то пожалеешь. – Но затем ее взгляд встречается с моим, и я вижу в нем озорство, которого не понимаю. Во всяком случае, пока она не продолжает: – Это же моя реплика, не так ли? Или мне надо умолять большого злого мужика не причинять мне вреда? – Она произносит эти последние слова тонким детским голоском и даже хлопает ресницами для пущего эффекта. – Пожалуйста, пожалуйста, я так боюсь.

Джуд бросает на меня недоуменный взгляд.

Остальные, подбежав к нам, останавливаются в нескольких футах за Жан-Люком, понимая, что лучше не подходить ближе.

– Заткнись! – рычит Жан-Люк, и лицо его искажено яростью, когда он переводит взгляд на Жан-Жака. – Ты проверил? Это тот гобелен?

Жан-Жак кивает.

– Да, это он.

– Отлично. Тогда унеси его отсюда. – Он еще крепче сжимает нож, и внезапно кровь по горлу Иззи начинает течь еще обильнее.

Меня пронзает тревога, и это еще до того, как он продолжает:

– Сейчас я разберусь с этим и сразу же последую за тобой…

И тут Иззи переходит в нападение.

Глава 78

Расправа

Она поднимает руку, хватает большой палец руки Жан-Люка, держащей нож, и резко отгибает его, пока не слышится хруст.

Вопль Жан-Люка пронзителен и похож на тонкий крик ребенка, когда он отшатывается и сразу же роняет нож. Иззи подхватывает клинок на лету, поворачивает его в руке и вонзает прямо в середину груди Жан-Люка.

И поворачивает его – несколько раз – прежде, чем выдернуть.

Жан-Люк умирает еще до того, как падает на пол.

Иззи даже не дает себе труда сделать шаг в сторону, а только пинает его разок, пока он падает, затем подносит нож ко рту и облизывает клинок от рукояти до острия.

Закончив слизывать с него кровь, она поднимает взгляд и видит, что мы все смотрим на нее, округлив глаза и разинув рты. Но она только пожимает плечами и замечает:

– Что тут не так? Ведь вы все перекусили.

Я понятия не имею, что мне полагается сказать на это. И думаю, остальные тоже.

Кроме Реми, который выходит вперед и осторожно прикладывает пальцы к горлу Иззи.

– Этот порез не выглядит таким уж опасным, но нам, пожалуй, стоило бы все-таки перевязать его.

– О, я тебя умоляю. – Она закатывает глаза. – Мне доставалось и похуже от моего доброго старого папочки, когда он бывал мною недоволен.

Больше она ничего не говорит, но, если учесть, что она только что убила человека и не испытывает по этому поводу никаких эмоций, можно сделать вывод, что прежняя ее жизнь была ох какой несладкой.

Джуд поворачивается к Жан-Жаку, который стоит, потрясенно уставившись на тело Жан-Люка, и выдергивает гобелен из его рук.

– Убирайся отсюда, – рявкает он.

Жан-Жак кивает, пятясь, но прежде, чем он успевает по-настоящему отодвинуться, прямиком к нам летит Жан-Поль, за которым сразу следует Жан-Клод. Их крылья машут вдвое быстрее, чем обычно, их лица искажены яростью, и Жан-Поль вопит:

– Ах ты гребаная сука! – обращаясь к Иззи.

Ее брови взлетают вверх, губы изгибаются в грозной улыбке, явно говорящей о том, что Жан-Жак может стать единственным из Жанов-Болванов, который останется в живых. Если ему повезет. Поэтому-то, когда рука Иззи еще крепче сжимает рукоять ножа, я бросаюсь вперед и становлюсь перед ней.

– Вам, ребята, лучше убраться…

Жан-Жак с силой бьет меня ногой в голову, и я отшатываюсь назад, а из глаз у меня сыплются искры. Джуд прыгает вперед, хватает темного эльфа в воздухе и всаживает свой огромный кулак прямо в середину его лица. Этого хватает, чтобы Жан-Жак свалился в полной отключке.

Через пару секунд Джуд делает то же самое и с Жан-Полем и бросает обоих темных эльфов, пребывающих без чувств, рядом с мертвым телом Жан-Люка. Затем поворачивается к Жан-Клоду, поднимает обе брови – и этого достаточно, чтобы тот торопливо убрался.

Когда он удаляется, все наши на несколько секунд замирают, чтобы переварить то, что произошло.

Я понимаю, что это было оправданно – насколько вообще может быть оправданно лишение человека жизни.

Но Жан-Люк мертв. И Иззи убила его так, будто это было самым простым делом на свете.

Я не знаю, как относиться к этому, и это несмотря на то, что я со всех сторон окружена смертью. Единственное, что мне остается делать, – это смотреть на версию Жан-Люка, относящуюся к прошлому, стоящую над его нынешним все еще кровоточащим телом и почему-то до сих пор самодовольным лицом.

– Ты в порядке? – спрашивает Джуд. Голос его тих и взволнован, и он с тревогой вглядывается в мое лицо.

– Да, конечно, – отвечаю я, потому что так оно и есть, хотя у меня и раскалывается голова.

По его лицу видно, что он отнюдь в этом не уверен, как и Реми, который стоит сразу за ним.

– Тебе надо выговориться, – говорит мне Джуд таким мягким голосом, что я едва узнаю его.

– Надо же, тебе и впрямь достались самые лучшие реплики в этом диалоге.

– Если она может выражаться достаточно членораздельно, чтобы ездить тебе по мозгам, – с сухой иронией замечает Реми, – то это, наверное, добрый знак.

– Для кого-нибудь другого, возможно. Но она умеет ездить мне по мозгам, даже когда спит.

Но, видимо, Джуд решает, что я все же и вправду в порядке, потому что он оставляет эту тему.

Вокруг по-прежнему царит хаос. Этому способствуют врывающиеся в разбитые окна ветер и дождь. Хотя Дэнсону отчасти и удалось взять ситуацию под контроль, в зале все так же слышатся тихое рычание и вызовы на бой за доминирование.

Там и сям в зале лежат бесчувственные – и мертвые – тела, к которым мы с моими друзьями не имеем никакого отношения.

Я не обращаю внимания на желчь, пытающуюся подняться по моему пищеводу, проглатываю ее, и пытаюсь понять, что нам теперь делать.

Дэнсон залезает на стол, стоящий в центре зала, держа в руках мегафон, – что, как я надеюсь, означает, что у него есть какой-то план, потому что у меня самой нет никаких новых идей.

Миз Агилар стоит за его спиной, пытаясь по мере сил угомонить учеников и завладеть их вниманием. На нее никто из них не обращает ни малейшего внимания, но они хотя бы унимаются, когда Дэнсон обращается к ним в мегафон.

– Прежде всего, я хочу сказать, что то, что только что произошло здесь, не должно повториться. – Он делает эффектную паузу и, не торопясь, переводит взгляд с группы на группу. – И, даже если вы не поверите ничему другому из того, что я вам скажу, поверьте вот этому. Этот шторм станет еще хуже, прежде чем ситуация начнет улучшаться.

Его слова слышны всем, и, хотя некоторые ученики насмешливо фыркают, большинство относятся к этому серьезно.

– Пока еще глаз урагана до нас даже не дошел, а значит, следующие полосы дождя, которые нас достигнут, будут еще хуже того, что мы переживаем теперь. Дождь будет лить еще сильнее, скорость ветра возрастет, и, вероятнее всего, молнии и гром станут еще мощнее.

Словно в подтверждение его слов, в небе вспыхивает молния, и в зал врывается мощнейший порыв ветра. Он опрокидывает стулья, сдувает с мест нескольких учеников, так что они врезаются в стены и друг в друга, и чуть было не переворачивает стол, на котором стоит Дэнсон.

Он ухитряется спрыгнуть на пол прежде, чем тот начинает стремительно скользить по залу, но ветер подхватывает его, и он едва не отлетает назад вместе со столом.

– Что нам делать? – с тревогой спрашивает Эмбер. – Мы не можем оставаться в здании с разбитыми окнами, если ситуация и впрямь станет такой скверной, как говорит он.

Если это действительно ураган пятой категории, половина этого острова окажется сровнена с землей. А мы застряли здесь, смиренно ожидая своей участи, нам некуда податься и нечего делать, кроме как убивать друг друга.

У меня холодеет кровь, когда я думаю о том месте, куда мы могли бы пойти и где нам было бы безопасно. Логическим выбором могло бы стать подземелье административного корпуса… если бы оно не было заполнено кошмарными чудовищами, ожидающими свежей добычи.

Старый танцевальный зал тоже находится на нижнем уровне, но туда уже много лет никто не ходил – с тех самых пор, как моя мать заперла его после того, как учеников то и дело ловили там за «недозволенными делами».

В остальном выбор у нас невелик. Возможно, мы могли бы отправиться в спортзал, поскольку там нет окон и нет хлипких дверей. Но это означает, что нам всем придется сидеть в темноте. В библиотеке имеются громадные книжные стеллажи, которыми можно было бы перегородить окна изнутри. Я не уверена, будет ли от этого и правда хоть какой-то толк в противостоянии со стопятидесятимильным ветром, но это хорошая мысль.

Дэнсон наконец собирается и ухитряется привлечь внимание всех.

– Мы не можем остаться здесь, – говорит он. – Окна здесь разбиты, и это здание находится слишком близко от океана. В глубине острова мы будем в большей безопасности. Уйти отсюда нам будет нелегко – два часа назад дело уже было плохо, а с тех пор положение стало еще хуже. Но, если мы останемся здесь, опасность для нас будет только становиться все больше и больше, поскольку шторм усугубляется с каждой минутой.

– Этому малому надо не преподавать управление гневом, – замечает Саймон, закатив глаза, – а работать оратором-мотиватором.

– Честно говоря, я сейчас чувствую себя очень мотивированной, – отвечает ему Моцарт, скривившись.

– Как и все мы, – с сухой иронией вторит ей Реми.

– Поэтому мы с миз Агилар решили перевести всех вас в спортзал, – продолжает Дэнсон. – Он находится рядом с кафетерием, так что пищу оттуда мы сможем получать сразу, к тому же он окружен другими зданиями, которые заслоняют его от ветра. Но, чтобы добраться туда, нам понадобится сотрудничество каждого из вас без изъятия.

Он опять замолкает, и на этот раз специально смотрит самым главным бузотерам прямо в глаза.

– Нам нужна помощь в сборе оставшихся у вас личных вещей, припасов и той пищи, которая у нас еще осталась, чтобы взять все это с собой. Встретимся через пять минут у парадных дверей.

Он прочищает горло и повторяет:

– Мы выходим через пять минут, так что любые драки между вами совершенно недопустимы. Мы должны добраться до спортзала до того, как шторм усилится еще больше, и у нас просто нет времени для дальнейшей враждебности и свар. Я ясно выражаюсь?

Когда никто не отвечает, он щурит глаза и спрашивает снова:

– Я ясно выражаюсь?

Несколько человек ворчат вроде бы утвердительно, и, похоже, Дэнсон удовлетворен этим ответом, потому что в третий раз он свой вопрос не задает. Вместо этого он напоминает нам, что у нас есть пять минут, чтобы собрать все необходимое и дойти до входной двери, а затем отпускает нас.

Я потеряла свои рюкзак и телефон в портале, так что теперь у меня нет ничего, кроме того, что на мне надето. Но я беру спортивную сумку и наполняю ее кучей худи для всех нас, пока Джуд и Реми делают то же самое со снеками и бутылками с водой.

Пять минут проходят так быстро, будто это пять секунд, и внезапно оказывается, что нам пора выходить.

– У меня чертовски поганое предчувствие насчет всего этого дела, – бормочет Джуд, когда мы становимся в очередь вместе со всеми остальными.

– Стоит заметить, что во всей этой ситуации чертовски мало такого, чтобы иметь хорошее предчувствие, – соглашается с ним Саймон.

– Точно. – Эмбер испускает долгий вздох. – Мы застряли на острове с кучей придурков, которые при малейшей провокации пытаются прикончить друг друга. На нас надвигается ураган пятой категории, и мы отрезаны от всякой связи – ни сводок погоды, ни интернета, ни телефонов, ни даже огней.

– По-моему, это звучит как описание старого доброго турпохода с ночевками в палатках, – невозмутимо замечает Реми.

– Если под турпоходом ты разумеешь Голодные игры с Матерью Природой в качестве одной из участниц, – говорю ему я, – то да, это чертовски похоже на турпоход.

Остальные смеются, но их смех длится только одну секунду, потому что в этот момент Дэнсон проходит сквозь нашу колонну по двое, доходящую до входной двери.

– Мы с вами идем прямиком к забору и оттуда к северной части спортзала. Не останавливайтесь ни по какой причине. Не поворачивайте назад ни по какой причине. И ни при каких обстоятельствах не ввязывайтесь в драку – тоже ни по какой причине. Вам все ясно?

Но готовы мы или нет, уже неважно, потому что Дэнсон открывает дверь, и мы все выходим наружу, по двое.

И оказывается, что дела обстоят еще хуже, чем я когда-либо могла себе представить.

Глава 79

Знай, когда следует проявить страх

По моему лицу хлещет дождь, он льет сплошным потоком, вмиг измочив мою одежду и мои волосы и лишив меня способности думать, тем более что к дождю прибавляется ветер, делающий каждый шаг настоящей каторгой.

Температура упала, так что душного зноя больше нет. Но холодный дождь в тысячу раз неприятнее, хотя мне казалось, что такое невозможно.

Вокруг меня люди шумно вдыхают ртом воздух, ругаются и борются с ветром, который, кажется, твердо решил сбить нас с ног. Я подумываю о том, чтобы перейти в обличье моей мантикоры, просто потому, что это даст мне большую массу тела, но решаю не усложнять ситуацию.

И вместо этого просто втягиваю голову в плечи и наклоняюсь вперед, надеясь на лучшее.

Рядом со мной Эмбер, которая намного ниже и субтильнее меня, проигрывает схватку с ветром. Хотя фениксы имеют много по-настоящему классных способностей, среди них нет физической силы. Так что стоит ей сделать два шага вперед, как ветер тут же толкает ее назад, и создается впечатление, что она марширует на месте.

– Иди за мной! – кричу я и стараюсь по мере сил заслонить от ветра ее нынешнюю версию, пока он треплет те ее версии, которые относятся к прошлому и будущему.

Джуд тоже идет, вжав голову в плечи и наклонясь вперед, и до меня только сейчас доходит, что он использует свое большое тело, чтобы сделать для меня то же, что я делаю для Эмбер.

– Спасибо! – кричу я, чтобы он мог расслышать меня сквозь рев ветра и океана. Это нелепо, но мое сердце слегка трепещет, пока я ожидаю его ответа. Но в конечном итоге он так ничего и не говорит. Он просто устремляет на меня долгий пристальный взгляд через плечо, от которого мне каким-то образом становится одновременно и жарко, и холодно, который одновременно и вгоняет меня в трепет, и вселяет в меня уверенность в своих силах.

И вот так, просто, еще один кусок стены, которую я так отчаянно стараюсь сохранить между нами, рассыпается в прах.

Кроме того момента на пляже, у нас не было возможности поговорить, поскольку все пошло наперекосяк. И хотя прыжок в океан из распадающегося портала, чтобы спасти кого-то, это чертовски серьезно – я понятия не имею, что это значило для нашей дружбы или чего-то еще.

Но сейчас значение имеет только одно – добраться до безопасного места до того, как начнется следующий уровень ада.

Мы наконец доходим до забора и, пока ждем нашей очереди пройти через калитку, Джуд поворачивается и смотрит на меня таким пристальным взглядом, что мне начинает казаться, что он ко всему прочему еще и умеет читать мысли. Затем он наклоняется ко мне так низко, что я чувствую на своем ухе жар его дыхания, и говорит:

– У меня дурное предчувствие относительно этого дела. Следи за Жанами-Болванами.

Я невольно смеюсь, потому что он тоже стал называть их тем прозвищем, которое дала им я, но я согласна с ним.

– Ты тоже думаешь, что они устроят какую-нибудь подлянку? – спрашиваю я.

– Я думаю, что они сделают что-нибудь достойное порицания, – отвечает он. И тут не поспоришь. Это подходящее определение для них троих.

Следующие пять минут проходят без происшествий. Хотя я продолжаю смотреть в оба, к счастью, нет никаких признаков появления этой троицы темных эльфов, и мы уже находимся недалеко от калитки. Но едва мы проходим в нее и удаляемся ярдов на сто, как я слышу знакомые звуки.

Я напрягаюсь, и по моему телу начинают бегать мурашки. Потому что, насколько мне известно, только одна штука на земле производит эти звуки.

Я поворачиваюсь, чтобы оглядеться по сторонам и вижу, что Джуд и Луис делают то же самое. Когда наши глаза встречаются, Луис сжимает мое предплечье и говорит:

– Я знал, что это была плохая идея.

– Ты тоже это слышишь? – спрашиваю я, и ощущение мурашек на моей коже делается все сильнее по мере того, как этот звук становится все громче и громче. – О черт.

– Вот именно, черт, – откликается он.

– В чем дело – Впервые после того, как она убила Жан-Люка, на лице Иззи написан интерес. – Что происх…

Она замолкает на полуслове, и у нее округляются глаза.

И, хотя я говорю себе, что этого не может быть, что мы должны идти дальше, я не могу не посмотреть туда, куда направлен ее взгляд.

И вижу сотни и сотни разъяренных криклеров, мчащихся по дорожке прямо на нас.

– Что нам делать? – шипит Луис между тем, как нас продолжает хлестать дождь.

– Замри, – отвечаю я, потому что в данный момент все имеющиеся у нас варианты действий плохи, но из всех плохих вариантов это определенно лучший.

– Ты это серьезно? Ты хочешь позволить им догнать нас? – шипит он.

– Я хочу дать остальным ученикам возможность добраться до спортзала, – отвечаю я. – Так что да, я хочу дать им нас догнать.

Он закатывает глаза.

– Похоже, зря выбрал себе в лучшие друзья девушку, склонную жертвовать собой, – ворчит он. Но сдвигается с места и становится в середине дорожки.

До остальных тоже доходит, что происходит, и у нас уходит всего тридцать секунд, чтобы выстроиться во что-то вроде блока из наших тел. Я очень надеюсь, что на этот раз Дэнсон оценит нашу помощь, потому что, если он начнет нападать на меня за то, что мы не последовали за ним в спортзал, я, возможно, нарушу свои собственные правила по поводу своего хвоста и намеренно ужалю его.

– И что теперь? – спрашивает Саймон, встав справа от меня.

– Мы будем ждать, – мрачно отвечает ему Джуд. – И что-то подсказывает мне, что ждать нам придется недолго.

Глава 80

Слишком жарко, чтобы с ними можно было справиться

Он не ошибся. Ждать нам и впрямь приходится недолго. Потому что менее чем через минуту Эмбер спрашивает:

– Что это за существа? – В ее вопросе звучит скорее любопытство, чем страх, что доказывает, что ей не приходилось иметь дела с этими злобными маленькими чудовищами.

– Это криклеры, – отвечаю я, и у меня душа уходит в пятки при виде целой армии этих говнюков, несущихся к нам по дорожке.

– Криклеры? – повторяет Моцарт. – Эти крошечные пушистые существа и есть те твари, о которых ты все время брюзжишь?

– Они злобные, – без всякого выражения говорит Луис и начинает пятиться с ужасом на лице.

– Не шевелись! – рявкаю на него я, и он тотчас замирает.

– Что за чепуха! Они такие милые. – Моцарт опускается на корточки, чтобы им было легче добраться до нее.

– Они сущие дьяволы, – поправляет ее Луис, хотя он явно воспринял мое предостережение насчет того, чтобы не шевелиться всерьез, потому что он произносит это, едва шевеля губами. – Они весят меньше пяти фунтов, но этот ветер ни одного из них не сбил с курса. Так что они, по-твоему, если не порождение ада?

– Но что нам делать, находясь здесь? Бежать или… – спрашивает Саймон и начинает пятиться.

– Нет! Что бы ты ни делал, только не беги! – говорю я ему. – Они реагируют на движение.

– Как тираннозавр, – добавляет Луис.

Остальные смеются, но он прав. Именно поэтому кормить их и убирать их камеру и бывает всегда так тяжело.

– А ты не мог бы просто создать портал, чтобы перенести нас отсюда в спортзал, подальше от этих тварей? – спрашивает Иззи Реми. – А еще лучше переправить нас куда-нибудь с этого гребаного острова.

Он мрачно качает головой.

– Я пытался, несколько раз. Блокировка порталов здесь вроде бы снята, но всякий раз, когда я пытаюсь открыть портал, который переправил бы нас с этого острова, из этого ничего не выходит. Словно перед моим носом захлопывается дверь.

Иззи закатывает глаза.

– И зачем я только держу тебя при себе?

Но, когда она начинает переминаться с ноги на ногу, я предостерегаю ее:

– Не шевелись!

– Тогда что? Мы должны просто стоять здесь, надеясь, что нас не сдует ветром и что они не заметят, что мы дышим? – изумленно спрашивает Эмбер. – Или это не считается движением?

– О, нет, дыхание тоже считается, – говорю я ей.

– К черту все это. – Она начинает поворачиваться, но я хватаю ее запястье и удерживаю ее на месте.

– Перестань! – шиплю я.

– Насколько они вообще могут быть плохими? – спрашивает Реми, широко раскрыв глаза, но при этом ему хотя бы хватает здравого смысла не двигаться.

– Не морочьте мне голову. Вы же совсем не плохие, не так ли? – Когда криклеры подходят ближе, Моцарт начинает ворковать, так же, как она ворковала бы над младенцем или щенком. О чем она наверняка очень скоро пожалеет, поскольку она нацелилась на маленьких черно-белых криклеров с висячими ушами, которые выглядят прелестно, но откусывают от тебя по-настоящему большие куски. – Вас просто неправильно поняли. Вот и все. Вас неправильно поняли, и вы такие очаровашки.

В одном она права. Все криклеры выглядят очаровательно и имеют самый разнообразный окрас – в их шерсти представлены все цвета радуги. У одних большие лапы и пушистые уши, у других длинные хвосты и самые большие, добрые и милые глаза, которые вы когда-либо видели. А у третьих длинные блестящие усы и самая мягкая и блестящая шерсть, какую только можно себе представить. Не говоря уже о том, что у всех них самые прелестные мордочки на всем белом свете.

Но все они сущее порождение дьявола. Все до единого.

– Я справлюсь с ними сам, – говорит Джуд, встав перед Моцарт и заслонив ее своим телом. – А вы идите вперед.

– Ты уверен? – с сомнением спрашиваю я. – Ведь их тут целая уйма.

– Они для меня не опасны. Они всего лишь младенцы среди кошмаров, – отвечает он, закатив глаза. – И я ведь тебе уже говорил, чудовища не причиняют мне вреда.

Рассуждая логически, я понимаю, что так оно и есть. Я сама видела, как то ужасное кальмароподобное чудище бросилось наутек, едва он вошел. Так что, возможно, он прав. И нам надо просто предоставить криклеров Джуду.

– Думаю, пока ты будешь разбираться с этими тварями, мы могли бы направиться в танцевальный зал, – говорю я ему, ослабив хватку, которой я держу запястье Эмбер.

– Да, почему бы… – Он осекается, когда до него добирается первый криклер. И, быстро поднявшись по его ноге, вонзает свои остроконечные зубы в его бицепс.

– Какого хрена! – рычит он, стряхнув с себя эту тварь и отбросив ее от себя в то самое время, когда стая ее родни окружает все еще нежно воркующую Моцарт. И, облепив ее, кусают ее во все места, до которых могут добраться.

– Ой! – вскрикивает она, вскочив на ноги и пытаясь сбросить их с себя. Но они уже вцепились в нее зубами – и совсем не спешат отпускать свою добычу.

Джуд пытается стащить их с нее, но они в ответ кусают его самого. Несколько раз.

Он поражен, и, если честно, судя по выражению его лица, еще больше оскорблен их предательством.

– Сними их с меня! – вопит Моцарт, вертясь на месте и маша руками вверх и вниз, будто она пытается взлететь.

Целая группа ярко-розовых криклеров заметила Эмбер и устремляется к ней.

– Черт, черт, черт! – восклицает она и, когда на нее прыгает первый криклер, превращается в феникса и взлетает. Но криклеры не готовы отпустить ее и двое из них подпрыгивают в воздух и вцепляются в ее птичьи лапы.

Она истошно вопит и пытается взлететь еще выше в попытке заставить их отпустить ее. Но неистовый ветер бросает ее обратно на землю, прямо возле другой кучи криклеров.

Она снова превращается в человека, пока все мы бросаемся к ней, чтобы помочь. Но это заставляет криклеров обратить внимание и на нас, и те из них, которые бросились было к ней, меняют курс и несутся на нас, остальных, причем их огромные лапы стремительно сокращают расстояние между ними и нами.

– О боже, – стонет Саймон. – Они обнаружили меня.

На его ступне примостился черный криклер, на его спину взобралось несколько бело-рыжих, а на шее оказалась ловкая серебристая особь, причем в опасной близости от его яремной вены.

На этот раз в бой, чтобы помочь ему, бросается Иззи. Она сдергивает криклера с шеи Саймона и отшвыривает его так далеко, как только позволяет ее вампирская сила – а это действительно далеко. Но это также последнее, что она успевает сделать прежде, чем криклеры облепляют ее, но в отличие от Саймона, когда это происходит, она не остается неподвижной.

Вместо этого она испускает пронзительный вопль, что совершенно на нее не похоже, и использует свое сверхъестественное проворство, чтобы сдергивать с себя этих тварей и бросать их на волю ветра, что разъяряет их еще больше. Все больше и больше криклеров кусают и царапают ее, пока даже ее вампирская быстрота не оказывается недостаточной, чтобы избавиться от них.

Реми пытается прийти ей на помощь, кинувшись к ней и сдернув нескольких маленьких чудовищ, забравшихся в волосы Иззи. Но они сопротивляются и набрасываются на него самого.

Моцарт сражается с ними своими средствами – она выпускает струю пламени, чтобы не подпустить их к себе.

Это драконий огонь, поэтому дождь гасит его, по меньшей мере, минуту. При этом, словно по волшебству, криклеры на какое-то время теряют интерес к нам и уставляются на огонь, а затем прыгают прямо в него, один за другим, – и через несколько секунд выходят из него, сделавшись, по меньшей мере, в пять раз крупнее, чем когда они вошли в него.

– Что за черт, Клементина? – рычит Луис. – Ты не говорила, что эти твари могут меняться в размерах, как гребаный Покемон.

– Извини, но я же никогда их не поджигала! – кричу я ему.

В эту секунду один из увеличившихся в размерах криклеров – синий и величиной с дога – поворачивается ко мне, и с его громадных клыков стекает отвратительная смесь из крови и слюны.

А ну его в жопу. Мы в таком меньшинстве, что нам остается только одно.

– Бегите! – кричу я.

И мы пускаемся бежать в сторону старого танцзала. Но хотя это представлялось мне невозможным, ветер и дождь усилились еще больше, так что каждый новый шаг дается нам с таким трудом, будто мы пробираемся по зыбучему песку.

Один из самых огромных криклеров – увеличившийся до размера большой пиренейской собаки – прыгает прямо на меня. Я уворачиваюсь влево, но ветер слишком силен, так что я двигаюсь слишком медленно, и эта тварь бросается на меня и пытается вцепиться в мою яремную вену.

Джуд, бегущий рядом со мной, хватает его и отрывает от меня за мгновение до того, как он успевает вонзить зубы – каждый размером с большой ломтик пиццы – в мою шею.

Джуд ухитряется отбиться от него – и с силой впечатать эту тварь в ближайшее дерево.

Но что-то в этой атаке – возможно, нахождение в такой непосредственной близости от сгустка кошмаров – активируют его татуировки, и они начинают светиться в тусклой серой штормовой мгле.

Как только они начинаются шевелиться, криклер, вцепившийся в его спину, отваливается, издав визг. Когда он падает на землю, все его тело трясется, как будто его только что ударило электрическим током.

Похоже, Джуд так же удивлен, как и я сама, но теперь, когда чудовище выведено из строя, я вижу через прорехи в его худи, как татуировки беспокойно извиваются на его спине, поднимаются по его шее и мечутся вверх-вниз по его рукам. Впечатление такое, будто они пытаются вырваться на волю, пытаются помочь ему отбить атаку.

Джуд обуздывает их, быстро сжав зубы и дотронувшись до открытого участка своей кожи, после чего свечение тут же гаснет.

Но едва оно гаснет, криклеры набрасываются на него опять, их десятки, и все они атакуют одновременно.

– Уходите! – кричит он нам, когда они начинают валить его на землю.

Он замолкает, когда криклеров становится так много, что они облепляют его сплошь.

Я с ужасом смотрю, как Джуд падает на землю.

Его татуировки начинают шевелиться и светиться опять, но теперь на нем висит уже столько криклеров, что внешний их слой не может ни видеть, ни чувствовать действия этих татуировок, а криклеры во внутреннем слое вопят от страха, пытаясь выбраться и сбежать. Они совершенно обезумели.

Саймон, Моцарт, Реми и я бежим к нему – вернее, стараемся бежать, поскольку все мы тащим на себе наших собственных криклеров.

– Ты не можешь обворожить их или сделать что-нибудь еще в этом роде? – спрашивает Саймона Моцарт, пока мы объединяем наши усилия, пытаясь оторвать пару этих гнусных тварей от Джуда.

– Я уже пытался, – отвечает он ей и, похоже, он психует не меньше, чем я сама. – Но они не наделены ни чувствами, ни сознанием, это просто кошмары в органической форме.

– Так что же нам делать? – Кажется, еще немного, и Моцарт заплачет.

Но как бы мы ни силились оторвать их от Джуда, все наши усилия тщетны. Я пытаюсь придумать какой-то другой способ, который я еще не использовала, но прежде чем мне что-то приходит в голову, Иззи пыряет ножом одного из криклеров, пытающихся укусить ее за ногу.

Как только клинок входит в монстра, тот шипит – и сразу же превращается в один из темных клочковатых кошмаров, наподобие тех, которые Джуд носит на своем теле.

Теперь, когда выяснилось, что она может убивать криклеров, коля их ножом, она оказалась в своей стихии. Держа в каждой руке по ножу, она начинает кромсать их, и через считаные секунды в воздухе уже кружится дюжина темных лент, которые когда-то были кошмарами.

Я в изумлении смотрю, как ветер уносит их.

– Дай мне нож! – кричу я Иззи, но она слишком упивается, пыряя следующий слой криклеров, вцепившихся в Джуда, чтобы слушать.

Тогда Реми, взяв дело в свои собственные руки, пытается достать нож, спрятанный на спине Иззи под ее футболкой, – и она едва не отхватывает одну из его кистей.

– Какого хрена? – спрашивает она его, повернувшись, чтобы посмотреть на него. И каким-то образом умудрятся одновременно убить двух криклеров, покрытых белыми крапинками, – одного за другим, глядя при этом в противоположную сторону.

– Нам нужны ножи! – настойчиво говорит он ей.

– Ну почему тебе вечно надо лишать меня удовольствия? – спрашивает она, надувшись. Затем достает из-под штанины огромный нож и протягивает его ему.

Как-нибудь на днях я заставлю ее рассказать мне, где она их берет. Потому что человек просто не может иметь при себе столько ножей. Никак. А тот нож, который она дала Реми, так огромен.

Реми поворачивается и тоже начинает кромсать криклеров, размахивая ножом, как косой.

– А как насчет нас, остальных? – свирепо кричит Моцарт.

Иззи закатывает глаза и достает самый крошечный кинжальчик, который я когда-либо видела. И, бросив его Моцарт, говорит:

– Флаг тебе в руки и барабан на шею.

– Ты это серьезно? – Видно, что Моцарт очень задета.

– Ага, так что в следующий раз думай до того, как пулять огнем.

Я наклоняюсь и пытаюсь оторвать от Джуда одного из криклеров – похоже, я недостойна иметь клинок – и криклер вонзает пару зубов в мою руку. Но хорошо то, что я уже могу видеть часть ноги Джуда, так что, похоже, скоро мы освободим его совсем.

Должно быть, Иззи считает так же, потому что она входит в раж, кромсая криклеров направо и налево – и заодно прихватив предплечье Моцарт.

– Ох! – взвизгивает Моцарт, уронив кинжал. – Ты сама представляешь такую же угрозу, как и криклеры.

– Я тебя умоляю, – фыркает Иззи. – Я еще только разминаюсь.

– Этого-то я и боялась. – Моцарт явно не впечатлена.

Поскольку теперь у нее идет кровь и она больше не может работать кинжалом, я подбираю его. Я никогда никого не пыряла ножом, и, если бы меня спросили об этом десять минут назад, я бы ответила, что была бы счастлива прожить оставшуюся часть своей жизни, ни разу никого не пырнув.

Решив не давать себе слишком много времени на раздумья, я вонзаю свой клинок в ближайшего криклера. И едва не отшатываюсь – не потому, что это противно, а потому что это вовсе не так.

Это очень странное чувство. Оказывается, это чудовище совсем не такое плотное, как я ожидала. Оно кажется почти… полым. После того как нож входит в него, клинок не встречает никакого сопротивления, и когда он вонзается до рукоятки, с этим криклером происходит то же самое, что и с остальными. Он превращается в черный завиток и улетает, уносимый ветром.

Я прицеливаюсь во второго криклера, затем начинаю паниковать, потому что по дорожке к нам несется целая орда криклеров. И все они явно настроены нас атаковать.

Саймон, который вместе с Реми, Эмбер и Луисом держался сзади, стараясь сдергивать с нас остальных криклеров, чтобы мы смогли помочь Джуду, тяжело вздыхает.

– Черт возьми, Клементина. Мы не можем отбиться от них всех.

– Знаю, – мрачно отвечаю я, готовясь к тому, что вполне может стать бойней.

И тут внезапно окрестности оглашает громкий пронзительный вопль, за которым следует стук зубов, падающих на землю.

– О черт, нет, – говорит Луис, и в голосе его слышится ужас.

Но он и я не единственные, кто услышал боевой клич того змееподобного чудовища, с которым нам пришлось сражаться в подземелье. Криклеры слышат его тоже и в тревоге поднимают головы.

Навострив уши и вглядываясь в пелену дождя, они на несколько секунд застывают. Затем, воя от ужаса и оставив поле битвы, разбегаются в разные стороны, оставив нас восьмерых стоять и смотреть им вслед.

– Ну что, бежим к танцзалу? – спрашивает Луис.

Нас не надо спрашивать дважды. Мы все пускаемся бежать к этому обшарпанному старому зданию.

Глава 81

Страшным нет покоя

Мы боремся с ветром, изо всех сил стараясь добраться до места, где мы будем в безопасности. Время от времени мы натыкаемся на отбившегося от стаи криклера, но Иззи быстро расправляется с ним, и мы достигаем танцзала, почти не получив новых ран.

Мы останавливаемся перед входной дверью, готовые поспешить внутрь, но на дверных ручках висят огромный амбарный замок и цепь, стуча на ветру. Я нервно оглядываюсь, чтобы удостовериться, что никакие новые криклеры нас не нашли.

– Что же нам делать? – спрашивает Эмбер, и в ее голосе звучит отчаяние.

– Позволь мне, – говорит Моцарт и, подойдя к двери, направляет струю своего драконьего огня точно на замок. Правда, при этом она расплавляет и дверные ручки, и небольшой кусок самой двери, но кто мы такие, чтобы жаловаться? Этот способ сработал.

Мы вбегаем внутрь как раз в тот момент, когда группа криклеров огибает здание и нацеливается на нас.

– Скорее! – кричит Джуд и, захлопнув дверь, запирает ее – и как раз вовремя. Несколько секунд, и мы слышим звуки ударов по дереву – это криклеры бросаются на дверь и отлетают назад.

– Давайте не будем это повторять, – комментирует Саймон, когда мы стоим, пытаясь отдышаться. Когда наше дыхание восстанавливается, Луис и Реми берут несколько старых стульев из штабеля в углу и баррикадируют ими дверь, чтобы перестраховаться, и мы все заходим в танцзал глубже.

Здесь царят полумрак и тишина, если не считать свиста ветра. Электричества нет, но в стенах имеется достаточно маленьких окошек, так что здесь не совсем темно. Мы неторопливо проходим в середину зала – наконец-то мы можем вздохнуть свободно, хотя мы все промокли до нитки, окровавлены и измотаны.

Шагая, мы поднимаем пыль – здесь уже очень давно никто не бывал. Это создает зловещего вида дымку в этом тусклом естественном свете, но это в тысячу раз лучше, чем находиться снаружи, где рыщут чудовища и свирепствует ураган.

Я никогда в жизни не представляла себе, что мне когда-либо придет в голову такая мысль.

– Если это, как ты выразился, младенцы среди кошмаров, то как же, черт возьми, могут выглядеть взрослые кошмары? – недоумевает Саймон, опустившись на пол и прислонясь спиной к краю сцены.

– Как воплощение самого ада, – отвечает Луис.

Я хочу описать их подробнее, но останавливаю себя, потому что Луис дал им такое описание, которое и правда охватывает все.

– Знаете, что действительно необходимо нашей группе? – спрашивает Реми, тоже сев на пол.

– Убраться с этого гребаного острова? – отвечает Моцарт, растянувшись на полу.

– Да, это само собой, – со смехом соглашается Реми. – Но нам также необходим врачеватель.

– Я прибавлю это к списку своих желаний, – с сухой иронией говорю я, протянув руку, чтобы помочь Джуду сесть. Я очень надеюсь, что его самопожертвование не убьет его.

От одной этой мысли у меня начинает ныть грудь, а сердце колотится как бешеное. Но, когда я поворачиваюсь и смотрю на него, следы укусов на его лице уже заживают.

Царапины на его руках, которые – я сама это видела – еще минуту назад выглядели чертовски скверно – уже исчезли, а царапины на его груди затягиваются и исчезают прямо у меня на глазах.

– Как такое возможно? – потрясенно выговариваю я, пораженная тем, что на его теле не осталось почти никаких повреждений, хотя я сама видела, как эти ублюдки вовсю кусали и царапали его.

Когда он не отвечает, я оглядываю остальных, затем опускаю глаза и смотрю на себя. Но нет, все наши раны остались на месте. И я помню, что в кабинете тети Клодии ожоги Джуда заживали быстро, но только после того, как на них была нанесена смесь из целебных эликсиров. А это заживление, происходящее в режиме реального времени, являет собой самую ошеломительную вещь, которую я когда-либо наблюдала.

– Полагаю, ни у кого из вас нет при себе медикаментов и медицинских принадлежностей, верно? – спрашивает Джуд, убрав волосы с моего лица. Нападение криклеров покончило с узлом, в который они были уложены вчера, во второй половине дня.

– У меня в рюкзаке есть кое-какие припасы, – сообщает Эмбер. – Я взяла их из моей корзинки, когда мы были в общежитии. Но дай мне несколько минут, потому что сейчас я не в силах их доставать. – Она лежит ничком, раскинув руки и прижавшись щекой к холодному паркетному полу, совершенно обессиленная.

– Я этим займусь, – говорит ей Джуд, затем поворачивается ко мне. – А тебе надо сесть.

– Ты прав, – соглашаюсь я.

Мой прилив адреналина вот-вот сойдет на нет, и я не знаю, что тогда будет.

Как это ни парадоксально, это не я помогаю Джуду сесть, а он мне, после чего подбирает с пола рюкзак Эмбер.

– Ты не будешь против, если я в нем покопаюсь?

– Против? Да, если ты сможешь отыскать в нем для меня чертов ибупрофен, я буду готова рожать от тебя детей.

Мы смеемся над этой шуткой, но я замечаю, что Саймон не смеется.

Джуд достает из рюкзака лекарства и перевязочные средства и начинает раздавать ибупрофен всем – вернее, всем, кроме Иззи, у которой раны заживают почти так же быстро, как у него самого.

Эта способность присуща вампирам. И, похоже, Принцам Кошмаров.

Затем он обходит всех наших, обрабатывая наши раны и накладывая на них бактерицидные пластыри. И начинает с меня.

Я резко втягиваю ртом воздух, когда он использует спиртовую салфетку, чтобы очистить особенно глубокий укус. Плюс состоит в том, что он хотя бы делает это осторожно. Как-никак у него уже была практика.

Когда жжение наконец проходит, я задаю вопрос, который не давал мне покоя с тех самых пор, как мы вошли в этот танцзал.

– Как ты смог исцелиться так быстро? Ведь из нас ты пострадал больше всего.

Он кивает в знак того, что понял мой вопрос, но не спешит отвечать, продолжая обрабатывать укус. Но примерно минуту спустя наконец отвечает:

– Я тоже задавался этим вопросом – ни одно из чудовищ меня никогда не кусало, так что столь быстрое заживление моих ран – это для меня новость. Но сдается мне, это потому, что чудовища не могут причинить мне вреда.

– Не обижайся, чувак, но я не могу с тобой согласиться, – возражает Саймон. – Я видел, как они надрали тебе зад.

– Я имел в виду другое. Я хочу сказать, что они могут причинить мне мимолетную боль – покусать меня, поцарапать, – но это не может иметь долговременный эффект. Меж тем как вы выглядите так, будто оказались в клетке с голодным медведем, так что, должно быть, разница состоит в том, что…

– В том, что ты Принц Кошмаров, – договариваю за него я, когда он замолкает.

Он пожимает плечами.

Закончив обрабатывать последнюю из моих ран, он переходит к Эмбер и остальным.

Примерно через десять минут на меня начинает действовать ибупрофен, и я встаю с пола, чтобы помочь.

Должно быть лекарство начинает действовать и на остальных, и они тоже встают. Моцарт даже подходит к старому расстроенному пианино, стоящему на краю сцены и начинает играть «It’s the End of the World as We Know It»[28] музыкальной группы R.E.M. И, черт возьми, мне кажется, в ее исполнении это звучит, по меньшей мере, так же хорошо, как в оригинале, – и это на расстроенном старом пианино. Могу себе представить, как бы это звучало на приличном инструменте.

Да, она совершенно точно получила свое прозвище не зря.

И, по-моему, это самая подходящая песня, чтобы подытожить светопреставление, которое происходило здесь в последние двадцать четыре часа.

И словно затем, чтобы лишний раз подтвердить мое мнение, где-то совсем близко от танцзала раздается раздирающий уши визг, еще более громкий, чем рев ветра и раскаты грома или рычание, доносящееся откуда-то еще.

Глава 82

Две правды и любовь

– Какого черта? Это еще что? – восклицает Моцарт, перестав играть. Когда жуткий визг раздается снова, мне начинает хотеться, чтобы она просто продолжала играть, потому что я уверена, что знаю, кто издает этот звук.

– Это та гигантская кальмароподобная тварь, – говорит Иззи, так что мне нет нужды что-то объяснять. – Она точно так же визжала, когда пыталась прикончить нас вчера.

– Значит, все чудовища разгуливают на воле? – бесцветным голосом спрашивает Луис. – Потому что теперь их уже три вида.

– Не знаю, все или не все… – Я осекаюсь, когда мглу пронзает еще один вопль, еще более пронзительный и жуткий, чем первый.

– Я уверен, что это служит ответом на твой вопрос, – с сухой иронией отвечает Луису Реми.

– Но как это могло произойти? Я спускался с тобой туда сотню раз. Замки камер работают не от электричества. Один из них мог сломаться. Но все? – Луис качает головой. – Такого просто не могло быть.

– Волны были недостаточно высоки и мощны, чтобы что-то испортить в административном корпусе. Если бы они добрались до него, вся эта местность была бы затоплена, – замечает Моцарт. – Так что же открыло все замки?

– Не что, а кто, – отвечаю я.

Я не могу не вспомнить рожу Жан-Люка на вчерашнем уроке английского языка и литературы. Он был радостно взволнован, и на его лице даже читалось ликование. Я не могла понять, что привело его в столь приподнятое настроение, но теперь, когда мне известно, что тем таинственным вчерашним посетителем в подземелье был не Джуд, все начинает вставать на свои места.

– Это сделали Жаны-Болваны. – Меня опережает Луис. Мы с ним так давно были лучшими друзьями, что ясен пень, он может угадывать мои мысли по выражению моего лица.

Я рассказываю всем о том, что произошло вчера, и подвожу итог.

– Это именно такая подлая хрень, которую они могли учинить. – Я смотрю на Джуда и вижу на его лице острое чувство вины. Потому что правило мафии состоит в том, что, если ты становишься у них на пути, они нападают на тех, кто тебе наиболее дорог. Джуд заткнул им рты в классе, и я едва не была убита самым мерзким змееподобным чудовищем, которое только можно себе представить.

– Раз кто-то из вас убил нашего друга, то мы напустим орду чудовищ на всех? – в голосе Реми звучит скепсис.

– Я бы сама сделала это, если бы кто-то меня достаточно разозлил, – сообщает ему Иззи.

Мы все поворачиваемся и в ужасе воззряемся на нее. Но только Моцарт хватает смелости спросить:

– В самом деле?

Иззи растягивает наш ужас на целую секунду, затем смеется и говорит:

– Нет. Но я на все сто процентов уверена, что это сделали эти говнюки.

– С какой целью? – Эмбер внимательно слушала весь этот разговор, но сейчас она впервые вступает в него.

– Из мести? – предполагаю я.

– Чтобы понаблюдать, как горит мир? – высказывает догадку Луис.

– Ради гобелена.

Это сказал Джуд, тоже впервые высказавшись на эту тему, но он произносит это с такой уверенностью, что мы все прислушиваемся к нему.

– Подумайте сами, – продолжает он. – По какой-то причине, которая никому из нас абсолютно непонятна, эти говнюки хотят заполучить этот гобелен. Они пытались завладеть им уже дважды, они были готовы даже убить за него, и оба раза у них ничего не вышло. Притом во второй раз один из них погиб.

Когда он говорит это, я старательно избегаю смотреть прямо на Иззи, но она остается совершенно невозмутимой.

– У них заканчиваются время и возможные варианты действий, так что наилучший способ попытаться опять заполучить этот гобелен состоит в том, чтобы отвлечь нас, – заключает Джуд.

– С помощью порожденных кошмарами чудовищ? – изумленно спрашивает Моцарт. – Ты действительно считаешь, что они готовы пойти на такой риск?

– Я считаю, что они жаждут пойти на такой риск, – уточняет Джуд.

– Потому что в конечном счете эти говнюки совершенно безрассудны, – говорю я и начинаю загибать пальцы: – Во-первых, они действительно жаждут мести, во‑вторых, они темные эльфы, и, наконец, они однозначно относятся к тем придуркам, которые готовы поджечь все что угодно, лишь бы посмотреть, как оно будет гореть.

– Пожалуй, – соглашается Джуд.

– Что ж, это в самом деле проблема. – Луис поднимается с пола и по паркетному полу доходит до одного из окон. Администрация не стала утруждаться, забивая их фанерой перед ураганом, скорее всего, потому, что это здание больше не используется и они не думали, что кто-то станет пережидать здесь шторм.

– А я не считаю это проблемой, – подает голос Иззи. Она лежит на полу, приподнявшись на локтях и вытянув перед собой ноги.

– Ты-то, конечно, – фыркает Моцарт и, явно позабавленная, переглядывается с Саймоном.

На губах Иззи играет улыбка, но отвечает она исключительно по делу.

– Я говорю серьезно. Гобелен у нас, значит, стоящая перед нами проблема остается точно такой же, что и всегда, – найти способ привести гобелен в рабочее состояние, чтобы Джуд смог проделать этот свой маленький трюк, связанный с магией кошмаров, и отправить этих чудовищ в гобелен. А заперты они в подземелье или разгуливают по кампусу школы, значения не имеет до тех пор, пока мы не поймем, как привести в норму этот чертов гобелен.

– Ты права, – соглашаюсь я с ней.

– Я знаю, что я права. – Она пожимает плечами. – Но, когда мы это поймем, я прикончу еще троих Жанов-Болванов. Мы будем считать это бонусом за хорошо выполненную работу после того, как разберемся с чудовищами.

Я понятия не имею, что на это сказать, – тем более что я думаю, что она шутит, и одновременно подозреваю, что нет.

– Ну так как, у кого-нибудь есть какие-то идеи? – Я смотрю на Джуда, поскольку это его гобелен. Но он только мрачно качает головой.

– Послушайте, давайте передохнем, – предлагает Эмбер, протянув руку к своему рюкзаку. – Я голодна и устала и буду соображать намного лучше, если разберусь и с тем, и с другим. Не могли бы мы просто полчаса отдохнуть, прежде чем попытаемся найти способ, как разобраться со всей этой хренью раз и навсегда?

Остальные соглашаются, так что мы делаем то, что она предлагает. У нас есть что-то около десятка батончиков мюсли и несколько пакетов походной смеси из сухофруктов и орехов и упаковок крекеров с арахисовым маслом.

Это не очень-то много, но это намного, намного лучше, чем ничего.

Съев пакет смеси из сухофруктов и орехов и выпив воды – к счастью, в танцзале имеется работающий туалет и барные краны, – я встаю и начинаю бродить по затейливо украшенному танцевальному залу, пока Моцарт продолжает играть на пианино. На сей раз это песня Оливии Родриго «Hope ur ok»[29], и я не могу не думать о Каролине.

Когда мы были детьми, мы с ней любили приходить в этот танцзал – с его тканевыми обоями в цветочек на стенах и великолепным паркетным полом с инкрустацией в виде звезд, Этот зал казался нам, маленьким девочкам, раем. Особенно маленькой Каролине, которая обожала кружиться на люстрах с их яркими огнями и недостающими висюльками из хрусталя и танцевать по танцполу до огромной сцены, занимающей всю эту сторону зала. Чаще всего она даже не нуждалась в музыке, а просто танцевала.

Иногда она поднималась на сцену и произносила речь, исполняла монолог или делала вид, будто она получает премию «Оскар», пока я с воодушевлением аплодировала ей с балкона.

Я поворачиваюсь, смотрю на сцену и клянусь, я почти могу видеть ее на ней. Это и есть настоящая причина, по которой все эти три года я не приходила сюда – не потому, что я была слишком занята, чтобы посещать это красивейшее место, а потому, что здесь я начинаю еще больше скучать по Каролине.

Если иначе нельзя, если я обречена видеть призраков, то почему я не могу хотя бы разок увидеть ее?

Я мотаю головой, чтобы отогнать новую волну грусти, накатывающую на меня, и замечаю Джуда, который поднимается по лестнице, изысканно украшенной в стиле ар-деко. Он садится на одно из позолоченных обитых бархатом кресел, взгляд его задумчив и отстранен, и я решаю присоединиться к нему.

Я не знаю, что я ему скажу, и я определенно понятия не имею, что он сам может сказать мне. Что я знаю, так это то, что у нас не было возможности поговорить, поговорить по-настоящему, с тех самых пор, как он сегодня утром выловил меня из океана. А я очень хочу услышать, что он имеет сказать.

Тогда он выразился, казалось бы, очень ясно – Меня не устраивает жизнь в мире, где нет тебя, – но это просто определенный уровень… чего-то. Но это Джуд, и это был не первый раз, когда он говорил мне красивые слова лишь затем, чтобы взять их обратно, когда я больше всего в них нуждалась. Так что прежде чем позволить себе думать о нем… о нас, я должна удостовериться, что все это происходит не только в моей голове.

Хотя я знаю, чего хочу, – знаю, что мне нужно, – поднятие по этой лестнице – это самая трудная вещь, которую я когда-либо делала. К тому времени, когда я добираюсь до ее верха, мои руки дрожат, а колени так ослабели, что я удивляюсь, как они еще держат меня. И это еще до того, как Моцарт начинает играть песню «Колдплэй» «The Scientist»[30], и мое и без того уже трепещущее сердце обрывается.

Мои ноги забывают, как надо ходить.

Мои легкие забывают, как надо дышать.

А мое сердце… мое бедное измученное сердце – забывает, как не разбиваться.

Пространство между нами усыпано фантомами осколков нашего разбитого прошлого, и теперь, когда я здесь, – теперь, когда мы здесь, – я не могу заставить себя преодолеть эту пропасть. Только не снова. Только не еще раз.

Не после того, как мне причиняли боль столь много, много раз.

Взгляд Джуда встречается с моим, и из моего горла рвется всхлип. И, хотя я изо всех сил стараюсь сдержать его – подавить его, – он вырывается наружу.

При этом звуке его глаза широко раскрываются, и чувство унижения обжигает меня. Все эти годы я прилагала такие усилия, чтобы скрывать свою боль, чтобы сосредоточиваться только на ярости, – что этот вырвавшийся у меня всхлип ощущается как еще одно предательство в неистовом бушующем океане предательств. Только на этот раз мне некого винить, кроме самой себя.

Я поворачиваюсь, чтобы побежать по лестнице вниз, где единственные чудовища, с которыми мне придется сражаться, это те, у которых есть зубы и когти. Но я успеваю добраться только до второй ступеньки, когда Джуд оказывается рядом и обнимает меня. Прижимает меня к своему сердцу. И быстро шепчет мне на ухо исступленные слова.

– Прости меня, – говорит он мне опять, опять и опять. – Мне так жаль. Я никогда не желал причинять тебе боль. Я всегда хотел только одного, чтобы ты была в безопасности.

– Это не твоя работа – обеспечивать мою безопасность. Твоя работа – это быть моим убежищем, а это не одно и то же.

– Я знаю, – шепчет он, слегка отстранившись, ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Чтобы провести пальцем по крошечной ямочке на моем подбородке в той милой и серьезной манере, которая каждый раз разбивает мне сердце. – Я наконец понял это.

– Тогда почему… – мой голос срывается, моя решимость рушится, и я приникаю к нему прежде, чем успеваю остановить себя.

Несмотря ни на что, с ним мне хорошо, безопасно и правильно. Так правильно. Я делаю глубокий вдох и погружаюсь в аромат теплого меда, кардамона и уверенности в себе. Затем утыкаюсь в него лицом и, кажется, целую вечность жду, чтобы он заговорил.

Когда он прерывает молчание, когда он отстраняется и гладит ладонью мои щеки, – он говорит то, чего я никак от него не ожидала.

– Я терпеть не могу брюссельскую капусту.

Сперва я совершенно уверена, что неправильно расслышала его. Что слишком много укусов криклеров и схваток с чудовищами нанесли ему какой-то серьезный урон.

– Извини, что? – Я мотаю головой. – Что ты сказал?

Уголки его рта приподнимаются в той крохотной улыбке, которая являет собой улыбку, только если ты Джуд, и, хотя я в полной растерянности, мое сердце начинает неистово биться.

Он поднимает палец.

– Я терпеть не могу брюссельскую капусту.

Какого чер…

Он поднимает второй палец, и его глаза неотрывно глядят в мои.

– Я люблю тебя.

Все внутри меня замирает от этих слов – и от осознания того, что он делает.

Он заканчивает то, что мы начали вчера вечером перед тем, как наш мир перевернулся. Его собственную версию, версию Джуда Эбернети-Ли игры «Две правды и Ложь».

Я боюсь шевелиться, боюсь дышать, боюсь надеяться, ожидая, что произойдет дальше.

Он поднимает третий и последний палец. И на этот раз мне приходится напрячь слух, когда он шепчет:

– Меня отправили сюда, когда мне было семь лет, потому что я убил своего отца.

Глава 83

Плечо, на котором можно умереть

Его слова сокрушают меня.

Они разбивают меня вдребезги.

Они разрывают меня на куски и разрушают последние остатки любой стены, которую я когда-либо пыталась воздвигнуть между нами.

Ведь на самом деле Джуд любит брюссельскую капусту – Каспиан, бывало, дразнил его по этому поводу, когда мы были моложе.

А также это происходит потому, что я все еще вижу того маленького мальчика, сошедшего на остров с корабля в тот далекий давний день. Настороженные глаза, замкнутое лицо, голова, втянутая в плечи, как будто он каждую секунду ожидал удара.

– О, Джуд, – вырывается у меня. – Мне так жаль. Очень, очень жаль.

Он качает головой и с усилием сглатывает, пытаясь взять себя в руки.

– Он учил меня, как управлять ночными кошмарами, как втягивать их в себя и как справляться с ними, чтобы я мог обеспечивать безопасность людей.

Он делает выдох, затем в бессильной досаде запускает руку в свои волосы.

– У кошмаров дурная слава. Все боятся их, и никто не хочет, чтобы они ему снились. Но, если относиться к ним правильно, они не так уж плохи. Людям приходится переживать множество напастей, и кошмары помогают им справляться с проблемами до того, как эта хрень реально входит в их жизнь.

– Я никогда не думала о них в этом ключе.

Он смеется, но его смех невесел.

– Никто никогда не думает о них так. Но дело в том, что только тогда, когда я не делаю мою работу так, как полагается, когда я допускаю ошибки, – случается что-то действительно скверное.

В его глазах читается мука, она звучит в его голосе, ощущается в его осанке, как будто еще один удар может сломить его.

– Ты позволил одному кошмару вырваться на волю, когда умер твой отец? – спрашиваю я, осторожно положив ладонь на его руку выше локтя.

Он кивает.

– Мы провели целый день, тренируясь, и я был уверен, что полностью усвоил урок. Уверен, что я сумею сделать это самостоятельно. И посреди ночи я попытался сделать это сам, думая только об одном – как он будет гордиться мной, когда узнает. Вот только я упустил один кошмар, и…

Он замолкает, мотая головой.

– Тебе тогда было семь лет, – говорю я. – Семилетним детям свойственно допускать ошибки.

– Он умирал, истошно крича, – бесцветным голосом отвечает он. – Я не мог этого остановить. Не мог его спасти. Я мог только смотреть, как он умирает. Это было…

– Это был кошмар, – договариваю я за него.

– Да. – На секунду он сжимает губы. Мне кажется, что на этом он оставит эту тему, но он продолжает: – Моя мать пыталась предать это забвению, правда, пыталась. Но после той ночи она уже не могла смотреть на меня так, как прежде. Под конец она вообще больше не могла смотреть на меня, но это было правильно. Я и сам больше не мог смотреть на себя самого. Тогда она и отправила меня сюда.

– Ты же был всего лишь ребенком, – шепчу я, чувствуя, как меня пронизывает ужас.

– Ребенком, обладающим невообразимой силой, которую он не мог взять под контроль, – поправляет меня он. – Разве эта школа предназначена не для этого?

– Если честно, я больше не понимаю, для чего вообще существует эта школа. Но я точно знаю, что то, что произошло, когда тебе было семь лет… это была не твоя вина.

– Я убил моего отца. Это не может быть не моей виной. Как и в случае с Каролиной. Я до сих пор не…

– Что? – спрашиваю я, потому что, что бы он ни скрывал, я хочу это знать. Между нами было много тайн, и все они только причиняли нам обоим боль. Если нам когда-либо удастся соединиться, быть вместе, мы должны вытащить на свет их все.

– Я даже не понимаю, как это произошло, как я дал ему вырваться на волю. Я потратил следующие семь лет, стараясь сделать так, чтобы это никогда не повторилось, – шепчет он. – Когда я оказался здесь, у них не получилось лишить меня моей магической силы, потому я проводил каждую ночь, учась контролировать кошмары. Учась контролировать эту силу. Прилагая все усилия для того, чтобы больше никогда не утратить контроль и не причинить кому-то вред. И у меня это получалось. Семь лет это работало исправно, и я начал думать, что, возможно, все будет хорошо. Что, возможно, я могу снова положиться на себя. А потом…

– Я поцеловал тебя и утратил контроль, и Каролина… – его голос пресекается, и он делает глубокий вдох прежде, чем попытаться снова. – Твой худший кошмар состоял в том, что ее отправят в Этериум. Она вечно нарушала правила, ее все время оставляли в классе после уроков. Нам было десять лет, когда ей начали грозить, что отправят ее в тюрьму, но никто никогда не верил, что это действительно произойдет. Никто, кроме тебя.

– Это потому, что я знаю мою мать лучше, чем кто-либо другой.

– Да, я знаю. – Он улыбается грустной улыбкой. – Именно поэтому часть тебя всегда и опасалась, что это случится. Но этого бы не случилось, если бы я не заставил твой худший кошмар сбыться. Однако я это сделал и разрушил все.

Мне по-прежнему больно слышать, как он говорит это.

Я не могла перестать об этом думать с тех самых пор, как он рассказал мне об этом минувшей ночью, и части меня хочется вопить от несправедливости всего этого. Хочется негодовать на те странные обстоятельства, которые свели нас вместе именно там и именно тогда, чтобы запустить весь этот процесс.

Если бы Джуд не был Принцем Кошмаров.

Если бы Каролина не была такой необузданной.

Если бы мною не владел страх потерять ее.

Если бы моя мать не была такой жесткой, непреклонной женщиной.

Если бы моя семья – если бы эта школа – действительно делали свою работу как должно и учили своих учеников ставить свои магические способности под контроль.

Так много «если бы». Так много утрат. Потому что, если бы что-то из всего этого обстояло иначе, возможно, Каролина до сих пор была бы жива. Возможно, она была бы сейчас с нами.

Возможно, все было бы в порядке.

Но все эти вещи именно таковы.

Однако из всего этого списка единственное, что не могло быть изменено, это то, что представляет собой Джуд.

Он Принц Кошмаров. И винить его в этом было бы так же нелепо и несправедливо, как винить дождь в том, что он мокрый.

И я делаю то единственное, что могу сделать, единственное, что кажется мне правильным. Я глубоко прячу боль, по крайней мере, пока, и вместо этого сосредоточиваюсь на любви.

Сделав шаг вперед, я беру его лицо в ладони так, чтобы он не мог отвернуться. Чтобы он не мог смотреть никуда, кроме как в мои глаза, и таким образом понимал, что то, что я говорю, правда. Чтобы он знал, что каждое мое слово я произношу всерьез.

– Я люблю тебя.

В ответ он только качает головой.

– Ты не можешь любить меня.

– Но это правда. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Я знаю, кто ты. Знаю, что ты сделал. И знаю, что ты коришь себя за это каждый день. И будешь корить еще много лет. Но это все равно правда. И ты должен слышать меня. Должен верить мне. – Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. И говорю ему то, что – я в этом абсолютно уверена – является правдой. – Это не твоя вина.

– Нет, Клементина, нет. – Он пытается сделать шаг назад, пытается отгородиться от правды, но я держу его крепко.

– Это не твоя вина, – повторяю я. – Это была не твоя вина, когда тебе было семь лет, и ты еще только начинал осознавать свою силу. Это была не твоя вина, когда тебе было четырнадцать, и ты на мгновение оступился. И то, что произошло минувшей ночью, тоже не было твоей виной. Тебе было семь лет, когда ты оказался в безвыходной ситуации в школе, которая обещала тебе защиту, но вместо этого бросила тебя на произвол судьбы. Это не твоя вина, Джуд.

Он не моргает, не дышит и даже не шевелится. Он просто стоит, не сводя с меня глаз, с каменным лицом, пока мое сердце не замирает от страха и мне не начинает казаться, что я сделала все только хуже.

Но затем это происходит. Я со сжавшимся горлом, затаив дыхание, смотрю, как его глаза – его загадочные, волшебные, чудные глаза – начинают меняться, и впервые за долгое время, а может быть, впервые вообще, стены, которыми он окружил себя, исчезают. И я наконец могу видеть глубины его прекрасной изломанной души.

И то, что я вижу в них, едва не ставит меня на колени. Потому что Джуд любит меня. Он по-настоящему любит меня, и я это вижу. Более того, я это чувствую. И ничто во всей моей несчастной жизни не казалось мне таким прекрасным.

– Я люблю тебя, – говорит он, и на этот раз ему не нужна игра, чтобы произнести эти слова.

– Я знаю, – отвечаю я. И встаю на цыпочки, чтобы припасть губами к его губам.

Глава 84

Я полностью погрузилась в это дело

Как только наши губы соприкасаются, все замирает.

Мое сердце.

Наш мир.

Даже само время.

Все останавливается, пока не остается только Джуд, только я, пока не остается ничего, кроме нас и этого мгновения, которое ждало своего часа целую жизнь – целую вечность.

Потребность друг в друге.

Дружба, соединившая нас.

Душевная мука.

Отпущение грехов.

Успокоение.

Страх.

Любовь.

Все это смешалось воедино.

В скольжении его рук по моей коже.

В нежной ласке его пальцев на моей щеке, на моем плече, на моем затылке.

В том, как его рот прижимается к моему рту.

Каждый момент из нашего прошлого и каждый момент того, что произойдет с нами потом, каким-то образом сливаются воедино, и я могу видеть их все.

Нежные и сексуальные.

Веселые и ужасные.

Легкие и сложные, сложнее, чем я когда-либо могла себе представить.

Они все здесь, тысячи точек света, разбросанные передо мной так близко, что я могу почти дотронуться до них. И Джуд присутствует в каждой из них.

Впервые в жизни я понимаю, почему древние греки видели человеческую жизнь в виде нити, которую прядут и в конце концов обрезают. Потому что именно это я вижу в это мгновение, когда Джуд и я видны со всех сторон. Тысячи разноцветных нитей соединяют нас с этим миром, с нашими друзьями, друг с другом. Тысячи разноцветных нитей, сплетенных вместе, чтобы…

– О боже! – Я отстраняюсь, когда меня вдруг осеняет.

– Клементина? – Джуд выглядит испуганным, когда отпускает меня. – В чем дело? Что не так? Я что, сделал тебе больно…

– Все в порядке, все так! Я знаю, что надо делать!

Я не теряю времени на объяснения, а вместо этого хватаю его за руку и тяну за собой по лестнице туда, где остались наши друзья.

Одни из них просто лежат, другие дремлют. Но вокруг них я вижу мужчин и женщин из прошлого, одетых в деловые костюмы и красивые платья, а также других людей, облаченных в одежды, подобных которым я никогда не видела. Это явно люди из будущего. Только теперь они не разделены ни временем, ни пространством. Они держатся вместе, общаются, болтают, танцуют, смеются и кружатся по залу. Прошлое и будущее, сотканные вместе в едином прекрасном гобелене жизни.

Одна пара – мужчина из будущего и женщина из прошлого немного увлекаются и врезаются в стол, которого в настоящем здесь нет. Эмбер, которая лежит и спит на этом месте, вопит как резаная и вскакивает на ноги.

– Вы это слышали? – спрашивает она.

– Слышали что? – Моцарт начинает крутить головой.

– Это! Как люди смеются! Разве вы… – И тут до меня доходит, что она может чувствовать их. Не просто как едва ощутимое прикосновение к ее руке или как холодок, пробегающий по ее спине. В эту минуту она способна по-настоящему слышать и ощущать людей из прошлого и будущего, которые толпятся вокруг нее.

– Об этом не стоит беспокоиться, – успокаивающе говорит ей Реми, и я понимаю, что он тоже может видеть их. Что он всегда мог их видеть.

– О чудовищах… – начинает она.

– Я имею в виду не чудовищ, – отвечает Реми, глядя на меня с заговорщической улыбкой, – а будущее.

– И прошлое, – добавляю я.

– Какого черта? – восклицает она.

– В настоящее время здесь проходит вечеринка, и она становится немного буйной.

Эмбер кривится.

– Нам надо поскорее придумать, как привести в порядок этот чертов гобелен, потому что вся эта хрень здорово выбивает меня из колеи.

– Надо решать проблемы по мере их поступления, – говорит ей Луис. – И, на мой взгляд, сейчас более важной проблемой являются эти чудовища.

– Это потому, что ты не можешь слышать, как несколько человек обсуждают их любимую песню.

– Собственно говоря, я тоже это слышу, – отвечает он. – Просто я не обращаю на это внимание, как и на ужасную джазовую музыку в стиле свинг, и это длится уже час.

– Никакая это не музыка в стиле свинг, – замечает Иззи, повернувшись на бок. – Это рок-н-ролл пятидесятых годов.

Луис сердито смотрит на нее:

– Не знаю, какого рода рок-н-ролл ты слушаешь, подруга, но Элвиса тут определенно нет.

Мне их спор кажется особенно занятным, потому что сама я слышу пение «Битлз». И то сказать, какая еще музыка может звучать, когда ты целуешься с Джудом?

– Это и есть то, что произошло на балконе? – спрашивает Джуд, и видно, что он поражен. – Ты что, могла слышать все это?

– Нет, то есть да, но это звучало здесь всегда. Я смогла увидеть кое-что еще, и это навело меня на мысль о том, как мы можем привести гобелен в порядок, чтобы перенести в него чудовищ.

– В самом деле? – удивляется Реми. – И как же?

Внезапно на лицах всех отражается интерес, а не страх, пока они ожидают моего ответа.

– Мы должны расплести этот гобелен.

– Извини, что? – недоумевает Саймон. – Ты хочешь разобрать на нитки единственную вещь, которая способна остановить чудовищ?

– Да, хочу. Потому что это единственный способ привести этот гобелен в норму.

И сразу же всеобщего воодушевления как не бывало.

– Это довольно серьезный ход, – говорит Моцарт. – Если ты неправа, мы окажемся в полной жопе.

– Стоит заметить, что мы и так в полной жопе, – замечает Иззи. – На тот случай, если ты еще этого не заметила…

И она права. Так оно и есть. Окна непрерывно дребезжат от ветра, и каждые пару секунд в небе вспыхивает молния. Что означает одно – еще какое-то время, и здания начнут разрушаться. И чего мне не хочется еще больше, чем оказаться во власти стихий, так это очутиться в их власти вместе с кучей чудовищ из кошмаров.

– Если мы расплетем этот гобелен и не сможем сплести его обратно, я никогда не смогу снова направить в него ни один кошмар, – говорит Джуд. – Мне будет негде хранить их, и я не буду иметь никакого способа отправить их обратно в верхние слои атмосферы.

– Ты и теперь не можешь направить их в этот гобелен, поскольку он вышел из строя. – Я кладу ладонь на его предплечье и вижу, как кошмары на его теле начинают извиваться от этого прикосновения. – Но ведь этот гобелен создан из кошмаров, не так ли?

– Да, конечно.

– А ты же можешь контролировать кошмары, верно?

– Да…

– Тогда ты можешь распустить этот гобелен.

Он приходит в ужас.

– И что это даст?

– Если каждая нить представляет собой отдельный кошмар, то, если их распустить, ты сможешь все их разъединить и сплести вместе заново именно так, как ты захочешь.

Я вижу, в какое мгновение мой план начинает доходить до него, потому что он инстинктивно сдает назад.

– Я не могу этого сделать. Я никак не смогу контролировать столько кошмаров одновременно. Что, если я упущу один из них?

– А если нет? – парирую я.

– Ты это серьезно? – задает вопрос он. – После всего что произошло?

– На этот раз ты будешь не один, Джуд. – Я подхожу к нему и обвиваю рукой его талию. – Мы все будем рядом с тобой, чтобы гарантировать, что ни один из этих кошмаров никуда не ускользнет.

– Ну и как, по-твоему, мы сможем это сделать? – спрашивает Луис.

Я пожимаю плечами.

– За последние два дня мы разобрались с чудовищем, напоминающим кальмара, с разъяренной змееподобной тварью и с кучей криклеров – и все они были созданы из великого множества кошмаров. Так неужели мы не справимся еще с несколькими кошмарами?

Джуд все еще колеблется, но Саймон явно готов принять мою точку зрения.

– Знаешь, Джуд, она в чем-то права.

– Ты хоть представляешь, из скольких нитей состоит гобелен? – восклицает Эмбер. – Их тысячи. Так как же он сможет сохранить их? Да, он, конечно, крупный парень, но я уверена, что все они не поместятся на его теле.

– Дельное замечание, – соглашаюсь я. – Но должен же быть еще какой-то способ хранения.

– А как ты хранишь их сейчас? – спрашивает Луис.

– В стеклянных банках, – нехотя отвечает ему Джуд.

– В банках? – повторяю я, и многие вещи становятся для меня яснее.

– Да, в банках, – подтверждает он, и в его голосе звучит еще большая опаска.

– В банках для консервирования? – уточняет Моцарт. – Ты же не…

– Да, – наконец признает Джуд и вздыхает. – Я храню их в банках для консервирования.

– Значит, вот что ты делал в том погребе вчера. Помещал кошмары в стеклянные банки. – Я качаю головой. – Как это не пришло мне в голову…

– Стоит заметить, что, глядя на банку для варенья, большинство людей не думают: – О, это мой худший кошмар, – с сухой иронией замечает Луис.

– Значит, нам надо попасть в этот погреб, – говорю я. – Ты можешь распускать гобелен так медленно, как тебе захочется, и помещать кошмары в банки, находящиеся там. Затем, когда ты будешь готов сплести их обратно в гобелен, то сможешь доставать их из этих банок точно так же, как ты их туда поместил. И все у тебя будет под контролем.

Мое предложение не вызывает у Джуда немедленного энтузиазма, но я вижу, что он обдумывает его.

Между тем Эмбер спрашивает:

– А что будет, если ты ошибаешься?

Мне не хочется об этом думать, потому что, если я ошибаюсь, нам крышка. Но мы и сейчас уже в жопе, как заметила Иззи. К тому же я не знаю, в том ли дело, что я могу видеть одновременно прошлое и будущее, но у меня очень, очень сильное ощущение, что я не ошибаюсь.

– Тогда мы придумаем другой план, – отвечаю я ей через секунду. – Но, если сейчас ни у кого нет плана получше, думаю, нам надо действовать так, как предлагаю я. У кого-нибудь из вас есть другие идеи?

Я оглядываюсь по сторонам, но никто ничего не предлагает. Поэтому я поворачиваюсь к Джуду и говорю:

– Я понимаю, что это жесть, но я обещаю, что, что бы ни случилось, ты будешь разбираться с этим не один. Я буду рядом, и все остальные тоже. Клянусь, мы со всем разберемся.

– Хорошо. – Он кивает.

– Хорошо? – повторяю я, потому что не думала, что уговорить его будет так легко.

– Ты сказала, что будешь рядом, да? – Он пристально смотрит мне в глаза.

– Да, однозначно.

– Тогда ладно, – говорит Джуд, но в его голосе нет ни капли энтузиазма. – Давай пойдем разбираться с кошмарами.

– Ты говоришь, прямо как какой-то чертов психолог, – фыркает Саймон. – Возможно, нам всем стоит начать называть тебя доктором Эбернети-Ли. И ты расскажешь нам, что означают наши сны.

– Или я могу сделать так, чтобы первый же кошмар, который я случайно выпущу на волю, был направлен прямо в тебя.

– Тогда это была бы не случайность, – протестует Саймон.

Джуд отвечает кислой улыбкой.

– Это точно. – Затем поворачивается ко мне и говорит: – Ты готова сделать это?

Глава 85

Отчаянные времена требуют отчаянных порталов

– Подождите, – говорит Иззи, когда мы все нехотя направляемся в сторону двери. Да, нам необходимо оказаться в погребе, но при этом урагане и при том, что вокруг бродят чудовища, добраться до него будет ох как нелегко. – Мы действительно хотим отправиться туда?

– Хотим? Нет, – отвечает ей Луис. – Необходимо ли это? В общем, да. Потому что я уверен, что наш Принц Тьмы не сможет сделать то, что он должен сделать, если мы останемся здесь.

Иззи, глядя на него, оскаливает зубы в улыбке, в которой определенно больше угрозы, чем расположения, затем опять поворачивается к Реми.

– Думаю, тебе надо сделать еще одну попытку создать портал.

Реми закатывает глаза.

– Я ведь говорил тебе, что пытался уже пять раз. Я не могу переправить нас с этого чертова острова.

– Мы больше не пытаемся покинуть этот остров. Нам просто надо попасть в этот погреб для хранения корнеплодов. Наверняка ты можешь проделать хотя бы это. – В ее устах это звучит как вызов и в то же время как оскорбление.

– Дело не в том, что я могу сделать, – отвечает он с оскорбленным видом. – А в том, что создание порталов здесь заблокировано.

– Этот блок был снят, чтобы создать тот паскудный портал, из-за которого мы и застряли здесь. Мы уже решили, что в этом урагане есть что-то странное, что он старается во что бы то ни стало удержать нас на этом острове. Так что давай, перестань вести себя как ребенок из-за маленькой неудачи и перенеси нас в этот погреб.

– Я бы не назвал это неудачей. – Реми вскидывает бровь. – А что я получу, если действительно перенесу нас туда?

– На тебя не нападут чудовища? – с сухой иронией предполагает Луис.

– На мой взгляд, это был бы сплошной выигрыш, – добавляю я.

Но Реми явно не впечатлен… по крайней мере, до тех пор, пока Иззи не оскаливает свои клыки, глядя на него, но делает это совсем не так, как, когда она демонстрировала их Луису.

– Как насчет моего обещания укусить тебя?

– Я как-то не уверен, что это можно было бы назвать наградой, – бормочет Саймон.

– Это потому, что тебя никогда не кусал вампир, – парирует Иззи с улыбкой, которую никак нельзя назвать милой.

– Меня тоже никогда не кусал вампир, – говорит ей Реми.

Иззи поднимает одну бровь.

– Сделай это для меня, и мы посмотрим, можно ли это исправить.

Тридцать секунд спустя Реми переносит нас внутрь погреба, где царит кромешная тьма. И должна сказать, что путешествие через этот портал было куда приятнее, чем когда я находилась в портале, который создали мистер Абдулла и миз Пикадилли.

Когда я говорю ему это, Иззи замечает:

– Я же говорила вам, что Реми мастер по части создания порталов. – Она произносит это почти с гордостью, что определенно не ускользает от внимания Реми.

Внезапно звучит оглушительный раскат грома, и я вздрагиваю. Здесь кажется, что ураган сделался в сто раз яростнее, и двери погреба так дребезжат, будто вот-вот слетят с петель. Я напоминаю себе, что на самом деле находиться под землей сейчас безопаснее, но поверить этому нелегко.

Я достаю из заднего кармана аварийный фонарик, но, когда хочу включить его, передо мной появляется лицо призрака. Это та же женщина, которую я видела вчера, беременная, в розовой ночной рубашке. Но вместо того чтобы спокойно идти, держа руку на животе, как она шла вчера, она выглядит измученной, и видно, что ее терзает боль.

Ее волосы пропитались потом и облепили лицо, ее розовая ночная рубашка промокла и окровавлена, а лицо искажено страхом.

– Дитя мое! – зовет она, и ее рука дрожит, когда она простирает ее ко мне. – Дитя мое!

Я не сразу осознаю, что она, должно быть, рожает, но как только это доходит до меня, рядом с ней вдруг появляется еще один призрак.

Это тот самый жуткий призрак женщины, который явился мне в кабинете тети Клодии. Ее взгляд безумен, волосы безжизненно висят, и она вся покрыта кровью. И когда она кричит, это не крик о помощи. Это крик муки – низкий, долгий и полный отчаяния, такого отчаяния. Ее взгляд мечется, как и тогда, в лазарете, как будто она одновременно видит прошлое, настоящее и будущее, и это мучает ее.

– Какого черта! – говорит Луис, и в голосе его звучит паника. И тут я понимаю, что он тоже слышит ее.

– Кто это? – с тревогой спрашивает Моцарт. – Как мы можем ей помочь?

– Полно, полно, все будет хорошо, – успокаивающе говорю я, протягивая к призракам руки, хотя и знаю, что это будет больно. Но они обе в таком ужасе, испытывают такую боль, что я должна хотя бы попытаться что-то сделать. Однако прежде, чем я успеваю придумать, что именно, к ним присоединяется третий призрак – девочка с каштановыми волосами в форме Школы Колдер, в круглой вязаной шапочке в стиле девяностых и в солнцезащитных очках. Она не выглядит такой испуганной, как две остальные, а просто смирившейся. И грустной. Такой грустной. Сейчас она так непохожа на ту девочку, которую я видела на центральной аллее, что это разрывает мне сердце.

– Все будет хорошо, – повторяю я, простирая к ним руки.

– Что будет хорошо? – спрашивает Эмбер.

Я не отвечаю, потому что как только мои руки касаются трех призраков, они сливаются в один. И сразу же физическая боль в моем теле проходит. И впервые я понимаю, что видела одну и ту же женщину в разные периоды времени.

И тут мне все становится ясно. Она всегда хотела, чтобы я это увидела. И впервые я действительно понимаю, что к чему.

Она потеряла одновременно и свою жизнь, и своего ребенка. И этим ребенком была я.

Меня пронзает шок, мои колени дрожат, сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Все это время, все эти годы я ничего не знала. Ничего не знала.

Я моргаю, и призрак бледнеет и исчезает, а крошечного младенца со сморщенными пальчиками и щечками, покрасневшими от плача, отдают молодой женщине. Младенец – мне так трудно представить, что это я, но в глубине души я знаю, что так оно и есть, – сжимает крошечной ручкой палец с ногтем, накрашенным кроваво-красным лаком. У меня падает сердце, потому что меня пронизывает новый шок. Эта рука принадлежит моей матери. Нет, не моей матери. Женщине, которая вырастила меня. Камилле.

Но тут ее рука сжимает мою ручку, она поднимает меня к своей груди и осыпает мою головку нежными поцелуями, а по щекам ее ручьями текут слезы. Она шепчет:

– Несмотря ни на что, я буду оберегать тебя, и здесь ты будешь в безопасности.

И тут же эта картина – эта мерцающая сущность – бледнеет и исчезает.

– Кто плачет? – в голосе Моцарт звучит еще большее беспокойство, чем несколько минут назад. – Она чем-то сокрушена.

Луис, Саймон и Реми включают свои фонарики, и когда направляют их свет на источник этих звуков, до меня доходит, что это плачу я сама.

Призраки исчезли, и это плачу я, ибо мое только что исцелившееся сердце, снова разбито.

Моцарт ахает и бросается ко мне, но Джуд преграждает ей путь, нежно положив руки мне на плечи и серьезно посмотрев мне в глаза.

– Что тебе сейчас необходимо? – спрашивает он. – Что я могу сделать?

– Давай просто закончим это дело. Мне необходимо, чтобы все это завершилось.

У меня все еще есть вопросы, которые требуют ответов, но, если я расклеюсь, это не поможет мне их получить. У меня будет достаточно времени обдумать то, что я узнала, позднее. А сейчас нам необходимо только одно, чтобы этот кошмар прекратился.

– Я рядом с тобой, – говорит он и берет меня за руку. – Давай разберемся с этим делом.

Я оглядываю погреб, не скрывая того, что делаю это, чтобы избежать устремленных на меня обеспокоенных взглядов, и вдруг замираю, заметив, что кое-что здесь не так, ужасно не так.

Все банки, которые прежде были аккуратно расставлены на полках, теперь опрокинуты. Некоторые лежат на полках, другие валяются на земле, третьи разбиты на куски. Однако общее у них всех одно – все они откупорены, и их крышки в беспорядке разбросаны по полу.

– Должен сказать, Джуд, что хозяин из тебя неважный, – прикалывается Саймон, и тон у него напряженный, хотя он и пытается говорить как обычно.

Но Джуд этого даже не замечает. Он слишком занят, оглядывая нанесенный ущерб.

– Это сделал не он, – говорю я и сжимаю его руку. – Когда я была здесь вчера, все они были аккуратно расставлены на полках.

– Как ты думаешь, это сделал шторм? – спрашивает Моцарт, но в ее голосе звучит сомнение.

– Я думаю, это сделали Жаны-Болваны, – отвечаю я, чувствуя, как меня пронизывают ужас и гнев. – Я видела вчера, как здесь шнырял Жан-Люк.

Я не даю себе труда рассказывать о том, что, войдя сюда, Жан-Люк каким-то образом исчез – сейчас это неважно. Важно другое – Джуд, и что это значит для него.

– Эй, – говорю я, пытаясь оценить его душевное состояние. – Ты в по…

– Нет, – рычит он голосом, которого я никогда не слышала у него прежде. – Я совсем не в порядке.

Но вместо того чтобы сказать что-то еще, он направляется к последней полке. Здесь, на самом верху стоит одна-единственная банка, и только она все еще закрыта крышкой.

Я хочу спросить его, что это, но прежде, чем успеваю это сделать, Джуд берется за ее верх и тянет на себя. Когда он это делает, потолок раскрывается, и сверху медленно выдвигается еще одна лестница.

– Какого черта? – восклицает Луис, одновременно возбужденно и гадливо. И я понимаю почему.

Луис, Ева и я проверили каждый уголок и закоулок этого погреба, но нам не пришло в голову осмотреть потолок. Да и справедливости ради, кому бы это вообще могло прийти на ум? Это же погреб, в котором когда-то хранились корнеплоды. Кто встраивает что-то в потолок помещения, целиком находящегося под землей?

Джуд не отвечает, а просто молча взбегает по лестнице. И пригибается, не добравшись и до ее половины.

Я начинаю подниматься вслед за Джудом, пока остальные толпятся с лицами, на которых написаны недоумение и любопытство.

Но мне еще далеко до самого верха, когда он восклицает:

– Черт! – и начинает спускаться.

Я еще никогда не видела Джуда таким – он настолько вне себя от ярости, что не может сказать ничего внятного.

– Что там? – спрашиваю я, желая осмотреть все сама.

Но он уже протискивается мимо меня, явно не в себе.

– Еще банки, – коротко бросает он.

– И они тоже открыты?

– Все до единой, – рычит он.

– Ты же понимаешь, что это значит, не так ли? – спрашивает Реми, когда мы оба спускаемся на землю.

– Это значит, что мне следовало прикончить также и остальных троих, когда у меня была такая возможность, – небрежно бросает Иззи. Но в ее обыкновенно холодных глазах пылает ярость, которой я никогда не видела в них прежде.

И я ее не виню. Если бы кто-то из Жанов-Болванов появился здесь прямо сейчас, ей бы пришлось встать в очередь, потому что я более чем готова прикончить всех их сама.

То, что они сделали здесь, немыслимо. То, что они сделали здесь, это, это… Для того чтобы описать это, даже нет подходящих слов.

– Они выпустили кошмары на волю, – Джуд произносит вслух то, что мы уже поняли, думаю, потому, что ему необходимо услышать это. – Я не облажался и не дал им ускользнуть, когда пытался помочь тебе. Это сделали они.

– Да, – подтверждаю я, беря его за руку. – Это сделали они.

Он судорожно сглатывает, и впервые за те десять лет, что я знаю его, в его глазах появляются слезы.

– Я не убивал этих людей.

– Нет, – шепчу я, потому что его боль так же осязаема, как и его облегчение. – Их убил не ты. Это их вина. Это они их убили.

– Я не… – его голос срывается, и он пытается снова: – Я не убивал Еву.

– Нет Джуд. Это сделал не ты.

Он кивает и делает долгий судорожный выдох, пока остальные собираются вокруг него.

Я смотрю на их лица и вижу на них ту же ярость, которую испытываю сейчас сама. Потому что Джуд не заслуживает этого – как и все те, кто погиб.

Реми кладет руку Джуду на плечо и говорит:

– Итак, что ты хочешь теперь сделать?

Джуд отвечает не раздумывая:

– Я хочу привести этот гребаный гобелен в норму, пленить чудовищ, а затем скормить им всех этих Жанов-Болванов.

Луис кивает, затем разворачивает гобелен и расстилает его на столе, стоящем в центре погреба.

– Тогда этим мы и займемся.

Глава 86

Стреляй по банкам

– Думаю, первым делом нам надо приготовить эти банки, – предлагает Саймон и, нагнувшись, поднимает с земли несколько из них. Он прав, поэтому следующие пять минут мы тратим на то, чтобы расставить их, дабы Джуд мог направлять в них кошмары.

Когда мы завершаем эту работу, я смотрю на него.

– Ты можешь это сделать, – говорю я.

– О, я знаю, что могу. – Он более собран, более сосредоточен и более уверен в своих силах, чем когда-либо на моей памяти. Он также полон ярости, так что это наверняка будет то еще зрелище.

– Итак. Что должны делать мы, чтобы помочь тебе, приятель? – спрашивает Саймон, и по его телу проходит дрожь. Наверное, это оттого, что он соприкасается с ведьмой из прошлого, которая сейчас готовит какое-то свое травяное зелье.

– Думаю, вам просто надо постараться, чтобы ни один из них не ускользнул, – отвечает Джуд, и в его голосе нет и следа беспокойства – как будто он точно знает, что справится с этим. В чем я тоже уверена на все сто.

Я смотрю, как он протягивает руку к гобелену и начинает тянуть за нитку, торчащую из его угла.

Но ничего не происходит.

– Может, тебе нужно тянуть с большей силой? – предполагает Моцарт, стоя за Луисом и глядя на эту сцену поверх его плеча.

– Я и так тяну довольно сильно, – отвечает ей Джуд, затем пытается снова, и видно, что он вкладывает в эту попытку всю свою мышечную силу.

Меня охватывает нервная дрожь, и тихий голосок в глубине моего сознания спрашивает, что будет, если я ошиблась. Но я отметаю все сомнения, потому что я права. Я знаю, что мы должны распустить этот гобелен, хотя Джуду пока это и не удается.

– Попробуй начать с другого угла, – предлагает Иззи.

Но из этого тоже ничего не выходит.

Я смотрю на Джуда и вижу, что он все еще старается, что все еще верит, что я права. Но видно, что остальные начинают сомневаться, и это до того, как Луис спрашивает меня:

– А ты уверена, что это сработает?

– Я была уверена в этом, – отвечаю я. Но я больше не вижу, чтобы гобелен светился, как не вижу и всех тех точек в пространстве.

Я закрываю глаза, надеясь что-то увидеть, – и действительно, вот оно. Я вижу этот гобелен и огромное, огромное множество его нитей.

Я провожу по нему рукой, и по нему проходит пульсация, расходящаяся волнами. Я повторяю это движение, но на сей раз держа руку в нескольких дюймах над ним, и он реагирует так же. И снова начинает светиться. И тут меня осеняет.

– Не прикасайся к нему, – говорю я Джуду. – Используй свое сознание вместо рук.

– Мое сознание? – переспрашивает он. И впервые я слышу в его голосе нотки сомнения. – Но я же не обладаю даром телекинеза.

– Тебе это и не нужно. Ведь кошмары неосязаемы, разве не так? Я имею в виду, что ты не можешь прикоснуться к ним по-настоящему. Так что, быть может, ты не можешь прикоснуться к ним и в этом случае. Возможно, чтобы добраться до них, тебе необходимо пустить в ход свое воображение. Закрой глаза и представь себе этот гобелен как тысячи тонких нитей…

Я замолкаю, потому что он уже делает это. Под нашими потрясенными взглядами он вытягивает из гобелена одну длинную пушистую нить.

– О боже… – в благоговейном изумлении восклицает Моцарт.

– Ему нужна банка! – замечает Саймон, и Луис пододвигает к нему одну из банок по столу.

Но Джуд уже направил этот кошмар по воздуху в сторону другой банки и снова сосредоточил свое внимание на гобелене, вытягивая из него вторую нить.

Однако тут возникает проблема.

– Эй, Джуд, – нервно говорит Луис. – Этот кошмар не желает оказываться в банке.

Джуд перестает вытягивать вторую нить, темно-фиолетовую. И машет свободной рукой, чтобы направить первый кошмар в банку еще раз. Кошмар движется по воздуху, но ведет себя не так, как ему положено. Вместо того чтобы нырнуть в банку, он обвивается вокруг нее.

– Они никогда не делали так прежде. – Джуд сосредоточенно щурит глаза и пытается в третий раз. И опять кошмар следует его указаниям, летя к банке, но не проскальзывает в нее, как ему положено.

На лице Джуда отражается досада, и на этот раз, когда он машет рукой, кошмар обвивается вокруг его предплечья и впечатывается в его кожу.

Наверное, это и впрямь один из путей решения проблемы.

Джуд начинает вытягивать дальше вторую нить-кошмар, но она делает то же самое, когда он пытается направить ее в другую банку. Она наотрез отказывается лететь туда.

– Что ж, это становится интересным, – говорит Иззи, окинув Джуда взглядом с головы до ног. – Хорошо еще, что у тебя высокий рост.

Джуд пропускает ее реплику мимо ушей и продолжает впитывать в себя кошмары опять, опять и опять.

За пятнадцать минут он вытягивает из гобелена что-то около пятисот кошмаров. Но проблема состоит в том, что он использовал почти каждый квадратный сантиметр своей кожи, а примерно три четверти гобелена все еще не распущены.

Собственно говоря, следующий кошмар, который он вытягивает из него – нить ярко-золотого цвета, – кружит вокруг него, ища место, где бы притулиться, и, не найдя его, начинает, извиваясь, кружиться по погребу. Саймон отскакивает с его пути, Моцарт уворачивается, когда он подлетает к ней, а Луис ныряет под стол.

– Ты это серьезно? – спрашиваю я его, нагнувшись, чтобы взглянуть на него.

На его лице нет ни тени смущения.

– Ну нет, я ни за что не стану грызть чье-то лицо.

– Это один из твоих кошмаров? – осведомляется Иззи. – Звучит жутко.

– Не жутко, а отвратительно.

К сожалению, этот кошмар все еще остается на свободе и ищет себе пристанища. К тому же Джуд вытянул из гобелена еще один, который наверняка тоже скоро начнет кружить по погребу, и нам совсем ни к чему, чтобы он выскользнул наружу через какую-нибудь щель в дверях.

Нет, я не думаю, что Джуд позволит этому случиться, но, похоже, эти штуки изворотливы.

Хотя я понятия не имею, что мне с ним делать, если я вообще смогу поймать его, все равно протягиваю к нему руку. Но в отличие от остальных наших он не пытается приблизиться ко мне. Более того, он явно старается держаться от меня как можно дальше.

Интересно, в чем же тут дело?

Но в эту минуту Джуд держит два извивающихся кошмара в левой руке и продолжает распускать гобелен правой, так что мне ясно, что я должна что-то придумать.

У меня есть еще одна идея, но она совершенно дикая. Впрочем, то же самое можно сказать обо всем, что произошло за последние два дня. Так что не все ли равно?

Я подхожу к нему и прикладываю ладонь к середине его спины. И стоило мне это сделать, как кошмары в его руках начинают тянуться ко мне.

И не только они – серая нить-кошмар, летающая по погребу, тоже устремляется прямиком ко мне.

Возможно, эта идея не так дика, как мне казалось. Я смотрю на Джуда.

– Ты доверяешь мне? – спрашиваю я.

Я запомню этот момент навсегда, потому что Джуд, который не доверяет никому, ни мгновения не колеблясь, говорит:

– Да.

И вдруг что-то резко натягивается внутри меня

Этот внезапный рывок так силен, что я отшатываюсь и врезаюсь в Джуда, который тоже только что потерял опору.

Наши взгляды встречаются, и в этот миг мою грудь наполняет тепло, подобное которому я не чувствовала никогда, и распространяется по всему моему телу. Это тепло ощущается точно так же, как Джуд, когда он обнимает меня, и его большое тело и прекрасная душа укрывают меня от всего мира. И в это мгновение, когда я чувствую его силу, решимость и твердость глубоко внутри себя самой, мне становится ясно, что сейчас произошло.

Нас соединили узы сопряжения.

Глава 87

Полезный друг

Несколько секунд я слишком потрясена, чтобы делать что-то, кроме как смотреть на Джуда с благоговейным трепетом в душе. Должно быть, он чувствует себя так же – более того, я точно знаю, что им владеет такое же чувство, потому что ощущаю это в самой глубине моей души. И он неотрывно смотрит на меня с таким же благоговением, которое, я в этом уверена, написано сейчас и на моем лице.

– Клементина, – шепчет он. – Мы что, только что…

– Вы только что что? – спрашивает Луис, высунув из-под стола голову, чтобы посмотреть, что происходит. Когда мы не отвечаем, он поворачивается к остальным. – Они только что что?

Я не обращаю на него внимания, потому что в эту минуту у меня есть намного, намного более важное дело.

– Думаю, да, так оно и есть, – шепчу я Джуду.

Выражение его лица смягчается – до сих пор такое выражение я видела у него только один раз, в танцевальном зале. А затем он протягивает ко мне руку – и, когда берет меня за руку, несколько кошмаров сползают с его кожи и ползут вверх по моему предплечью.

Джуд в тревоге пытается схватить их, вернуть обратно, но что-то подсказывает мне, что мне нечего опасаться, так что в ответ я качаю головой:

– Просто подожди.

Мы наблюдаем – причем Джуд с гораздо большей опаской, чем я, – как они по моему предплечью добираются до моего бицепса. Они не впечатываются в мою кожу, как они это делают с ним, но также не пытаются глубоко вонзиться в меня, как пытались вонзиться в некоторых остальных.

Вместо этого они обволакивают мою руку, словно обнимая, вертясь и извиваясь, пока не находят для себя самое подходящее место.

У Джуда округляются глаза, когда он наблюдает за всем этим. Когда они наконец перестают шевелиться, он бормочет:

– Они больше не могут причинить тебе вред.

– Думаю, они и не хотят причинить мне вред, – парирую я и осознаю, что подаюсь к нему. Что он для меня как магнит, притяжению которого у меня нет желания противиться.

– Офигеть, – говорит Луис, наконец уразумев, что сейчас произошло. – Вы сопряжены!

– Да, мы сопряжены, – подтверждаю я.

– Это нереально круто, – выдыхает Моцарт, широко раскрыв сияющие глаза. Я узнаю этот взгляд, потому что чувствую себя так же.

И, хотя сейчас мы заняты важным делом, от которого зависит наша жизнь, мы все же тратим несколько секунд, чтобы принять поздравления. Потому что такой момент бывает только раз в жизни, и он достоин того, чтобы тебя поздравили с ним.

Реми поздравляет меня последним, и, обняв меня, шепчет:

– Ну вот, теперь ты видишь, Кумкват? Я же говорил тебе, что с тобой все будет хорошо?

– Ты знал? – удивленно спрашиваю я.

Но он только загадочно пожимает плечами в своем духе и отходит в сторону.

Я смотрю на него, прищурив глаза, и жалею, что не могу видеть будущее так, чтобы от этого был какой-то толк, как, похоже, может он, вместо этой несуразной способности лицезреть одновременно прошлое, настоящее и будущее, которая прицепилась ко мне.

Какая мне польза от того, что мне приходится постоянно разбираться с тем, кто в комнате, где я нахожусь, находится там в настоящее время, а кто относится к прошлому или будущему? Как эта ведьма, готовящая свои зелья вон… Я замираю, вдруг осознав, что этой ведьмы там больше нет.

Что, в общем-то, пустяк, но теперь тут больше нет и сотрудника отеля, расставлявшего на полках банки с вареньем. Не говоря уже о вампире подросткового возраста из будущего, который любит использовать этот погреб для поцелуев и обнимашек с девушками. Они все исчезли.

Я снова поворачиваюсь к Джуду, который улыбается мне, продолжая разбираться с кошмарами. Я вижу его в одном экземпляре, но так было всегда. Я не хочу впадать в сентиментальность, но не могу отделаться от мысли, что это потому, что он моя пара. Он мое прошлое, мое настоящее, а теперь и мое будущее, причем таким образом, как никто другой – ни теперь, ни когда-либо потом.

Он протягивает мне еще несколько кошмаров, я помещаю их на другую мою руку и одновременно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Луиса. И не тут-то было – я по-прежнему вижу три его версии: Луиса-ребенка, нынешнего Луиса и очень тусклую и неясную версию Луиса из будущего. На секунду я возвращаюсь мыслями к тому моменту в общежитии, когда я видела его с раной в груди, из которой текла кровь. Но я подавляю это воспоминание, отгоняю его. Потому что сейчас я абсолютно ничего не могу с этим поделать, так что мне придется просто оставить все как есть.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Джуд, вытянув из гобелена еще два кошмара и протянув их мне.

Я оборачиваю их вокруг моего бицепса и отвечаю:

– Да. Со мной все просто отлично.

После последних нескольких дней, после последних нескольких лет – это необычное чувство. Но очень приятное.

Пару минут спустя Джуд протягивает мне еще примерно дюжину кошмаров – теперь, когда он занимается этим уже некоторое время, он приобретает все большую и большую сноровку. Но чем быстрее он распускает гобелен, тем быстрее заканчивается свободное место на моем теле.

Но тут я вспоминаю ту идею, которая пришла мне на ум за мгновение до того, как в нас возникли узы сопряжения. Я понятия не имею, выйдет из этого что-то или нет, но, если учесть, как хорошо кошмары теперь реагируют на меня, я склонна попробовать.

Я снова поворачиваюсь к Джуду и внимательно наблюдаю за тем, что он делает, распуская гобелен. Разобравшись, в чем тут суть, я беру два из тех кошмаров, которые он дал мне, и вешаю их в воздухе перед собой. И изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы сплести их вместе.

Они переплетаются друг с другом, но добиться этого мне было нелегко, и то, что у меня получилось, определенно смотрится весьма неприглядно.

– Что ты делаешь? – спрашивает Моцарт, подойдя достаточно близко, чтобы наблюдать, но все же сохраняя изрядное расстояние между кошмарами и собой.

– У нас заканчивается место для них. Я пытаюсь сплести их вместе опять, но получается у меня из рук вон плохо.

– Хочешь, я тебе помогу? – спрашивает Реми, подойдя достаточно близко для того, чтобы дотронуться до кошмаров.

– Я не знаю, будут ли они реагировать на тебя, – отвечаю я.

– Но попробовать все-таки стоит. – Он машет рукой, и я с изумлением вижу, как эти два кошмара переплетаются самым безупречным образом.

– Как ты это сделал? – спрашиваю я, пораженная. Даже Джуд перестает делать то, что он делает, чтобы посмотреть на работу Реми, – и, разумеется, одобрить ее.

Реми пожимает плечами.

– Кошмары и сны существуют вне времени, – объясняет он. – Поэтому людям, которые могут существовать в промежутках между временем, бывает легче манипулировать ими, чем тем, которым это не дано.

– Значит, вот что ты делаешь? Существуешь в промежутках между временем?

Он улыбается.

– Мы делаем это, Клементина. Я в этом не один.

– Ну, думаю, в этом мне придется с тобой не согласиться, если учесть, что тебе удается сплетать кошмары намного лучше, чем мне.

– Возможно. – Он берет у Джуда еще один кошмар, но странное дело – пожалуй, это самое странное, что я видела за сегодняшний день, – а это немало, – тот уносится от него так быстро, что в конце концов врезается в противоположную стену. – А может быть, тебе и мне просто достались в этой ситуации разные роли.

Он кивком показывает на две нити-кошмара, уже сплетенные вместе:

– Брось сюда еще пару кошмаров, и посмотрим, что мы можем сделать вместе.

Я делаю, как он просит, затем в изумлении смотрю, как он сплетает их легче и ловчее, чем любой мастер по изготовлению гобеленов. Но, когда Джуд пытается протянуть ему еще несколько кошмаров, они убегают от него и вместо этого обвивают мою руку.

Реми бросает на меня взгляд, как бы говорящий: «Я же тебе говорил», и я, схватив их, передаю ему.

– Какую картину ты создаешь? – спрашивает Иззи, продолжая держаться на своем прежнем месте, на безопасном расстоянии – непонятно, то ли от Реми, то ли от кошмаров.

– Я ее не создаю, – отвечает он. – Картинка на гобелене создается сама.

– Ее создаешь не ты? – удивленно спрашиваю я.

– Я волшебник времени, а не художник.

Его ответ еще больше разжигает мое любопытство, потому что он напоминает мне, что гобелен мог сделать до того, как он вышел из строя. Прежде я никогда не видела ничего, что могло бы менять то, что на нем изображено, по прихоти, вот так легко.

– Послушайте! – вдруг говорит Моцарт. Я смотрю на нее и вижу, что на ее лице написано несказанное облегчение. – То противное и пугающее чувство, которое я испытывала с тех самых пор, как мы явились сюда, совершенно прошло.

– Какое противное чувство? – недоуменно спрашивает Саймон.

– Такое, будто кто-то ходит по моей могиле. – Она содрогается. – Оно бросало меня в дрожь.

– Какое-то время здесь находился вампир-тинейджер, – объясняю я ей, – который с тех пор, как мы оказались здесь, приводил сюда новую девушку чуть ли не каждые пять минут. Ты стоишь на том самом месте, где ему больше всего нравилось целоваться и обниматься.

Она пулей отскакивает влево.

– Какого черта? Почему ты ничего мне об этом не сказала?

Я беру у Джуда несколько ярко-бирюзовых кошмаров и передаю их Реми, который добавляет их к гобелену. И впервые мне становится понятно, почему криклеры окрашены в столько разных цветов. Потому что каждый кошмар имеет свой собственный оттенок, отличный от других.

Мне хочется спросить Джуда, что собой представляют кошмары самых веселых цветов. Мне кажется, что они наиболее безобидны – что-то вроде того, что ты выходишь из дома без штанов или тебя кусает бурундук. Но я боюсь, что он скажет мне прямо противоположное, а я не хочу, чтобы он разрушил мои радужные надежды.

И я беру желтый кошмар и отправляю его Реми, который сплетает его с розовым, уже вплетенным в гобелен, и одновременно отвечаю на вопрос Моцарт:

– Потому что здесь было полно народу, и тебе в любом случае некуда было податься. К тому же недавно этот вампир пропал, и я решила, что теперь тебе ничего не грозит.

– А когда это произошло? – спрашивает Реми.

Я беру у Джуда еще несколько кошмаров и оборачиваю их вокруг моей талии, поскольку на моих руках уже почти не осталось места.

– Не знаю. А что?

Реми не отвечает, а просто неотрывно смотрит на меня. И меня осеняет.

– Ты думаешь, что наше с Джудом сопряжение… – Это все еще так для меня ново, что, произнося это слово, я немного запинаюсь. – Ты думаешь, дело в этом?

Он опять не отвечает, а только берет у меня несколько черно-зеленых кошмаров и вплетает их в гобелен.

– Не знаю, Реми. Это здорово отдает самомнением, тебе не кажется? Считать, что наши отношения могут так влиять на время и пространство? – вопрошаю я, меж тем как Джуд протягивает мне кошмар красивого алого цвета. – То есть для нас это, конечно, важно. Но для остального мира? Не думаю…

– Думаю, это зависит от того, какие магические способности у вас есть, разве не так, – перебивает меня он, махнув рукой в сторону сплетаемого им гобелена. И сразу же его цвета меняют свое расположение и начинают выглядеть приятнее для глаз.

– Ну, Джуд – Принц Кошмаров, так что, надо полагать, то, что он умеет делать, и впрямь важно. Но я всего лишь простая мантикора.

– А ты знаешь какую-то другую мантикору, которая способна видеть призраков? – Реми спокойно смотрит на меня, пока я передаю ему еще несколько кошмаров. – Или которая может видеть прошлое и будущее, как это можешь делать ты? Или которая…

– К чему ты клонишь? – спрашиваю я. Потому что я измотана, и меня обвивает целая куча кошмаров. Так что, хотя мне очень хочется узнать мнение Реми, я также хочу, чтобы все это наконец закончилось.

– Он пытается сказать, что ты не просто мантикора, – говорит Джуд, успокаивающе положив руку мне на плечо, прежде чем опять продолжить распускать гобелен. – С тобой происходит что-то еще.

– Чепуха, это не имеет смысла.

Реми вскидывает одну бровь, и в его травянисто-зеленых глазах вспыхивает лукавый блеск.

– Напомни мне, Клементина, кто твой отец?

– Что, черт возьми, ты ей сказал? – Кошмар, который Джуд вытягивает из гобелена, вдруг проносится по погребу, заставляя всех уворачиваться и пригибаться. И это тогда, когда нам наконец удалось уговорить Луиса вылезти из-под стола.

Реми смеется, примирительно вскинув руку и тем самым как бы говоря, что он никого не хотел обидеть.

– Я просто хочу сказать, что твоя ДНК происходит из двух различных источников. Наполовину ты мантикора, а наполовину…

Глава 88

Появление из гобелена

Я возвращаю кошмар, улетевший от Джуда, и одновременно чувствую, как у меня падает сердце. Потому что я не знаю даже имени своего отца, не говоря уже о том, к какому виду сверхъестественных существ он принадлежит. Я часто спрашивала о нем, когда была моложе, но никто в нашей семье не хотел мне ничего говорить.

Каролина обещала мне, что когда-нибудь мы выясним, кто он, что она найдет способ получить ответы, которые мне нужны. Но затем ее отправили в тюрьму, а Джуд разбил мне сердце, и долгое время я слишком горевала, чтобы беспокоиться о чем-либо, кроме как прожить очередной день.

– Ты действительно считаешь, что я разорвала время? – спрашиваю я, в шоке от того, к чему это может привести, и передаю ему что-то около дюжины кошмаров – включая тот, который Джуд упустил после того, как Реми спросил меня о моем отце.

– Нет, ты ничего не разрывала, – отвечает он, без видимых усилий вплетая их в гобелен. – Но ты определенно вызвала несколько смещений во времени – ты и Джуд.

– Ты говоришь о путешествиях во времени? – спрашивает Моцарт, округлив глаза, и я осознаю, что все в погребе так же заворожены этим разговором, как и я сама.

И то сказать, все это и впрямь звучит совершенно невероятно.

– Нет. – Он на секунду останавливается, обдумывая ее вопрос, и кошмары повисают, еще не до конца вплетенные в гобелен. – То есть на этот счет могут быть разные мнения. Но сам я думаю, что дело не в этом.

– А в чем? Что именно на этот счет думаешь ты? – спрашиваю я, пока Джуд передает мне еще несколько кошмаров.

Реми устремляет на меня еще один загадочный взгляд, и что-то внутри меня вдруг перемыкает, будто наступил какой-то предел.

– Послушай, я сыта по горло этой твоей хренью на тему «если-ты-хочешь-стать-джедаем-то-должна-додуматься-до-этого сама». У меня такое чувство, будто мой мозг вот-вот взорвется. Я не спала. Не ела. Вот уже пару дней я вижу все сразу в трех версиях, меня атакуют какие-то мерцающие сущности, и за последние сорок восемь часов две из моих лучших подруг погибли. Я вся в синяках, на мне полно укусов, и я только что оказалась сопряжена с Принцем Кошмаров, пока помогала ему распускать гобелен, чтобы спасти весь этот чертов остров от самых мерзких чудовищ на свете. Так что, если бы ты мог выразиться прямо и четко, это был бы просто класс.

– Кто-кто тебя атакует? – громким сценическим шепотом спрашивает Луис.

– Она сказала «мерцающие сущности», – таким же шепотом отвечает Моцарт. – Но я не знаю, что это такое.

– Призраки из будущего! – огрызаюсь на них я, но тут Джуд перестает распускать гобелен и притягивает меня к своей груди.

И, хотя мне хочется сказать, что я могу справиться с этим сама – и, вероятно, так оно и есть, – все равно так приятно на несколько секунд прижаться к его большому твердому телу и просто передохнуть. Хотя он все еще мокрый от дождя, от него все равно пахнет медом, кожей и кардамоном, и я позволяю себе вдыхать его запах, одновременно слушая мерное биение его сердце под моим ухом.

За последние полчаса столько всего произошло, что я почти утратила способность мыслить ясно. После потрясений от того, что я узнала о своем рождении и своих матерях, и после того, что Реми сказал о вызванных мною и Джудом смещениях во времени, после моего сопряжения с Джудом, меня удивляет, что я вообще все еще помню свое имя.

Джуд это понимает, потому что он шепчет:

– Мы уже почти закончили, – шепчет тихо, почти неслышно.

Я киваю, припав к его груди.

– Я знаю.

И делаю еще один глубокий вдох, чтобы втянуть внутрь себя его успокаивающий запах прежде, чем опять повернуться к Реми.

– Извини, – нехотя бормочу я.

– И ты тоже меня извини. – Он улыбается той своей улыбкой, от которой у тебя без всякой причины становится легче на душе. – Просто мне кажется, что ты можешь ответить на некоторые из этих вопросов лучше, чем я сам, – просто ты еще этого не знаешь.

– Я в этом совсем не уверена, – ворчу я.

– Зато я уверен. – Он наклоняет голову. – Однако, при всем том, мерцающие сущности – это не призраки их будущего. Это смещения во времени.

– Ладно. Значит, меня атакуют смещения во времени. – Я раздраженно вскидываю ладони. – Что это вообще значит?

Реми возвращается к плетению гобелена.

– Это значит, что все время существует одновременно, и мы просто находимся на разных временных линиях. Так что что-то в тебе и Джуде…

– Я голосую за тот факт, что они отказывались навести порядок в своих головах три гребаных года, – вступает в разговор Иззи, сидя на ступеньке старой шаткой лестницы.

Глядя на нее, Реми закатывает глаза, затем берет у меня еще несколько кошмаров.

– Иногда на некоторые вещи просто требуется время, Изадора.

– Выходит, пока они выясняют отношения, Эмбер должна терпеть, чтобы в нее бросали йо-йо? – удивляется Саймон, подняв брови.

Эмбер сердито смотрит на него.

– Справедливости ради, я не считаю, что оно было специально брошено в меня.

Саймон и Моцарт переглядываются, как бы говоря друг другу: «Ага, как же».

– О, оно однозначно было брошено специально в тебя, – прикалывается Моцарт, пока Джуд передает мне еще одну порцию кошмаров.

Он уже почти закончил распускать свой гобелен, а Реми уже почти закончил плести новый. На нем явно имеется изображение – он уже сейчас выглядит в тысячу раз лучше, чем тот, который вышел из строя, – но по какой-то непонятной причине я не могу разглядеть, что это за изображение. Впечатление почти такое, будто кто-то намеренно заблокировал его.

– Как бы то ни было… – Реми поворачивается к ним троим и закатывает глаза, – Джуд имеет дело с кошмарами, а всем известно, что сновидения существуют вне времени. Ты видишь одновременно прошлое, настоящее и будущее. Соедините эти две вещи, и вы получаете, что йо-йо, которому сотня лет, бьет кого-то из вас по ногам.

От его слов меня пронизывает шок, и я вдруг очень радуюсь тому, что Джуд только что обнимал меня, потому что все еще могу ощущать его тепло несмотря на то, что по моей спине пробегает холодок.

– Но их сопряжение произошло только двадцать минут назад, – удивляется Луис. – Каким же образом это, черт возьми, могло так расхреначить все остальное?

– Наше сопряжение ничего не нарушило. – Джуд произносит это решительно и твердо. – Оно исправило то, что было нарушено.

Он прав. Оно и впрямь исправило то, что было нарушено. Включая нас двоих.

Я вспоминаю все те разы за последние несколько дней, когда случались те или иные странные вещи.

Нас с Джудом свели в пару, ради учебного проекта по творчеству Китса, и я впервые начала видеть мерцающие сущности.

Он поцеловал меня, и лес словно сошел с ума.

Он сказал мне, что любит меня, и я начала видеть прошлое, настоящее и будущее одновременно.

И все это время происходили эти маленькие смещения во времени, все усугубляясь и усугубляясь всякий раз, когда мы снова расставались. Всякий раз, когда наше сопряжение так и не происходило.

Потому что мы всегда были предназначены друг для друга.

Всего несколько дней назад мне казалось, что Джуд это картинка-головоломка, пазл, многих фрагментов которого мне не хватало. Но теперь я понимаю, что этот пазл намного, намного обширнее, чем я думала вначале. Потому что все события последних нескольких дней, все фрагменты – все, что я видела, все, что узнала, все, что сделала, – все это находится перед моими глазами. Мне нужно только собрать картинку.

И что-то подсказывает мне, что этот гобелен поможет мне в этом.

Джуд передает мне последние нити-кошмары, и я передаю их Реми. Затем он подходит ко мне, обвивает руками мою талию, и мы смотрим, как все это сходится вместе.

Но как бы пристально я ни всматривалась в этот новый гобелен, я не могу разглядеть, что на нем изображено.

Пока внезапно у меня это не получается.

Реми заканчивает вплетать последнюю нить, и, когда он отходит назад, мы все уставляемся на портрет улыбающегося мужчины, находящийся прямо в середине нового гобелена.

– Как ты думаешь, кто это? – спрашивает Саймон Реми.

– Понятия не имею, – отвечает Реми, качая головой. – Но вид у него немного мутный и неопрятный.

– Точнее, весьма мутный и неопрятный, – поправляю его я.

– И что теперь? – спрашивает Эмбер. – Как вы собираетесь попытаться поймать всех этих…

Она осекается, широко раскрыв глаза, когда мужчина на портрете вдруг сходит с гобелена и оказывается в погребе среди нас. У него нечесаные каштановые волосы, длинная борода, темно-фиолетовая домашняя куртка, знававшая лучшие времена, и самые старые стоптанные тапочки, которые я когда-либо видела.

И он явно смотрит на нас свысока, потому что первое, что он нам говорит, это:

– Ну наконец-то. У вас, ребята, определенно ушло на это слишком много времени.

Глава 89

Еще не все потеряно

Над нами раздается еще один оглушительный раскат грома, а затем воцаряется тишина. Дождь прекращается. Ветер стихает. Молнии и гром мгновенно сходят на нет.

– Какого хрена? – восклицает Луис. – Шторм что, просто… прекратился?

– Это моя вина, – говорит мужчина с гобелена. – Мои друзья иногда могут проявлять чрезмерный энтузиазм, и какое-то время они искали меня.

– Что все это значит? – спрашивает Эмбер.

– Вы же не думали, что это, и правда, ураган, не так ли? – Он цокает языком, затем поворачивается к Саймону. – Мне казалось, что русал сообразит, что к чему.

Саймон сжимает зубы.

– Я сирена.

Мужчина машет рукой.

– Те же яйца, только в профиль, – говорит он, быстро пройдя мимо нас.

– Э-э-э, простите… – начинает Моцарт, но мужчина не удостаивает ее вниманием.

Тогда в дело вмешивается Иззи и, преградив ему путь, резко спрашивает:

– Кто вы такой, вашу мать?

– Полно, Изадора. – Он качает головой с видом отца, разочарованного в своем чаде. – Трудное детство – это не повод для сквернословия.

– Ага, а появление из гобелена – это не повод для того, чтобы быть жлобом, но вас это, похоже, не беспокоит, – парирует она.

Он только смеется.

– Ты никогда не лезла за словом в карман.

Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но вместо этого он просто проходит к столу, стоящему в центре погреба и, взяв с него рюкзак Луиса достает из его бокового кармана бутылку воды и одним долгим глотком выпивает ее.

– Я приношу свои извинения. – Он бросает на Луиса невеселый взгляд. – Прошло уже десять лет с тех пор, как я в последний раз пил воду. Или, если уж на то пошло, пил и ел хоть что-то.

– Десять лет? – повторяю я. – Вы так долго были заперты в этом гобелене?

Его лицо становится задумчивым, когда он оглядывает меня с головы до ног. Сперва я думаю, что это из-за вопроса, который я ему задала, но затем он делает шаг вперед, протянув руку:

– Вот ты где, моя дорогая Клементина. Я давно тебя ждал.

– Давно? Может, десять лет? – сухо спрашиваю я. Но не пожимаю его руку. Можете назвать меня излишне подозрительной, но нечесаные типы, выскакивающие из гобеленов, не занимают высокого места в моем списке людей, которым можно доверять. Справедливости ради стоит заметить, что этот список никогда не был длинным и быстро сокращался еще до того, как появился этот тип.

– Возможно. – Он оглядывает лица всех остальных, но дольше всего его взгляд останавливается на Джуде. – Я рад видеть тебя, мой старый друг.

Я ожидаю, что Джуд будет так же сбит с толку, как и все мы, но он кажется из всех нас самым хладнокровным. А может быть, лучше было бы сказать – наименее обеспокоенным.

– Та картинка с мантикорами, играющими в покер была просто гениальна, – говорит он ему.

– В самом деле? – Мужчина смеется. – Жаль, что я не могу поставить это себе в заслугу. Это целиком была идея Клементины. Она умница. – Он улыбается мне, как учитель улыбается особенно блестящей ученице.

Я вообще не знаю, как на это реагировать, так что просто продолжаю наблюдать за ним. Справедливости ради стоит заметить, что мы все наблюдаем за ним.

Минуту спустя он говорит:

– Извините, я отойду на минутку.

– В этом погребе только одна комната, – говорю я ему. – Здесь не так уж много мест, куда можно было бы отойти.

Он только улыбается и, отойдя в угол, исчезает. Ну, не совсем исчезает. Точнее, он скрывается за туманной завесой.

Через несколько секунд слышится звук открываемого водопроводного крана.

– Какого. Хрена? – Саймон смотрит то на угол, загороженный туманной завесой, то на Джуда. – Кто, черт возьми, этот тип? И какого хрена он полощет там горло?

– Понятия не имею, – отвечает Джуд.

– Как это? Он же только что назвал тебя своим старым другом, – говорю ему я.

– Похоже, мы с ним делили этот погреб все последние десять лет. Что до того, кто он такой, то я понятия не имею. Думаю, он тот парень, который все это время управлял этим гобеленом. Когда я был маленьким, он изображал на нем смешные картинки, чтобы смешить меня. Когда я стал старше, они сделались уже не такими смешными. – Он пожимает плечами. – Кроме этого я не имею ни малейшего представления, кто он такой и что он там делал.

– Я могу назвать тебе одну вещь, которой он не делал, – замечает Эмбер, когда за туманной завесой включается душ. – Он не принимал душ.

Уж это точно.

– И тебе никогда не приходило в голову спросить его? – Похоже, Моцарт так же изумлена этим, как и я сама.

– По правде говоря, я его никогда не видел. Мне было известно только одно – что этот гобелен постоянно меняется. Насколько я знал, картинки на нем создавали сами кошмары.

– Знаете, что? Я в этом не участвую, – изрекает Иззи, подойдя к последней полке и потянув на себя банку, которая открывает верх погреба. – Позовите меня, когда он закончит приводить себя в порядок.

– Я иду с тобой, – говорит Моцарт.

Я смотрю, как Луис поднимается по лестнице вслед за ними и пытаюсь не паниковать при виде того, каким бледным и размытым выглядит сейчас Луис из будущего.

– Послушайте, что не так? – спрашивает Джуд, когда все, кроме Реми, поднимаются по лестнице.

Я не хочу высказывать этого вслух – определенно не здесь, где это может услышать Луис, – так что я просто качаю головой.

– Иногда то, что я вижу все и вся в трех версиях, ужасно мучает меня.

– Вероятно, я могу помочь тебе с этим, – предлагает Реми. – Когда я только что получил способность видеть будущее, я тоже не мог заблокировать его. Оно оставалось перед моими глазами все время, и из-за этого – как ты наверняка и сама знаешь – трудно что-либо делать.

– Очень трудно, – соглашаюсь я. Он определенно завладел моим вниманием.

И вниманием Джуда тоже, судя по тому, как внимательно он прислушивается к нашему разговору. Реми кивает, как будто он все понимает, потому что однозначно так оно и есть.

– И теперь я проделываю одну штуку, которая помогает мне блокировать то, что мне не хочется видеть. Если хочешь, я мог бы научить тебя, как это делать.

– Ты можешь научить меня, как перестать видеть всех в этом погребе в трех версиях одновременно? – спрашиваю я. – Да, конечно!

Он кивает, затем тянет меня за собой в угол, противоположный тому, который скрыт туманной завесой.

– Я предпочитаю думать об этом как о создании двери между мной и будущим, – поясняет он. – Двери, которую я могу открывать, когда и как захочу.

– Понятно. – Что ж, это звучит разумно. – И как ты это делаешь?

Он невесело смеется.

– На самом деле я никогда раньше никого не учил, как это делать, так что будь терпелива. Но я бы посоветовал тебе выбрать что-то или – раз речь идет о твоем случае – кого-то, кого ты видишь одновременно в прошлом, настоящем и будущем.

– Я вижу так всех, кроме Джуда.

– Ясно. Тогда ты могла бы начать с меня. – Он немного отходит назад, чтобы я могла лучше видеть все три его версии: Реми, которому на вид лет четырнадцать, нынешнего Реми и наконец Реми, выглядящему лет на тридцать.

– Ты видишь сейчас три версии меня, и я хочу, чтобы ты представила себе, как закрываешь дверь либо перед прошлой моей версией, либо перед будущей.

Я начинаю делать то, что он предлагает, ведь это кажется довольно легким делом. Но даже после четырех или пяти попыток у меня все так же ничего не выходит.

– У меня ничего не получается, – разочарованно говорю я.

– Пока, – уточняет он с улыбкой. – У тебя ничего не получается пока.

– Что в лоб, что по лбу.

Он смеется.

– Начни с малого.

– Я и так начинаю с малого. Этот метод не работает.

Он склоняет голову набок и несколько секунд пристально смотрит на меня. Затем спрашивает:

– Какого рода дверь ты себе представляешь?

– Не знаю. Просто дверь.

– Этого недостаточно. Чтобы этот метод работал, ты должна точно знать, как выглядит дверь, которую ты закрываешь. Черная с затейливой резьбой? Коричневая деревянная с глазком? Белая с висящим на ней маленьким веночком? Как ты вообще можешь рассчитывать, что сможешь закрыть дверь, если не знаешь, как она выглядит.

С минуту я думаю о том, что он сказал, затем закрываю глаза и пытаюсь сделать, как он просит. Но всякий раз, когда я пытаюсь представить себе простую белую дверь, мое сознание заменяет ее окном – и не абы каким, а витражным с тремя различными цветами. Красным, лиловым и зеленым.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что каждый из этих цветов должен соответствовать определенному периоду времени, так что я произвольно решаю, что красный у меня будет соответствовать прошлому, лиловый – настоящему, а зеленый – будущему.

А затем пытаюсь закрыть это окно так, чтобы стали не видны все три версии Реми.

На это уходит несколько попыток, но в конечном итоге мне удается сделать так, чтобы не видеть его совсем, – то есть я могу заблокировать нынешнего Реми так же легко, как прошлого или будущего. И всякий раз, чтобы увидеть одного из них снова, я приоткрываю соответствующую часть моего окна.

– У тебя получилось! – восклицает Реми, когда я пытаюсь объяснить ему, что я сделала. – Это блестяще.

– Спасибо, – благодарю его я, когда звук работающего душа наконец затихает.

Джуд зовет остальных. И, когда они начинают спускаться по лестнице, я поворачиваюсь к ним и пытаюсь проделать то же самое, что только что проделала с Реми. Это требует чуть больших усилий – для каждого из них требуется свое собственное окно, – но в конечном итоге у меня все получается, так что теперь я вижу только нынешнюю версию каждого из них.

Это потрясающее чувство – как будто ужасную сенсорную перегрузку, изводившую меня, просто отключили. Я еще никогда в жизни никому не была так благодарна.

Поблагодарив Реми еще раз, и прижимаюсь к Джуду, и в этот момент раздается звук работающей электробритвы.

– Какого черта? – говорит Луис, и на лице его отражается недоумение.

– Гигиена прежде всего, – отзывается Джуд с улыбкой – с настоящей полноценной улыбкой, от которого по моему телу разбегаются электрические искры.

Да, я совершенно точно могла бы привыкнуть к этому новому Джуду.

Я поворачиваюсь к Реми, желая еще раз поблагодарить его за то, что он научил меня оставаться сфокусированной на настоящем, когда речь идет о моих друзьях. Но, повернувшись к нему, я обнаруживаю, что он тут не один.

Глава 90

Вот идет сын

Прямо за спиной Реми появилась мерцающая сущность, парнишка лет семнадцати, одетый в джинсы и поношенную черную футболку. Он высок – так же высок, как Джуд, но не так мускулист, – с черными волосами торчком, серьгами-гвоздиками в ушах и россыпью веснушек на носу.

Заметив, что я смотрю на него, он широко улыбается.

Инстинктивно я подхожу к нему ближе и замечаю, что у него разные глаза – один голубой, а другой серебристо-зеленый. И тут до меня доходит еще кое-что – я вижу его полностью в цвете в отличие от большинства других мерцающих сущностей, которые предстают передо мной частично черно-белыми. И не только это – я к тому же осознаю, что видела его и раньше, два раза. Это мальчик, которого я видела сначала в подземелье, а потом снова, уже немного подросшего, на центральной аллее под дождем, когда он был одет в пижаму с изображением тираннозавров.

Я поднимаю руку, чтобы помахать ему, и его улыбка становится еще шире.

– Похоже, ты нашла его, – говорит он мне, быстро вскинув брови.

– Кого? – недоуменно спрашиваю я.

– Ясен пень, отца. – Он кивком показывает на Джуда и на мужчину из гобелена, который только что вышел из-за своей туманной завесы.

На секунду меня парализует шок, и я шепчу:

– Как тебя зовут?

Хотя это казалось мне невозможным, его улыбка делается еще шире.

– Китс. Я был назван так в честь того самого поэта. Ну, знаешь, о нем шла речь на уроке, с которого все и началось. – Затем он машет рукой и исчезает.

– Простите, но у меня очень долго не было возможности привести себя в порядок. И должен признаться, что кожа у меня на лице стала ужасно сухой, – говорит тип из гобелена, пока я потрясенно смотрю туда, где только что стоял Китс. – Ни у кого из вас случайно нет лосьона после бритья? Он бы мне очень пригодился.

Мне хочется рассказать Джуду, что произошло, но я знаю, что для этого еще будет время. Поэтому я поворачиваюсь к мужчине из гобелена и удивленно моргаю, потому что он выглядит совсем, совсем не так, как тот, который явился сюда несколько минут назад.

Куда подевались его нечесаные космы – их сменила стильная стрижка «тейпер». Грязная выцветшая домашняя куртка уступила место деловому костюму-тройке в тонкую белую полоску с ярко-розовым галстуком с тканым узором, а место старых домашних тапочек заняли броги с декоративными вставками. О, и от его бороды не осталось и следа.

Я не знаю, как ему удалось проделать все это за пятнадцать минут, находясь в углу погреба, но магия есть магия не просто так.

– Спасибо за терпение, – говорит он нам с благодушной улыбкой, но я не могу избавиться от неловкого ощущения, что в основном он смотрит на меня.

И я не единственная, кто это заметил. Джуд явно уловил это тоже, и, хотя он и не делает никаких комментариев, но становится так, чтобы немного заслонить меня.

Мужчина из гобелена замечает это, и на лице его появляется чуть заметная недовольная гримаса. Что заставляет меня еще больше ценить стремление Джуда меня защитить. Если этот тип и впрямь полон благих намерений, то почему ему есть дело до того, где стоит моя пара?

Иззи, которой надоело его молчание, говорит:

– Так вы вообще собираетесь сказать нам, кто вы такой, или мы так и должны теряться в догадках?

– Не говоря уже о том, почему ваши друзья решили, что наслать на нас этот шторм было хорошей идеей? – добавляет Моцарт.

– Нет, вам не придется гадать, – отвечает он, слегка улыбнувшись. – Я Анри, Оракул Монро.

– Оракул? – впервые подает голос Реми. В его тоне звучит сомнение, но, когда я смотрю на него, его лицо ничего не выражает, что совершенно на него непохоже. – Вы оракул?

– Да, он самый. – Он учтиво снимает стильную шляпу, появившуюся на его голове ниоткуда, затем опять надевает ее. – И, если вначале я проявил невежливость, прошу вас простить меня. Мне очень давно не доводилось общаться с людьми. Что же до того, почему мои друзья отправили на мои поиски самонаводящийся шторм, то дело в том, что у меня не было возможности дать им о себе знать целых семнадцать лет. Думаю, им надоело искать меня обычными путями.

– Семнадцать лет? – повторяю я, подозрительно сощурив глаза. – Мне показалось, что в гобелене вы, по вашим словам, были заключены десять лет?

– Это долгая история, и я пока не готов об этом говорить. Само собой разумеется, что к этому приложила руку твоя тетя Камилла.

– Тетя? – с недоумением повторяет Луис. – Я не уверен, что вы такой уж хороший оракул, приятель. Камилла – это ее мать.

– Так ли это? – На его лице мелькает ярость, но исчезает так быстро, что я не уверена, не почудилась ли она мне.

Мне хочется спросить его, откуда он это знает, если сама я выяснила это только сейчас. Но я не хочу заводить об этом речь при всех – тем более что я еще не рассказала об этом даже моей паре, – поэтому я прикусываю язык, даже когда Анри подходит ко мне ближе.

– Не могла бы ты уделить минутку старому оракулу, Клементина?

– Думаю, это зависит от того, для чего вам нужна эта минутка, – отвечаю я, приподняв брови.

– Могу ли я пожать твою руку? – Он протягивает мне свою – и это либо жест, выражающий его расположение ко мне, либо ловушка. Но раз при этом он ни о чем меня не попросит и не делает попытки заключить со мной какую-то сделку, мне следует исходить из предположения, что это все-таки первое. Возможно.

Но как только его ладонь касается моей, мое сознание заполняет образ моей матери – матери, которая меня родила. Она на сносях, держит одну руку на своем животе и, отступив назад, любуется фреской, которую она только что написала на стене спальни.

Эта фреска – мое имя, и каждая его буква заполнена изображениями волшебных, фантастических вещей. Мне хорошо знакома эта фреска – она украшала стену моей спальни на протяжении почти десяти лет, пока мы в конечном счете не закрасили ее. Но я понятия не имела, что ее написала для меня моя родная мать.

Моя нижняя губа начинает дрожать, но я прикусываю ее. Я ни за что не позволю себе расклеиться из-за этого сейчас – только не в присутствии этого чужака.

– Я прошу прощения за то, что так резко показал тебе правду, – говорит он мне. – Однако оракулы должны разбираться со своими собственными проблемами прежде, чем пытаться принести пользу другим.

– Как это может быть вашими проблемами? – спрашиваю я. – Ведь она была моей матерью.

– Верно подмечено. – Он чуть заметно кивает. – И это заставляет тебя задуматься, не так ли?

В любое другое время да, наверняка. Но сейчас? Я устала стараться во всем разобраться и еще больше устала узнавать то, что переворачивает мой мир вверх дном. Поэтому вместо того, чтобы строить догадки относительно того, что он имеет в виду, я довольствуюсь тем, что знаю наверняка.

– Я не оракул, – говорю я ему. – Я мантикора.

– А ты в этом уверена? – Он вопросительно наклоняет голову набок. – Потому что…

Он резко замолкает, когда снаружи, прямо возле дверей погреба раздаются пронзительные скрипучие звуки.

– Черт! – Джуд немедля начинает действовать и хватает гобелен. – Реми, нам надо убраться отсюда прямо сейчас.

Но Реми уже готов. Он открывает портал в тот самый момент, когда жуткое змееподобное чудовище, от которого Луису и мне пришлось отбиваться в подземелье, срывает двери погреба с их петель.

– Подождите! Разве мы не должны сразиться с ним? – недоуменно спрашивает Эмбер. – Я думала, в этом и состояла цель восстановления этого чертова гобелена.

– Да, мы должны это сделать, – соглашается Джуд, вталкивая всех в портал, включая Анри. – Просто, по-моему, этот крошечный погреб – неподходящее место для того, чтобы сражаться.

Я не могу не согласиться с ним. В погребе некуда деться от этой твари – если она встанет в его середине, то ее змеиные руки смогут дотянуться до всех четырех его углов и до всего, что находится между ними.

Я ныряю в портал за долю секунды до того, как один из этих пальцев-змей вцепляется в меня, и выхожу из портала в танцзал две секунды спустя сама не своя от облегчения. Во всяком случае, до тех пор, пока не врезаюсь в спину Луиса.

– Эй, какого чер… – Я осекаюсь, когда до меня доходит, на что он смотрит. На что смотрят все.

Танцзал кишит чудовищами, одно страшнее другого.

Глава 91

Схватка с чудовищами

– Это что, худший из кошмаров Кафки? – ворчит Иззи, когда мы выходим из портала прямиком в ад.

Теперь, когда шторм миновал, то, что мы видим здесь, представляет собой прямой контраст безмятежной погоде, стоящей за окнами, где воздух душист и свеж, где заходит солнце и где звенит песня дрозда-отшельника.

– Забудь Кафку, – рычу я, быстро пятясь в отчаянной попытке спастись от огромного чудовища, ростом в восемь футов, похожего на таракана, с громадными клешнями на конце каждой из лап и двумя гигантскими иглами, торчащими из пасти.

Больше всего меня пугают именно эти иглы. Что в них содержится и что они могут сделать со мной? Я истошно кричу, когда эта тварь быстро мчится прямо ко мне.

– Смени обличье, Клементина! – кричит Моцарт, пускаясь бежать. На ее спине тут же вырастают громадные крылья, и она взлетает в воздух как раз вовремя, чтобы избежать нападения двух огромных криклеров, которые нацелились на нее.

Она меняет обличье не полностью – этот танцзал недостаточно велик, чтобы по нему летал гигантский дракон, но ей это и не нужно. Она кружит под самым потолком, стреляя струями огня в заполнивших зал чудовищ, но, как и следовало ожидать, стараясь не задевать криклеров. Ведь нам совсем ни к чему, чтобы здесь появился криклер размером с внедорожник. Однако, в отличие от криклеров, остальные чудовища явно не обладают способностью увеличиваться в размерах от соприкосновения с пламенем, так что, когда драконий огонь Моцарт попадает в гигантского таракана, он с шипением опрокидывается на пол.

Сперва мне кажется, что он ранен, но затем я вижу, что его брюхо состоит из какого-то огнеупорного металла. Ведь именно это и нужно миру от гигантского таракана – нужно, чтобы его еще труднее было убить. Пожалуй, это что-то новенькое по части воплощенных кошмаров.

Между тем Саймон зигзагами бегает по залу, держа в каждой руке по ножу, позаимствованному у Иззи. Криклеры бросаются к нему, и он пыряет их ножами, одного за других.

И они лопаются, как воздушные шарики.

– Как ты думаешь, это сработает с остальными чудовищами? – кричу я Джуду, пока мы оба мчимся в сторону передней части танцзала, где Иззи и Реми, стоя спина к спине, сражаются с одинаковыми монстрами.

На первый взгляд эти твари выглядят как нечто среднее между гигантскими пауками и многоножками. Они имеют огромные волосатые лапы и тысячи глаз, покрывающие их длинные тощие тела. Но затем они поворачиваются, и я обнаруживаю, что у них есть крылья, пасти, полные пилообразных зубов, и усики, сделанные из какого-то острого материала, которые они пускают в ход, чтобы колоть Реми и Иззи опять, опять и опять.

Когда мы подбегаем к ним ближе, я следую совету Моцарт и на бегу превращаюсь в мантикору. Это получается у меня не так легко и гладко, как у Моцарт – ведь для меня это только третий раз, – но я все же добиваюсь своего.

И меж тем как Джуд приходит на помощь Иззи и Реми, я несусь к мерзкой твари, напоминающей ящерицу, которая загнала Эмбер и Луиса в угол на левой стороне танцзала. Это чудовище изрыгает в них что-то вроде ядовитой черной слизи, и, судя по их виду, им бы очень не помешала помощь.

Эмбер находится в своей ипостаси феникса и пикирует на противостоящее ей чудовище, целясь в его многочисленные глаза. Но, похоже, оно не особо заботится о своих глазах, потому что ее атаки явно ничуть его не беспокоят.

Луис – в своем обличье волка – пытается атаковать костлявые тонкие лапы своего чудовища в попытке свалить его на пол. Но всякий раз, когда ему удается подобраться к чудовищу поближе, слизь этой твари летит в него, словно реактивный снаряд.

Решив, что лучше всего будет застать этого монстра врасплох, я бросаюсь на него сверху и хватаю своими когтями. Вернее, пытаюсь схватить его своими когтями. Потому что едва я подбегаю ближе, как на его спине молниеносно вырастает множество огромных шипов. Теперь оно стало похоже на дикобраза, явившегося из самого ада.

Я двигаюсь быстро, но эти шипы едва не протыкают меня насквозь – мне удается податься назад лишь в самую последнюю секунду. Но один из них все же задевает меня и оставляет длинный порез на моем животе.

Я вскрикиваю от боли, и из моей раны хлещет кровь. Единственный плюс состоит в том, что эта кровь выливается на морду этой твари, ослепив ее на достаточно долгое время, чтобы Луис поднырнул под нее и своими мощными челюстями схватил одну из ее передних лап.

Чудовище пугается, начинает метаться и вопить, издавая жуткие пронзительные звуки, от которых все мое тело ежится. А затем оно заливает Луиса целым потоком своей омерзительной черной слизи.

Я кружу над ним, чувствуя себя теперь намного увереннее, чем минуту назад. Но теперь, когда Луис выведен из игры, оно поднимает голову, хватает Эмбер своими острыми крокодильими зубами, сжимает их, и она кричит.

В панике я приземляюсь рядом с ним, и, когда оно резко поворачивается, чтобы противостоять мне, все так же держа Эмбер в своей пасти, протыкаю его своим хвостом, который – на этот раз – делает именно то, чего я желаю.

Я мотаю им и чувствую, как тело чудовища рвется, как мой хвост проделывает в нем все большую и большую дыру. Но оно не распадается, как криклеры, а я теперь застряла, сцепленная с ним.

Оно наконец отпускает Эмбер и она, наполовину летя, наполовину падая, приземляется в нескольких футах от него. После чего оно, воспользовавшись тем, что его пасть свободна, поворачивается и изрыгает обильный поток этой гадкой слизи и на меня.

Я вскрикиваю, когда она изливается на меня, потому что она обжигает, как кислота, даже через мою шерсть мантикоры. Отчаянно желая избежать нового потока этой жгучей дряни, я дергаю хвостом, и чудовище отлетает на несколько ярдов.

Я бросаюсь к Эмбер, которая, снова превратившись в человека, отползает в сторону, в то время как на нее нацеливается новая группа криклеров.

Я заслоняю ее от них, полная решимости помешать им напасть на нее теперь, когда она так изранена. Но я почти ничего не вижу, потому что у меня такое чувство, будто эта слизь выжигает мои глаза из глазниц.

Я мотаю хвостом, пытаясь удержать криклеров на расстоянии, но они знают, что я почти не вижу их. И, пользуясь этим преимуществом, спешат ко мне, пока чудовище, похожее на ящерицу, двигаясь так, будто оно цело и невредимо, бегает кругами, стремясь снова наброситься на Эмбер. Интересно, обладает ли оно способностью ящерицы к регенерации частей своего тела?

Два криклера прыгают на меня одновременно, и я падаю. Острые зубы вонзаются в мои руки, и я поднимаю их, чтобы защитить мои горло и лицо.

Я не могу не усмехнуться при мысли об этой иронии судьбы – после всего, что произошло за последние два дня, мне предстоит быть убитой существами, которые мучили меня последние три года.

Похоже, судьба имеет препаскудное чувство юмора.

Я рву криклеров зубами в последней отчаянной попытке спасти свою жизнь, но они вошли в такой раж, что ничего не замечают. Они впали в остервенение и нацелены только на одно – разорвать меня и Эмбер на куски. Я пытаюсь высвободить из-под себя свой хвост, чтобы хотя бы попытаться вонзить его в них, но я не могу достаточно хорошо двигаться, чтобы сделать это.

Эмбер опять кричит, только на сей раз ее крик очень похож на крик птицы. Я поворачиваю голову и смотрю, как она начинает взлетать опять, феникс, стремящийся возродиться из пепла. Я пытаюсь следить за ней глазами, удостовериться, что она спасется, но все вокруг начинает погружаться в черноту, и я могу думать только об одном – о Джуде.

Утрата своей пары – это одно из самых тяжких, мучительных несчастий, которые могут выпасть на долю сверхъестественного существа, и мысль о том, что ему придется пройти через это сокрушает меня еще больше, чем перспектива погибнуть. Он и так пережил слишком много, и нельзя допустить, чтобы ему была причинена еще большая боль. Я должна попытаться бороться, но по моему телу все больше начинает распространяться ощущение пустоты.

Но внезапно танцевальный зал оглашает яростный рев. Пара секунд, и криклеры отлетают назад, а затем надо мной склоняется Джуд, полураздетый, без футболки.

Его лицо покрыто царапинами, по плечу течет кровь из нескольких следов от укусов, но его глаза, вглядывающиеся в мое лицо, полны беспокойства и любви.

– Ты в порядке, Кумкват? – спрашивает он, и тон его свиреп, а глаза пылают яростью.

Сказать, что я в порядке, было бы натяжкой. Я киваю и хочу сказать ему, чтобы он посмотрел, как там Эмбер, но он уже поворачивается, чтобы противостоять чудовищам. И впервые я понимаю, что смотрю не просто на Джуда. Сейчас я однозначно смотрю на Принца Кошмаров.

Глава 92

Если вы можете увидеть это во сне, то вы можете это и убить

Первым делом он издает рев, привлекающий внимание всех в этом зале, как людей, так и чудовищ. Затем встает прямо передо мной – так он заслоняет меня от новых атак.

Джуд стоит в расслабленной позе, расставив ноги и слегка отставив руки от тела. Татуировки на его груди и руках начинают светиться и изгибаться волнами, извиваться и распространяться по всей его коже, пока весь его торс не начинает сиять, излучая магическую силу и мощь тысяч и тысяч кошмаров. По щелчку его пальцев к нему из ниоткуда прилетает порыв ветра, приводит воздух вокруг него в неистовое бурление, и температура во всем зале мгновенно падает градусов на двадцать. И тут Джуд делает так, что кошмары слетают с его кожи и, крутясь, разлетаются в стороны.

Он бы ни за что этого не сделал до того, что произошло в погребе, никогда не решился бы понадеяться на себя настолько, чтобы использовать кошмары как оружие, коим они и являются. Но что-то случилось, когда он осознал, что сделали Жаны-Болваны, что-то внутри него переключилось, и я знаю – эта демонстрация силы есть прямой результат этого.

Должно быть, чудовища видят это тоже, потому что они пятятся и недовольно ревут. Но теперь для них уже поздно. Джуд взял их на прицел, и очевидно, что он полон решимости разобраться с этим раз и навсегда.

Словно дирижер, дирижирующий какой-то мрачной симфонией, он совершает сложные движения руками, сплетая в воздухе вокруг нас защитные чары из нитей кошмаров.

Я ожидаю, что они немедля вылетят из зала, даже напрягаюсь, приготовившись к тому, что может произойти. Но вместо этого они образуют своего рода перистый барьер, кружащий вокруг нас двоих, набирая с каждым витком скорость и мощь, пока они не начинают светиться так ярко, что освещают весь зал.

И тут Джуд наносит удар.

Он машет рукой, крутит ей – и кошмары разлетаются в сотне разных направлений. Они заполняют весь зал, окружают каждое чудовище – и обвивают чудовищ, подобно кандалам.

Чудовища корчатся, извиваются, царапают пол когтями и скрежещут зубами, отчаянно пытаясь освободиться от своих астральных оков. Но кошмары сковывают их крепко. Затем Джуд описывает рукой в воздухе круг и рывком отводит ее назад. И не проходит и нескольких секунд, как кошмары начинают медленно, неуклонно подтягивать чудовищ все ближе и ближе к Джуду.

Гобелен лежит в углу зала. Реми подбегает к нему и бегом приносит его Джуду. Саймон и Моцарт, выглядящие весьма и весьма потрепанными, берут его у него и расстилают на полу у его ног.

И, хотя каждая мышца в моем теле болит, и мне отчаянно хочется остаться лежать на месте, я заставляю себя встать и подойти к Джуду. К моей паре.

Он даже не смотрит на меня – концентрация его внимания слишком велика, чтобы сделать это, – и продолжает подтягивать рычащих свирепых разъяренных чудовищ прямо к себе.

Но он все же ухитряется во второй раз спросить, в порядке ли я.

Как я уже говорила прежде, «в порядке» – это относительное понятие, тем более что я уверена в том, что несколько моих ребер сломано. Так что я отвечаю тем единственным словом, которое соответствует истине.

– Со мной все полный улет, – говорю я ему и вижу, как его глаза темнеют от беспокойства.

– Как я могу тебе помочь? – спрашивает он.

– Загони этих чудовищ в гобелен, чтобы мы могли покончить с этим. Ты знаешь, как надо это делать?

– Понятия не имею, – мрачно отвечает он.

Этого я и боялась. Мы не можем рисковать, не можем допустить, чтобы оставалась возможность, что хотя бы одно чудовище нападет на нас снова или сбежит, поэтому я делаю то единственное, что приходит мне на ум.

Я подхожу к ближайшему чудовищу, не обращая внимания на возражения Джуда. Это тварь, похожая на кальмара, от которой отбивались Иззи и я. Затем я погружаюсь в свое сознание и нахожу витражное окно, которое оно сотворило для нее.

Я открываю створку из зеленого стекла, но у этой твари нет будущего. Никакого.

Тогда я перехожу ко второй створке – сделанной из красного стекла и скрывающей прошлое. Возможно, если я смогу увидеть, как это чудовище было создано, то сумею понять, как перенести его в гобелен.

Я напрягаюсь, готовясь увидеть нашу схватку с его точки зрения. И прокручиваю все назад, прокручиваю его нападение на Иззи и меня в его камере. Затем прокручиваю дальше, видя день за днем, когда оно было полно жажды крови и больше в нем ничего не было. Кручу дальше, пока наконец не вижу свою мать.

Я замедляю прокручивание, как при воспроизведении видеозаписи, пытаясь найти тот момент, когда это чудовище появилось.

И на секунду останавливаюсь, пытаясь осмыслить, что – и кого – я только что видела на экране. Мою мать, да. Кальмарообразное чудовище, да. Но также человека, который – я в этом уверена – является не кем иным, как отцом Жан-Люка. Он однозначно темный эльф, однозначно принадлежит к мафии и у него такие же оранжевые глаза, как у Жан-Люка.

Но какого черта он делает в Школе Колдер? И на кой черт ему могли понадобиться эти чудовища? Это совершенно непонятно.

Я машу рукой, и воспроизведение видео прошлого начинается снова. Я смотрю, как он и моя мать открывают кейс, полный денег, смотрю, как за пару секунд до этого отец Жан-Люка отдает его ей и как несколько секунд спустя они пожимают друг другу руки.

Внезапно все фрагменты, которые я видела раньше, начинают обретать смысл.

Вот только… инстинкт заставляет меня прокрутить видео прошлого немного вперед, чтобы посмотреть, что произошло сразу после этого рукопожатия. И я вижу, как Камилла вдруг замечает Каролину, прятавшуюся в темном углу, пока они заключали эту сомнительную сделку.

Я вижу, что женщина, которую я считала своей матерью и бровью не ведет, как она ничем, даже движением глаз не выдает того, что знает – они здесь не одни. Но я также вижу ярость в ее глазах – и страх.

Но что-то здесь н так. С Каролиной что-то не так. Я ставлю «видео» на паузу и всматриваюсь, всматриваюсь в него. И наконец вижу его – странное свечение, следующее за каждой мерцающей сущностью. Моя мать видела не Каролину. Она видела мерцающую сущность из будущего, в котором она могла увидеть Каролину.

И тут мне все становится ясно.

Это было тем вечером, когда Джуд поцеловал меня в девятом классе. Тем вечером, когда он так боялся, что на волю вырвется кошмар. Но не было никакого кошмара – и никакой ошибки.

По крайней мере, не с его стороны.

Мы поцеловались, и на несколько мгновений время дало трещину. Я увидела свою родную мать. А Камилла увидела то, чего она вообще не должна была увидеть, то, что могло бы так никогда и не произойти. И Каролина заплатила за это самую дорогую цену.

Все хотят контролировать ситуацию – контролировать себя самих, свои жизни, иметь какой-то контроль относительно школы, в которой они учатся и мира, в котором они живут. Но грань между контролем и хаосом тонка, и ты не всегда можешь знать наверняка, где окажешься в конечном итоге.

К моим глазам подступают слезы – слезы горя, ярости, душевной муки. Я подавляю их, по крайней мере пока, потому что передо мной уже разворачиваются другие сцены.

Потому что все происходит в обратном порядке. Я прокручиваю прошлое назад и дохожу до того момента, когда это кальмарообразное чудовище куда-то увозят. Предварительно завернув его в некое подобие смирительной рубашки.

Затем я прокручиваю эту сцену еще раз, чтобы убедиться, что я действительно вижу то, о чем думаю.

Просмотрев все это дважды, я осознаю несколько вещей. Во-первых, что существо, за историей которого я наблюдаю, это не та тварь, которая находится передо мной. Я вижу прошлое ее глазами. А значит, моя мать создала не одно такое кальмарообразное чудовище, а больше. Это во‑вторых. Я была очень наивна – как и Джуд. И в‑третьих – моя мать лгала. И о многом – об очень многом.

Потому что она никогда не переносила этих чудовищ в гобелен. Нет, с тех самых пор, когда Джуд был маленьким мальчиком, она обманом заставляла его давать ей возможность создавать из собираемых им кошмаров этих чудовищ, чтобы затем продавать их самой опасной организации сверхъестественных существ в стране, а может быть, и во всем мире.

Когда все это доходит до меня, к моему горлу подступает тошнота, и мне приходится сделать над собой неимоверное усилие, чтобы меня не вывернуло наизнанку прямо здесь и сейчас.

Подавив рвотные позывы, я сосредоточиваюсь на текущей проблеме. А она состоит в том, что нас окружает чертова уйма чудовищ и что мы понятия не имеем, как перенести их в гобелен. Мы не знаем даже, возможно ли их вообще перенести в этот гобелен. Теперь я понимаю, что это могло быть просто еще одной ложью, которую моя мать скармливала Джуду.

Не зная, что еще предпринять, я прокручиваю прошлое этого чудовище все дальше и дальше, но так и не нахожу никаких подсказок.

– Ты смогла что-нибудь обнаружить? – спрашивает Джуд, и до меня впервые доходит, что он понимает, чем я занимаюсь.

– Нет, – отвечаю я, потому что сейчас не время объяснять, что я только что видела. – Но я не думаю, что чудовища могут войти в этот гобелен в своем нынешнем виде, в виде полностью сформировавших существ.

– Что ты имеешь в виду? – Он растерянно смотрит на меня. – Ведь так было всегда.

– Нет, это просто то, что тебе всегда говорили.

Он начинает задавать вопросы, но как только его концентрация ослабевает, чудовище, стоящее прямо перед ним, начинает рвать свои путы.

– Так что же нам теперь делать? – спрашивает он, снова сосредоточив внимание на чудовищах, которых он сковал.

– Думаю, мы должны сделать с ними то же самое, что ты сделал с гобеленом, – говорю я ему потому, что каких-либо других идей, лучше, чем эта, у меня нет. – Думаю, нам надо распустить этих чудовищ, один кошмар за другим.

От моих слов плечи Джуда немного никнут, и мне кажется, что это потому, что он понимает, что что-то здесь не так, ужасно не так. Что, даже если мы сумеем уничтожить этих чудовищ, за всем этим кроется нечто куда большее, чем то, что произошло сегодня.

Я успокаивающе кладу ладонь на его спину, хотя, по правде говоря, я не знаю, кого я пытаюсь успокоить – его или себя саму.

Джуд кивает и говорит:

– Хорошо. Давай попробуем.

Я смотрю в зал и вижу, что Саймон сидит рядом с Эмбер. Я рада видеть, что кто-то заботится о ней. Но все остальные выходят вперед, чтобы присоединиться к нам. Когда все они оказываются рядом, я спрашиваю Джуда:

– Ты готов?

Судя по выражению его лица, он не готов, не готов вообще. Но затем он смотрит на меня с этой своей чуть заметной улыбкой, и понимаю, что с ним все будет в порядке.

Он начинает с кальмарообразного чудовища, немного ослабив путы из кошмаров, обвитые вокруг него, но продолжая держать их наготове. Но когда он пытается распустить чудовище, как он это сделал с гобеленом, из этого ничего не выходит.

Он пытается второй раз, третий, но все так же тщетно.

– Мы могли бы попробовать пырять их ножами, – предлагает Иззи и пожимает плечами. – С криклерами это сработало.

– Думаю, у меня есть идея получше, – говорит Джуд. – Но, возможно, вы захотите встать за моей спиной.

Никого из нас не надо просить дважды, только не после того, что мы пережили за последние сорок восемь часов.

Мы также принимаем меры, чтобы защитить Саймона и Эмбер, и, когда мы оказываемся в безопасности за спиной Джуда, он закрывает глаза. Делает глубокий вдох. И резко вытягивает руки вперед.

И тут же каждый кошмар в зале распускается – включая те, что обернуты вокруг чудовищ. Как только они оказываются свободны, они в ярости бросаются бежать прямо на нас, и их глаза полны жажды крови.

– Это и был твой гениальный план? – скептически спрашивает Луис. – Потому что должен признаться, что в прежнем виде они нравились мне больше.

Джуд не обращает на него внимания и продолжает притягивать все кошмары к себе, стиснув кулаки. Но чудовища приближаются, продолжая мчаться к нам, как будто от этого зависит само их существование – впрочем, так оно и есть.

– Нам надо бежать, – предлагает Моцарт. – Разве не так?

– Этих кошмаров недостаточно, – говорит нам Джуд, и впервые на его лице появляется такое выражение, будто ему немного не по себе. – Мне их нужно больше.

– Других кошмаров здесь нет, – возражает Луис. – И, если мы так и будем ждать, эти чудовища превратят нас в мясное спагетти.

– Возьми мои, – предлагаю ему я.

Джуд ошеломленно смотрит на меня.

– Что…

– Возьми мои кошмары, – повторяю я, уточнив.

Реми вторит мне:

– И все наши.

Джуд секунду пристально смотрит на нас, словно оценивая серьезность наших намерений.

– Чего ты ждешь? – уточняет Луис. – Нам они точно ни к чему.

Джуд кивает и, простерев обе руки, опять закрывает глаза несмотря на то, что чудовища подбираются к нам все ближе и ближе.

– Скорее! Поторопись! – восклицает Моцарт.

Джуд кивает и начинает вытягивать из нас кошмары. Он вытягивает их, вытягивает, вытягивает, и я изумленно смотрю, как кошмары вытекают из нас и присоединяются к светящемуся шару из кошмаров, который он с помощью своей магической силы вращает перед собой.

Даже после всего того, что произошло в погребе, я все равно не могу не удивляться тому, как эти кошмары красивы. Я полагала, что они должны быть окрашены в темные мрачные тона, нагоняющие страх, но это не так. Очень многие из них яркие и блестят, и теперь я понимаю, о чем говорил Джуд.

Это кошмары в их самом чистом виде, и в них нет ничего страшного. Совсем. Нет, нам надо бояться не самих кошмаров, а чудовищ, которые мы создаем из них.

После того как Джуд собрал все кошмары, имеющиеся в этом зале, он щелкает пальцами, и огромный крутящийся шар, висевший перед ним, летит прямо в чудовищ – и как раз вовремя, поскольку они уже готовы наброситься на нас.

Чудовища истошно вопят, когда кошмары попадают в них и глубоко вонзаются в их тела.

А затем мы ждем, затаив дыхание, ждем того, что произойдет. Но поначалу не происходит ничего. Чудовища просто стоят, шатаясь, и впечатление почти такое, будто у них шок.

– В чем дело, – шепчет Иззи, и я вижу, что она держит в руках свои ножи, глядя то на одно чудовище, то на другое.

– Не знаю, – шепчу я в ответ.

Следует оглушительное молчание, и – первое чудовище взрывается. А затем взрываются они все. Одно за другим, и тысячи и тысячи кошмаров, из которых они были созданы, сыплются на нас сверху, как конфетти.

Глава 93

Do Not Go Gentle Into That Good Nightmare[31]– не уходи безропотно во тьму

Никаких рек крови, никаких гор мяса. Просто такое множество кошмаров, заполняющих воздух, что сквозь них ничего не видно.

По крайней мере до тех пор, пока Джуд не начинает собирать их и одного за другим отправлять в гобелен.

Я с чем-то вроде благоговейного восхищения наблюдаю, как он медленно методично очищает зал, собирая кошмары по одному. И, несмотря на все, что мы пережили, не могу не думать о том, как мне повезло быть сопряженной с таким сильным прекрасным парнем, обладающим такой магической силой.

Каким-то образом мы, вопреки всему, выдержали эту бурю. Мы научились противостоять чудовищам. Более того, мы научились противостоять им вместе. И хотя мы при этом получили раны, которые никогда не заживут, мы обрели друг друга. А я о таком и не мечтала.

Наконец Джуд отправляет в гобелен последний кошмар, и мы секунду наблюдаем за ним, ожидая, что из него появится еще один Анри. Но, похоже, это было единичное явление.

Слава богу. Потому что мне кажется, я едва могу выносить и одного этого типа. На протяжении всей этой схватки он прятался на балконе и только теперь спускается, чтобы присоединиться к нам. Поистине, ничто не может сравниться с оракулом, боящимся жить в настоящем.

Он трус.

Я снова поворачиваюсь к Джуду, чтобы посмотреть, в порядке ли он, но он уже пересек зал и стоит на коленях рядом с Эмбер и Саймоном.

Не знаю почему, но как только я вижу его, у меня холодеет кровь, и я бросаюсь бежать к ним. На бегу я лихорадочно ищу внутри себя окно Эмбер и, найдя его, пытаюсь открыть цветные створки. Но их краски блекнут еще до того, как я успеваю протянуть к ним руку – сначала зеленая, потом лиловая, пока не остается только красное стекло прошлого.

И я понимаю.

Даже до того, как я добегаю до них, я все знаю.

Знаю до того, как Саймон испускает душераздирающий крик.

Эмбер умерла.

Я быстро пробегаю последние несколько ярдов и падаю на колени рядом с Джудом.

– Что произошло? – выдыхаю я.

– Я думал, она справится, – шепчет Саймон. – Я правда так думал. То есть она была ранена – я знал, что она ранена, но она продолжала бороться, продолжала пытаться загореться, продолжала пытаться взлететь… – его голос срывается, и его прекрасные, как у всех сирен, глаза наполняются слезами. – А когда все почти закончилось, когда от нее остались только тлеющие угольки, она сказала… – Когда он замолкает на этот раз, у него вырывается всхлип. Я хочу обнять его, но внезапно рядом оказывается Моцарт. Она кладет одну руку на его спину, а другую на спину Джуда, и они трое обнимают друг друга.

И, хотя Джуд моя пара, хотя я люблю его сквозь время и пространство, сквозь сны и кошмары, несмотря ни на то, что этот мир – или грядущий – может нам преподнести, я также понимаю, что сейчас он должен быть со своими друзьями, с теми, кто был его семьей на протяжении последних трех лет.

Я немного отстраняюсь, начинаю вставать с колен, чтобы они могли остаться одни. Но Джуд быстро протягивает руку и хватается за мою, как будто это спасательный круг.

– Останься, – шепчет он.

И я остаюсь.

Эпилог

Моя дорогая Клементина

Джуд

Особенность ночных кошмаров состоит в том, что иногда они заканчиваются.

Иногда на небе занимается рассвет.

Иногда над океаном встает солнце.

И иногда, если тебе везет, девушка, которую ты любишь находит тебя прежде, чем ты полностью теряешь самого себя.

Стена, которая держала нас взаперти в школе, теперь превратилась в руины, и я сажусь на груду разбитых кирпичей и жду, когда все еще сонная Клементина доберется до меня, пробираясь по пляжу, усыпанному обломками.

Ночь – это мои владения, и я провел ее так как проводил множество ночей до этого – собирал ее кошмары, пока она спала. Но мне все равно чертовски приятно наблюдать, как она идет по песку, и знать, что она пришла сюда за мной. Что она всегда будет приходить за мной и что теперь у меня есть право – и привилегия – всегда приходить за ней.

Подойдя, она улыбается мне, и эта улыбка освещает все ее лицо. Заставляет ее голубые глаза сверкать, а лицо сиять, и я никогда, никогда не буду принимать это как должное. Путь ко всему этому был слишком тяжелым – и я никогда не перестану быть благодарным за ее упорство, за ее доброту, за ее любовь.

Когда ее покрытая следами укусов рука ложится в мою руку, это как прекрасный сон. И таким же прекрасным сном кажется мне то, что она садится рядом со мной и прижимается к моему боку. За все мою гребаную испоганенную жизнь у меня никогда не было ничего лучшего, чем этот момент, и я впитываю его – впитываю ее.

– Как ты? – спрашивает она. Ее голос тих, но ее тело, прижатое к моему, кажется крепким. Полным магической силы. Настоящим.

Гибель Эмбер – это открытая рана среди моря шрамов, но, когда я обнимаю мою пару, эта душевная мука кажется чуть менее острой, а горе – чуть более терпимым.

– Со мной все хорошо, просто замечательно, – отвечаю я, потому что это правда, и я не хочу никогда лгать Клементине.

– Да, – говорит она с печальным вдохом. – Со мной тоже.

Я прижимаю ее к себе еще теснее, пытаясь вернуть ей часть той силы, часть того чувства защищенности, которые она дарит мне.

Я не знаю, срабатывает ли это, но чувствую, как она делает долгий медленный выдох и ее тело немного расслабляется.

– Я не хочу видеть сегодня мою мать, – шепчет она. – Я не готова.

– Мы это переживем, – говорю я ей, потому что мне тоже совсем не хочется видеть ее мать. После всей той боли, которую она причинила Клементине, после того, что она сделала с Каролиной, после того, как она обманом заставляла меня давать ей материал для создания чудовищ, чтобы продавать их в качестве оружия на черном рынке, я был бы рад никогда больше ее не видеть.

Но мне не приходится выбирать. Один из многих, многих недостатков Школы Колдер – это то, что мы мало что можем выбирать. Кажется, Моцарт думает, что последние двадцать четыре часа это изменят, но сам я настроен менее оптимистично.

Как будто, подумав о директрисе нашей школы, я тем самым призвал ее, на пляже, недалеко от нас, мерцая, открывается портал.

Похоже, прибыла кавалерия.

Клементина напрягается, и я прижимаю ее к себе еще крепче. Если бы я мог избавить ее от этого, я бы это сделал. Я избавил бы ее от всего, что причиняет ей боль.

Но – кто бы мог подумать – из портала выходит не мать Клементины, а Каспиан, нагруженный аптечками для оказания первой помощи и едой. За ним следуют несколько учителей Школы Колдер, и вместе они поднимаются, увязая в песке, в верхнюю часть пляжа, меж тем как портал закрывается.

Как и все в этой школе, это кавалерия второго сорта.

– Клементина! Джуд! – кричит Каспиан, заметив нас. Он пытается ускорить шаг и падает ничком, уткнувшись лицом в большой пакет картофельных чипсов с маринованным чесноком. – Мы пришли, чтобы спасти вас!

– О, ты так это называешь? – тихо бормочу я.

Клементина тыкает меня локтем в ребра.

– Веди себя прилично, ведь он старается помочь.

Я в ответ закатываю глаза, но оставляю свой сарказм при себе, как она и просила. К тому же не Каспиан виноват в том, что последние двадцать четыре часа прошли именно так, а не иначе. Если ему хочется думать, что он спасает нас, то я далек от того, чтобы разубеждать его.

Мы смотрим, как он встает, делает два шага и опять падает.

– Пошли, – говорю я, помогая Клементине встать. – Давай спасать этих горе-спасателей.

Боюсь, если мы предоставим его самому себе, то он, чего доброго, расшибется – не говоря уже о том, что мы застрянем здесь до следующего урагана. Мы спускаемся по пляжу к ее кузену, и пока я помогаю ему встать на ноги, Клементина подбирает все припасы, которые он на своем пути уронил на песок.

– Я так рад, что вы все здесь! – восторженно восклицает он, когда мы доходим до остатков стены. – Я знаю, это было ужасно, когда вы сидели здесь без электричества, но не беспокойтесь. Скоро сюда прибудут все остальные, и мы все приведем в норму.

Если под приведением всего в норму он имеет в виду возвращение к тем паскудным порядкам, которые царили здесь прежде, то пусть лучше все остается как есть. Мы бы совершенно точно предпочли этот вариант.

– Кто такие эти остальные? И где моя… – голос Клементины срывается, но я знаю, что она собиралась сказать.

Как, ясен пень, и Каспиан.

– Твоя мать в полном порядке, честное слово, – заверяет он Клементину. – Она собиралась явиться, но некоторые проблемы, возникшие в последнюю минуту, задержали ее и моего отца на складе. Но скоро ты ее увидишь. Нам только надо всех собрать и…

На этот раз замолкает уже он сам.

– Мы нашли всех, кого смогли, – говорит ему Клементина, и голос ее звучит хрипло. – Мы перенесли все тела, которые смогли, в спортзал. Местоположение всех остальных останков отмечено. Полный их перечень есть у Дэнсона.

Она дрожит, и я знаю, что сейчас она думает об Эмбер и обо всех остальных, которым мы не смогли помочь.

– Нам надо отправить нескольких учителей на поиски Жанов-Болванов, – говорю я, успокаивающе потирая спину Клементины. – Они где-то прячутся, но многие из этих смертей – это их вина.

– Многие? – У Каспиана округляются глаза. – А сколько всего было смертей? И что именно они сделали?

Я даже не знаю, что на это ответить, так что просто качаю головой. Я знаю, что в конечном итоге мне придется рассказать об этом, но только не сейчас, когда я все еще ясно вижу то гребаное чудовище, сжавшее зубами Эмбер.

Клементина переминается с ноги на ногу, словно собирается ответить на вопрос, на который тяжело дать ответ, но прежде чем она успевает это сделать, до нас доносится голос Анри.

– О-о-о, завтрак! – Я поворачиваюсь и вижу, как Анри и двое других мужчин в бархатных домашних куртках и тапочках с монограммами неуклюже пробираются между обломками стены, направляясь на пляж. В одной руке каждый из них держит бокал с «кровавой Мэри», а в другой старомодный бумажный веер. – Мой милый мальчик, ты случайно не принес французских булочек с шоколадом? – спрашивает он Каспиана. – Я немного проголодался после всех этих партий в оракульский вист. Когда ты столько раз побеждаешь, это пробуждает аппетит.

На лицах остальных двух мужчин написано немалое раздражение, и тот, который одет в домашнюю куртку рвотного зеленого цвета, сердито ворчит:

– Я уже начинаю жалеть, что мы так усердно тебя искали.

– Усердно? А мне кажется, что вы совсем не торопились, – фыркает Анри.

– В самом деле? – огрызается второй мужчина, цвет домашней куртки которого напоминает цвет мочи. – В следующий раз мы так и оставим тебя запертым в этом коврике. И сделаем так, чтобы он оказался в таком доме, где держат несколько собак, имеющих склонность мочиться на что ни попадя.

– Вы не посмеете! – говорит Анри, выглядя глубоко оскорбленным.

– Посмотри в свой хрустальный шар, – говорит тип в рвотно-зеленом. – Он покажет тебе, что мы посмеем сделать, а что нет.

Каспиан широко раскрыл глаза, глядя то на одного из этих троих, то на другого. И я должен сказать, что если это и есть те, на предсказания которых полагается наш мир, то неудивительно, что дела в нем идут так погано.

– Что здесь происходит? – спрашивает Каспиан, глядя то на одного из них, то на другого. – Кто вы такие? Как вы попали сюда? И с какой стати мне приносить вам какие-то французские булочки?

Похоже, Анри задет этими вопросами, но прежде чем он успевает придумать колкий ответ, в нескольких футах от нас открывается еще один портал. Пару секунд спустя из него вырывается клуб мерцающего дыма, осыпав Каспиана блестками.

Тип в рвотно-зеленом удивленно отшатывается.

– Черт побери, это еще что?

– Наш самый главный спонсор, кто же еще, – фыркает Каспиан. – Она настояла на том, чтобы осмотреть кампус после шторма. Думаю, она хочет осмотреть здания и сооружения, чтобы определить, насколько большим должен быть ее взнос.

– С каких это пор у нас появились спонсоры? – в недоумении спрашивает Клементина.

– А как иначе нам, по-твоему, удалось бы так быстро вырастить обитателей нашего великолепного зверинца? – задает вопрос Каспиан. – Мадам Z не терпится его увидеть.

Клементина искоса смотрит на меня, словно спрашивая: кто ему скажет, ты или я?

Я киваю ей в знак того, что предоставляю ей сообщить эту новость, но прежде чем она успевает сказать, что зверинец накрылся медным тазом, из портала вылетает град имеющих форму буквы «Z» крупинок этого гребаного блестящего сухого корма, которым мы кормили чудовищ.

– Идите к мадам, мои золотые! – произносит низкий звучный голос. – Мадам так рада видеть вас!

И откуда ни возьмись три оставшихся Жана-Болвана подбегают к порталу и ныряют в него.

Я не уверен, их ли она звала или каких-то своих давно потерявшихся собак, но в любом случае меня так и подмывает последовать за ними, чтобы надрать им задницы раз и навсегда.

Я не делаю этого только потому, что знаю, какой ад их ждет. Посмотрим, что от них останется – и останется ли что-то вообще, когда она разберется с ними.

– Значит ли это, что чтобы найти их, нам достаточно было бросить на землю этот сухой корм? – в недоумении спрашивает Клементина.

– Это были Жаны-Болваны? – говорит Саймон, подошедший к нам со спины вместе с остальными нашими друзьями. – Может, нам последовать за ними?

– Что-то подсказывает мне, что очень скоро они снова окажутся здесь, – отвечаю я.

– Что тут происходит? – спрашивает Моцарт.

– Наконец-то на этот остров прибыл человек, обладающий хоть каким-то аристократизмом, – замечает тип в куртке цвета мочи, выпрямившись и проведя рукой по своей блестящей лысой голове.

– Может быть у нее есть профитроли, – с надеждой в голосе предполагает Анри, но я отлично знаю, что это не так.

Потому что этот голос не спутаешь ни с каким другим, я знаю, кому он принадлежит, и она не из тех, кому нравятся профитроли.

Я поворачиваюсь к Клементине.

– Мне очень жаль.

На ее лице отражается растерянность.

– О чем ты? – Но она сжимает мою руку жестом, ясно говорящим: Я-всегда-с-тобой.

Я не успеваю ответить, потому что в это мгновение из портала выходит высокая женщина в брючном костюме, расшитом серебряными блестками.

Стало быть, теперь она известна как мадам Z. Но я знал ее под другим именем. Зельда, она же мама, она же моя мать.

Та самая мать, которую я ни разу не видел и которая ни разу не связывалась со мной с тех самых пор, как десять лет назад она высадила меня на этом острове с гобеленом и наставлением больше никого не убивать. Именно так это произошло, именно так конфузно – и так ужасно.

Не могу сказать, что мне ее недоставало.

Я смотрю на нее, пока она приближается ко мне. Если не считать того, что ее светлые волосы стали совершенно седыми, она выглядит точно так же, как и прежде, вплоть до блесток на одежде и явной зацикленности на самой себе.

Она останавливается в нескольких шагах от нас, чтобы оценить ситуацию. Ее взгляд перемещается с меня на Клементину, затем на Анри. И первое, что она говорит мне за все эти десять лет, это очень язвительное:

– А я и не знала, что пришло время знакомиться родителям.

Поначалу я не понимаю, о чем она, черт побери, толкует. Но затем Анри вздыхает и говорит:

– Что ж, похоже, это больше не секрет. – Он раскрывает объятия. – Иди к папе, моя милая Клементина.

Клементина напрягается, крутя головой и глядя то на Анри, то на мою мать, как будто перед ней идет игра в пинг-понг.

– О чем вы говорите? – наконец выкрикивает она. Она хватает меня за руку и сжимает ее так сильно, что, наверное, перекрывает кровообращение, но я ее не виню. Мы думали, что все дерьмо закончилось вместе со штормом, но похоже, нам надо приготовиться к новому раунду. Но тут в ее глазах вдруг вспыхивает понимание. – Погодите…

Он тяжело вдыхает.

– Да, Клементина, так оно и есть. Мне жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом. Я планировал сделать это более деликатно, но некоторые люди… – Он сердито смотрит на мою мать, вообще не имеют представления о том, что такое деликатность.

Анри протягивает Клементине руку, но вместо того чтобы двинуться к нему, она пятится. И неудивительно. У нее еще не было времени осмыслить то, что она узнала о своей матери. Так что эта новость – это последнее, что ей сейчас нужно.

Теперь уже я сжимаю ее руку.

– Все будет хорошо, – шепчу я, так чтобы слышала только она. – Мы это переживем.

Она качает головой, как будто сама она не так уж в этом уверена. Но она перестает пятиться.

– Как вы вообще можете быть моим отцом? – спрашивает она. Но я вижу, что она верит ему – как и я сам. Если она дочь оракула, то это вполне объясняет ее способность видеть прошлое и будущее.

– Это объясняется довольно просто. У нас с твоей матерью – само собой, я говорю о твоей настоящей матери, а не о Камилле, – был… – Он замолкает, пытаясь подобрать слова.

– Роман, – договаривает тип в рвотно-зеленой куртке, отпив еще один глоток своей «кровавой Мэри». – У них был роман, она забеременела, но у них ничего не получилось. И вот что из этого вышло.

– Дело обстоит немного сложнее. – Анри сердито смотрит и на него. – Узнав, что у меня есть дочь, я прибыл сюда в поисках тебя. Камилла отказалась позволить мне видеться с тобой, а когда я сказал ей, что буду бороться за право общаться с тобой, заточила меня в тюрьму. Твоя мать умерла, рожая тебя, потому что ее мозг взорвался под действием твоей могучей магической силы, позволяющей тебе видеть прошлое и будущее. С тех пор Камилла очень боялась, что, если ты покинешь остров и обретешь свою магическую силу, то же самое случится с тобой. Я уверен, что остальное тебе известно.

Клементина издает какой-то тихий звук, тяжело привалившись ко мне. Я крепко обнимаю Клементину, чтобы удержать ее на ногах, потому что мне кажется, иначе она упадет.

– Уведи меня отсюда, – шепчет она мне.

– Уже, – отвечаю я, ведя ее наверх, туда, где заканчивается песок пляжа. Наши друзья идут за нами, причем Луис шагает по другую руку Клементины, и, судя по выражению его лица, он так же разъярен, как и я сам.

– Неужели ты даже не поздороваешься со мной, Джуд? – кричит мне вслед мадам Z, или как она там себя теперь называет.

Я не утруждаю себя ответом. Потому что пошла она в жопу, как и то, что она рассчитывает получить с помощью этого своего фарса.

– Думаю, тогда мы проделаем это по-плохому. – Она хлопает в ладоши, и до нас доносится топот двух дюжин ног, бегущих по песку.

Мы оборачиваемся и видим, как из портала выбегает более дюжины эльфийских гвардейцев.

– Какого черта? – Я заслоняю собой Клементину, готовый к схватке.

Но, похоже, их целью являемся не мы. Вместо того чтобы направиться к нам, гвардейцы хватают Анри и двух его друзей – при этом ни один из них не выглядит удивленным. Хотя они, вероятно, предвидели это.

– Эй! – кричит Клементина, протиснувшись мимо меня. – Отпустите их!

– Теперь, когда у меня имеется весь комплект? – спрашивает моя мать, подняв брови. – Ну уж нет, дорогуша, я так не думаю.

Она машет рукой, и гвардейцы тащат оракулов в сторону портала.

– Право же, Джузеппе и Фернандо, с вашей стороны было весьма любезно разыскать для меня Анри. И честь и хвала вам за этот ваш маленький шторм – я получила от волн такое удовольствие. А теперь прошу меня извинить – я удаляюсь. Этот песок портит мой педикюр.

Я бросаюсь к ней, но прежде, чем мне удается приблизиться, она исчезает в портале.

– Тебе нет нужды прибегать к насилию, любезный, – говорит Анри гвардейцу, который тащит его. – Я только хочу сначала попрощаться с моей дочерью.

Когда эльф не удостаивает его ни малейшим вниманием, я вцепляюсь в его предплечье – и получаю несколько ударов кулаками в лицо и корпус от других эльфийских гвардейцев.

В суматохе Анри вытягивает руку, словно для того, чтобы ухватиться за Клементину, но в последнюю секунду гвардеец рывком оттаскивает его, и вместо Клементины его рука врезается в Саймона.

– Со мной будет все хорошо, – кричит он, пока гвардейцы заталкивают его в портал. – Но помните! Будущее – это всего лишь бросок монеееетки.

Его голос отдается эхом, но сам он исчезает в портале.

Я бегу к порталу – мы все бежим к нему, – но эльфийские гвардейцы опережают нас, и он закрывается.

– Какого хрена? Что сейчас произошло? – говорит Иззи, похоже, так же растерявшись, как и я сам.

– Ничего хорошего, – отвечает Клементина.

– Вы хотите, чтобы я создал портал? – спрашивает Реми. – Мы можем последовать за ними.

– Мы даже не знаем, куда они направились, – возражает ему Иззи. – То, что их сопровождают эльфийские гвардейцы, вовсе не означает, что они вернулись ко Двору Темных Эльфов. А если они и впрямь находятся там, они однозначно уже будут поджидать нас, когда мы явимся туда.

– Она права, – мрачно соглашается Клементина. – Нам надо выяснить, в чем тут дело прежде, чем мы предпримем что-то еще.

– Ну, тогда ты, наверное, можешь начать с меня, – говорит Саймон, и тон у него такой странный, какого я не слышал у него никогда.

Видимо, Моцарт считает так же, потому что она резко поворачивается к нему:

– А что случилось?

– Думаю, у меня проблема, – отвечает он. – Все вдруг стало выглядеть чертовски странно. И я уверен, что это потому, что отец Клементины оставил мне подарок.

– Какой по… – Клементина в ужасе осекается, когда он достает из кармана большую золотую монету и поднимает ее так, чтобы мы могли прочесть надписи на ней.

На одной ее стороне выбито: «Любит Меня», а на другой выбито слово «Не».

– Как вы думаете, что это значит? – спрашивает он.

Я не уверен, что подразумевают эти слова, но я знаю, что означает эта монета.

– Что мы в полной заднице.

Благодарственное слово

Работа над этой книгой, первой в новой серии, была для меня одновременно и испытанием, и удовольствием, и теперь, когда она готова к выходу в свет, я должна поблагодарить многих людей, которые помогали мне на всем пути к этому.

Джастин Байлоу, самый замечательный и неустрашимый редактор, которого только можно пожелать. Спасибо тебе за твою помощь, терпение и советы, которые ты дарила мне, пока я старалась сделать так, чтобы «Приятный кошмар» получился у меня таким, как надо. Ты необыкновенна.

Эмили Сильван Ким, ты действительно самая лучшая во всех отношениях. Спасибо тебе за все.

Спасибо тебе, Лиз Пеллетье, за то, что ты подталкивала меня к тому, чтобы я написала эту книгу так, как надо, и за все, что привело меня к этому моменту. Ты невероятна.

Бриттани Циммерман, спасибо тебе за все, что ты сделала для меня и для фанатов серии книг, начало которой положила «Жажда». Я очень тебя люблю.

Спасибо тебе, Бри Арчер, за самые великолепные обложки, которые писатель может себе представить. Твоя работа всякий раз внушает мне благоговейный трепет.

Спасибо тебе, Стейси Кэнтор Абрамс, за то, что ты являешь собой самую лучшую систему поддержки и подругу, которые только можно пожелать.

Спасибо вам, Эшди Долибер и Лиззи Мейсон за то, что вы мирились с моими истерическими телефонными звонками, и за то, что у вас всегда был план. Вы замечательны, и я так рада работать с вами!

Спасибо тебе, Кертис Свелак, за то, что все эти годы ты мирилась со мной, и за то, что каким-то образом у тебя все получается. Ты самая лучшая!

И спасибо всем остальным в «Entangled» – Мередит Джонсон, Рэй Суэйн, Джессике Майгс, Ханне Линдси, Бритт Маржак, Эл Джей Андерсон, Ханне Гай, Хезер Риччо и моим бета-ридерам из «Entangled» – которые с самого начала так хорошо заботились обо мне и об этой книге. Я так вам благодарна. Я и правда работаю с самой лучшей издательской командой и знаю, как мне повезло.

Особое спасибо вам, Вероника Гонсалес, Лиз Цецо и потрясающей команде по продажам издательства «Макмиллан» за всю ту поддержку, которую они оказывали этой серии книг на протяжении всех этих лет, и вам Бет Метрик, Лекси Уинтер и Эми Лотто за то, как усердно вы работали, чтобы эти книги оказались в руках читателей.

Спасибо вам, Иден и Фиби Ким, за то, что вы самые лучшие!

Спасибо тебе, Дженн Элкинс за твою неизменную преданность. Да продлится наша дружба еще тридцать лет!

Спасибо тебе, Стефани Маркес, за твою любовь и за ту поддержку, которую ты оказывала мне на протяжении двух самых худших лет в моей жизни. Ты чудо, и я так рада, что ты нашла меня.

Спасибо моим трем мальчикам, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо вам, за то, что вы понимали меня, когда мне приходилось проводить вечера, прячась в моем кабинете, и работать вместо того, чтобы общаться с вами, за то, что вы поддерживали меня, когда вы были мне особенно необходимы, за то, что вы оставались рядом на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы самые лучшие дети, которых я когда-либо могла себе пожелать.

И наконец спасибо моим фанатам – спасибо вам, спасибо, спасибо за все ваши поддержку, энтузиазм и любовь, которые вы дарили мне на протяжении всех этих лет. У меня самые потрясающие фанаты на свете, и я благодарна вам за каждый день. Добро пожаловать в Школу Колдер – надеюсь, вы полюбите ее так же, как я сама. XOXOXOXOXO

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

1

Имя «Клементина» – отсылка к цитрусу клементин, гибриду мандарина и апельсина-королька.

2

Кофе с молоком (исп.).

3

В ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии – особая разновидность фей, предвещающих смерть. Издают пронзительные вопли, предвещающие смерть кого-то из членов рода.

4

Джон Китс (1795–1821) – выдающийся английский поэт, самый молодой из поэтов-романтиков второго поколения, включающего в себя также Байрона и Шелли.

5

«Ода к греческой вазе», перевод В. А. Комаровского «Напевы слушать сладко, но мечтать о них милей».

6

«Ода греческой урне», перевод Льва Шарапаева «Мелодии сладки, но слаще те, которые неслышны».

7

Из любовного письма Джона Китса Фанни Браун.

8

В древнегреческой мифологии божества, ответственные за создание сновидений и управление ими.

9

В оригинале песня называется F.I.N.E. Как было указано во вложении к альбому, это является аббревиатурой от «Fucked-up, insecure, neurotic, emotional». В моем переводе У.Л.Е.Т. расшифровывается как «Ущербный, легковозбудимый, егозливый, тревожный».

10

Упоминался в названии альбома группы «Битлз», вышедшего в 1967 г. «Оркестр Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера».

11

Цитрусовая культура, гибрид танжерина (один из сортов мандарина) и грейпфрута (или помело).

12

Автор отсылает к одноименной песне «Битлз».

13

Поцелуй девушку (англ.).

14

Профессиональная команда по американскому футболу, базирующаяся в Новом Орлеане.

15

Знаменитая песня о дружбе из анимационной франшизы «История игрушек».

16

Моя дорогая (фр.).

17

Побереги свои слезы (англ.).

18

Название песни «Битлз».

19

«Rocky Raccoon» – название и имя героя песни «Битлз».

20

Название американского фильма 2019 года.

21

«Посмотри, что ты заставил меня сделать» (англ.).

22

«Древнее искусство всегда лажать» (англ.).

23

Межгорная впадина в районе пустыни Мохаве в Калифорнии. Известна как самое засушливое место в США.

24

Быстрая машина (англ.).

25

Глухая ночь (англ.).

26

Гибридный цитрусовый фрукт, что-то среднее между апельсином и грейпфрутом.

27

Название песни группы «Битлз».

28

Это конец света, как мы его себе представляем (англ.).

29

Надеюсь, что ты в порядке (англ.).

30

Ученый (англ.).

31

Переиначенная строчка из стихотворения поэта Дилана Томаса – DO NOT GO GENTLE INTO THAT GOOD NIGHT (перевод Василия Бетаки).

Content

Трейси Вульф
Приятный кошмар

Пролог Ночь после ночного кошмара

Глава 1 Нет такого понятия, как быстрый побег

Глава 2 В твоем полном распоряжении колдер

Глава 3 Еще один пробует пикси‑пыльцу

Глава 4 Эльфы хуже смерти

Глава 5 Лучше поздно, чем колдер

Глава 6 Газовый фонарь в конце туннеля

Глава 7 Как карты лягут

Глава 8 Дождик, дождик, исчезни

Глава 9 Пора убираться отсюда к чертовой матери

Глава 10 Град из зубов

Глава 11 Как пишется «катастрофа»

Глава 12 Поцелуй мою Фанни

Глава 13 Мне нет до этого дела

Глава 14 Там, где есть дым, есть и Феникс

Глава 15 Прямо У.Л.Е.Т

Глава 16 Неустойчивая, как привидение

Глава 17 Срезать путь

Глава 18 Мы никогда, никогда, никогда не покинем этот остров

Глава 19 Слышны капли дождя

Глава 20 Дождик, дождик, как можно быстрее

Глава 21 Пришло время добраться до корня проблемы

Глава 22 Прячься и крадись

Глава 23 Любит не любит

Глава 24 Создание истории поцелуев

Глава 25 Старый добрый поцелуй и бегство

Глава 26 Призраки и шумы

Глава 27 Не такое уж тихое затишье перед бурей

Глава 28 Когда жизнь посылает тебе чудовищ, не останавливайся, чтобы попить лимонада

Глава 29 Чувствуешь себя подавленным в темнице

Глава 30 Почему ты такой, Джуд

Глава 31 Давайте не будем делать чудовищное месиво

Глава 32 Игры с кальмарозиллой

Глава 33 Капризный и не очень нож

Глава 34 Танцевать рок с моей мантикорой

Глава 35 Мантикора не меняет свой хвост

Глава 36 Все вот-вот запутается

Глава 37 Тату – мне, тату – тебе

Глава 38 Перестань связываться со мной

Глава 39 Вот как надо разворачивать

Глава 40 Как мама-босс

Глава 41 Ярость гобелена

Глава 42 Один гобелен стоит тысячи слов

Глава 43 Привет, Джуд

Глава 44 Я мог бы полностью запечатлеть тебя на гобелене

Глава 45 Четыре Жана-Болвана и ложь

Глава 46 Вечеринка – это такая сладкая печаль

Глава 47 Я не в настроении для этого

Глава 48 Не появляйся там призраком

Глава 49 Общежитие-крематорий

Глава 50 Опаленная скорбью

Глава 51 Поджечь боль

Глава 52 Кровь и смерть

Глава 53 Кошмар на моей улице

Глава 54 Все эти ночные кошмары

Глава 55 Целоваться и расставаться

Глава 56 Никогда не будем счастливы

Глава 57 Три страйка – и ты мертв

Глава 58 Разбивайся и учись

Глава 59 Привет, привет, вся банда в сборе

Глава 60 В шторм хорош любой портал

Глава 61 В серьезной и портальной опасности

Глава 62 Там, где есть воля, есть и волна

Глава 63 Насколько я люблю тебя? Дай мне посчитать волны

Глава 64 Пора заняться мантикорой

Глава 65 У меня совершенно другое лицо

Глава 66 Наглядное представление

Глава 67 Слезы Феникса

Глава 68 Для создания гобелена нужны двое

Глава 69 Юзу могла бы поступить и хуже

Глава 70 Время ускользает и скользит

Глава 71 Давайте не будем опять искривлять время

Глава 72 Не морочь мне голову

Глава 73 Бессоница – ведьма

Глава 74 Вычеркни меня из списка сменщиков

Глава 75 Банши этого не делала

Глава 76 Нарываешься на испуг

Глава 77 Почувствуй, как горит гобелен

Глава 78 Расправа

Глава 79 Знай, когда следует проявить страх

Глава 80 Слишком жарко, чтобы с ними можно было справиться

Глава 81 Страшным нет покоя

Глава 82 Две правды и любовь

Глава 83 Плечо, на котором можно умереть

Глава 84 Я полностью погрузилась в это дело

Глава 85 Отчаянные времена требуют отчаянных порталов

Глава 86 Стреляй по банкам

Глава 87 Полезный друг

Глава 88 Появление из гобелена

Глава 89 Еще не все потеряно

Глава 90 Вот идет сын

Глава 91 Схватка с чудовищами

Глава 92 Если вы можете увидеть это во сне, то вы можете это и убить

Глава 93 Do Not Go Gentle Into That Good Nightmare– не уходи безропотно во тьму

Эпилог Моя дорогая Клементина

Благодарственное слово

Примечания