Овалов Л. С., Жигарев Г. А., Замостьянов А. А.

Путешествия майора Пронина

© Овалов Л.С., Жигарев Г.А., Замостьянов А.А., 2024

© Алдонин С., сост., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Об этой книге

У этой книги захватывающая история. Писатель Лев Сергеевич Овалов, создатель незабываемого образа майора Пронина – советского Шерлока Холмса и Джеймса Бонда, который по проницательности и моральным качествам превосходит своих зарубежных коллег – оставил несколько неосуществлённых замыслов, черновиков, которые завещал соавторам этой книги, в то время – молодым журналистам. Там хранятся интереснейшие фабулы, во многом связанные с реальными историческими коллизиями. Некоторые из них он не успел закончить, да и сомневался – можно ли писать не только о выдуманных, но и об исторических деятелях?.. На это в советские времена для мэтров жанра военных приключений существовал негласный запрет, который нарушали крайне редко.

Эти потаённые истории долго хранились в архивной пыли, вдали от читательского внимания. Мы решили воплотить замыслы выдающегося писателя, использовав его черновики и наработки. Так получился роман «В Тегеране больше не стреляют» и небольшой рассказ «Голова Командора». Надеемся, что эти образцы классического шпионского жанра в советском духе придутся вам по душе.

Геннадий Жигарев, Арсений Замостьянов

Анна Леон. Портрет Льва Овалова

؂

В Тегеране больше не стреляют

роман

Задание с двумя неизвестными

После Сталинграда война пошла на новый лад. Как будто после затяжной зимы стало светлее. Полковнику госбезопасности Ивану Николаевичу Пронину в те дни часто снилась Победа. Торжественный голос Левитана, наши знамена, Красная площадь – и конница, конница, пролетающая по брусчатке на праздничном параде. Такой он видел Победу в те дни, когда в сонном воображении к современной фронтовой реальности примешивались воспоминания Гражданской войны.

Проснулся Пронин от яркого солнечного луча, который сквозь штору прорвался в его комнату на Кузнецком мосту. Редкая спокойная ночь дома… Как он соскучился по этому холостяцкому уюту. Старинный текинский ковер на стене, небольшая коллекция оружия, письменный стол, любимые потертые книги… А вот – потускневшая от времени гитара, подарок одной цыганской певицы, которую Пронин в свое время спас от гибели. Патефон марки «Хиз мастерс войс»… Он сыграл ключевую роль в одной предвоенной шпионской истории. Пронин потянулся, присел на кровати, спрыгнул на ковер. На столе – вчерашний недопитый чай в стакане. Он сделал несколько глотков. Немного позанимался гимнастикой – и в ванную. Пока он чередовал горячий душ с холодным – пришла Агаша. Экономка и домашний гоф-маршал. Она занимала соседнюю квартиру.

– Кофе или какао? – крикнула она ему из кухни.

Пронин выключил воду и четко ответил: «Кофе».

Пока он обтирался и, разминаясь, бегал по коридору – завтрак уже был готов. Яйца всмятку, гренки. На блюдце – порезанные куски алтайского сыра и лимонные дольки в сахаре. Кофе она подала в любимой большой чашке Пронина – в такую впору бульон наливать. Рядом торжественно поставила небольшой ковшик со свежими сливками.

– Слыхали, Иван Николаевич, Италия бурлит. После Сталинграда они тряханули своего Муссолини… Говорят, оттуда и британцы наступать будут.

– Беда с этими итальянцами. То фашизм изобретут, то эпоху Возрождения… – Пронин с аппетитом завтракал, но не забывал и отвечать на вопросы Агаши. – Ренессанс, как говорят французы, наголову разбитые проклятым Гитлером.

Когда в дверь позвонили, Пронин сразу понял, что это нарочный от наркома. В таких случаях чутьё его подводило редко. Так и есть. Сегодня к трем часам Лаврентий Палыч ожидает его в своем кабинете. Здесь, на Лубянке, в двух шагах от Кузнецкого.

Пронин хорошо знал этот просторный кабинет, затерянный в лабиринте коридоров Большого Дома. Как всегда в таких случаях, Берия на время удалил охрану. Дверь отворилась сама собой – и перед Прониным предстал сам нарком. Он с почетом встретил любимого сотрудника на пороге кабинета.

– Ну проходи, проходи, гроза дашнаков! – Берия улыбался, почти не показывая зубов.

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович, рад видеть вас в здравии.

– В полном здравии, заметь. Не отравила меня эта гадина. Она сейчас здесь, во внутренней тюрьме. Но я даже ее не допрашиваю. Противно. Довэрил это дело другим, – Берия имел в виду немецкого агента Макс – очаровательную женщину, которая чуть не убила его в Баку. Пронин был одним из немногих посвященных в это деликатное дело.

Берия по-хозяйски показал рукой на самое почетное кресло. На краю стола была сервирована легкая трапеза, без которой разговор не разговор. Чайник, кофейник, минеральная вода, печенье, баранки, сулугуни.

– Садись. И я присяду, а то сегодня набегался. Наливай себе по вкусу – чаю, кофе. Можем и вина выпить. Хотя лично мнэ сегодня нужна трезвая голова. Вечером – к товарищу Сталину.

Пронин налил себе крепкого чаю. Сам Берия предпочел кофе и тут же отправил в рот печенье.

– Я, конечно, вызвал тебя не для бакинских воспоминаний. И не для поздравлений с высокой наградой, которую ты честно заслужил.

– Не те времена, Лаврентий Павлович, чтобы поздравлять и праздновать.

– Правильно понимаешь, товарищ Пронин. Я, пожалуй, сразу к делу перейду. Ты знаешь, что в Иране сейчас размещены наши и британские войска? А в последние месяцы там появились и американцы. Они особенно полюбили железную дорогу… Устраивают свои посты возле полустанков… А власть в Тегеране формально принадлежит молодому шаху Мохаммеду Пехлеви. – Пронин кивнул. – У нэго имеется жена. Красавица Фавзия, дочь египетского короля Фуада, – Берия бросил на стол большую фотографию эффектной восточной женщины с голубыми глазами и причмокнул: – Настоящая жэнщина!

– Да, Лаврентий Павлович, если вы прикажете мне выведать тайны Тегеранского двора через ее спальню – я не откажусь.

– Но нэ в роли евнуха, конечно! – хохотнул Берия.

– Времена евнухов в Иране давно прошли.

– Да это я пошутил. Извини. Дело как раз не в этой красавице. Мухаммед, как ни странно, к ней абсолютно равнодушен. Молодой дурак! Изменять начал уже через неделю после свадьбы. А в последние годы они вообще не общаются. Как у нас говорят – развод и девичья фамилия. Она тоже хороша. Нервическая барышня оказалась. В общем, дурдом по ней плачет, а не шахский дворец. Она даже с ножом за ним гонялась…

– Понимаю, Лаврентий Павлович.

– Но в одиночестве он долго оставаться не намерен. Да и нельзя – по традиции. Получена информация – сразу из нескольких источников. Нэмцы хотят подсунуть молодому Пехлеви невест из знаменитого парфянского рода Бахтияров. Младшую зовут Сорайя Исфандияри–Бахтиари. Даже мнэ трудно произнести, а я персов много повидал. Мы же там даже революцию готовили. И нэ один раз. А ты и не пытайся, называй ее просто – Сурия. При этом ее мать – немка. И не просто немка. А русская немка. Ты понимаешь задачу? Надо объяснять?

– Хорошо бы, Лаврентий Павлович.

– Девчонке всего шестнадцать лэт. Но характер бойкий. Тоже красавица, мэжду прочим, но с зелеными глазами. Уж поверь мне, пэрсик, настоящий спелый пэрсик! – Берия бросил на стол еще одну фотографию. – Когда-то жила в Персии. Ведь ее отец был крупной фигурой лет 15 назад… Но все они давно забыли свои родные пенаты. Учились сестрицы в Швейцарии. Как, кстати, и Мохаммед. Только на несколько лет позже, конечно. Он в те годы был тот еще ходок. Да и сейчас всё при нем осталось. Ему не нравятся классические восточные красавицы. Любит женщин активных, спортивных. Есть информация о романах с балеринами и даже с одной акробаткой, – Берия усмехнулся. – Эта Сурия, думаю, будет в его вкусе. А что касается старшей сестры, Арзу… Тут задание будет такое. Ее должен соблазнить кто-нибудь из наших офицеров. Подбери там подходяшего ловеласа. Выбор будет что надо. Ну, всю информацию ты получишь. Время на подготовку будет. Спешить не станем. Кстати, обе сестрички отлично говорят по-русски.

– Ну, слава богу! Я-то по персидски – ни бум-бум.

– Ничего. Там многие говорят по-русски и по-немецки, ты нэ будешь ощущать дискомфорт. Ситуация очень простая. Немцы понимают, что сейчас Иран для них закрыт. И хотят открыть его через альков шаха. Но прибудет она туда из Швейцарии транзитом через Италию. Вместе с мамашей и с нэсколькими слугами. В иранский порт Бендер–Ленге. Его сейчас контролируют англичане. Но и наши военные советники там имеются. И разведка, конечно. Твоя задача – познакомиться с ними уже в порту. Ты торговый представитель СССР, большая шишка. Прилетишь сначала в Тебриз, там наши кругом. А потом – в этот самый порт. Оттуда, уже с ними – в Тегеран. Возглавишь на время всю резидентуру в Иране. Сдэлай так, чтобы эти дамочки вспомнили, что они именно русские немцы. Надо полностью скомпрометировать гитлеровскую Германию в их глазах. После Сталинграда это не так уж трудно. Особенно для такого аса, как ты. Нам надо, чтобы эта девчонка стала нэ просто женой шаха, а той шеей, которая вэртит головой. И вэртит в выгодном для нас направлении.

– Задачу понял.

– Понял, да нэ всю. Сейчас планируется встреча лидеров Большой Тройки. Где они встретятся – пока неизвестно. Но очень возможно, что в Тегеране. Туда лично в любой момент может прибыть товарищ Сталин. Его охрана – это еще одна твоя задача. Связь будем держать постоянно. По вопросам, которые касаются товарища Сталина, – напрямую со мной.

– Не впервой, Лаврентий Павлович, – Пронин улыбнулся.

– Теперь о совсэм хорошем. Будет у тебя там верный помощник. Хосе Альварес. Вы немного знакомы по Москве. Опытный разведчик, испанец. Там будет работать под странствующего миллионера, который как бы заигрывает и с Советским Союзом, и с Ираном. Москва его спасла, но у нас трудно быть магнатом. Такая вот легенда. А вообще он парень боевой, – Берия улыбнулся. На этот раз широко. – Но это еще не всё. Ты там как эмиссар Совнаркома будешь представлять шаху и всему честному народу нашу культурную программу. Балет, цирк. Артисты уже в Тегеране. Тебя ждут не дождутся. Это поможет создать нужную атмосферу, наладить отношения с шахом, да и вообще с местной верхушкой. Понимаешь?

– Чего же тут непонятного?

– Это очень хорошо, что ты не нэрвничаешь, – Берия поднял вверх указательный палец. – Ты и в Баку не нэрвничал. И всё хорошо получилось. Там тебя, я помню, в ногу ранило. Заживает?

– Подлечили, Лаврентий Павлович, всё в порядке. Хромаю слегка и скорее для вида.

– Это хорошо, что для вида. Но я еще не всё задания тебе объяснил. Ты понял про американцев?

– Понял, Лаврентий Павлович.

Берия подлил себе кофе.

– Многовато их там стало. Если ты их нэмного скомпрометируешь – лично я буду тебе благодарен.

Пронин пожал плечами:

– И это мне не впервой, Лаврентий Павлович. Дадите время – займемся и американцами.

– Во времени я тебя пока не ограничиваю. Пока! Как всё обернется через месяц или два – гарантировать нэ могу. Война. Тебе сейчас на квартиру целый ящик завезут со всякими фотографиями и вырезками про всю эту публику и про Тегеран. Но и я тэбя из кабинета без подарка не выпущу.

Берия, покряхтывая, встал, подошел к шкафу, открыл дверцы и достал старую зеленую бутылку, запечатанную сургучом.

– Трофей! Прямо как из «Тысячи и одной ночи». Паулюс возил с собой коллекцию старинных вин. Эта бутылка из его собрания. В Сталинграде наши разведчики захватили ее еще до капитуляции этого Паулюса. Посмотри на бутылку. Италия. 1790 год. Понимаешь?

– Разъясните, Лаврентий Павлович.

– В том году наши Измаил взяли. Вот и для тебя пускай этот Персидский поход закончится так же удачно, как для Суворова – взятие Измаила. А персы, как известно, заклятые соседи турок, – Берия улыбнулся.

Пронин чинно принял подарок:

– Спасибо, Лаврентий Павлович.

– Только не пэй это вино. Пускай и у тебя будет коллекция. Не хуже, чем у этого Паулюса. Кстати, знаешь, как мы решили назвать эту операцию? Ту самую, в которой ты сыграешь главную роль?

– Лаврентий Павлович, ну, я же не гадалка… И в мыслях читать пока не научился, как Вольф Мессинг.

– А назвали мы её метко и красочно. Операция «Сват».

Берия захохотал. Это слово почему-то смешило его:

– «Сват»! Неплохо, а?

Пронин возвращался домой пешком. Хотелось прогуляться, продышаться… «Самое трудно – эти две дамочки. Сурия, Арзу… Кто я для них? А, может, они пронемецки настроены? А может, вообще – дурёхи. Вот тебе и уравнение с двумя неизвестными. А решать его необходимо. И без раскачки».

Персидские мотивы

Следующий вечер Пронин проводил уже в Баку. Ужинал он на квартире Мосолова. А ночью – самолёт. Полёт из Баку в Тегеран прошёл безукоризненно. У трапа Пронина, разодетого в шикарный штатский летний костюм, встречали офицеры – все сплошь с курскими или калужскими лицами. В зале ожидания он приметил группу англичан – несколько офицеров и молодой падре в черном облачении.

Первого настоящего иранца Пронин встретил только через полчаса после приземления. Это был дворник, мелахнолически подметавший дворик перед аэродромом. А вокруг крутились командиры Красной армии, британские офицеры и советские люди в штатском, пришедшие сюда специально, чтобы поприветствовать Пронина.

После тряски в самолете мысли в голове крутились неожиданные. «Вот ведь, даже во время такой войны нашлись и у России-матушки силы, чтобы вот так играючи занять страну, которая еще недавно считалась империей!» – думал Пронин с гордостью. – Правда, и англичане нам в этом деле помогли. Конечно, ради собственных интересов. Что ж, будем союзниками. До поры, до времени».

Окраина Тегерана, по сравнению с Баку, выглядела по-нищенски. Пронин как будто попал в позапрошлый век. Какие-то попрашайки, оборванцы… Выделялись только офицеры и редкие местные богачи – купцы-азербайджанцы, чинно гулявшие по городу в окружении клерков и охранников, разъезжавшие по улицам на немецких машинах, а по речной глади – на немецких катерах.

Полёт из Баку в Тегеран прошёл безукоризненно

Странная держава Иран. Пронин и по книгам знал, и воочию убедился, что в этой стране каким-то образом исламский фанатизм уживался и с любовью местной элиты к европейскому образу жизни, и с уважением к своей персидской древности, к империи Ахеменидов, к Киру Великому и к религиям, которые рождались на этой земле. Странно! Но, быть может, такой и должна быть настоящая империя? А это все-таки империя с традицией почти на три тысячи лет.

Возле аэродрома, в тихом и бедноватом ресторане, к Пронину подсел Альварес – крупный, начинающий седеть брюнет, аккуратно зачесывающий волосы назад и чем-то их смазывающий. Бриолин, что ли? Пронин плохо разбирался в этих парфюмерных средствах. Как большинство испанцев, Альварес мимикой предварял любое свое высказывание. Иногда это получалось комично. Пронин немного знал его еще по Москве – и, конечно, они обнялись, как старые товарищи.

Альварес тут же, без прелюдий, перешел на «ты».

– Я здесь уже не первый месяц, Иван, и скажу тебе, этот шах просто слабак.

– Понятное дело, опыта нет…

– Один русский мне говорил: двадцать лет, ума нет – и не будет. Тридцать лет, денег нет – и не будет. Сорок лет, жены нет – и не будет. Неплохо сказано? – Альварес захохотал и потребовал вина. – Выпьем за встречу? Вот уж не ожидал, что именно в Иране тебя снова увижу!

– Жаль, что не в Испании.

– Жаль. Но мы ее обязательно освободим. Правда, Иван?

– Конечно!

Они чокнулись массивными стаканами, в которых здесь подавали и чай, и вино, и любые другие напитки.

– А теперь расскажи в двух словах, как здесь относятся к русским?

– Одно могу сказать сразу: гораздо лучше, чем к англичанам. – Альварес снова громко захохотал. – Здесь русские живут давно. Одна казачья гвардия шаха чего стоит. Ведь это они привели к власти династию Пехлеви! К тому же в Иране полно азербайджанцев и армян. Многие из них говорят по-русски и тянутся к Советскому Союзу.

– Тянутся… – повторил Пронин. – Любо-дорого послушать.

– Ну, конечно, не всё так радужно. Немцев прогнали, англичан обливают презрением, но американцы здесь в последнее время расшумелись. Зачастили к шаху, к его генералам. Это мне не нравится. Тебе, я слышал, шикарный особняк приготовили. Ценят! – Альварес быстро перескакивал с одной темы на другую. – Я тут в гостинице устроился. Хоть и дорогие апартаменты, а не так удобно. Ты не против, если я через недельку к тебе переселюсь? Вдвоем веселее.

– А почему через недельку? Переезжай сразу.

– Нет. Это было бы наглостью. Ты должен освоиться здесь, осмотреться. В первые дни я стал бы тебе помехой.

– Да ты, оказывается, еще и деликатен! – Пронин похлопал Альвареса по плечу.

Но вот подоспела посольская машина – и друзей вволю повозили по центру иранской столицы. Перед Прониным открылся древний город. Они увидели огромный восточный базар, приметили огромные купола мечети Святой Фатимы и ворота огромного дворцового комплекса Саадабад, в котором Пронину придется бывать почти каждый день.

Представителю советского наркомата торговли от щедрот шаха выделили двухэтажный особняк с фруктовым садом. Целую виллу! Во дворе располагалась кухня. Туда два раза в день наведывался повар, рекомендованный самим Мохаммедом Пехлеви. Проверенный человек, которого рекомендовали и товарищи из НКВД. Он готовил для Пронина обед и ужин.

В доме имелось две спальни, но Пронин по привычке устроился в гостиной, на диване. Чтобы всё было рядом, под рукой. Расположил чемодан в шкафу, налил себе из графина воды. Жарко! В другом графине имелся какой-то сладкий охлажденный напиток типа нашего лимонада. Но Пронину хотелось обыкновенной воды, даже негазированной.

После дороги и от зноя мысли в голове путались, но надо было сориентироваться – куда он попал? Личных наблюдений пока было немного, но материала для раздумий хватало.

Иран, оккупированный британскими и советскими войсками, стал полем тайного сражения сразу нескольких разведок. Во-первых, союзники не собирались друг с другом играть в открытую и делиться всеми секретами – и продолжали напряженную борьбу с прицелом и на послевоенные годы.

Во-вторых, со времен Реза Пехлеви, любившего вспоминать арийское происхождение персов, в Иране жили и работали немцы. И, конечно, не только инженеры и ученые, но и глубоко законспирированные рыцари плаща и кинжала. Пехлеви опасался британской и советской экспансии, считал, что немцы до Ирана не дойдут, не проглотят его страну – и опирался на них, сохраняя независимость от Москвы и Лондона. Это началось еще до прихода Гитлера к власти, а при нацистах только усилилось… Правда, 22 июня 1941 года смешало ему карты: становиться прямым союзником фюрера шах не собирался и большой войны с северным соседом не хотел. Побаивался русских танков.

Когда, под давлением Лондона и Москвы, Тегеран выслал за пределы страны большинство немцев, шпионы, конечно, постарались затеряться в персидских городах. Для них пришло время наиболее острой тайной войны с русскими и британцами… Действовали в Иране и тайные исламские организации, и сионисты, боровшиеся за восстановления еврейского государства в Иерусалиме…

Наконец, казаки, издавна жившие в Персии. Именно они когда-то – еще в 1920-е годы – возвели на шахский престол тогда ещё молодого и отважного Резу-хана. Они уважали его за решительность и щедрость, он отвечал им тем же. Первые казаки появились в этих краях еще в екатерининские времена. Это были вольные конники, главным образом – «лыцари» запорожского войска, недовольные политикой России. Многие их них сохранили верность старой веры, отвергая никонианство. Некоторые приняли ислам. Век спустя, в 70-е годы XIX века, персидский шах Насер ад-Дин побывал в России. Его восхитила джигитовка казаков, служивших в охране российского императора… Он попросил «белого царя» направить в Персию русских офицеров для создания и обучения персидской казачьей кавалерии. С тех пор в Тегеране появилась казачья бригада. Там служили и русские, и персы, но заправляли природные казаки с берегов Дона. После Гражданской войны их ряды пополнились казаками, не примирившимися с советской властью. Правда, таких в Персии осело немного. Пронин знал, что среди персидских казаков есть и ярые противники советской власти, и сторонники Советского Союза, которые восхищались Красной армией. На этом обязательно нужно было сыграть!

Пронин понимал, что ему нужно учитывать действия всех секретных сил, бурливших в Персии, как подземные речные потоки. А лучше – познакомиться с представителями каждой из них. И действовать нужно не в одиночку, а во главе группы – с опорой на профессионалов, которые давно обжились на Востоке и работали на Советский Союз.

Он составил план на ближайшие дни. Завтра – в порт Бендер-Ленге. Как раз завтра туда прибывают сестрицы с их очаровательной мамашей. И он просто обязан с ними познакомиться.

Послезавтра – представление советской культурной программы в присутствии шаха. Для Пронина – своего рода премьера.

В тот же день, если получится – прием у местного магната, знаменитого торговца коврами. Пронин знал о нем немало: еврей отчасти с сирийскими, отчасти с одесскими корнями. Немного понимает по-русски. Одно время даже подбрасывал денег арабским коммунистам. Так что Пронина и Альвареса в этой компании ждут. Будут там, скорее всего, и наши золотые рыбки…

В конце бурного дня Пронин решил прогуляться, вышел в сад – размяться на свежем воздухе. Шахский повар принес сегодня замечательный, но уж очень жирный обед… Иван Николаевич несколько раз отжался, упершись руками в низкую лавку. И, видно, вспугнул кого-то в кустах. Он присел на корточки, присвистнул. Из листвы показалась длинная оскаленная морда. Пронин легонько хлопнул в ладоши. Из кустов выпрыгнула собака – видно, еще молодая, но уже немало повидавшая на своем бродячем веку. Первоклассная дворняга серого цвета, не похожая ни на одну из благородных собачьих пород. В морде – что-то от овчарки, но посадка другая. Шерсть длинная, пушистая.

– Шарик! – позвал Пронин. – Шарик, ко мне!

Собака с охотой подошла к нему. «А глаза-то голодные, и хромает на одну заднюю лапу». Пронин побежал на кухню, отрезал кусок колбасы – московской «Любительской», из посольства. Шарик уже стоял на ступеньках и ждал его. Услышав шаги Пронина, он так завилял хвостом, что уронил портфель, который Пронин оставил на ступеньках.

– Шарик! А ну попробуй московской колбаски.

Он сразу доверился этому большому и доброму человеку. И «Любительскую» съел с удовольствием, в одно мгновение. Он даже дал Пронину осмотреть себя. Блох у него не было. Зато лапу кто-то искалечил ножом… И совсем недавно. На собаках заживает быстро, а у Шарика из лапы еще сочилась кровь.

– Ничего, друг, подлечимся, – Пронин достал йоду, принес еще колбаски. Промыл рану, закапал туда йода и забинтовал лапу. Шарик стоически переносил все эти процедуры, еще раз подкрепившись московской колбасой.

– Вот подлечимся и будем учиться. Я сделаю из тебя настоящую собаку.

Шарик, благодарно глядя на Пронина, лизнул его в нос. Он был понятливым псом. Нужно было уходить… Пронин отвел Шарика в нежилую комнату, примыкавшую к прихожей. Там стояло старое кресло. Туда же он принес миску молока и пару костей, которые нашел на кухне.

– Сейчас я усну на несколько часов. Так что сразу всё не съедай и не выпивай. И главное – не сдирай бинт. Ты же понимаешь по-русски?

Командировка началась с этой находки: Пронин неожиданно обрёл нового друга.

Немного повозившись с Шариком, он направился в душевую, потом, посвежевший, переоделся в новенький халат, предоставленный гостеприимными хозяевами, прилег, чтобы продолжить рассуждения, но сразу провалился в глубокий сон.

…Порт Бендер-Ленге напоминал Тебриз – и обилием попрошаек на улицах, и облупленными фасадами. Только красноармейцев там было гораздо меньше, а английских военных – куда больше. Чем ближе к морю – тем пестрее и многолюднее толпа. Дышать нечем! Но Пронин прибыл туда с личным водителем, в роскошном «Мерседесе». За ними на всякий случай следовал и второй посольский «Мерседес» – для гостей. Вдруг Пронину удастся сразу взять трех дам под свое крылышко?

Пароход «Святой Пантелеимон» прибывал ровно в полдень. С одиннадцати часов Пронин прогуливался по порту. Зашел в грязноватый ресторанчик, где сразу услышал азербайджанскую речь. Перекусил. Прогулялся по саду, весьма замусоренному. Однако в гуще сада обнаружил огороженный павильон. Оказалось, это дорогой ресторан «для избранных». Там любит ужинать английский генерал! Денег у Пронина имелось немало, и он решил рискнуть. Потребовал, чтобы его пропустили в этот закрытый павильон, нашел повара-армянина, немного говорившего по-русски. Объяснил, что он торговый представитель Совнаркома. Щедро заплатил метрдотелю и забронировал себе лучший столик.

– Французское шампанское у вас имеется? – спросил он повара.

– Есть «Клико», дорогой гражданин. И водка тутовая есть.

Что ж, день начинался неплохо.

Он поспешил к пароходу. Водитель Василич из посольства – двухметровый здоровяк, с трудом умещавшийся в автомобиле – умело растолкал всех встречающих, пролагая путь для Пронина. Иван Николаевич в белоснежном костюме и не менее белоснежной летней шляпе, с роскошным букетом в руках не спеша пробирался к трапу. Два других букета держал в своих ручищах водитель.

Мимо проходили коммивояжеры, британские офицеры и военные инженеры, персидские торговцы… Трех красавиц Пронин заметил сразу, издалека. И немедленно бросился к ним навстречу. Один за другим вручил всем троим по букету, перецеловал ручки. Всех одарил своими визитными карточками.

– О, вы из Советского Союза! – обрадовалась Эва Карл, мать двух красавиц. – Это замечательно. В наше время если и можно кому-то доверять, то только советским чиновникам. Вот иранцы обещали нас встретить, а что-то их не видно.

– Опаздывают, как всегда, – сказала старшая сестра, Арзу. – Как будто ты забыла восточные манеры?

Пронину сразу понравилась младшенькая. Сурия смотрела на него смиренно и лукаво. Василич виртуозно отсек из от толпы и вывел на свободное пространство. Там можно было поговорить.

– Я предлагаю вам интересную автомобильную поездку до Тегерана. Ведь вы давненько не были в Иране. Там вам уже приготовлены покои в шахском дворце… А пока предлагаю немного отдохнуть с дороги в местном ресторане.

– С вашей стороны это очень любезно. Предложение принимается, – улыбнулась маменька. Арзу немного надула губки, а Сурия улыбнулась.

– Как вас зовут? – переспросила Эва.

– Пронин. Иван Николаевич Пронин.

Своим багажом они абсолютно не интересовались. По старой вельможной привычке не сомневались, что слуги всё доставят, куда надо. Пронин очаровал их шампанским и велеречивыми тостами. Понравился им и пышный, свежайший торт с цукатами, который так хорошо было запивать холодным брютом «Клико».

В Тегеран они отправились так: в первом авто – Пронин и Эва, во втором – Арзу и Сурия. После ресторана обе они непрестанно хихикали и подшучивали друг над дружкой, как дети.

– Вот, вернулись дети на родину. На родину своего отца, – сказала Эва Пронину вполне доверительно. – Возможно, найдут здесь свою судьбу… А моя настоящая родина даже не Германия, а Россия. И здесь я задержусь ненадолго. Может быть, на неделю. Осмотрюсь. Мне нужно убедиться, что моих дочерей здесь принимают достойно. А потом у меня дела в Латинской Америке. Так что мне предстоит долгое плавание…

– Искренне желаю вам благополучного и счастливого морского пути…

– Я опытная путешественница, за меня не волнуйтесь. А вот за Арзу и Сорайю… Вы производите впечатление надежного человека. И вообще я люблю русских… Прошу вас, возьмите их под своё покровительство! Прямо с сегодняшнего дня. Почаще посещайте их во дворце. С вашим положением вы будете туда вхожи. И поглядите, чтобы их не обижали… Хорошо?

– Договорились, – ответил Пронин почти равнодушно, а в душе ликовал. В первые дни в Иране ему откровенно везло. Судьба сдавала ему веские козыри. Теперь нужно было только воспользоваться этой удачей.

Первый выстрел

Нет лучшего способа, чтобы почувствовать дух города и получше узнать древнюю цивилизацию, чем поход на базар и в цирюльню. На следующий день после знакомства с семейством Исфандияри Пронин с утра решился на одинокий променад. Без Альвареса и без посольских. В Москве он иногда брился в парикмахерской, но чаще – самостоятельно, старенькой опасной бритвой «Золинген», которую добыл в качестве трофея ещё в Первую мировую. Она служила ему и в командировках. Но сегодня с утра он только принял ванну – и не побрился. Таким и явился в базарные ряды. Фрукты и овощи его мало интересовали – их и так в Иране повсюду полно. Его привлекали старинные медные лампы и кувшины – на все вкусы, как в восточных сказках. Он немного понаблюдал, как персы торгуются, упоминая риалы и туманы, купил со скуки медную безделушку – небольшое изображение тигра. А потом немного побродил по городу – и нашел цирюльню, старую тегеранскую парикмахерскую. Там пахло паром и чем-то сладким. Цирюльник замахал руками, предлагая Пронину зайти в кабину и занять место на удобном лежаке, который покрыли свежей простыней. Жарковато было в этой цирюльне! Пронин разделся до майки и трусов и лёг. Перс лет сорока принялся ловко натачивать старую бритву – огромную, кривую, как сабля, видимо, местного производства. Чекист невольно подумал: «Одно неверное движение – и конец. Что напишут в газетах? Торговый представитель Совнаркома погиб в тегеранской цирюльне. Хорошая завязка для анекдота». Цирюльник чиркнул спичкой – и заработала его печка, на которой кипятились влажные полотенца, вроде нашенских вафельных. Он стал отпаривать лицо и шею клиента, накладывая на него горячие мокрые полотенца. Пронин почувствовал себя, как в парной, на полке. Пользоваться мылом цирюльник не собирался. Брил на пару и только на пару. Когда клиент, как сказали бы у нас, дошёл до кондиции, иранец начал аккуратно брить Пронину шею, щёки, подбородок… Действовал он спокойно, уверенно. Да и пар делал своё дело. Иван Николаевич не ощущал никакого дискомфорта – как будто его намылили. Цирюльник подставил ему зеркало. Пронин кивнул, мол, всё хорошо. Тогда мастер указал ему на свои волосы – темно-рыжие, аккуратно подкрашенные хной. Пронин замотал головой и громко произнес: «Нет, нет!» И, оставшись седовато-русым, щедро расплатился и вышел на улицу. Замечательно! Он прочувствовал, что такое старый Тегеран, попробовал его на вкус и на запах.

Побродив по Тегерану, он зашел к Эве и её дочерям. Они славно устроились в отдаленных чертогах огромного дворцового комплекса. Гостиная сверкала золотом, три спальни были оформлены в серебряных тонах. Пронин застал Эву за скучным делом: сидя за письменным столом, она разбиралась в финансовых счетах, что-то записывая в специальный кондуит. Но обрадовалась визиту русского друга и отбросила это скучное занятие.

– Знаете, Иван Николаевич, я именно вас ждала. А то навалилась рутина. Война… Приходится внимательно подсчитывать расходы. – Ей доставляло ностальгические удовольствие называть его по имени и отчеству – в истинно русском духе.

– Надеюсь, и доходы не переводятся? – шутливо спросил Пронин, усаживаясь в кресло, на которое ему изящным движением руки указала Эва.

Она не стала жаловаться:

– В Аргентине умер мой дядя. Известный инженер-кораблестроитель. Он там сколотил миллионное состояние. Жил одиноко, остались только племянники. Так что кое-что мне причитается, – устроившись на диване, Эва сложила в замочек свои длинные пальцы.

– Да, вы рассказывали, что скоро отправляетесь в долгое морское путешествие. Надеюсь, оно будет благоприятным.

– Ах, Иван Николаевич, я всегда мечтала о настоящем семейном большом доме, а полжизни провела в путешествиях.

– Вы еще так молоды, госпожа Исфандияри. Большой дом – это ваше будущее. Поверьте торговому человеку, мы недурно умеем предсказывать.

– Торговым людям не верю нисколько. А лично вам, Иван Николаевич, верю без оговорок. Вы надежный человек. Я давно таких не встречала.

– Просто нас с вами многое объединяет. И прежде всего – Россия.

Эва улыбнулась, ее зеленые глаза заискрились.

– Завтра у меня с утра – пресс-конференция, рассказ о советской культурной программе. А ближе к вечеру – иранская премьера русского цирка. Очень хотел бы видеть всех вас на этом представлении…

Ни Сурия, ни Арзу так и не появились в гостиной. Но во время разговора с Эвой Пронин иногда слышал их голоса: девушки азартно «резались» в нарды.

Настал день, когда Пронину пришлось представлять в Тегеране обширную культурную программу, которая вызывала ажиотажный интерес и среди офицеров-союзников. Ведь о русском балете и цирке ходили легенды! Кроме мастеров классического танца, акробатов и джигитов Пронин привез в Иран и программу советских фильмов – и довоенных, и фронтовых. «Чапаев», «Цирк», «Два бойца» – там были фильмы на все вкусы. И даже песни, которые в них звучали, быстро стали популярными в Иране. Их напевали американские офицеры, охранявшие железную дорогу, и чопорные британцы. Их на свой лад пели в ресторанах иранцы, добавляя к советским мелодиям восточные рулады.

Для циркового представления русских гостей по приказу шаха выстроили грандиозную временную арену с ложей для монарха и его приближенных. Советские музыканты услаждали слух собравшихся бравурными маршами.

Еще в фойе Пронин встретил троицу Исфандияри. Он приветствовал их с нарочитым почтением. Всем перецеловал руки, низко кланяясь. Громко восхищался их красотой и молодостью, не делая исключения для матери… В буфете угостил их отменным советским лимонадом, а потом усадил на почетное место в первом ряду.

– Здесь вы почувствуете себя прямо на арене. Учтите, будет немного страшно!

У Сурии загорелись глаза.

– И дикие животные будут?

– Несомненно. В одном шаге от вас. Правда, в целях безопасности, во время аттракциона со львами зал отделят от арены железной сеткой.

– В крайнем случае, Сурия распугает всех львов, – сказала Арзу.

Сам Пронин сел на втором ряду, напротив ложи. Рядом с ним оказался подполковник Курпатов – один из самых авторитетных командиров шахской казачьей бригады. Напротив них расположилась Эва с дочерями. Ну, а шах – конечно, за занавеской, рядом с Эрнстом Пероном – своим давним другом, которые в последние месяцы стал негласным главой иранского правительства. Перон наблюдал за цирковыми номерами почти равнодушно. Иногда даже поглядывал на часы, всем своим видом показывая, что у него есть и более важные дела, но по законам гостеприимства он вынужден присутствовать и на таких представлениях. Ведь Советский Союз – это не только северный сосед, но и страна, положившая предел завоевательным амбициям германского фюрера…

Основа любого цирка – это конные номера. И джигитовка, которую показали советские наездники, не раз заставила публику охать и рукоплескать. Пару раз поаплодировал даже Курпатов. В конце выступления он достал из кармана флягу, протянул ее Пронину: «Хотите? За знакомство, по-армейски. Я вижу, что вы не только торговый туз… Небось воевал во Вторую Отечественную?» Пронин молча взял флягу, глотнул: «За знакомство!» И только после долгой паузы добавил: «Воевал. В Галиции был». Они разговорились, краем глаза поглядывая на представление.

– Когда-то я тоже так умел. На соревнованиях императорские призы брал. Так что джигитовкой меня не удивишь. Это в России давно культивировали. И казаки, и горцы. Но я рад, что наши традиции не забыты и под красным знаменем…

– Сейчас красное казачество сражается с гитлеровцами… – Пронин пытался прощупать его настроение.

– Я никогда не любил немцев. В отличие от Краснова, в отличие от старшего Пехлеви. Ведь я хорошо знал их обоих. Россия и Германия – два медведя, мы всегда будем царапать друг друга. Немец может стать русским. Но дружбы между нашими странами не будет.

Ирина Бугримова показывала свой уникальный номер со львами. Грозные животные, подчиняясь командам очаровательной женщины, прыгали в горящий обруч.

– А вот такого у нас не было, – сказал Курпатов. – Это действительно советское чудо. Умеете вы удивлять мир. То Чкаловым, то Сталинградом.

– Умеем, – улыбнулся Пронин.

– Вы поглядите на нашего шаха.

– А что такое?

– Я знаю его с детства. Если он так смотрит на женщину – завтра, крайний срок – послезавтра, она будет в его покоях. Или он – в её почивальне. Это неизбежность. Так что, если у Бугримовой имеется муж – какой-нибудь акробат или силач – рекомендую ему поскорее застрелиться.

– Не те времена, господин подполковник. В наше время всё происходит тише и циничнее.

– А вот тут соглашусь. Но насчет шаха и этой укротительницы готов держать пари.

– А я, представьте, и не стану с вами спорить.

Мохаммед – стройный, да еще и затянутый в корсет, выставил на всеобщее обозрение свой массивный перстень с бриллиантом и неотрывно смотрел на Бугримову, слегка приоткрыв рот. Глаза его горели – и, казалось, их лучи пересекаются с лучами, исходившими от перстня. Его спутник – такой же стройный и молодой – поглядывал на своего шаха с иронией. Всё это было отлично видно и Пронину, и Курпатову. А публика даже не смотрела на шаха – почти все были захвачены тем, что выделывали на арене львы Бугримовой. Да и сама дрессировщица производила сильное впечатление. Очаровательная брюнетка с яркими карими глазами явно ощущала себя королевой зверей. Облегающий костюм подчеркивал ее женственную, но крепкую фигуру.

– Вы знаете, Иван Николаевич, лет сорок назад наш есаул говаривал: «Служба – первое дело, бабы – пятое». Наш шахиншах, увы, не следует этому старому казачьему правилу. Склонен к излишествам. В этом смысле он не уступит Александру Македонскому. Да-да, вы правильно меня поняли. Правда, наш шалун не мечтает завоевать весь мир… – грустно рассуждал Курпатов. – А вы мне понравились. Надеюсь видеть вас у себя в любое время. У нас русский стол, сестру мне удалось вывезти из Новочеркасска в 1920-м. Она настоящая мастерица кулинарных дел. Профессор кислых щей, без всякой иронии. Я даже хотел русский ресторан открыть, денег всё никак не соберу. – Он протянул Пронину визитную карточку – там все было указано и на фарси, и на русском.

Пронин ответил тем же: «А у меня тут просторный дом, хотя и временный. Жду вас в гости. У меня есть настоящая «Столичная» из Москвы и чёрный хлеб».

Когда выступления конники ускакали куда-то за пределы цирковой арены – в центре внимания оказались клоуны. Они открывали и завершали программу. Пронин поклонился Курпатову и отправился в кулуары. Он издалека заметил Альвареса. Тот бурно жестикулировал, о чем-то рассказывая персам из шахской свиты. Пронин с утра отпустил его в свободное плавание – и общительный испанец, видимо, быстро освоился в высших кругах Тегерана. Чуть поодаль от этой компании стоял кряжистый джентльмен в шляпе, в очках, с седыми усами. Он в упор глядел на Пронина. Старый друг? Или недруг? Потом этот человек сделал несколько шагов навстречу Ивану Николаевичу, протянул ему руку:

– Менахем Коэн. В прошлой жизни – Михаил Моисеевич Коган, гражданин свободной Одессы и потомственный купец 3-й гильдии.

– Пронин Иван Николаевич, торговый представитель Совнаркома.

О Коэне он, конечно, слыхал – и даже собирался посетить его вечеринку. Миллионер, знаменитый торговец коврами, он способствовал свержению Резы Пехлеви и даже в начале войны выделил 50 тысяч фунтов стерлингов в фонд поддержки Красной армии – сумму, по меркам его бизнеса, достаточно скромную, но все-таки вескую.

– Благодарны вам, Михаил Моисеевич, за поддержку в трудном 41-м году.

– А я всю жизнь буду благодарен Красной Армии. Только вы и научились воевать с Гитлером по-настоящему. А он хочет уничтожить мой род… Готов с вами сотрудничать и в будущем. А сегодня, к 21:00 приглашаю вас в мой дом. Будет большой прием по случаю таки двадцатилетия моего сына и наследника. Увидите все тайны тегеранского двора, – Коэн подмигнул Пронину. – Соберется компания весьма интернациональная. Как вы, советские, любите.

– Благодарю за приглашение, Михаил Моисеевич, обязательно загляну. Если вы не против – вместе с испанским коллегой.

– Какие могут быть возражения?

Особняк Коэна спрятался среди высоких деревьев, у подножия горы, на окраине Тегерана. Он предпочитал тишину и спокойствие. У ворот в сад к Пронину и Альваресу подбежал один из помощников торгового туза.

– Давно вас ждем. Почти все уже собрались, – сказал он на чистом русском. И они по асфальтированной дороге направились к парадному входу.

– Мистер Пронин! – и Альварес, и Иван Николаевич обернулись на чей-то веселый крик. К ним приближался высокий плечистый человек в клетчатом костюме, с дымящейся трубкой в руке.

– Меня зовут Майкл Дэй. Корреспондент газеты «Дейли телеграф» и, надеюсь, ваш друг по гроб жизни – так ведь говорят русские?

Пронин протянул ему руку.

– Я знал русских еще в Испании! Храбрые парни, настоящие солдаты! И ваши военные журналисты – настоящие солдаты. Когда-нибудь я напишу книгу о подвигах Красной армии, громившей фашистов по всему миру. А сейчас прошу вас о небольшом интервью.

Пронин пожал плечами:

– Я не против, но вряд ли моя персона заинтересует широкую аудиторию вашей газеты.

– Что вы, для нас любой русский – это фигура при-тя-га-тель-ная, – он с трудом произносил длинные русские слова.

– Тогда прошу – только три вопроса. И краткость ответов с моей стороны.

– С чем вы прибыли в Тегеран? – американец достал блокнот, быстро стал конспектировать ответ Пронина.

– У наших стран вот уже с 1927 года обширные торговые связи. Моя задача – закрепить их при новом шахе. И я надеюсь, несмотря на войну, дело у нас пойдет энергично. Ведь мы смотрим в будущее! Нефть, шерсть, хлеб – это вечные ценности. Есть у нас идея и больших совместных строительных проектов. Военного и гражданского назначения.

– Сколько продлится война после Сталинграда?

– Думаю, через год вы вытесним врага за пределы Советского Союза. А еще через полгода встретимся с союзниками в Берлине. Но Третий Рейх – опасный и жестокий противник. В этой войне ни на минуту нельзя преувеличивать свои силы. И вообще предсказывать будущее можно только с большой долей условности.

Американец энергично закивал.

– И третий, пока последний вопрос. Как вы оцениваете перспективы антигитлеровской коалиции. Вас не смущает, что в наших странах – различный социальный строй?

– Я уверен, что и наши руководители, и наши военные в годы испытаний научились находить общий язык. У нас есть общий враг. Враг всего человечества. На сегодняшний день это – главное.

Пока они беседовали, Альварес уже раскланялся с Коэном, выпил бокал вина за здоровье его сына и включился в шумный разговор молодых иранских купцов.

Публика в доме магната собралась действительно блистательная. Вся военная и деловая элита Тегерана, представители Британии, Штатов и Советского Союза, какие-то персоны в национальных персидских костюмах…

Сразу было видно, что Иран – страна светская. Дам на приеме оказалось немного, но они участвовали в фуршете наравне с мужчинами. Альварес быстро подошел к Пронину:

– С вами хотят познакомиться. По-моему, это важно.

Он с улыбкой подвел Пронина к статной женщине лет тридцати, в лице которой сразу угадывались шахские черты. Вокруг нее толпилась свита – две дамы и четверо офицеров.

– Иван Николаевич Пронин, торговый представитель Совнаркома.

Пронин поклонился.

– Ее высочество Шамс Пехлеви, – представил даму один из ее приближенных.

«Старшая сестра!» – шепнул Альварес Пронину, как будто чекист сам не знал, кто есть кто в шахской семье.

– Я рада поднять бокал за дружбу двух великих народов – русского и иранского! Наши народы не раз воевали, но всегда уважали друг друга.

– Мы всегда были и останемся неплохими соседями. И торговли в нашей истории было гораздо больше, чем кровопролития, – продолжил Пронин, поднимая бокал.

Принцесса улыбнулась. Она отлично понимала по-русски. Пронин улыбнулся в ответ. Шамс сделала несколько шагов ему навстречу и добавила доверительным тоном:

– У нас не любят англичан. Они ведут себя на Востоке как колонизаторы. Американцы вообще ничего не понимают в наших делах. Вы, русские, другое дело. Мы по-разному смотрим на вопросы религии и политики, но у нас есть душа. Это объединяет. Я уверена, пока мой брат на шахском троне, наши народы никогда не будут враждовать. И желаю успеха вашей миссии.

– Мой успех в Иране целиком зависит от планов вашей семьи, – ответил Пронин, подыскивая галантные слова.

– Они вас не разочаруют. Не забывайте: мы все говорим по-русски гораздо чаще, чем по-английски.

Иван Николаевич, конечно, заметил, что за их беседой следят – без преувеличения тысячи глаз. И его статус в глазах персидской элиты сейчас вырос почти, как репутация Красной армии после окружения Паулюса в Сталинграде.

К нему сразу подбежал знакомиться маститый тегеранский купец в элегантном европейском костюме.

Принцесса отплыла куда-то вглубь зала.

На небольшой эстраде играл еврейский ансамбль. Вдруг песня прервалась. К микрофону подошел сам Коэн с бокалом в руке:

– За моего сына! За расцвет нашего дела в Иране и по всему миру! За мир в этой древней, прекрасной стране! И за полный крах Гитлера! Если выпьем до дна – всё это сбудется, господа!

Многие, в том числе Пронин, высоко подняли свои бокалы и поддержали тост хозяина.

Но гостей было слишком много, чтобы все следовали одной программе. Прием уже перешел в хаотическую стадию. Оркестр принялся начал играть залихватские мелодии – но их почти не было слышно, так темпераментно общались гости Коэна.

Пронин проглотил тарталетку с черной икрой – традиционное угощение здешних мест. И тут его спасло натренированное чутье. Опыт старого солдата. Он вовремя присел – прямо с бокалом в руке – и выстрел пролетел над ним. Тут же упал замертво официант, державший блюдо с тарталетками. Пронин выхватил взглядом стрелка. Его уже схватили охранники. Явно перс, скорее всего штатский.

К Пронину тут же подошел важный, насупленный полковник полиции – главный сыскарь Тегерана.

– Господин Пронин, приносим наши извинения за столь позорный инцидент. Заверяю вас, что расследование пройдет объективно и при участии советской стороны. Его мы казним. А тех, кто стоит за ним, если такие найдутся – выведем на чистую воду. Гарантирую вам это как нашему высокому гостю.

Сзади Пронина обнял Коэн:

– Вас не задели? Ах, какой стыд. Какой ужас и позор на мои седины.

– Война, Михаил Моисеевич.

– Да, война. Но не в моем же доме? Какие дикари! Простите меня. А в знак моего почтения прошу принять вот этот старинный персидский ковер из коллекции недавно умершего шахского генерала, – Коэн щелкнул пальцами, и его помощники поднесли к Пронину это чудо рукотворного искусства.

Про официанта никто и не вспоминал. Его тут же унесли в сад. Кровь вытерли с паркета. Фельдшер констатировал смерть. Никто не принес соболезнований его родственникам… Восток есть Восток, кастовость здесь царит не только в Индии.

К Пронину подлетели Эва, Арзу и Сурия – легкие, празднично одетые, сверкающие бриллиантами.

– Вы не ранены? – спросила Эва, заглядывая ему в глаза как врач. – Вам нужна немедленная помощь!

– Спасибо, мне уже помогли.

Пронин быстро пришёл в себя и затеял с Эвой вполне светский, ни к чему не обязывающий разговор. Поздним вечером в доме Коэна ожидали самого шаха – и тут уж не стоило медлить. Нужно было представлять «товар лицом». Две его пташки уже о чем-то весело щебетали со своими помощниками: они пока еще стеснялись новых знакомых и держались скромно, в сторонке. Хотя гостеприимный старик Коэн, обходивший с бокалом шампанского всех гостей, раза два подходил к ним и пытался затеять разговор. Они скромничали: младшая дочь известного персидского дипломата Халила Исфандияри Сурия и старшая – Арзу. Обе они были настоящими красавицами – сплав иранской и немецкой крови придавал им тонкое очарование. Правда, Сурия казалась еще немного по-детски угловатой. А Арзу просто можно было снимать в любом голливудском фильме в роли дивы. Успех был бы гарантирован – даже если бы она просто молча стояла в кадре.

Они долго жили в Европе и не были представлены молодому шаху… Зато их обеих с раннего детства знал его отец – могущественный Реза Пехлеви. Наверняка Мохаммед время от времени проявлял интерес к их персонам: такие невесты всегда на особом счету.

Вот уже появились офицеры шахской охраны – в белых мундирах, с золотыми аксельбантами. Тут были и казаки, любимцы семейства Пехлеви, и представители старой персидской гвардии.

Быстрыми шагами в зал вошёл шах в сопровождении седовласого грузного генерала. Все застыли в низком поклоне. Поклонился и Пронин: традиции приходится чтить, даже когда они непривычны. Хотя и у нас до 1917 года всё это было… Когда шах в ответ приветственно поднял руку – к нему резво подскочил Коэн.

– Рад приветствовать ваше величество!

– Здравствуйте, господин Коэн, – шах вальяжно улыбнулся. Генерал тоже поприветствовал торговца.

– Спасибо, что почтили мой скромный праздник.

– В моей семье принято ценить старых друзей. А вы сделали много полезного для Ирана. Это не забывается. Я же знаю, кто у нас платит самые большие налоги, кто, как меценат, бескорыстно заботится о музеях и дает взносы в фонд нашей армии. Вы создали себе репутацию благими делами.

Коэн снова поклонился, но уже не столь низко.

– Моему сыну сегодня исполнилось двадцать лет. Я был бы счастлив, если бы вы сказали ему напутственное слово. Он запомнит его на всю жизнь.

Сынок оказался под боком у отца. Шах обнял его, поцеловал в лоб. Потом достал из кармана бархатную коробочку – и протянул её молодому Коэну:

– Это твой первый юбилей, запомни его надолго. Иди дорогой отца. В этом будет залог твоего успеха. И всегда можешь рассчитывать на помощь моего правительства. Наша страна многим обязана свободной торговле. Религиозные предрассудки прошлого для нас не столь важны…

– Я благодарен вам и за это, ваше величество. Вы за считанные недели превратили Иран в истинно европейскую страну.

Мохаммед улыбнулся:

– Да, Европа сама пришла к нам. Вроде бы это были непрошеные гости – а оказались желанными. И они спасут нашу страну от разорения и поражения, в которое втянул бы нас союз с Германией. Ведь этот Гитлер… Он просто безумен!

И тут Коэн понял, что может быть полезен советскому гостю.

– Вы уже знакомы с господином Прониным? У него, кажется, есть какой-то сюрприз для вас.

– Советский торговый представитель? Да, мне докладывали.

Коэн подвел шаха к Пронину, который уже стоял наготове, в окружении двух сестер.

– Господин Пронин! Очень рад вас видеть! В нашей стране сейчас немало советских офицеров и дипломатов, но о вас мне рассказывали как о необыкновенном человеке. Вы ведь хорошо знаете советский Восток…

– О, да, ваше величество. И я счастлив познакомиться с жемчужиной Востока – с вашей славной столицей.

– Вижу, что у вас хорошие гиды, – шах открыто и, по восточным меркам даже нахально, рассматривал Арзу. – И прошу вас представить меня им.

– Их величество, шах Ирана Мохаммед-Реза Пехлеви, могущественный монарх, большой друг и союзник Советского Союза!

– Всё точно, – Мохаммед улыбнулся.

– А это дочери верного слуги вашего величества, Халила Исфандияри. Он сейчас трудится на благо Ирана в Швейцарии, а я рад представить вам его дочерей. Это красавица Арзу. А это юная Сурия.

Девушки поклонились – по-европейски кокетливо. Сразу видно было, что они учились в Германии и Швейцарии…

– Я очень люблю Швейцарию. Тоже учился там. Замечательная страна. Там все идеально – начиная с часов и заканчивая действиями полиции. Нам многое нужно у них перенять, не так ли?

Сурия бойко заговорила:

– А мне там было скучно. Слишком уж всё предсказуемо, по порядку. Маловато безумия! А без него, на мой взгляд, жизнь пресна.

– Браво! – сказал шах. Улыбнулся и пошел приветствовать других гостей. На Сурию он, кажется, даже не поглядел. А, может быть, наоборот, боялся обнаружить свой интерес к ней?

Про выстрел и арест террориста шаху сообщать не стали: к чему омрачать праздник? Но его охранники всё уже выведали у прислуги Коэна. Лица офицеров помрачнели. Так заканчивался праздник. Уже глубокой ночью Коэн устроил роскошный фейерверк в саду. Пронин постарался встать рядом с шахом, тихонько подталкивая к нему сестричек. В конце концов шах подхватил Арзу, и они вдвоем, рядышком сели на скамейку. Никто не решался беспокоить монарха в эти минуты. Охранники стояли поодаль. Да и Пронин не досаждал молодому шаху своим близким присутствием…

Даже издалека торговый представитель Совнаркома заметил, что Пехлеви и Арзу весело смеются, обсуждая это зрелище. Когда подали мясо, старшая сестрёнка снова оказалась рядом с шахом. Он торжественно подцепил вилкой из жаркого огромную кость и сказал:

– Мозговая! Мой отец всегда говорил: «Ешь мозговую кость – станешь умнее. И зубы будут крепче, и мысли мудрее.

Арзу кокетливо засмеялась.

Операция начиналась вполне благополучно… Может быть, даже слишком благополучно. Пронин даже почти забыл о шальном выстреле, который мог поставить точку в его жизни. К нему подошла Эва.

– Шах нагловат, не правда ли? Я слышала, что он уже прислал несколько букетов этой вашей укротительнице. Но поселили нас неплохо. По крайней мере не как бедных родственников. Но я надеюсь на вас. Помните наш договор?

– Горжусь вашим доверием.

Профессор Балабанов

Пронин познакомился с ним вскоре после приема у Коэнов. Этой яркой фигуре он отводил важную роль в своей игре.

Много лет – еще с 1906 года – жил да поживал в Иране профессор Игорь Сергеевич Балабанов. Так бывает: пришлый человек, русский исследователь, он знал персидские древности лучше придворных историков и летописцев. Он был лучшим знатоком Востока в Петербургском университете. С восемнадцати лет в совершенстве знал фарси, общался с персами – благо работа отца, чиновника Министерства иностранных дел, давала такую возможность. Помимо эпохи Ахеменидов он интересовался марксизмом. Слегка. Не так глубоко, как Дарием и Ксерксом. Но этого оказалось достаточно, чтобы после 1905 года в Российской империи ему стало неуютно. Он симпатизировал социалистам, а в стране после баррикадных боев первенство взяли черносотенцы. Балабанов напросился в длительную экспедицию под Тебриз. Да так и остался в Персии. После октября 1917 года он послал в Петербург телеграмму, в которой поздравлял Ленина и всё человечество с пролетарской революцией. Вскоре официально он стал гражданином СССР. Но возвращаться на Родину не торопился: слишком много дел было в Иране. Шах Реза Пехлеви познакомился с ним, когда был еще просто Реза-ханом. Балабанов познакомил его со своей коллекцией археологических находок. И будущий шах признался ему, что хотел бы вернуть Персии древнее могущество.

«Мы совсем забыли про великих предков! Я, конечно, мусульманин, но ислам стирает образы национальной истории… Как будто всё началось только с арабов, только с пророка Мохаммеда. Нам необходима идеология, которая заставит иранцев вспомнить о своих корнях. Только такая идеология может сплотить моих вялых соотечественников. А иначе мы просто станем нефтяной колонией англичан или русских». Балабанов покачивал седоватой головой – и хану показалось, что ученый с ним согласен.

Поэтому, когда он достиг власти – тут же приблизил к себе русского историка. Балабанов пообещал создать ему легенду – вполне правдивую – о великом прошлом Персидской империи. Он описал для шаха десять ключевых сюжетов из истории персов – и Реза часто обращался к ним в своих речах. Кроме того, именно Балабанов посоветовал «иранскому Бонапарту» взять имя древней парфянской династии Карен-Пехлевидов. Этот славный род служил еще Ахеменидам, а потом его отпрыски царствовали и в Иране, и в Армении, и в Грузии. Балабанов с легкостью доказал, что отец новоявленного шаха – воинственный Аббас Али-хан – был потомком этой династии. Взамен шах назначил его смотрителем своих исторических коллекций, полностью оплатил исследования ученого на 10 лет вперед и выделил для него уютный дом в центре Тегерана.

…В Тегеране много лет работал глубоко законспирированный советский агент – торговец средней руки Абти-ходжа. Его настоящее имя – Альберт Торосян – было известно немногим. Берия считал его одним из самых надежных наших разведчиков в Иране. Прежде чем отправиться к Балабанову, Пронин обязан был подстраховаться и нанести визит Торосяну.

Абти-ходжа каждый вторник с часу дня и до вечера заседал в кофейне, адрес которой Пронин запомнил еще в Москве. Он сразу узнал его, увидев за столиком, по тонким щеголеватым усикам на худощавом загорелом лице и постоянной кривой усмешке. Подсел. Как принято на Востоке, поздоровался. Абти-ходжа, опустив на нос очки в золотой оправе, кивнул в ответ.

– Вам не кажется, что наши английские гости не остановятся в Иране? Советские войска могут пропустить их и в Грузию, до самого Тбилиси.

– Союзники, как-никак. Вот сколько дел наворотил проклятый Адольф! – четко сказал Торосян слова отзыва и оценивающе оглядел Пронина с головы до ног. – Впервые в Персии?

– Так точно. Торговый представитель Совнаркома.

– А, знаменитый Пронин. Я уже слышал о вас. Но не знал, что вы окажетесь моим коллегой не только по части торговли. У меня есть интересный товар для советских женщин. Заколки для волос! Щипцы для завивки! Всё сработано в шикарном восточном стиле. Есть даже с полудрагоценными камнями. Скоро победа. Надо украшать жизнь ваших женщин. Им многое пришлось перенести. А радости было мало…

– Эти вопросы мы с вами еще обсудим. Я непременно закуплю у вас партию заколок.

– И щипцов.

– Может быть, и щипцов. Но сейчас у меня для вас всего лишь один вопрос и не самый трудный. Вам известен Игорь Сергеевич Балабанов?

– Кто же в Тегеране не знает почтенного историка? Разве что невежды да зеленая молодежь.

– Могу я к нему обратиться? И даже слегка. Подчеркиваю – слегка перед ним открыться?

Торосян нахмурил лоб:

– Вы можете вполне доверять Балабанову. Он не забыл, что он русский. А во-вторых – симпатизирует Советскому Союзу, хотя и не был в нашей стране ни дня. Он может быть вам полезен. А к кофе я предпочитаю цукаты. Угощайтесь.

Торосян подлил Пронину из почерневшего серебряного кофейника.

– Но я вас должен предупредить, – сказал Абти-ходжа, – Что в последние годы у профессора появилась странная лаборантка. Я бы сказал, фаворитка. Она живет у него. Говорят, он завещал ей все свое имущество – и дом, и коллекции.

– Кто она?

– То ли француженка, то ли англичанка. Не знаю, каким ветром её сюда занесло. Но в друзья Советского Союза её записывать не стоит. Он называет ее «моя Аннет».

– А Балабанова можно считать нашим другом? – Пронин глотнул крепкого кофе и даже закрыл глаза от наслаждения.

– Тут всё сложнее. Но вы должны увидеть его сами… Но и у русских, и у армян есть поговорка – «В картишки нет братишки».

Что ж, теперь путь торгового агента лежал в дом профессора Балабанова.

Деревянная калитка – совсем как в России. Колокольчик. Пронин принялся звонить. Помощница Балабанова впустила его в сад. Высокая, сухопарая. Рыжеватые волосы. Глаза синие, умные, с хитринкой.

– Торговый представитель Совнаркома Иван Николаевич Пронин, – он передал ей визитную карточку.

– Я дам знать Игорю Сергеевичу. С утра ему нездоровилось… – ответила она безо всякого интереса к русскому гостю. Пронин даже удивился: за эти дни он успел привыкнуть ко всеобщему экзальтированному вниманию.

Минуты три спустя на крыльцо вышел сам Балабанов. Он замахал Пронину сразу двумя руками:

– А ну-ка в дом, в дом. У меня уже силы не те – у калитки вас встречать.

Они расположились в кабинете ученого, уставленном старинными книгами и всяческими редкостями, от которых Пронин не отрывал глаз. Старик разглядывал гостя светло-голубыми узковатыми глазами.

– Нравятся? Это всё пустяки. Главное хранится в шахской коллекции. Там целая экспозиция моих находок. Но скажите – почему Совнарком заинтересовался моей персоной? Зовут домой?

– А вы не соскучились по Родине?

– А я уже не знаю, где моя Родина. Наверное, в моих книгах, которые, я уверен, будут напечатаны и в СССР!

– Не сомневаюсь в этом! – горячо сказал Пронин. Старику это сразу понравилось, он оживился.

– Я написал историю государства Ахеменидов. Историю древнеперсидского эпоса. На это ушло почти 40 лет. Сейчас мне 68. Я запланировал себе еще четыре года работы. Здесь, в Иране. Нужно закончить исследование о древнеиранской религиозной системе. Как вы думаете, я успею?

– Уверен, Игорь Сергеевич, уверен, что успеете.

– Вы оптимист, – старик захохотал, как студент – заливисто и дерзко. – Так что же, даете мне еще поработать в Иране? Страна вроде бы дружественная, судя по обилию советских офицеров…

– Один из них перед вами, профессор.

– Ух ты, какое признание! Доверяете? Или считаете, что я уже не гожусь даже на хороший донос?

– Сейчас война, мы все в какой-то степени офицеры. Даже те, кто вынужден заниматься торговлей. А я, Иван Николаевич Пронин, доверяю вам, выдающемуся русскому ученому, советскому патриоту. И веселому человеку!

– Интересная логика! И как вы хотите, так сказать, применять наше знакомство? Погони, перестрелки… В юности я неплохо стрелял. И даже из лука! Каких только опытов не было, мой молодой друг.

– А вы могли бы ввести меня в окружение молодого шаха? Кто в его семье может быть полезен для Советского Союза?

Старик приподнялся. Поправил галстук. Потом снова сел, обдумывая вопрос Пронина.

– Вы знакомы с шахиней Тадж ол-Молук?

– С матерью молодого шаха?

– Да. Но она, мой друг, не из его партии. Шахиня всегда играла серьезную роль в иранской политике. Открою вам тайну. Сегодня она хотела бы сменить шаха на своего младшего сына – Али-Резу. Она сделала ставку именно на него. Прошу учитывать это.

– Странно. Ведь частая смена шахов может привести к народной смуте. Столь опытная дама должна это понимать.

– Она всё понимает, но у неё есть веская причина. Вы знаете, что шах любвеобилен?

– Кое-что нам об этом известно.

– А то, что в сферу его интересов входят не только существа прекрасного пола, в Москве учли? Есть у него ближайший советник и дружок еще со времен учебы в Швейцарии – по фамилии Перон. Он сейчас у нас второй человек в государстве. Правда, государство рассыпается, Иран практически оккупирован… Но дело не в этом. Моя Аннет иногда общается с этим Пероном. По ее мнению, он просто циник.

Конечно, информация о душевном друге шаха в Москве имелась, но этот эпизод считали мелким увлечением неуемного восточного Казановы. К тому же никаких подтверждений их гомосексуальной связи ни у НКВД, ни у военной разведки не имелось…

– Тадж ол-Молук – женщина строгих правил и таких шалостей не прощает. Шах-урнинг – для нее это просто оскорбление. И тут уж не до материнских чувств. Прошу иметь это в виду при общении с прекрасной шахиней.

– Вы сдали мне козырную карту, профессор.

– Да-да, вы правильно меня поняли. Завтра пришлите ко мне своего человека – и я дам знать, когда мы посетим дворец Тадж ол-Молук. А пока можете пошарить по моим полкам. Я вижу, вам не терпится потрогать многие вещицы.

И Пронин посвятил целый час изучению домашних реликвий профессора.

Резиденция матери правящего шахиншаха располагалась в небольшом дворце эффектной архитектуры – с ломаными линиями и цветными изразцами. Скорее всего, этот корпус был построен сравнительно недавно – лет 30–40 назад, в модном тогда стиле модерн. В Москве немало таких особнячков построил архитектор Фёдор Шехтель – для тогдашних миллионеров. Сейчас в них располагались райкомы, дома пионеров и дома приемов наркомата иностранных дел…

На пороге Пронина встретила немолодая служанка, по-европейски слегка поклонилась ему и повела за собой.

Шахиня предстала перед русским торговым представителем во всей красе. Её розоватому платью позавидовали бы жены французских банкиров… А таких бриллиантов у них и вовсе, скорее всего, не было. С очаровательной улыбкой она предложила Пронину одно из кресел возле камина, который, конечно, не топили. Сама села рядом – в такое же.

– А я ждала вас, господин Пронин.

– Именно меня? Я польщен, ваше величество.

– Как только узнала, что к нам приехал большой человек из Москвы, я мечтала поговорить с ним… И не только о политике.

– Не о политике – это лучше всего. Моя стихия – торговля, – ответил Пронин несколько легкомысленным тоном.

– Обещаю вам рассказать о наших персидских коврах всё, без утайки. К тому же мы могли бы организовать кондитерскую фабрику. У вас, в СССР, я слышал, эта отрасль развивается. Даже в годы войны. А у нас всё делается по старинке, вручную…

– Поможем. Оснастим. Это не проблема. Кстати, у меня для вас есть несколько сувениров из России. Их вам доставит мой помощник.

– Заранее благодарна. Они напомнят мне о вашей стране…

– Понимаю, что вы привыкли к комплиментам, ваше величество. Но не могу не сказать: вы прекрасно говорите по-русски. Любо-дорого слушать!

Шахиня ответствовала горделиво:

– Я родилась в Баку, в Российской империи. В детстве мне читали сказки Пушкина. И я их до сих пор помню. «В царство славного Салтана…»

– Вы азербайджанка?

Шахиня улыбнулась:

– У нас на Востоке всё так перепутано… Считайте, что азербайджанка. По крайней мере я была подданной Российской империи. И горжусь этим. Это был – да, наверное, и сегодня остался – большой европейский город. Там строились вот такие дома, как этот. Там, несмотря на устои ислама, женщины не скрывали своих лиц. И я, именно я, убедила мужа специальным законом запретить ношение чадры. Вы понимаете, как это было непросто?

– Мы, советские люди, ценим это. У нас тоже соблюдается свобода вероисповедания, но никто не соблюдает диких пережитков старины… Чадры в эпоху телефонов и «катюш» – это просто смешно.

– «Катюш»? – шахиня не поняла Пронина. – Это вы о чём?

– Так называется наше современное оружие – система реактивной артиллерии, которая наводит ужас на немцев.

– Понимаю. Я уверена, что Красная армия возьмет Берлин. И рада этому. Кстати, имейте в виду. Хотя север Ирана – это, по существу, продолжение Азербайджана, у нас все понимают, что воевать с Россией бесполезно. Поверьте, в ближайшие 100 лет войн между нашими странами не будет. А Гитлер всегда казался мне каким-то безумцем. Эти крики, эти усики… Чаплин хорошо его высмеял в своем фильме! Мой муж придерживался на этот счет другого мнения… Персы – арийцы. Гитлер что-то там говорил об истинных арийцах. Реза видел в нем союзника. Он опасался англичан. И… вас, русских. Думаю, он ошибался. Когда политик остается у власти слишком долго – он начинает делать неудачные ставки. Это неизбежно. Даже наш великий Дарий умер, так и не подавив восстание в Египте. А Перикл? Величайший политик Эллады? Он же проиграл Спарте и умер, когда его государство теряло силу… Да, господин Пронин, я знаю историю. Не так, чтобы очень глубоко, но три–четыре книги прочитала. Неплохо для женщины, не так ли?

– В нашей стране женщины уравнены с мужчинами. Есть женщины – академики, директора фабрик, знаменитые писательницы… Александра Коллонтай – наша посол в Стокгольме…

– Я знаю, знаю, простите мне мою иронию. Я же слышала о вашем замечательном цирковом представлении и видела, что в вашей стране женщины даже львов дрессируют, не то что мужчин! Я просто хотела сказать, что моего мужа удалили вовремя. Он больше не мог править. Для Ирана это свержение пошло на пользу. Иначе бы нас со временем наголову разгромили вместе с Германией…

– Отдаю должное вашей глубокой проницательности. И поверьте – без грана иронии, – произнес Пронин действительно серьёзным тоном.

– Но у меня есть не только старший сын… Англичане ошиблись, поставив на Мохаммеда. Али-Реза – моему младшему сыну скоро исполнится 22 года. Говорю вам не как мать, а как женщина, немало повидавшая на своем веку. Он способнее старшего. Мохаммед – раб своих пристрастий. Говоря по-русски – лоботряс. А Али-Реза – отличный математик, у него аналитический ум. И он лучше, чем Мохаммед, понимает, что только дружба с Советским Союзом гарантирует нашей стране безопасность.

– Вот если бы я был представителем наркоминдела… – Пронин расплылся в лукавой улыбке.

– А я не прошу вас совершить переворот. Хотя вижу, по глазам вижу, что вы и на это способны, несмотря на свое торговое призвание. Я прошу о другом. Сейчас я и мои друзья приложат усилия, чтобы шахом стал Али-Реза. Но мы можем проиграть. И тогда Мохаммед может обойтись с братом жестоко. По-восточному беспощадно. Вы могли бы стать гарантом жизни и свободы моего младшего сына в любой ситуации? Думаю, он мог бы даже переселиться в Баку. Или на север Ирана – под защиту ваших войск.

– Я не уполномочен сходу принимать такие решения, ваше величество. Но я посоветую моему руководству предоставить вам такие гарантии. И с удовольствием исполню роль посредника в этом благородном деле.

Подали кофе. Шахиня первая отпила из позолоченной чашечки. Пронин тоже сделал первый – осторожный – глоток.

– Вы имеете в виду руководство наркомата внешней торговли? – спросила она с улыбкой.

– Я представитель Совнаркома. А руководит Совнаркомом Сталин.

При упоминании советского вождя глаза шахини потеплели.

– Тогда прошу вас – передайте ему от меня лично пожелания доброго здоровья, которое так необходимо в годы войны. И новых побед на всех фронтах! Я всегда почему-то чувствовала какое-то родство с этим человеком…

– Заверяю вас, что эти слова будут доведены до товарища Сталина. А теперь я рискну задать вам вопрос.

– С удовольствием вас выслушаю, – шахиня удивленно на него посмотрела.

– Мы хотели бы женить шаха.

– Кто это – мы?

– Представители Совнаркома. Я не случайно привез в Тегеран сестер Исфандияри…

– Вы спрашиваете моего благословения? Да я буду счастлива, если Мохаммед станет хорошим мужем. С египтянкой ему не повезло… А, может быть, ей с ним. Исфандияри – известный род. Возможно, одна из сестер окажется достойной женой для Мохаммеда… Но его дружба с этим швейцарцем… Я даже не хочу называть его по имени.

Майор Пронин в Тегеране

– Вы увидите, ваше величество, что сестры заинтересуют его гораздо сильнее, чем этот Перон.

Когда подали фрукты, Пронин неожиданно спросил шахиню:

– А где сейчас ваш сын Али-Реза?

Она помрачнела:

– Он на Маврикии, сопровождает отца. Но я каждый день держу с ним связь. В нужный момент он вернется в Иран.

– И у вас достаточно верных людей?

– О, вы явно хотели бы присоединиться к заговору!

Пронин рассмеялся:

– С вами – готов присоединиться к любой авантюре. Особенно если вы раскроете мне тайны персидских ковров.

Пронин дипломатично улыбнулся.

Когда Тадж ол-Молук в сопровождении слуг провожала его в саду, Пронин сказал ей доверительно:

– Нам очень приятно, что вы слышали о цирковом представлении советских мастеров этого замечательного искусства. Но уверяю вас, что наши балетные артисты не меньшие кудесники своего искусства. Это настоящее чудо! Завтра концерт. Очень надеюсь видеть вас!

Шахиня ответила полупоклоном – и помощницы почтительно отвели ее домой.

Курдский вопрос

На балетный концерт Тадж ол-Молук не пришла. Прислала только своих помощниц с роскошными букетами. Звездой небольшой труппы, приехавшей в Тегеран, несомненно, была Галина Уланова. Воздушная, таинственная балерина с неповторимой грацией. За несколько минут на сцене она создавала образ с привкусом любви и грусти… Чтобы не перегружать иранцев непривычными для них балетными драматическими коллизиями, давали «Шопениану». Музыка великого поляка никого не оставила равнодушным – и постепенно все зрители втянулись в мир балета, который создавала на сцене Уланова…

Шах бурно аплодировал, восхищался. Но в его ложе властно расположилась Бугримова… И он время от времени обнимал ее за плечи. Балерины в пикантном смысле его не заинтересовали. Но из любви к высокому искусству он подарил Улановой старинный кулон, а всем остальным танцовщицам – по отрезу на платье. В цветах недостатка тоже не было.

После представления Пронин подошел к шаху:

– Видел, как вы аплодировали, как вы тонко понимаете балетное искусство…

– Я покорен вашей «Шопенианой». Если бы можно было навсегда оставить эту труппу в Тегеране.

Пронин улыбнулся:

– Через неделю их ждет Пермь, а потом – Москва, Большой театр. Надеюсь когда-нибудь увидеть и вас в его царской ложе!

– Непременно, господин Пронин! Простите, товарищ Пронин…

Прошла первая иранская неделя Пронина. Он быстро освоился в иранской столице. Каждый день заезжал к госпожам Исфандияри, рассказывал им и о торговых делах, и о войне, вёл светские беседы, угощал их в лучших ресторанах Тегерана, произносил длинные тосты… Эва часто расспрашивала его про Россию. Пока она беседовала с Прониным – дочери помалкивали. Только перемигивались и иногда перебрасывались улыбками. А старшие разговаривали на серьёзные темы.

– У вас ведь и сейчас живут немцы? Каково им?

Пронин вздохнул:

– Трудно. Но в Первую мировую было ещё труднее – помните, какие были тогда антинемецкие демонстрации, чуть ли не погромы. И Петербург переименовали в Петроград. Но десятки тысяч русских немцев сражаются в Красной армии и трудятся в тылу. Быть может, на них пока ещё косо смотрят. Но я уверен, скоро это сгладится.

– Я каждый день молюсь об этом. Вы бывали в Петербурге?

– Ну, конечно. Бываю в Ленинграде каждый год. А раньше даже жил там.

– И как там? Город сильно пострадал после революции? Ведь тогда, как я слышала, матросы из пушек палили по Зимнему дворцу.

– Город страдает сейчас. От блокады. Это трагедия, о которой мне не хотелось бы говорить в застольном разговоре… Но мы победим, и Ленинград возродится. Приезжайте туда после войны! Увидите и Медного всадника, и Эрмитаж, и Русский музей, и Мраморный дворец, и Смольный… Мы всё сохранили.

– Это приглашение?

– Конечно! Моя визитная карточка у вас есть, звоните в любое время дня и ночи. Буду не просто рад, а счастлив стать вашим гидом в Ленинграде. И в Москве, если захотите. Можно совершить и путешествие по Волге – в Саратов, Энгельс. Немецкие места России!

– Я легка на подъём. Приеду. Вот сейчас собираюсь в Аргентину. Я там получила небольшое наследство от одного дальнего родственника. Нужно вступать в права… Завтра отплываем.

– Жаль. Теряю интересную и очаровательную собеседницу.

– Будем переписываться. Ведь я поручаю вам самое дорогое, что у меня есть – дочерей. Шах – ловелас. А получается, что он выбирает невесту… Только такой опытный человек, как вы, в такой ситуации может удержать в руках штурвал. Чтобы не разбиться о рифы. Вы настоящий дипломат и царедворец – в хорошем смысле слова.

– Благодарю вас за доверие и постараюсь не подвести. Надеюсь, девицы-красавицы не против?

– Да мы бы без вас и до Тегерана не добрались, – сказала Арзу. – Вы для нас как добрый дух.

Но госпожа Эва спешно готовилась к дальней дороге, и они распрощались, а Пронин пешочком направился к Балабанову. Нужно было проведать и снова разговорить старика. Аннет отсутствовала – порхала по Тегерану с деловыми визитами. И они беседовали по-холостяцки.

За чаем он спросил у профессора:

– А что вы думаете насчёт курдов? Почему этому народу никогда не удавалось создать свою государственность?

Тот, как опытный лектор, сразу принялся отвечать – как будто у него были заготовлены шпаргалки на все вероятные вопросы:

– Народ несчастной судьбы. Такое бывает. Они всегда считались хорошими воинами. Храбро сражались в том числе и в персидской гвардии. Да и в османских войсках. Хотя ненавидели турок. Кстати, их происхождение до сих пор не установлено. Сами они любят считать себя потомками кортиев – древнейшего племенного союза, который населял Месопотамию и Иранскую равнину. Веками они сосуществовали с армянами, персами и ассирийцами. А потом… Потом нагрянули арабы, всех подчинявшие своей силе и обращавшие в свою веру. А вслед за ними и турки. Большинство курдов – они еще называют себя великими кордами – приняли ислам, подчинившись насилию. И потеряли своё своеобразие. Все-таки они природные езиды – это ветвь зороастризма с большим христианским влиянием. Они неплохие строители, отчасти земледельцы, но больше любят заниматься строительством и ремёслами.

Пронин понял, что профессор может говорить на эту тему часами и, улучив удобную паузу, почти вежливо перебил его:

– Турки многим испортили судьбу. Но почему всё-таки курдам не удалось основать свой Курдистан? Ведь у них было немало времени – века!

– Так это вы, большевики, любите всем давать государственность – Таджикистан, Киргизия… В рамках партийного централизма, разумеется… А история – дама более суровая. Сражения за место под солнцем выигрывают не все. Но, если говорить об их национальном характере, – они народ не государственный. Они скорее мафия, чем государство. Как евреи. Только попримитивнее. Извините. Но чем-то они мне одесских евреев напоминали. Тех, которые с Мишкой Япончиком орудовали. Скажите, я не позволил себе ничего лишнего?

– Ничего, ничего. Со мной можно быть откровенным, – Пронин улыбнулся в усы.

И Балабанов продолжил с прежним рвением:

– Курды – лидеры преступного мира в Иране. Издавна так повелось. У них в этом смысле свои законы, свои традиции. Шах на всякий случай держал курдское ополчение – против Турции. Турок всегда раздражал этот народец. Думаю, – профессор лукаво подмигнул Пронину, – они с удовольствием провели бы небольшую акцию по уничтожению курдов – наподобие того, что турки делали с армянами в Первую мировую, а Гитлер сейчас пытается сотворить с евреями в своих лагерях.

– Боятся, значит, курдов.

– Есть за что. Воинственные ребята, хотя и без царя в голове. Есть у них несколько групп – эдакие партизанские отряды. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Советую вам с ними самому познакомиться. Правда, я тут помочь не могу. Не имею надежных связей. Но у вас наверняка найдутся люди, которые…

Такие люди у Пронина были. И он направился к товарищу Торосяну. Его лавка еще работала, но посетителей уже почти не было.

– Заходи, Иван, посидим на ковре. Отличные ковры!

– Я обещал – и я обязательно их куплю.

– Вот и молодец. Но ты же не за этим пришел, я правильно понимаю?

– Вы, как всегда, проницательны, благословенный Абти-ходжа. Просьба у меня к тебе. Ты с курдским подпольем связь держишь?

– Боже мой, что за выражения. Подполье, связь… Мы не на гражданской войне, Иван-джан, а просто на Востоке. Я знаю уважаемых людей, веду с ними кое-какие дела, хожу в гости. Но я знаю, кто вам нужен. И поехать туда нам придется вместе. У вас имеется мотор?

– Всенепременно.

В советском военном представительстве Пронина снабдили отличным джипом – уже военного года выпуска. Вместе с Торосяном они поехали к курдам, на запад от Тегерана, поближе к турецкой границе.

– Теперь ты понимаешь, что русские дороги – это не бездорожье, – ворчал Торосян, не выносивший тряски.

– Придёт время – и нашим дорогам даже американцы позавидуют.

– В этом-то я не сомневаюсь. А Иран всегда будет страной контрастов. Шик и блеск во дворцах – и нищета. Всё, как во времена «Тысячи и одной ночи». Если бы ты ещё читал эту книгу в оригинале… Наверное, отказался бы от этой командировки.

К вечеру они добрались до штаба крупнейшей курдской организации «Свободный Курдистан». Главную роль здесь играли несмирившиеся езиды, хотя попадались и приверженцы армяно-григорианской церкви.

Встречал Пронина отставной майор иранской армии, глава влиятельного курдского рода Эдеб Баязиди. Загорелое лицо, толстая шея, на которой красовалась не менее толстая золотая цепь…

– Доброго дня тебе, Эдеб! Я привез тебе гостя из Советского Союза. Гостя очень уважаемого. И полезного для нашего дела, – начал Торосян.

Эдеб протянул Пронину огромную загорелую руку, твердую, как наждак:

– Эдеб Баязиди. Я говорю по-русски. Много служил с вашими казаками.

– Пронин. Иван Пронин.

– Будем говорить о делах или ужинать?

– О делах, – твердо сказал Пронин.

– Тогда я слушаю вас.

Они присели в грубо сколоченной беседке, прямо на свежем воздухе.

– Сколько у вас людей?

– Это смотря как считать. По кланам – тысяч сто. Это считаются мои люди. Но вооружённых из них гораздо меньше. И не только потому, что у нас мало оружия. Просто не все наши люди – воины.

– А сколько всего курдов в Иране?

– Миллиона два. Из них четверть приняли ислам, и их сейчас непросто отличить от персов.

– В таком случае напрашивается вопрос: сколько у вас вооружённых людей?

– Тысяча – проверенные люди, настоящие диверсанты. Опыт – великое дело. Если собрать ополчение против турок, как мы хотели, – я соберу тысяч семь. Но настоящих воинов из них – только та тысяча. А с сотней из них я пошёл бы на любое дело.

Эдеб понравился Пронину умением отвечать лаконично и конкретно. Созрел план взять его с собой в Тегеран, чтобы продемонстрировать американцам и англичанам, что он работает с курдами, что сделал ставку на войну против Турции. Такая дезинформация нам сейчас на пользу.

– Тысяча профессионалов – это немало, – задумчиво сказал Пронин. – Это тема для разговора. У меня к вам предложение. Вы можете стать моим гостем? На неделю-другую?

Эдеб подумал с минуту и ответил со свойственной ему четкостью:

– На две недели не смогу. Слишком много дел. Но дней на пять-шесть – готов.

– У нас будут новые дела. Быть может, более важные и для вас, и для курдского народа.

Пронина удивило, что Эдеб – такой боевой товарищ – быстро согласился на поездку в Тегеран и даже не взял с собой телохранителей. Возможно, он просто доверял Торосяну, считал его своего рода начальником… Так или иначе, обратный путь они проделали втроём.

В доме Пронина тем временем хозяйничал Альварес. К приезду гостей он, искусный кулинар, как раз приготовил паэлью. Вокруг них крутился Шарик, барабаня хвостом по стенам и ножкам стульев. Альварес сразу порадовал Пронина новой тегеранской сплетней:

– Бугримова сегодня ночевала у шаха. Вернулась в гостиницу к десяти утра. С подарками.

– На что расщедрился его величество?

– Подарки, по словам Курпатова, скромные. Продовольственные, так сказать. Но их много.

– Понятно, – Пронин махнул рукой.

Он был почти уверен, что интрижка с Бугримовой полезна для сближения шаха с Советским Союзом, но серьёзных перспектив не имеет. Эта женщина укрощает львов. Она прирожденный лидер. Это привлекает таких мужчин, как ша, х – как экзотика, как необычное приключение. На некоторое время. Но не более. Ужиться в одном дворце, даже огромном, они не сумеют. Он просто испугается такой перспективы. Шах не из завоевателей, не из самых сильных особей. То, что его привлекают женщины с характером, – очевидно. Но слишком сильную даму он не стерпит. Просто рухнет под её психологическим давлением. И случится это скоро – самое большое дней через десять. Поэтому в качестве будущих невест шаха Пронин все-таки рассматривал сестричек из Швейцарии. Из них можно воспитать настоящих шахинь. Другой вопрос: кого в конечном итоге выберет Мохаммед?

Вечером Пронин заглянул к Балабанову.

– Готовитесь к шахской охоте? – улыбнулся профессор. – Он вас уже пригласил? Если не пригласил, то скоро пригласит. Небось не охотились в таких краях?

– Пострелять люблю с детства. Не оплошаю.

– О, в этом-то я не сомневаюсь. И уже наслышан о ваших курдских делах. Весь Тегеран шумит о том, что с лёгкой руки русского в городе поселился самый известный и опасный курдский партизанский командир, гроза турок. Особенно моя мадемуазель Аннет интересовалась. Ну, я ей обрисовал облик господина Эдеба. М-да. Если через месяц не состоится нападение на турецкие позиции – наши зеваки будут разочарованы. А я, пожалуй, кое-что уточню в своем исследовании о происхождении великих кордов.

Пронин возвращался на виллу пешком. Прогуляться вечером – что может быть приятнее? Открыл кованые воротца. По саду бегал Шарик, он сразу бросился навстречу хозяину.

– Воспитывать тебя еще и воспитывать. Вот займусь твоей дрессировкой – уже не побегаешь так свободно! – ворчал Пронин, почёсывая ему морду. – Ладно, пошли домой, поужинаем – и спать.

Альварес уже углубился в какую-то книгу, расположившись в своей спальне.

Пронин зашел на кухню. Налил себе лимонаду, Шарику – молока. Нагнулся, чтобы поправить занавеску, – и замер.

В дверях стоял незнакомый бородач – рослый, сутулый иранец. И его взгляд не сулил Пронину пощады. Он что-то прошипел на своем языке – видимо, говорил, что пришло время расплаты за братьев-исмаилитов, которые по милости русского оказались за решеткой. Бородач не вынимал рук из карманов. Что у него там? Гранаты или все-таки пистолеты? И тут бородач сказал по-русски – он явно специально выучил эту фразу для сегодняшнего дельца:

– Ну, а теперь молись и прощайся с жизнью.

Огромный исмаилит достал из-за пояса пистолет – чуть ли не самодельный – и прицелился, но тут же взвизгнул и опустился на колени, а потом даже выронил оружие. Это Шарик, тихо подкравшись, сначала укусил его за голень, а потом вцепился в руку. Пронин подбежал к гостю, ногой отбросил в сторону пистолет, а в другом кармане нашел лимонку. На шум прибежал и Альварес.

Они связали исмаилита, перевязали ему раны и дали воды.

– Но каков Шарик! – кричал Альварес, – подкрался, как настоящий разведчик, не залаял, даже не рыкнул. Вцепился в него – и шабаш. Иван, да он тебе жизнь спас!

– Это точно, – Пронин поцеловал Шарика в довольную морду.

– Теперь ты обязан взять его навсегда. И в Москву с собой перевезти.

– До Москвы ещё дожить надо. Здесь стреляют каждый день! – Пронин саркастически улыбнулся. – Но насчёт Шарика ты прав. Сто процентов.

– Это они тебе мстят за курдов. Ты привез в Тегеран Эдеба… Исмаилиты уже видят в тебе сильного врага, – сказал Альварес, отрывая бутылку испанского вина. – Промочим горло? А то после таких приключений лично мне будут сниться кошмары.

– Наливай. А для мести повод всегда найдется, – Пронин задумчиво обнимал Шарика.

В этот вечер Ивану Николаевичу показалось, что он приехал в Тегеран специально, чтобы стать мишенью для террористов. Может, и план Центра на самом деле состоит именно в этом? Кто знает?

Танец дервиша

Пронин пригласил шахиню на балетный концерт, а сам готовился вечерком посетить экзотическое представление, на которое его позвал сам шах. Это – танцы мевлеви, братства «вертящихся дервишей», последователей персидского поэта и мистика Руми. Они в последние века пустили корни и в Турции, и в Персии. Иногда власти притесняли их, иногда – приближали. Но при дворе Пехлеви этих дервишей превратили в своеобразных артистов, выступлениями которых можно было потешить иностранных гостей. Такого зрелища Пронин и впрямь, судя по всему, еще не видел. Погода стояла солнечная, жаркая, хотелось просто перетащить плетёную лежанку в сад и отдыхать. Но отказываться от приглашения шаха он не имел права – и смиренно повязывал галстук.

Небольшой зал, в котором выступали дервиши, располагался прямо в шахском дворце. Это было круглое помещение с несколькими рядами удобных пурпурных кресел. Выделялась шахская ложа – с крышей и занавесками, находившаяся напротив парадных дверей. А в центре, как в цирке, – круглая эстрада. А точнее – арена.

При входе Пронину вручили серебряную пластину с номером кресла. Это было почётное место – справа от шахского трона. Он сел одним из первых. Издалека слышался мелодичный топот – видно, где-то поблизости дервиши репетировали.

Просторная шахская ложа пустовала. Но вот в парадных дверях появились двое в нарядной форме – с аксельбантами и орденами. Пронин вспомнил изречение из книги какого-то путешественника: «Чем слабее страна – тем больше золотых орденов у её царей и фельдмаршалов». Да, это были они, неразлучные друзья, правители Ирана. Шахиншах Мохаммед Пехлеви и его ближайший советник и секретарь Эрнест Перон. Пронин встал. Шах быстро подошёл к нему, не обращая внимания на своих вельмож, которые тоже приветствовали монарха.

– Рад видеть вас, господин Пронин. Мы ещё успеем обсудить наши торговые дела, а сегодня вы просто мой гость. Надеюсь, после представления вы поделитесь со мной впечатлениями… Заходите прямо в ложу, не стесняйтесь.

Шах широко улыбнулся и занял место на троне. Рядом с ним уселся и Перон. Пронин заметил, что советник общается с монархом совершенно на равных. Видимо, студенческая дружба не всегда забывается после коронации… Особенно когда это немного больше, чем дружба. Кстати, несмотря на всю прогрессивность шаха, на танцующих дервишей собрались поглядеть только мужчины. Такова традиция.

И вот началось… Бородатые мужчины в белоснежных юбках принялись кружиться на арене, что твои веретёна. Получалось это у них ловко – почти как у наших балетных. От коленцев, которые выделывали дервиши, захватывало дух. Да, ничего подобного Пронин ещё не видал. А зрение ему природа дала острое. Оно не раз выручало чекиста. И потому он заметил странную особенность этого танца: все дервиши (а их было на арене не меньше пятнадцати) крутились примерно одинаково, синхронно. Это и восхищало зрителей, которые радостно им подхлопывали. Но один из бородачей крутился немного иначе, наособицу. Он наклонял туловище почти до земли и при этом как-то странно шевелил руками. Солист? Пронин сразу определил, что шах этих манипуляций дервиша не видит: от него он прикрыт двумя коллегами и их огромными юбками. А что, если… Да, никаких сомнений быть не может: этот дервиш прицеливается. И его жертва явно находится в шахской ложе. Что делать? Пронин встал и, подхлопывая, подошел к краю арены – как будто совсем вошёл в раж. Он сделал несколько шагов вдоль кромки арены и остановился метрах в полутора от того странного дервиша. Бородач не обращал внимания на чекиста. Пронин казался ему просто восторженным зрителем, который не удержался в кресле, аплодируя виртуозам. Стрелок в очередной раз вывернулся, как кошка, и Пронин отчётливо заметил в его широком рукаве пистолет. Сам «торговый представитель Совнаркома», как полагалось, при входе в шахский дворец сдал оружие. При нём осталась только металлическая расческа, отточенная, как нож. Он на всякий случай носил её во внутреннем кармане пиджака, а охранники – наверное, из почтения – не стали обыскивать высокого гостя.

Только один человек в зале заметил действия Пронина, это был полковник Саджани. Вызывать охрану он не стал: да на это и времени не имелось. Саджани встал, изогнулся и начал медленно приближаться к русскому гостю. В это время дервиш, надежно прикрытый от шаха юбками других танцоров, прицелился по-настоящему. Пронин сразу решил: пора. Быстро достал из кармана бритву и бросился в ноги дервишу. Резанул его под колено. Бородач закричал и, падая, выстрелил наугад в сторону шахской ложи. Пуля прошла выше цели. Тут же на него бросился Саджани. Появились охранники. Раненого дервиша разоружили и скрутили.

Пронина обнял за плечи Перон. «Шах просит вас зайти в ложу», – сказал он по-немецки. И добавил: «Благодарю вас, вы настоящий герой».

– Дорогой господин Пронин. Товарищ Пронин, – с мягким акцентом начал шах, – сегодня вы спасли мне жизнь. Чем я могу наградить вас?

Пронин за словом в карман не полез:

– У меня две просьбы, ваше величество. Во-первых, обратитесь к нашему правительству с предложением нового торгового договора. Признаюсь откровенно, это сильно повысит мое влияние в Совнаркоме. А вторая… Пообещайте мне, что будете присутствовать на всех одиннадцати представлениях наших артистов, которые запланированы.

– Это просьбы истинного патриота своей страны. И мы выполним их. Но я добавлю к ним нашу высшую государственную награду – орден Пехлеви. И надеюсь, ничья чёрная зависть не омрачит этой честной награды. Но скажите, господин Пронин, как вам удалось разглядеть этого убийцу?

Один из охранников, прервав их разговор, раздвинул портьеры ложи и упал на колени:

– Мой шах, вот пуля, которая могла прервать вашу драгоценную жизнь.

– Оставьте нас, – резко прервал его льстивые речи Пехлеви.

Портьера закрылась, и шах продолжил, восхищенно глядя на Пронина:

– Вы бросились на него, как Барс.

– Ну, это неудивительно. Я прошёл две войны. Сражался в передовых отрядах. Кое-что ещё умею. А что касается первого вопроса, ваше величество… У вас говорят – всевышний, у нас говорят – природа. Но я с детства наделён острым зрением. Этот негодяй специально прятался от глаз вашего величества, но не от моих глаз…

– С таким зрением вы, наверное, отменно стреляете.

Пронин скромно потупил глаза:

– И охоту, и соревнования на стрельбище люблю не первый год.

– Я приглашаю вас на охоту! Через неделю! Это будет настоящая шахская охота на кабанов в красивейших местах – в предгорье, в районе больших озёр, – он восторженно повторил эту фразу по-немецки, и Перон воскликнул: «Отличная идея!»

– Ваше приглашение – большая честь для меня, – Пронин поклонился, чтобы скрыть улыбку. Именно об охоте он и мечтал последние недели!

Шах тоже улыбнулся:

– Кстати, следствие будет вести лично полковник Саджани. Я прошу вас помочь ему. Вас и русских юристов. Очень нужно докопаться до истины – почему этот фанатик хотел меня убить?

– Рад буду помочь в силу моих скромных возможностей, – развёл руками Пронин.

Ему понравилось, как вел себя Мохаммед после выстрела. Без суеты, по-мужски сдержанно. В эту минуту Пронин подумал, что этот человек все-таки станет настоящим шахом, и никакие младшие братья ему не помешают.

Когда Пронин удалялся из зала, шах долго смотрел ему вслед. «А все-таки он не только торговец. Он ещё и воин. Такие они, эти русские. Почти все воины».

* * *

Следствие началось в ту же ночь. Допросы террориста и его родственников вёл сам полковник полиции Саджади, вечно нахмуренный, худощавый и по-собачьи верный молодому шаху, который и назначил его на столь высокую должность. Саджани считали лучшим аналитиком управления. В своё время он считал полезным сотрудничество с Германией, но после Сталинграда возносил благодарности Аллаху за то, что Иран сдружился с Советским Союзом и Британией.

Саджани сразу определил, кому было выгодно убить русского торгового представителя. Конечно же, коммерческим конкурентам. Русские в конечном счете старались положить руку на иранскую нефть. Вот нефтяные магнаты и нашли «шахида». Убийцей оказался клерк одной из торговых фирм, по совместительству приверженец агрессивной секты исмаилитов. Его друзьям-фанатикам не составило труда убедить его в том, что гость из России – агент мирового коммунизма, дьявольского учения, которое борется с учением пророка.

Саджани, получив полномочия от шаха, быстро провёл аресты весьма влиятельных персон, стоявших за спиной убийцы. Трое из них занимались добычей и переработкой нефти. Особое внимание следствия привлек сын «керосинового шаха» Ирана Лжафара Намджу – Хасан Намджу. Саджани сразу почувствовал, что этого молодого человека политика интересовала больше коммерция. Он говорил уклончиво, вилял, но полковнику было ясно, что Хасан состоит в какой-то новой, загадочной политической организации. Поэтому, когда Саджани встретился с Прониным, он первым делом рассказал ему об этом молодом Хасане Намджу.

Шахский дворец

– Вы устроите мне встречу с ним? – спросил полковника Пронин.

– Думаю, это возможно. Их величество позволил мне подключить к работе советских коллег. Вы хотя и не юрист, не полицейский, но весь Иран уважает представителя Совнаркома.

– Благодарю вас, полковник, а юриста я с собой захвачу, – усмехнулся Пронин.

На следующее утро полковник ждал русских гостей у ворот старой тегеранской тюрьмы. Пронина действительно сопровождал юрист – сотрудник советского посольства Генрих Яковлев, свободно говоривший на фарси. Саджани провел их по затхлым тюремным коридорам, спускаясь всё ниже и ниже. В дальнем подвальном каземате располагалась комната для допросов. Там уже сидел Намджу, привязанный к стулу. Над ним возвышался плечистый охранник.

– Я, с вашего позволения, присутствовать не стану. Устаю от здешнего климата, – иранский полковник с лёгким поклоном удалился.

Пронин и Яковлев сели напротив арестованного.

– Генрих, переведите ему мой первый вопрос. Почему вас не устраивает правление нового шаха?

Намджу принялся эмоционально и громко отвечать, озлобленно поглядывая на русских гостей. Яковлев спокойно переводил:

– Во что вы превратили великую Персию? В перевалочный пункт, в мировой бордель! Забыты скрижали наших великих царей, державших в руках полмира. Хотите правду? Ирану только повредил ислам – эта религия нищих и бродяг, которых собирал под свои зелёные знамена Мохаммед. У нас есть нечто посильнее – наш персидский дух. Непобедимый дух первой в мире великой цивилизации, которую многие пытались стереть с лица Земли. Но не стерли! Вот и вы пришли, русские, англичане… Но вы уйдёте – а мы останемся здесь.

Тут в каземат всё-таки заглянул полковник, видимо, услыхавший крики арестованного.

– Вы всерьёз считаете, что Иран может отказаться от ислама? – Саджани нервно закурил американскую сигарету. – Сущая глупость! Просто идиотизм!

Хасан продолжал рассуждать, а Яковлев дотошно переводил его откровения:

– Мы всё делаем для этого. И с годами таких, как мы, будет всё больше и больше. Перед нашей персидской цивилизацией преклонялся Александр Македонский. Он побеждал наших воинов в бою, но стал пленником нашей культуры, нашего незыблемого и великого уклада жизни.

– У вас имеется подпольная организация? – спросил Пронин.

Арестованный захохотал.

– А вы думаете, дело только в исмаилитах, в этих дурачках с Кораном в башке? Есть у нас организация. И с каждым годом к ней примыкает всё больше молодых иранцев – представители старинных родов. Мои предки держали в руках целую сатрапию! А вы превратили меня в пыль.

– Что это за организация? Назовите немедленно! – закричал Саджани.

– Назову. Когда ты выйдешь отсюда вон. И уберешь своего живодёра, – он покосился на охранника.

– Да как ты смеешь? – закричал полковник, окончательно потерявший самообладание.

Пронин обернулся к нему:

– Дорогой полковник, вы помните, что их величество гарантировал нам полноправное участие в расследовании. Для нас главное – докопаться до истины. Прошу вас на этот раз выполнить его условия.

– Ну, если наш гость так настаивает… – прошипел Саджани, – но все последствия останутся на вашей совести!

Полковник сделал знак охраннику, и оба они покинули каземат.

Хасан некоторое время молчал – чтобы убедиться, что полковник не обманет его и не вернется под эти низкие своды в самый решительный момент. А потом Пронин услышал его хрипловатый шёпот:

– Нас всех всё равно казнят. Покушение на вас, господин Пронин, только повод. Я расскажу вам о нашем обществе. Но сначала поклянитесь мне, что не расскажете об этом ни одному иранцу – по крайней мере в течение года. Я не враг русским. Я враг нашему слабому шаху… И прошу вас говорить как можно тише. Здесь толстые стены, но полковник хитёр. Наверняка сейчас прислушивается к нашему разговору в какой-нибудь тайной комнате.

– Клянусь, – тихо сказал Пронин.

– Клянусь, – эхом повторил Яковлев.

– Тогда слушайте. У нас не только подпольное общество. Вы знаете, что европейские рыцарские ордена в Средние века создавались по образцу наших, персидских орденов, в которые входили самые благородные и храбрые царские воины. Они тайно боролись против заговоров, против повстанцев, против всяческой смуты, против наших врагов, которыми были и греки, и римляне, а позже – арабы и сельджуки… Против придворного предательства. Молились своим богам. Помогали царям бескорыстно. А иногда и ставили царей – если на троне оказывался слабый человек. Вы успеваете переводить?

– Говорите, Хасан. Наш Генрих первоклассный переводчик.

– Мы организовали орден еще при старшем Пехлеви. У нас были на него надежды, но и он не был достоин трона Ахеменидов, державших в руках полмира. А знаете, как называется наш орден? «Дарий Великий», – с гордостью прошептал Хасан. – Наша задача – сбросить с трона жалкий род Резы-хана и поставить настоящего потомка Ахеменидов.

– А такие есть?

– Есть. Один, единственный. Мы бережём его как зеницу ока. Ему семнадцать лет. Каждый член ордена готов отдать за него жизнь. А нас уже 320 человек. Меня вы погубите, значит, 319. А больше вам ничего знать не надо. Узнаете, как все – из газет, – арестованный недобро усмехнулся.

– Вы в чём-нибудь нуждаетесь, вас здесь кормят?

– Скажите им, чтобы дали хлеба. Они кормят меня только соленой рыбой. А воды дают два наперстка в сутки. Глупая пытка. Я всё равно буду нем. А послезавтра меня казнят. Прошу вас не препятствовать им в этом. Потому что если вы меня спасёте – я должен буду работать на вас. А я не хочу работать на русских. Ничего не имею против вас, но служить буду только своему царю, потомку Великого Дария. А правдой я с вами поделился, только чтобы не уходить в царство теней с таким грузом тайны. Вы облегчили мне последние часы.

На выходе к Пронину сразу подскочил полицейский полковник. Но Иван Николаевич только хмуро молчал – всю дорогу до машины. Молчал и Яковлев. По его глазам Пронин видел, что юристу дурно, что ему нужно прилечь. Пронин протянул ему фляжку с коньяком: «Хлебните, Генрих, дружище». И действительно, после глотка «живительной влаги» Яковлеву стало чуточку легче.

– Заедем в гвардейский корпус – хлебнуть кофе в буфете?

– По-моему, там не очень уютно, – откликнулся Яковлев, – зато по дороге.

В пустом буфете сидел за стопкой коньяку один-единственный посетитель – Курпатов. Пронин дал знак Яковлеву – и тот вернулся в машину. С казачьим командиром куда полезнее побеседовать наедине.

– Доброго дня, подполковник!

– Здравствуйте, Пронин, присоединяйтесь. Коньяк здесь недурной.

– Выпьем. Сегодня обязательно выпьем по стопочке, – Пронин достал фляжку. – Но, если не возражаете, моего коньячку. Это «Двин».

– Ну, что ж, давайте двинем. За ваше чудесное спасение!

– Спасибо, подполковник.

Они выпили армянского.

– Крепка советская власть, – крякнул Курпатов, – и коньячок большевистский хорош. А я рад, что вас сегодня встретил. Ведь после того случая с дервишами я понял, что вы не только в Первую мировую воевали. Правильно? Не отвечайте. Я понимаю, вы не имеете права. Тайна есть тайна. Это мы знаем, научены. И не буду я кричать на весь Тегеран: «Чекист! Чекист!» Но для меня важно, что я знаю и ты знаешь…

После этого нетрезвого разговора Пронин в задумчивости вернулся к машине. Яковлев смиренно ждал его. Иван Николаевич возвращался домой в тяжёлых раздумьях. Ему не нравилось, что Курпатов так легко определил, что перед ним чекист, а не торговец. Значит, где-то я сработал непрофессионально. В чём? Не стоило спасать Мохаммеда? Но убийство молодого шаха не входило в планы Берии. А теперь я стал доверенным лицом монарха, получил высший орден Ирана… Чего хочет от меня старая шахиня? Помогать Али-Резе я не стану, просто не имею права тратить на это время. Но первое её предложение – «подарить Мохаммеду жену» я постараюсь исполнить. Будет ли мне теперь помогать Курпатов? Не навредит ли мне такая помощь? Тут многое нужно прощупать. Наверное, на охоте придётся по душам поговорить с шахом. Возможность для этого будет. А этот швейцарец… Тут не обойтись без помощи наших старых тегеранских агентов. Нужно полное досье на него. Он явно работает не только на своего однокашника – независимо от их плотских утех.

Посольский лимузин довез Пронина до его тихого особняка. Он крепко пожал руку Яковлеву и направился прямиком в душевую. Нужно было смыть с себя дух каземата. А главное – поразмышлять о том, как мы можем использовать деятельность ордена «Дарий Великий» в своей игре.

Альвареса дома не было. Шарик спал на своей подстилке. Пронин решил в одиночестве прогуляться по ночному Тегерану. Только так и можно познать дух города – без собеседников. Он отмерял шаги по пустому городу. Даже нищие уже покинули свои боевые позиции и разошлись по лачугам. «Итак, Курпатов. На что он намекает? Не исключено, что ему надоело служить молодому шаху и он готов к вербовке. Саджани. Производит впечатление туповатого, но честного полицейского. Здесь, на Востоке, коррупция не считается зазорной, но он, кажется, из другого теста. Но он явно ревнив. И может стать опасным врагом, если посчитает, что я стал новым любимцем шаха…».

С такими мыслями Пронин сделал круг и добрёл до своего сада. Калитка была распахнута, а он точно помнил, что запирал её. «Гости? Или уборщица?» Ответ пришел быстро: на лавочке, возле крыльца, Пронин увидел старика Балабанова.

– Игорь Сергеевич, какой приятный сюрприз! Сейчас чайку соорудим, по-русски. У меня чёрный хлеб, сухари…

– Здравствуйте, дорогой Иван Николаевич! Я пришёл к вам не чаевничать. Увы. Просто я окончательно запутался. Окончательно. Ко мне приходил Курпатов, меня возили к шахине. У них сумасшедшие планы… И они говорили о вас. Ведь это я вас с ними познакомил. Честно говоря, от таких планов мне страшно. Я привык иметь дело с рукописями, с черепками, а тут стреляют в шаха…

Пронин помог профессору встать, провел его в комнату и всеётаки поставил чаю. А Балабанов не умолкал:

– Вы не все знаете, господин Пронин. Если сейчас здесь начнется отчаянная борьба за власть, мне нужно будет покинуть Иран. Я не хочу погибать… А это будет жестокая схватка. И скажу вам, дорогой Иван Николаевич, зря вы отправили в отставку старого Резу. Он хотя и увлекался гитлеровскими идеями, но умел держать власть в кулаке. С ним и вам было бы легче торговать… И торговаться.

– Тем более что к гитлеровским идеям приучили его вы. В известном смысле, по крайней мере, – усмехнулся Пронин, наливая кипяток в заварной чайник.

Балабанов замахал руками:

– Я никогда не был сторонником нацизма. Просто я люблю прошлое этой страны. Да, персы, парфяне – это арии. В древности – центральная нация, которая дала толчок развития всем ариям. Я рассказывал об этом шаху, а он, со свойственной ему категоричностью, велел переименовать страну. Знаете, они все хотят остаться в истории великими преобразованиями. Переменить название страны – это масштабно! Вот Реза и ухватился за это после одного из наших разговоров…

– То, что вы говорите о центральных нациях, крайне сомнительно с точки зрения марксизма, – заметил Пронин. – И мне все-таки больше нравится название Персия. А вы просто всё запутали с этими новыми названиями…

– Подождите, дорогой Иван Николаевич, но местные жители с древних времен называли свою страну страной ариев. Не я это придумал… Персия – это, по сути, греческое название. Персы – или фарсы, парсы были только одним из племен, населявших Иранское государство. Империю Ахеменидов официально называли «державой Ариев». Империя Сасанидов – Эраншахр. Чувствуете?

– Скажите, Игорь Сергеевич, а вас никогда не вербовали немецкие агенты?

– А зачем? Я общался с немцами, у нас их в недавнее время было много. Но они немного побаивались мою Аннет. Ведь она англичанка. Нет, немцы мне не доверяли. Слава богу, не доверяли.

– Значит, вы работаете на англичан?

Балабанов пожал плечами:

– Не знаю. Возможно, она как-то использовала мои связи, мои знания к пользе своих соотечественников. Но я всегда работал только на науку. И, кстати, не отвергал советского гражданства!

– Мы это ценим. Так что вы хотели мне сказать?

Они приступили к чаепитию. Пронин достал сладких ванильных сухарей и чёрных солоноватых.

– Я не хотел бы новой революции. Мохаммед утвердился у власти. У него немало сторонников в гвардии. И среди казаков. Курпатов теряет влияние… Али-Реза неплохой человек, но шахиня, при всём моём к ней уважении, зря так относится к дружбе Мохаммеда с этим швейцарцем. Мохаммед любит женщин, и вы сами можете в этом убедиться.

– Как?

– Да он уже вторую ночь проводит с вашей укротительницей. Неужели вы не знали?

– Знал, – соврал Пронин. – Но в интимную жизнь наших актёров я не вмешиваюсь.

– А вы вмешайтесь. Чтобы отмести обвинения шаха в гомосексуализме. И объясните шахине, что он мужчина. Даже, я бы сказал, слишком мужчина. Все-таки на земле существуют и другие радости, кроме плотской любви. А он неутомим. И не слишком избирателен для монарха. Курпатов что-то говорил о том, что надо женить Мохаммеда. В этом я с ним согласен. Вы привезли невест. Будем считать, что Бугримова – пробный камень.

– Хорошо сказано, профессор.

– Если, конечно, вы не готовы оставить знаменитую укротительницу в Иране…

– Ну, мы бы не возражали, если бы Ирина-ханум стала шахиней. Если шах действительно влюблен.

Профессор схватился за голову:

– Я совершенно запутался. Нет, это не для моего возраста и не для моего ума.

– А скажите, дорогой профессор, знаете ли вы юношу, которого некоторые горячие головы в Тегеране считают единственным истинным потомком Ахеменидов? Знакома вам эта история?

Балабанов поморщился:

– Это какая-то ерунда. Конечно, я слыхал. Противники Пехлеви нашли сироту из знатной фамилии – Муктаду аль-Малика. Его родители погибли. Несчастный случай. Это действительно знатная династия. При разных правителях они лет двести занимали важное место в персидской иерархии. Но в начале XVIII века следы этого рода теряются… Какие уж там Ахемениды! Всё, что придумано на этот счет, – обыкновенная фальсификация. Ни один учёный с ними не согласится! Но для народа самозванец может стать великой силой. Вот эти сектанты его и берегут…

– Может быть, вы даже знаете, где?

– Слухи, слухи… Слухи до меня доходили. В Дизфуле его держат. В окружении немногих верных слуг, которые внушают мальчишке, что ему предназначена великая роль. Чувствую, закончится это большой кровью. Пехлеви раздавит их, как клопов. Несчастный мальчишка…

– Вы про Муктаду?

– Конечно. Поверьте, сторонников у него – горстка. Слишком мало, чтобы совершить переворот…

«Дизфуль, – сразу прокрутилось в голове у Пронина, – старинный городок с крепостями на Западе Ирана. Там проходит Трансиранская железная дорога. А два месяца назад туда пришли американцы. Дизфуль – их крупнейшая военная база в Иране».

Пронин, тоже смертельно усталый, вызвал из посольства машину, которая в третьем часу ночи доставила Балабанова домой.

Московский гамбит

Если бы Пронин по мановению волшебной палочки на несколько часов перенёсся в Москву, он бы в первую очередь набрал полную грудь воздуха. После ливня так хорошо дышалось, а он устал от иранского зноя.

Но Берия, выходя из машины, посмотрел на небо и поморщился: снова тучи, снова дожди, что за город эта Москва… Он с раздражением тряхнул длинным чёрным зонтом. Построили крепость среди лесов и болот, а тут даже солнечных дней в году – раз, два и обчёлся. Не зря Николай II хотел перенести столицу в Ялту. Лаврентий Павлович читал об этом в воспоминаниях какого-то придворного деятеля. Слабоват был царь, но в этом смысле мыслил верно. Трудно было южанину прижиться в Москве, так же как Пронину – в Иране.

Но нервничал он не только из-за погоды. Ночью его вызывал хозяин. Сталина интересовала обстановка в Иране, как там действуют наши агенты, как развивается операция «Сват». Берия отвечал вроде бы достойно – наш новый агент только начал действовать, а уже кое-чего добился. Но после этого Берия получил новую информацию. Оказывается, в Пронина уже стреляли. Он чудом остался жив. Погиб официант. На Востоке жизнь стоит недорого, это Берия знал по собственному опыту. Конечно, он не верил в случайность этого выстрела. Пронин пишет, за этим стоят иранские купцы, увидевшие в нём конкурента. К ним пытаются подстроиться иранские националисты, какой-то тайный орден. Всё это так. Но по опыту Берия знал, что за каждым таким выстрелом, кроме толстосумов и националистов, всегда стоит и одна из крупнейших иностранных разведок. Кто? Возможны варианты. Германия, Турция. Вроде бы наши ребята взяли их под контроль. Думаю, они не стали бы рисковать и так громко заявлять о себе. Скорее тут проглядывает почерк союзников… Видимо, англичане, а может быть, и американцы, которые тоже освоились в Иране, решили показать, кто в доме хозяин. Их любимая среда работы – управляемый хаос. А убийство Пронина как раз и привело бы к такой ситуации. Англичане или американцы. Тут возможна и совместная операция этих союзничков. Это первое. Теперь второе. Как эти мудрецы поняли, что Пронин разведчик? Самое простое – они просто каждого высокопоставленного русского, приезжающего из Советского Союза в Иран, считают нашим агентом. Правдоподобно? Да, но слишком просто. В Иран в последнее время приезжали многие наши чиновники разных рангов – и военные, и штатские. В том числе инженеры, ученые. И ни одного покушения. А тут приезжает Пронин – и почти сразу же ему приходится уклоняться от пули. Двадцать сантиметров от гибели! Случайно? Нет, они начали персональную охоту за Прониным. И значит, у них есть для этого основания. Есть оперативная информация. Откуда?

Берия сжимал в руках летнюю шляпу. Он шёл по коридору – и каждый чекист, отдававший ему честь, понимал, что нарком в мрачном состоянии духа – и беспокоить его нельзя. В такие часы он должен был просто поразмышлять в одиночестве, чтобы вернуться к активным действиям во всеоружии, с чётким, сложившимся планом. Лаврентий Павлович, почти не отвечая на приветствия, прошёл в свой кабинет и утонул в глубоком чёрном кресле, больше напоминавшем диван.

Итак, Пронин. Наследил? Вызвал подозрения? Сразу, в первые же дни? Очень не похоже на Ивана. Он артист высочайшего класса. Конечно, и на старуху бывает проруха, но чтобы провалиться в первые же дни – нет, это не про товарища Пронина.

Берия тяжело дышал. Он почти не спал эту ночь, а потом еще пришлось ехать на подмосковную базу, инструктировать товарищей… Война. Все работают на пределе возможностей.

…Нет, Пронин не мог так быстро наследить. Он ещё только осматривается. Предательство со стороны Торосяна? Исключено. Он сейчас, наверное, больше всех трясётся, потому что понимает: при первом серьёзном подозрении мы его уберём. Не станет он продаваться англичанам. Не та биография. А тем более не выдаст товарища на смерть. Крыса в нашем посольстве, среди военных? Но они толком ничего о Пронине не знают. Для них он чиновник, представитель Совнаркома с широкими полномочиями и не более. Значит, – Берия еще сильнее помрачнел, – информация могла прийти к ним из Москвы. Надо отмотать события назад. Кто знал о задании Пронина? В подробностях – никто. Только я. Мог ли я кому-то намекнуть об этом на совещании или в случайном разговоре? Совещания с товарищем Сталиным исключаются.

Так. После разговора с Прониным я проводил летучку. Распекал кого-то… Семёнова, кажется. Слишком медленно составил план работы на индийском направлении. Про Иран там речь не шла. Вечером… Вечером я вызвал к себе Федотову. Эту актрису, Галочку. Яркая смешливая блондинка… Часа два мы с ней провели. Снимали напряжение. О чем говорили? Слушали какую-то пластинку. Она рассказывала про новое кино, которое снималось в Ташкенте. Так. А потом я сказал: «Помнишь, я рассказывал тебе про Ивана, который спас меня в Баку? Направил его в Иран. Он оттуда ковры привезёт. Подарю тебе настоящий персидский ковер! И приеду в гости. Ляжем на этом ковре, выпьем вина и…». Всё. Больше я Пронина не вспоминал. Да и по фамилии его не назвал. И всё-таки это был единственный разговор на эту тему за все дни. А Федотова. Где они была в последние дни? На съёмки не ездила. Была в Химках, на встрече со зрителями. Выступала по радио. И дважды посещала посольские приемы. Была у бразильцев и у американцев. Американский генерал, военный атташе, давно проявляет к ней интерес. Да что говорить, там настоящий романчик. Мог он выудить у неё информацию, передать своим аналитиком, а уж они всё сопоставили с приездом Пронина в Тегеран? Мог.

Хотел я ей запретить эти посольские хождения, но товарищ Сталин сказал, что это может нам пригодиться, что нужны нам такие неофициальные контакты – в том числе и с участием актрис. Вот и пришлось проявить либерализм…

Черт возьми, хорошо сказано у Шолохова – Берия наизусть запомнил эту реплику из «Поднятой целины»: «Бабы для нас, революционеров, – это, братец ты мой, чистый опиум для народа! Я бы эту изречению в устав вписал ядреными буквами, чтобы всякий партийный, каждый настоящий коммунист и сочувствующий эту великую изречению каждый день перед сном и утром натощак по три раза читал… Сколько хороших людей пострадало в жизни от этого проклятого бабьего семени! Не счесть! Сколько из-за них растрат, сколько через них пьяниц образовалось, сколько выговоров по партийной линии хорошим ребятам за них повлепили, сколь из-за них народу по тюрьмам сидит – одна кошмарная жуткость!»

Это мне знак. Пронин даже не ранен – значит, повезло. А на будущее мы это течь перекроем. Или даже будем использовать её в своих интересах! Может, и прав товарищ Сталин. Будем через Федотову, мать ее за ногу, сливать американцам то, что нам необходимо. Но поговорить с ней нужно крепко. В кулак взять. Советская актриса не должна быть шлюхой. Если партия не прикажет.

Берия даже повеселел. Очень уж ему понравилась эта мысль! Он нарисовал на лице улыбку, взял телефонную трубку, набрал номер, который помнил наизусть:

– Здесь проживает самая красивая кинозвезда Советского Союза и стран антигитлеровской коалиции?

На той стороне линии раздался знакомый всей стране звонкий хохоток.

– Лаврентий, зачем же так официально?

– Потому что я официально хочу пригласить тэбя в мой маленький, но гостеприимный домик. Сможешь часам к восьми?

– Смогу, ради тебя все дела отменю.

– Ну и отлично. Буду ждать с нэтэрпением.

В своем особняке на Малой Никитской Берия ждал Федотову почти в одиночестве. Он отпустил прислугу и почти всю охрану. Оставил только двух телохранителей – они коротали вечер в предбаннике, ожидая, в пожарном случае, звонка шефа.

В специальной комнате всё было сервировано, как обычно в таких случаях.

Бутылка шампанского, бутылка полусухого грузинского вина. Груши, гранаты, орехи. Горячие ломти хачапури накрыты фарфоровым блюдом – чтобы не остыли.

На комоде – огромный букет в мингрельской керамической вазе.

И вот, наконец, птичка залетела в клетку – как всегда, с кокетливым смехом.

Берия обнял её со спины, поцеловал в шею – тоже, как всегда.

– Шампанского выпьешь или вина? Мне хорошее вино из Грузии прислали.

– Давай вина. Немножко.

– Нэмножко так нэмножко.

Он снова поцеловал её – на этот раз в ухо. И разлил вино по бокалам.

– Давай выпьем за верность. За верность женщины. За верность своему мужчине и своей Родине.

Берия залпом выпил полбокала, а актриса только пригубила – и настроение у неё сразу переменилось.

– Что помрачнэла? Актриса нэ должна смущаться в любой ситуации. Так Станиславский говорил. Или Эйзенштейн, я точно нэ помню.

Он сжал её руку сильно – как никогда. До хруста.

– Сядь. На диван сядь, если в тюрьму не хочешь.

Федотова присела на самый край дивана – и уставилась на Берию как затравленный зверек. Все-таки талантливая она актриса! Ему даже стало жалко её – где-то в глубине души. Если бы не война, просто бросил бы её, наплевал и забыл. А сейчас придётся до конца эту историю расковыривать.

– Шутки кончились, актрисочка. После твоего последнего разговора со Стэнсоном они закончились навсегда. Но от тэбя зависит – сохранишь ли ты для себя Москву, комфорт, хорошее вино, приятных собеседников, кино, афиши. Или твой удел – это сибирский лёд, лопата, в лучшем случае – веретено. И никакой славы. Только часовые на вышках и лай овчарок.

Шутки кончились, актрисочка…

– Лаврентий, я тебя не понимаю, мы с тобой…

– Молчать! Ты передала врагу такую информацию, за которую расстреливают. И один человек из-за тебя уже погиб.

– Какие враги? Разве Стэнсон наш враг? Он же союзник.

– В разведке нэт союзников. Ты говорила ему, что наш человек едет в Иран, что его зовут Иваном? Отвечай. Я всё равно узнаю. Ты у нас не единственный источник. Нэ такие уж мы бедные.

Галя вскочила, налила себе боржома, выпила.

– Попэй, попэй. Время ещё есть. А теперь садись, – Берия ловко толкнул её прямо в середину дивана. – Был разговор про Иран? Отвечать быстро, перед тобой нарком.

Она обиженно надула губки:

– Они сами стали говорить про Иран. Говорили, что там американские офицеры дружат с советскими. Что некоторые уже крутят романы с нашими девчатами, которые там служат. Шутили, смеялись.

– И ты, конечно, показала свою осведомленность…

– Я не говорила, что едет разведчик. Просто – что один знакомый моего знакомого едет в Иран по торговым делам.

Берия зловеще усмехнулся:

– И ты думаешь, они нэ знают, чья ты любовница? И не смогли умножить два на два? Да ты выдала секретную информацию, дала козырь в руки американцам. Особенно это – «по торговым дэлам». Ай, нехорошо! – Берия глубоко вздохнул. – Мне достаточно написать пять-шесть строк – и тебе конец. Просто конец. Сейчас война. Нэ время для милосердия.

– Ну, тогда убей меня прямо сейчас. И пускай меня закопают в твоём подвале.

– Ты, правда, этого хочешь?

Она выразительно молчала.

– Что ж, это сдэлать нетрудно, – Берия достал пистолет. – Но есть у тебя один выход. Тогда – снова фильмы, посольские приёмы, квартира в Москве с домработницей. И даже награды от товарища Сталина.

– Хочешь превратить меня в агента?

– Ты сама выбрала этот путь. Слушай внимательно. Ты продолжишь контакты со Стэнсоном. Я отброшу рэвность. Ты будешь передавать ему информацию, которую я тебе буду давать. Мы начнём как раз с Ирана, если уж тебе так захотелось… Но доверия к тебе нет. Поэтому наш агент, который работает в американском посольстве, будет дотошно следить и за тобой, и за Стэнсоном. Мне на стол будет ложиться информация сразу из двух источников. От тэбя и от нашего агента. А убежать в Штаты тебе все равно не удастся. Это и в мирное время было нэвозможно, а уж сейчас… Ну, ты не дура, должна понимать. Так что, стрелять в тебя прямо здесь и сейчас или все-таки ещё поснимаемся в кино?

Не теряя кокетства, она надула губы:

– Ещё поснимаемся.

У Берия снова сверкнули глаза – но на этот раз уже по-другому. Он подсел к Гале, обнял её.

– Будэм и работать, и отдыхать.

В два часа ночи за ней заехала машина. Берия проводил её до дверей. Всё в этот день было почти так же, как на любом их романтическом свидании… Почти! Через неделю после разговора с Берией Галина снова получила приглашение на прием в «Спасо-хаусе» – знаменитом особняке американского посольства, который располагался на задворках старого Арбата, в так называемом Поленовском дворике. Но во времена художника Поленова этот уголок Москвы выглядел почти по-деревенски. В ХХ веке он приобрёл европейскую респектабельность.

Она уже в гардеробе заметила нового гостя – плечистого молодого человека, явно русского. Он старательно не смотрел на Федотову, но не отпускал её дальше, чем на десять шагов. Но актрисе сам чёрт был не брат, она подбежала к нему и протянула руку:

– Галина Федотова. Вы, наверное, видели фильмы с моим участием?

Молодой человек элегантно поцеловал ей руку и, ничуть не смутившись, представился.

– Евгений Павлович Григорьев, заместитель директора Мосторга. А ваши фильмы я видел все. И многие – не по одному разу.

Визитная карточка подтвердила высокий статус гостя.

– Такой молодой – и уже заместитель самого директора! А я всего лишь актриса.

– Вас знает весь Советский Союз. И не только, – Григорьев поклонился и отошел, включившись в какой-то мужской разговор.

Наконец, они перешли в главный зал. Под сверкающими люстрами вокруг Федотовой завертелись американцы. Сам Уильям Гарриман – чрезвычайный и полномочный посол – поцеловал ей руку и наговорил комплиментов. Только после него пришел через генерала Стэнсона, который долго что-то шептал Галине на ушко. Григорьев в это время что-то объяснял тучному американскому военному атташе. Кажется, они говорили о ленд-лизе.

Федотова была не единственной представительницей советской культуры на этом «балу». Там был и кинорежиссер Иван Пырьев с супругой – знаменитой актрисой Мариной Ладыниной. Зашёл на огонек и знаменитый журналист, главный редактор «Красной Звезды» Давид Ортенберг – в генеральском мундире, при орденах. На банкете самый большой восторг собравшихся вызвал тост Алексея Толстого, который предложил русским и американцам задать немцам такого перцу, чтобы Гитлер чихнул в Берлине, а отчихался уже в Африке.

В ответ Гарриман предложил выпить за русского солдата, выстоявшего в Сталинграде и продолжающего громить врага. Толстой встал и до дна выпил полный фужер шампанского, казавшийся огромным.

Когда заиграл джаз, погасли огромные люстры и в полутёмном зале начались танцы и непринужденные разговоры, Стэнсон подошел к Галине и отвел её в почти безлюдной уголок – нечто вроде курительного закутка.

– Ты сегодня останешься до утра?

– Ну, если ты приглашаешь…

– В комнате тебя ждёт огромный букет. И ковер – не хуже персидских. Я привез его из Турции.

– А у нашего Ивана беда, – вздохнула Федотова, – Лаврентий говорил, его чуть не убили. Ему даже задание переменили. Теперь у него одна забота – готовить нападение на Турцию. С какими-то курдскими отрядами. Я правильно сказала – курдскими? Прямо со стороны Ирана. Ведь они торгуют с Гитлером! Ты недавно был в Стамбуле?

– Да, как раз только что оттуда. Как раз только что, – задумчиво повторил Стэнсон. – Думаю, наш президент поддержит такой шаг Советского Союза. Турция держится ненадёжно. Старается играть и с нами, и с немцами. Так что план Сталина вполне логичный. И курды… Они всегда были для турок головной болью.

– Товарищ Сталин всегда логичен. Но это тайна! Ты уж не подводи меня. У нас ведь нравы жестокие, как при Иване Грозном, – она слегка укусила американского генерала за ухо. Он поддержал игру.

– Не волнуйся. Я тебя никогда не подведу.

Ранним утром Берия получил и краткий отчёт о вчерашнем банкете от своего агента, и устный подробный отчёт о Федотовой. Дезинформация была запущена…

«Поверят ли американцы… – думал Берия, – чтобы по-настоящему поверили, нам ещё пахать и пахать. Надо будет провести учения Красной армии на территории Ирана, вдоль границы с Турцией. С участием этих самых курдских отрядов. И, черт побери, даже пару раз перейти границу. Как бы случайно. И пускай это будут настоящие курдские отряды! Турки проглотят, у них сейчас спеси поубавилось. А американцы будут считать это генеральной репетицией наступления. Вот это богатая идея! Молодэц, Лаврентий!» – Берия допил какао и направился в ванную.

Следующий приём в американском посольстве состоялся ровно через неделю. Гарриман решил посвятить его героям Сталинграда. На вечер были приглашены прославленные генералы Василий Иванович Чуйков и Александр Ильич Родимцев, выстоявшие в осаждённом городе в самые трудные дни… Штаб Чуйкова порой располагался в ста метрах, почти в гуще сражений, вокруг всё горело и рушилось, а генерал сохранял хладнокровие и веру в победу. И победа пришла, когда подоспели другие армии – и немцев удалось взять в кольцо. Гарриман знал, что в эти дни два генерала-сталинградца ненадолго заехали в Москву. Их ждут новые сражения, а пока самое время чествовать героев в кругу союзников. Пригласили на банкет и деятелей советского искусства – кинорежиссера Григория Александрова, его супругу, актрису Любовь Орлову, певца Сергея Лемешева, балерину Ольгу Лепешинскую и молодую актрису Галину Федотову, на кандидатуре которой на всех обсуждениях неизменно настаивал Стэнсон.

Снова звучали здравицы – на этот раз персональные, в честь прославленных генералов. И Родимцев, и Чуйков оказались хорошими ораторами. Первый говорил основательно, интеллигентно, второй – громко, как на плацу, с широкими жестами, несколько грубовато, но эффектно. После многих его восклицаний раздавались аплодисменты.

– Мы загоним фашистского волка в его логово – в Берлин! – такими словами завершил своё выступление генерал, как будто знал, что в мае 1945 года именно ему доведется вести с немцами переговоры о капитуляции германской столицы…

Когда заиграла музыка, именно Чуйков первым пригласил на танец Галину. Это был вальс – и оказалось, что генерал умеет танцевать ловко и элегантно.

Стэнсон взял своё, когда заиграла более медленная музыка. Изображая ревность, он крепко прижал к себе Галину.

– Давай уединимся. Я скучал.

– Я тоже о тебе думала.

Банкет продолжался, а они незаметно исчезли.

В своей укромной комнате американский генерал страстно целовал её. И целых полчаса не говорил ничего, кроме обычных нежностей.

Потом откуда-то появился элегантный кофейник, две чашки, пирожные.

– Давно твоих новых ролей не видно…

– Есть одна ролька. Подруга героини.

Генерал махнул рукой, мол, как это мало для великой актрисы:

– А Голливуд по тебе плачет. В три ручья плачет. Знаешь, какие там у меня связи? Пока звучит симфония войны – мы, генералы, в цене.

– Ты же знаешь, я не уеду из России.

– Не зарекайся. Сама знаешь, как непредсказуема бывает судьба. Я часто вспоминал наш последний разговор. Вот жил в Москве человек, жил в комфортабельной, хорошей квартире. Получал щедрый паек. И вдруг его посылают в какую-то пустыню готовить маленькую войну между местными дикарями…

– Разве у вас в Америке такого не бывает?

– Еще как бывает! Тут ты права.

– А Иван, о котором я говорила, в Тегеран больше не вернётся.

– Это тебе во сне приснилось?

– Нет, я видела бумаги, – Галина кокетливо улыбнулась, – в кабинете Берии.

Стэнсон превратился в Отелло:

– Ты посещаешь этого старого бабника?

– Не кричи. Это была деловая встреча.

– Обсуждали твою роль подруги главной героини?

– Ну не кричи. Будет большая поездка советских артистов по фронтам. Будем выступать перед частями НКВД. Берия разговаривал не только со мной.

– Ладно. И что там написано про этого Ивана?

– Он должен собрать курдов в кулак и проникнуть на территорию Турции. Там и будет продолжаться его командировка.

– По торговым делам?

– Скорее по шпионским.

– Шпионы – вымирающая профессия. У нас, например, любую информацию легко вынюхивает пресса, – беззаботно сказал Стэнсон. – Но на Востоке им еще есть чем заняться, тут ты права.

– А ты бывал в Турции? Расскажи мне о ней?

– Бывал пару раз. Грязная страна. Она ещё пройдёт через несколько гражданских войн. И что касается курдов… Я понимаю Берию. Этот народ в Турции – как мина замедленного действия. Вот ваш Иван и хочет притащить туда фитилёк…

Утром об этом разговоре было дословно доложено Берии.

Дополнительные сведения предоставил наркому капитан Григорьев.

Лаврентий Павлович улыбнулся, читая отчет Федотовой: «Красиво пишет! Как я понимаю этого Стэнсона! Но, чтобы он окончательно клюнул, без маневров, нужно задействовать в операции товарища Сталина. В крайнем случае – Калинина».

Берия задумал «встречу на высшем уровне» с курдским коммунистом Доломаном. Правда, Верховный, с головой ушедший во фронтовые дела, и слышать не захотел о нём. Пригодился запасной вариант с Калининым – как-никак формально Михаил Иванович был главой советского государства…

Через неделю Стэнсон прочитал в «Правде» о кремлевской встрече, которая, как обычно, прошла «в тёплой обстановке». Товарищ Калинин принимал товарища Доломана. На фотографии постаревший советский «президент» крепко обнимал круглолицего курда.

Американец удовлетворенно крякнул. «Значит, эта дурочка подкинула мне не липу. Русских можно понять. Они хотят спровоцировать турок. Если турки перейдут советскую границу – они оккупируют страну, несмотря на неизбежные потери. И получат её восточную часть. Особенно – после победы над Германией. И даже мы вынуждены будем признать это… Этот Иван Пронин может стать советским полковником Лоуренсом… Ничего, остановим его. Мы не сумели убрать его на приёме у шаха – мы займёмся им в Турции. А иранскую операцию нужно отменить. Смысла нет. Пронин в Тегеран уже не сунется. Разве только на балет или на цирковое представление советских артистов… А в Турции у советских надёжных людей меньше, чем в Иране. Там убрать этого русского будет легче. Стоп! Не так. Русских нужно вывести на чистую воду именно в Иране, во время подготовки курдского наступления. Тогда мы получим возможность выдворить их за пределы Ирана. И поделим эту замечательную страну с американцами. Так я и напишу в Вашингтон».

Театральные впечатления

После приключения с дервишами Пронин, утопая в мягкой перине, крепко проспал дольше обычного – часов девять. Его разбудил звонок. Он никогда не слышал этого звонка: пока ещё никто не приходил в его тегеранский дом без приглашения. Звонок повторился. Пронин стряхнул с себя сон. Быстро умыл лицо, накинул халат, подпоясался. В прихожей стояло высоченное зеркало в серебряной раме. Пронин взглянул на себя: чистой воды сатрап! Или какой-нибудь бек! А сколько он этих беков пострелял в свое время в Средней Азии… В это время, как в театре, прозвучал третий звонок. Затяжной. Пронин почти бодро двинулся к двери. Перед ним навытяжку стоял казак из шахского корпуса. Рыжие усы, поседевшие кудри. Явно из нашенских.

– Донской? – спросил Пронин вместо приветствия.

– Терский, ваше благородие.

– Ну, проходи, доброе утро.

– Имею депешу от полковника Курпатова.

– Давай её сюда.

Казак передал Пронину пакет, цокнул сапогами и быстро зашагал прочь.

Депеша! Ишь, Курпатов, любят эти старые кадры напускать на себя важность. Ладно, разберёмся. Это была не депеша, а приглашение, причем составленное в категоричной форме. Курпатов – именно он! – приглашал Пронина срочно посетить дворец шахини. Его ждали там к 14:00. Пронин поглядел на часы: времени ещё много, успею. Курпатов… Видимо, он теперь возглавляет охрану матери монарха. Но почему шахиня не написала сама? И почему так срочно? Явно дело было связано со вчерашним покушением. Неужели здесь, в Тегеране, разыгрывается трагедия в древнеримском стиле – и за выстрелом в сына стоит мать… Пронин поморщился. Он видал немало крови, знал интриги и предательство, но убийство сына – это слишком. Да и не похожа была шахиня на кровавую мстительницу, хотя и хотела поставить на трон младшего сына.

Пронин налил Шарику молока. Он уже научил его нескольким командам. Пес всё схватывал налету – да и Пронин был опытным дрессировщиком собак. Сколько запутанных историй он разгадал с помощью этих вечных друзей человечества! Но – нужно было срочно ехать к казаку…

…Подполковник Курпатов лично встречал Пронина прямо в саду, перед дворцом шахини. Дымил папиросой и, прихрамывая, нервно шагал под деревьями.

– Иван Николаевич, слава богу, что вы пришли. Вы знаете, она вне себя, – он говорил о шахине запросто, как о близкой и дорогой его сердцу родственнице. – Просто с утра не в своей тарелке. Ничем не могу её успокоить…

– В чем дело, дорогой полковник, ваш башибузук буквально поднял меня с постели… Как вы знаете, вчера мне пришлось немного понервничать. И, по нашей Конституции, я имею право на отдых.

– Да не до шуток сейчас, Иван. Разговор будет важный. Прошу вас, будьте откровенны с этой женщиной. Не можете помочь – так сразу и скажите. Иначе вы просто убьёте ее. Слово?

– Слово, – Пронин пожал плечами. Он отчасти догадывался, но ещё не вполне понимал, что его ждёт.

– Верю. Верю вам, потому что кое-что знаю о вас. Кое-что, вызывающее доверие.

Курпатов приобнял Пронина, и они двинулись в кабинет шахини. По дороге им встречались только дамы – служительницы этого уютного дворца. Среди них Пронин заметил и славянские лица.

– Ваше величество, Иван Николаевич Пронин собственной персоной! – Курпатов старался говорить насмешливо, хотя явно нервничал. Её величество полулежала на диване – в парадном платье. Пронин по взгляду казака на шахиню сразу понял, что они не просто друзья, а намного больше.

Поймав его взгляд, Курпатов усмехнулся, а Тадж ол-Молук торжественно кивнула:

– Да, вы правильно поняли. Мы больше, чем друзья. Саша мой любимый мужчина с тех пор, как Реза меня оставил в 22-м году, женившись на сумасбродной девчонке. Быть старшей, но нелюбимой женой в гареме я не пожелала. Мы были тогда так молоды… После полутора лет одиночества я сблизилась с Сашей, он стал моей опорой в жизни и куда больше посвятил времени моим детям, чем их отец.

Курпатов смущённо пожал плечами. А шахиня властным тоном продолжала:

– Если с личным мы разобрались, то давайте поговорим о более важных вещах. Вы, конечно, никакой не торговый представитель. Саша прояснил по своим каналам, в торговле вы разбираетесь, как я в грибах-подберёзовиках. Вы из разведки. Армия или ЧК, неважно. Но сегодня мы можем стать союзниками. Хотя вчера вы огорчили меня.

– Огорчил? Простите, но я спас вашего сына.

– Вы показали отменный профессионализм. Поэтому я вас и вызвала. Но вы остановили руку рока, которая могла бы всё расставить по местам. И мой Али-Реза мог стать шахом вместо этого… Нет-нет, не думайте, я к этим дервишам никакого отношения не имею. И, конечно, никогда бы не стала участвовать в убийстве сына. Но это была рука рока. А вы ей помешали. Это нехорошо…

– Уж простите, не привык бездействовать, когда замышляется убийство.

– Инстинкт, – улыбнулась шахиня. – Именно такой человек мне и нужен. Вы поможете мне и моей стране, а я помогу вам. Я перейду сразу к делу, без экивоков, – шахиня говорила величественно, но её пальцы, унизанные старинными перстнями, подрагивали, как при лихорадке.

– Итак, программа минимум. На случай, если Мохаммед всё-таки останется у власти. Подарить моему старшему сыну новую жену, которая повернёт его голову в нужное направление.

Пронин не сдержал улыбки. Почти то же самое говорил ему Берия! Как они умеют, эти восточные люди, говорить иносказательно и витиевато, но, по сути, точно. А шахиня продолжала:

– Но есть и программа максимум. Тут задача посложнее: все-таки поменять моих сыновей на шахском престоле. Я верю, что вам это по силам. Вы не навечно останетесь в Персии. Шею снова можно поменять, а верная голова России пригодится. Я заверяю вас, что Али-Реза станет верным союзником Москвы. Нет, не рабом. Это постыдная роль для монарха столь древней и великой страны. Именно союзником.

Пронин замялся.

– Не отвечайте сразу. Я понимаю, вам нужно многое взвесить. Ответа от вас я буду ждать до полуночи. А пока покурите с Сашей, попейте кофе в его комнате. Я должна заняться своими хозяйственными делами…

Комната полковника Курпатова на втором этаже дворца шахини напоминала временную генеральскую квартиру, какие бывали в русской армии во время походов. Фотографии родителей и детей на стене. На специальной подушечке – ордена отца. Графин с серебряной крышкой – явно старороссийского производства.

Курпатов закурил, Пронин просто пил кофе.

– Так значит, дорогой подполковник, вы все-таки сделали ставку на СССР…

– Персия всегда была ориентирована на Россию. Шахиня родилась в Российской империи, как и я. Наши отношения омрачила только высадка десанта Троцким в 1921-м, потом ещё попытка создать советы на севере…

– Между соседями не бывает всё гладко.

– Вот именно. Сейчас эти противоречия забыты. Немцы? Они после Сталинграда – отыгранная карта. Третий Рейх, конечно, ещё может нанести немалый урон Красной армии, но… Вы меня понимаете. Англичане? Они всегда были и останутся хищниками. А мы, русские, даже под красным знаменем всегда предсказуемы. После войны вы уйдёте отсюда.

Пронин поднял бровь, как бы спрашивая, почему.

– Англичане, а самое главное – американцы, которые меньше всех пострадали в войну и рвутся в новые мировые лидеры, – не дадут вам надолго остаться в Иране. Ради этого они за милую душу развяжут войну. Но Советский Союз останется мощной силой. И, возможно, даже усилится с годами. Поэтому вы нужны нам, не немцы и не англичане, а мы – вам.

Пронин прищурился:

– А что насчёт двух других жен почтенного отставного шаха? Если уж мы союзники, можете меня с ними познакомить?

– Вот чего не могу, того не могу. Это другая партия, мы враги.

– Непримиримая борьба?

– Непримиримая!

Курпатов достал из шкафа фарфоровый штоф, две маленькие стопки.

– За такое дело надо выпить. Союзники?

– Так точно.

– А в каком вы звании в Советской России?

– Ну, если сопоставлять мою службу с вашей – считайте, что мы в одном чине.

– За наше начинание! – Курпатов ловко опрокинул стопку. Пронин не отстал от него.

– Настойка личного производства. Пускай наша дружба будет так же крепка, как этот напиток, которым, как говорится, гвозди дёргать можно.

– А что, полковник, если откровенно, неужели шахиню так раздражают нестандартные половые увлечения сына?

– Во-первых, она ненавидит этого хлыща-швейцарца, который лезет во все дела. Во-вторых, она подозревает, что все его многочисленные отношения с женщинами – ширма, игра. И даже дочь египтянка родила не от него… А в такой ситуации встает вопрос наследника. Важнейший вопрос.

– Понимаю. А этот Али-Реза…

– Можете мне поверить, уважает Россию. Превосходно говорит по-русски, к тому же увлекается социалистическими идеями, а для вас ведь это важно.

– Это для всего мира важно, – серьёзно ответил Пронин.

Если бы Иван Николаевич действительно решил пооткровенничать с Курпатовым, он бы объяснил ему, что не имеет права менять Мохаммеда на Али-Резу. Не затем он сюда прибыл… И сейчас Пронин планировал под благовидным предлогом увильнуть от просьб и надежд столь строгой по отношению к своему старшему сыну шахини. Но слова «нет» решил не говорить. На всякий случай.

А вечером Пронин заявился к сестрицам… Арзу и Сурия по очереди вслух читали Гоголя – страшные рассказы про чертей из «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

– Девицы-красавицы, а хотите увидеть настоящий шаббази?

Сурия и слова такого не знала, а Арзу сразу отреагировала:

– Кукольный спектакль?

– Между прочим, древнейшая традиция в нашей стране. Со времён Сасанидов, задолго до ислама… И не истребить её ни векам, ни штыкам… Сегодня на базаре устраивают уникальное представление – о богатырях Кочале и Мобараке. Меня приглашал сам министр культуры шахского правительства. Хочет ответить на наш балет древними куклами! Такие спектакли традиционно устраивают на больших свадьбах и в базарные дни. Сегодня, кажется, как раз базарный день… Пойдёте?

– Я с удовольствием, – ответила Сурия, никогда не бывавшая на таком представлении. Арзу смутно помнила, что отец когда-то водил её на такой народный спектакль, и он ей показался скучноватым. Но отказываться не стала.

Посольский «Мерседес» с ветерком доставил их на базарную площадь. Там уже возвышалась над толпой расшитая золотом ширма. И взрослые, и дети – тысячи людей ожидали представления.

Один из артистов, скрывавшийся под маской какого-то чудовища, ударил в струны – и спектакль начался. Там участвовали и марионетки, и актёры в замысловатых масках. Общались они без слов – с помощью свистков, почти по азбуке Морзе. Правда, реплики в этом представлении большой роли не играли. И так было ясно, что два богатыря мерились силой и славой. А по крикам толпы главный кукольник, прятавшийся в специальной палатке, решал, кто сильнее – Мобарак или Кочал. Они сражались с чудовищами – их, ко всеобщему ликованию, пинками выгоняли за пределы сцены.

– Вы за кого, за Кочала? – спросил Пронин Сурию.

– Конечно! Посмотрите, как он расправился с великаном-людоедом!

– Но и Мобарак не промах. Насадил на одну пику троих воинов. И на вид он как-то помощнее.

– Я за Мобарака, – строго сказала Арзу. – Он высокий и толстый. Смешнее смотрится в драке.

Сестры принялись спорить – но не всерьез, а понарошку. На обратном пути, в машине, они рассуждали уже без улыбок.

– Неужели наш народ так наивен? Вы видели, взрослые люди переживали эту площадную драму без всякой иронии! – рассуждала Арзу. – Это же просто дикость. В Швейцарии такого и представить невозможно.

– Ну, ваша Швецария вовсе не идеал. Знаете, сколько подлости скрывается под респектабельными костюмами этих банкиров? Уж лучше иранское простодушие. Не так ли, Сурия.

– Я об этом не задумывалась. Но представление мне понравилось. Что-то в этом есть исконное. Ведь если бы такие сюжеты ничего не стоили, вряд ли они продержались бы столько веков?

– Браво! – сказал Пронин, а Арзу, презрительно посмотрев на младшую сестру, демонстративно отвернулась.

Смерть по-американски

Пронин полюбил ужинать у Балабанова, зачастил к старику.

– Знаете, хочется простой русской еды, как в детстве.

– Гречневую кашу будете?

– Конечно.

Иван Николаевич хотел помочь ему со стряпнёй, но старик бодро убежал на кухоньку, махнув рукой в сторону Пронина:

– А вы сидите и ожидайте. Вы мой гость. Моя Аннет сегодня где-то летает, но я и сам отлично справляюсь с кулинарными проблемами.

Скоро Балабанов появился в гостиной с двумя массивными плошками, до краев полными ароматной и разваристой гречневой кашей со сливочным маслом.

Пронин, уписывая её за обе щеки, сказал:

– Люблю нашенскую пищу, наверное, любой человек с детства привыкает к своему, исконному. Привычка – вторая натура. Чёрный хлеб, картошка, щи, да гречневая каша. Радость наша!

– Из того, что вы перечислили, исконно наш только ржаной хлеб. Капусту, без которой невозможно представить щи, нам подарили греки. Картошка прибыла из Америки – и наши крестьяне долго побаивались этого «земляного яблока». Считалось, что из него могут появиться змеи и прочая нечистая сила.

– Так это когда было!

– Не так уж давно. К примеру, лет сто назад, при императоре Николае Первом… Считается, что картофель стал культивировать в России Пётр Великий, но это легенда. Он привез из Голландии топинамбур. Земляную грушу.

– Да, видал я этот плод, – вставил Пронин. Не всё же слушал лекцию профессора!

– А картошку при Екатерине из Пруссии завез Сиверс. Был такой новгородский губернатор, очень энергичный человек. Он видел, что немцам именно картошка помогла преодолеть голод в неурожайные годы… Но наши крестьяне её не принимали. Только при Николае I, буквально на штыках, удалось кардинально решить этот вопрос. Это насчёт картошки. А вот гречку мы получили из Персии, в XVII веке. Тогда эту кашу в России едали только первостатейные богачи. Дороги было везти… Потом в некоторых районах Российской империи она стала крестьянской пищей. Появились русские традиции есть её с молоком, поджаривать с грибами…

– Это точно. Всё перемешано в нашем мире. Всё спаяно и прорастает одно из другого. Диалектика!

– Агитируете?

– Я – вас, а вы – меня. Получается, между прочим, очень вкусно!

Эти слова Пронина касались каши, но в неменьшей степени – и их задушевных разговоров.

– А как вам моя красная икра? – Пронин недавно презентовал старику несколько банок.

– Уже съели. Тоже память о детстве, о родных краях… В мои студенческие годы она считалась лучшей закуской. Истинно русская икра – и не дорогая. На чёрную-то студенческих стипендий и подработок не хватало…А здесь, в Иране, чёрной полным-полно. Правда, в последние годы стоит она уж не столь демократично. Война…

Старик Балабанов ухитрился установить добрые отношения не только с разными придворными партиями, но и с американскими гостями, которые пытались контролировать некоторые важные участки Трансиранской железной дороги, которой так гордилось семейство Пехлеви. Среди американских офицеров оказался страстный любитель антиквариата – майор Линдон Скоулз. Сын детройтского миллионера, он приехал в Иран с приличной суммой в кармане и намеревался сделать ряд выгодных покупок. Кто лучше всех знает об иранских редкостях? Скоулзу сразу порекомендовали русского чудака-профессора. Американец стал частым гостем в его доме. Он неизменно приносил с собой бутылку отменного виски и целую сумку копчёной колбасы. Всё это было редкостью в Иране… Правда, Балабанов не любил виски – и всякий раз выпивал не больше глотка. Так у него накопился целый секретер слегка початых бутылок кукурузного бурбона.

В тот день Скоулз неожиданно заявился к профессору, застав у него счастливого и сытого Пронина.

– Какой замечательный сюрприз! Один день – и два дорогих друга у меня в гостях! Два союзника. Разрешите вам представить, Иван Николаевич. Господин Скоулз, майор американской армии. Но воинское звание в данном случае не главное. Перед вами просвещённый человек, древностями интересуется. Искренне рекомендую.

– Иван Пронин, торговый представитель Совнаркома в Тегеране, – Пронин с улыбкой протянул руку американцу. Тот улыбнулся ещё шире, обнажив крупные белые зубы. Сухопарый блондин, очкарик, он казался слишком хрупким для строевого военного. Интендант? Или разведчик?

– Вы легко найдёте общий язык на немецком. История любит парадоксы: это язык врага, но вы оба владеете им отменно, – сказал Балабанов.

И Скоулз действительно бойко заговорил по-немецки, иногда добавляя в свою речь английские словечки и американские интонации:

– А я давно хотел с вами познакомиться. Именно с вами, – сказал Скоулз. – Ведь это вы тот самый Пронин, который спас шаха во время танца этих, с бородами…

– Дервишей, – подсказал Балабанов.

Они расселись в балабановской гостиной, в старых, но чертовски удобных креслах, среди подушек.

– Вот именно. Вы просто герой. Признаюсь, среди наших торговых представителей таких парней не хватает! Одни маменькины сынки… Вы спортсмен? Вообще как у вас в Союзе обстоят дела со спортом? На Олимпийских играх я что-то не видел вашей команды!

– Нас туда не пускают. Думаю, после войны Олимпийский комитет исправит эту маленькую ошибку. Зато у нас проводятся рабочие спартакиады. А спортом в Советском Союза занимаются почти все молодые люди. Причём они увлекаются буквально всеми спортивными дисциплинами – фехтуют, как мушкетеры, занимаются греблей не хуже оксфордских студентов. Штанга, плавание, борьба – у нас работают десятки секций, есть сильные спортивные клубы. А знали бы вы, как любят в СССР футбол!

– Соккер?

– Да, британский футбол, не американский, – улыбнулся Пронин.

– По-моему, это скучное зрелище. А баскетбол?

– У нас любят и его.

– Вот это отлично! Вот за это надо выпить нашего бурбона.

– Я за рулем – поэтому чисто символически.

– Вот это правильно. В Тегеране такие отвратительные дороги. И эти повозки, которые так неожиданно появляются на пути – как в деревне. Просто наказание для водителей. То ли дело у нас в Чикаго…

Балабанов слегка обиделся за свою вторую родину:

– Слышал бы это шах! Он так гордится столичными дорогами! Здесь ведь немало и асфальтированных трасс.

– Да, но только это не асфальт, а дерьмо, – захохотал американец. – Но что мне действительно нравится в Иране – так это антиквариат. Вот такого у нас в Детройте мало! Господин Балабанов помогает мне выбирать настоящие шедевры. Как это называется – то, что мы с вами позавчера приобрели у этого сутулого старика?

– Чеканка. Старинная чеканка. Сюжет относится еще к эпохе Ахеменидов. Царь Ксеркс собирает войско – такое огромное, что горизонта не видно. Только шлемы, шлемы, шлемы, мечи… Замечательная композиция! Ее создал даже не мастер – волшебник. Настоящий волшебник! Примерно 110–112 лет назад.

– И сейчас за это волшебство с меня взяли 100 долларов! И десять долларов уважаемому профессору за консультации. Честный бизнес! Я покажу вам эту чеканку, господин Пронин. Вы можете даже сделать фотографию для вашего музея древностей. У вас ведь имеется музей древностей? Для союзника – бесплатно!

– Вы великодушный человек, господин Скоулз, – степенно произнес Пронин.

– Я готов помочь вам не только в этой мелочи. Поверьте, я вам ещё во многом пригожусь. Но и у меня будет к вам один важный вопрос! Предупреждаю сразу – дело непростое.

Пронин налил себе, Балабанову и американцу ароматного чаю из старинного фарфорового чайника. А Скоулз принялся излагать свое дельце.

– Мы, американцы, только начали осваиваться здесь, в Иране. Для нас это неизвестная земля. Я почти не знаю здешних обычаев… А вы, русские, в Иране давно, – он покосился на профессора, который гордо приосанился на этих словах. – И в вашем посольстве наверняка есть люди, которые умеют разгадывать всякие загадки. В стиле Ната Пинкертона, понимаете? – Скоулз снова звучно захохотал. – У вас выходили книжки про Ната Пинкертона?

Пронин кивнул.

– Ну, значит, вы меня прекрасно понимаете.

– Признаться, пока не вполне… – ответил Пронин, внимательно изучая американца своими сероватыми глазами.

– У нас есть небольшой лагерь в горах, мы прикрываем один из тоннелей на местной железной дороге. По которой, кстати, идут грузы в вашу страну. Поэтому я и решил к вам сразу обратиться…

– Да, это важно для нас! В войну каждый груз стратегически необходим! Всё для фронта, всё для победы – так у нас говорят.

– Абсолютно! Там у нас служил один офицер – лейтенант… – Скоулз хотел назвать его по фамилии, но осекся. – Молодой лейтенант американской армии. И вот, представьте, вчера он исчез. Вы скажете, в каждой армии бывают дезертиры? Да, но не в этой пустыне! Он американец британского происхождения, никаких увлечений исламом, никаких знакомств. Не склонен к выпивке, даже не курит… Как вы это объясните?

– У нас в полпредстве действительно есть человек, который умеет разгадывать такие загадки.

– Господин из ЧК?

– Нет, скорее сыщик-любитель. Если вы не против, мы вместе с ним нанесём визит на этот ваш горный пост.

– Буду вам обязан! А я, поверьте, не люблю оставаться в долгу. Предлагаю завтра же отправиться туда на моем джипе. У вас и вашего друга найдётся время завтра?

Пронин наморщил лоб.

– Завтра, завтра… Нет, увы, завтра у меня важная встреча по коммерческим вопросам. А вот послезавтра мы оба в вашем распоряжении. У моего друга как раз будет свободный день… Между прочим, он испанец. И большой мастер разгадывать такие загадки.

– Моё присутствие на этот раз необязательно? – улыбнулся Балабанов.

– Вам лучше не тратить нервы на такие путешествия, – сказал американец.

Для Пронина это был шанс сделать то, к чему он давно примеривался, – приглядеться к американцам, которые вели себя в Иране всё более активно. За такими союзниками нужен глаз да глаз. И эта секта – «Дарий Великий» – обосновалась неподалеку от американской базы. И этот его немецкий… Американцы редко знают иностранные языки. Скорее всего, здесь не обошлось без германских предков… А уж если удастся вбить хотя бы маленький клин между американцами и англичанами – Пронин бы считал свою миссию в Иране во многом выполненной… В любом случае неожиданная поездка на американский пост была для него подарком судьбы, и отказываться от него он не собирался. «Буду пользоваться этой возможностью на полную катушку, пока мы союзники».

Всё пошло как по маслу. В намеченный день ранним утром Скоулз просигналил под окнами у Пронина.

Пронин в сопровождении Альвареса быстро спустился к автомобилю.

– Разрешите отрекомендовать, это наш Шерлок Холмс, товарищ Альварес.

– Ветеран Испанской войны? – с уважением спросил Скоулз.

– Так точно, – ответил испанец. А Пронин добавил:

– И выдающийся мастер разгадывать самые головоломные преступления.

– Тогда не будем медлить.

Пронин сразу почувствовал, что за рулем джипа настоящий виртуоз своего дела. Американский солдат, которого Скоулз представил только по имени – Джон, удивительно быстро объезжал пригорки и глубокие лужи, пробираясь к предгорью Загроса, где, неподалеку от тоннеля, обосновались американские военные.

Пронин сразу заметил, что к майору Скоулза все офицеры – даже равные по званию – относятся подобострастно. Видимо, его отец действительно большая шишка в Детройте. И, значит, этого господина нужно очень серьёзно взять на заметку.

Когда они оказались в тени старого развесистого платана, Пронин протянул Скоулзу фляжку: «Хотите русского коньяку? А точнее – армянского. Есть у нас такая республика. Говорят, любимый коньяк Черчилля».

– Глотну немного. Хотя и не люблю этого свинью Черчилля. Спасибо, господин Пронин, – он приложился к фляжке, с наслаждением отпил глоток. – Впервые начинаю понимать Черчилля! Это действительно освежает. Очень, очень приятный привкус. Эй, ребята, я привёз вам русского сыщика и еще одного русского коммерсанта!

Высокий морщинистый офицер подошел к Пронину и Альваресу:

– Майор Мэртон-младший. К вашим услугам. Рад, что в такой глуши нас посетили союзники! Вы знаете, как мы пили за ваших сталинградцев, когда Паулюс оказался в кольце? Для меня и моих друзей это был настоящий праздник. Русские на этой войне сражаются, как львы, – в Америке это каждый знает.

Он говорил по-английски. Пронин понимал его с горем пополам, но Альварес тихонько переводил. Сам он бойко говорил по-английски, то и дело добавляя испанские словечки. Американцы отлично его понимали. Пронин приглядывался к союзникам. Каждый солдат носил гору оружия – и автомат, и ножи, а многие еще и винтовку. Неудивительно, что в жаркую погоду передвигались они тяжело и медленно, несмотря на неплохую спортивную подготовку. Странно, что их командование не обращает на это внимание…

Мэртон-младший щурился на солнце – и лицо его казалось совсем старческим. Пронин решил, что это, видимо, потомственный военный, настоящий служака. Такой в любом деле может быть полезен.

Дорогой Пронин дал Альваресу подробные указания – и сейчас испанец рьяно взялся за следствие.

Первым делом он осмотрел жилище пропавшего лейтенанта. Маленький щитовой дом, собранный на скорую руку. В доме чисто, полы отдраены. В шкафу – свежее и даже отглаженное белье. Испанец отметил тёплое стёганое одеяло – зачем оно ему в такую жару? На стене – фотография матери в скромной раме. Аптечка. Там кроме жаропонижающего и обезболивающего – бутыль йода и две упаковки презервативов. Одна из них открыта, нескольких штук не хватает. Значит, лейтенант в этой глуши не скучал. Что ж, всё правильно… В коробке, под раскладной кроватью, Альварес добыл несколько фотографий лейтенанта – достаточно крупных, в разных позах. Испанец обрадовался этой находке: «Американцы любили фотографироваться, это должно серьезно помочь следствию!» И положил пачку снимков в карман. Кстати, никаких женских фотографий он в этой стопке не обнаружил.

Пронин, лениво беседуя со Скоулзом, стоял неподалеку и через окошко отлично видел все движения Альвареса.

– Оружия нет! – торжественно объявил испанец, выйдя из домика.

– Значит, шерше ля фам, – беззаботно сказал Пронин.

– Кто помогает лейтенанту по хозяйству? – спросил Альварес.

– Раз в два дня приходит одна местная. Вернее, приезжает на каком-то ишаке. Тут есть деревушка километрах в пятнадцати. Нищета там, я вам доложу, библейская.

– Молодая?

– Не угадали. Сморщенная старуха. Приезжает на каком-то ишаке. Моет полы, здесь же стирает и гладит одежду офицерам. Мы ей платим консервами, они у них в цене. Получается очень практично.

– Готовьте джип, Скоулз, поедем в деревню. И немедленно, – Альварес прекрасно вошёл в роль сыщика.

Дорогой Пронин расспрашивал Скоулза про эту деревню, но никакой информации не получил. Американцев абсолютно не интересовали ни традиции, ни верования местных жителей, ни их национальность. А Альварес, как и положено русскому Пинкертону, задавал вопросы о пропавшем лейтенанте:

– Он был холост? В комнате я обнаружил только фотографию взрослой женщины – по-видимому, матери.

– Да, как и большинство молодых лейтенантов. Вот отслужит здесь, получит денежки на счет – и можно обустраивать судьбу. Но если вас интересует личная жизнь, – Скоулз подмигнул Альваресу, – постоянной подружки у него не было. И правильно, я вам доложу. Так легче начинать кочевую армейскую жизнь. Вот я женился рано, двое детей. А часто ли я их вижу?

– В походе офицеру тоже нужна женщина, – сказал Пронин как бы между прочим, – этот лейтенант – молодой парень, кровь играет…

– Вы хотите спросить, была ли у него любовница? Я не следил за этим. И ни разу не видел, чтобы он приводил женщину в своё жилище. Но Брайтон, между прочим, был скрытным парнем.

– Это мы уже заметили.

– Вот она, эта деревушка, – Скоулз рукой показал на низкие, глубоко вросшие в землю домишки. – Не Нью-Йорк-сити и не Москва, не так ли?

Автомобиль для местных был диковинкой, а американских солдат они побаивались. И навстречу джипу сразу вышел седобородый крестьянин в белом одеянии – по-видимому, деревенский старейшина.

Уроки Балабанова не пропали даром – Пронин сразу определил, что этот старик относится к племени белуджей. Белуджи – сунниты, в отличие от шиитского большинства Персии. Жизнь они ведут полукочевую, но в последнее время стали оседать вот в таких деревушках, вдали от крупных городов.

Альварес вышел из машины, подошел к старику, почтительно поклонился, что-то сказал на фарси и показал ему фотографии. Старик оживленно кивнул и затараторил. Видимо, узнал лейтенанта. Испанец словами и жестами просил проводить его к этому человеку, если он в деревне. Но старик только махал руками.

«Если бы он сейчас был в деревне – старик сразу бы нас к нему провёл», – подумал Пронин.

– Надо вызвать эту старуху, которая к нам приходит. Она хотя бы немного понимает по-английски.

Альварес сумел втолковать старику, что ему нужна женщина, которая работает на американской базе. Он всё понял, закивал – и чинно удалился, опираясь на кривой деревянный посох.

– Сейчас вернется с этой вашей кухаркой! – объявил Альварес.

И очень скоро старейшина действительно появился, крепко держа за руку сутулую полноватую женщину в чадре.

Альварес протянул старику фотографию, чтобы он сам расспросил её.

Она закивала: «Да-да, он приходил к нам. Салима! Салима!»

– По-видимому, так зовут его любовницу, – сказал Альварес.

– Ну так приведите ее сюда! – крикнул Скоулз.

Но путаный допрос женщины и старика показал, что Салима исчезла. Они второй день ищут её и считали, что девушка отправилась к американцам – чтобы устроиться на подработку.

– Ничего не понимаю, никакая девушка к нам не приходила, – бушевал Скоулз.

– Значит, надо обследовать дорогу, укромные места, – изрёк Альварес. – Она поедет с нами.

Женщину усадили в джип, и они поехали обратно. Старейшина долго смотрел, как машина, поднимая пыль, уходит вдаль по дороге.

Километров через десять женщина что-то тихо сказала Альваресу – и он попросил водителя остановиться.

– Здесь есть колодец и тень, – пояснил испанец, – укромное место. Они могли быть здесь.

Вся компания вышла из машины, и, свернув с дороги, они увидели колодец и покосившийся домик, в котором, видимо, могли передохнуть путники или рабочие, добывавшие здесь камень… Альварес первым шагнул туда и увидел труп мужчины в военной форме. Он лежал лицом в пол. Кровь на полу уже засохла. Испанец перевернул его и сразу узнал парня с фотографий… Это был Брайтон.

Пронин и Скоулз застыли в дверях.

– Мёртв! – сказал Альварес. – Пуля в животе, много крови потерял.

Пронин покосился на Скоулза. Тот снял фуражку и поморщился:

– Вот ведь мерзавец, какое пятно на всё подразделение… Сейчас мы потонем в отчетах начальству… Но вы поможете найти эту убийцу?

– Шерше ля фам… – задумчиво повторил за Прониным Альварес.

В тот же вечер вся американская военная разведка, дислоцированная в Иране, начала искать Салиму. Она никогда не фотографировалась. Даже Брайтон почему-то не пытался её запечатлеть своим «Никоном». Но, по рассказам жителей деревни, был составлен её подробный портрет, со слов дехкан его зарисовали и размножили.

Тем временем Альварес неформально беседовал с сослуживцами Брайтона. Пронин от нечего делать сопровождал его и явно скучал во время этих пересудов…

Один сержант сообщил: «А я видел его с этой иранкой. Он был скрытным человеком, но я их однажды видел. По ту сторону железной дороги, там, где деревца». Альварес показал ему рисунок, сержант кивнул. Похожа.

Майор Мэртон – суровый вояка, не выпускавший изо рта сигарету, чуть не плакал: «Хороший парень был, честный. Однажды провинился – оставил планшет на железнодорожном полотне. Это строго запрещено! Мог не признаваться или свалить вину на другого. Знаете, бывают такие хитрецы среди молодых, да ранних. Он сразу сообщил о своей промашке. Честный парень. И погиб так глупо…»

Рядовой, исполнявший на базе обязанности ночного сторожа, сообщил:

– За пару дней до того, как он пропал, Брайтон ночью бродил по базе. Я видел его возле офицерских домиков… Там как раз ночевал этот… Который временами к нам заезжает…

– Кто-то из командования? – спросил Альварес.

– Вроде того. Майор Линдон Скоулз.

– Он бродил возле его дома?

– Да, как лунатик. Прямо под окошком проходил.

– Он был с девушкой?

– Да нет же, одинёшенек. Я же говорю, бродил, как лунатик.

Пронин, уже недурно понимавший английскую речь, прихлёбывал чаёк и улыбался. Хорошо Альварес ведет допросы! Отличным учеником оказался.

Американцы приступили к поискам Салимы. Но в окрестностях базы найти девушку не удалось.

В Тегеран Пронин возвращался вместе с Альваресом и Скоулзом на том же джипе.

– Вы в последние дни много разъезжали. Как погода, жарковато было?

– Да нет, то жара, то грозы, – ответил Скоулз. – Пришлось проездиться вдоль железной дороги. Нужно было осмотреть территорию для нашей новой базы. Будем охранять эшелоны! Для вас, дорогие союзнички. Ведь там – важнейшие поставки из США. Эшелоны летят к вам, в Союз… Скажите, немцам сейчас удается долетать до вашей Средней Азии?

– Вы хотите спросить, удается ли им бомбить там ваши эшелоны? Нет, дорогой майор, это абсолютно исключено. Наши теперь надежно господствуют в воздухе. А эшелоны важны для нас стратегически. По иранскому пути отныне всё доходит беспрепятственно.

– Это приятно слышать! Значит, скоро Гитлеру полный капут. Не на что ему рассчитывать. Ваши выдавливают его с Украины. А потом и наши подключатся с Запада и с Балкан. У Третьего Рейха больше нет шансов! – Скоулз захохотал.

– Я убежден, что шансов у него не было с самого начала. И даже не по военным соображениям. Идеология! Вот в чем слабость Гитлера.

– Вы, конечно, убеждены в монополии на правду, которая принадлежит красной Москве… – усмехнулся американец.

– Да, я коммунист. Верю в наше дело. Но и ваша, американская, система вполне жизнеспособна. Вы сделали ставку на амбиции каждого человека, на его стремление реализовать свою мечту. Я не считаю, что в ближайшие годы Америка рухнет.

– Ну, спасибо, господин Пронин.

– А Гитлер сделал ставку на вражду между народами, на исступленную агрессию. Это принесло ему популярность и первые успехи в Европе. Но на длительный, стратегический успех с такими картами рассчитывать нельзя. Потому что такая идеология рано или поздно вызывает отчаянное и жестокое сопротивление. Вот для фюрера Россия и оказалась орехом, о который он сломал зубы.

– Согласен, мой друг! Германский нацизм – это тупик. Эх, представляю, как наши солдаты покуражатся в Германии через какой-нибудь год! Немцы проклянут своего фюрера, а он, скорее всего, даст деру куда-нибудь в Латинскую Америку, прихватив с собой золотой запас Рейха.

– Не исключено. А, может быть, наложит на себя руки, как это делают многие фанатики.

– Ну всё-таки он политик. Я думаю, придумает что-нибудь похитрее, чтобы выжить.

Они расстались в предместье Тегерана – как друзья. Пронин пригласил Скоулза в гости.

– Сегодня не могу. Есть неотложные дела. Давайте послезавтра?

– В любое время и без церемоний.

Оттуда Скоулз отправился в американскую миссию, а Пронин – прямиком к Балабанову.

– А вот и гость, а вот и радость в доме! – заверещал старик.

Балабанов со своей Аннет встретили его ореховым пирогом и отличным индийским чаем.

– Дорогой профессор, а вы давно знаете Скоулза?

– Ровно два года. Нас подружил антиквариат.

Когда молодая ассистентка покинула их, Пронин спросил куда менее беззаботным тоном:

– Что вы о нём знаете, кроме интереса к персидским древностям? С кем он здесь дружит, кроме вас, где бывает?

Балабанов удивленно пожал плечами:

– Я не устраивал за ним слежки, это у вас, в Советском Союзе все друг за другом следят. Но из его разговоров я понял, что он сдружился не только за мной. Например, местной чеканкой с давних пор занимается мастер Клаус Вельде. Он даже наладил их производство – в старинном стиле. Талантливый художник и трудолюбивый человек.

– Как его фамилия?

– Вельде. Без «фон», он из ремесленников. Живёт в Тегеране с десятых годов. Когда англичане стали вышвыривать отсюда немцев, его не тронули. Человек безобидный, художник, немножко бизнесмен. Да вы пейте чай, заварка свежайшая!

– О, да! И пирог такой, что съел бы куска три, если бы не вечная забота о спортивной форме…

Через полчаса Пронин уже был дома. Требовались хотя бы сутки для отдыха… Там уже давно возился с Шариком Альварес. Но пёс забыл обо всем, когда почувствовал, что к порогу приближается Пронин… Он на все лады вертелся перед хозяином, запрыгивал на него, пытался лизнуть то в руку, то в лицо.

– Здравствуй, Шарик! – Пронин потрепал его за шею, почесал за ушами. – Долго меня не было? Не грусти. Как у нас поётся? «Но без расставаний ведь не было б встреч».

– Для него в Иране один шах – это ты! – крикнул Альварес из комнаты. Он валялся на диване, устав после своего «шерлокхолмства». Но перед сном Пронин снова заговорил о делах…

– Тебе задание, – сказал он Альваресу за чаем. – Прилепись к Скоулзу. Поддерживай дружбу. Пригласи его, что ли, в кофейню и прочее. Заодно увидишь, чем он дышит.

– Думаешь, шпион?

– Он работает на свою страну. И, несомненно, на свою разведку. Завтра я с Курпатовым о нем поговорю – не шатается ли он при шахском дворе. Есть подозрения…

С утра Пронин съездил в советское посольство. Подробно рассказал военному атташе о погибшем лейтенанте Брайтоне и девушке Салиме. Её нужно было срочно найти. Генерал Коржаненко обещал бросить на это все силы военной разведки.

– Кому поручишь это дело?

– Конечно, полковнику Рябинину. Мы его профессором называем. Лучше него никто не справится.

– Рябинину, так Рябинину.

Курпатова в урочный час Пронин легко нашёл в буфете, возле казачьих казарм. Он задумчиво потягивал кофе, явно нацедив в чашку и граммов 50 коньяку.

– Советским представителям горячий привет! – хмуро крикнул Пронину казачий командир.

Пронин шумно поприветствовал его – как будто не ожидал увидеть старого друга в этих стенах. А Курпатов сразу разоткровенничался:

– О вас уже легенды ходят! На приёме у этого еврейского миллионера чуть под пулю не попал, потом спас шаха от дервиша-террориста, потом выручил несчастного егеря на охоте… Признаться, мне приятно об этом слышать! Люблю, когда наши, русские, дают жару всему миру. – Он даже щелкнул пальцами.

– Странное стечение обстоятельств. Вы же понимаете, что ничего героического я не делал. А стреляю действительно метко. У нас хорошо развивается стрелковый спорт, я ещё студентом ходил в секцию.

– Я слышал такое новое советское слово – ГТО!

– Да, это такая система спортивной подготовки – «Готов к труду и обороне».

– Любите вы этот пафос! – сказал Курпатов не без зависти. – Но, видно, он помогает вам побеждать.

– В том числе и он. А как же без пафоса? Скажете, Гомер писал не в патетическом духе? А чем была бы без Гомера Эллада?

Курпатов стал еще мрачнее, даже седоватые его усы потемнели. Он глотнул кофе и глубоко вздохнул.

– Всё ещё скучаете по старому шаху? – спросил Пронин, – считаете, что на сыне природа отдохнула?

– Это вечная проблема всех монархий. У сильных, мощных отцов редко рождаются столь же сильные сыновья. Природа отдыхает на потомстве… На Резу-хана трудно было повлиять, Мохаммед в этом смысле… Как у нас говорят, труба пониже, дым пожиже.

– Всё еще надеетесь посадить на трон младшего Резу?

Курпатов покачал головой:

– Во время войны это невозможно и даже вредно. Я постараюсь убедить в этом свою мадам. Сейчас Ирану не до дворцовых переворотов. Страна и так изнывает от британских и советских сапог. Нужно сначала пережить это испытание, а уж потом будем шахов менять.

– Абсолютно согласен с вами, подполковник.

Пронину принесли фруктовый сок в высоком бокале. Он выпил сразу половину порции… И ответил Курпатову неумолимо:

– И всё-таки старший Пехлеви проиграл… Хотя был сильным шахом. И крепко держал страну под уздцы.

– Вы хотите сказать, что все мои товарищи проигрывают – и белые, и Реза-хан? Не очень-то это деликатно с вашей стороны. Хотя это правда. Но сейчас я радуюсь победам русских. То есть ваших, советских, над немцами, итальяшками, румынами, венграми – и всеми остальными народами, которых Гитлер пригнал к берегам Волги…

– В этом смысле мы едины. Кстати, – Пронин перевел разговор на другую, одному ему интересную, тему, – я тут был на американской базе. Там погиб офицер. Скорее всего, любовная драма.

– Дуэль?

– Нет, более грязная история. Но дело даже не в этом. Я там познакомился с одним странным американским офицером. Он превосходно говорит по-немецки. И, кажется, вхож в окружение молодого шаха…

– Американец? Что-то не знаю такого.

– Скоулз. Его фамилия Скоулз.

– А, этот. Он, действительно, вертится в Тегеране, бывает по военным делам во дворце, но до шаха его не допускают. Хотя, говорят, он состоятельный человек. В Америке же всё решают деньги и только деньги.

– А зачем же он бывает во дворце?

– Его принимают генерал Бхутти, да и другой генерал – Али-хан… Наш недоделанный военный министр, – Курпатов иронически хмыкнул. – Генерал, который не выиграл ни одного сражения, спокойно открыл ворота и перед вашими, и перед англичанами. По сути, предал Резу-хана. Вот Мохаммед его и возвысил до министерского портфеля.

Курпатов сплюнул.

– И он приблизил к себе Скоулза?

– Он приближает к себе весь этот английский и американский сброд. Не удивлюсь, если они ему платят. Или угрожают шантажом. Мало ли… Да и этот толстяк Бхутти тоже птица бойкая. Этот Скоулз выглядит простачком, но не удивлюсь, если у него есть компромат на несчастного Али-хана. Ведь ворует наш главнокомандующий с размахом. Вот недавно закупили 20 танков у американцев. А этих танков нет. И не было в природе. Они существуют только в бюджете и в кармане Али-хана… На Востоке всё это не редкость, но если шах узнает – скандала все-таки не избежать.

– Ну, тогда Али-хан просто нашел бы возможность убить Скоулза. Несчастный случай на дороге – и адью. Гоняют эти американцы на своих джипах – будь здоров.

Курпатов засмеялся:

– Как у вас всё просто! Да этот паркетный генерал даже дельного покушения организовать не сможет. Он просто ленивый вельможа.

После разговора с Курпатовым Пронин понял главное: ему необходимо как можно скорее представиться военному министру. Сделать это после недавних событий было нетрудно: он мог воспользоваться репутацией «спасителя шаха». Кабинет военного министра располагался в отдалённом корпусе шахского дворца.

В жаркий послеобеденный час Пронин доложился адъютанту:

– Иван Николаевич Пронин. Торговый представитель из Советского Союза. Нужно обсудить покушение на их величество…

Министр был готов немедленно принять советского гостя. Он, потомственный военный, с детских лет воспитывался в гвардии, среди казаков, и отлично говорил по-русски.

Курпатовкак как только его ни честил – и толстяком, и тупицей. А перед Прониным возник действительно крупный, рослый, щекастый генерал с пышными и не по годам черными – явно накрашенными басмой усами. Но держался он вполне деловито, да и глаза у генерала поблескивали интеллектом. Нет, он не был тупицей.

– Рад вас видеть, господин Пронин! Много слышал о вас и давно хотел познакомиться, – его русская речь действительно была почти безупречна.

– Взаимно, ваше превосходительство.

– Давайте посидим, покурим – и всё обсудим.

Они расположились на удобном пружинистом диване. Генерал угостил Пронина сигаретой. Пуская дым, толстяк рассуждал:

– Кто стоит за этим заговором, за этим дервишем? Мое мнение – это англичане. Они везде и всюду считают себя хозяевами. Привычка колонизаторов. Наша военная разведка кое-что докладывает мне… Вы, русские, ведете себя в сто раз приличнее, чем эти «сыны Альбиона». У вас есть одно важное качество – вы уважаете своих соседей. Наверное, именно поэтому ваши казаки с давних пор верой и правдой служат нашим монархам. Их здесь уважают – несмотря на религиозные противоречия. Мы же не так фанатичны, как арабы, не принуждаем всех и каждого принимать ислам… А британцы – это просто колонизаторы.

– А американцы?

– Это молодая нация. Они еще робеют перед нашей древностью. Я считаю, их можно использовать против англичан. Я дружу с одним влиятельным американским офицером – и, мне кажется, он откровенен со мной. От него я узнаю некоторые детали, – Али-хан перешел на шепот, – которые даже касаются будущей женитьбы шаха! Очень важные детали!

Пронин понял, что дальше раскапывать эту тему нельзя: это будет выглядеть подозрительно. Он заговорил о другом:

– Советский Союз готов торговать с Ираном. Вы понимаете, что через год-два война закончится. А мы за это время научились выпускать уникальное оружие в массовом количестве. Конечно, тут требуется и политическое решение, но мы уже сегодня можем многое решить… В чём в первую очередь нуждается иранская армия?

У генерала загорелись глаза:

– В танках! В лёгких и в тяжёлых. У нас с этим пока совсем плохи дела. А война показывает, что ваши танки лучшие в мире. Мы были бы готовы купить на первых порах по 300 легких Т-34 и тяжелых КВ. Это возможно?

– Отчасти именно для этого я сюда и прибыл.

Тут, как по заказу, принесли настоящий домашний лимонад и бутерброды с говядиной.

– Вы можете устроить нам 600 танков? Я понимаю, что в этом году такое вряд ли возможно. Но давайте подпишем договор на следующий год.

– Я предлагаю так. Давайте подпишем договор о намерениях, укажем там все количественные параметры. А исполнение договора начнём летом 1945 года. Это вполне реальная дата.

Али широким жестом поднял бокал с лимонадом:

– По рукам! Выпьем за это!

– Прошу учесть, что Советский Союз самый надёжный торговый партнёр в мире. Мы ещё никого не обманывали, у нас это просто не принято.

– Мы в Иране хорошо об этом знаем и, поверьте, чрезвычайно ценим.

Разговор о танках сразу повысил настроение министру. Что ж, придётся Пронину подписывать договор, а потом заботиться о том, чтобы он не стал пустой бумажкой.

Пронин откланялся и снова побрел к Курпатову. Его кабинет располагался неподалеку. Придворный казак был уже не слишком трезв.

– А, товарищ специальный представитель по торговым и иным делам! – он всякий раз выдумывал Пронину новый титул. – Садитесь ко мне. Выпьем местного винца. Оно не хуже советского грузинского, которым меня как-то угощали в вашем посольстве.

Пронин взял бокал, налил вина себе и Курпатову.

– Давайте выпьем за нашу Родину! Она сейчас сражается. И нуждается в нашей помощи. Даже моральной. За Родину!

– Как вы серьезны сейчас, Пронин, – пробурчал Курпатов, – но я согласен. За Россию! Как бы она сегодня ни называлась.

Они выпили кисловатого вина.

– А я побывал у министра, – признался Пронин.

– И как? Как вам этот глупый толстяк?

– Никак. Но мы обсудили контракт по продаже советского оружия в Иран.

– Не советую, – Курпатов покачал головой. – Как патриот России, искренне не советую. Казна-то у них полупустая. А спрос на советские танки после войны будет немалый. Имейте это в виду.

– Учтём и это, – согласил Пронин и добавил. – А Скоулз действительно к нему бегает. И знаете, о чем он заводит трёп?

– Кое-что знаю, кое о чем догадываюсь. Тут никто не знает всех тайн.

– Он заводит треп о сестрицах. Арзу и Сурие, – сказал Пронин наугад. Ведь Али-хан не говорил об этом ни слова!

– О ваших протеже, – усмехнулся Курпатов. – Иногда мне кажется, что они работают на Советский Союз. Если бы я не знал их отца, честное слово, поверил бы в это…

– Это говорит Скоулз?

– Не-ет! Он наверняка находит более деликатную тему для… сплетен. И более благодарных собеседников, чем я.

Пронин налил еще вина.

– Давайте выпьем за то, чтобы всех сплетников на том свете ждала плаха!

– Согласен! Ненавижу сплетни. Они… Они хуже поганых ядовитых змей.

Он был уже порядочно пьян.

– Сурия и Арзу, – повторил Пронин, – замечательные девицы! Воспитанные, в то же время не синие чулки. Европейского стиля! Шаху только такие и могут понравиться.

– Это точно, – рассуждал Курпатов, – он ведь с первой женой как расстался? Она египтянка. Нелюдимая, порядком избалованная. Вот и свихнулась малость мозгами, став шахиней. Понимаете? Жить с такой – просто пытка. Лично я бы и дня не стерпел. Полоснул бы шашкой – и вся недолга. А они её лечить пытались.

– Понимаю. Не повезло шаху.

– Реза-хан с самого начала её невзлюбил. Надо было слушать Резу-хана, он в женщинах разбирается. Всегда надо слушать Резу-хана.

– Золотые слова! А как бы он отнесся к Арзу или к Сурие?

– А вот этого я не знаю. Думать за Резу-хана не могу, не тот у меня аппаратик в мозгах…

– А что этот американец? – Пронин на всякий случай снова спросил о Скоулзе.

– А что? Такая же сволочь, как и все они. На фронте его, небось, не видали, всё по Тегеранам шатается. Для офицера, я считаю, это позор. Сейчас кровь проливать нужно, а не при дворе шаркать. Я бы, честное слово, повоевал с Гитлером… Годы не те. Да и подданство. А не то бы – в кавалерию и вперёд. Кавалеристы и в современной войне необходимы.

– Они есть в Красной армии.

– Знаю. За событиями слежу внимательно. У меня и радио московское настроено. Но вы хотите узнать про американца – о чём он там треплется. Тут дело пикантное, – Курпатов поморщился и еще выпил вина. – Он сообщил генералу Али в конфиденциальном разговоре, что у Арзу был серьёзный роман с одним швейцарцев. И не с каким-нибудь, а с сыном миллионера. От такого, знаете, отделаться непросто.

– А что он говорил про Сурию?

– А тут ещё хуже дело. Шаху ведь именно Сурия нравится. Это я вам ответственно заявляю. Скоулз где-то откопал документы из швейцарской клиники, где она проходила лечение от краснухи. Болезнь – ерунда. На две недели. Но в народе давным-давно ходят слухи, что эта болезнь приводит девушек к бездетности. Это, наверное, пустяки, но иранцы привыкли верить во всякую чушь. А документы подлинные, разведка военного министерства всё проверила.

– До шаха новость уже дошла?

– Думаю, министр доложил.

Пронин откинулся на спинку стула и, нахмурившись, размышлял:

«Что ж, молодец Курпатов. Раскрыл карты Скоулза. Теперь мне ясна его игра. Что может победить эту швейцарскую бумажку? Только любовь и надежда на 10 процентов. Если он по-настоящему в нее влюбится – будет надеяться. И ни в какие медицинские резюме не поверит. Тем более что на самом деле краснуха к этому тонкому вопросу никакого отношения не имеет… Но что мы можем для этого предпринять? Пожалуй, воспользуюсь ситуацией с дервишами… Как-никак у меня теперь прямой доступ в шахскому телу…».

А вслух он сказал казачьему командиру:

– А кофе в Иране неплохой. Сейчас такого ни в Германии, ни в Лондоне, ни у нас в Союзе не встретишь. В этом смысле война вас не подкосила. Живём здесь, как короли…

– А почему война должна подкосить эту страну? Такой весёлой оккупации мир еще не знал. И ваши, и британские офицеры поддержали местную торговлю, в том числе и кофейни. Так что это очень выгодная для Ирана оккупация. И шах это понимает.

– А в это время…

Курпатов перебил Пронина и прохрипел:

– А в это время тысячи красноармейцев каждый день погибают на Россию. А я тут кофе с коньячком лакаю, – он посмотрел на Пронина, сверкнув глазами. – А вы ведь тоже могли воевать…

– А я и воюю, – ответил Пронин, глядя куда-то в сторону. – Кстати, вы не знаете, что сегодня делает шах?

– По существу – отдыхает в своих покоях. Официально – занимается государственными делами. Наверное, советуется со своим ближайшим помощником. Но вас он примет, обязательно примет. И очень оперативно. Пока ещё ваши подвиги не забыты. Хотите, объявлю ему о вашем визите? По дворцовой традиции я имею такое право.

Пронин недоверчиво поглядел на Курпатова. От него пахло местным сладким одеколоном и перегаром. Стоит ли посылать его к шаху? Впрочем, время военное, а шах молодой. Стерпит. Тем более что он в известной степени мой должник.

Пронин похлопал Курпатова по плечу:

– Буду рад, дорогой подполковник, если именно вы объявите о моём визите его величеству. С меня – бутылка настоящей «Столичной» и банка красной икры. Могу дать и чёрной, но её у вас и так полным-полно.

– Договорились, това-арищ Пронин, – слово «товарищ» он произносил тягуче, с явной издевкой. Но Пронин уже привык к этому.

Подполковник встал, щелкнул каблуками и откланялся:

– А сейчас меня ждут в штабе гвардии. Очень приятно было поговорить!

Пока Курпатов исполнял свои гвардейские обязанности, Пронин отправился на женскую половину и вскоре уже чаёвничал в компании Альвареса, Сурии и Арзу. Они расположились в лучшем тегеранском ресторане, в двух шагах от дворца.

– Сейчас нас примет шах. Красавицы, вы должны быть готовы к любой реакции с его стороны. Но мой вам совет – держитесь заведомо как королевы.

– А нас и впрямь мама не на помойке нашла, – бойко ответила Арзу. – Наш род ничем не уступает этим выскочкам Пехлеви.

Пронин прижал палец к губам:

– Вы не должны не только так говорить, но и думать.

– Еще чего? И говорить, и думать буду, как пожелаю. Мы учились в Европе. И не собираемся переучиваться в Иране.

Сурия молчала и улыбалась очаровательно.

– Здесь так не получится, – объяснял Пронин, – да и в Европе, честно говоря, так не получится. Стервозность иногда хороша, но – только после свадьбы. По крайней мере если жених такой высокопоставленный добрый молодец, как наш Мохаммед.

– Иран, конечно, наша Родина. И страна богатая, – рассуждала Арзу, – но после Европы мне трудно будет привыкнуть к здешнему быту. Тускло как-то в Тегеране… Вот кончится война – сразу вернусь в Европу.

– Двор богатый, страна-то нищая, – сказал Альварес, верный своим социалистическим принципам.

– Нас интересует именно двор, – пояснила Арзу. – Жених, конечно, завидный. Но ломать себя даже ради него мы не станем.

– Дорогая Арзу, я и не призываю вас себя ломать, – терпеливо втолковывал им Пронин. – В мире идет война. Взрывы долетают даже до Ирана. Скольких настоящих мужчин мы лишимся в этой схватке! Я прошу вас. От имени Советского Союза и от своего имени прошу быть с ним чуть-чуть более кроткой, чем вам бы хотелось.

– Ради вас, Иван, я готова. Вы столько делаете для нас… И Советский Союз для нас не пустой звук. Мама любит вашу страну. Хорошо, буду сегодня паинькой с этим выскочкой Пехлеви, – сказала Арзу и демонстративно закурила длинную тонкую сигарету. Их запас она привезла из Европы.

А Сурия всё молчала.

– Если возникнет напряженность – не волнуйтесь. Я помогу, – весело сказал Альварес. – Но ваша красота, дорогие Арзу и Сурия, это такой козырь, что бояться вам не стоит даже самого дьявола.

– Дьявола мы здесь и не встретим, – с разочарованием заключила Арзу.

По дороге во дворец Пронин отвел в сторонку Сурию.

– Вы болели краснухой?

– Было дело. Я уж и забыла… Помучилась одну неделю – и всё.

– Медицинские документы при вас?

– В апартаментах.

– Я прошу вас сегодня вечером передать их мне. Если когда-нибудь шах заведет с вами речь о болезнях – ни слова не говорите о краснухе. Запомните: вы переболели лёгким коклюшем. Документы мы изменим.

– Вы предлагаете мне обманывать шаха?

Пронин поднял вверх указательный палец:

– Это необходимая ложь. Политически необходимая! Вы сможете стать новой Семирамидой, новой Екатериной Великой. Ради этого стоит немного слукавить. И – да, нужно учиться обманывать мужа. Я вам честно скажу, он вас не стоит. Но корона стоит именно вас.

Во время этой тирады Пронин незаметно поглядывал на Сурию. Она едва заметно улыбалась победной улыбкой Джоконды и глаза её поблескивали.

Пронин уже окончательно сделал ставку именно на неё. Арзу еще не нагулялась, но уже почувствовала вкус романтической круговерти. А Сурия – прирожденная монархиня, которая будет на своём месте и в качестве жены шаха, и в качестве его главной советницы. Пронину даже не пришлось реализовывать пикантный план Лаврентия Павловича – и приставлять к Арзу советского офицера для любовных утех. Она и так держалась независимо и явно не испытывала недостатка в ухажёрах от Женевы до Тегерана… – Где это вы спрятались? – раздался громкий басок Альвареса. Он вел под руку Арзу.

– Небольшие приготовления, – улыбнулся Пронин.

Шах принял их радушно. Но первый час аудиенции целиком был посвящён Пронину. Шах произнес тост в его честь – минут на 15. Воспевал благородство и меткость торгового представителя Совнаркома. Заодно вспомнил и о героях Сталинграда. «Глядя на вас, господин Пронин, я стал лучше понимать их подвиг! Подвиг великого русского народа».

Они пили из старинных золотых бокалов лёгкое сладкое вино. И вкушали выпечку, напоминавшую русское печенье «хворост», но – тончайшее и с приятным пряным горьковатым привкусом.

Пронину ничего не оставалось, как выдать ответный спич.

– Я впервые в Иране. Но уже успел узнать и полюбить и эту страну, и её славного монарха. Через вашу страну бесперебойно в Советский Союз идёт стратегический важный товар. И Красная армия бьёт врага в том числе и благодаря поддержке Ирана. Пройдут годы. Многое забудется. Но наша благодарная память останется навсегда, она будет переходить из поколения в поколение!

Женщины немного заскучали от этих высоких материй – и Альварес вполголоса развлекал их забавными историями. А шах, хотя и разговаривал исключительно с Прониным, бросал на сестёр ястребиные взгляды.

Наконец, его величество взял слово. Он высоко поднял над головой свой старинный бокал:

– Я предлагаю снова выпить за здоровье нашего друга из России. У меня для этого есть немало оснований. Сейчас я напомню об одном из них. Именно товарищ Пронин взял на себя шефство над сестрами Исфандияри–Бахтиари, которые долго не были в родных краях и почти забыли наши обычаи… Я сам учился в Европе, много путешествовал и знаю, о чём говорю. Иван Николаевич поддержал их – как настоящий наставник. Я всегда буду благодарен ему за это! Сёстры нашли в нем по-настоящему мудрого друга. Да и для меня представитель сражающейся России стал образцом во многих отношениях.

Шах пригубил вино.

Все последовали его примеру.

– Это правда, Пронин помогал нам с первых часов пребывания в Иране. А когда уехала мама, мы почувствовали его заботу особенно остро, – произнесла Арзу почти без сарказма. А Сурия только улыбнулась – на этот раз персонально Пронину.

Поздним вечером на виллу Пронина доставили пакет от генерала Коржаненко. Они нашли Салиму! В деревушке, неподалеку от того оазиса, где погиб американский лейтенант. Наши врачи установили смерть от отравления… Рябинин приписал: «Очень похоже на самоубийство. При ней ничего интересного не было. Но в доме, где она ночевала, удалось найти записку. Скорее всего, её писала девушка. Перевод этого документа на русский язык прилагаем».

Пронин не торопился открывать этот текст. У него, как в детстве, похолодели виски от ощущения тайны. Он немного помедлил в предчувствии разгадки – и принялся читать.

«Я великая грешница. Я любила иноверца, американского лейтенанта по имени Грег. Мы встречались в течение трёх недель. Он находил укромные места для встреч, платил за постой. Однажды он рассказал мне, что знает тайну одного крупного начальника и очень богатого человека. Его фамилия Скоулз. Он подписывал фальшивые бумаги с нашими иранскими генералами и на этом наживался. Грег случайно узнал об этом. С тех пор начались наши несчастья. Грег погиб. Его убили. Теперь, наверное, меня выставят на позор. Клянусь, я невиновна в его гибели».

Что ж, если это не фальшивка, то Скоулз здесь широко развернулся. И убийство несчастного Грега Брайтона, скорее всего, на его дырявой совести. И как славно, что мы опередили американцев и всё-таки нашли эту Салиму. Не живой, так мертвой.

Шахская охота

Когда монарх приглашает на охоту – отказываться нельзя. Особенно если он приглашает искренне, а не ради красного словца. Не позволяет этикет, сложившийся веками. Тем более если ты и сам не прочь пострелять. А Пронин любил это старинное мужское дело. Не из-за добычи, а скорее потому, что охота помогала ему отвлечься от «трудов праведных», из-за которых частенько приходится просыпаться с тяжёлой головой…

Шахская охота – дело государственное. Не просто поход за ценным зверем, а церемония, осенённая многолетней традицией. Сам Пронин на этой церемонии был самым почётным гостем: как-никак спаситель его величества! Для него, кроме всего прочего, это был отличный шанс познакомить шаха с одной из возможных невест. Старшая сестра, узнав об охоте, только фыркнула – и сразу придумала десяток неотложных дел, которые мешают ей отправиться в столь некомфортное путешествие. И еще добавила, что не любит этих диких кровавых развлечений. Другое дело – сходить в зоопарк. Зато Сурия…

Она буквально горела от любопытства в предчувствии охотничьих преступлений. Узнав, что Пронин будет на охоте почетным гостем, она за ужином в ресторане подсела к нему и битый час расспрашивала о местной природе и об охотничьих традициях. Пронин кое-что почитал накануне, поговорил с Балабановым – и сыпал историями о самых разных случаях со времен Дария. Она смотрела на него восхищённо. Девчонке хотелось приключений. Иван Николаевич вздохнул: такая война идёт, каждый день погибают тысячи людей, а он тут вещает об охоте, как светский лев. Такая работа.

– А что это за звери такие – муфлоны? – спросила она его.

– Это бараны. Но очень грациозные. С эдакими закрученными рогами. У них вкусное мясо и замечательная кожа. Кожа муфлонов с древних времён шла на воинское облачение персидских царей и полководцев. Ценили её и в сопредельных странах.

Цари и полководцы её не слишком интересовали. Ей хотелось увидеть необычный закат в предгорье и зарисовать его. Кто-то ещё в детстве внушил Сурие, что она талантливая художница. Пронин видел её зарисовки и не впечатлился: обыкновенная какофония красок, мазня. Но и он в этой области вовсе не эксперт.

А все-таки хорошо шах выбрал время для охоты. В предгорье установилась пасмурная погода, исчез зной. Просто благодать – как в нашей средней полосе.

Придворный конюх торжественно подвёл к Пронину вороного коня с драгоценной сбруей и седлом, на которым бисером был вышит старинный персидский орнамент. Конюх поклонился перед простым советским чекистом, как перед султаном, – и незаметно удалился. Пронин без промедлений оседлал нового друга.

По традиции, они отправлялись в путь на лошадях – километров за десять до основного места действий, где уже не одну неделю суетились егеря из местных крестьян. Это тоже была традиция – только жители этой деревни имели право готовить шахскую охоту на муфлонов. Только Пронин и Сурия устроились в седле, к ним подскочил шах в окружении небольшой свиты, из которой выделялся надменный европеец – душевный друг монарха.

Мохаммед был затянут в корсет. «Это он зря, – подумал Пронин, – на охоте в этом коконе неудобно. Не умеет получать удовольствие от жизни!»

Шах громко крикнул: «Дорогой товарищ Пронин! Прошу вас присоединиться к нам! Вы сегодня мой самый почётный гость! А этот конь – мой первый подарок лично вам!»

Пронин поклонился. И дал знак Сурие и Альваресу, чтобы они не отставали от него. Так шахская свита пополнилась тремя всадниками. В рюкзаке у Сурии имелись краски и небольшой этюдник.

Иван Николаевич к лошадям привык с детства. Его дед был конюхом у барина, имелись у Прониных и свои лошади. Да и на фронте в Первую империалистическую (тогда эту войну называли только Великой) он служил в конной артиллерии. Но перед охотой Иван Николаевич вместе с Альваресом немного позанимался выездкой, чтобы не упасть в грязь лицом. Что касается Сурии – ей и подготовка была не нужна. Она держалась в седле как настоящая амазонка. Пронин даже залюбовался. Хотя… Он не испытывал к этой девчонке сладких чувств.

Шагах в ста от шаха с гиканьем на охоту поскакали казаки – 50 всадников, составлявших авангард шахской гвардии. Неожиданно от этого отряда отделился и поскакал прямо к Пронину один всадник. Конечно, это был Курпатов.

– Впервые на шахской охоте? Не отвечайте. Знаю, что впервые. Нравится?

– Много великолепных лошадей, много золотого шитья. Красиво, вельможно.

Им захотелось поговорить – причём не о делах, не о придворных интригах, а о чем-то далеком, русском. Они с удовольствием подтрунивали друг над другом. Пронин и Курпатов немного пришпорили коней и оторвались от свиты. Казак сказал:

– А я скучаю по русской охоте. Мне бы сапоги огромные, тулуп, шапку – и по болотам с ружьецом. А?

– Напрашиваетесь на приглашение? А ведь я приглашу. Сапоги и болота – это прекрасно. Если с ружьецом…

– А после охоты ваши орлы меня в расход пустят. Скорее всего – даже без суда. Я ведь в Гражданскую не рахат-лукум лопал. Повоевал в России, хотя и недолго. Но память о себе оставил.

– Мечты должны сбываться, дорогой друг, а мозаика наших судеб подчас складывается самым неожиданным образом. Если уж генерал Слащев преподавал в нашей академии… Белогвардеец, вешатель – а стал почтенным красным профессором.

– И где сейчас Слащев-Крымский? – Курпатов хитро сузил глаза. – Знаю, убит народным мстителем… Хотите и мне такой судьбы?

– Поверьте, советское государство к этой смерти не имело никакого отношения. Это личная месть. Примерно так же погиб и наш знаменитый красный командир Григорий Котовский…

– Знаю. Обыкновенный уголовник. Правда, очень удачливый.

– Для вас – уголовник, для нас – герой, который и сегодня вдохновляет бойцов-красноармейцев на подвиги. Не так давно вышел неплохой фильм о его подвигах. Кстати, ваши единомышленники в Гражданскую так и не смогли победить этого «обыкновенного уголовника». А знаете, как похоронили Котовского?

– Понятия не имею.

– Его тело забальзамировали и торжественно погребли в мавзолее. В городке Подольске, под Одессой.

– Ох, любите вы это дело – мавзолеи, бальзамирования… – Курпатов по привычке мял в пальцах папироску, прежде чем закурить.

– Любим. Сейчас там всё еще хозяйничают немцы, румыны и венгры. Они надругались и над телом Котовского. Разрубили его на куски и выбросили в траншею – вместе с расстрелянными. Наши подпольщики собрали останки Котовского и бережно их сохраняют. После войны мы возродим и мавзолей.

– Вы хотите меня напугать этими страшными рассказами? Вряд ли получится. Я и не такое видал. В том числе здесь, в Персии. Но, друг мой, не отдаляйтесь от шаха. Ему приятно ваше присутствие. А я поскачу к моим орлам…

Путешествие Пронин продолжил рядом с шахом, Альваресом и Сурией.

Шах спросил – почему-то Пронина, а не испанца:

– Господину Альваресу нравится в Иране?

– Не представляю, кого может не восхищать ваша древняя, красивая, удивительная страна? Подтвердите, Хосе!

Альварес с непривычки осип в пути и с трудом прохрипел:

– Отличная страна! Уверен, мы подпишем целую кучу контрактов!

Шах улыбнулся.

– Я тоже уверен. Но, господа, прошу всех иметь в виду, что в таком темпе через пятнадцать минут мы прибываем на место охоты!

Пронин боковым зрением наблюдал за Пероном. Его занимал этот хитрый вельможа, единственный европеец в окружении шаха и его лучший друг, о котором ходило столько слухов. Пронин подозревал, что этот Гефестион при персидском Александре имеет отношение к секретным службам. К каким? В этом предстояло разобраться. Кроме того, он явно собирался сколотить себе солидное состояние. Подобно шаху, он носил корсет. И, видимо, любил оружие и не отказывал себе в удовольствии с форсом его носить. Пронин насчитал два пистолета, немецкое ружьё, кинжал и саблю. Недурно подготовился к охоте! И всё явно коллекционное, ценное. Скорее всего, подарки шаха за верную службу.

По традиции, первого муфлона должен был пристрелить монарх.

Группа опытных егерей из той самой деревни вывели одного крупного представителя этого бараньего племени на открытую поляну. При этом они постарались, чтобы солнце не било в глаза шаху.

– Ну что, началось? – у Мохаммеда сверкнули глаза. – Во имя Аллаха, начнем. Он прицелился из старинного – скорее всего, фамильного – ружья. Муфлон замер, как будто всю жизнь мечтал стать жертвой его величества. Трудно было не попасть! Мохаммед выстрелил – и муфлон тут же повалился как подкошенный.

Зазвучали аплодисменты и одобрительные возгласы. Подданные восхищались своим шахом. Пронин почувствовал в этом какую-то наигранность. Скорее всего, егеря чем-то накачали несчастное животное. Но ясно, что старт охоты и первый выстрел шаха должен быть удачным. Вот они и подстраховались. Нечто подобное бывает и у нас…

Все поздравляли шаха, а он раскланивался, как актер после бенефиса. Какой-то знатный перс с форсом выпил из фляги, установленной на клинок сабли, за добрую охоту и за здоровье любимого шаха. Пронин замечал, что молодому монарху эти почести всё по душе. Не приелись ещё.

Потом Мохаммед и его свита расстреляли в удобной низинке целое стадо муфлонов – штук восемь. Но не всем удавалось так блистательно поразить свою цель с первого выстрела.

Пронина заинтересовала более трудная цель – муфлон, бежавший в гору. Уж тут и солнце пылало в глаза, но он уложил его с первого выстрела – мастерски.

Сурия зааплодировала: «Браво, Пронин! Браво! Вот это выстрел». Шах тоже обратил внимание на меткость русского торгпреда:

– Вот теперь я вижу выстрел настоящего пахлевана! Учитесь, господа!

Перон добавил:

– Теперь понятно, почему русские в последнее время бьют немцев… При любой погоде, а не только зимой.

– Солдатская выучка, – пожал плечами Пронин. – Мне довелось служить в пехоте во время прошлой войны…

– Это видно, – сказал Альварес, которому сегодня откровенно не везло. Раза три он прицеливался, наметив, казалось бы, верную цель, но стрелял только мимо.

Постепенно охота превратилась в суматошную игру. Стрельба, крики, здравицы и проклятия… Чем-то эта суета напоминала рождественские фейерверки в довоенном цветущем Париже. Пронин однажды бывал там в командировке – как раз в конце декабря.

Но тут, щурясь на солнце, Пронин заметил, как молодой крестьянин-егерь гнал муфлона на выступ скалы – чтобы он стал удобной добычей Перона. Егерь увлекся, тихо передвигаясь на четвереньках – и потерял бдительность. А сзади к нему приближался огромный зверь. Пронин пригляделся – это был дикий леопард во всей своей красе. Опасная кошка, свирепая и непредсказуемая. Перон не мог не видеть его, прицеливаясь. Но его интересовала только добыча. И тут одновременно прозвучали два выстрела. Перон ранил муфлона, а Пронин, щегольски вытянувшись, как гимнаст, выстрелил в леопарда.

– Прямо в сердце! – крикнул кто-то по-ирански.

Все тут же забыли про Перона и про раненного, недобитого муфлона, который ревел от боли. Пронина окружила толпа егерей, они эмоционально верещали на своем фарси. Сам шах стал переводчиком Пронина:

– Они благодарят вас, что вы спасли молодого Рауфа накануне его свадьбы. Теперь вы обязаны посетить это торжество. Двойная свадьба – старинная иранская традиция. Она состоится завтра. Рауф – один из женихов. Он стал бы жертвой дикого леопарда, если бы не ваш меткий выстрел. Кстати, Пронин, примите и мою благодарность. В первый раз вы спасли мою жизнь, а сегодня – честь. Если бы шахская охота окончилась гибелью егеря – подданные восприняли бы это как дурной знак…

Шах снял с собственного плеча саблю и передал ее Пронину:

– Примите в дар этот скромный клинок. Почти 300 лет он принадлежал властителям Ирана, но сейчас он обретет не менее достойного хозяина – русского храбреца!

Пронин поцеловал клинок.

А потом тихо спросил Сурию:

– Останемся на свадьбу?

Ни Альварес, ни шах со свитой остаться не могли: в Тегеране их ждали неотложные дела. А Сурия – личность свободная и свободолюбивая.

– Почему бы и нет? – ответила она.

Для Пронина это был шанс получше узнать Сурию и преподать ей кое-какие уроки.

Пронин всё рассчитал верно. Шахская свита вернулась в Тегеран, а он остался в деревне, вместе с Суриёй – дожидаться завтрашней свадьбы в деревне. И у него после охоты имелись кое-какие трофеи…

Быть может, лучший способ отвлечься от наших грешных дел – это приготовление пищи. В Туркестане он не только сражался с басмачами и преследовал иностранных шпионов, но и пристрастился к настоящему плову. Не только как едок, но и как повар. Ведь это дело на Востоке доверяют только мужчинам.

Вот и сейчас Пронин сам умело разделал молодого барашка. Чистого веса в нем было 25–30 кг. Он ловко вырезал со спины два каре, и изнутри еще две небольшие полоски. Это самое нежное мясо. Пронин порезал его на небольшие кусочки, получилось около полутора килограммов. Больше с барашка и не возьмешь на настоящий плов.

Не забыл и про нутряное сало, его набралось с полкило. Пронин порезал его мелкими кусочками. Нашинковал лук, но не кольцами, а длинными соломками. Покрошил морковку – чтобы получились тоже не кругляшки, а палочки. Он кулинарил в удовольствие, напевая самые веселые мотивы советских и венских оперетт. Развел костер, поставил треногу и на неё повесил казан. С ним Пронину на этот раз повезло: он был старинный, видавший виды, чугунный и очень тяжелый. Объемом литров на 15. Он залил туда хлопковое масло, на глазок точно определив нужную меру. Подождал, когда оно запузырилось и забулькало, и положил туда кусочки нутряного сала, которое принялся помешивать деревянной ложкой, неусыпно следя, чтобы огонь был не сильный, но и не слабый.

Когда сало вытопилось, Пронин аккуратно переложил в миску образовавшиеся шкварки. А в кипящую жидкость положил мясо, интенсивно помешивая, чтобы оно не прилипало к стенкам и кусочки обжарились равномерно, сохранив сок. Добавил соли, перца, лаврового листа, зиру и барбарис. Сурия с удивлением наблюдала, с каким удовольствием Пронин производил все эти манипуляции…

Закрыл крышкой: пускай готовится мясо.

Отрезал два куска хлеба, положил на него белый сладкий лук, сверху – шкварки и чуть-чуть посолил. Взял один кусок себе, а другой подал Сурие.

Та с удивлением посмотрела на него.

– Это вкусно. Лук, целоваться не будем, – пошутил он.

Она осторожно откусила и стала жевать.

– Действительно, вкусно. И как-то необычно!

– Ешь, плов будет готов еще нескоро, а нам нужно подкрепиться. Только не пей потом холодной воды.

Минут через двадцать он открыл крышку казана, выловил кусочек мяса, остудил его и снова протянул девушке: «Попробуй, мягкое».

Она прожевала, проглотила и ответила с легкой улыбкой: «Да».

– Теперь засыпаем морковь, варим и перемешиваем минут 15, – воскликнул Пронин.

Через некоторое время он добавил к моркови лук. Еще минут через 10–15 всё это методично перемешал. Сверху положил пять головок чеснока, чтобы палочки сантиметров по 10 стояли вертикально и выверенным движением засыпал туда килограмма полтора промытого твердого риса.

– Теперь наша задача – периодически открывать и аккуратно, по лезвию ножа, подливать воду, – прокомментировал Пронин.

Этим он и занимался еще часа два с половиной, время от времени доверяя заливку воду Сурие. А попутно рассказывал ей об огромной Советской России, с которой нужно дружить иранцам, если они хотят возродить свою древнюю страну.

Наконец, поздним вечером Пронин угощал Сурию настоящим узбекским пловом с азербайджанским гранатовым соусом наршараб.

– Ты ещё и прекрасно готовишь, – сказала она. – Очень вкусно, где ты научился?

– В Средней Азии пришлось поработать, забросила туда судьба, там и научился. Да и на Кавказе я бывал, времени не терял. Наша работа в чём заключается? Узнать обычаи народа, кое-что перенять… Вот так и набираемся ума потихоньку.

Они подозвали к столу помощников, вместе с которыми охотились, егерей – и все церемонно нахваливали пронинский плов.

Потом была звездная ночь. Снова оставшись вдвоем, они пили чай со сладостями, и Пронин читал ей стихи Есенина, которого любил с юности – такого же деревенского парня, как и он сам, только гениального поэта. Читал из «Персидских мотивов» – ведь Есенин так тонко чувствовал эстетику и дух Востока:

В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог.

У меня в руках довольно силы,

В волосах есть золото и медь.

Голос пери нежный и красивый.

У меня в руках довольно силы,

Но дверей не смог я отпереть.

Ни к чему в любви моей отвага.

И зачем? Кому мне песни петь? –

Если стала неревнивой Шага,

Коль дверей не смог я отпереть,

Ни к чему в любви моей отвага.

– Красиво! Это тоже ты сочинил?

– Нет, это Сергей Есенин, русский поэт. Почти мой ровесник, чуть-чуть старше, но рано ушёл… Вся Россия его любит, от академика до чернорабочего. Всем он необходим. Правдой души, пожалуй. Души, открытой настежь.

– Я слышала эту фамилию.

Он читал ещё и ещё, а потом она уснула у него на коленях.

Пронин аккуратно перенес её в шатёр, положил на постель и нежно укрыл. «Совсем ещё девчонка. Сколько интриг, сколько забот на неё свалится… Но характер есть. Это главное».

Он подложил ей под голову самую маленькую подушечку, а сам вышел, посмотрел ещё раз на звезды. «У меня в руках довольно силы, но дверей не смог я отпереть…», – повторил он задумчиво. Ночь на охотничьем привале казалась намного темнее, чем в Тегеране.

Он вернулся в шатёр, ещё раз поправил на ней одеяло. Во сне она улыбалась и что-то бормотала по-немецки. Пронин вздохнул и лёг на другую постель, укрывшись шерстяным одеялом. Ночь выдалась неожиданно прохладная. После сытного плова оба они спали как убитые.

А разбудила их свадебная музыка. Несмотря на бедность, этот старинный обряд местные крестьяне почитали свято. Музыканты выводили по-восточному протяжную, но веселую мелодию. Не жалели сил барабанщики, созывавшие народ на свадебные состязания силачей и борцов.

Пронин и Сурия привели себя в порядок, умылись у ручья – и присоединились к ликующей толпе. На коврике уже выясняли отношения борцы – два немолодых здоровяка. И все – от глубоких, совсем уже немощных, старцев до трехлетних мальчишек – громко подзадоривали их.

А вот и кукольники! Пронин подмигнул Сурие:

– Почти такой же театр, как тогда на базарной площади, только поменьше. А герои похожи!

– А может, и актеры в масках те же самые?

– Кто их знает? Они же бродячие. Сегодня – в столице, завтра – в деревушке. И везде из любят, везде найдутся благодарные зрители. Для них происходящее с куклами – как вторая реальность, которая интереснее ежедневной рутины.

Куклы и маски разыгрывали представление, которое явно клонилось к счастливой свадьбе.

Неожиданно к Пронину подошел седобородый старейшина рода. Он долго благодарил русского за спасение правнука… Пронин, не понимая по-персидски, только кивал в ответ.

Уже были заготовлены блюда с колдовскими травами, которые должны были защищать молодых от злых духов. Вокруг невест, разодетых в богатые народные костюмы, грозно восседали друзья женихов и ели традиционные свадебные сласти – крупные медовые шары, название которые Пронин не запомнил, а Сурия не знала. Сами женихи не участвовали в состязаниях, а только нервно глядели на происходящее. В толпе Пронин заметил русских. И не просто праздных соотечественников, а офицеров Красной армии. Иван Николаевич подошел к одному из них, они о чем-то пошептались. Сурия видела, что парень бодро кивал – как будто был готов выполнить любой приказ Пронина.

Пронин вернулся к девушке, обнял ее за талию и сказал тихо-тихо:

– А хочешь, чтобы этот день продолжился совсем как в сказке?

– Хочу, – Сурия готова была полностью довериться Пронину.

– Тогда я свожу тебя в Советский Союз. В город Баку.

– Как у тебя это получится? Ты колдун?

– Никакого колдовства. Еще часок повеселимся на свадьбе, сбежим отсюда по-английски, а потом самолет доставит нас прямо на Апшерон, на берег Каспийского моря… Увидишь мою страну, увидишь, как живут советские люди по соседству с твоей страной. Отсюда до нашего Азербайджана – рукой подать.

Друзья жениха пустились в пляс. Это был ритуальный танец, чем-то напоминавший наш хоровод. Но – исключительно мужской. Потом все гости вкусили сластей, которые приготовили в семьях невест. А потом Пронин шепнул Сурие: «Тихо удаляемся». В толпе никто и не заметил, как они исчезли. Русый офицер посадил их на телегу – и два ишака медленно повезли их на соседнюю поляну, где беглецов уже ждал Як-6 – транспортная модификация известного бомбардировщика.

Пилот – опытный сорокалетний ас, отдыхавший в Иране после фронтовых вылетов, пожал руки и Пронину, и Сурие – и пригласил их занять пассажирские места.

– До Баку 520 километров. Это для нас пустяки. Топлива хватит! Полетим напрямую. До фронта далеко, безопасность полная, – вздохнул летчик.

Уже в полёте Пронин рассказывал Сурие:

– Это Самодуров Павел Викентьевич, наш знаменитый бомбардировщик, Герой Советского Союза. Он еще в 42 году Берлин бомбил. Скучает по фронту. Твою жизнь мы доверяем только выдающимся лётчикам!

– Бомбил Берлин! Чудеса… А теперь везёт нас в страну, которая воюет почти со всей Европой и побеждает!

– Я обещал тебе волшебное путешествие? Оно только начинается.

Но вот и военный аэродром Кала. Самодуров искусно посадил самолет – как хрустальную вазу в шкаф поставил.

В чёрной эмке Пронина и Сурию встречал капитан Мосолов.

– Иван Николаевич! Столица Советского Азербайджана приветствует вас! – сказал он, отдавая честь высоким гостям.

Сурия озиралась по сторонам: как всё ладно было устроено на этом аэродроме. Чистота! И сразу видно, что все работают, как заводные. Мосолов быстро домчал их до центра Баку.

– Баку, конечно, не Тегеран. Не такая великая столица, – сказал Пронин. – Но современному Тегерану можно и поучиться у этого трудового города. Бакинские нефтяники поставляют горючее для всей Красной армии. И наши танки теснят немцев.

– А что это за колосс? – спросила Сурия, увидев огромную скульптуру, возвышавшуюся над городом.

– Это Киров. Он работал здесь, защищал советскую власть. Бакинцы любили этого открытого, энергичного человека.

– Он был шахом или генералом?

– Нет. Коммунист, рабочий человек, ставший большим начальником. Поэтому он в фуражке, а не в короне. Приглядись. Простой парень. Но умелый управленец.

Статуя девушке понравилась. На фоне голубого чистого неба Киров казался античным богом, спустившимся с Олимпа.

Они прошлись по новым «сталинским» проспектам и по старым купеческим улочкам нефтяного центра империи. Сурия, раскрыв рот, любовалась изящными фасадами, восхищалась чистотой улиц и деловым настроем горожан.

– Для Востока это просто удивительно.

– Да, Баку – город трудовой. И, кстати, один из самых многонациональных в Союзе. Русские, евреи, азербайджанцы, армяне, поляки здесь живут одной семьей.

– И все работают?

– Безработных и попрошаек у нас нет. Особенно в таком городе, как Баку. Здесь полно заводов, институтов, есть даже университет.

Коммерческие рестораны у нас работают…

– И одеты все опрятно. Скромно, но чисто и, пожалуй, элегантно. В том числе девушки. В Тегеране я не видела таких открытых женских улыбок!

Пронин привёл её в свой любимый ресторанчик – на холме, окружённый кипарисами. Его здесь помнили.

– Принеси нам люля-кебаб и лимонаду. Вашего фирменного. Ну, и зелени, конечно – по-бакински!

– Жизнь у нас сейчас трудная. Страна воюет, живет по принципу «Всё для фронта, всё для победы». Продукты в основном распределяются по карточкам. Но коммерческие рестораны работают.

Она нахваливала бакинский лимонад, да и люля-кебаб пришелся кстати после долгой прогулки.

– Понравился тебе Баку?

– Мне понравился дух этого города и дух вашей страны. Я чувствую, что эти люди живут не ради лишней монеты. Понимаешь?

– Да уж понимаю. За это я сражался. Но знаешь, зачем я тебя сюда привез?

– Чтобы угостить?

– Нет. Я имею в виду не это заведение, а Баку. Я хочу показать тебе, какую жизнь можно устроить в Тегеране, во всем Иране. Без нищеты, без глупых придворных интриг. Наконец, без наглых иностранцев, которые растаскивают ваше богатство.

– А я… А я-то тут при чем? – она еще не до конца понимала Сурия.

– У каждого человека есть судьба. Призвание, которое нельзя зарывать в землю. Твое призвание – властвовать. Тебя полюбит шах, это бесспорно. Да, наверное, уже полюбил. Ты станешь монархиней. Я не призываю тебя убивать его, чтобы править единолично – как это сделала наша императрица Екатерина Великая. Но я вижу, девочка, что в тебе есть сила, чтобы управлять своим элегантным мужем. В твоей улыбке есть такая сила. В этом твоя судьба. И ты можешь стать великой правительницей Ирана. Как королева Виктория в Великобритании, как та же Екатерина или княгиня Ольга у нас… Как царица Тамара в Грузии или Семирамида в Ассирии. Вот твоя Арзу к этому не готова. И Эва – при всем уважении к этой мудрой женщине – не готова. А ты – в самый раз. Поверь, я в этом кое-что понимаю.

– Я верю тебе. Почему-то с первого взгляда поверила. Еще там, в порту Бендер-Ленге, помнишь? Нам так страшно было в этой безумной толчее, а ты сразу взял всё в свои руки. Такой мудрый, надежный. Без липких взглядов.

– Ну, хватит. Приучайся благосклонно выслушивать комплименты, а не делать их. А про царицу Тамару и прочих думай. А я просто солдат. Поэтому и опыт у меня имеется.

«И в этом городе родилась моя мама… На фотографиях я видела её ребёнком, в кружевном платьице и в самой настоящей матроске, на каких-то качелях. Она научилась плавать в тёплом, но бурном Каспийском море. Мама, наверное, была счастлива здесь. Хотя это было давно, задолго до всяких революций, историю которых я так и не выучила. А что сейчас? Большевики превратили Баку в огромный город, в котором много инженеров и военных. В котором многие офицеры похожи на Ивана Пронина. Замечательный и странный город», – думала Сурия.

Они ещё немного погуляли по бакинским улочкам. Пронин привёл её в парк культуры. Они полетали на огромных лодочках-качелях, попробовали мороженое. В аэродром Сурия возвращалась очарованная Советским Союзом и его нефтяной столицей. А потом из самолёта она, как загипнотизированная, смотрела на огни Баку, переливавшиеся на волнах Каспийского моря и переходящие в огромный город…

В Тегеран Самодуров доставил их с остановкой в Тебризе. Пронин на посольской машине довез Сурию до шахского дворца, до пристанища сестёр.

Арзу устроила сестре сцену. Сначала демонстративно молчала. Потом принялась воспитывать.

– Все давно вернулись, шах вернулся – а её нет. Где она? Говорят, осталась на свадьбу. С любой свадьбы давно уже можно было вернуться. Как это называется? Совсем отбилась от рук без матери. Я ей напишу! Я ей всё напишу.

– Напиши. Я с Прониным летала в Баку, – ответила Сурия с вызовом. И Арзу на несколько минут потеряла дар речи. Так и стояла с открытым ртом. А потом произнесла тихо, куда-то в сторону: «Ух, этот Пронин…»

Заложники

Этим вечером Иван Николаевич Пронин по обыкновению решил пройтись по тёмным тегеранским улочкам. В одиночестве, даже без Шарика. Поразмышлять, проанализировать новости из Москвы. Альварес, который уже неделю жил на пронинской вилле, остался дома – увлекся какой-то испанской книжкой.

Сначала на улице Иван Николаевич встретил знакомого мальчишку – Али. Он полюбил слоняться возле пронинского сада после того, как однажды они разговорились. Ивану Николаевичу как раз нужен был посыльный из местных. И он попросил вечно голодного Али передать пакет профессору Балабанову. Мальчишка справился с заданием быстро и точно, за что и получил не только монету, но и порцию шашлыка почти с шахского стола. Повар-то к Пронину приходил самый что ни на есть шахский! После этого Иван Николаевич решил поближе познакомиться с Али, чтобы иногда поручать ему и более замысловатые задания. В некоторых случаях такие мальчишки незаменимы. К тому же Али знал как свои пять пальцев огромный безумный Тегеран со всеми его закоулками. Пронин даже научил его понимать по-русски – хотя бы в пределах самых простых выражений. А язык мимики и жестов Али и без того понимал безошибочно.

– Поздновато гуляешь. Беги домой, – сказал Пронин мальчишке и сунул ему на ужин пачку галет.

– Спасибо, – крикнул Али по-русски.

– Обязательно беги домой. Ночь на дворе, а у меня дело. Хорошо?

Мальчишка махнул ему рукой и побежал. Действительно в сторону своей лачуги, где он жил в огромной бедной семье.

К полуночи вокруг всё как будто вымерло. Слышался отдаленный вой – толи гиены, толи голодной собаки. Пронин спокойно шагал по земле и по траве – и отдалился от своего дома километра на полтора. Мертвую тишину нарушал только стрекот цикад, который казался громким, как симфонический оркестр. И все-таки Пронин заметил бесшумное передвижение двух высоких фигур, появившихся в десяти шагах от него. Слежка? Черт возьми, или шах секретно выставил для него охрану? На Востоке всякое возможно. Но шагали они профессионально – как настоящая группа захвата, без малейшего шума.

Узкая улочка вела к старой каменной мечети, а от неё разделялась на два переулка. До мечети – шагов 30. Если это захват – там Пронина уже ждут. Если просто ночные разбойники – тоже, скорее всего, у мечети скрывается засада. Пронин резко повернулся назад – и никого не увидел. Эти двое ловко спрятались за толстенными деревьями. Теперь уже не было сомнений, что пасут они именно его. Или просто как одинокого прохожего-ротозея, или как советского представителя. Оба варианта возможны.

Пронин нарочито смачно и шумно кашлянул – и в это время зарядил свой ТТ. Он принял решение: от мечети резко поворачиваться вправо и пробиваться через засаду. Улочку, которая шла направо, он знал, она вела к обмелевшей речке, а оттуда кругами можно было вернуться к его дому.

Он ускорил шаг, почти перешёл на бег. Те двое передвигались по-прежнему тихо и мерно. Значит, у них сейчас одна задача – перекрывать ему путь назад.

От мечети Пронин резко повернул вправо. Он ничуть не удивился, когда почувствовал на горле чьи-то руки. На нём повис верзила килограммов под 120. А сбоку кто-то приставил ствол. Резким приёмом Пронин через голову бросил здоровяка, одновременно выбив из рук второго «ночного гостя» пистолет. Повернулся – и дважды выстрелил, почти наугад. Верзила застонал, держась за грудь. Но тут откуда-то с высоты – видимо, со стены мечети, на него прыгнули сразу четверо. Один сбил Пронина с ног, двое направили на него «кольты». А четвертый, отряхиваясь, спокойно заговорил по-русски:

– Прошу вас сдать оружие, товарищ Пронин. Игра в казаки-разбойники на сегодня закончилась. Мне приказано доставить вас живым. Но в исключительном случае я могу и нарушить приказ.

– С кем имею удовольствие говорить?

– Можете называть меня господин Верижников. А сейчас прошу сдать оружие.

– Ого! Сам Верижников! Это уже не просто удовольствие, а честь, – издевался Пронин, в первый раз слышавший эту фамилию. – Только не господин, уж извините. Прогнали мы господ ещё в 1917 году.

Из мечети вышли ещё трое. А за ними, из дворика, выдвинулась повозка, ведомая двумя лошадками.

Верижников закурил кривую самокрутку.

Пронин рассмотрел его лицо. Нет, на русского не похож. По чертам лица – иранец. Когда в грудь Пронину уперлись три ствола, он всё-таки отдал Верижникову свой пистолет.

– «Токарев»! Неплохая модель! – сказал тот, разглядывая оружие. – Вы научились делать оружие. Сейчас мы поедем к нашему отцу. Он и расскажет вам, товарищ Пронин, о вашей дальнейшей судьбе.

В луже крови постанывал верзила, первым бросившийся на Пронина, но остальные даже не обращали на него внимания.

– Только ты учти, Верижников, на будущее. Я очень не люблю расставаться со своим оружием.

– Я это уже учёл. Только будущее у нас пройдёт в разных измерениях.

Пронину связали ноги и руки и бросили его в кибитку. Вся весёлая компания расположилась рядом с ним, в тесноте, густо пропахшей потом и кровью. Они поехали – а верзила, которого пристрелил Пронин, так и остался умирать под звёздным тегеранским небом… Он свою роль уже сыграл…

Ехали они несколько часов – Пронин даже успел прикорнуть. Остановились возле одинокой лачуги, возле колодца.

Пронина внесли в комнату и бросили на циновку. В соседней комнате Верижников, по-видимому, о чем-то почтительно договаривался с «отцом». Говорили они, скорее всего, по-персидски.

Минуту спустя к Пронину подошёл седобородый сутулый старец, провёл ладонью по лбу своему пленнику – как будто хотел проверить температуру, и окликнул Верижникова. Он был необходим ему как переводчик.

– Отец говорит, что лично к вам мы не питаем зла, хотя вы пришли на нашу землю с тысячами неверных. Но вы видный русский вельможа. Большой торговый человек. Вас уважает и побаивается молодой шах. А наша организация нуждается в презренном золоте… Да, мы презираем его. Но без золота мы не можем приобрести оружие, а оно необходимо нам для борьбы. Сегодня и советский посол, и шах узнают о наших условиях. Мы сохраним вам жизнь. И даже пистолет вернём, когда получим выкуп.

– Вот за пистолет большое спасибо. Вернее, за обещание, – Пронин говорил с ними с вызовом, с нахальной улыбкой. Как будто провоцировал на что-то.

Старичок снова заговорил по-персидски. Верижников с усердием его переводил:

– Мы обязуемся кормить вас две недели. Как нашего брата. Через две недели, если твердых гарантий выкупа не поступит, мы будем вынуждены вас уничтожить. В назидание сильным мира сего.

Пронин с улыбкой выслушал эту речь:

– А развязать меня не желаете?

Верижников покачал головой:

– Никак нельзя. Слишком уж вы бойкий человек. Знаем мы вас. Но мы ослабим узлы – вы сможете отдохнуть и спокойно принять пищу.

– И дорого вы за меня просите?

– Это не должно вас интересовать. Поверьте, и у шаха, и у ваших такие средства имеются.

Верижников улыбнулся в чёрные усы:

– А, кстати, вы понимаете, куда вы попали?

– К исмаилитам, которые ненавидят нынешнего шаха. Да и к старому не питали особого уважения. Здесь несколько таких небольших лагерей… А поддерживают вас американцы. Хотя, может быть, вы об этом и не знаете…

– Так точно. И американцы действительно нас уважают. Видят в нас настоящим героев будущего. А вот вы, советские, зря недооцениваете исмаилитов.

Пронин попытался вытянуть ноги, но принять более-менее удобную позу оказалось делом невозможным. И все-таки он спросил у Верижникова спокойным, ледяным тоном:

– Вы русский?

Он криво улыбнулся, не разжимая рта:

– Плод любви бывшего донского казака и иранки. Начинал служить в шахской охране, в отряде юных – что-то вроде нашего пажеского корпуса.

– Вас оттуда выжили?

– Меня ненавидел Курпатов. А вы, наверное, успели заметить, какой он интриган. Исмаилиты мне неплохо платят, хотя денег им не хватает остро!

– Надеетесь поживиться за мой счёт? Ну-ну.

Верижников, как и обещал, немного ослабил верёвки на ногах и руках Пронина. Теперь наконец-то можно было глубоко вздохнуть и откашляться.

Потом сын казака сходил в соседнюю комнату и вернулся с жестяной кружкой.

– Попейте.

– Не отравите?

– Какой смысл? Мы вас беречь будем. По крайней мере до поры до времени.

Пронин утолил жажду. Вода была кисловатая, тухлая какая-то.

– И вы имеете выход к шаху и в советское посольство?

Верижников пожал плечами:

– Не то чтобы выход. Но о похищении они, наверное, уже знают. И о наших условиях.

Электричества в лачуге, конечно, не было. На возвышении тлела свечка. По расчетам Пронина это лежбище располагалось километрах в двадцати от Тегерана. Полиция, скорее всего, о них не знает. Вряд ли они в сговоре с чиновниками… На что надеяться? Неужели на выкуп? Шах, наверное, будет щедр к нему. А наши… Наши просто могли бы превратить этот лагерь религиозных фанатиков в кучку золы, но для этого их нужно найти.

В это время один мальчишка-оборванец передал конверт охраннику шахского дворца. Подмигнул ему – и быстро убежал. Второй такой же иранский пострел передал конверт сержанту Красной армии, стоявшему на страже советского посольства.

И до шаха, и до советского посла известие о похищении Пронина дошло быстро. Но еще быстрее насторожился Альварес. Уж он сразу понял, что с Иваном произошло нечто ужасное – или, как любил говорить сам Пронин, «нештатное». Он знал маршруты прогулок своего друга – и на рассвете пробежался до мечети.

Там служители Аллаха в чёрных одеяниях колдовали вокруг трупа, всё ещё лежавшего на дороге.

– Его убили сегодня ночью, – объяснил Альваресу один из них.

– А больше трупов не было?

– Нет, но мы слышали перестрелку. А потом – цокот копыт и скрип повозки.

Альварес сразу всё понял. Понял он и другое: помочь в такой ситуации мог только Эдеб Баязиди. Он, как и предполагал Пронин, ещё на несколько дней застрял в Тегеране – ждал какой-то важной встречи. Альварес был убеждён, что сейчас ему необходима не сонная иранская полиция, а именно курды с их боевитостью и уважением к Пронину.

Альварес нашёл своего курдского приятеля за 40 минут. Эдеб толи завтракал, толи обедал, солидно восседая за столом, уставленным яствами.

– Пронина похитили! Была перестрелка.

Курд тут же отбросил оловянную ложку:

– Кто? Где это случилось?

– Ночью он прогуливался, километров в двух от нашего дома есть старая мечеть. Возле неё была перестрелка, остался один труп.

– Бьюсь об заклад, это исмаилиты. Будут требовать выкуп. Я знаю пару их лагерей. Клянусь, мы отобьём товарища Ивана! Эх, жаль, в Тегеране у меня мало людей…

– Я с вами! – боевито сказал Альварес.

– Не сомневаюсь, брат, в этом-то я не сомневаюсь.

Через полчаса во дворике уже о чем-то громко говорили по-курдски человек шесть самого воинственного вида. Выглядели они, как шайка анархистов, но Баязиди слушались с полуслова. Вместе с Эдебом и Альваресом их было восемь…

На двух автомобилях они помчались к той самой мечети. Баязиди косолапо вылез из машины, кого-то позвал. Альварес приметил, что труп с дороги уже убрали и даже кровавых следов на стенах пристанища Аллаха не осталось.

Эдеб о чем-то поговорил с молодым имамом и быстро вернулся в автомобиль.

– Я кажется, знаю, человека, которого ночью пристрелил Пронин, – весело сказал Эдеб. – Это известный боевик, в прошлом – борец, известный чемпион. Один из самых глупых и сильных людей среди исмаилитов. Зато теперь всё понятно. Я знаю банду, в которой он орудовал в последние месяцы. У нас там был лазутчик. Его убили месяц назад. У тебя что, пистолет?

– Токарев, как и у Пронина, – ответил Альварес.

– Неплохо. Думаю, товарищ Иван хорошо их потрепал вчера ночью, а мы сейчас добьём. Они сидят недалеко. Минут через пятнадцать остановимся – и окружим этот муравейник. Я такие дела проворачивал сто раз. Тут главное – действовать быстро и неожиданно. Всех перебьем! – Эдеб азартно сжал кулаки.

Верижников как раз принёс Пронину похлёбку, когда в их комнату влетел долговязый исмаилит, весь увешанный оружием.

Он что-то прохрипел казаку на ухо – весьма темпераментно.

Верижников кивнул – и бодро объявил Пронину:

– Ну вот, а вы волновались. Все в порядке. Шах уже выступил с заявлением, что мы будем бороться за жизнь товарища Пронина. Советское посольство готовит ноту. Ничего. Без выкупа они всё равно не обойдутся. А денежки у них имеются.

– Да, вы крупно на мне заработаете. Только не перессорьтесь, когда станете делить наживу.

– У нас строгая дисциплина.

Тем временем Альварес, Эдеб и еще один курд с «Дегтяревым» наперевес подкрадывались по перелеску. «Здесь у них должна быть стража! Главная-то избушка в километре отсюда, – прошипел Баязиди. – Другие мои ребята пошли в обход. Тактика продуманная, не бойся. Стоп! Затихли!» Эдеб разглядел в деревьях какой-то знак и на пальцах что-то показал своему автоматчику. Тот резко пополз в сторону и исчез в зарослях. Вскоре Альварес услышал тихий крик. А через минуту появился и автоматчик.

– Вот и всё. Часовому капут. Будем продвигаться к их штабу, а ребята с флангов поддержат.

Пронин о чем-то мирно беседовал с Верижниковым, прихлебывая тухловатую воду из видавшей виды жестяной кружки, когда огромный курд из команды Эдеба головой исмаилита выбил дверь в лачугу. Верижников не успел вытащить пистолет, как курд молниеносным выстрелом снёс ему полголовы. Тут же в лачугу вбежал Эдеб, на всякий случай бросил гранату в соседнюю комнату, где хоронился старейшины общины. Оттуда раздались душераздирающие стоны – видимо, старейшина был там не один. Эдеб освободил Пронина, перерезал верёвки, дал ему револьвер.

– Сколько их тут?

– А сколько вы уже убрали?

– Восьмерых – точно. Еще в той комнате были, – он покосился на дверь, из которой валил дым.

– Значит, еще человек 15–20 остаётся.

– У них две штаб-квартиры. Сейчас Альварес с моими ребятами атакует второй дом.

В лачугу попытался войти ординарец Верижникова, но высокий курд, стоявший у двери, привычным коротким движением перерезал ему горло.

– Прикрывай нас! – крикнул ему Эдеб. Высокий курд дал несколько очередей из «Дегтярева», а Пронин с Эдебом побежали по направлению к перелеску.

За ними в погоню бросились трое.

Одного Пронин снял со второго выстрела, остановившись у колодца. Второго остановил автоматной очередью высокий курд. Третий ранил Эдеба в ногу… Баязиди ответил метким выстрелом под сердце – метров с пятнадцати.

– Не будешь так приближаться!

– Подожди! – Пронин разглядел знакомое лицо. – У него мой пистолет…

Они подбежали к умирающему врагу.

Пронин вырвал «Токарева» из его руки:

– Никогда больше не бери чужого.

Только сейчас исмаилиты опомнились – и попытались организовать активную оборону. С двух пригорков заголосили пулемёты. Одного из команды Альвареса забросали тремя гранатами.

И все-таки в перелеске встретились почти все – и испанец, и Пронин, и Эдеб, и высокий курд, которого Пронин обнял и назвал своим спасителем.

– Остальные ребята дойдут до машин кружным путем, – пояснил с гордостью Баязиди. – Всё продумано.

– Какие потери? – спросил Пронин.

– Карема убили, а его сын ранен. Ничего, их обоих донесут до машины, – ответил Эдеб. – Молодого Багира мы выходим.

– Спасибо, Эдеб. Ты спас меня. Хорошая была драка.

– Всегда приглашай меня на такие. Ты тоже хорош. Ещё в Тегеране главного пахлевана убрал. Он три года был чемпионом Ирана по борьбе. Не шутка! Такие боевики на вес золота, троих стоит. Если бы ты тогда его не убил, нам сейчас тяжелее было бы… У меня коньяк с водой – глотни.

Пронин с наслаждением сделал несколько глотков из фляжки Эдеба. Не то что тухлятина, которой поили его исмаилиты.

Альварес, впервые участвовавший в таком бою, нервно захохотал:

– Они шипели, как змеи, когда мы неожиданно открыли огонь…

Пронин с силой хлопнул его по плечу:

– Спасибо, друг. Это не твоя работа. Но ты выполнил её на славу. Только не стоило так рисковать.

Живые и полуживые, они расположились в тех же двух автомобилях и поехали в Тегеран. На въезде в город их остановила полиция – три машины. Они по приказу шаха выехали на поиски Пронина.

Сам Саджани выскочил навстречу Пронину, обнял его:

– От имени шаха, от имени всей страны примите наши извинения. Всё никак не можем справиться с этой заразой террористической… А война их ещё больше вдохновила, придала сил. Но главное, что вы живы. А господин Альварес? Вижу, тоже жив. И даже не ранен. Отлично!

– Не так просто вашим террористам справиться с посланцем Советского Союза… Война нас всех кое-чему научила.

Полицейский чин потупил взор, как провинившийся студент.

– Но у нас другая беда, дорогой господин Пронин.

– Что такое? – по выражению мясистого лица генерала Пронин понял, что речь идет о чем-то серьёзном. Может быть, более серьёзном, чем его недавние приключения.

Саджани ответил почти шепотом:

– Девчонку эту, Сурию, выкрали почти одновременно с вами. Почти из шахских покоев, во время послеобеденного отдыха. Никогда не видел его величество в таком раздражении… С начальника охраны он просто сорвал погоны.

Пронин сверкнул глазами:

– Что предпринято?

– Шах всю полицию на ноги поднял. И ваша советская военная разведка задействована.

– Военная разведка. Кто там заправляет?

– Полковник Рябинин.

– Николай Палыч? Везите срочно меня к нему. И эту группу тоже, – он указал на машины, в которых сидели ещё не остывшие после сражения курды.

Начальник полиции Тегерана почувствовал, что Пронин разговаривает с ним, как с младшим по званию. Странные они, эти советские… А этот – особенно загадочный. Возможно, что он действительно фигура. Держится, как фельдмаршал. И шах перед ним трепещет.

– Едем! – заключил Саджани.

Пронин бросился к Альваресу, занял своё прежнее место. Быстро объяснил товарищам, в чём дело, – и кавалькада автомобилей двинулась на поиски полковника Рябинина.

* * *

…А дело было так. После отъезда госпожи Эвы сёстры стали частенько спорить по самым пустяковым поводам. Сурия в тот день с утра снова о чем-то повздорила со старшей сестрой. За ужином почти ничего не ела, а вместо сна решила почитать Флобера «Мадам Бовари». В Швейцарии она много слышала об этой книге и даже делала вид, что уже читала её, а сейчас решила, что настал момент. Но книга оказалась вязкая, заумная. Две-три страницы – и девушка уснула.

Она и не заметила, как в спальню прокрался мужчина. По её меркам – даже не мужчина, а старик лет пятидесяти. Морщинистый, лысоватый, с седой бородкой. Худощавый. За окном его ждали сообщники в новеньком джипе, угнанном с американской базы. Он умел бесшумно передвигаться – как индейцы из романов Фенимора Купера. Достал из кармана уже наполненный мутноватой жижей шприц. Приблизился к спящей девушке. Одеяло не нужно было откидывать: это могло её разбудить. А она и так укрыла только грудь, а обнажённые ноги возлежали на белоснежной простыне беззащитно. Он, как опытный фельдшер, кольнул её в ягодицу, немного размяв её перед уколом – не без сладострастия. Девушка не проснулась. У Сурии только дёрнулись губы, как будто ей приснилось что-то неприятное. А он вколол ей полную дозу. Ему повезло: она не кричала, не сопротивлялась. Теперь сон её стал ещё глубже. Она как будто свалилась в глубокий колодец. И летела всё ниже и ниже… «Эх, молодость, крепкий сон, отличный стул», – хмыкнул незваный гость и осторожно взял девушку на руки. Она показалась ему невесомой. Он легко вместе с ней поднялся на подоконник. Внизу её принял высоченный молодой парень. Через пару минут все они уже сидели в джипе и мчались на западную окраину Тегерана, а оттуда – ещё дальше, на запад.

Через полтора часа похитители остановились возле богатого двухэтажного дома с железной крышей. Из дома вышел мулла. Постелил на траве коврик, туда положили девушку. Мулла произнес над Сурией какую-то молитву, потом картинно положил ей руку на лоб.

– Да исполнится воля Всевышнего!

На этих словах похитители подняли коврик и потащили девушку в дом. Там для нее было приготовлено роскошное ложе под палантином. Мягкая перина, новое пуховое одеяло… Они основательно подготовили эту операцию.

А её сон продолжался. Теперь уже не только из-за скучноватой книги, но и при помощи медикаментов. Сурия во сне долго летела вниз, ощущая склизкие холодные стены колодца на расстоянии вытянутой руки. Потом она приземлилась в каком-то цветнике. Никогда девушка не видала таких крупных и ярких цветов! К ней подошли два человека – выглядели они странновато. С красными бородами, в старинных парчовых одеждах, с поясами, расшитыми золотом.

Они заговорили на каком-то древнем наречии. Но Сурия прислушалась – и оказалось, что она прекрасно понимает этот язык.

– О принцесса, вас хотел бы видеть царь царей, попирающий ногами края вселенной – великий Дарий.

– Кто?

– Наш великий царь Дарий, своим блеском заслоняющий солнце. Властитель ста народов…

Она что-то читала об этом царе – но немного, всего несколько строк в учебнике. И, конечно, слышала от отца. Он, кажется, воевал с Александром Македонским. Или тот был другой Дарий? А этот создал какой-то великий свод законов. Значит, она попала в далёкое прошлое… Вроде бы это Персия, но даже воздух какой-то другой – сладковатый, как в кондитерской. И солнце другое – как будто светило опустилось ниже, ближе к Земле.

– Царь хочет видеть меня?

– Именно вас, о божественная Сурия, – улыбнулся один из краснобородых.

Они повели её во дворец, в огромный зал, который через специальные щели в куполе освещало яркое персидское солнце. Царь восседал на высоком золотом троне, к которому вели ступени, покрытые коврами. Его охраняла стража – человек десять из гвардии «бессмертных».

– Я слышал о тебе, Сурия, – низким голосом начал царь. – Я покажу тебе своё царство. Его невозможно ни обойти пешком, ни обскакать на самом быстром рысаке. Его можно увидеть целиком только так – в волшебном сне. Мы уже уничтожили всех мятежников в огромной империи, покорили Индию, подчинили несколько греческих городов. Мир ещё не знал более великой державы.

– А почему вы позвали именно меня, о великий?

– А ты знаешь, Сурия, что царь Дарий ничего не делает просто так? Я вижу, какая судьба тебя ждёт. Ты станешь царицей в моей стране. И ты должна знать все её пределы и все эпохи её истории! Знать как свои пять пальцев. У тебя нежные пальчики, но они будут крепко держать скипетр власти. Я вижу… Ты станешь такой царицей, какую белый свет не видывал, – Сурия чувствовала, что кто-то ей уже говорил нечто подобное. Кто? Пронин? Да, этот их разговор после охоты…

Потом дворец исчез – и Сурия ясно увидела белые облака на ослепительном небе – даже не голубом, а синем. И летела, летела куда-то. На Восток. Под ними расстилались степи. Кое-где виднелись стада – огромные стада. И табуны лошадей. Они летели над Великой Скифией. Персы пытались завоевать эту землю, которой исконно владели кочевые племена. Скифы – натренированные, выносливые – считались лучшими в ойкумене наездниками. Знали все повадки лошадей…

Потом она увидела, как горит степь. И огромное персидское войско медленно движется вслед за пожаром. А с флангов за ними следят скифские отряды… Как в кино, если только можно представить себе огромный экран шириной в горизонт! Гордые скифы готовы были на всё: под ногами завоевателей горела земля.

В ее воображении открывались новые картины. Когда скифский царь Иданфирс узнал, что великий Дарий идёт в его владения с огромным войском, он приказал своему народу отступать в глубь степей, выжигая за собою траву и засыпая колодцы и источники. Персы преследовали скифов, но не могли их настичь. Дарий послал к царю Иданфирсу гонца с такими словами: «Зачем ты убегаешь от меня? Если ты силён – остановись, и померяемся силами в бою. Если ты слаб – остановись, и пришли ко мне послов с землёй и водой». Принести землю и воду – по персидским законам это означало признать себя побеждённым.

Но вместо этого скифы прислали персидскому царю птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Что означает этот ребус? Сперва Дарий сказал радостно: «Скифы признают себя побеждёнными. Мышь живет в земле, лягушки в воде, птица в воздухе – все это они передают нам, и вместе с этим отдают своё оружие – стрелы».

Но мудрый седовласый советник Гобрий не согласился с государем: «Ты не прав, царь. Скифы считают себя победителями. Они говорят нам: если вы не скроетесь в небо, как птицы, или в землю, как мыши, или в воду, как лягушки, то все вы погибнете от наших стрел». Сурия пригляделась к старику Горбию: где-то она видела это худощавое морщинистое лицо с орлиным носом… Да это же профессор Балабанов! Как похож! Неужто в число приближённых Дария Великого входил его далекий предок?

Вечером Дарий в глубокой задумчивости покинул свой роскошный шатер. И увидел в персидском стане измождённых, больных воинов… Они не могли продолжать поход: многие уже пребывали в двух шагах от смерти. Ночью царь приказал повернуть назад. А под утро, на рассвете, на арьергард персов напали скифы – лихие конники. Защищая свою землю, свою свободу, они навязали персам неумолимую партизанскую войну.

Сурия видела эту схватку – как в кино, если сесть на первый ряд и мысленно перенестись туда, где свистят стрелы и бешено ржут боевые кони. Небольшой отряд скифских всадников возглавлял мужественный воин, ловко орудовавший греческим мечом. Сурия увидела его близко-близко. Настоящий герой! «Вперед! – кричал он своим рубакам. – Они в ловушке!» И пятьдесят скифских воинов обратили в бегство полутысячный персидский отряд, а десятки воинов Дария остались в степи со стрелами в груди, с отрубленными руками и головами… Сурия пригляделась: да этот скиф – вылитый Пронин! Он так же спокойно и уверенно отдает приказы. И лицо… Одно лицо!

«А ведь русские – это наследники скифов. И Советский Союз, сражающийся с Третьим Рейхом, чем-то напоминает скифское царство, не сдавшееся на милость Дария. Они тоже заманивают врага вглубь своей державы, тоже навязывают ему партизанскую войну. И победить их невозможно! Персидское войско казалось несокрушимым – но Скифия оказалась для них слишком крепким орешком. И Гитлер легко подмял под себя всю Европу, но споткнулся на России и сотни тысяч его воинов погибли в степях под Сталинградом. И снова земля горит под ногами врага…», – эти мысли беспорядочно мелькали в её голове. А ведь раньше она никогда так серьезно не размышляла о политике, о войне…

Она снова увидела облака – но на этот раз почерневшие. Никогда она не видела такого тёмного неба. Сверкнула молния – и как будто кольнула её в пах. Сурия закричала от страха и боли. Ей показалось, что она потеряла сознание – а потом очнулась в шатре Дария. Её лежанку окружали какие-то странные женщины в огромных масках. Под стук барабана они угловато танцевали и выкрикивали нечто неприятное… Ей стало нестерпимо страшно – и Сурия зажмурила глаза. Ведь это какие-то злые колдуньи проводили над ней странный обряд! Они подошли совсем близко, одна из них больно хлестнула Сурию краем своей одежды – прямо по щеке. Девушка открыла глаза и увидела, что по её лицу струится кровь… Она попыталась рукой смахнуть её, привстала – и ужаснулась. Кровь – густая – текла и по ногам, и по животу. Она чувствовала, что это её кровь. А, может быть, колдуньи окропили её кровью какого-нибудь жертвенного быка? Но почему так нестерпимо болит всё тело? Она попыталась оттолкнуть старую ведьму – но руки не слушались. Сурия сдалась. Она бессильно упала на лежанку и снова закрыла глаза. Лучше уж так – покориться судьбе. И снова она увидела чёрное небо – как будто гроза собиралась над всей необъятной Персидской империей. Кольнуло в сердце, под селезёнкой, в колене… Кололо по всему телу. И запах… Как будто кто-то дышал ей прямо в лицо спиртным перегаром и луком. Скорее бы закончился этот страшный сон…

И тут она снова увидела героического скифа. Он бросил во врага тяжёлое копье. Персидский богатырь упал с коня. А скиф – всё-таки это был самый настоящий Пронин – уже увлекал за собой в атаку своих товарищей. Потом хлынул дождь. Скиф-Пронин с улыбкой подставил лицо ливню, его крупным прохладным каплям… И Сурия почувствовала, что из её глаз льются слёзы. Краем глаза она видела, что находится в какой-то грязной комнате. Пахло дымом и кровью. Но она сразу почувствовала, что вокруг свои, что побеждают силы добра и можно больше не дрожать от ужаса. Она услышала знакомый голос:

«Ни один иранец не должен это знать. Мы её вылечим. Постарайтесь поскорее убрать трупы, девочка не должна их видеть».

Через минуту-другую Сурия открыла глаза. Рядом, на барабане, нет, на обыкновенном табурете сидел Пронин. Не скифский воин, а самый настоящий Иван Николаевич Пронин. Она сумела поднять руку и опустить её в его тёплую, немного шершавую ладонь.

– Всё уже позади. Ты победила, Сурия, победила. Не волнуйся. Сейчас мы переедем в один приятный дом. Там ты поживешь недели две. Будем лечиться. А потом все пойдёт по-старому. И даже лучше.

Она сразу поверила этому голосу, этим глазам.

– А что случилось? – спросила она слабым голосом.

– Потом я тебе всё расскажу. А сейчас отдыхай. Ты больна. Но мы вылечим тебя. Я уже приложил для этого все усилия, обо всем договорился. Ты находишься под защитой Советского Союза. И под моей личной защитой.

…А случилось вот что. Как только Пронин узнал о похищении Сурии – он на всех парах бросился в советское посольство. Такое дело нельзя было поручать курдам, а иранцев вообще на этот раз следовало держать подальше от будущей невесты шаха. На всякий случай. За ним увязался Альварес. Пронин разрешил ему принять участие в операции. Главное, чтобы персидские глаза не видели то, что похитители могли сотворить с девчонкой.

Военный разведчик полковник Рябинин бросился обнимать Пронина:

– Вы живы! Иван Николаевич, золотой наш! Мы две ночи не спали…

Плотный, невысокий, с седыми коротко стриженными висками, он носил роговые очки и по манерам напоминал профессора старой школы – несколько сентиментального и хлопотливого. При этом Пронин знал, что в своем деле Николай Павлович Рябинин профессионал высокой пробы. Первую мировую он прошёл в кавалерийской разведке. В 1917-м вступил в Красную гвардию, воевал в Поволжье, на Урале, в Сибири – бил колчаковцев. К середине 1930-х он заработал репутацию одного из лучших военных разведчиков Красной армии. Даже написал брошюру для курсантов – разумеется, под псевдонимом.

Освободившись от объятий, Пронин пробормотал:

– Я жив, но сейчас у нас дела поважнее. Приказ Берии. Мы должны спасти Сурию – невесту шаха. К операции привлекать только наших, советских офицеров. Исключение – Альварес. Хотя какое он исключение. Он тоже наш.

– Вы знаете, где она?

– А у вас есть на примете лагеря исмаилитов, находящиеся в пятидесяти – ста километрах от Тегерана?

– Этим у нас занимается капитан Тарасов. Неглупый офицер. Я им доволен.

– Тогда включаем его в группу, берем еще десяток бывалых людей – и вперёд. Тех, кто её захватил, придётся уничтожить. Всех. Всю группу. А для иранцев мы должны сочинить правдоподобную легенду.

– Я понимаю вас… Они способны на многое, эти фанатики. Кстати, как вы расцениваете тот факт, что её и вас украли практически одновременно? За этим кто-то стоит?

– У меня есть некоторые подозрения.

– Союзнички?

– По крайней мере, кто-то ими управляет. Без американцев не обошлось. И я уже расставил сети. Но сейчас важно спасти Сурию и при этом не наследить…

Капитан Тарасов показал Пронину свои карты, на которых были подробно отмечены лагеря и базы исмаилитов. Их оказалось в Иране не меньше дюжины. Правда, одну из них накануне Пронин вместе со своими курдскими друзьями уже уничтожил… Четыре базы располагались далеко в горах. Нет, Сурию они будут держать поближе к столице. Он наметил три базы, до каждой из которых на автомобилях можно было добраться за час-два.

Рябинин уже сформировал группу захвата. Стальные ребята, фронтовики, прошедшие огонь и воду, они воспринимали командировку в Иран как санаторный отдых…

В трёх открытых машинах они помчались к ближайшему стану террористов. Люди Рябинина действовали как по нотам. За полкилометра до объекта двое ринулись на разведку. Через полчаса вернулись.

Русый, рослый сержант бодро отчитывался:

– Ничего подозрительного. Жарят мясо. Вооружены винтовками. Два домика. Мы побывали в обоих. Девушки там нет.

– А подвалы? – строго спросил Рябинин. – Как с ними обстоят дела?

– В одном из домов имеется подвал. Я туда заглянул. Ничего интересного. Двое горемык играют в нарды. Там у них, наверное, нечто вроде гауптвахты. Видимо, заперли туда провинившихся.

– Ты осмотрел весь подвал?

– Да там и осматривать нечего. Он тесный – как яма. Кроме этих двоих исмаилитов там никого и ничего нет.

– А во втором доме точно нет подвала?

– Нет. Я там все облазил. Одного паренька оглушить пришлось, чтобы не мешал осматривать достопримечательности, – сказал сержант и громко засмеялся собственной шутке.

– Твоим ребятам можно доверять. Здесь её нет. Какой гадюшник у нас значится следующим по плану? – спросил Пронин Рябинина.

Рассудительный полковник поглядел в свои записи, наморщившись. Достал карандаш, что-то отметил – и показал Пронину. Иван Николаевич кивнул.

Пришлось сделать крюк километров в 150. А потом ещё ехать полчаса по бетонной дороге. Всё повторилось. Автомобили остановились в перелеске. Те же два сержанта пошли на разведку.

Рябинин закурил.

– Я загадал. Если она здесь – у нас всё пройдет гладко.

– Загад не бывает богат. У нас в любом случае всё пройдет гладко. Не можем же мы опозориться на глазах у товарища Альвареса? Сегодня, завтра, послезавтра, но мы её найдем. Живую, – сказал Пронин негромко. – Иначе нас просто не поймут. А вот и Нечипоренко со своим дружком, – Иван Николаевич уже запомнил фамилию одного из разведчиков.

– Докладываю. Дом подозрительный, – начал Нечипоренко. – Кругом охрана. Комната надёжно заперта. Но я заглянул в окно, в самую щель.

– Я охранников отвлек, – вставил второй сержант.

– Там сидят два мордастых дядьки. И один молодой шпанёнок. А рядом – кровать, покрыта тюлем. От мух, наверное. Подозрительно это.

– Молодцы, ребята. По бутылке коньяку вы уже заработали. Ну что, Рябинин, тряхнем стариной? На этот раз никто уйти не должен.

Вокруг проклятого дома они установили четыре поста пулемётчиков. Пронин, Альварес, те самые два сержанта и еще один старшина – мастер спорта по классической борьбе – бросились на штурм.

Рябинин с двумя автоматчиками прикрывал их с почтительного расстояния.

– Вот здесь у них часовой, – шепнул Пронину Нечипоренко.

– Убрать тихо.

Сержант прополз к иранцу так незаметно, что тот и не охнул. Стрелять рано. Нечипоренко бросил в сторону камушек. Часовой повернулся. Сержант немедленно вскочил – и незаметным быстрым движением насадил его на кортик. Тот даже не вскрикнул, только тихо прохрипел что-то на своём языке.

– Один ноль в нашу пользу, – сказал Альварес.

У дверей дома стояли трое. Вооружённые до зубов, они о чем-то сонно и беззаботно беседовали.

– Что будем делать? – спросил Альварес.

– Без шума. Огонь не открывать. Ты, Нечипоренко и старшина. Мы за вами. Действуйте.

Разведчики неожиданно навалились на иранцев. Старшина – тяжелый, как трактор, борец–перворазрядник – легко придушил своего. Альварес и Нечипоренко пустили в ход кортики. Один из иранцев все-таки успел вскрикнуть – и «морды», сидевшие в доме, всполошились.

Один из них выскочил наружу. И тут в дело вступил Рябинин. С первого выстрела он «убрал» его. В это время Пронин вместе со вторым сержантом ворвались в избу. Пронин пристрелил молодого. Сержант автоматной очередью – двоих мордастых. Пронин подбежал к кровати, отдернул занавес палантина. Боже, это была Сурия… Бледная, с красными пятнами по всему лицу и телу. Губы разбиты в кровь. При этом она молчала и даже блаженно улыбалась. Накачали её дурманом?

– Нечипоренко, проверь, кто здесь ещё! Никто не должен уйти.

Из-за постели, на которой крепко спала Сурия, высунулась рука, а за ней – и весь Али – длиннобородый исмаилит, тезка пронинского мальчонки.

Он крикнул по-русски:

– Чего вы хотите? Девка уже порченая. Ей теперь цена грош. Предлагаю обмен. Я говорю вам правду, а вы сохраняете мне жизнь. Эта правда стоит дорого.

Рябинин и Пронин переглянулись. Обещать ему жизнь? Да нет, не стоит.

– Говори, – прохрипел Пронин, направив на него пистолет.

– Этот наш молодой, которого вы прикончили, сифилитик. Конченый парень. И он обесчестил вашу девку. Она теперь долго не проживёт. А если выживет – женщиной и матерью уже не будет. Мы договорились? Вы отпустите меня?

Старшина выразительно посмотрел на Пронина.

– Отпустим, – сказал чекист, ничего не обещавший террористу. И расстрелял этого Али в упор.

– Товарищ Пронин, их здесь ещё человек десять, – крикнул Нечипоренко, уже обошедший владения исмаилитов.

– А точнее?

– Было одиннадцать, одного я уже того. Четверо засели в укрытии – там у них вроде окопчик. Пятеро пытаются пробиться.

– За мной! – Пронин побежал к «окопчику». Длинноволосый иранец без затей палил из пулемёта.

Пронин дважды выстрелил в сторону окопа. Старшина забросал их гранатами. Пулемет замолчал. Двое вылезли из укрытия и побежали.

– Проверить, – кратко приказал Пронин.

Сержант осмотрел окоп.

– Трое!

Значит, оставалась неизвестной судьба семерых беглецов. Пронин и Альварес бросились за теми двумя, что вылезли из окопа. Они отстреливались. Пуля полоснула испанца по руке, выше локтя… Хосе только рассмеялся: «Тогда – в ногу, теперь – в руку. Они балуют меня разнообразием».

Один их иранцев бежал медленно – видимо, был контужен. Пронин лихо пристрелил его, а потом спринтерским рывком догнал второго, повалил на землю, ткнул стволом в горло и прострелил кадык. На этом фланге дело сделано. Как там Рябинин? Как там наши пулеметчики?

Альварес и Пронин побежали на выстрелы. Из пятерых иранцев в живых оставались трое. Они поняли, что русские сегодня настроены серьёзно и пленных не берут. Поэтому и шли на прорыв отчаянно. Осколком гранаты смертельно ранило одного из наших пулеметчиков… Рябинин – признанный снайпер – издалека пристрелил ещё одного из троих.

Заложники спасены?

– Молодца, Николай Палыч! – крикнул ему Пронин.

Врагов осталось двое. Они стояли спиной к спине. В окружении. Пронин понял, что судьба боя решена, ребята довершат дело без его помощи. Повернулся и пошел в дом, к Сурие.

– Всё позади! – шепнул он ей. – Только не волнуйся. Всё позади. Мы победили.

Но она не просыпалась и не слышала его. Пронин поднял её и на руках отнес в машину.

План наркома

Этим вечером Берия отпустил всех помощников по домам. Ему лучше думалось в полном одиночестве, когда даже в соседних кабинетах на Лубянке не было ни души. Даже охрана располагалась этажом ниже… Заварил крепкого грузинского чаю. Порезал лимон. Налил в рюмку граммов 50 коньяку. Всё это он делал машинально, не прекращая думать о другом, о далеком Иране, где сейчас, как в лабиринте, действовал Иван Пронин…

В окно брызнули последние вечерние лучи весеннего московского солнца. Лаврентий Павлович встал, тяжёлыми, усталыми шагами добрёл до окна и опустил тёмную штору. Всё! Создана обстановка, в которой ему всегда хорошо думалось.

Он приехал сюда из Кремля, с совещания, которое проводил Сталин. Там, кроме Верховного главнокомандующего, присутствовали шесть человек. Нарком иностранных дел и фактически первый заместитель Сталина Вячеслав Молотов, нарком госбезопасности Всеволод Меркулов, начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Виктор Абакумов, начальник Генерального штаба Александр Василевский, начальник охраны Сталина Николай Власик и он, Берия, нарком внутренних дел.

Верховный пребывал в бодром настроении. Попивал крепкий чаёк, улыбался, прохаживался по кабинету, оставляя следы на ковровой дорожке. Раскурил трубку – это тоже было добрым знаком. Когда Сталин раздражён – он теребит в руках и посасывает давно погасшую трубку.

Сталин рассказал им, что в конце года непременно состоится встреча руководителей трех держав – участниц антигитлеровской коалиции. Это будет встреча на самом высшем уровне, в которой обязательно должны принять участие и он, вождь Советского Союза, и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, и президент США Франклин Рузвельт.

В переписке лидеры держав долго обсуждали, где им удобнее всего встречаться. Черчилль настойчиво предлагал Каир, но Сталина это не устраивало. Не так уж сильны наши позиции в Египте. Там мы будем гостями, а не хозяевами. Обсуждали и Стамбул. Но Сталин счёл это полнейшей авантюрой. Турция до недавнего времени колебалась – с кем быть, с нами или с Гитлером… К тому же Стамбул – это настоящая клоака, о какой безопасности там можно говорить? Рузвельт согласился с советским лидером. Поэтому в итоге они сошлись на Тегеране. Сталин расценивает эту договоренность как небольшую, но несомненную победу. В Иране уже давно всё держали под контролем наши и британские войска, да и американские военные уже шныряли по всей стране… «У нас отличные разведчики работают в Иране, – сказал Сталин. – И мы должны там выглядеть настоящими хозяевами положения! Гитлеровцы будут стараться сорвать конференцию. Наша разведка должна показать себя во всей красе!» К Берии и Меркулову Сталин обратился с особым приказом: «Еженедельно давать отчёты о действиях наших агентов в Иране. Лично мне. Еженедельно! Даже если обстановка на фронтах осложнится, и я буду по горло занят с маршалами».

Но на этом сюрпризы не закончились. Сталин предложил провести в Иране операцию под кодовым названием «Малый театр». Он поручил её лично ему, Лаврентию Берии… Это была совершенно секретная операция, о деталях которой кроме семерых участников совещания должен был знать только еще один человек. Так называемый Исполнитель. Даже нашим агентам в Тегеране сообщать об особенностях этой операции запрещено. Даже Ивану Николаевичу Пронину…

Ковров в тот же день подготовил обстоятельный доклад о деятельности Пронина в последние дни. Установлено, что американцы действуют в Иране через исмаилитов. Налажены связи с шахским двором и лично Мохаммедом Пехлеви. Он провел четыре романтические встречи с дрессировщицей Ириной Бугримовой, она дважды ночевала в шахском дворце. Но в последние дни шах прервал отношения с ней. И цирковые артисты скоро вернутся в Союз. Всё это хорошо, что наступает время ещё более ответственное. Ковров не знал о новом замысле Сталина и пока не должен был о нём знать…

Берия понимал, как легко провалиться с этим «Малым театром». И по лицу Меркулова понимал: если операция пройдет неудачно, коллеги попытаются полностью отстранить его от работы со спецслужбами. А это будет настоящий крах. Что ему тогда останется? Возвращаться в Закавказье? Возглавить компартию Грузинской ССР? Он любил Грузию, её климат, её размеренный стиль жизни, но какой политик без амбиций? После московского взлёта возвращаться на Родину с понижением – это сущий позор.

Итак, он не имеет права открывать Пронину и прочим детали операции. Значит, будем использовать их на этот раз вслепую. Или наполовину вслепую. Пронин там уже несколько раз блеснул перед шахом, даже от смерти спас этого коронованного мальчишку. Значит, персы доверяют ему. И с этими сестричками Иван продвинулся достаточно далеко. Шах уже, судя по всему, влюбился в обеих, Берия улыбнулся. Это тоже в нашу пользу. Сегодня же дам указания Пронину активизировать работу с невестами. Пехлеви уже должен выбрать одну из двух. Жениться на двух сёстрах одновременно в наше время не могут даже коронованные особы…

Пронин получит и другие инструкции. Ведь ему придётся встречать и опекать высокого гостя… У него появились связи в личной охране шаха. Это мы тоже на всякий случай используем. Курпатов… Хорошо бы пэрекупить этого казачка. Если бы Пронин сумел его склонить на нашу сторону – это было бы большой удачей. И пускай Пронин больше работает с американцами, которые пытаются контролировать железную дорогу. Это важно! Там тоже в итоге должен соблюдаться наш приоритет. Хорошо бы шугануть этих янки, столкнуть их лбами с иранцами…

Но в Тегеране у нас работает не только Пронин. Надо будет дать новые указания и этому армянскому купчику, и кое-кому ещё. Разумеется, подключить военную разведку…

Берия поднял телефонную трубку:

– Вызвать ко мне Гурама Орахелию. Срочно, прямо сейчас. Спасибо, Галочка. Жду его через полчаса.

Возвращение Сурии

Подполковник Николай Иванович Николаев был одним из лучших военврачей Красной армии. Всегда сосредоточенный, несколько хмурый, он напоминал скорее полководца, чем медика и учёного. Аккуратная, несколько щегольская причёска с тёмным чубом, зачёсанным наверх. На его стройной фигуре замечательно сидел военный мундир. Орденов он не носил, хотя свою первую Красную Звезду получил еще в Халхин-Голе. Он мог бы стать знаменитостью, но ненавидел шумиху. Не искал знакомств ни с большим начальством, ни с журналистами. Он так и остался в истории обыкновенным военврачом, хотя некоторые его эксперименты вошли в историю медицины.

Как все бывалые военврачи, он воевал со всеми недугами, известными человечеству. Мог вылечить зуб и ампутировать ногу… У него давно сложилась собственная система отношения к работе: всё проверять самому и на себе. Он повторял: «Не существует обречённых пациентов» – и не боялся экспериментировать с новыми медикаментами, особенно в сложных случаях.

Пронину повезло: в эти дни он прибыл с инспекцией в Иран проверять работу наших военврачей. И не только. На севере страны, как раз неподалёку от советской военной базы, в горной деревушке два старика умерли от чумы. Николаеву было поручено пресечь эпидемию. Для этого его группу снабдили новейшими лекарствами – антибиотиками. И американским «союзническим» пенициллином, и советским крустозином, который только что был получен в лаборатории биолога Зинаиды Ермольевой. Имелось в его багаже и наилучшее хирургическое оборудование.

Медики построили палаточный городок в километре от заражённой деревни – и приступили к работе. В первую очередь Николаев изолировал тяжелобольных и их родственников, а также всех, кто общался с умершими. Советские врачи сделали прививки всем жителям деревушки – даже тем, кто отчаянно пытался сопротивляться.

Да, это была чума, а точнее – её лёгочная форма. Вокруг «чумной» деревушки горели костры, ведь дым – одно из самых древних средств дезинфекции.

В одной из палаток Николаев устроил детскую палату. Больше всего времени он уделял именно больным детям. Один из них считался обречённым. Три дня он кашлял кровью. А у Николаева он пошёл на поправку…

И тут неподалёку от его лагеря, на плоской, почти круглой поляне приземлился самолет – самый настоящий У-2… Оттуда выбежал сам полковник Рябинин.

– Товарищ Николаев! Я к вам со срочным поручением…

– Простите, Николай Павлович, но я здесь тоже выполняю свой долг. Прежде всего перед Красной армией. И отвлечься в ближайшие дни не могу…

– Но у вас же есть ученики, которым вы доверяете?

– Конечно.

– Вы можете на несколько дней доверить здешнюю работу кому-нибудь из них.

– А на каком основании?

Рябинин снял очки, промокнул платком заслезившиеся на солнце глаза и поднял их к небу.

– Приказ товарища Берии. Лаврентий Павлович назвал вас персонально. И, должен вам доложить, не он один. Это коллективное мнение Москвы. Вы понимаете?

Николаев раздраженно махнул рукой и даже отвернулся от собеседника.

– Мы всё-таки врачи, а не пожарная команда. Я ничего не понимаю… Или вы хотите меня арестовать?

– Ну о чём вы, дорогой товарищ Николаев, – вкрадчиво сказал Рябинин. – Под Тегераном оборудован отличный военный госпиталь. У вас будет одна единственная пациентка. Но пациентка государственной важности. Вы понимаете меня? Доставим мы вас туда с полным комфортом, на самолёте. Не нужно трястись по горным дорогам… Это так утомительно… А на нашем У-2 путешествие покажется вам кратким и приятным сном.

Николаев скептически усмехнулся:

– Знаю я эти самолёты, поболтался в небе не меньше вашего.

– Вы просто не представляете, насколько нуждается в вас наша пациентка. Пациентка стратегического уровня!

– И чем она страдает? – доктор не скрывал раздражения.

– Такие болезни у нас в старину называли срамными…

Военврач всплеснул руками:

– Вы считаете, я приехал сюда ради этого?

– Я повторю, с вашего разрешения. Это вопрос государственной важности. Под угрозой срыва сложнейшая операция нашей разведки.

– А у меня здесь не работа государственной важности? Если чума перейдёт на наших ребят?

Спор пошел по кругу… Рябинин напоминал Николаеву о его замечательных учениках, которые вполне способны справиться со вспышкой болезни в горной деревушке.

Только минут через двадцать Николаев несколько смягчился:

– И вы хотите увезти меня отсюда на этом деревянном самолётике?

– Я вынужден.

– А я вынужден подчиниться приказу товарища Берии. Но мне необходимо полчаса, чтобы дать распоряжения…

Рябинин одобрительно закивал:

– Берите не полчаса, берите час… И можете взять с собой медсестру, которой доверяете.

– Я ещё раз повторяю, что доверяю каждому из своей группы. Но поеду один, – Николаев тряхнул головой, и Рябинин понял, что продолжение разговора чревато скандалом. Накалять обстановку он не стал, улыбнулся и отошел в сторону. Минут сорок полковник курил, прохаживался по выжженным холмам и ничем не тревожил Николаева. А ровно через час военврач в сопровождении немолодой сестры милосердия с аккуратным чемоданчиком в руках стоял на полянке и уже перебрасывался фразами с пилотом – улыбчивым рыжим парнем, который не покидал своей машины и только выглядывал из открытой кабины.

– Не упадёт ваша деревяшка? – хмуро пошутил Николаев. – Прошу учесть, что я повезу ценный скальпель – ещё времён Пирогова. Музейная вещь. Погибать никак нельзя.

Пилот не любил шуток на эту тему и вымученно улыбнулся:

– Вы, наверное, плохо знаете, что такое У-2. Деревяшка! Да на этой деревяшке летали и Коккинаки, и Покрышкин! А испытывал этот самолет сам Громов, Герой Советского Союза. Его ещё лучшим лётчиком мира называли. И не зря.

– Ну уж сам Громов.

– Не сомневайтесь. Это главный тренировочный самолёт в нашей авиации. А значит – надежный. Кто же будет рисковать молодыми пилотами?

– Логично.

– И это ещё не всё. Когда началась война, выяснилось, что У-2 незаменимый ночной бомбардировщик. Не-за-ме-нимый! Ночью тихо, на малой скорости, на низкой высоте подходим к цели, точно её определяем и сбрасываем бомбы на противника. И ремонтировать его проще простого. Ящик фанеры – вот и весь ремонт. Так что наш У-2 еще полетает. И троих человек, не считая пилота, легко выдержит!

– Вы просто пропагандист своего У-2.

– А что? Отличная машина, – пилот похлопал свой самолет по корпусу. – Меня на него после ранения перевели. Раньше я в дальней авиации служил. В первые дни войны Кенигсберг бомбили. Слыхали?

– Слыхал, – с уважением ответил Николаев. – У вас, наверное, и награды имеются?

– А мы не хвастливые. Медаль «За отвагу» и два ордена Красной Звезды. Заметьте, за первый год войны.

Николаев внимательно, по-новому посмотрел на своего собеседника. Веснушки, совсем юное лицо. А сколько он уже повидал, сколько всего совершил!

– А как вас, милейший, по батюшке? – спросил он пилота.

– Иван Иваныч, как в песне. «Штурман был Иван Иваныч, а пилот – Иван Степаныч».

– Весёлый вы человек.

– А в авиации другие не задерживаются. Или погибают в первом бою, или в артиллерию переходят. У нас без юмора нельзя. Небо зануд не любит.

Они оба поглядели в небо. Не такое, как у нас. Рыжеватое от солнца.

– Не люблю жару, – сказал Николаев. – На такую погоду разве можно назначать операцию? А приходится. Выбора у нас нет. Людей спасать нужно.

– И у нас выбора нет. Есть приказ.

К Николаеву осторожно, почти на цыпочках подошёл Рябинин.

– Ну что, товарищ подполковник медицинской службы. Готовы, седлаем коней?

Николаев резко повернулся:

– Вот из-за него, – он показал на пилота, – я согласен ехать, куда скажете, и выполнять любые приказы. Из-за таких парней, как он. Вы меня понимаете, разведка?

– Понимаю, – Рябинин был готов согласиться с любым высказыванием чудо-доктора, лишь бы он снова не начал капризничать и спорить.

Николаев распрощался со своей медсестрой – решил не брать её в путь. Дал ей несколько наставлений по поводу чумных пациентов и влез в самолёт.

У пилота после разговора с известным врачом настроение было отличное. Он легко поднял свой У-2 на должную высоту – и они направились в сторону Тегерана, на советский военный аэродром, устроенный на подступах к иранской столице.

Всё прошло как по нотам. Чёрная «эмка» на предельной скорости домчала их от аэродрома до госпиталя.

– Так, вокруг лесок. Это хорошо. Тень в этой благословенной стране – главная ценность. И вода. Чистый водоём имеется?

– Так точно, – отвечал Рябинин. – Маленькое чистое озерцо в двух шагах. Нам непросто было отвоевать этот райский уголок у иранцев. Да и англичане на него претендовали. До войны здесь располагалась дорогущая частная больница. В основном там немцы лечились. Не туристы, конечно, а те, кто работал здесь при старом шахе. Их же было немало – тысячи. Вот и приезжали сюда отдохнуть и подлечиться. Бывали в санатории всякие другие магнаты из Европы, приезжавшие в Иран. А врачи были сплошь немецкие.

– Вы их, конечно, того… Вместе со стареньким шахом.

– Да, сейчас там трудятся наши врачи. Но персонала не хватает… А наша пациентка ждёт вас в отдельном боксе, в уютном коттедже. Вокруг выставлена охрана.

– Замечательно. Вы, наверное, считаете, что успех лечения зависит от охраны, – ворчал Николаев. – Так вот, доложу я вам, мы, врачи, тоже не лишняя деталь.

Пронин встречал их у дверей коттеджа – в элегантном светло-сером костюме, белоснежной тенниске и соломенной шляпе.

Рябинин первым выскочил из машины, подбежал к Пронину и тихо пробормотал:

– Тяжёлый случай этот Николаев, крайне тяжелый. Порох! Вы уж с ним поосторожнее, Иван Николаевич.

– Знаю. Николаев – специалист высшей марки, а у таких, как правило, непростой характер.

Пронин долго тряс доктору руку:

– Мы очень вас ждали, дорогой Николай Иванович. Мы с вами как зеркальные тезки. Я Иван Николаевич, вы Николай Иванович. Мне кажется, это добрый знак.

С дороги Николаев хмурился, но немудрёная шутка ему понравилась:

– Разлучённые сиамские близнецы! – хохотнул он, развивая тему. – Ну, показывайте вашу совершенно секретную больную.

Николаев быстро принял душ и переоделся во врачебный халат – и Пронин повёл его к пациентке.

Сурия лежала на кушетке вся в слезах, одеяло комком валялось в ногах.

– Она говорит по-русски, – шепнул Пронин Николаеву.

– Я разберусь. Оставьте нас, бога ради, – шикнул на него доктор.

Пронин на цыпочках вышел из палаты, весело подмигнув Сурие.

– Ну-с, прекрасная маленькая леди, что нас беспокоит? – начал Николаев.

Она пробормотала что-то невнятное.

– Дружок, меня не надо бояться. Знаете русские стихи? «Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит… Приходи к нему лечиться…» Помните, как там дальше?

– Нет, я этого не читала.

– Искренне сочувствую. Отличные стихи. Я вам своими словами расскажу эту историю, потому что стихи помню не до конца. Итак, русского доктора попросили приехать в одну жаркую страну. Да-да, именно так-с. Там распространялась страшная болезнь. Люди умирали, страдали. Даже молодые. Совсем молодые. Но у доктора имелись лекарства на все случаи жизни. И, конечно, умение. Самое главное в нашем деле!

Он рассказывал и осторожно осматривал её. А минут через пятнадцать сказал:

– Ничего страшного нет, моя прекрасная маленькая леди. Нужно только несколько дней здесь полежать и принимать те горькие и противные лекарства, которые я вам буду давать. Вы любите малиновое варенье?

– Люблю.

– Прописываю вам по столовой ложке малинового варенья после каждого приёма лекарства. Варенье я вам обеспечу. Договорились?

Сурия улыбнулась. Кажется, впервые за эти дни:

– Договорились.

Пронин все эти дни тайно жил в домике при госпитале. Спал не жестковатой койке, почитывал медицинские журналы и «Войну и мир», которая попалась ему в госпитальной библиотеке. Шаху было объявлено, что Совнарком на неделю командировал товарища Пронина в Баку. Каждый вечер он пил чай с баранками в обществе Николаева – и тот рассказывал, как Сурия идет на поправку.

– Антибиотики – это чудо ХХ века. Поверьте, лет через пятнадцать они будут продаваться в любой аптеке. За копейки. Мы уже сейчас с их помощью может полностью вылечивать чумных, которых раньше записывали в смертники. Воображаете? – говорил Николаев, проникшийся к Пронину симпатией.

– А венерические болезни? С ними вы уже справляетесь – так, чтобы совсем без последствий?

– На 90 процентов.

– В каком смысле?

– Она будет вполне здоровой, цветущей женщиной. Причём очень скоро – в течение трёх-четырёх дней. Но с вероятностью 10 процентов не сможет рожать.

Пронин помрачнел. Доктор посмотрел на него с неудовольствием:

– Если я говорю «вероятность 10 процентов» – это именно 10 процентов и не больше. Прошу это учесть, Иван Николаевич.

Пронин, конечно, навещал её – обыкновенно по утрам. Вспоминал истории, которые рассказывала ему мама, – русские сказки про Ивана Царевича и волка, про нечистую силу и богатырей… И рассказывал ей, добавляя кое-что от себя. Сурие нравились эти рассказы, глаза её весело загорались. Все сказки непременно завершались счастливым концом. И Пронин не жалел фантазии, рассказывая о том, как тёмные силы терпели крах, а их жертвы после всех страданий оказывались живыми и невредимыми. Он замечал, что она стала просыпаться со счастливой улыбкой. Значит, забывает обиды и страхи – и верит в своё выздоровление. И даже Николаев сказал: «Вы хорошо на неё действуете. Продолжайте ваши рассказы. Сурия идёт на поправку, но ей ещё нужно несколько дней покоя. И курс антибиотиков ещё не завершён».

Пронин решил: как только Николаев твёрдо скажет, что девушка здорова, нужно будет инсценировать налёт на гнездо террористов и освобождение Сурии. Этот спектакль, рассчитанный и на иранцев, и на американцев, должен организовать Рябинин. Этот «профессор» умел действовать с размахом. Пронин давно уже обсудил с ним основные детали будущей операции.

Прошло три дня – и ранним утром в домик Пронина кто-то безапелляционно постучал. Натянув пижаму, в тапочках, сонный Пронин отворил дверь. На пороге стоял Николаев.

– Она здорова. Подействовало! Сегодняшние анализы говорят об этом красноречиво. Извините, я, кажется, вас разбудил, но счёл необходимым доложить об этом именно вам. Первому.

– Спасибо вам, доктор, – Пронин долго тряс ему руку. – Я всегда верил в вас, и вы не подвели.

– Это было не самое трудное дело. Всё решил наш родной советский антибиотик, в который, к сожалению, ещё не все верят. А это несравненное средство. Через пять лет им будут пользоваться десятки тысяч людей, а пока приходится воевать со скептиками… Так всегда бывает… Она здорова, а мне нужно возвращаться в горы, в ту чумную деревушку. Таков мой долг. Надеюсь, Рябинин доставит меня туда, откуда забрал. А потом я продолжу объезжать наши воинские части, которых здесь так много…

– Но мы сможем вместе позавтракать?

Через час Пронин – свежий, улыбчивый – вкушал омлет в компании доктора. Оба они выглядели триумфаторами. Пили замечательный яблочный сок, который выдавили для них медсёстры из плодов местного сада. Заедали омлет свежевыпеченным хлебом.

Пронин поднял бокал сока:

– Доктор, я знаю, что вы убежденный трезвенник. И поэтому позволю себе произнести безалкогольный тост.

Николаев усмехнулся:

– Я сразу понял, что вы человек осведомлённый.

– Итак, за здоровье того, кто охраняет здоровье нашей армии! За человека, который спас замечательную девчонку. Ей многое довелось пережить. Я чувствую личную ответственность за её судьбу. Там, где замешана большая политика – игра всегда идет грязно… А вы её очистили от грязи. Я пью за настоящего волшебника от медицины, за настоящего советского офицера!

Они отхлебнули сока.

– Вы тоже настоящий советский офицер, – сказал Николаев. – Не знаю, как шах, а я с первого взгляда понял, что торговые дела не ваша епархия.

– От вас скрывать не буду. Как с 1915 года ушел на войну – так и служу. А в ЧК меня сам Дзержинский принимал. Вот с тех пор и учусь работать – так, чтобы не уступать мировым стандартам. В нашем деле закон Ломоносова – Лавуазье действует неумолимо. Чуть-чуть недоработаешь, упустишь – и на твоей территории уже закрепился враг. Враг силен нашими слабостями.

– Я так и подумал, что вы старый чекист – все-таки Николаев был чрезвычайно опытным и проницательным человеком. Скажу честно: рад был с вами познакомиться. А что касается закона Ломоносова – Лавуазье, в нашем деле то же самое. Или ты наступаешь, а болезнь отступает – или наоборот. Одно из двух. Всё просто. И очень сложно.

– Вы достигли в своем деле совершенства, дорогой Николай Иванович.

– Ну, если вы перешли к откровенным комплиментам, значит, мне уже совсем пора уезжать. Сейчас я буду собираться в путь-дорогу, а вам самое время посетить нашу красавицу. Она абсолютно здорова, хотя после интенсивного лечения внутреннюю флору организма надо немного поддержать травяными отварами. Я оставил рецепты.

– Флору поддержим! – твердо пообещал Пронин.

Он уже приготовил для Сурии сюрприз.

Вчера вместе с Рябининым – уроженцем Астрахани – они выбрали на базаре самый лучший арбуз – крупный, в три раза больше футбольного мяча. Рябинин гарантировал полное удовольствие. С арбузом на плече он и поспешил к Сурие после прощания с Николаевым.

Пронин постучался к ней. Но это был не просто стук, а ритмичная мелодия из популярной оперетты Кальмана. Сурия улыбнулась заранее, ещё не увидев Пронина, а потом дверь открылась, и она увидела его улыбающееся лицо. И огромный арбуз на плече.

– Ну что, доктор сказал, что с тобой всё в порядке!

Она вскочила с постели в элегантной цветастой пижаме.

– Могу даже прыгать и скакать.

– Но несколько дней еще надо поберечься, отлежаться здесь, поесть фруктов и ягод… Одну ягоду я тебе притащил.

– Вижу! Это моя любимая ягода, как ты догадался?

– Интуиция, дедуктивный метод. Ты же читала Конан Дойля – о Шерлоке Холмсе? Вот я и пытаюсь не отставать от великого сыщика.

Пронин ополоснул арбуз в ванной и там же разрезал его на две половины, а потом порезал на куски и собрал на огромном серебряном подносе из числа шахских подарков.

Они – оба с блаженными улыбками – ели сладкую мякоть и наслаждались жизнью.

– А знаешь, – сказала Сурия, обливаясь арбузным соком, – я ведь там, в плену, не только страдала. Мне снились удивительные сны.

– И что же тебе снилось?

– Царь Дарий, он напророчил, что я стану царицей. А ещё я тебя там видела. Среди скифских воинов. Ты отчаянно защищал свою землю, сражался с персидской гвардией.

– У тебя литературная фантазия. Напиши об этом книгу. Без наших имён, конечно.

– Кто знает? Может быть… Если будет подходящее состояние души.

– Главное, запиши, хотя бы вкратце, чтобы не забыть.

– Ты знаешь, – ответила она серьёзным тоном, – такое не забывается. Впечатление сильнейшее. Ни один эпизод из жизни не производил на меня такого сильного впечатления, как эти сны.

– Даже этот арбуз? – Пронин старался балагурить, чтобы Сурию ни в коем случае не беспокоили тяжёлые воспоминания.

– Арбуз замечательный! Лучший в мире!

Пронин съел уже не меньше пяти больших кусков и сплюнул полстакана косточек.

– Арбуз действительно очень хороший. Но лучшие в мире арбузы растут всё-таки не здесь.

– А где же?

– У нас, на Волге, в районе города Камышина. Поверь, ничего вкуснее в арбузном мире просто не бывает… Даю совет. Когда станешь шахиней – прикажи, чтобы к шахскому столу арбузы закупались именно в СССР, в Камышине. Не пожалеешь. Запомнила? Ка-мы-шин. Там летом бывает почти так же жарко, как здесь. А крестьяне едят арбузы вместо супа, ложкой. С хлебом! Потому что нет ничего дешевле и вкуснее. Так что возьми на заметку – камышинские арбузы!

– Всё-таки ты торгаш!

– Еще какой!

– Самое вкусное в арбузе – вот эти кусочки, поближе к кожуре. Там и косточек нет. И они не такие сладкие, даже с кислинкой, отлично жажду утоляют. Попробуй.

Сурия последовала совету Пронина. Но, проглотив несколько кусочков без косточек, с вызовом сказала:

– Хороший арбуз. Но на Волге арбузы лучше!

…Жаркие дни всё чаще завершались бурными ливнями. Пронин надевал плащ, брал зонт – и с наслаждением гулял под дождем. Думалось ему в такие минуты легко как никогда.

Сурия ещё несколько дней попила отвары и поела фрукты – и Пронин снова заметил на её щеках обворожительный румянец. Она уже скучала под госпитальным арестом. Характер требовал приключений, а в крайнем случае – просто прогулок и визитов. Сколько ей было? 16? На Востоке они раньше взрослеют. Но всё равно в этом возрасте быстро забывают всё горемычное. И в её глазах уже не проявлялся отблеск боли. Она читала и даже что-то рисовала в своём альбоме. Рисунки, насколько мог судить Пронин, выходили беспомощные, но не пессимистичные по духу.

– Ты что-то задумал? У тебя глаза горят, как на охоте?

– Не волнуйся, Сурия. Сегодня отыграем спектакль – а завтра будем пировать в обществе шаха. Мне и самому пора возвращаться в Тегеран…

– Что за спектакль?

– Мы должны снова отбить тебя у исмаилитов. На этот раз – почти понарошку. Суть в том, что шах должен понимать: мы тебя отбили здоровой и невредимой. Договорились? Готова сыграть роль?

– Готова, – Сурия азартно улыбнулась. – Это похоже на розыгрыш.

– Совершенно верно. Тебе нужно будет только ненадолго забежать в одну избушку – и наши люди тебя оттуда вынесут и передадут местным полицейским. Хотя исмаилиты будут самые настоящие. Мы попутно уничтожим ещё одно террористическое гнездо. Твою безопасность я гарантирую. Сейчас я на несколько дней уеду – и ты всё обсудишь с Рябининым. Договорились?

– Договорились, – в глазах Сурии мелькнул испуг.

– Ты побаиваешься Рябинина? Зря. Добрейшей души человек и профессионал высокой пробы.

– Нисколько я его не боюсь. Он мне напоминает одного нашего швейцарского учителя. Такой же милый чудак в очках. Но я боюсь за тебя…

– А вот это уже глупости, – Пронин погрозил ей пальцем. – Бояться за меня нужно было раньше, а сейчас мы будем просто пожинать плоды.

* * *

Тянуть с операцией Пронин не собирался. Всё было обставлено на чистом сливочном масле. Пронин, покружив над Ираном, прилетел на тегеранский аэродром – как будто из Баку. Его встречали шахские офицеры, среди них Курпатов. Они обнялись.

– Как там, в русском городе Бакы? – спросил казак.

– Трудятся люди. Работы и для нас, торговых представителей Совнаркома, конечно, невпроворот. А у вас дела каковские?

– Тебе будет интересно. Американец этот, Скоулз, пару раз ко мне заходил. Вроде про тебя не спрашивал, но я почуял: ходит вокруг да около, а тебя ищет.

Пронин легкомысленно хохотнул:

– Хотел, наверное, со мной в шахматы сразиться. Ничего, мы с ним ещё встретимся.

Пронина торжественно, с эскортом мотоциклистов, привезли прямиком в шахский дворец.

Шах и его швейцарский дружок Эрнест Перон встретили русского представителя шумными приветствиями:

– Мы без вас соскучились, Пронин. И пропавшую госпожу Исфандияри-Бахтиари так и не нашли… – грустно сказал Пехлеви. – Её сестра Арзу каждый день бывает у меня. И каждый день не может сдержать слёз.

Пронин деловито сообщил:

– На аэродроме я переговорил с полковником Рябининым. Они вышли на след. Сегодня её отобьют у похитителей. Если, конечно, Сурия жива…

– Думаю, жива, – горячо сказал шах. – Эти исмаилиты и жестоки, и трусливы одновременно. Шакалы, одно слово. Испугаются они тронуть девушку, которая входит в число моих невест. Хотя это и неофициальный статус…

«А он уверен в себе. Слишком уверен. Когда-нибудь это дурно скажется на судьбе его величества. Но не сегодня», – думал Пронин, натянуто улыбаясь.

– Сегодня вечером, надеюсь, девушка будет спасена.

– Нужна ли помощь моей полиции или гвардии?

– Думаю, гвардию в дело пускать не стоит. Это вызовет нежелательные кривотолки в народе. А полиция нужна, очень нужна. Прошу вас передать отряд из 200 полицейских во временное командование нашему полковнику Рябинину.

– Думаю, это резонное пожелание. Не так ли, Эрнест?

После всех приключений шах относился к Пронину не как к торговому представителю, а как к генералу могущественной державы. А может быть, он к каждому высокопоставленному представителю СССР относился примерно так же?

– О, да, – откликнулся Перон несколько насмешливо. – Наши гвардейцы сонные тетери по сравнению с отборными частями Красной армии. А помощь полицейских советскому командиру пригодится. Они знают местность, они смогут оперативно конвоировать мерзавцев.

– А я буду не против, если ваши перебьют их всех до одного. Этих негодяев нужно выжигать, как вшей, – грозно изрёк Пехлеви.

– Согласен. Расстрел станет для них хорошим уроком на будущее, – пошутил Пронин, сохраняя самое серьёзное выражение лица. Перон и шах переглянулись недоумённо.

Пронин откланялся и на часок заехал в свою виллу. Ведь там его ждал Альварес!

– Ну что, друг, залечил рану?

– Почти. На мне заживает как на испанской собаке, – ответил он, тряхнув черными волосами.

– Есть что рассказать?

– Ты как ясновидящий. Именно что есть интересные новости. Знаешь, кто приходил ко мне?

– Одно из трёх. Или старик Балабанов, или Скоулз, или они оба.

– Черт возьми, ты угадал. Заходил старик. Расспрашивал о твоей командировке. Но как-то неуверенно, как будто ему самому было стыдно за этот интерес. Как будто кто-то послал его как шпиона – выведать, что к чему.

– Ты, конечно, рассказал…

– Очень чётко всё объяснил по твоему сценарию. Он с разными вариациями повторял вопросы. Где ты, что ты, действительно ли уехал из Ирана, действительно ли вернешься… Спросил про Сурию. Так по-профессорски, занудно. Вот старый интриган! Потом он начал расспрашивать, где меня ранило. Я честно рассказал: атаковали базу исмаилитов, но Сурии там не нашли. Потом мы пили чай. Ты назвал его через запятую со Скоулзом… Думаешь, профессор работает на хозяина?

– Думаю, всё сложнее. Там двойной гамбит, комбинация нелинейная.

– Я понял. Его подталкивает к этой работе молодая мадемуазель? Старик без неё не может, это ясно.

– Тебе слишком многое ясно. На спектакль сегодня поедешь?

– Поехали! Постреляем, как на охоте.

На этот раз банковал Рябинин. Он даже танк пригнал для такой эффектной операции. И двоих офицеров с кинокамерами. Образцово-показательный штурм! Для показательной порки, чтобы не рисковать, они выбрали самую хиленькую базу исмаилитов. Да ее и базой нельзя было назвать – две хиленькие избушки, 15 скверно вооружённых фанатиков, из них двое старики, еще двое раненые, которые гнили в подвале одной из лачуг.

Часовых – их было двое – уничтожили сразу. Один стоял с западной стороны, другой – с восточной. Рябинин стоял в отдалении, рядом с Прониным и Альваресом. Майор Шубин, его ученик, с десятком хорошо подготовленных автоматчиков ворвался в избушку. Оттуда раздались выстрелы. Несколько очередей. Молодой перс выскочил через окно и побежал в сторону дороги. Увидев танк, охнул, повернул в сторону леса.

Рябинин прицелился, выстрелил из винтовки – совсем как на охоте. Перс продолжал свою пробежку. Второй выстрел! Перс упал. Сразу видно, что замертво.

Вторую избушку наш диверсионный отряд уже забросал гранатами.

Взмыленный Шубин подбежал к Рябинину:

– Товарищ командир, счет 6:0.

– 7:0. Еще двое часовых – 9:0.

– Да, ещё двое погибли в той, маленькой, избушке.

– Значит, 11:0.

– Но у них двое раненых в подвале. Тяжёлые. Рука не поднимается. Мы их разоружили.

– Везите их в наш госпиталь. Тайно, – приказал Пронин.

– Значит, 11:0 и двое в уме. А где ещё двое?

– Бежали из дальней избушки. Погоню организовали.

– Значит, 11:0, двое в уме и двое в пассиве. Кого послал в погоню?

– Лейтенанта Нечипоренко.

– Это бойкий парень. От него они не уйдут.

Через 20 минут Нечипоренко уже докладывал об уничтожении двоих боевиков. Последний пытался скрыться на лодке, по реке. Взорван вместе со своим челном.

– 13:0, двое в уме, – подытожил Рябинин. – Грузите раненых. Пожалуй, в танк. И сразу в госпиталь, не дожидаясь нас. Потом выносим девушку.

Два сержанта трусцой побежали к машине, достали оттуда коробку величиной в гардеробный шкаф – и перенесли её к избушке, наполненной трупами. Там Сурия, плотно одетая, легла на грязную кушетку.

Тут заработала кинокамера. Несколько показательных выстрелов. В кадре – трупы исмаилитов. Затем – полусонная Сурия. Свою роль она сыграла отменно.

– Запускайте полицию! – закричал Рябинин.

Кучерявый мотоциклист, залихватски презиравший ношение каски, поехал за иранскими полицейскими, которые ждали сигнала в оговорённом месте. Через несколько минут появился их грузовик. Полицейский начальник тут же появился перед Рябининым. Саджани выглядел решительно и начал с лаконичного вопроса:

– Кого конвоировать?

– Приказ шаха выполнен, уничтожены все. Вверяем вам Сурию. Его величество был прав, они, к счастью, не решились ей навредить. Наш первоначальный врачебный осмотр показал, что пленница здорова.

– Слава Всевышнему! – полицейский понимал, что за такое дело ему светит высокая награда. Чёрные глаза его загорелись, как угольки.

Иранцы осторожно положили Сурию на какой-то ковер и не менее бережно погрузили в кузов.

Генерал лично держал угол ковра, подобострастно глядя на высокородную пленницу, которую они спасли.

– Ну что, бродяга, удался спектакль? – спросил Пронин Рябинина.

– Не такой уж спектакль, немало людей перебили. Не манекенов…

– Это вы умеете. Научились за войну. Класс экстра. Без потерь! Но я у тебя вот что спрошу. Ты гарантируешь, что на нашей базе и в госпитале не бывает американцев?

– Хочешь обидеть военную разведку?

– Ага. И лучшего времени не выбрал, чтобы вас пообижать. Я боюсь, что у нас есть течь. Маленькая, но хитрая течь. Обрати на это внимание.

– Обращу. Но ты и сам можешь этим заняться. Тебе сейчас мои орлы подчиняются охотнее, чем мне, – Рябинин снял очки и протёр их огромным клетчатым платком. В такие моменты он походил на профессора.

Пронин скептически вздохнул:

– Да какое там. У меня сейчас не будет времени даже на сон. Придворная жизнь крайне утомительная, а мне надо выполнять приказ в непосредственной близости от шаха…

Тут уж Рябинин захохотал:

– Ну, Иван Николаевич, уморил! Придворная жизнь его утомила. Князь Оболенский! Граф Воронцов! Или нет, граф Альмавива! Смотрел оперу «Женитьба Фигаро»?

– И даже «Севильского цирюльника». Кстати, очень похоже на наши дела.

Они готовы были углубиться в обсуждение оперного искусства, но тут Альварес подогнал к Пронину «Мерседес», и «торговые представители» немедленно поехали к шаху…

– Хорошо работает этот Рябинин. И его парни просто богатыри, – восклицал Альварес дорогой.

– А как же, не первый год воюем. Русский человек умеет сражаться. Раньше опыта не хватало, но немец научил. Жестоко, зато надолго.

Машина тряслась на неровной выжженной от солнца, бугристой земле.

* * *

Пехлеви, разодетый в белый генеральский гвардейский мундир, уже полчаса прогуливался с Суриёй в своём райском саду, закрытом даже для ближайших вельмож, за исключением Перона, который, впрочем, тоже на этот раз их не беспокоил.

– Они вели себя со мной достаточно деликатно, – рассказывала Сурия, полностью следуя указаниям Пронина. – Можно сказать, берегли. Правда, в комнате пахло потом и гнилью… Нищета…

– Я осыплю все ваши комнаты лепестками благоуханных роз. А по углам разложим благовония – по вашему вкусу, драгоценная Сурия. Вы забудете эти запахи, как страшный сон…

Тут она и перешла к своей любимой теме:

– Сны… В эти дни мне снились отчётливые цветные сны – с сюжетами получше любого Голливуда.

– Вы их запомнили? Расскажите.

– Мне снился царь Дарий.

– Тот, которого разбил Искандер Македонский?

– Нет, непобедимый Дарий Великий. Которому удавались все его замыслы. Кроме покорения скифов… Всё это я видела во сне.

– Дарий Великий – мой кумир с детских лет. Отец учил меня, что это величайший из правителей всех времен. Даже Кира он ставил ниже… Потому что Дарий не только расширял границы империи и выжигал крамолу восстаний, но и дал империи мудрые законы. Он и в наше время был бы величайшим правителем.

– Как Сталин и Рузвельт?

– Вместе взятые! Он бы просто не допустил появления Гитлера и усиления Германии. Дарий бы её расколол – и завоевал по частям еще в начале 1930-х. Тогда ведь у немцев и армии сносной не было. А их будущие офицеры учились в Советском Союзе и даже у нас. Потому что немцам после Первой мировой войны запрещалось держать военные академии… Но, право, это скучные материи. Расскажите лучше ещё про ваши сны…

– Я видела гвардию Дария. Огромных пахлеванов, метких стрелков из лука. Видела колесницы, которые мчались со скоростью ветра. Видела даже схватку со скифами. С этими непокорными и терпеливыми воинами.

Он подвёл её к круглому серебряному столику. Там стоял старинный графин с каким-то сладким вином и фрукты.

– Отведаем? Выпьем за ваши несравненные сны! Увидеть Дария Великого – это добрый знак. Это вещий, пророческий сон. Быть может, именно с этого сна начнется возрождение нашей страны… Но я хочу выпить именно за вас. За то, что вы невредимы и даже, как я вижу, в хорошем настроении. Они не сумели вас сломить, дорогая моя… Иногда взгляд зеленоватых глаз для нас важнее всей политики, и это прекрасно. За сны! За чудесное спасение!

Он налил им по нескольку капель в позолоченные рюмочки, и они чокнулись.

Если похитители хотели исключить Сурию из числа невест шаха – они просчитались. За это время он совсем забыл и про Арзу, и про Бугримову, и про всех своих прежних фавориток – и думал только о пленнице. А сейчас наслаждался её обществом.

– А теперь расскажите мне, как вас спасли? Кого мне нужно наградить с особой щедростью?

– Операцию разработали советские офицеры. И их торговый представитель, мой большой товарищ Иван Пронин.

– Пронин! Не в первый раз он помогает мне. Но вас часто, слишком часто видят в его компании. Вы хотите заставить меня ревновать?

– Он мой старший товарищ, мудрый и проницательный. Как женщина, я его не интересую. У него другие вкусы… Мы это сразу видим, с полувзгляда. А если бы он действительно меня желал – никто бы и не знал, что мы встречаемся. Русские умеют хранить тайны.

– Так он торговый деятель или конспиратор?

– Я думаю, в годы войны они все воины. Хотя он настоящий представитель Совнаркома, в этом я убедилась. Он при мне разговаривал с Москвой, обсуждал торговые контракты и вопросы снабжения войск.

– Удивительный человек! На всё его хватает. Лично мне он с первой встречи внушает доверие.

– Это говорит о вашей проницательности. И, по-моему, Персии нужны такие друзья. Мы с вами учились в Европе, хорошо знаем людей Запада. Они двуличны и изнежены. А русским все-таки можно верить. Да, они любят командовать, любят навязывать свое отношение к Карлу Марксу, к социализму… Но они честные партнеры. Особенно такие русские, как Пронин.

– Берите фрукты. И не умолкайте, пожалуйста. Клянусь Всевышним, мне нравится вас слушать. Вы в Швейцарии не брали уроки вокала? Ваш серебряный голос красиво звучит!

– Нет, певица из меня слабая. Играю на фортепьяно, конечно, изучала и сольфеджио, но вокал мне не давался.

– А жаль. Может быть, вам стоит освоить наш, восточный, стиль пения?

– Может быть…

– Подберу вам лучших преподавателей.

Тем временем Пронин уже привёл себя в порядок и явился во дворец. Его подвели к Перону. Швейцарец картинно прижал палец к губам:

– Его величество вас очень ждёт. Но сейчас даже я не могу его побеспокоить. Он с Суриёй прогуливается во внутреннем саду дворца. Наедине! И нарушать их покой нельзя никому.

– Понимаю.

– Давайте проведем минуты ожидания с толком. Посидим в моей гостиной, выпьем кофе. Может быть, и коньячку отведаем. В моей коллекции – и французские коньяки, и греческий, и даже ваши, советские.

– Честно говоря, предпочитаю «Двин».

– Как Черчилль? – улыбнулся Перон. – Знаю, знаю эту историю. Неплохой коньяк. У меня в коллекции имеется пара бутылочек. По рюмке – под кофе. Что может быть лучше?

Чертоги Перона не уступали шахским. Пронин оценил коллекцию живописи. Лучший друг шаха предпочитал старых голландцев. И, кажется, даже разбирался в искусстве.

Перон дважды хлопнул в ладоши – и на столе появился кофейник, а вслед за ним две ажурные чашки и две золотые рюмки. Обслуга второго человека в государстве работала быстро и незаметно.

– Есть еще восточные сладости. Мед с орехами и ещё с чем-то. Будете? Впрочем, в любом случае приходится, – он снова хлопнул, и через минуту на столе появилось блюдо с медовым десертом. – О делах говорить не будем. Как вам мой кофе?

Пронин сделал осторожный глоток.

– Горячо! Но ароматно на славу.

– И бодрит не на шутку. А что нам ещё нужно в эти безумные военные годы?

«Где ж ты сражался, вояка дворцовый?» – подумал Пронин, при этом улыбнулся и кивнул Перону.

– Но война скоро закончится, – продолжил Перон. – И Тегеран станет полем сражения разведок. Только разведок! Мир устал от Гитлера и ему подобных фанатиков. Кровопролитных армейских сражений после такой войны не будет долго.

– Война разведок? Это интересно. Сюжет для шпионского романа. Или даже кинофильма.

– Еще какой! Ну, немцы лет на десять из игры вышли. Французов тоже пока можно не учитывать. Но ваши соотечественники наверняка не захотят упустить Иран. Не так ли?

– Я в тайной политике не разбираюсь. Но, как коммунист и управленец Совнаркома, могу сказать: Советский Союз будет расширять свое влияние на Востоке. Прежде всего нас интересует торговля.

– Отлично. Я в этом и не сомневался. Но не думайте, что англичане и американцы станут играть с вами в поддавки. Предположим, англичан вы подавите. Их сейчас в Иране полно, но у них после войны может не хватить пороху для игры в долгую. Но американцы… Это сейчас они выглядят как новички в большой политике, эдакие туповатые ковбои. Опрометчиво! Война им поможет подмять под себя всю Европу, которую не успеет оккупировать героическая Красная армия.

– Вы любите думать о будущем? Это качество настоящего стратега.

– Кто не думает о будущем – тот остаётся в прошлом. Итак, Америка после войны станет еще сильнее и богаче. Это азбучная истина. Им непросто будет освоиться в мусульманском мире, они слишком тесно связаны с иудейскими кругами, а появление нового еврейского государства на Ближнем Востоке превратит всех арабов во врагов Америки. Так?

– Предположим, – Пронин с наслаждением ещё глотнул кофе.

– Значит, остается единственный форпост в огромном регионе – Иран. Ну, еще Турция, но там, скорее всего, начнется гражданская война. Я не верю в политическую надежность наследников Ататюрка. Поверьте, Тегеран американцы вам не отдадут. За него придется пободаться. Или как-то разделить сферы влияния в нашей стране… Я думаю, вы не случайно так приблизились к шаху и сумели ему понравиться. Он относится к вам с глубочайшим уважением. Значит, после войны вы станете ценнейшим человеком для своей страны. Через вас Сталин сможет воздействовать на Пехлеви. Не так ли?

Пронин округлил глаза:

– Вы преувеличиваете мое значение. Где Сталин, и где я… Я никогда и не видел товарища Сталина. Разве что во время демонстраций, когда я проходил по Красной площади, а он стоял на трибуне Мавзолея.

– Ну, не стройте из себя скромника, мой друг. Вы политик высокой марки, это сразу видно. И Сталин оценит ваши старания не только орденом, но и новыми чинами… Всё это будет. Тогда, после войны. И, если мы с вами к тому времени оба останемся живыми, я предлагаю вам тайный союз, своего рода личный пакт о ненападении, – Перон глядел Пронину прямо в глаза.

– А я и без пактов не собирался на вас нападать.

– Разумеется. Я тоже. Но я предлагаю вам сотрудничество в области торговли и финансов. У нас есть нефть. У нас есть фрукты. Я собираюсь наладить их консервирование и торговлю со всем миром. Вашей северной стране понадобятся наши витаминные консервы… У вас имеются свои технологии промышленного консервирования?

– Кое-какие наработки есть.

– Отлично! Готов немедленно рассмотреть и закупить у вас эти технологии. Наверняка вы попросите за них меньше, чем французы и американцы.

– Бесспорно. Вы убедитесь в преимуществах социалистической экономики.

– Вот только не надо меня агитировать! – шутливо сказал Перон. – Я-то, в отличие от остальных жителей священного Тегерана, Маркса читал еще в школе.

– И как он вам?

– Полезен. Как и многие другие философы и экономисты. Но жизнь и сложнее, и проще. Особенно здесь, на Востоке. Вы заметили, что время в этих краях несколько замедляется? В некоторых деревнях как будто продолжаются времена Кира Великого и какого-нибудь Ксеркса.

– Да. Здешний климат располагает к медлительности.

– Однако старого Резу убрали по мановению ока. Правда, под давлением британцев и ваших… Так мы с вами договорились?

– Я готов соблюсти ваши интересы при обсуждении больших контрактов, – сказал Пронин со знанием дела. – Но мы с вами оба деловые люди. И мне нужны гарантии, что вы не заключите подобное соглашение с американскими коллегами… А они, насколько я знаю, бывают во дворце.

– Я готов это обсуждать. А начать можно с ковров. Вам нужна партия дорогих ковров – для госучреждений, для разбогатевших генералов?

– Такой интерес имеется.

– Меня тревожит ваша дружба с этим купцом-евреем, как его… У меня имеются собственные предприятия. Там изысканный товар, ручная работа.

– Считайте, что о первой закупке мы уже договорились.

– На два миллиона швейцарских франков потянете?

– Потянем, – Пронин знал, что Берия выделит ему такую сумму. Да и персидские ковры в СССР действительно не окажутся лишними.

– Тогда готовьте договор с фирмой «Четыре кипариса». Это одна из моих торговых компаний.

– Рискну вернуться к разговору о гарантиях… Насчет американцев…

Перон подлил Пронину и себе из кофейника:

– Да не люблю я этих американцев. Привязчивы, как пауки. Вот ходит сюда некто Скоулз. Мелкий армейский чиновник, но со связями и при деньгах…

– Вот именно. Зачем нам нужен этот господин?

– Каких гарантий вы хотите?

– Нужен большой скандал, который вынудил бы Скоулза уехать из Ирана. Вы понимаете меня?

Перон улыбнулся:

– О, господин Пронин знает толк в интригах! Да ещё как! Хорошая идея, между нами говоря. Богатая идея. Что, если мы докажем, что американцы причастны к недавним похищениям, которые вызвали столь бурный гнев нашего государя?

– Браво! – Пронин даже пару раз хлопнул в ладоши.

– Значит, такие гарантии вас устроят?

– Абсолютно. Можете готовить первую партию ковров. А я поспособствую о продаже вам советских самолетов по самой низкой цене. Как друзьям. Ведь его величество большой ценитель высоты…

– Да, он пилот. Любитель, конечно, не профессионал. Но если вы устроите ему экскурсию на советскую военную базу с самолетами, благодарности не будет конца… Это я вам обещаю твёрдо.

Пока Пронин и Перон уничтожали содержимое кофейника, Пехлеви понял, что прогулка по саду уже утомила Сурию.

– Простите, что так долго пользуюсь вашим терпением. Вам сейчас, после столь болезненных испытаний, необходим тихий отдых с книжкой или под интересный радиоспектакль.

– Я здорова, ваше величество.

– В этом я не сомневаюсь. И советские врачи подтверждают это. Но они же рекомендуют вам в эти дни побольше отдыхать. Тем более что на женской половине вас давно ждёт сестра. Она столько слез пролила по вам в эти дни…

– Арзу… Увидеть бы её.

– Мой слуга проводит вас к ней…

Шах направился к Перону, а сёстры воссоединились в своих покоях… Они обнимались и снова плакали – на этот раз от счастья.

Пронин допивал свой кофе, когда на пороге чертогов Перона появился шах…

– Кого я вижу! Товарищ Пронин! Мой дорогой!

Пронин вскочил, поприветствовал шаха лёгким поклоном, но Пехлеви тут же сжал его в объятиях.

– Вы снова спасли мою честь! А это даже поважнее, чем жизнь. Вы и полковник Рябинин. Прошу вас принять от меня этот дар, – шах снял с пальца старинный перстень и вручил его Пронину. – Это лишь робкий знак внимания в благодарность за ваши подвиги.

Пехлеви перевёл взгляд на своего фаворита.

– Надеюсь, друзья, вы нашли общий язык?

– Безусловно! – ответил Перон. – Пронин – наилучший собеседник.

– У вас и фамилии похожие. Созвучные – Перон, Пронин. Думаю, вы дальние родственники!

– В конечном итоге все мы родственники. Особенно индо-европейцы. Возможно, что и у наших фамилий есть исходный общий корень. И я даже догадываюсь, какой.

– Интересно. О чем вы догадываетесь? – спросил Перон. – Уж не троюродные ли мы с вами братья? Впрочем, вся моя родня жила в Швейцарии и Северной Италии…

– Когда-то индоевропейский мир был не столь многолюдным. Все мы в конечном итоге действительно братья. И верованья у нас в старину были общие. У русских, и у немцев, и у скандинавов до сих пор немало языческих мотивов, перешедших из Ирана… А у иранцев есть уже полузабытые боги со славянскими корнями. А наши фамилии в конечном счёте происходят от имени бога Перуна. Слыхали о таком?

Шах и Перон недоуменно покачали головами.

– А это был верховный бог и для славян, и для балтов, и для норманнов. Это бог-громовержец – северное воплощение Зевса. Покровитель князей, царей и воинов. Его оружие – молния! Именно ему наши далекие предки приносили самые богатые жертвы. Вы – из норманнов, я – из славян. Всё это близко. Я Пронин – то есть сынок Перуна. Проня – так уменьшительно называли его деток. Вы Перон – тоже сын Перуна, только на норманнский лад. В Северной Италии, в Альпах и, конечно, в Швейцарии это было довольно распространённое имя, а затем и фамилия. Перуна там тоже знали.

– Блестяще! Вы рассказали нам целую лекцию по истории, – воскликнул шах.

– Никогда не задумывался о происхождении моей фамилии, – сказал Перон. – Я ведь не из аристократов. Мои предки – цеховые мастера. Они занимались изготовлением механизмов. Жили состоятельно, но дворянства не получили… Я первый дворянин в своём роду.

– И последний, – смеясь, добавил шах.

– Так что наши фамилии действительно близки не только по звучанию, но и по духу, – продолжал Пронин. – Хотя это вопрос скорее для ученых, например, для профессора Балабанова.

– А, вы уже познакомились с нашим великим арийцем, – улыбнулся Пехлеви. – Для моего отца он был высшим авторитетом по многим вопросам. Я отношусь к этому не столь серьёзно. На мой взгляд, Ирану нужен микст, винегрет из разных эпох и идеологий.

– Интересная идея! – сказал Пронин.

– Его конек, – заметил Перон.

– Не смейтесь, друзья. Гегель назвал бы это синтезом. Смотрите. Нужен ли нам Кир Великий? Да. А империя Дария? Безусловно. А лучшие традиции Парфянского царства? Да. А арийская тема? Без неё не обойтись, и страна наша называется Иран. А зороастризм? Великое учение. Его нужно изучать, им нужно гордиться. А ислам? Без него мы тоже не обойдёмся. Вот видите, сколько всего. И нужно сделать вкусный винегрет. А отец слишком фокусировался на арийском направлении. Это его и подвело.

Шах рассуждал, жестикулируя и прохаживаясь из стороны в сторону. В этот момент он почему-то напомнил Пронину молодого Сталина, каким его показывают в кинофильмах. Даже во внешности мелькнуло отдалённое сходство. И Сталин до сих пор любит рассуждать, прохаживаясь перед сидящими маршалами и членами Политбюро… Пронин несколько раз даже бывал свидетелем таких выступлений товарища Сталина.

– А я согласен с вами, ваше величество. Синтез – великое дело. Рекомендую для иранской экономической системы синтез социализма с капиталистическими основами, – сказал Иван Николаевич.

Перон скептически махнул рукой:

– Да у нас, господин Пронин, и феодализма еще полным-полно. Строить социализм Маркс не позволяет.

– А я и не говорю о строительстве социализма. Просто можно перенять у Советского Союза некоторые начинания – например, в области планирования.

– Это отличное предложение! – закричал шах. – В наше время только слепой может не учитывать успехи Советского Союза. Эрнест, прошу вас записать всё, о чём говорил господин Пронин. Товарищ Пронин… Мы к этому обязательно вернёмся. Нам многому следует учиться у русских. Учиться прилежно. Вы поняли меня, дружище?

– Я абсолютно согласен с вами, ваше величество.

В официальной обстановке старые друзья часто переходили на «вы». А сейчас они обсуждали будущее Ирана.

– Я подготовлю предложения для правительства, – заключил Перон. – Начнем с пяти-шести пунктов, не больше. Иначе наши мудрецы-министры совсем растеряются.

На том они и порешили. А Пронин, покидая дворец, направился к профессору Балабанову. Для решительного разговора.

Старик встретил его, как близкого родственника. Махал руками, улыбался – завидев Пронина из окна. А потом вышел в переднюю с бутылкой шампанского в руках и запричитал:

– С возвращением из дальних странствий! Боже, как мы волновались, сколько дум передумали… Сейчас отметим! Непременно отметим ваше благополучное возвращение…

– Вы один? – не слишком дружелюбно спросил профессора Пронин.

– Один, как перст. Моя Аннет до вечера работает в шахской библиотеке.

– Отлично.

– Не любите женского общества? Понимаю вас, Иван Николаевич, понимаю. Как там у нашего Вертинского, Александра Николаевича?

Как хорошо с приятелем вдвоем

Сидеть и пить простой шотландский виски

И, улыбаясь, вспоминать о том,

Что с этой дамой вы когда-то были близки…

Помните эту песенку? Но у меня не виски, только шампанское. И коньячок имеется.

– А я и не пью виски. И, между прочим, не предаю друзей, – сказал Пронин, перемещаясь в гостиную уютного профессорского дома.

Старик засуетился пуще прежнего:

– Вы приехали в каком-то странном настроении. Трудная была командировка? Никогда вас таким не видел.

Пронин нахально, без приглашения, сел в старинное кресло, водрузил на стол локти и заговорил без прелюдий.

– В своё время вы познакомили меня со Скоулзом.

– С этим американцем? Да, он очень милый человек, коллекционер…

– Милейший человек. А потом вы доставляли ему сведения обо мне. В том числе – и во время моего долгого отсутствия. Так?

Старик замялся.

– Что значит – доставлял сведения? Я вас снова не понимаю… Да, мы общались. Да, он расспрашивал меня о вас. Но я мало что знал… Да и Аннет…

– Что Аннет?

– Дружит со Скоулзом. Нам, знаете ли, нужны деньги, а он решил собрать библиотеку персидской литературы. Она подбирает ему книги, находит букинистов. Он щедро платит, очень щедро.

– И вы говорили ему, что я участвовал в операциях против исмаилитов?

– А разве это секрет? Вы никогда не говорили мне, что это секрет.

Старик бессильно опустился на диван, бутылку шампанского положил на пол.

– Самое печальное, что вы, дорогой соотечественник, отлично всё понимаете. Но почему-то притворяетесь наивным мальчишкой. И перед кем? Передо мной, которому всё известно. Глупо. Низкий класс работы. А сейчас можете бежать к Скоулзу и рассказывать ему о моем сегодняшнем визите, – Пронин встал с кресла и направился к дверям. – Искренне желаю вам, профессор, здоровья и благополучия. Особенно с вашей Аннет. Но не могу гарантировать, что с вашим милейшим коллекционером в ближайшее время не случится беда. Можете всё это аккуратно передать Аннет, а уж она точно обо всём расскажет Скоулзу. Красивая у вас получается эстафета! Но я не ожидал такого от вас, признанного учёного. Это уже не придворные интрижки, а кровавая игра, в которой погибают люди.

Старик чуть не плакал – как ребенок, которого разоблачили в подделывании оценок в школьном дневнике…

Пронин ехал домой от Балабанова, улыбаясь. Нет, на этот раз профессор не станет откровенничать со своей мадемуазель. Он потрясен. Как бы сердце не схватило… А Пронин уже знал, как выдворить Скоулза из Ирана. С помощью всего лишь двух друзей – Перона и Альвареса. Но и не без участия полковника Рябинина, конечно.

Охота на американского быка

Наконец-то Пронин мог расположиться в своей гостиной по-домашнему непринужденно и без спешки, спокойной вытянув ноги. Он налил Альваресу огромную чашку крепкого чаю, а рядом поставил стопку водки. Нарезал черный хлеб – спасибо посольству, он у него не переводился. Потом – лук кружочками. Потом – сало тонкими кусками.

– На фронте лучшего угощения нет. После любого перехода силы появляются. Русский сэндвич.

– Замечательно! – Альварес удивленно улыбался.

– Итак, выпьем за нашу новую операцию. Выпьем и закусим.

Они чокнулись. Испанец даже закашлялся, запивая водку горячим чаем.

– И в этом деле ты сыграешь главную роль. Самую главную! Немного рискованную, сразу говорю.

Глаза Альвареса азартно блеснули.

– Новая операция? Ты доверишь мне штурмовую группу?

– Нет, мой друг, всё гораздо серьезнее и хитрее. Пока я отсиживался в этом госпитале, ты общался со Скоулзом. Так?

– Так точно.

– И как он тебе?

– Скользкий мужик.

Пронин только сейчас заметил, как похоже звучат эти слова – «Скоулз» и «скользкий». Но разве в фамилии дело? Да и настоящая ли это фамилия доблестного американского майора? И, наконец, майор ли он на самом деле? Тут возможны самые различные варианты.

– А сейчас я тебе предлагаю найти Скоулза и поговорить с ним насчет меня. Понимаешь? Сделай вид, что клюнул на его наживку, и готов за хорошие деньги поработать на Штаты. Но так, чтобы ты не выглядел обыкновенной продажной сволочью. Иначе он тебе просто не поверит. Тут нужна психология. Вспомни об американцах, которые помогали республиканцам в Испании, начиная с Хемингуэя…

– Я был знаком с Хэмом! Значит, глубокая разведка?

– Самая настоящая. И действительно глубокая, хотя недолгая – дней на восемь, думаю, не больше. Скорее даже дня на четыре. Связь со мной – через маленького Али. Он будет дежурить там, где можно тебя встретить. Целыми днями будет слоняться…

– А в чем моя задача? Ну, притворюсь я, что хочу поработать на американцев – а что толку?

– Послушай. Послушай внимательно, – Пронин говорил почти по слогам. – Я почти уверен, что Скоулз стоит за исмаилитами, за этими похищениями. Он понял, что Сурия наш человек, и решил сорвать её возможное сближение с шахом. Кардинально! Да и не только в этом дело. Понимаешь, американцам как кость в горле то, что мы в Иране заняли господствующие высоты. И в политическом смысле, и в военном. Англичане захлебнулись в этой войне. Они оккупировали полстраны, но на тайную войну у них сил нет. А сейчас идёт речь о том, что будет на этой земле и вокруг неё через 5–10 лет. Американцы пытаются купить Иран, как штаны на распродаже.

– Понимаю.

– Если ты докажешь причастность Скоулза к делам исмаилитов и останешься живым – считай, что выполнил задание партии и моё лично.

– Понимаю! Я могу в случае чего его пристрелить?

Пронин нахмурился:

– Это, конечно, проще всего. Нет, он нам нужен живым. Лучше всего – если шах выдворит его из Ирана. А он в США даст понять своим коллегам, что мы – это сила, которую стоит бояться. Такова уж наша задача.

– Значит, оружия не брать?

– Почему? Оружие тебе всегда пригодится. В какой-то момент они могут устроить тебе проверку. Стрелять ты умеешь, постоять за себя сможешь, – Пронин похлопал его по плечу. – Я за тебя не боюсь. Сам бы пошёл. Но он мне не поверит. Слишком много он обо мне знает. Кстати, можешь прямо ему говорить, что я полковник госбезопасности, это им и без тебя известно.

Пронин ещё долго – до раннего рассвета – наставлял Альвареса, разбирая разные возможные варианты развития событий… Завтрак они проспали. А к обеду испанец направился в ресторан «У факира», который в 1941 году предприимчивые армяне открыли для англичан. Там Скоулз слонялся целыми днями, если дела не отрывали его от этого, как говорят итальянцы, «прекрасного ничегонеделанья».

Альварес – в белом пиджаке и алом галстуке выглядел как завзятый прожигатель жизни. Он сел у окна и немедленно заказал обед из трёх блюд и бутылку вина. Официант сразу принёс ему горячего матнакаша и острый соус. Он налил себе полный бокал красного.

– Хороший день сегодня! Отличный день.

– Это точно. Давненько такого не было, – вторил ему официант.

В соседнем углу с утра попивали виски американские офицеры, изнывавшие от безделья. Долго ждать Скоулза не пришлось. Он появился минут через пятнадцать – в штатском голубом чесучовом костюме, видимо, купленном уже в Иране. Он сразу заметил Альвареса.

– О, мой испанский френд!

Альварес приветствовал американца высоко поднятым бокалом, который тут же опорожнил до дна.

– Твоё здоровье, дружище! Подсаживайся, я хочу тебя угостить, если ты не против домашнего вина. Здесь только ему и можно доверять. А то, что выпускает промышленность уважаемого шаха, – Альварес сморщился, – не для нас. Совсем не для нас.

Скоулз, улыбаясь, подсел.

– Второй бокал! – крикнул Альварес, – И вторую бутылку!

Кухня и официанты работали споро, отбросив сонный восточный стиль.

– Не против такого вина?

– Только за! – Скоулз чокнулся с Альваресом и по глоточку быстро выпил полбокала.

Оба закусили виноградом. В глазах появились теплота, блаженство.

– Это просто подарок, что я тебя здесь встретил, – откровенничал подвыпивший Альварес.

– И для меня это приятный сюрприз.

– Мы же виделись несколько дней назад… Ты искал Пронина.

– Да не особенно искал. Просто волновался. Они уехали на операцию и пропали. Потом его срочно вызвали в Советский Союз.

– Да, он ненадолго летал в Баку.

– Пустяки.

– Пустяки. Но я кое-что узнал о моём советском друге. Он предал меня. Ты думаешь, где он служит?

– При Совнаркоме. Особый торговый представитель в Иране. У него забот, как говорится, выше крыши, – Скоулз неплохо знал биографию Пронина, но предпочитал держать эти знания при себе.

Альварес криво усмехнулся.

– Торговое представительство – это ширма. Он шпион. Просто советский шпион. И он всё это время скрывал от меня своё истинное лицо. И это называется дружба? Вот поэтому они и не смогли отстоять нашу испанскую республику, что не до конца доверяли вам. Лгали. Они называют это конспирацией, а это просто нечестная игра, – Альварес еще отпил вина. – Нашей дружбе конец. Я больше не вернусь ни в его дом, ни в Советский Союз.

– Ты горячишься. Завтра проспишься – и посмотришь на мир иначе. Пронин твой старый друг…

– Не такой уж старый. Мы познакомились полгода назад.

– Но вы делили кров…

– Плевать. Он нанёс мне оскорбление. Испанца можно оскорбить только один раз. Второй раз оскорбляем мы!

– А, кстати, с чего ты взял, что он шпион?

Альварес перешел на тревожный шепот:

– Он работает на НКВД. Здесь у него задание от самого Берии. Ты знаешь, кто такой Берия?

– Нет. Какой-нибудь известный русский шпион?

– Это главный советский разведчик. Тайная полиция и всё прочее.

– И Пронин на него работает? Наверное, это неплохая работа, неплохая карьера…

– Кстати, он работает против вас! – сказал испанец, уплетая шашлык заодно с помидорами. – И персонально, и вообще… Его задача – выдавить американцев из Ирана. Со свистом, со скандалом. Ты обратил внимание, с какой ловкостью он вошёл в доверие к шаху?

– Да кто такой этот шах? – вдруг взорвался Скоулз. – Не шах, а пешка под шахом. Всё решают большие деньги, выданные под большие проценты. Доллар – вот настоящий шахиншах всего мира. А этот шах обыкновенный банкрот. И его страну скоро будут рвать на куски.

– Шах, может, и пешка, но русские здесь добиваются своего как настоящие охотничьи псы, бегущие за добычей в зловонное болото. Будь они прокляты, двуличные мрази. Они же безбожники, а я католик.

– Вот это точно. Вот за это стоит выпить. Я тоже католик.

И они выпили. А потом – заказали ещё бутылку того же самого красного домашнего вина. И плотно закусили. Альварес совсем опьянел. Скоулз, тоже с трудом державшийся на ногах, предложил довезти его до дома.

– А я теперь там не живу.

– А где ты живёшь?

– Возьми меня на работу. Буду жить, где скажешь.

– Ладно, разберёмся. А пока переночуешь у меня. Эй, Джек, нас двое! – последний возглас относился к шофёру, который благополучно доставил их на квартиру Скоулза.

* * *

Пока Альварес разыгрывал спектакль перед Скоулзом – Пронин направился в военное министерство. Нужно было сверить часы с Али-ханом. Адъютант на сей раз сразу узнал Пронина и даже отдал ему честь: ведь он не раз видел этого человека рядом с шахом… Генерал без промедлений велел пригласить Пронина в кабинет и даже встал с кресла, чтобы радушно встретить дорогого гостя.

– Мой друг! Как приятно поговорить по-русски! – начал Али-хан, добродушно выпучивая глаза.

– И мне всегда необыкновенно уютно в вашем кабинете, дорогой генерал.

– Присядем и покурим?

Они расположились на огромном кожаном диване и начали дымить. По щелчку генерала адъютант накрыл перед ними столик – как в восточных сказках – и на цыпочках удалился.

– Скажите, генерал, – начал Пронин после серии взаимных комплиментов, – а вам не кажется, что в последние недели американские военные начали вести себя в Иране не как союзники, а как мошенники?

Али-хан отложил сигару и посмотрел на Пронина не только с удивлением, но и со страхом:

– Что вы имеете в виду, мой друг?

– Вам известно, что они поставляют оружие исмаилитам? Оружие и деньги. А, может быть, и военных советников.

Министр знал, что Пронин участвовал в нескольких удачных налётах на исмаилитские гнезда. Знал, что шах высоко ценит вклад русского представителя Совнаркома в борьбу с этими террористами. И он не решался спорить с Прониным, хотя Иван Николаевич произносил опасные слова… В кабинетах шахских министров говорить о таких вещах было не принято. К тому же генерал действительно не знал об этих художествах американцев… Разведка был поставлена у него слабо. И поэтому Али-хан старался отвечать уклончиво – чтобы не прослыть совсем уж несведущим человеком.

– Вы правы, их деятельность вызывает некоторое беспокойство…

– Есть основания считать, что они держат в рукаве военный переворот. По крайней мере готовятся к нему.

Министр встал, насупил брови.

– Уверен, что вы не стали бы говорить такие вещи без достаточных оснований…

– Да. Мой долг – предупредить вас. Вы знаете, что в Иране действует подпольная организация «Дарий Великий», – генерал поморщился. – В последнее время я убедился, что её контролируют американцы. И его величество был бы благодарен и вам, и мне, если бы мы прекратили эти художества заокеанских братьев по оружию. Если промедлим месяц-другой – их контингент в Иране увеличится. Тогда будет труднее…

– Вы правы, господин Пронин…

– Через несколько дней у меня появятся самые твёрдые доказательства против некоторых участников подпольной организации из числа крупных военных руководителей Ирана.

Генерал обессилено сел на диван. По его спине пробежал холодный пот. А Пронин продолжал хладнокровно:

– С моей стороны было бы непорядочным скрывать всё это от вас. Считал долгом ввести вас в курс дела… Это поможет вам, генерал, для объяснений с его величеством. Вы меня понимаете?

– Да, – он вытер пот со лба. И даже не платком, а рукавом мундира. – Я ваш должник, господин Пронин. Никогда этого не забуду.

Пронин не стал задерживаться у министра. Как только он ушел, Али-хан вызвал начальника военной разведки Ирана. Тот стоял навытяжку, а министр кричал:

– Вы должны проверить всех генералов и офицеров, близких ко мне. Всех, с кем мне приходится соприкасаться. Если кто-то из них связан с американцами – с военными или штатскими, – немедленно сигнализировать мне. В любое время дня и ночи. Даю вам двое суток для полного отчёта. Исполняйте.

– Слушаюсь.

И разведчики с горем пополам начали работу…

А Али-хан ломал голову над тем, как ему теперь скрыть растраты по закупкам вооружений. Ведь он вёл переговоры со Скоулзом и считал его просто оборотистым дельцом…

* * *

А что же Скоулз?

Американец проснулся рано. Сварил себе кофе, выпил две чашки со сливками, съел два тоста с маслом.

Альварес храпел, как трактор, – даже в кухне его было слышно. Потом продрал глаза. Скоулз, дожёвывая поджаренный хлеб, как раз зашёл в комнату.

– Что, болит головушка? – ехидно спросил его американец. – Вот, отпей кофейку. Не очень горячий, тёплый – то, что надо.

Альварес произнес несколько слов по-испански, потом понял, что перед ним Скоулз, и перешел сначала на английский, потом на немецкий. Кажется, он ругался или жаловался на жизнь… Кружку кофе испанец выпил одним махом.

– Привет, дружище! Спасибо, что пригрел. К Пронину я больше ни ногой. Все эти месяцы он меня обманывал, как мальчишку, как щенка… Готовил наступление курдов на Турцию. А меня хотел использовать вслепую. Меня, которого проклятые франкисты прозвали Кровавым Альваресом!

– Эту песню я уже слыхал… Будешь яйца всмятку?

– Да надо бы… Надо бы позавтракать.

– Вылезай на кухню.

Скоулз осторожно расспрашивал испанца о Пронине, о Берии, о советских делах в Иране.

– И вы действительно смели с лица земли лагерь исмаилитов?

– Даже три лагеря. Я лично пострелял там от души.

– Опасное дело, там ведь были настоящие головорезы.

– У советских есть традиция. Или, скорее, привычка – в таких случаях уничтожать всех. Как говорит полковник военной разведки Рябинин, «недорубленный лес снова вырастает».

– Ну, по-своему он прав, хотя это слишком жестоко. Эти банды можно было просто использовать. Использовать в своих интересах. У нас по крайней мере именно такая тактика.

– И у вас получается?

– Получалось. Пока вы не начали стрелять на поражение, – сказал Скоулз толи в шутку, толи всерьез.

– Там был один здоровяк – просто человек-горилла. Так Пронин его первым уложил. Но тут он имел право, они напали на него ночью, на улице.

– Конечно. На это он имел право. В этой стране всякий, у кого есть оружие, имеет право. На всё. Мы несем сюда цивилизацию и право. А пока приходится зачищать территорию… Именно поэтому я не враг твоему Пронину, я просто его соперник. Как бывают соперники в шахматах или за карточным столом…

– А я враг! – прорычал Альварес. – Кстати, в этом доме есть что-нибудь, кроме кофе, чтобы промочить горло?

– Для вас – найдется, а я должен быть как стёклышко. Встречаюсь с одним видным персом. Нужно обсудить кое-какие вопросы по охране железной дороги. Эта ведь процентов на 40 наша забота. Забота американской армии. Кстати, ты говорил о нападении курдов на Турцию…

– Говорил! И готов снова и снова говорить об этом. Я об этой операции знаю всё…

– И дата уже назначена?

Испанец что-то прикинул на пальцах и уверенно ответил:

– Конечно. Через четыре дня. С утречка. На рассвете они снимут турецкие пограничные посты. Пронин всё подготовил, чёрт его подери.

– И оружие подвезли?

– И оружие, и русских переодетых. В отряде Эдеба сейчас тысяч сто!

Альварес, конечно, преувеличивал – по любым меркам. И американец верил ему только отчасти. Скоулз доел яичницу, аккуратно вытер губы салфеткой.

– Интересно рассказываешь. Так бы и слушал. Но – вынужден откланяться, служба. Важная встреча.

Альварес, как он это умел, увязался на эту встречу вместе со Скоулзом, обещая сидеть в сторонке и не мешать. А в случае необходимости – помочь.

Доверял ли Скоулз этому «вечно пьяному» испанцу? Конечно, нет! Как разведчик, он учитывал разные возможности и варианты. Принять за чистую монету рассказы Альвареса о ссоре с Прониным? Можно. Скоулз давно заметил, что русский разведчик и этот испанец вовсе не друзья «не разлей вода» и между ними могут возникнуть жесткие противоречия. Это выглядело правдоподобно. Но не менее вероятно, что это неожиданный ход Пронина, который пошел ва-банк. У Скоулза имелось досье и на Ивана Николаевича, и на Альвареса. Он знал, с кем имеет дело. В любом случае если Альварес будет рядом – в этом нет ничего опасного. Разгром курдской организации нужно форсировать, таков приказ Вашингтона. А Альвареса в случае чего нетрудно убрать. Уж на это у нас сил хватит… С такими мыслями Скоулз взял испанца на встречу «с видным персом».

Это был не просто перс, а армейский генерал Бхутти – египтянин по происхождению, которого принял на службу Реза Пехлеви. Плечистый, полный, с грозным взглядом чёрных глаз. Воинственные египтяне ценились на Востоке. Их хватало в военной элите Османской империи, на них обращал внимание и старший Пехлеви. Предки Бхутти служили турецкому султану – и он, став иранцем, сохранил связи с этой страной. На этом его и «поймала» американская разведка в первые же дни войны. Ежемесячно он стал получать по две тысячи долларов от Пентагона – за консультации, которых не было. Согласившись на это, генерал понимал, что в какой-то момент его задействуют. И придется взять под козырёк новым хозяевам. Молодой Пехлеви ему решительно не нравился, симпатий к советским генерал тоже не питал – и шел на сотрудничество с американцами с чистым сердцем. Он скептически относился и к исмаилитам, и к организации «Дарий Великий», но участвовал в некоторых её заседаниях – по просьбе Скоулза. Генерал видел, что эти тайные повстанцы из числа знатных персов хронически не любят дисциплину. Какие из них солдаты, одно посмешище!

Встречу он назначил в загородном доме, принадлежавшем дальнему родственнику, представителю большого клана Бхутти. Генерал приехал туда один – без адъютантов и охранников.

– Останься здесь, на лавочке. А потом я тебя приглашу. О'кей?

Альварес кивнул. И добавил:

– Не волнуйся, подслушивать не буду. Мне ваши дела до фени.

– Ну-ну.

Генерал – тучный, плечистый, с аккуратно постриженной тёмной бородой – сидел за письменным столом, в полумраке. В комнате имелись керосиновые лампы, но Бхутти не включал свет.

– Приветствую вас, генерал! – громко сказал Скоулз, переступив порог комнаты.

Генерал не встал, сидя, прохрипел вялые слова приветствия.

– Надеюсь, у вас нет нареканий по поводу жалованья? Его доставляют вовремя?

– Всё в порядке, – безучастно сказал Бхутти.

– Мы договаривались, что в час Х вы выполните задание. Это время пришло.

– Я вас внимательно слушаю, Скоулз.

– На границе с Турцией активизировались курды. Вы знаете Эдеба Баязиди?

– Конечно. Кто же не знает этого головореза?

– Вы можете провести операцию против его отряда? Мы поможем оружием. Но так, чтобы никакого американского следа… Просто иранская армия наводит порядок в своей стране. Вам ведь давно пора навести порядок?

Бхутти немного повеселел. Это задание не из самых позорных. Он и сам считал вооружённые группировки курдов «опасным элементом» и с удовольствием ударил бы по «гвардии Эдеба».

– Когда это вам нужно?

– У нас в таких случаях говорят – вчера.

– Но мы находимся не у вас, в Иране предпочитают точные сроки, назначенные заранее.

– Вам хватит трёх дней, чтобы сосредоточить силы? Оружие и деньги поступят от нас уже сегодня вечером. И помните – это дело связано с величием будущего Ирана, с идеями организации «Дарий Великий».

Генерал достал чётки, молча стал их перебирать.

– Три дня, три дня. На четвёртый атакуем… Оружие и деньги… Беру ещё один день. Четыре дня, на пятый атакуем.

Скоулз усмехнулся: ну, конечно, не поторговаться эта горилла не могла…

– Договорились. Нас это устраивает.

– Ваши люди пойдут с нами?

– Нет, мы вам доверяем.

Генерал махнул рукой. Он не утруждал себя этикетом… Скоулз вышел на волю. Альварес дремал на лавочке, надвинув на лицо кепку. Услышав шаги Скоулза, он встрепенулся:

– Как ваш перс?

– Осторожный, вялый, но он нам пригодится. Я даже не буду делать секрета, в чём. Пора покончить с Эдебом Баязиди. Вы его знаете?

– Знаю, – почти равнодушно сказал Альварес. – Вместе с ним я участвовал в налётах на лагеря исмаилитов.

– И что вы скажете о нём?

– Храбрый человек. Умелый диверсант. Но то, чем он командует, трудно назвать армией. Нет ни дисциплины, ни обученных офицеров. Это диверсионный отряд плюс примкнувшие к нему дилетанты. Всякий сброд. Но советские их вооружают для нападения на Турцию. И, думаю, в последние недели отряд разросся.

– Вот и посмотрим, насколько сильнее этого сброда подразделения регулярной иранской армии…

– И операция пройдёт в обход шаха?

– Вопрос, достойный товарища Пронина. Это он считает, что всё в Персии крутится вокруг шаха. Видимо, как у них вокруг дядюшки Джо. А это не Советский Союз, это караван-сарай, в котором у кого кольт – тот и Сталин.

– Ну, все-таки шах кое-что значит. И в экономических вопросах, и в большой политике…

– Бросьте, это фигура для церемоний. В армии его вообще не признают. Правда, иранская армия в наше время здесь мало что значит. Кругом – британские, советские, да и наши военные…

– А давайте продолжим наш разговор в ресторане! Я приглашаю! – неожиданно предложил Альварес.

– Спаиваете вы меня. Но – отказываться не в моих правилах. Да и дела на сегодня, кажется, окончены.

Вскоре они оказались всё там же, «У факира». Альварес снова заказал домашнего вина, от которого Скоулза уже воротило.

– Итак, говоришь, Пронин – советский шпион. А почему они сейчас за тобой не охотятся? Ты знаешь некоторые их секреты, участвовал в операциях. И вдруг оказался у нас… Логично было бы тебя убрать. В лучшем случае – покалечить.

– Сам не понимаю. Но оружие всегда при мне.

– Это-то я заметил…

Им подали острое жаркое с мясом и овощами. Альварес прищелкнул от удовольствия.

– Отличная здесь кухня!

– С таким аппетитом вы разоритесь на ресторанах…

– Русские говорят – живем один раз. В этом отношении я с ними согласен! На том свете ресторанов нет. Я хоть и воспитывался в католической школе, но такие «низкие истины» понимаю.

О политике они почти не говорили. Альварес долго и в подробностях рассказывал Скоулзу о футболе, о котором американец мало что знал. О том, как любят эту игру в Мадриде и Барселоне… Как толпы людей целыми днями обсуждают матчи, прогуливаясь по центральным улицам. Потом стал рассказывать о корриде. Оказывается, испанцы каждый день привыкли читать о новостях из жизни тореадоров в ежедневных газетах. Американца это удивило.

– А у нас читают, кажется, только про кинозвезд… Про их дорогие автомобили, про их причуды.

Но потом, заметив, что Альварес сильно опьянел, Скоулз как бы между прочим спросил:

– Что же вы не дали исмаилитам убить Пронина? Сейчас бы на одного вашего врага было меньше. Мне-то наплевать – что русские, что англичане. Америка всё равно своё возьмет.

– Тогда я был его другом… Сейчас бы ни за что не пошёл его выручать.

– С вами были курды и советские десантники?

– Нет, – хмельным голосом разъяснял Альварес, – Это разные случаи. С курдами мы выручали Пронина, перебили тогда весь лагерь этих длиннобородых. А с советскими мы отбивали Сурию. Тоже, как говорится, пленных не брали…

Скоулз выпил, бросил себе в рот кусок шашлыка, а потом достал какое-то странное полотнище с арабской вязью.

– Видишь?

– Ну, вижу.

– Это мне подарил тот человек, которого вы убили, – наш человек в организации исмаилитов. Интересное совпадение. Он работал на меня, ты его убил, а теперь мы пьём вместе… И жрём от пуза.

Альварес цинично рассмеялся.

– Неужели этот дикарь чем-то близок твоему сердцу? Ведь мы с тобой оба потомки колонизаторов. Они для нас пыль под сапогами. А мы всегда найдем общий язык. Не забывай, что Америку открыли испанцы.

– Но не Северную!

– Какая разница? Открытие Колумба было эпохальным, – Альварес обиделся за своих соотечественников. – Именно он проложил дорогу в Новый Свет. Без него не было бы и Соединенных Штатов… Ну, что ты, Колумба не уважаешь, что ли!

– Не спорю, дружище. Колумб был великим парнем. Может быть, величайшим на земле. Мои предки в основном немцы. Нам не так повезло по части колоний, но воевать мы умеем. И вести разведку боем – тоже. Нет, ты не думай, я не симпатизирую Гитлеру и его своре. Я американец немецкого происхождения. В первую очередь американец. Америка дает великую идею. Всем. Особенно выходцам из Старого Света. Каждый из нас в Штатах может стать королем. Вот моему отцу удалось заработать миллион. Честным трудом, без всякого шарканья в кабинетах продажных вельмож. Такое возможно только в Америке!

– Может, ты и прав, – Альварес снова наполнил бокалы. И, увидев, что бутыль опустела, сделал знак официанту. Резвый армянин немедленно принёс ещё вина. – Давай выпьем за страну. Нет, не за страну – за континент. Который открыли испанцы, а сделали великим немцы, англичане и… тоже испанцы. Ура!

Испанец до дна осушил большой бокал. Да и Скоулз не сплоховал.

– Подожди, – сказал американец, как будто вспомнив о чём-то, – но ведь Колумб был итальянцем.

– Какая разница, – испанец темпераментно замахал руками, – какая разница, какая мать его родила. Он был посланцем испанской короны! Испанцем! Как и ты – американец!

– Согласен! Тут ты прав!

В обнимку, совсем уже «весёленькие», они покидали ресторанчик «У факира». Американский шофер снова повёз их на квартиру Скоулза. Дорогой Альварес пел какую-то протяжную испанскую песню. Американец смотрел на него с восхищением. По дороге Скоулзу стало дурно. Он попросил остановить машину.

– Что с тобой?

– С желудком беда. Скверная история.

Американец поковылял к укромным кустам, чтобы привести себя в порядок. И тут Альварес увидел у дороги мальчишку. Того самого, пронинского.

– А ты почему не дома? Поздно для прогулок! – крикнул он парню, при этом незаметно сунул ему в карман салфетку с посланием для Пронина… Скоулз ничего не заметил, но его водитель… Тут Альварес поручиться не мог.

Скоулз вернулся, застегивая ширинку.

– Ты в порядке? – участливо спросил испанец.

– Совсем скверно. Я перепил. А завтра дела. Большие дела. Завтра. А особенно – через три дня. То есть теперь уже через два дня. Ладно, сейчас не об этом. У тебя сигарета есть?

У испанца нашлась нетронутая пачка.

– Бери все, бери. Ты меня приютил, я тебя хоть этой отравой снабжу. Бери! Не возьмешь всю пачку – просто обидишь меня. Мы, испанцы, такого не любим… Бери!

И Скоулз закурил с наслаждением.

…Пронин второй день ждал весточки от Альвареса. Посылал своего мальчонку дежурить возле дома Скоулза, возле ресторана «У факира». Но только на вторую ночь, ближе к первому часу, в его дверь постучался маленький Али.

– Проходи, проходи скорее, у меня светло и тепло.

Мальчишка быстро сунул в руку Пронину смятую салфетку, что-то буркнул и попытался уйти. Но Пронин даже не стал читать послание Альвареса, пока не накормил Али до отвала лепёшками и мясом. Но вот мальчишка убежал, и Пронин, зашторив окна, уселся за письменным столом. Так. Что там пронюхал наш испанский товарищ? «Через три дня ожидается атака на курдов Эдеба у турецкой границы. Генерал Бхутти работает на Скоулза». Просто и со вкусом. Как бы Скоулз не разгадал его конспирацию… Ну что ж. Немедленно нужно дать задание Эдебу. И побывать у Перона. Эта атака станет окончательным позором и для Скоулза, и для этого Бхутти.

Утром Пронин посетил Перона. Тот снова страдал в одиночестве, пока шах прогуливался с Суриёй.

– А я к вам, господин Перон.

– Очень рад. Значит, понравился мой кофе? – Перон радушно встал навстречу гостю.

– У меня есть новости по нашему торговому вопросу…

– Слушаю вас!

– Американцы все-таки готовят провокацию, после которой наш ковровый контракт окажется под большим вопросом.

– Провокацию?

– С участием частей иранской армии. Вы знаете, что генерал Бхутти работает на заокеанских хозяев? И собирается повоевать с курдами, многих из которых – члены коммунистической партии. Но у меня есть идея, которая превратит американскую затею в фарс, который больно ударит по ним, а не по иранцам или курдам…

– Я внимательно вас слушаю, – Перон пододвинул к Пронину глубокое кресло и сам сел поблизости.

– Всё очень просто. На самом деле там нет никакой курдской армии. Это – как фальшивый аэродром. Мы используем этот приём на войне. Но если нагнать туда репортёров… Туда, а заодно и к господину Скоулзу… Который, кстати, по нашим сведениям, поддерживал в Иране форменных террористов – исмаилитов…

– Понимаю вас! Прекрасно понимаю. Но это надо обдумать. Вам известен день и час этой провокации?

– Пока, к сожалению, только день. В ближайшее время мне будет известен и час.

Перрон нервно пробежал по кабинету. Взял в руку подсвечник, тут же поставил его на место.

– Бхутти? Это Реза набрал на службу египтян. Их у нас полно на флоте, есть они и в армии. На Востоке они издавна считались вояками хоть куда, хотя, на мой взгляд, это больше предрассудок, чем истина. Я знаю, что этот Бхутти ненавидит шаха, не говоря уж обо мне…

– И хочет найти себе тёплое местечко у американцев?

– Нет, в Америке он не приживется. Слишком диковат. И сам понимает это, потому что умен по-звериному. Скорее – хотел бы удалиться от дел, сколотив небольшой капитал. Ведь янки ему платят…

– Ну, разумеется. У них сейчас по этой части большое преимущество перед всей Европой, включая хитроумных британцев. Все разоряются на войне, а американцы богатеют. Да ещё как… У вас есть какое-нибудь тайное оружие против него?

Перон улыбнулся:

– Вы верите легендам о моей всесильности? Нет, по щелчку пальцев отправить в отставку Бхутти я не могу. Но…

– Свой человек в его окружении?

– Вы проницательны, Пронин. Интересно, это качество присуще многим советским торговым агентам? Представляю, как вы преуспеваете у себя на Родине… Небось, и нефтяные вышки, и копи алмазные прибрали к рукам? Ведь ваша страна богата?

– У меня есть отличная государственная квартира на Кузнецком мосту, – улыбнулся Пронин, хотя сказал чистую правду.

– Прямо на мосту? А зимой там не холодно?

– Это улица так называется – Кузнецкий мост. Моста давно нет, а речку, через которую его перебросили, наши умельцы убрали под землю.

– Да, не бережёте вы свои реки. Я слышал о великих проектах Сталина по строительству каналов.

– Это несколько иная история. Но наши каналы действительно чудо света. А как они помогают нашей торговле! Целые области оживились. Правда, война снова ударила по экономике, придётся многое восстанавливать… Но давайте, пока не поздно, вернемся к генералу Бхутти.

Перон кивнул:

– Да, вы правы, сейчас промедление смерти подобно. Бхутти держит двоих адъютантов. Без них он – как без рук. Одного из них я могу назвать своим человеком. Правда, с натяжкой.

– Так вызывайте его сюда!

– Вызовем. Тайно, разумеется. Но сперва вы поговорите об этом с шахом. Это необходимо. Его величество должен узнать о предательстве от вас. Но он уже который день не может оторваться от этой дамы… И в этом, между прочим, ваша вина, Пронин!

Конечно, это был добродушный, шутливый упрёк. И Пронин ответил на него шуткой:

– Зато от скольких намёков я спас вас, дорогой Перон!

Швейцарец не обиделся: он любил юмор и на грани, и за гранью хорошего тона.

Через полчаса они все-таки дождались шаха. Он уже позавтракал в обществе Сурии и теперь намеревался поговорить о политике со своим первым советником. Увидев Пронина, Пехлеви непритворно обрадовался:

– Рад, что вы снова нас посетили! Как всегда, готов выполнить любую просьбу моего советского друга.

– У нас сегодня одна общая просьба, – сказал Перон. – Товарищ Пронин раскрыл заговор. Заговор против тебя, Мохаммед.

Пехлеви картинно нахмурил брови:

– Опять? Кто же на этот раз поднимает на нас руку?

– Ваш старый недоброжелатель – генерал Бхутти, – доложил Пронин. – Он уже битый год получает жалованье не только из вашей казны, но и от американцев…

– Вам, Пронин, верю на слово. Даже доказательств не потребую. Просто немедленно подпишу два указа – об отставке и об аресте этого напыщенного негодяя. В тюрьме он просто сдохнет за две недели.

– Канцелярия подготовит эти указы. Но подписать их лучше чуть позже, – сказал Перон. – Мы предлагаем поступить иначе, чтобы вывести на чистую воду не только этого тупоголового египтянина, но и американцев, которые в последние недели совсем обнаглели. Их резидент – Скоулз…

– Он уже резидент? – прервал своего советника шах.

– Да, эти сведения добыл человек Пронина, Альварес.

Шах кивнул – мол, если так – полное доверие, продолжайте.

– И этот Скоулз решил устроить побоище на нашей территории при участии иранской армии, но без участия иранского шаха… Представляете, чем это закончится? Это попадет во все газеты. Они покажут, что в Иране нет власти. Нет монархии. Снова всколыхнутся ваши противники из числа выдвиженцев отца… Да и ваша уважаемая мама… Ведь она…

– Этого нельзя допустить, – тихо, но внушительно сказал Пехлеви.

– А мы и не допустим, – бодро произнёс Пронин. – У нас есть план. Они собираются воевать с отрядом Баязиди. Готовы бросить на этих несчастных курдов несколько тысяч солдат! Скоулз будет лично присутствовать, он до конца не доверяет Бхутти.

– Так… – шах сощурил глаза.

– А там не будет никакого отряда… Это Альварес сейчас болтает Скоулзу про сотни тысяч вооружённых курдов и красноармейцев. На самом деле всё это – дым, пустота. Кучка несчастных курдов и всё. Эти ребята нападут на них – и тут появятся наши фоторепортёры. Иранские, советские… И весь мир узнает о том, что американцы собирались устроить провокацию на турецкой границе. Для Скоулза это конец карьеры. Мы заманим его в ловушку. И тут главное – не выдать вашего гнева заранее.

Шах с минуту поморщил лоб – и торжественно принял решение:

– Быть по сему.

– У меня есть еще одна просьба к вашему величеству, – Пронин набрался наглости и заговорил о Сурии. Ему надо было с ней поговорить…

Шах позволил Пронину наедине пройтись с Суриёй – как-никак, именно «этот русский» познакомил его с прекрасными сестрицами.

Она отдыхала в своих покоях, почитывала сказки «Тысячи и одной ночи». Пронин пригляделся – и удовлетворённо отметил, что читала она русский перевод.

– Ну как у вас с шахом? Уже клянётся в вечной любви?

– Клянётся.

– Если сомневаешься – бросай его. В первую очередь думай о своём счастье. Но если чувствуешь, что сможешь с ним жить душа в душу – держись за этот шанс. Понимаешь меня?

– Понимаю. Мне кажется, он меня действительно любит. И мы понимаем друг друга. Но иногда мне страшно.

– А ты вспоминай слова Дария. И мои слова. Для этой страны ты должна стать Екатериной Великой, Семирамидой, королевой Викторией… Ирану давно нужен женский взгляд. А то совсем обнищала некогда великая держава… Шах – он добрый парень, не семи пядей во лбу, но добрый. С таким тебе будет комфортно. Старайся влиять на него. Если тебе удастся добавить к похлёбке иранского феодализма шепотку социализма – персы будут благодарить шахиню Сурию лет двести. Легенды будут слагать!

– Иногда меня пугает эта ответственность. Корона, народ, страна с тысячелетней историей.

– С трехтысячелетней, моя девочка. Но ты не пугайся. У нас говорят: глаза страшат, а руки делают. У тебя нежные, но крепкие руки. Шаха ты из них не выпустишь, а вместе с ним – и страну. А мы поможем. Если надо – всем Союзом поможем. После войны жизнь начнётся новая…

– Что ты имеешь в виду?

– В мире будет две силы. Мы и американцы. У американцев одно оружие – доллар. Мы беднее. Особенно – после войны. Но они не понимают ни Европу, ни Азию. Не понимают и Россию. Да и внутренних противоречий в этом вселенском «плавильном котле» хватает. Мы должны побеждать их снова и снова.

– А причем тут Иран?

– Сейчас в Иране идут периферийные бой будущей большой войны. Мы превратим в посмешище одного американского разведчика. По совместительству – миллионера. Нам есть за что ему мстить. Он стоит за твоим похищением. Да и за моим.

– Не стоит мстить. Мне кажется, месть не приводит к победе. Мы же и так уже их победили, перебили всех террористов… А месть – это какое-то бесконечное зло.

Пронин посмотрел на нее по-новому – пристально и более серьёзно, чем прежде.

– А я в тебе не ошибся. Снова и снова убеждаюсь в этом. Ты, конечно, права. И я никогда не руководствуюсь местью. Это, между прочим, не в характере русского народа. Скоро весь мир в этом убедится, когда наши ребята будут гулять по Берлину. И – никаких расправ над немцами, вопреки истерикам Геббельса. Преступники будут казнены, а с обычными солдатами мы сводить счёты не станем. Конечно, месть не то слово, зря я его произнес. Просто мы должны связать по рукам и ногам тех, кто хочет встать на место Гитлера в борьбе за мировую гегемонию. Понимаешь? Извини, если говорю слишком официально – как на партсобрании. Но уж такая тема…

Сурия внимательно оглядела его с головы до ног.

– А я давно заметила… И давно хотела тебя спросить…

– Спрашивай.

– Ты никогда не держишь руки в карманах. Хотя жестикулировать – как восточные люди – не любишь. То сзади их сцепишь, то спереди, но они у тебя просто висят…

– Это правда. Так нас учили. Падать и отвечать на неожиданное нападение легче, когда руки на воле. К тому же говорить, держа руки в карманах, – значит проявлять неуважение к собеседнику. Так у нас считается. Ведь в кармане может быть камень, а то и пистолет. Для военного руки в карманах – непростительное нарушение всех устоев…

– А ты военный… – Сурия не спрашивала, а задумчиво утверждала эту азбучную истину.

– После июня 1941 года у нас все мужчины военные. Или предатели, – Пронин по-отцовски обнял её за плечи.

– Завтра у тебя снова бой?

– Послезавтра. И это будет бой понарошку. Не бери в голову.

Пронин посмотрел ей в глаза. Потом перевёл взгляд на роскошный букет цветов, стоявший в вазе на туалетном столике. Шах окружает её вниманием, это хорошо.

– На такие дела ты мастер… – отозвалась Сурия.

– А вот тут я мог бы и обидеться…

– На настоящие бои тоже, конечно. Ведь ты никогда не держишь руки в карманах, но умеешь держать в руках оружие. Даже древний скифский меч! Я это видела своими глазами.

– Поздно! У нас говорят: первое слово дороже второго, – Пронин встал, поклонился и вышел, но потом быстро вернулся, чтобы на прощание сказать почти шепотом:

– Надеюсь, мы никогда не поссоримся!

Тем временем генерал Бхутти проводил совещание, не подозревая о том, что один из его любимых адъютантов аккуратно конспектирует каждое слово, чтобы обо всём доложить Перону…

– У нас простая задача. Создаем преимущество в живой силе. У нас пятикратное преимущество. Сначала – разведка боем, атака мотоциклистов. Специальный отряд должен перекрыть границу с Турцией. Они стремятся как раз туда. А уничтожить их мы должны здесь, – он решительно ткнул указательным пальцем в точку на карте.

Возражения не принимались. Подчинённым следовало только впитывать всё, что скажет генерал.

…Поздним вечером Пронин встретился с Эдебом. Просто нагрянул к нему на квартиру в облупившемся доме, напоминавшем муравейник… Он всё ещё жил в Тегеране. Были у него какие-то делишки в столице…

Боевые друзья обнялись.

– Я опять понадобился тебе? Будем штурмовать новую крепость?

Пронин покачал головой:

– Всё наоборот. Нас будут штурмовать. Вернее, твой лагерь.

– Вот это новость! А что же я делаю в Тегеране? Значит, пора возвращаться к своим…

– Пора. Но не в одиночестве. С вами туда направится полковник Рябинин со своим отрядом. Но дело даже не в этом. Ты должен создать впечатление, что вас гораздо больше, чем на самом деле. Нужно быстро соорудить фальшивые лагеря – и отойти в сторонку, а случайных людей вообще распустить по домам. Рябинин проконсультирует тебя, прислушивайся к нему, как ко мне. Но тебе надо спешить. Сейчас Рябинин сюда подъедет. А я появлюсь там послезавтра с утра. Мы должны подстроить ловушку иранской армии Бхутти. Они работают на американцев.

– Для меня это не новость! – хмыкнул Эдеб. – Все они работают на того, кто больше заплатит… А у американцев сейчас с финансами лучше, чем у других.

– Тогда я подброшу тебе настоящую новость. Сенсацию. Исмаилиты, с которыми мы сражались, тоже работали на Скоулза.

– На этого американца? Вот об этом я действительно не догадывался. С этими фанатиками непросто иметь дело. Неужели Скоулзу удалось?

– Он опытный разведчик. Поэтому и сейчас нужно действовать слаженно и осторожно. Без анархии. Ты понял меня? Хотя бы два денька – без анархии.

– Попробую.

– Плохой ответ, Эдеб, плохой.

Баязиди впервые видел, что Пронин нервничает. Бывалый боевик даже смутился.

– Всё сделаем как по нотам. Ты вспомни, как мы тебя спасали… Ни одного лишнего движения не было.

– Помню. Иначе бы и не доверил тебе эту операцию. Уж прости, дружба дружбой, а служба службой…

– Русская пословица.

– Русская. Но вполне годится и для курдов.

Баязиди отчалил в сторону турецкой границы, к своим лагерям, вместе с Рябининым. Пронин остался один в огромном доме. Ни Альвареса, ни гостей… Но перед операцией самое время было прощупать Курпатова… И Иван Николаевич поехал к шахскому дворцу, проведать казака.

Курпатов, как почти всегда, сидел в буфете и задумчиво курил. Перед ним стоял старинный штоф, наполненный, видимо, любимым коньяком полковника. И пустая стопка.

– Вот и старик Курпатов вам понадобился, – таким ехидным восклицанием встретил Пронина этот знаток придворных тайн. – Я уже не успеваю за вашими приключениями. Всё завертелось, как в романе какого-нибудь Майн Рида. Похищения, подозрения… Вы перевернули весь Тегеран, уважаемый! Впрочем, другого я от вас и не ожидал. Вы с самого начала показались мне бойким человеком отчаянной масти. Такие сейчас на Украине немца теснят…

– Вы мне льстите, дорогой подполковник. К сожалению, на этой войне мне редко удавалось теснить немцев. Другие задания… А так хотелось бы…

– Стремитесь на фронт? – Курпатов сузил глаза. – Да, мне рассказывали о вашей храбрости во время налёта на исмаилитов. Я бы этих фанатиков давно раздавил – по всему Ирану. Они раскалывают страну со своими антигосударственными идеями… Что может быть вреднее религиозного фанатика? Быть может, и Россия в свое время раскололась именно из-за них…

– А вот такого мнения я еще не слыхал…

Казак заговорщицки сузил глаза:

– Ну как же? Это элементарно. До Петра у нас церковь была всем. Даже цари жили в деревянных теремах, а для монастырей строили каменные корпуса… Идеология, наука, даже статус самого царя – всё держалось именно на церкви. И при этом они не смогли сохранить своего единства! Произошел раскол – бессмысленный и беспощадный. Это была катастрофа пострашнее 1917 года. Мы ведь, казачки, почти все – из староверов. И Петру ничего не оставалось, как загнать церковь под лавку. Всех подчинить своей власти. Вот тут и начались противоречия… Но это долгий разговор, Иван Николаевич.

– Долгий. Тут и университетского курса по истории не хватит.

Курпатов засмеялся:

– Да, понимание приходит только с опытом. В старости. А я уже почти старик. Хотя ещё сижу в седле молодцом. Ну, вы видели… Хотите коньячку? Присоединяйтесь.

– Не могу. За рулём, а дорога предстоит тяжёлая…

– Понимаю. Настаивать не стану.

Курпатов хлопнул стопку коньяку.

– Ну, давайте, товарищ Пронин, вываливайте свои ненавязчивые вопросики. А я отвечу. Вполне честно, между прочим, вполне честно…

Буфетчица принесла Пронину лимонной воды в длинном стеклянном бокале. Он утолил жажду.

– Вы, как всегда, угадали, дорогой подполковник. Вопросики у меня действительно есть… А по существу – один вопрос. Но бо-ольшой. Даже тучный. Вы знаете генерала Бхутти?

Курпатов поморщился:

– Никогда не стремился узнать его поближе. Обыкновенная египетская морская свинья. Обычно из этой страны к нам прибывают морские свинки, а этот – свинья земляная.

– Выразительная характеристика, – усмехнулся Пронин. – А Реза-хан доверял ему?

– Не думаю. Считал профессионалом – это да. В Иране не хватает дельных генералов, которые хотя бы могут отличить танк от самоходки. На этом уровне Бхутти действительно профессионал. Но шах знал, что египтяне продажны. Между прочим, во время войны с англичанами они это продемонстрировали во всей красе. Ни один выстрел не прозвучал со стороны войск, которыми командовали Бхутти и его соплеменники. Сразу под лавку спрятались, сукины дети. Великого шаха они предали даже не за деньги – за страх. А теперь… Я знаю, что тебя интересует. Ничего, что на «ты»? Мы уже, кажется, пили на брудершафт… – Пронин кивнул. – Теперь он на жаловании у американцев. Продаёт себя подороже. И будет продавать, пока его не пристрелят, как свинью. Свои же, скорее всего. А, может, и ты. Стрелять ты умеешь.

– Это не входит в мои планы.

– А что входит?

– Уничтожить Бхутти морально. А заодно и его покровителей.

Курпатов присвистнул:

– Задачка не для школяров. Но я всецело на твоей стороне. Без этих янки в Иране воздух станет чище. Достаточно нам англичан и русских. Хотя, я знаю, вы теперь все союзники! Великая коалиция! А знаешь, как я называю эту вашу коалицию? Карточный домик!

Курпатов налил себе ещё стопку и без промедлений выпил.

– Вы всё равно перегрызётесь. Американцы с русскими не уживутся. Если, конечно, в Вашингтоне не победит большевистская революция, – Курпатов хохотнул. – Но на это, наверное, даже товарищ Молотов не рассчитывает. А Сталин тем более. Я уважаю Сталина за практицизм. Мне кажется, этот человек не живёт иллюзиями. Хотя я никогда не видел его вблизи, не разговаривал с ним… А ты?

– Всякое бывало. Но на брудершафт мы не пили.

– Понимаю, понимаю. Не обо всём ты имеешь право рассказывать подвыпившему иранскому полковнику. Но я продолжаю. Теперь про англичан. Их время уходит. Черчилль, конечно, прыткий малый. И сделал правильную ставку в самом начале войны – против Гитлера. Его, в отличие от Чемберлена, никто не посмеет упрекнуть в сговорах с фашистами… Он всегда был против коричневых. Хотя и вас, большевиков, не любил пуще смерти. Мы всё помним. И времена Гражданской войны не забыли.

– Сейчас мы союзники. И Черчилль первым прилетел в Москву.

– Как же, помню, это было в первую фронтовую зиму. Так вот. Этим он немного продлил жизнь своей империи. Но она все равно развалится. Закончились британские времена. Они сами вырастили себе мощного конкурента, который уже не желает плясать под английскую дудку. Да и Москва после войны будет сильнее Лондона. Сталин наверняка обзаведется сателлитами по всему миру. Будет готовить коммунистическую революцию. Аккуратно, без спешки. Правильно?

– Дорогой подполковник, не слишком ли далеко вы заглянули? Гитлеровцы еще не изгнаны даже за пределы Советского Союза…

– Их дело табак. После Сталинграда они смогут только огрызаться. Это я тебе говорю как военный человек. Вы переиграете их и по части промышленности. Да и по части дипломатии. Кто сейчас остается в команде Гитлера? Ну, кроме завоеванных государств? Венгрия и Румыния? Да. Болгария? Стрелять в русских они не хотят. А после Сталинграда уж точно ни одному монарху, ни одному фюреру не удастся поставить их в строй и бросить в Россию. Эти братушки сразу перебегут к Сталину, забыв обо всех наших ссорах и противоречиях. Ведь царь по-глупому потерял Болгарию, отдав там инициативу немцам… Кто еще?

– Япония, – подсказал Пронин.

– Да, Япония. Как я мог забыть! Думаю, Гитлер сейчас сам не рад, что получил такого союзничка. Ведь именно из-за узкоглазых в войну всерьёз вступила Америка. И не успокоится, пока все эти коричневые режимы не исчезнут. А иначе янки бы отсиживались до самого конца бойни. К тому же Япония увязла в Китае – и Сталин этим воспользуется. Вот увидишь, Китай станет союзником Советского Союза. И никаких японцев там не будет. Кто ещё? Италия? Да, сотни тысяч итальянцев воюют сейчас в России. И погибают. Именно поэтому власть Муссолини висит на тонкой ниточке. Турция могла бы стать союзником Германии, ударить Россию с тыла, прорваться к бакинской нефти. Но испугалась! Сначала выжидала, а потом, после Сталинграда, просто испугалась. А что касается ваших союзников – пока вы вместе. Скоро они начнут активно воевать в Европе, откроют Второй фронт. Потому что просто испугаются, что Сталин завоюет всю Европу. А потом вы перегрызётесь. Вы, коммунисты, никогда не найдёте общего языка с Лондоном и Вашингтоном! Они всегда будут готовить вам могилу. Ведь у них всё зависит от крупного бизнеса… А вы его у себя выкорчевали.

Пронин расхохотался:

– Вы рассуждаете почти как газета «Правда» или наш «Краткий курс истории ВКПб».

– А что? Железная логика. Я ведь эту книгу внимательно читал. Даже конспектировал.

– Расскажете мне что-нибудь ещё про Бхутти? Завтра мы подготовим ему ловушку…

– А что о нём говорить? Бейте эту сволочь, макайте его лицом в дерьмо. Я вам только аплодировать буду. Да и шах вас поддержит. И Перон. Все козыри на твоей стороне, Пронин. Действуй. А я, если представится возможность, поддержу тебя в разговоре с шахом. Я, представь, такую услугу тебе уже оказывал и не раз. Заметь, без всякой вербовки. От чистого казачьего сердца.

Пронин раскланялся с Курпатовым, к которому относился уже почти как к приятелю, – и направился в кабинет Перона.

Уж такова специфика работы разведчика – нужно быстро приживаться на новом месте, улыбаться, со случайными спутниками общаться как со старинными друзьями. И при этом – не терять стержня. Не путать тактику со стратегией.

– Как у вас? – спросил он Перона деловито, как своего сотрудника.

– Действую потихоньку по нашей с вами канве. Репортеры туда уже направлены. Будут жить первые сутки тихо, незаметно. А потом появятся неожиданно. И весь банк будет наш.

– Отлично.

Перон обо всем рассуждал как будто играючи. Пронин предполагал, что он увязался в Иран за своим другом Мохаммедом во многом из азарта и авантюризма – ему хотелось своими интригами перевернуть эту страну, а заодно и поучаствовать в мировой истории. И Пронин предоставил ему такой шанс. Ведь укрощение американцев – это уже высшая лига политики.

Сегодня Пронин в своем «Мерседесе» наездил километров 50 по одному Тегерану. Немало по тем временам! Теперь его путь лежал к Рябинину, в штаб военной базы Красной армии.

– Иван Николаевич, что это ты такой сегодня взбаламученный? – картинно удивлялся Рябинин.

– А ты перед операцией спокоен, как удав? Не верю!

– Так, кажется, говорил своим актерам Станиславский?

– Вот именно. А нам сегодня предстоит отрежиссировать пьесу почище любой мхатовской. Да ещё и под открытым небом. Твои ребята готовы?

– Они всегда готовы.

– А кто следит за курдами? Что сообщает?

– Надёжный парень. Там всё идёт по плану. Эдеб чётко следует твоим инструкциям. Курды потихоньку разбредаются по своим деревням и лежбищам. С Эдебом останется человек 70.

– Ого! Даже меньше, чем я ожидал. Но нам это удобно. А Скоулзу позора больше.

– То-то и оно.

…В это самое время Скоулз объявил сухой закон. Для себя и своих соратников включая Альвареса. Отныне – ни капли вина! Шесть американцев во главе со Скоулзом собирались продвигаться к турецкой границе в штабе армии Бхутти. Он говорил:

– Парни, в любой момент вы должны быть готовы к предательству этого египетского слона. Он туповат, но коварен, хотя и по горло завис в наших долларах. Всё может быть. По нашим сведениям, там курдов тысяч 80–100. Вооружены они были неважно. Такие сведения мы получали ещё недавно. Но после этого там вертелся Пронин… Боюсь, что он организовал поставки оружия в эту банду.

– А где сейчас Пронин? – спросил белёсый улыбчивый лейтенант.

– Возможно, он там, в курдском лагере. Готовит нападение… По сведениям Альвареса, послезавтра они намерены перейти турецкую границу, а мы остановим их завтра! Разобьем Баязиди – займёмся и Прониным. Он от нас не уйдет. Этот торговый представитель заигрался. Готовит войну с Турцией! Когда этот факт будет доказан – мы получим и ордена, и деньги, и подкрепление. Иран станет американским. Русским дадут пинка под зад, а заодно и британцам.

– Он профессиональный разведчик, этот Пронин? Или просто мутит воду? – спросил немолодой одышливый американец, давний соратник Скоулза.

– Странный вопрос, Джек. От тебя не ожидал такого. Конечно, он чекист. Этим сказочкам про торговлю может поверить только молокосос-шах. Но я должен отдать ему должное – это крепкий профессионал. Он быстро освоился в Иране, не только приблизился к шаху, но и проник на нашу базу… Да и с Баязиди в принципе он работает умело. Крайне умело. Поэтому и нам нельзя терять время. Если промедлим – он устроит в Турции шумную провокацию. Чем это нам грозит? Стамбул сейчас отвернулся от Берлина и повернулся в сторону Вашингтона. Это важно для нас. И они считают нас своей защитой от курдского нападения. А если Пронину удастся это нападение – последствия просчитать нетрудно. Стамбул встанет в позу обиженного. Прервёт военное сотрудничество со Штатами. А виноватыми окажемся мы. Нас просто спишут в архив. И это в лучшем случае. Есть ещё вопросы, парни?

Его команда молчала… Но в глазах своих сотрудников, прошедших огонь и воду, Скоулз увидел если не страх, то опасения. «Ничего. Как начнется охота – этот мандраж пропадет», – подумал он, отправляясь в свою спальню. Он отвёл себе два часа на отдых. В коридоре его ждал Альварес – слегка подвыпивший и беззаботный.

– Собираетесь завтра проветриться?

– Да. Вместе с армией генерала Бхутти, – без затей ответил Скоулз.

– Надеюсь, это не столь секретная операция… Я тоже хотел бы…

– А, валяй. Поспи немного, а через два часа встречаемся здесь – и вперёд.

Скоулз не боялся Альвареса. Он и так слишком много знал, и в случае любого эксцесса его следовало убрать. А в открытом бою он может пригодиться… Парень опытный в таких делах.

…Бхутти нужно было подняться в четыре часа утра – и от нервного напряжения он почти не спал. Подремал только часа полтора, заставляя себя на время забыть о завтрашней операции. С утра – ни с кем не общаясь, проглотил завтрак, выпил тройную порцию кофе.

Войска были готовы к броску. Новенькие американские грузовики уже скворчали. Бхутти занял место в бронированном «Форде» – вместе с двумя адъютантами. Один из них – Саддак – служил с ним ещё с египетских времён. Он даже был дальним родственником генерала. Один клан – это не шутки, особенно на Востоке! Второй – Рухами – с юности был выдвиженцем Реза-хана. Адъютантом Бхутти он служил уже лет десять, держался за это тёплое место, потому что энергичной работы не любил. Недавно, по представлению генерала, он получил от шаха крупную премию…

– Едем, – Бхутти, как всегда, не баловал соратником многословием.

– Да поможет нам Всевышний, – задумчиво и тихо сказал Саддак.

– На сотом километре нас ждёт этот американец, – доложил Рухами. – С ним человек десять агентов и два взвода солдат. А с севера в точку Х пойдут наши танки.

– Я знаю, – Бхутти раздражённо отвернулся. Ему не хотелось ни общаться, ни даже глядеть на своих офицеров. В окно он видел вереницу грузовиков с иранской пехотой, которая двигалась туда, к турецкой границе, к курдскому лагерю. Он с детства ненавидел османов. Мечтал о полной свободе Египта. Потом, на его глазах, распалась Османская империя. Потом в Египте стали хозяйничать британцы. В это время Бхутти – молодой офицер, потомственный военный – и оказался в команде Резы-хана. Служба в Иране казалась перспективнее. Возможно, он и ошибся с выбором… Египтяне потом много воевали, прогнали британцев… Наверное, ему удалось бы выдвинуться и на Родине. Но и здесь, в Иране, он стал генералом. А теперь, с помощью американцев – ещё и богатым человеком. Но его смущало, что он невольно помогал туркам… Лучше бы дать этим безумным курдам пустить турецкую кровь. Зря американцы втравили его в это… Но что делать? – жирный куш приходится отрабатывать. Дело в принципе абсолютно безопасное. Кто может заступиться за курдов? Русские? Но они не ожидают нашего нападения. Разведка сообщала ему о перемещениях войск Красной армии в Иране. Ничего подозрительного в последние дни не было. Конечно, они будут недовольны этой операцией. Но помочь курдам не успеют… Но вот уже и сотый километр. Тот самый. Американцы уже на месте. Зрение Бхутти ещё не подводило. Он заметил Скоулза. Тот стоял возле высохшего дерева вместе со своим испанцем. Они беспечно покуривали. Им-то что. А он как-никак генерал шахской армии. И начал такую операцию без приказа его величества…

– Сходи, поприветствуй этих, – сказал он Саддаку.

Тот резво выскочил из машины и подбежал к Скоулзу. Американец кивнул ему. Руки не протянул.

– Что, начинаем? – Альварес потирал руки.

– Их лагерь в двадцати пяти километрах отсюда. Мы пойдём в арьергарде. Передавайте привет генералу. И пускай не нервничает, всё идёт как по нотам. Вперёд выслать разведгруппу. У них, вероятно, выставлена охрана на подходе к лагерю. Есть вопросы? – буднично говорил Скоулз Саддаку, глядя куда-то в сторону. Адъютант отдал ему честь и вернулся к машине.

– Едем, – снова неразговорчиво буркнул Бхутти.

«Черт возьми, этот американец совсем не хочет рисковать… Но я должен был это предвидеть и предвидел. Мы могли бы и вообще обойтись без них».

Группа разведчиков из армии Бхутти сходу атаковала сторожевой пост курдов, расположенный в деревянной башне, которую когда-то использовала пожарная команда.

Автоматчики ворвались в башню. Там дымился очаг. Видно, жарили мясо. Но на посту был обнаружен лишь один старик. Причем не курд, а, судя по всему, иранец. Он объяснил им, что люди здесь были, но ещё позавчера ушли, потому что начинается большой поход против турок. Вскоре об этом было доложено генералу, а заодно и Скоулзу.

«Неужели мы опоздали – и они уже в походе? Скверно, – подумал американец. – Впрочем, показания старика подтверждают главное. Курды готовят наступление. Видимо, они подмели все силы под метёлку».

– Едем, – снова сказал Бхутти. Километра через два они остановились. Вот холм. Пронин тоже знал про этот холм и был уверен, что Скоулз и Бхутти здесь остановятся. Они забрались на высоту. Оттуда даже невооружённым глазом были видны очертания курдского лагеря, раскинувшегося на несколько километров. Всё выглядело натурально.

Скоулз долго смотрел в бинокль. Видел даже копошившихся людей. Горели десятки очагов. Он заметил даже самоходки – видимо, советские. Вокруг них тоже копошились курды. Всё это в точности напоминало приготовление к большому походу.

С самодовольной улыбкой он посмотрел на Бхутти.

– Теперь, мой друг, вы видите, что я вас вызвал вовремя. Мы возьмём их тёпленькими. А доказательства наверняка найдутся у них в штабе – карты, приказы… Они готовят агрессию против соседней страны. Шах наградит вас после этой операции. А мы – тем более.

И вот Бхутти отдал приказ – окружать лагерь, а затем атаковать, перекрыв курдам пути к отступлению. Скоулз присоединился к нему – их машины теперь стояли рядом.

– Не тяните, генерал, пора ударить по ним главными силами! – крикнул в окно американец.

– Отдавай приказ. Атаковать. С флангов и по центру, тремя отрядами, – сказал Бхутти Саддаку.

– Слушаюсь, мой генерал.

Адъютант выбежал из машины. Отдал честь полковнику, который ехал в оранжевом джипе. Тот что-то закричал по-персидски своим воинам. И началась потеха.

Бхутти со Скоулзом уже беседовали на свежем воздухе.

– Они в капкане. На всё про всё хватит сорока минут. Думаю, их основные силы уже обезврежены, – сказал Бхутти.

– Сорок минут – много. Через двадцать минут мы должны въехать на белом коне к их штабу. У меня в машине репортёр с фотографом. Завтра утром всё будет в прессе.

– В этих ваших делах я ничего не понимаю. Мое дело – война.

– И вы всё подготовили превосходно, генерал.

Скоулз с Альваресом выкурили по две сигареты, болтая о чем-то постороннем. Бхутти отсиживался в машине. Слышались выстрелы и даже взрывы. Никто из нападавших иранцев не отступал. Видимо, всё шло как по маслу.

– Ну что, генерал, едем?

– Подождите. Мне должны доложить, что дорога расчищена. Извините, господин Скоулз, но это сфера моей ответственности.

– Перестраховщик, – шепнул Альварес американцу.

Тут к генеральской машине подбежал иранский офицер в сопровождении двоих солдат.

– Господин генерал, разрешите доложить!

– Докладывай, лейтенант.

– Лагерь занят нашими частями. Их командование арестовано. Полковник Саджади ждет вас в курдском штабе. Штаб мы заняли пятнадцать минут назад.

Бхутти улыбнулся – впервые за эти дни.

– Теперь поняли, чего я ждал? – крикнул он Скоулзу. – Едем! Поедем на малой скорости. Лейтенант, побежишь впереди моей машины, будешь указывать путь к штабу.

Четыре машины двинулись в курдский лагерь. В первой ехал Бхутти, во второй – команда Скоулза, в третьей – сам Скоулз. В последнем автомобиле разместились репортёры, которых сопровождал офицер американской разведки, еще один человек Скоулза.

Ехать пришлось недолго. Лейтенант замахал руками, приглашая их выйти.

Бхутти с двумя адъютантами по бокам важно направился к двери в двухэтажный каменный дом.

– Вот здесь был штаб Баязиди, – доложил лейтенант. Бхутти многих своих офицеров знал в лицо, но этого, кажется, видел впервые.

– Как твоя фамилия, Пахлеван? Бегаешь хорошо, наградим тебя.

– Лейтенант Реза Минучихри.

– Хорошее имя носишь, имя старого шаха. Я служил ему. И ты хорошо служишь.

Бхутти солидно, с ощущением собственного достоинства, переступил через порог. За ним прошел Садак. За ним – Рухами. Следом за ними – двое американцев с автоматами, и в самом конце процессии – Скоулз. Замыкающим в этой процессии был высокий калифорниец – личный телохранитель Скоулза.

Альвареса американец оставил возле машины.

Бхутти о чем-то перешучивался с Садаком, шагая по темному коридору: «Ну и штаб у них, настоящая лачуга для нищих» – «Но пахнет порохом. Здесь недавно стреляли» – «А как же? Взяли с боем».

Скоулз почувствовал прилив тревоги. Он не слышал торжествующих криков иранцев. По идее они должны были праздновать победу… А тут – тишина. Но вот они вошли в зал, пропахший порохом. Зашторенные окна, кромешная тьма. Садак зажег спичку.

– Где у них тут документы? – зычно спросил Бхутти.

И тут как по команде ярко вспыхнули керосиновые лампы – дюжина, не меньше.

На стуле сидел человек, которого Бхутти как-то видел во дворце, а Скоулз узнал сразу.

– Ну что, друзья? Операция прошла безупречно? – спросил их Пронин даже без насмешки. В это время Садак – а человеком Перона в окружении генерала оказался именно он – приставил ствол к спине Скоулза.

Вдоль стен стояли советские автоматчики – человек восемь. Скоулз отлично увидел их в дрожащем свете керосиновых ламп.

– Прошу учесть, что всё ваше воинство окружено. И будет уничтожено по первому моему знаку. А те, кто атаковал лагерь, – уже обезврежены. Но перед этим наши репортёры сфотографировали их для прессы. Нападение на мирный лагерь, в котором даже ста человек не было… Без приказа шаха – какой позор для командующего армией. И для тех, кто его в это дело втянул.

Бхутти опустил голову. Красноармейцы без лишней суеты, но быстро и аккуратно разоружили и его, и остальных иранцев и американцев, кроме Садака.

– Значит, курды Эдеба уже в Турции… – сказал Скоулз.

– Вряд ли. По крайней мере в мои планы это не входит. А вы, Скоулз, о дальнейшем узнаете из газет, потому что из Ирана вас выдворят. И чует моё сердце, что организации «Дарий Великий» скоро придёт конец…

– А не слишком ли много вы… – визгливо начал Скоулз. Но Садак плотнее надавил стволом ему в спину, и американец замолчал.

– Вам, господин Скоулз, я не рекомендую затевать споры. Тогда я не дам ход делу об убийстве американского офицера, который стал невольным свидетелем ваших нелегальных финансовых операций с иранцами. Вы же самого министра втянули в коррупционную схемку… Ваш лейтенант поплатился за это жизнью… Честный был парень, вы должны гордится, что в Америке есть такие офицеры. Материалы по этому делу собраны. Но я готов навсегда оставить их в своем сейфе… Это единственный компромисс, на который я сегодня готов.

Скоулз побледнел, его била мелкая дрожь. Крайне неуютный оказался этот курдский штаб!

Их вывели на свежий воздух. Там действительно сновали репортёры – советские и иранские. Они общёлкали их с разных ракурсов. Красноармейцев в лагере было немного: для спектакля и арестов хватило человек двухсот.

– Пронин! – крикнул Скоулз. – Пару слов наедине.

Иван Николаевич отошёл в сторону и рукой поманил Скоулза. Садак опустил пистолет.

– Ну что, товарищ Пронин, празднуете победу? Признаю, что вы обвели меня вокруг пальца. Браво! Как профессионал, не могу не восхищаться вашей выдержкой. Спектакль вы организовали отменный. И, видимо, ваши шашни с Пероном не прошли даром… Садак ведь работал на него? – Пронин кивнул. – И, конечно, не только он. Я должен был догадаться о чем-то подобном… Пьяные откровения Альвареса – это тоже ваша задумка? Ну, тут вы меня не купили. До конца я ему никогда не верил. Дело в том, что наш центр передавал информацию, что вы с курдами готовите диверсии на территории Турции… Им не поверить я не мог. Это был приказ с самого верха.

– Вы же понимаете, Скоулз, что я работаю не один…

– К чёрту подробности, я хочу сделать вам деловое предложение.

– Внимательно вас слушаю, Скоулз.

– Мы с вами оба офицеры спецслужб. Сегодня – разведка, завтра – контрразведка. Так?

– Примерно так.

– Жалованье у нас скромное. У вас, я полагаю, еще скромнее. Социализм, равенство, я об этом наслышан.

– Очень хорошо. Равенство – великое дело.

– Великое. Но не доходное. А у меня есть средства. И у меня, и у людей, которые меня сюда послали.

– А вас послало не только государство?

– Не только. Не будьте наивным, Пронин, у нас многое решают те, о ком вы знаете по карикатурам из газеты «Правда». «Воротилы с Уолл-стрита». Так вот. Я предлагаю вам контракт на три года. Полмиллиона долларов в год. Всё будет составлено лучшими юристами. Хотите – вашими, хотите – иранскими. Тот же Перон вам охотно поможет.

– И что я должен делать?

– Внушите вашему руководству, что огласка этого дела только повредит вам. Дайте мне спокойно отсюда уйти. Без скандала. Дайте спокойно доработать в Иране. Не трогайте Бхутти. Он отойдёт на свои прежние позиции, а этот поход мы представим как обыкновенные учения. Вам нетрудно будет убедить Перона и шаха в том, что его величеству выгодно представить дело именно так. И помните – полмиллиона долларов в год. Долларов! Вы представляете, что это за сумма?

Пронин наморщил лоб – как будто что-то пересчитывал в голове.

– Подумайте, подумайте, – повторял Скоулз, вытирая пот со лба огромным, но уже несвежим клетчатым платком.

– А что тут думать? Завтра вас выдворят из Ирана, и весь сказ. Шах таких выкрутасов не прощает. А я выполнил задания своего руководства. Не волнуйтесь, миллионы останутся при вас, я всю жизнь без них обходился и ещё обойдусь. А сейчас прошу вас вернуться в строй. Процедуру обыска для арестованных ещё никто не отменял. А мы сейчас действуем по указу шаха.

– А что будет с моими людьми?

– Вы наши союзники. Я гарантирую вам жизнь, всем. Но Иран вам придётся оставить.

– Может быть, вы захотите выдворить и всю армию генерала Бхутти? С вас станется, товарищ торговый работник Лубянки!

Пронин победно улыбнулся, почти без брезгливости взял Скоулза за руку и повёл за собой. Они поднялись на небольшой холм, с которого было отлично видно весь курдский лагерь.

Повсюду дымились казаны. Русские, курды и иранцы вместе варили сочный плов и угощали друг друга – как на празднике. Многие компании уже расположились прямо на земле – и сосредоточенно поедали любимое лакомство. Скоулз заметил среди них воинов генерала Бхутти… Они за обе щеки описывали плов.

– Мы приготовили для иранских друзей угощение. Разве солдаты виновны в преступлениях генералов и тайных агентов? Десять, пятнадцать, от силы двадцать преступников, они будут наказаны. А остальных мы просто угощаем отличным пловом. Варить начали как раз к вашему приходу. И вы знаете, я не слышал, чтобы среди иранских солдат хотя бы кто-то отказался преломить с нами хлеб…А что касается Бхутти… Такого генерала в иранской армии больше нет. Уж тут вы можете не сомневаться. Шах таких вещей не прощает. Так что с господином Бхутти можно попрощаться.

Насчёт шахского гнева Пронин не преувеличивал. Вечером Пехлеви объявил Скоулза и еще десять американцев из его команды персонами нон-грата. В утренних газетах вышли репортажи о попытке провокации, которую готовили на турецкой границе американцы и ряд предателей из числа иранских офицеров. Скупые сообщения об этом событии прошли и в советской, а также в турецкой прессе.

В тот же день Скоулз был уволен из американской армии. Иранцы, а также союзники получили официальные письма от администрации США со словами сожаления. Они объявили случившийся инцидент недоразумением и преступной инициативой распоясавшегося офицера. В СССР зарождавшийся конфликт между союзниками спустили на тормозах. У Сталина сохранились добрые отношения с Рузвельтом, в их переписке никак не отразились события на границе Ирана с Турцией. Но влияние американцев в Иране превратилось в пыль – и шах долго приходил в ярость при любом упоминании Соединенных Штатов.

Бхутти и весь его штаб, кроме Садака, оказались в темнице. Шах настаивал на расстреле предателя. Перон не возражал. Пронин посоветовал было выслать его в Египет, но при дворе Пехлеви это предложение популярности не получило.

Секретный поезд

Пронин с Альваресом имели право отдохнуть денек-другой. Даже от шаха и его двора. Оказавшись на пронинской вилле, они заказали ужин из ресторана, и, хотя курьер прибыл всего лишь через час, дождались его с трудом. Так хотелось спать! И все-таки они дождались тёплых лепешек с бараниной и луком, запили всё это кисловатым вином – и разлеглись по кроватям. Давно Пронин не спал так долго! Он проснулся через девять часов, выпил воды – и, услыхав из соседней комнаты басовитый храп Альвареса, снова уснул часа на три.

Вокруг него крутился Шарик. Колотил хвостом по ножкам стульев, несколько раз забирался на кровать и облизывал Пронину лицо, но Иван Николаевич не просыпался. Пришлось Шарику прыгать в окно, прямо в кусты. Ведь он был воспитанным псом – и ни за что бы не превратил в уборную виллу своего хозяина…

Скоулз уже отбыл в США, а Бхутти спешно приговорили к расстрелу… «И еще благодарите Всевышнего, что вас не вздёрнут. Только потому, что я всегда военных что?!» – сказал ему Пехлеви. Али-хан, краснея от страха, докладывал шаху о том, как он искореняет в армии «американскую крамолу». И молил Всевышнего, чтобы не вскрылись махинации с закупками военной техники… Но Пронин не знал об этом, хотя мог бы и догадываться.

Вдоволь выспавшись, они с Альваресом с наслаждением пили чай из тончайшего шахского фарфора. Она долго молчали. Тишину нарушил нетерпеливый испанец:

– Хорошо мы их!

– Что да – то да, – от долгого сна Пронин говорил хрипловато. – И главное – без потерь. Для наших ребят эти иранские войска – пустяк. Научились воевать. Это сейчас повсюду чувствуется. Сразу всех отрезали, разоружили. Ста человек хватило на всё про всё…

– Сколько дней мы отдыхаем?

– Вторые сутки пошли.

– Черт возьми, Шарик! – Пронин вспомнил, что сквозь сон он чувствовал его дыхание. Чувствовал, как пёс вертелся вокруг кровати. Значит, в конце концов он сиганул в окно. Что ж, вполне разумно. Пронин выбежал в сад, присвистнул – и Шарик тут же оказался у его ног, весёлый и преданный.

– Ну, пошли домой, покормлю тебя…

Пес понимал хозяина с полуслова.

В сенцах, в полутёмной комнатёнке Пронин налил ему в миску молока, бросил кость с крупными мясными ошметками. И Шарик немедленно занялся своим завтраком…

Только после этого Иван Николаевич вернулся к Альваресу, который совсем забыл про собаку и теперь даже покраснел от стыда…

– Нашелся Шарик?

– Уже сыт и счастлив.

Пронин снова уселся на своё место и не спеша разрезал на куски большое красное яблоко.

– Закусывай чаёк. Кстати, ты спал чутко? К нам никто не рвался?

– Слышал сквозь сон какой-то стук. Чёрт его знает, что такое. Может, от шаха посланники? Наверное, наградить тебя хотят.

– Возможно. Я тоже слыхал. Но сил не было подняться. И сон был глубокий, как самый тёмный колодец.

И тут они снова услышали стук в дверь. Робкий, застенчивый стук.

Альварес встал, сделал несколько косолапых шагов, открыл дверь.

На пороге стоял сержант Красной армии – бравый, подтянутый, как будто с плаката.

– Посылка для товарища Пронина от полковника Рябинина.

Он поднял с земли громадную коробку, задвинул её в дом, отдал честь.

– Виноват, побеспокоил! – и зашагал к своей машине.

Пронин водрузил коробку на стол, раскрыл ее. Иранские фрукты, несколько больших пачек советского шоколада.

– Что это Рябинин тебя, как невесту, подарками обхаживает? Ещё бы букет тубероз послал, – съязвил Альварес.

– Не торопись, – Пронин поднял пакет с персиками и заметил на дне коробки связку книг. – Вот нам и чтение прислали! Это были три книги. Из них две – абсолютно одинаковые. «Сын полка» Валентина Катаева и два экземпляра «Капитанской дочки» Пушкина. Детгиз, 1941 год. Пронин уверенно открыл 45-ю страницу. Там обнаружилась закладка. Не простая, а с какими-то странными цифрами и знаками.

– Мне выйти? – Альварес всё понял.

– Можешь остаться. Не мешай только.

Конечно, это была шифрограмма. И Пронин быстро её прочитал, заглядывая в книгу Катаева.

– Ну что, дорогой друг. Доложу я тебе, сейчас у нас начнётся интересная жизнь.

– А до этого была скучная?

– До этого была сумасшедшая, а сейчас начнётся интересная. Сюда приезжает… – Пронин осекся, но продолжил. – Впрочем, никакого секрета тут нет. В Тегеран приезжает товарищ Сталин. Дело в том, что скоро здесь состоится конференция Большой Тройки – и наш Верховный решил заранее познакомиться с шахом. Визит будет краткий. Сталина есть кому охранять. Но и для нас имеется задание. Завтра выезжаем в один милый городок. Будем там встречать поезд. Так что каникулы наши завершились. Сегодня вечером надо будет нанести визит шаху. А то во дворце нас уже, наверное, невежами считают.

– Иди один, мне ещё нужно прийти в себя.

Пронин надел свежий костюм, повязал галстук – синий с золотыми крапинами. Во дворце его действительно встречали как триумфатора. Сначала он заглянул к Сурие.

– Я слышала, я всё знаю. Ты раскрыл целый заговор! И все-таки сильно рисковал.

– Да, честно говоря, не больше, чем каждый день в Иране. Расскажи, что за эти дни случилось у тебя? Не поссорились с шахом?

– Арзу уехала. Посчитала себя третьей лишней. Что касается шаха – оглядись и вопросов не возникнет.

Действительно, по всей комнате были расставлены вазы с внушительными букетами.

– Как в ботаническом саду! – улыбнулся Пронин, вспомнив об одном своём старом московском приключении. И со спокойной душой покинул Сурию, направившись прямиком к шаху.

Редкий случай – Мохаммед в эти часы работал в своём кабинете, восседая в высоком кресле за письменным столом. Ему доложили о визите Пронина.

– Немедленно впустить моего друга!

Он встретил Ивана Николаевича с царскими почестями. Обнимал его, сажал на лучшее место, угощал кофе из собственных рук…

– Вы снова спасли честь Ирана, мою личную честь. Как я хотел бы видеть вас в своем окружении на вечные времена… Знаю-знаю, вы любите Россию и никогда с ней не расстанетесь. За это я вас и уважаю… Как видите, у нас хватает предателей. В том числе в генералитете. Мой отец был слишком доверчив. Он пытался всеми силами усилить и увеличить армию, набирал непроверенных людей… Они служили ему. И он не всегда замечал их двойную игру. Он считал военных прямолинейными и бесхитростными. Видит бог, я никогда не доверял Бхутти. Мы с Пероном не случайно держали в его окружении Садака, которому дополнительно приплачивали из казны. Ну, вы понимаете.

– Понимаю.

– Но Садак не заметил переговоров Бхутти с американцами… Его разоблачили только вы.

– Садак здорово помог нам на последнем этапе. Когда нужно было заманить баранов в ловушку.

– Знаю-знаю, он принял посильное участие в спектакле. Нам ещё здорово помог этот молодой лейтенант, человек Садака, как его…

– Реза Минучихри. Он в самый последний момент помог нам заманить эту весёлую компанию в ловушку. Это Садак хорошо предложил…

– Они оба получат повышение. А вас, господин Пронин, ждёт награда. Не сомневайтесь, щедрая. Но, представьте, я сегодня хотел бы поговорить с вами не об этом. Думаю, вы догадываетесь…

– Кое-какие сведения имею…

Шах сразу стал называть вещи своими именами…

– Я понимаю, что вы будете встречать товарища Сталина, будете общаться с ним. Но для вас это привычное дело. А для меня – дебют на таком уровне. И я волнуюсь, как студент перед экзаменом. Что бы вы мне посоветовали? Как принимать маршала Сталина?

– Товарищ Сталин коммунист, он не любит роскошь. Комнату лучше обставить по-солдатски. Простая кушетка, одеяло. Стол, табурет. Графин с водой – прохладной, но не очень холодной. Бумага, отточенные карандаши. Вот это добро разложите повсюду. Товарищ Сталин это любит… Подарки он воспримет как уважение к нашей стране. Лично ему они не нужны, но определенную роль сыграть могут.

– А манера общения? Как произвести на него благоприятное впечатление?

– Товарищ Сталин не выносит, когда его боятся. Есть у него такая особенность… Не терпит он и долгих церемоний. Тут лучше ограничиться короткими беседами по душам – возможно, за ужином. Лучше всего говорить предметно, со знанием дела. Простой обмен любезностями может наскучить вождю. Поэтому будьте готовы к разговору с цифрами… Постарайтесь заранее приготовить пару шуток. Товарищ Сталин высоко ценит чувство юмора.

Шах вслушивался в каждое слово Пронина, а кое-что даже занёс в свой блокнот.

– Замечательно! С вашей помощью я как будто уже лично познакомился с товарищем Сталиным…

Пронин скептически пожал плечами:

– Товарищ Сталин гораздо сложнее. И вообще-то быть полностью готовым к беседе с ним не способен никто. Даже соратники, знающие его с юности. Но о некоторых основах политического стиля я вам рассказал.

– Москва просила, чтобы мы не устраивали шумных многолюдных встреч. Поезд прибудет тайно. И моя встреча с маршалом Сталиным пройдет келейно. Время всё-таки военное…

– Именно поэтому мне и придётся сопровождать товарища Сталина в путешествии по Ирану.

Шах оказал Пронину немыслимую честь: он проводил его до машины. ёвсе вокруг низко кланялись его величеству – а получалось, что и Пронину. Военные отдавали им честь. На прощание Пронин элегантно поклонился шаху и сел за руль. Путь ему предстояло проделать долгий – к станции Джульфа–Иранская. Этот городок разделен на две половины: советскую и иранскую. Там – наша усиленная погранзастава. Да и по дороге уже расставлены посты красноармейцев – в том числе переодетых под местных жителей.

Там, в Джульфе, на иранской половине, сталинский поезд должен был остановиться на двадцать минут. Но когда это произойдёт – не знал никто. Секретность распространялась даже на охрану, а отчасти – и на самого Берию. Сталин мог в любой момент внести коррективы в график своего маршрута… Ясно было только одно: что поезд будет в Джульфе не раньше 12-го октября. Пронин был готов ожидать секретный поезд хоть трое суток… На лавочке, на завалинке, под платформой – где угодно. И даже хорошо, что Альварес не проявил любопытства. Всё равно он не имел права брать его на этот поезд… А обижать испанца не хотелось. Да и Шарика он как-никак покормит и выгуляет. Всё польза.

В багажнике у Пронина имелся запас бензина в канистрах. Должно было хватить на весь маршрут – около 800 километров. Только бы обойтись без неожиданностей… Там, в поезде, товарищи, они поддержат.

Через сотню километров после Тегерана началась уже привычная Пронину иранская нищета. Редкие деревушки, вросшие в землю дома, в каждом из которых ютились семьи человек по 20, а то и больше. От грудных младенцев до больных стариков. Впрочем, старели иранцы рано. Иной раз кажется, что перед тобой глубокий старец, а на поверку ему только под пятьдесят… И чем только они здесь живут? Ни садов, ни больших полей… Пронин издалека заметил лишь небольшие участки земли, на которых что-то росло. Он остановился у колодца – попить и смочить голову холодной водой. В одиночестве посидел там, покурил… Вокруг – ни души. Даже колодец никого не привлекает. Вымерли они все, что ли? Или места здесь такие безлюдные? Пронин достал галеты, бутылку молока, подкрепился и продолжил путь.

Уже стемнело. С вечера собирались тучи – и ночью хлынул ливень. Скорость пришлось снизить. Места глухие, дорога разбитая – возможно, нашенскими танками. Темень и дождь. Пронин даже остановился, чтобы немного отдохнуть и осмотреться. А так и в овраг угодить можно… Глаз постепенно привык к темноте. Он видел очертания редких деревьев, рассаженных вдоль трассы. Достал термос с крепким чаем, всё те же галеты – отличный ужин военного человека. Трапезу Пронина прервал настойчивый стук в окно.

– Что? – крикнул Пронин.

Но перекричать ливень он не мог. Открывать окно? Он предпочел резко открыть дверь. Человек в плаще сразу отскочил, шлёпая по глубоким лужам. И Пронин услышал, как он выругался… по-русски.

– Что? – снова крикнул Пронин.

– Да ты русский, что ли?

– Ну, русский. Подходи поближе, – Пронин наставил на незнакомца ручной фонарик.

Штатский. Полноватый, с рыжими усами. В бежевом плаще, даже при галстуке. Промок до нитки. По первому впечатлению опасности не представлял. Но что он делал в этой забытой всеми чертями глуши?

– Садись на заднее.

Незнакомец с энтузиазмом откликнулся на предложение. Сел, скинул плащ, положил его рядом с собой.

– Дождь-то какой! Проливняк! Да вы не журитесь, товарищ. Я тут строительством руковожу, в Тегеране, в нашем посольстве был. Машину вашу знаю. Каменев Илья Петрович, начальник строительного управления Тегеран-4.

– Пронин Иван Николаевич, торговый представитель Совнаркома.

– Оно и видно! Мерседес, да почти новый. Сразу ясно: птица высокого полёта. Иван Николаевич, подбросите до объекта? Я тут уже час машины жду – но мои, видимо, дождя испугались. Шучу, конечно, скорее всего, просто поломка.

– Я в Джульфу еду. Дело государственной важности. Извините, Илья Петрович, но терять время не имею права.

– Так это по дороге! Здесь недалеко, километров 10. Но пешкодралом в такую погоду идти – самоубийства. Да и разбой. Вы в курсе, что в этом районе действует банда? И они неплохо вооружены.

– А вы?

– Нам тоже оружие полагается. Всем выдали, а уж мне в первую очередь. Стратегически важная стройка. Уверен, что и вы в такое путешествие отправились не с перочинным ножиком.

– Тогда указывайте дорогу. Здесь хотя бы оврагов прямо посреди трассы не будет? Я с таким встречался в этой богоспасаемой стране. А еще говорят, что это у России две беды – дураки и дороги.

– Да иранцы дадут нам сто очков форы! Тут строить и строить. Гоголь просто в свое время не доехал до Персии… Хотя долго жил в Италии, – Каменев блистал эрудицией.

Проехать почти 500 километров почти в полном одиночестве – и встретить ночью, практически в чистом поле русского, да ещё такого говорливого – это надо постараться. Совпадение? Или начинаются наши игры? Тут всё может быть. Хотя вообще-то здесь действительно наши строят и аэродром, и новую военную базу. И полностью отрицать возможность «счастливого» совпадения нельзя.

– Стоп! Вот здесь лучше объехать справа, там есть рукавчик. Там наши танки месяц назад прошли, потом мои ребята дорогу выравнивали битых три дня, – неприятным тенорком закричал Каменев.

– Большую индустрию ты здесь завел!

– А как же? Тем более что наш контингент в Иране в этом месяце увеличивается… С меня слово коммуниста взяли, что казармы успею достроить, – грустно сказал рыжеусый.

– Не успели?

– Никак. Поживут в палатках. Мне – выговор, а через две недели всё будет готово и выкрашено. Вот такие пироги. Не всегда удается прыгнуть выше головы.

Пронин не имел права так рисковать – впускать в салон автомобиля этого странного неизвестного, даже не разоружив его и не проверив документы. Он нарушал неписаные законы разведки. Почему? Он бы не сумел толком ответить на этот вопрос. Сказалась усталость после тёплого дня, сменившегося ливнем, после долгой езды по скверной дороге… К тому же Пронин считал, что этот человек может неожиданно оказаться полезным.

– Вот здесь поверните, пожалуйста, – смиренным тонким голоском произнёс попутчик.

Пронин увидел редкий в Иране бетонный забор и ворота.

– Я остановлюсь возле ворот.

– Да, пожалуйста.

Дождь не стихал. Илья Петрович, накинув плащ прямо на голову, побрёл к закрытым воротцам. Пронин включил фары, попутчик обернулся, помахал рукой. Пронин тоже помахал ему. Илья Петрович открыл ворота – и исчез за бетонным забором. Пронин резко развернулся и быстро выбрался на разбитую дорогу, которая вела к Джульфе.

Сколько ему осталось? Километров сто. Железная дорога проходила неподалеку. Пронин сквозь ливень слышал, как медленно проходил в сторону советской границы длинный товарный поезд.

С рассветом ливень прекратился. Пронин увидел залитое солнечным светом гористое пространство. Кое-где в горах трудились каменотёсы, что-то собирали в свои тележки. Мирная жизнь! Среди них Пронин заметил и красноармейцев. Неудивительно: северные области Ирана наша армия контролировала полностью. Пронин знал фамилии офицеров разведки, которые здесь действовали. И они хорошо знали и самого Пронина, и его автомобиль.

Ну, вот и предместья Джульфы. Вросшие в землю халупы. Мечеть со скромным, невысоким минаретом. Поездка продолжалась целые сутки – почти без передышки. У Пронина почти онемели ноги. Хотелось срочно выпить чего-то теплого – лучше чаю. Но он на полной скорости проехал мимо соблазнительной чайханы: нужно было «причалить» к вокзалу, а там, глядишь, найдется время и для чаепития.

Но вот уже и здание депо – длинное, напоминавшее огромную подкову, крашеное в ярко-зеленый цвет. Значит, скоро и вокзал. Буквально в двух шагах.

Возле дома вокзальной администрации прогуливался высокий человек явно с военной выправкой, хотя и в штатском – белая рубашка и рабочие коричневые штаны, легкая светлая кепка. Он издалека приметил пронинскую машину и замахал ему руками. Пронин мягко притормозил. Человек в белой рубашке отдал честь.

– Товарищ Пронин! Давненько вас жду.

Пронин вышел из машины, очень уж хотелось размять ноги.

– А вас как звать-величать?

– Старший лейтенант Сахаров, выполняю приказ полковника Рябинина. Докладываю. Энский поезд к Джульфе еще не приближается. Будет не ранее чем через пять часов.

Да, Рябинин говорил Пронину о Сахарове, который в Джульфе развил невероятную активность. «Можешь вполне на него положиться. Хотя уж очень инициативен Сашка. Доиграется когда-нибудь… Слишком любит играть в Шерлока Холмса», – так аттестовал его полковник. Но Пронину сейчас был нужен именно такой.

– Саша? Можно, я тебя так буду называть. Тем более ты в штатском. А ты меня – Иваном Николаевичем. Я тоже не в форме, но постарше тебя буду.

Сахаров с улыбкой кивнул:

– Слушаюсь, Иван Николаевич.

– У меня к тебе вопрос важный, – Пронин неторопливо прохаживался вокруг долговязого Сахарова. – Тебе известен такой начальник строительства Илья Петрович Каменев? Работает неподалёку.

– Товарищ Каменев? – длинный лейтенант радостно замахал руками. – Да его здесь каждая собака знает. Очень энергичный товарищ. Не просто строит, а болеет за дело. И во всё сует свой нос. В хорошем смысле, между прочим.

– Что значит – в хорошем смысле?

– Он и о рабочих заботится, и о солдатах – чтобы вовремя доставлялись палатки, стройматериалы. Каждый день с кем-нибудь ругается – или из иранских чиновников, или из наших. С нашими чаще. Иранцы его боятся. Называют Камень-бай.

Пронин на всякий случай попросил Сахарова описать этого энергичного Каменева – и убедился, что это был тот самый промокший попутчик.

– Он часто бывает в Джульфе?

– Сегодня точно будет. Здесь склад фанеры, а ему она срочно требуется в колоссальных количествах.

– Понятно. Может быть, поужинаем вместе. А? Здесь есть, где посидеть у самовара? Теперь другой вопрос. Ты здесь один орудуешь? Или в Джульфе идет бешеная подготовка к приезду состава?

Сахаров ответил обстоятельно:

– Есть ресторанчик, один местный азербайджанец держит. Там все наши офицеры праздники отмечают.

– Отменно! Продегустируем. И самовар там имеется?

– Так точно, Иван Николаевич, имеется. А что касается приготовлений к приезду энского поезда – нет, здесь всё тихо. Территория давно зачищена от подозрительных элементов. Наших людей даже на иранской половине Джульфы больше, чем местных. Причём люди это проверенные. А что касается охраны… Ее столько прибудет на энском поезде – что местные приготовления излишни.

Пронин так и предполагал, просто хотел проверить Сахарова – станет ли он привирать. По маршруту поезда каждые пятьдесят километров курируют наши спецпосты. Они, разумеется, не знают, чем так замечателен этот поезд. Но обязаны охранять его как поезд чрезвычайного значения, соблюдая строгую секретность.

– Ну, что ж, очень хорошо. Сведения об энском поезде ты получаешь из пункта связи, который расположен…

– Прямо на вокзале, в бывшем отделении полиции.

– Твоя епархия?

– Так точно, Иван Николаевич.

– А связистка симпатичная?

– А как же иначе? – Сахаров улыбнулся.

– Ну, тогда вели меня сейчас к связистке, а потом и к самовару.

В пункте связи о времени прибытия поезда никто ничего не знал. Это Пронина не удивило: личная охрана вождя умела держать марку. Мы будем знать только то, что положено, и только в тот час, который они сочтут подходящим. Связистка – совсем молодая блондинка с подкрашенными глазами – действительно была хороша собой. Пронин представил, какие бои ведут офицеры за ее внимание, и улыбнулся.

– Вы тут работайте, пожалуйста. Не спите, – он добродушно погрозил ей пальцем. – Как зовут-то тебя?

– Зайцева Валя, – она смущалась Пронина, видимо, слышала от кого-то, что это большой человек из центра…

– Будь молодцом, Валя, сейчас нужно поднапрячься. А потом – когда прогоним фрица, будем стричься, будем бриться… Знаешь эту песню?

Она улыбнулась – Пронин этого и добивался.

– Конечно. Леонид Утёсов поёт.

– Пятёрка тебе в табель. Утёсов.

Пронин победной походной спустился по ступенькам и вышел на воздух.

– Хорошая девушка, – сказал он Сахарову. Лейтенант тем временем думал: «Командирам легко. Чуть-чуть пошутил, песенку вспомнил – и Валечка уже готова».

А потом, в чайной, они расположились у самовара в углу зала. Пронин и Сахаров уже успели почти подружиться. По крайней мере Пронину неугомонный лейтенант нравился.

– Давно здесь служишь? Я имею в виду Иран и вообще Восток, – спросил его Иван Николаевич, выпив почти залпом первый стакан ароматного чаю.

– Почти год. Я был среди первых. Взяли мы Иран в свои руки. В нашей службе я знал эту страну чуть ли не лучше всех, – скромностью молодой офицер не отличался.

– А до этого где служил?

– В военной разведке с 1940-го. Линию Маннергейма переходил.

– Это и мне знакомо… А потом?

– Когда началась война – я в Прибалтике служил, у Черняховского. Отступали до Новгорода. Знаете, где там у Черняховского был штаб?

– Где? – Пронин знал, но хотел услышать это от Сахарова.

– В Софийском соборе. Самый древний храм в России. Огромный такой собор, очень древний, пятиглавый. Там наш командир и устроил штаб. Но потом мы оставили Новгород. Но за Новгородскую область дрались долго, помнят нас немцы.

– Я знаю. В тыл врага ходил?

– А как же без этого? Забрасывали нас с диверсиями к немцу в гости. Потом под Белогородом первым партизанам помогали. Вот там действительно было трудно. Немцы нас к болотам прижали, небо тоже они контролировали. Ни жратвы, ни боеприпасов… А среди нас – предатели, немецкие агенты. Но как-то выжили. Одного я лично придушил по приказу нашего командира. А потом партизанское движение там широко развернулось. И снабжение наладили. Но это уже без меня. Я потом немного на Дону повоевал – и взяли меня в иранскую экспедицию.

Рассказ старшего лейтенанта Пронину понравился. Он сунул руку в карман и хитро поглядел на Сахарова.

– Махнём не глядя?

Сахаров тоже сунул руку в карман.

– Махнём!

Была такая традиция в Красной армии… И Пронин, хотя числился по другому ведомству, был ей верен.

Он достал из кармана зажигалку – позолоченную, с александритом. Подарок шаха! Отличная память будет для парня.

А Сахаров достал скромный перочинный нож – и передал его Пронину. Трофейный, добытый у немцев еще в 1941-м.

Разглядывая щегольскую зажигалку, старлей смутился:

– Иван Николаевич, я не могу это взять. Слишком неравномерный обмен.

– Товарищ младший по званию, не пререкаться! Фронтовой закон свят. Ты мне лучше скажи, бывали ли здесь американцы? Приходилось тебе с ними общаться?

– Однажды заезжал один. Недели три назад. Инспектировал. Они собирались здесь, на севере, свой пост открыть. Вот он и проверял, место удобное искал. Скользкий тип.

– По фамилии Скоулз?

– Так точно, – удивился Сахаров. Хотя, казалось бы, должен был понимать, что Пронин – человек осведомленный.

– Это очень хорошо, что он тебе не понравился. Читай газеты, он выдворен из Ирана. И это была наша работа.

Поужинав, они вернулись в комнату связи. Неподалеку, в предбаннике, стояла кушетка. Там Пронин и лёг подремать, наказав Сахарову разбудить его, как только будут новости.

Секретный поезд, как положено, появился неожиданно. Доложили о нём за 20 минут до прибытия. Пронин сунул голову под струю холодной воды, вымыл шею, причесался. Связистка выгладила ему брюки. Пронин самостоятельно вычистил и нагуталинил ботинки – ещё почти новые. Теперь можно и к товарищу Сталину… В его поезд.

Разумеется, им не доложили, в каком вагоне кто едет. Но Пронина телеграфным сообщением пригласили во второй вагон. Он бодро пробежал по платформе, на которой уже дежурили охранники. Пронину помахал рукой человек в сером костюме – приземистый, полноватый.

– Иван Николаевич? Ждем вас.

– В вагон? – спросил Пронин.

– Ну, не на крышу же? В вагон, в вагон… Всё в порядке, там свои. Там и вам самое место.

Вагон действительно был отлично оборудован для работы охраны. Там имелась и кухня, и множество сейфов, и пункт управления с телефонами и телеграфом. И связь со всеми вагонами и машинистом, с вокзалами и нашими постами, расположенными вдоль дороги. Имелась там и большая комната для совещаний с круглым столом.

Человек в сером костюме явно не слишком искренне представился:

– Товарищ Иванов.

И начал говорить:

– Теперь уже окончательно решено. Конференция пройдет в Тегеране. Рузвельт, Черчилль и товарищ Сталин впервые встретятся именно в столице Ирана. Будут и начальники штабов, и министры иностранных дел, и прочие дипломаты… С каждой делегацией прибудет охрана. Ну, сам понимаешь, высший уровень. Впервые в истории такая конференция проводится прямо во время войны. Поэтому и приняты неслыханные меры безопасности.

– Понимаю, – Пронин независимо развалился в кресле и закурил. Благо, на столике перед ним стояла хрустальная пепельница.

А Иванов продолжал. Он несколько тараторил – как будто читал речь по бумажке. Хотя никакой шпаргалки перед ним не было:

– Товарищ Сталин принял гениальное решение. Приехать в Тегеран первым. С кратковременным визитом. Навести мосты. После этого остальные на той конференции будут выглядеть гостями, а наш товарищ Сталин – хозяином. Пока план такой: сегодня поезд прибывает в Тегеран. Завтра – встреча товарища Сталина с шахом, короткие переговоры, прогулка. В ночь на послезавтра мы выезжаем обратно. А через двадцать дней товарищ Сталин прибудет в Тегеран уже самолетом – на конференцию, практически одновременно с англичанами и американцами.

– Что ж, план логичный.

– Вы очень помогли нам, что разоблачили этого Скоулза. Ваши заслуги в этом деле известны самому товарищу Сталину. Он просил передать вам благодарность. Возможно, он это сделает и лично.

– Служу Советскому Союзу. А что я должен делать сегодня и завтра?

– Вы в моем распоряжении. В случае нештатной ситуации используем ваши знания об Иране, ваш неоценимый опыт. А пока – предлагаю по чашке кофе. Спать нам сегодня не придётся.

Иванов оказался отличным собеседником. До утра они говорили о политике. Потом он поднял трубку одного из телефонов и улыбнулся.

– Шах встречает нас на вокзале. Это хорошо. Вы ведь с ним, кажется, нашли общий язык?

– Более чем.

– Отлично. Пойдёте вместе с товарищем Сталиным, сзади, в третьем ряду. Я пойду в четвёртом, если понадобится, буду вас координировать.

– Ну, я тоже не кукла, чтобы меня…

– Вы получили приказ?

– Так точно, товарищ Иванов.

Пронин вышел из вагона. Сталин уже шёл по платформе, медленно и величаво. В маршальском мундире и фуражке, со звездой Героя Соцтруда, без боевых орденов. Его начищенные сапоги блестели на утреннем солнце. Он почему-то казался чуть выше ростом, чем обычно… Возможно, надел новые сапоги, со специальными каблуками. Пронин занял место, которое указал ему Иванов и последовал вслед за вождём. Перед Сталиным уже расстилали ковровую дорожку, а по ней с улыбкой шел навстречу генеральному секретарю ВКПб шах Ирана Мохаммед Пехлеви. Сталин – по закону старшинства – первым протянул ему руку.

Шах заговорил по-русски – и было видно, как он волнуется:

– Счастлив видеть вас в моей столице, дорогой маршал Сталин. Всю жизнь я восхищаюсь вашей стойкостью и политическим умом.

– Я тоже люблю Иран. И слышал про вас много хорошего, – ответил Сталин со знакомым всему миру легким грузинским акцентом.

Они заняли места в автомобилях. Город был украшен приветственными транспарантами, но «встреч с народом» не было. В военное время это посчитали излишним. Только на вокзальной площади в честь приезда Сталина состоялся небольшой парад иранских войск и частей Красной армии.

Для отдыха Сталину выделили старинный дворец неподалеку от шахского. По совету Пронина шах освободил его чертоги от излишней роскоши.

На следующий день, после обеда, они провели переговоры в лучшем зале резиденции Пехлеви. О политике, о положении на фронтах Сталин на этот раз говорил неохотно, отделывался общими словами. Зато, когда подали вино, он спросил шаха:

– А вы ведь расстались с прежней женой, египтянкой?

– Да, товарищ Сталин, не сошлись характерами, как говорится…

– Это правильно. Если семья не складывается – надо рвать. И без предрассудков. Но у вас имеются планы на этот счёт? – улыбнулся Сталин, сузив глаза.

– Да, товарищ Сталин. Мне кажется, я влюблён.

– А вы не хотели бы показать её мне – как старшему товарищу?

– Буду счастлив, товарищ Сталин. И Сурия будет счастлива.

– Значит, Сурия. Ну, позовите её. Вместе будем чай пить.

Воля гостя – закон на Востоке.

Сурия разделила трапезу с высоким гостем.

Сталин, улыбаясь, оглядел её с ног до головы.

– Вы говорите по-русски?

– Немного.

– Как вы считаете, когда окончится война?

– Этого я не знаю. Я же не гадалка, товарищ Сталин. Но точно знаю одно. В Берлине будут русские солдаты!

Во время прогулки Сталин, приобняв шаха за плечо, тихо сказал ему:

– Хорошая девушка. Совсем молоденькая, но уже неглупая. И я заметил, как она на вас смотрит. С любовью… Вы молодой счастливец. Искренне советую вам на ней жениться. А я буду посажённым отцом. А что – неплохо, Сталин – и посажённый отец. Это возможно у вас, мусульман?

– Для нас это честь. Вы просто не можете представить, как уважает вас весь Иран!

– Так вы даёте слово?

– Многое зависит от неё. Но я даю вам слово, что сделаю для этого всё возможное…

Сталин задумчиво улыбнулся в усы, приподняв к лицу давно потухшую трубку.

Секретный поезд отбывал в Советский Союз в 00 часов 00 минут, под звёздным небом. Шах провожал его на платформе, глядя на Сталина с восхищением. Пронин и Иванов снова беседовали в своём вагоне по дороге до Джульфы. А нештатных ситуаций не было. Ни стрельбы, ни погонь… Словом, операция «Поезд» прошла безукоризненно. Но Пронин не знал её московского названия – «Малый театр»…

Пронин снова в одиночестве возвращался в Тегеран. На этот раз – в самом приподнятом настроении. Почти всё, что было намечено, – удалось выполнить. И даже товарищ Сталин благословил женитьбу шаха на Сурие – об этом его величество успел лично сообщить Пронину. На этот раз и дорога показалась ему ровнее и короче.

Но где-то на полпути его остановили. Он издалека узнал автомобили нашей военной разведки, перегородившие дорогу. Сам Рябинин стоял на шоссе – руки в боки – и улыбался.

– В чём дело, ребята?

– Для тебя дела только начинаются. Товарищ Сталин подарил шаху самолёт – они обсудили этот вопрос тет-а-тет. Но передать этот самолёт Пехлеви в торжественной обстановке должны мы, а точнее – вы, шахский любимец. Мохаммед – летчик-любитель, он захочет испытать машину. Поэтому церемония назначена на нашем аэродроме. Шах будет там через три часа. Ты готов?

– Всегда готов. Я как пионер. И на какой самолёт расщедрилась страна для его величества?

– Як-9Т, с 37-миллиметровой пушечкой. Машина известная, конструктор не раз Сталинской премией увенчан.

– Что ж, едем на аэродром?

Там всё уже было готово к торжественной встрече. Наши мастера даже соорудили деревянные триумфальные ворота, украшенные гербами Советского Союза и Ирана. Военный оркестр играл бравурные мелодии, начиная с «Марша авиаторов» и завершая «Песней о шахе Пехлеви». Новенький Як стоял на возвышении. Сразу бросалась в глаза яркая надпись: «Нашему боевому союзнику, шахиншаху Мохаммеду Пехлеви – от советского народа». Такая же надпись на фарси красовалась на другом боку самолета.

От триумфальной арки к истребителю вела ковровая дорожка, усыпанная лепестками роз.

– Красиво! – сказал Пронин иронически. – Видно, что вы давно служите на Востоке и многому научились у иранского народа.

– Всё это придумал наш инженер, он же архитектор, майор Никитин. Думаете, слишком бедно? Или слишком богато? – волновался Рябинин.

– Да ерунда всё это, главное – самолёт. Не на ковровую же дорожку он станет обращать внимание… Подготовьте какого-нибудь дельного пилота, чтобы объяснил ему, что к чему. Пехлеви явно захочет сразу подняться в небо.

– Это мы учли. Пилот проинструктирован. Афанасий Петров, Герой Советского Союза. Как раз на таком Яке на фронте летал.

Этот выбор Пронин сразу одобрил.

Пехлеви с небольшой свитой появился точно в назначенное время. Вот она, вежливость королей и шахов! Увидев Пронина, Мохаммед остановился, обнял своего русского друга. Перон тоже приветствовал Ивана Николаевича бурно, долго тряс ему руку и подмигивал.

Увидев самолёт, Шах радовался, как мальчишка. Бегал вокруг Яка, трогал его корпус и даже принюхивался к деталям истребителя.

– Это совершенство, классика жанра!

Тут Пронин попросил тишины и занял место у микрофона.

– Дорогие друзья, ваше величество! Этот прославленный в боях бомбардировщик – дар советского народа и лично товарища Сталина нашему другу – шахиншаху Мохаммеду Пехлеви. Рабочие 82-го московского завода создавали эту машину специально для вас, ваше величество! Они работали с душой, зная, что их труд укрепит дружбу наших народов, приблизит достижение мира в Европе и Азии. Пускай подарок окажется счастливым!

Всем официальным лицам поднесли по фужеру шампанского. Пронин выпил первым – и, по русскому обычаю, разбил фужер. На счастье. Его примеру последовали все остальные, включая шаха.

Потом шах снова подходил к Пронину, тряс ему руку, потом поднялся в самолёт, занял место пилота. К нему, посверкивая своей Звездой Героя, подошел Петров. Минут через сорок счастливый шах поднял самолёт в небо и покружил над аэродромом.

– Умеет! – сказал Рябинин.

– Сталин знал, что ему дарить.

К Пронину подошел Перон.

– Нам бы закупить таких машин хотя бы штук 15…

– Собственно говоря, для этого я сюда и прибыл.

– А за подарок – ещё и ещё раз спасибо. Шах преклоняется перед советской авиационной промышленностью, перед вашими лётчиками. И я вполне разделяю его восторг.

Только сейчас Пронин заметил в свите Пехлеви единственную женщину – Сурию. Подошел к ней, обнял, на глазах у всех, по-братски.

– А помнишь, как мы в Баку летали, как гроза собиралась?

– Помню. Но главное, что ты это не забыла.

Над аэродромом тоже собиралась гроза. Откуда-то с гор уже слышались артиллерийские раскаты грома.

Прощальный полёт

На своей вилле Пронин снова отдыхал, перебрасываясь шутками с Альваресом.

– Ты, наверное, теперь надолго задержишься в Тегеране. Шах-то нашёл себе невесту, а ты, мой друг, всё бобылем бегаешь…

– Я и не стремлюсь окольцеваться, Иван. Сколько городов – столько и женщин. У меня одна жена в Испании. Одна в Москве, одна в Свердловске. Нет, в Москве две.

– А вот это опасный принцип, особенно в наше время. Тут уже не арифметика, тут высшая математика.

А в полдень Альварес неожиданно впустил в дом гостя. А точнее – гостью. Сурия, вырвавшись из дворцовой рутины, впервые посетила дом своего русского друга.

– У меня уже второй день хорошее настроение, а теперь я по-настоящему счастлив! Проходи, Сурия, вот тебе лучшее кресло! Фруктов, соку? Чем угостить тебя?

– Я обедала. И даже слишком плотно.

– Тогда минеральной воды.

Альварес тут же куда-то сбегал за бутылкой.

– Это советская водичка, «Нарзан». Рекомендую.

– Я пришла поблагодарить вас, Иван Николаевич.

– Как официально! Разве мы уже не друзья?

– Я никогда не забуду, что ты несколько раз спас меня. И определил мою судьбу.

Пронин открыл минералку, разлил по бокалам.

– Охладись. Мы же друзья. Я бы ещё сто раз тебя спас и ни разу об этом не напомнил. Ты, главное, не становись тенью шаха. А будь его шеей. В твоей голове больше государственных мыслей, чем во всех головах его разряженных советников. Ты видела, как бедно живёт Иран, хотя страна не пострадала от войны. Наоборот – получила прибыль и ещё получит. И от Британии, и от Советского Союза. Храни дружбу с этими странами. Да-да, и с Британией, хотя эта держава очень скоро станет врагом моей страны… Скоро Тегеран станет центром мировой политики. Он войдёт в историю как город, в котором впервые встретились руководители трёх великих держав – победителей Гитлера.

– Я буду рядом с шахом. И постараюсь передать ему хотя бы половину той науки, что ты передал мне. Я помню нашу поездку в Баку, помню, как развивается Советский Союз. Мы будем учиться у вас. У вашей разведки, которая спасла нас от террористов…

Пронин встал, подошел к Сурие, поцеловал ей руку.

– Оставайся всегда такой. Не становись опытной шахиней, прожжённой дворцовой дамой. Хорошо?

– Я постараюсь.

– И никогда не забывай русский язык. Ведь мы будем переписываться?

– Если ты не забудешь глупую девчонку.

– Ах ты, кокетка…

Пронин сам довез её до дворца, там минут тридцать пообщался с Пероном, даже подписал, наконец, договор по закупке партии ковров. А на обратном пути его остановил посыльный от Рябинина.

– Товарищ Пронин, вас срочно вызывают в посольство.

– Подсаживайся, поедем.

В посольстве его торжественно подвели к телефону.

– Москва вызывает! Вас очень ждут, Иван Николаевич!

Через пять минут в трубке зазвучал знакомый голос наркома внутренних дел.

– Пронин! Здравствуй, дорогой, – Лаврентий Павлович был, как никогда, весел. – Не засиделся ты там, в Тегеране? Думаю, на конференции обойдутся без тебя. А ты нам здесь нужен. Готовятся большие наступательные операции. Мы нэ можем разбрасываться такими профессионалами. Ты меня понял? Послезавтра жду тебя. Очень жду. И не я один. Ковров привет передает.

Настало время Пронину возвращаться домой. Он оставил письменные подробные инструкции Рябинину – как действовать во время конференции трёх великих держав. Из посольства перед отъездом снова поговорил по телефону с Ковровым и Берией.

Там его, наконец, застал Рябинин. Они не виделись несколько дней. Полковник сразу бросился с рукопожатиями. Он в деталях знал о разоблачении Скоулза и не мог скрыть ликования, что удалось утереть нос «американам».

– Полетишь с пересадкой через Баку и Воронеж. Время военное. Но безопасность гарантирую, – сказал Рябинин. И добавил: – Эх, Пронин, преподал ты мне уроки – на всю жизнь.

– Я у тебя тоже кой-чему научился, не скромничай. Работа у нас такая – других учить и самому учиться, не отрываясь от дела.

– Но с этим Скоулзом ты просто… Ты просто показал класс экстра-люкс-прима. Я ведь знаю, как с американцами непросто. На своей шкуре почувствовал.

– Тут не только я. Альверес в Тегеране остается. Можешь доверять ему на сто процентов. Золотой парень и артист настоящий. Со Скоулзом действовал виртуозно, что твой Ойстрах…

– Будем взаимодействовать.

– И Сахаров твой хороший парень.

– Медаль «За отвагу» летом 41 года – это о многом говорит.

– Знаю, бои в Прибалтике, в дивизии Черняховского. Погоны капитана, считаю, он заслужил.

– Спору нет, – улыбнулся Рябинин. – Не волнуйся, не забуду. Он у меня у самого давненько в этом смысле на примете.

Пронин забежал и к Курпатову. Они выпили по стопке – за Россию. Обнялись на прощание.

– А я уверен, что мы ещё встретимся, – сказал Пронин.

Конечно, он заглянул и к Сурие.

Глаза её покраснели. Видимо, будущая шахиня плакала.

– Мохаммед чем-то тебя обидел? Только намекни, я ему голову сверну.

– Дурачок, это я по тебе заранее скучаю.

Пронин засмеялся:

– Заранее скучать – это что-то новое в психологии.

– Ты уезжаешь – кто теперь будет меня спасать?

– Ну, вообще-то ты за это время немного повзрослела и сама способна за себя постоять. Но, если понадобится мужская рука – можешь рассчитывать на полковника Рябинина. Он всё поймет с полуслова. Его служба в Тегеране продолжается.

– Передаёшь меня из рук в руки? – спросила Сурия с обидой.

Пронин ничего не ответил. Но так выразительно на неё посмотрел, что девушка крепко обняла его. И поцеловала в обе щеки.

– А мы, правда, будем переписываться?

– Зависит от тебя. Со своей стороны обещаю.

– Ну, прощай. Нет, не прощай. До свидания. Я обязательно приеду в Советский Союз вместе с шахом.

– Конечно! Посмотри на глобус, мы же соседи. Соседи должны ходить друг к другу в гости. А про Рябинина не забывай. Не всё еще спокойно в Тегеране. А он как профессионал на три головы выше любого башибузука из шахской гвардии. И помни, что мы с тобой – друзья. Настоящих друзей у нас на земле, может быть, еще меньше, чем мужей и жен. И это не лечится. Понимаешь?

Но она уже беззвучно плакала, глядя на него своими огромными глазами.

…Вот уже были собраны в чемодан пиджаки и сандалии. В двух огромных корзинах за Прониным несли подарки его величества. А коробочки с драгоценными перстнями и орденами Иван Николаевич аккуратно запер в личном портфеле. «Пожалуй, один перстень оставлю себе на память, остальные отдам в фонд Победы. А ордена… Ими не разбрасываются. Заслужил – значит, и место им в моем секретере, на Кузнецком», – рассуждал Пронин. Альварес вел на поводке Шарика. Пронин решил взять его в Москву. Не оставлять же здесь друга, который увидел в нём своего единственного хозяина?

Но вот вещи уже погружены в багажное отделение. В специальных красных футлярах там красовалось драгоценное оружие, которое шах подарил русскому другу – сабли, ружья… А вот коня Пронин оставил в Иране, на попечение Альвареса.

Иван Николаевич сразу познакомился с пилотом и с механиками, которые готовили самолёт к рейсу. На прощание он о чем-то шутил с Рябининым. Шарик уже устроился среди баулов. Пронин бросил ему кость, чтобы она хоть как-то подсластила ему несколько часов тряски.

И тут, минут за десять до отлёта, к аэродрому нахально подъехал белый каддиллак с шахским гербом и резко остановился, обдав грязью нескольких офицеров охраны. Впрочем, они и не шелохнулись. Из машины торопливо выскочил шах, а за ним – Перон.

– Стойте! – зычно крикнул полицейский Пронину на чистом русском. Чекист обернулся, увидел шаха, пошёл ему навстречу. И Пехлеви, и Перон заранее раскрыли объятия… Оба по три раза обняли Пронина.

Челядь остановилась на почтительном расстоянии от шаха, глядя с подобострастием и на него, и на Перона, и на Пронина. Рядом с иранскими офицерами стоял и полковник Рябинин, улыбаясь солнышку и тайком посмеиваясь над всей этой картиной.

Пехлеви ловил эти взгляды не без удовольствия. И даже решил произнести речь – конечно, в честь советского друга.

– Господа! Сегодня я говорю «до свидания» одному из благороднейших людей, которые так редко встречаются в наше серое время… Честное слово, товарищ Пронин, я хотел бы видеть вас своим премьер-министром! И это был бы первый премьер-министр в истории Ирана, которому доверяет монарх. Я верю, что вы ещё не раз вернетесь в Иран, я лично я собираюсь посетить Советский Союз. И мы встретимся как добрые друзья. Спасибо вам за помощь. За то, что спасли мою жизнь и жизнь моей невесты. За то, что сделали меня счастливым мужчиной. Ведь благодаря вам я встретил свою любовь. Простите, если я в чём-то провинился перед вами. И живите, пожалуйста, еще 100 лет!

– И – удачного вам полёта с мягкой посадкой! – добавил Перон, в любой ситуации старавшийся отметиться хотя бы репликой.

Могучий самолёт поднялся в небо. Иранцы долго смотрели ему вслед. Пронин устроился в жёстком кресле и быстро заснул – как всегда в полёте. Шарик тоже держался молодцом – тихонько скулил и ни разу не закатил истерики. Правда, через полчаса полёта его стошнило. Пронин быстро вытер тряпкой эту маленькую лужицу.

Они приземлились в Баку. Шарик, покачиваясь, нашёл на аэродроме тень и там крепко уснул, тяжело дыша. Пронина встречал старый приятель – Мосолов. Снова он появился в этой истории… Они обнялись. Но не так, как с Пехлеви – крепко, по-рабоче-крестьянски. От Мосолова пахло махоркой.

– Ну что, Иван Николаич, тегеранское дело закончил?

– Да вроде закончил. Странное оказалось дело.

– А у нас разве обыкновенные бывают?

– И то верно. Как у вас-то, всё по-прежнему? В тот раз я тебя и расспросить не успел. Мальчишка мой жив?

– Адик? Здоров, всё на фронт убежать хочет.

– Молодец! А Евенко, Ахметов – все живы?

– А что им сделается, молодёжь… После тебя таких кровавых дел у нас уже не было. Подполье практически обезоружено.

– Эх, повидать бы всех. А я тут только с пересадкой. Самолёт через полчаса. Главное, тебя увидел. Слушай, передай Адику вот это – от меня, на память, – и Пронин протянул Мосолову золотую монету с профилем старшего Пехлеви. – Для мальчишки как орден будет.

– Это точно.

В Москве, прямо с самолёта, Пронин помчался на Лубянку, поручив Шарика встречавшей его Агаше. И не зря он так торопился. В кабинете его ждали Берия и Ковров.

– Ну что, Иван Николаевич, натворил делов в стране Кира Великого? – спросил Берия и сам же ответил. – Натворил…

– Всё намеченное выполнено, Лаврентий Павлович. Невесту шаху навязали успешно, покой товарища Сталина мы охраняли надежно. Сведений об англичанах и американцах, не говоря об иранцах, я привез сверх нормы. С шахом связи налажены. Наши агенты в Тегеране работают эффективно. Считаю, что и в дальнейшем мы можем активно действовать в этой стране.

Пронин отчитывался – как обычно, деловито и с независимым видом. Но Берия и Ковров над ним почему-то посмеивались. В чём дело?

Лаврентий Павлович встал, достал с заветной полки бутылку коньяку, налил всем троим.

– Дорогой наш товарищ Пронин, Иван ты наш свет Николаевич, – нараспев говорил Берия, перебарывая смех. – Ну скажи нам честно, ты действительно считаешь, что охранял в Тегеране товарища Сталина – на железной дороге и в шахском дворце?

И тут Пронин всё понял. Его же просто обманули! Как обманули весь честной Иран… Все его смутные подозрения сразу сложились в единую логичную картину. Это был не Сталин. Так бывает в разведке – его, полковника госбезопасности, использовали вслепую. Позор? Но иначе всё дело пошло бы насмарку, у Берия не было другого выхода. А так – и отрепетировали визит настоящего Сталина в Тегеран, и произвели сильное впечатление на шаха. Он-то никогда не поймёт, что это двойник, а не настоящий Иосиф Виссарионович. Даже когда через несколько недель увидит настоящего Сталина. Нет, не поймёт. И Курпатов никогда не поймёт. И Перон. Блестящую операцию продумали Ковров и Берия! И то, что он, Пронин, принял в ней посильное участие, есть великая честь.

На столе уже появились и рюмки, и блюдце с лимонными дольками в сахаре.

Берия поднял рюмку, наполненную смуглым напитком:

– И все-таки – за товарища Пронина, одного из лучших представителей великого племени советских чекистов. Твоя работа в Иране войдёт в историю службы. Это была поистине триумфальная командировка!

Ковров – давний доброжелатель Пронина – щедро добавил к тосту ещё несколько аргументов:

– Американцев на колени поставил. Англичан вообще как тараканов разогнал. Всю персидскую элиту под себя подмял. И под нас. Про шаха всё выяснил, про Перона этого… Они нам ещё ох как понадобятся. Теперь оба у нас – как на ладони. Достоин высокой награды!

– Бэзусловно! – заключил Берия, и они выпили.

Нарком развалился в кресле и тихо заговорил – так, чтобы присутствующие прислушивались и помалкивали.

– Мы тут тоже тебе помогли, мэжду прочим. Одного американца вывели на чистую воду. Пришлось из одной актрисы веревки вить… Тут, как вы понимаете, я лично действовал. Такую актрису в агента прэвратили! И всё ради тебя. Ну, и ради Родины, конечно. Запустили сказочку про курдов, про нападэние на Турцию. Тебе это пришлось на руку, правда?

– Да, товарищ Берия, дезинформация по курдам прошла идеально. Американцы большие силы на это направление перебросили. И Альваресу это помогло, и мне.

– Альваресу? – спросил Берия насмешливо, – А ему можно доверять, этому тореадору?

– Готов за него ручаться. В боевых операциях проявил себя героем. Кроме того – покладист, не капризен. Полезный человек. Хороший разведчик из него выйдет. Не только для Ирана, конечно.

– Это хорошо. Так и запишем. Мало у нас еще таких Альваресов, а иногда они очень нужны. В ближайшее время придется действовать в Латинской Америке. Там – его стихия.

– Хороший парень, – согласился Ковров. – Без опыта, без образования, но действовал как настоящий разведчик.

– И сейчас действует. Мы же его оставили в Иране… – сказал Пронин немного грустно.

Берия внимательно оглядел его, блеснув пенсне.

– Нэ обижаешься, Пронин? – спросил Лаврентий Павлович. – И правильно. Вот что значит – профессионал. А шах этот тебя надолго запомнит.

…Шах действительно не забыл о Пронине. К каждому советскому празднику он присылал ему гостинцы – ящики фруктов, изысканное домашнее вино, драгоценное оружие… А однажды прислал телеграмму: «В Тегеране больше не стреляют. Спасибо Вам!»

Пронину ещё много лет время от времени – хотя и не слишком часто – снилось стрекотание цикад. Как будто он пробирается по ночному Тегерану, где-то неподалеку бегает босоногий Али, а сзади крадутся исмаилиты.

Лет через пять шах действительно приехал в Советский Союз. Он остановился в гостинице «Метрополь» и, конечно, пригласил Пронина на дружеский ужин. Без свидетелей, один на один. Они говорили о многом, но больше всего – о Сурие. Шах всё ещё готовился к свадьбе. И всё ещё нахваливал свою невесту. «Вас она вспоминает буквально каждый день. И просила передать вам, товарищ Пронин…», – он достал из кармана шёлковый платок, в который что-то было завёрнуто. Боже мой, да это же тот самый золотой гребешок! Как из русской сказки! «Она достала его из своей причёски – и просила передать вам. Только вам».

Пронин ничего не ответил. Только кивнул – как будто издалека поклонился девчонке, которой столько пришлось вынести в те дни… Шах ещё что-то говорил о торговле коврами, передавал приветы от Перона и Курпатова, но Пронин ничего этого как будто не слышал.

Потом Пехлеви действительно женился. И даже Сталин, вообще-то чуравшийся таких жестов, послал молодым щедрые подарки к свадьбе. Поздравил чету Пехлеви и Пронин. Скромно, телеграммой. Но они удостоили его ответа.

После этого шах ещё дважды приезжал в Советский Союз. И всякий раз встречался с Прониным. Давно умерли или ушли в отставку те коллеги с Лубянки, которые знали о тегеранской командировке Пронина. Но по управлению ходили слухи о загадочном почтении, которое испытывает к советскому генералу иранский шах. Молодые подшучивали на эту тему, а старики торжественно помалкивали.

В 1949 году – неожиданно для многих в Иране – в СССР переселился Курпатов – уже ослабевший от многочисленных недугов. Пронин хлопотал за него. Почти всю жизнь природный казак прожил в Иране. Да, в Гражданскую он несколько месяцев повоевал в белых частях. Но это столь незначительный эпизод, что на него можно и закрыть глаза… Ему выделили домик в Краснодаре, неподалеку от военной части и госпиталя. «Черт возьми, что за название – Краснодар. Хотите меня совсем перековать? – ворчал Курпатов, – Я уважаю советскую власть, но не до такой же степени…»

Пронин как-то приезжал к нему – погостить, погреться под южным солнцем. На сутки, не более. Старик жаловался на болезни, грустно цитировал Есенина: «Мы теперь уходим понемногу…». На прощание Курпатов сказал ему: «А помнишь, сколько шуму ты в Иране наделал? Как исмаилитов бил, как шаха на этой девчонке женил? Как Сталин потом неожиданно явился… Ловко у тебя всё получилось, ловко. Мы так не умели, хотя и царедворцами считались. А я сразу понял, что ты чекист. Мы тоже сами с усами. Но уровень твой я определил не сразу. Мировой уровень». Иван Николаевич только махнул рукой.

Потом Пронин устроил его в московский госпиталь. Операция прошла успешно, опухоль вырезали, но запаса здоровья старому казаку хватило лишь на полгода. В 1951 году, после двух инфарктов кряду, бывший полковник иранской гвардии скончался у себя дома, в Краснодаре. Там же его и похоронили – на городском кладбище, рядом с многочисленными могилами вернувшихся с войны совсем молодых израненных фронтовиков. Пронин на прощание с полковником не приехал: служба не позволила. Но позаботился, чтобы похоронили его с воинскими почестями. Как офицера.

А ещё говорят, что Иван Николаевич в течение тридцати лет тайно переписывался с Суриёй. Она спрашивала у него советы и поверяла ему свои самые заветные тайны. Посылала ему свои фотографии. Пронин, не любивший сниматься, отвечал тем же. Когда Пронин писал ей длинные послания – запирался на ключ. И даже Агаша в такие часы не смела его беспокоить.

Рябинин, как и Пронин, давно носил генеральские погоны. Ему, почтенному военному пенсионеру, дали квартиру в новом районе на Ленинском проспекте. От центра далековато, зато квартира хорошая. Он аккуратно поздравлял Пронина с Новым годом и Седьмым ноября, а как-то раз нагрянул в гости – вспомнить старое. Разговор не клеился: оба они о многом толи забыли, толи не желали вспоминать. Но Пронин порадовался, что его старый боевой товарищ по-прежнему бодр.

Пронин, конечно, наводил справки и о Скоулзе. После Ирана дела его пошли скверно. Сначала его просто держали «в резерве», ничего не поручали. От этого недоверия амбициозный офицер разведки впал в депрессию, стал чаще прикладываться к виски. После войны Трумэн реформировал американские спецслужбы, основал Центральное разведывательное управление, быстро ставшее влиятельным по всему миру. Шефы ЦРУ – адмирал Сидни Соерс и знаменитый Ален Даллес – не взяли в свою команду Скоулза. Ещё недавно молодой и перспективный, он оказался вне игры. Скоулз попытался подхватить бизнес отца, но и финансовые его дела не пошли на лад. Он тихо пропивал и проедал наследство, проклиная советскую разведку, о которую сломал зубы… В беспокойных снах ему являлись Пронин и Альварес – спокойные, улыбчивые, деловитые. Дважды Скоулз пытался покончить с собой, но в последнюю минуту «рука провидения» спасала его: в первый раз неожиданно заклинило ружье, во второй раз яд подействовал слабо, и его откачали. После этого американец – прежде равнодушный к религии – посчитал себя избранником Господа. Стал ходить на лекции проповедников, примкнул к Церкви Христа, которая во всем мире, кроме Соединенных Штатов, считается сектой. Там он и спустил свои последние деньги, включая дом под Чикаго. Пришлось сыну миллионера снимать угол чуть ли не в негритянском квартале… Наши разведчики в США аккуратно докладывали Пронину о злоключениях бывшего соперника…

Иван Николаевич охал: «Слабоват в коленках оказался этот Скоулз. Даже жаль его. Хотя… Он сам начал. Мы были союзниками, и ничего против американцев не предпринимали, а он связался с исмаилитами, с террористами… Вот сектанты в конце концов его и надули. Закономерный финал. А всё-таки жаль парня. Был такой цветущий, самоуверенный…».

Однажды – накануне майских праздников – к Пронину заглянул писатель Лев Сергеевич Овалов, знаменитый автор шпионских повестей.

Они дружили ещё с тридцатых годов.

– Ну, здравствуй, Лев среди писателей, – так традиционно приветствовал его Пронин. – Заходи на стариковский чай.

– А я к тебе по делу, Иван Николаич, – Овалов начал без предисловий, отбросив шутливый тон. Но Пронин сопротивлялся.

– Вот за чаем и обсудим. А, может быть, и осудим.

Они сели возле электрического самовара: они как раз входили в моду.

– О тебе, Николаич, снова слухами земля полнится. Шум до небес, просто деваться некуда.

– Что такое?

– Шах-то иранский разводится. На молодой женится. Говорит, потомство ему необходимо, а Сурайя бесплодна. И уже не слишком молода. Коронованные особы, как известно, себе не принадлежат…

Пронин криво улыбнулся. Он кое-что знал об этой истории из переписки с шахиней.

– Ты ведь бывал в Иране, знаешь их всех, – продолжал Овалов. – Может быть, подбросишь мне материал для повести? Чтобы и про любовь, и с приключениями.

Пронин долго молчал, попивая чаек. Даже успел в полной тишине прожевать целый пряник. А потом сказал:

– Нет, Лев. Нет, дорогой мой. Не пришло еще время открывать тайны тегеранского двора. А Сурию (я всегда ее именно так называл) в обиду никогда не дам. Знаешь, этот Пехлеви ведь её любит. И всегда будет любить. Увлечения, приключения – это наше, мужское, с каждым бывает. Но любит он только её.

– Да, он так и объявил в специальном указе – мол, любит, но, увы, вынужден расстаться.

– Бывает и так. Пускай молодая родит ему наследника. И пускай Сурия найдёт себе счастье вне шахского дворца. Свою роль в истории она сыграла блистательно. А вообще-то…

– Что? – нетерпеливо спросил писатель, почувствовав, что Пронин вот-вот разоткровенничается.

– Вообще-то, я думаю, они всё равно будут встречаться. Пехлеви все-таки мусульманин… Вот и будет многоженцем. А официально пойти на это он не может: в Иране, в его династии, уже сложилась другая традиция. Но Сурию он не оставит, как бы ни была красива и покладиста его новая жена. Но ты убери свой блокнот, больше комментариев не будет. Рано. Рано, Лев Сергеич.

В Москве ударили первые осенние морозы. Пронин открыл форточку и пустил на кухню студеный воздух.

– И мы с тобой, дорогой мой Овалов, свои роли сыграли неплохо. Дай бог каждому. Долгая жизнь, подвиги, женщины… И наша Родина по-прежнему на гребне славы. Что может быть слаще?

Пронин, как и прежде, жил на Кузнецком, в старой просторной квартире. Там, на текинском ковре, нашлось место для шахской позолоченной сабли. Из дорогих подарков монарха Пронин оставил себе только её. Остальные сабли, ружья, перстни, портсигары он передал в Фонд Победы. Денег хватило на медикаменты для трех больших госпиталей и на два новейших истребителя Ла-7. Они уже сражались с немецкими стервятниками над Днепром. Осталось только отбросить врага за границу СССР – и не за горами битва за Берлин. Пронин дал себе зарок: в день Победы бросить курить. И даже признался в этом своей вечной домоправительнице Агаше. А ее обманывать накладно: напоминать станет каждое утро…

А за окном, в темном московском небе, летела куда-то на восток яркая звезда – сверхзвуковой самолет. Возможно, он стремился в далекий Иран. Туда, где Пронин оставил столько воспоминаний. Туда, где он заключал контракты, жил как вельможа и сражался с исмаилитами…

А что остаётся от нас на этой тесной планете? Только длинный ворох воспоминаний. И какое наслаждение – иногда мысленно возвращаться к ним.

Голова командора

рассказ

Столь представительные собрания случались редко, крайне редко! Пронин даже помрачнел, оглядывая собравшихся в одном кабинете генералов и полковников. Как будто с парадной картины вышли! Совещание вёл сам председатель КГБ СССР Иван Александрович Серов – человек решительный и говорливый. За одним столом с ним сидел начальник ГРУ Михаил Алексеевич Шалин. Надтреснутый баритон Серова звучал наставительно и немного раздражённо:

– Товарищи, вы провели тщательное расследование гибели крейсера «Новороссийск», и я прошу вас доложить результаты. Прошу высказаться руководителя группы ГРУ полковника Исаева.

Плечистый полковник поднялся во весь рост:

– Мы исключаем самоподрыв. Скорее всего, была совершена диверсия. Исполнители – итальянские пловцы-подводники. Как все мы помним, этот крупнейший крейсер муссолиниевской Италии достался нам по репарации.

– Хорошо, – хмуро прервал полковника Серов. – Что скажет наша группа? Генерал-майор Пронин, доложите.

Пронин тоже встал – правда, не столь боевито, как Исаев. Возраст давал ему право на некоторую вальяжность.

– Наша группа согласна с коллегами из ГРУ, что самоподрыв оружейного хранилища маловероятен. Но у нас, уж простите, товарищ Исаев, есть некоторое особое мнение. Мы считаем, что эту диверсию провёл человек-лягушка, знаменитый английский подводник, командор Лайонэлл Крэбб. По сообщениям наших нелегалов, этот самый Крэбб в узком кругу бурно отметил подрыв двадцать пятого вражеского судна. Кроме «Новороссийска», за последний год ни один корабль не подрывался…

Серов не без уважения посмотрел на Пронина. С минуту он мучительно обдумывал его реплику, а потом снова заговорил:

– Товарищи, скоро намечается государственный визит товарищей Булганина и Хрущёва в Англию. Нам поручено обеспечить безопасность этого визита. Все поручения будут даны своевременно. Всем спасибо.

Председатель Комитета хлопнул ладонью по красной папке, лежавшей перед ним. Это означало, что совещание закончено.

Через несколько дней ранним утром Серов снова вызвал Пронина в свой лубянский кабинет.

– Присаживайтесь, Иван Николаевич, поближе. Я ещё разок внимательно изучил ваш отчёт и полностью с ним согласен.

Пронин кивнул. А Серов продолжил в доверительной манере:

– Английские власти дали гарантию полной безопасности наших партийных и государственных руководителей на время их визита в Великобританию. Но мы не из доверчивых. Наша задача – охранять покой наших лидеров в любой ситуации, не обращая внимания на заверения врагов. Как прямых, так и потенциальных. Согласны, Иван Николаевич?

– А я с этой истиной всю жизнь согласен. – Пронина слегка раздражала болтливость Ивана Александровича, и он старался отвечать ему лаконично, чтобы не провоцировать начальника на длительные ораторские рулады.

Серов нагнулся поближе к Пронину, их лбы почти встретились.

– Я хотел поручить это дело вам. Но Никита Сергеевич, узнав, что вы когда-то спасли жизнь Берии, поставил во главе этой операции начальника своей личной охраны генерал-майора Барсукина.

– Бывший командир кремлёвского полка? – спросил Пронин, слегка скривив губы.

– Да, я отлично знаю о его способностях, а особенно – об их отсутствии. Но приказы руководителей не обсуждаются. При этом я имею полномочия назначить вас его заместителем с полной ответственностью за операцию. Будете действовать по обстоятельствам. Свободу рук и помощь наших людей я вам гарантирую.

– Спасибо за доверие. Давненько я в Британию не плавал, – улыбнулся Пронин.

К операции, которую они вместе с Серовым назвали «Визит», Иван Николаевич приступил без промедлений. На встречу с Барсукиным не напрашивался. В группу отобрал нескольких проверенных работников, своего ближайшего помощника Кирия и долго работавшего в Британии майора Соколова.

А ещё перед отправкой он познакомился с капитаном крейсера «Орджоникидзе», на котором высокие гости собирались в путешествие. Нанёс визиты и командирам кораблей сопровождения. Запросил фамилии самых опытных акустиков, посетил вместе с Кирием все школы морских диверсантов. Через две недели у него был готов план работы и в голове, и в сокращённом виде – на бумаге.

Однажды вечером, когда Пронин попивал какао у себя на Кузнецком мосту, Агаша с подобострастием поднесла к нему телефонную трубку на длинном проводе: «Кремль, Иван Николаевич!». Отпив ещё пару глотков какао, Пронин взял трубку и услышал голос Барсукина:

– Иван Николаевич, вы могли бы зайти ко мне через час?

– Конечно, Пётр Николаевич, буду.

Он быстро надел свой любимый тёмно-синий штатский костюм, повязал галстук, и водитель Могулов по пустой Москве живо доставил пронинский ЗИМ к Боровицким воротам. И вот он в кабинете Барсукина в Кремле, в арсенальном корпусе, построенном во времена Петра Великого.

Барсукин – молодой щеголеватый брюнет с аккуратной тёмной шевелюрой – встретил Пронина саркастической улыбкой.

– Иван Николаевич, мне вас рекомендовали как опытного контрразведчика, человека с огромным опытом. Вы старше меня. Вы в конторе со времён Дзержинского. Мы все это помним и ценим. Но отвечаю за безопасность в этой поездке я, такова воля Никиты Сергеевича, и вы это должны прекрасно понимать.

Пронин молчал и внимательно рассматривал Барсукина. Сколько таких, «молодых, да ранних», он перевидел за без малого 40 лет службы. Барсукин не менее внимательно глядел на Ивана Николаевича, как на музейный экспонат. И сказал тихо, но твёрдо:

– Так вот, приказы буду отдавать я.

– Я слушаю.

– Я думаю, они не осмелятся атаковать наших руководителей на корабле. Скорее всего, они попытаются их пристрелить или отравить на суше в толпе, на каком-нибудь многолюдном банкете. Поэтому эту часть работы я беру на себя лично, а вам предлагаю действовать на корабле. Это, как-никак, тоже немаловажно. Короче, готовим план и координируем наши действия, всё понятно?

– Так точно, товарищ генерал-майор. Разрешите приступить к работе?

– Давно пора, – улыбнулся Барсукин.

И Пронин действительно приступил к работе.

В одной из диверсионных школ подводников Иван Николаевич заметил знакомое лицо.

– Анатолий! – окликнул он молодого офицера.

– Так точно, лейтенант Анатолий Петров, – просиял подводник.

Пронин мысленно на мгновение вернулся в прошлое. Был 1947 год…

Лаврентий Павлович тогда мало кому доверял и приблизил к себе Пронина. Назначил его начальником охраны своей дачи в звании генерал-майора. Это, конечно, была не единственная пронинская обязанность, но – самая почётная.

Дача располагалась в ближнем Подмосковье, на живописном берегу реки Москвы. Кругом – леса да сады, просто благодать. Однажды, в середине июля, обходя территорию, Иван Николаевич забрёл в дальний угол своих владений. Жаркое лето сменилось чередой хмурых деньков. То и дело накрапывало. Поёживаясь, Пронин издалека, за высокими кустами, заметил двоих подростков. Они шуровали прямо в густом малиннике! Как эти мальчишки только проникли через высокий забор – непонятно. Пронин неслышно подошел к ним и скомандовал: «Руки вверх!». Один поднял руки, а другой, бросив ведро, кинулся наутёк. Тропинка, по которой он бежал, упиралась в очистные пруды. Там отстаивалась вода. Иван Николаевич, не торопясь, побежал за ним. Парень, видя, что бежать ему некуда, прыгнул в воду.

Пронин спокойно ждал, когда он вынырнет. Прошла одна минута, две, три. Пронин начал волноваться, невольно поглядел на часы. Наконец, показалась раскрасневшаяся голова пацана.

Когда он всё-таки вылез на сушу и присоединился к своему товарищу, Иван Николаевич спросил их, с трудом сдерживая смех и напуская на себя строгость:

– Вы зачем сюда залезли? Вы что, не знаете, что это государственная дача?

– Знаем, но здесь малина лучше, – ответил парень, подрагивавший после купания.

– Тебя как зовут?

– Толя Петров.

– Толя Петров, а зачем тебе малина?

– Мы ездим на попутных товарняках в Москву и продаем её на рынке, а на вырученные деньги покупаем хлеб.

По-видимому, он не врал. Такова была наивная и горькая правда послевоенного времени.

Пронин посмотрел на этих тощих деревенских мальчишек. В стране неурожай, было голодно, но он не имел права их отпускать. Берия всё равно узнает от других сотрудников: на шум к малиннику уже подошли два офицера.

– Отведите в комендатуру, – нехотя скомандовал Иван Николаевич.

Вечером он, как положено, в подробностях, доложил Берия о проникновении на территорию.

– Диверсанты, хотели меня убить! – категорично заявил маршал, устало погрузившись в кресло после долгого рабочего дня.

– Нет, Лаврентий Павлович, просто деревенские пацаны за малиной залезли.

Берия строго посмотрел на Пронина сквозь пенсне. У немцев в войну был целый диверсионный отряд из таких мальчишек.

– Расстрелять!

Иван Николаевич остолбенел, он таким давно не видел Берия. В чём дело? Откуда такая свирепость?

– Вы меня слышали товарищ Пронин?

– Так точно, товарищ Берия, но я исполнять этот приказ не стану. Это наши советские пацаны, они просто с голодухи собирают малину и на рынке меняют её на хлеб. Можете меня увольнять.

– Я тебя… – Лаврентий Павлович осёкся. – Иди!

Через час он снова вызвал Пронина.

– Где пацаны?

– В комендантской.

– Не расстрелял? – уже почти шутя спросил он.

– Нет.

– Накорми и отпусти, – не глядя на Пронина, Берия произнес задумчиво. – Я сегодня понял, что спасать меня ты можешь, жизнь можешь за меня отдать, а вот убить ты за меня не можешь.

– Так точно, товарищ Берия.

– Ты давно хотел вернуться на оперативную работу в контрразведку. Я позвоню, кому надо. Можешь сдать дела заму и приступать к новой работе. Благодарю за службу.

– Служу Советскому Союзу.

Пронин накормил ребят на кухне, предварительно отмыв Анатолия в душе. А за компотом стал расспрашивать. Начал с Толи.

– Хочешь быть подводником? Сколько ты там не дышал?

– Да! Тренируюсь. Это я ещё волновался. А так на четыре минуты спокойно могу задерживать дыхание.

– А ты? – спросил он его товарища Серёгу.

– Я столяром хочу быть.

Пронин решил проводить их до деревни – всё равно здесь, на объекте, у него больше не было дел.

Вечернее июльское солнце слегка припекало. У ворот госдачи Иван Николаевич издалека заметил одинокую женскую фигуру. Стройная, высокая, в ситцевом платье. На плечи накинут простой лёгкий платок. Но она была абсолютно седой. И сжимала губы в такой скорби, что Пронин на секунду оторопел.

– А это Анна Ивановна, наша учительница, – сказал Серёга.

– Ждёт нас, волнуется, наверное, – отозвался Толик.

Пронин передал ребят из рук в руки этой седой женщине. И долго смотрел им вслед.

Потом он узнал её историю…

Эта женщина пришла к ним в класс в сорок пятом году. И ребята отнеслись к ней жестоко. Слишком уж странно она выглядела: молодая, а седая, как ведьма, и с выцветшими глазами. Бабки про неё говорили: «Колдунья!».

– Мы то снежками её забросаем, то ещё чем, – рассказывал Анатолий, смущаясь.

Вела она русский и литературу. И порой надолго уходила в себя, в свой внутренний мир, как будто впадала в ступор.

– Стыдно об этом рассказывать. Но… Однажды мы вдвоём залезли на крыльцо школы и, когда Анна Ивановна вышла, стали сверху писать на неё… Она стояла, оторопев, а потом повернулась поглядеть, кто это делает. Прямо в глаза нам заглянула. А мы всё продолжали писать ей в лицо и смеяться. Смеялись и другие мальчишки, стоявшие поблизости. Только девчонки не смеялись.

А на следующий день она собрала весь класс и стала рассказывать. «Была поздняя осень сорок первого года. Ленинград. Мы были в блокаде, голодали. Умерла мама. Папа сказал, что похоронил её, а через несколько дней ушёл в ополчение. На столе он оставил записку: «Ухожу на фронт, наверное, доченька, никогда больше не увидимся. Люблю тебя больше жизни, как и маму. В кладовке найдёшь мясо и крупу, вари и ешь. Дотянешь до весны, а там я, если буду жив, тебя вывезу». В городе не топили. Кладовка была, как морозильник. Ближе к весне, когда я съела почти всё мясо, я обнаружила там голову мамы». Она говорила об этом и даже не плакала. Видно, давно выплакала все слёзы.

Отец не похоронил маму, а разрубил на части, и я всю зиму ела её… Отец спас меня, но я за один час поседела и стала такой психически ненормальной ведьмой. Меня вывезли в марте и спасли, но я не знаю, зачем я живу. Если вам доставляет удовольствие морально надо мной издеваться, кидайте в меня землю, писайте. Но знайте, что вы хуже фашистов».

Она села и, нет, она не плакала, просто всё тело её тряслось.

Толя с Серёжкой тогда дали клятву, что никому больше не дадут её в обиду.

Они с ней подружились и стали почти ежедневно провожать Анну Ивановну до дома. Она жила неподалёку от школы, но иногда впадала в такое состояние, что и в двух соснах могла заблудиться. Общаясь с мальчишками, она постепенно приходила в себя.

Они не бросали Анну Ивановну, а Пронин не бросал ребят.

Иван Николаевич помог Серёге устроиться в ФЗО, и он выучился на краснодеревщика. А Толю приняли в морское училище подводников. Тогда это не стоило труда генерал-майору Госбезопасности.

И вот сейчас, спустя девять лет, перед ним стоял Анатолий, крепкий, мускулистый молодой человек, его протеже. Иван Николаевич уже навёл справки у командования, что он один из лучших аквалангистов, диверсантов и подрывников. Многому научился, многое умеет.

– Вот что, Анатолий, я подбираю группу отважных ребят, хочу в неё тебя привлечь и кое-кого из твоих друзей. Вот посмотри, кого рекомендует ваше руководство. – Пронин протянул ему лист с не слишком длинным списком фамилий.

– Хорошие ребята, только этого не берите.

– Юдина Петра?

– Да, он ненадёжный, всё гребет под себя, выслуживается перед каперангом. Не доверяю таким.

Пронин улыбнулся.

– А к Анне Ивановне ходите?

– Конечно. Этим летом крышу ей подлатали. Серёга у нас знатный краснодеревщик, он ей шкаф настоящий смастерил.

– Рад был тебя увидеть. Хлеб или малина?

– Малина, – рассмеялся Толя.

– Это наш с тобой пароль будет. Пароль – хлеб, отзыв – малина. На крайний случай.

К походу советских кораблей группа была сформирована и внедрена на «Орджоникидзе» как особое подразделение под руководством Пронина. Иван Николаевич тоже надел морскую форму с погонами капитана первого ранга.

Поход начался, как водится, под бравурные оркестры. Первой ночью в море Иван Николаевич любовался звёздным небом. С суши почему-то такого не увидишь! Но это был не развлекательный круиз – и лирика быстро отступила на второй план. Шли они строго по фарватеру, очищенному от мин. Больше десяти лет прошло после войны. Но именно здесь и немецкие, и британские минёры в своё время поработали на славу. Где-то рядом оставались мины, и враг мог этим воспользоваться или, по крайней мере, прикрыться.

Во время плавания по Балтике и Северному морю Пронин не прекращал тренировать свою команду. Его непосредственный начальник, Барсукин, всё время крутился вокруг Хрущёва и Булганина, и это не мешало работе. Пронин понял, какое важное задание поручили ему, увидев на корабле, кроме вождей, Курчатова и Туполева. Не дай бог, враг взорвет крейсер, и страна лишится не только политических лидеров, но и знаменитых руководителей нашей ядерной и авиационной программы.

Пронин почти на сто процентов знал, что враги не будут травить вождей на банкетах. Ведь это было бы позором для Британской империи! Скорее всего, они взорвут корабль здесь, в море, и свалят всё на мины, оставшиеся с войны. Во всяком случае, он, Иван Николаевич Пронин, поступил бы именно так.

К Портсмуту они подошли 18 апреля. Команда «Орджоникидзе» удивила англичан блестящей техникой парковки.

Начались приёмы на борту корабля. Хрущёв принимал английских коммунистов, простых рабочих. Столы были щедро накрыты, ломились от икры и балыков. Водка и вино лились рекой… Пронин не любил бывать на таких сборищах, он посылал туда Кирия, а потом расспрашивал его – что, да как.

Наши нелегалы, много лет действовавшие в Британии, держали связь с Прониным, но никаких перспективных сведений от них не поступало. Иван Николаевич ходил к акустикам. Бригады боевых пловцов держали круглосуточное дежурство вокруг корабля. Всё было тихо. «Может, я действительно ошибаюсь? Ну и хорошо», – думал Пронин.

Барсукин всё время проводил с вождями на банкетах, первым пробовал все блюда и первым пил всё, что им наливали. Ещё четыре огромных охранника прикрывали своими телами немалые тела двух вождей.

Двадцатого числа в два часа ночи акустик доложил Пронину, что слышит подозрительные шумы по правому борту. Что это? Всякое может быть. Крупная рыба, разрушение почвы или непрошеный гость.

Иван Николаевич насторожился, вызвал Петрова.

– Толя, проверь, что там, у правого борта. Будь аккуратен. Готовься к неожиданным обстоятельствам. Малина!

– Хлеб! – ответил Анатолий, и Пронин крепко пожал ему руку.

Петров облачился в гидрокомбинезон ГК-3 и по штормтрапу с левого борта скрытно спустился в воду. Связи у него не было, из оружия – только нож. Пронин наблюдал за его погружением, а потом перешёл к правому борту – туда, где акустики услышали странный звук.

Пирс ярко освещался прожекторами, ночное море слегка фосфоресцировало. Пронин, орудуя своим любимым фонарём, вглядывался в морскую пущу – туда, где исчез Толя. Через несколько минут он заметил несколько пузырьков воздуха, поднявшихся на поверхность, и всё. Минуты ожидания были мучительны. Вдруг фал штормтрапа дёрнулся, и ребята вытащили Анатолия на палубу. По перекошенному лицу юноши было ясно, что под водой что-то произошло.

– Рыба небось о борт ударилась, – подмигнув, спросил Иван Николаевич Петрова.

– Да, просто большая рыба. – Ответил Анатолий машинально, с трудом разжимая посиневшие губы.

– Пойдём на корму, расскажешь, я старый рыбак, – и Пронин отвел его метров на двадцать в сторону от лишних ушей.

– Рассказывай!

– Пирс ярко освещён огнями, так что какая-то видимость была, – нервно начал Толя. – Я осторожно обогнул корму крейсера и сразу заметил, что примерно посредине корпуса, как раз напротив того участка, где расположены пороховые погреба, темнеет силуэт пловца.

Анатолий тяжело дышал. От нервного напряжения и Пронин раскашлялся. Но молодой офицер продолжал свой рапорт:

– Он, сволочь, ставил магнитную мину. И был так увлечён своим делом, что даже не заметил моего приближения. Он ножом счищал прилипшие на корпус крейсера ракушки, чтобы липуху свою прочнее пришпилить. Я осмотрелся, по всем правилам он не должен был действовать в одиночестве. Но, честное слово, вокруг никого не было. И тогда я из глубины пошёл прямо на него.

Пронин достал фляжку: «На, выпей». Там был любимый коньяк Ивана Николаевича – «Двин».

Петров глотнул.

– Когда я приблизился к нему, он повернулся от борта, чтобы уходить. Я резко схватил его за ноги и рывками потащил вниз, на себя. Когда со мной поравнялось его лицо, я наотмашь ударил ножом по горлу. Я перерезал его вместе с дыхательными трубками. Всё произошло автоматически, этот приём мы отрабатывали в разведшколе. Я видел, как в воде образовалось бурое пятно крови, а из аппарата пошли пузыри воздуха. Я приблизил лицо к себе. Поразило, что он был без маски. А очки ныряльщика были с диоптриями.

Он ещё раз хлебнул из фляги.

– Что дальше? Я снял мину, подковырнул её ножом и отбуксировал к дальнему краю пирса – метров за 200 от корабля.

– Молодец!

– А тело осталось там.

– Вот что, – сказал Пронин, – возвращайся, отдели голову от тела и в мешке я подниму его на борт, а тело отбуксируй подальше и пусти по течению к чертовой матери.

– Так и сделаю, Иван Николаевич.

– Вот тебе и хлеб – малина…

Пронин поднял мешок с добычей. Уединившись у себя в кубрике, сфотографировал голову в разных ракурсах, прикрыв полотенцем отрезанную шею. А потом отдёрнул полотенце и сфотографировал так, чтобы было ясно видно, что голова отрезана. Лицо принадлежало мужчине лет пятидесяти – немного моложе самого Ивана Николаевича. Потом спустился в котельное отделение и, пока никто не видел, сжёг голову. Рано утром Пронин постучался в каюту к Булганину. Они были знакомы с девятнадцатого года, ещё по работе в ЧК.

– Товарищ Булганин, сегодня ночью была совершена попытка взорвать крейсер.

– Что ты несёшь, Иван?

– Посмотрите на фотографии.

– Это что – голова?

– Да, голова обезвреженного пловца-диверсанта. Он собирался отправить нас всех на тот свет с помощью одной замечательной мины.

– Да ты понимаешь, что сейчас может произойти международный скандал?

– Понимаю, что мы могли бы уже взлететь на воздух.

Булганин ещё раз посмотрел на фото, а Пронин подробно рассказал ему про мину и ночное происшествие.

Седовласый, барственный Булганин налил себе и Пронину по стопке.

– Ты только Никите эти художества не показывай, с ним инфаркт будет. Мы-то с тобой и не такое видали. Эх… Ну, давай, за Госбезопасность! И за нашего Железного Феликса!

Они выпили.

Председатель правительства спросил Пронина, выпучив глаза:

– И ты сжёг голову у нас в котельной? Просто бросил и сжёг?

– А что мне её было для кунсткамеры беречь? Уверен, что наши коллеги из Ми-6 всё прекрасно поняли и второй попытки не будет.

– Ну, ты орёл! Все мы постарели, а ты орёл.

– Ну, если ты, Николай, одобряешь наши действия в этой нештатной ситуации, то я прошу одного. Орден Красной Звезды Толя Петров заслужил честно.

Булганин качнул седой гривой:

– Без сомнений. Славный парень.

Когда Пронин и Булганин с купюрами и без фотографий рассказывали об операции Хрущёву, тот в первую очередь спросил:

– А почему с докладом не пришёл Барсукин?

Иван Николаевич пожал плечами.

– Не знаю, наверное, спит после того, как дегустировал, чем вас хотят отравить…

– Но-но, не забывайтесь!

«Где вы, командор Крэбб?»

– Как вам угодно, Никита Сергеевич.

Разразился дипломатический скандал. СССР фактически обвинил Великобританию в нарушении гарантий неприкосновенности. Булганин сдержал своё обещание и представил лейтенанта Петрова к высокой награде.

На дневном мероприятии Хрущёв в свойственной ему развязной манере спросил первого лорда адмиралтейства: «А что за пловец нырял возле нашего крейсера?»

Тот кисло отшутился. Только через сутки шеф британской разведки Ми-6 докладывал премьер-министру Энтони Идену, что бесследно пропал командор Крэбб.

Через два дня газеты запестрили заголовками: «Где вы, командор Крэбб?», «Исчезновение командора», «Командор Крэбб. Поиски продолжаются!»… Через два месяца Серов пригласил в свой кабинет Пронина, налил два стакана хорошего коньяка. Вручил удостоверение и Звезду Героя, а также личную благодарность Хрущёва. Вручил и сказал: «Не носи и не болтай… Дай обниму тебя, Иван Николаевич! Не подвёл».

А Толик свято хранил государственную тайну. Никому не рассказывал про свой подводный бой. Кроме одного человека – Анны Ивановны.

Content

Овалов Л. С., Жигарев Г. А., Замостьянов А. А.
Путешествия майора Пронина

Об этой книге

В Тегеране больше не стреляют роман

Задание с двумя неизвестными

Персидские мотивы

Первый выстрел

Профессор Балабанов

Курдский вопрос

Танец дервиша

Московский гамбит

Театральные впечатления

Смерть по-американски

Шахская охота

Заложники

План наркома

Возвращение Сурии

Охота на американского быка

Секретный поезд

Прощальный полёт

Голова командора рассказ