Светлана Мосова

В поисках прошлогоднего снега

Василеостровские мечтатели

Васильевский остров стоит на трех китах – это и дураку видно. И стынет он, мокрый и плоский, причаленный к Набережным, – мосты, как швартовы, держат его, а так бы уплыл, конечно! – на всех парусах, на трех китах, на семи ветрах, увозя на себе мечтателей… Веру Петровну, Егора, Симона…

Красивое имя – Симон. Есть, есть в нем что-то такое… французское, изящное, неутоленное (для переводчицы с французского, в частности). В общем, с личностью Греты, бабушки Симона, принципиально не желавшей слышать ни о каком «Семене», все было ясно.

А уши Грете, кстати сказать, были вообще не нужны: она никогда ими не пользовалась, вечно глухая к чужим мнениям и доводам рассудка, и когда она оглохла окончательно (а, как известно из учения Павлова, неработающий орган со временем атрофируется), этого никто даже не заметил.

А Симону шло его имя. Он и был похож на француза, причем очень знаменитого француза. На Оноре. Оноре де. Да-да, именно. И Симон не возражал.

Человек, как известно, состоит из прозаических вещей – костей там, жил, кишок и прочего безобразия, украшает все это оболочка или остроумные мозги.

Симона украшали мозги. Потому что оболочка плохо скрывала его внутренности: живот выпирал, жилы выступали, суставы скрипели. Но мозги были хорошие. Вообще голова была хорошая, обремененная бальзаковской прической и честными, хорошими мыслями.

Симон долго ждал, что кто-то придет и погубит его жизнь. Но никто не являлся, и Симон был одинок. Нет, были, конечно, романы, да и по потолкам старой квартиры витали дореволюционные амуры, но ни один из них всерьез не ранил Симона. Так, царапины.

Был Симон человеком книжным, работал в архиве, общался с книгами и воленс-ноленс с соседями по коммунальной квартире. Но читать было интересней, чем жить. Потому что книга – это квинтэссенция жизни, там все уже есть: «чем меньше женщину мы любим…», «а вечно любить невозможно» – коротко и изящно. А жизнь бледна и невыразительна. Или же наоборот: слишком выразительна.

В общем, мир существовал для Симона в цитатах и представлениях. Например, Париж…

– А что Париж? – с тоской говорил на кухне сосед-художник. – Стою я, значит, в Париже, денег нет, гляжу: жареные каштаны продаются. Ну, поскреб по карманам. Купил. И вот стою я на Монмартре – один! под дождем! – ем эти жареные каштаны…

Имелось в виду, что Симон посочувствует. Но Симон реагировал неадекватно.

– Вкусные? – спрашивал Симон.

– Что?

– Каштаны.

– Да как тебе сказать, – ответил художник, и так и не сказал. Осталась тайна.

С тех пор Париж представлялся именно так: дождь, одиночество – и Симон стоит на каком-нибудь самом монмартровском месте и ест жареные каштаны. Хорошо!..

Симон даже купил как-то на базаре эти самые каштаны (ну, не эти, конечно, а другие). Купил не сразу, сначала долго разглядывал их, ходил кругами, потом приценился, спросил: откуда?

– Из Крыма, – был ответ.

Из Крыма – тоже хорошо, Симон никогда не был в Крыму. В общем, купил полкило. Пришел домой, засунул в духовку, стал ждать. Дождался выстрелов – вздрогнул, снова вздрогнул, испугался, не понял, снова не понял, а тут еще выскочила из комнаты соседка, вдова офицера, и заверещала дурным голосом: стреляют, Симон, стреляют!..

Вера Петровна носила прическу мечтательной Гретхен и владела огромным носом – носом наперевес. К такому носу в набор полагались огромные глаза и огромный лоб. Но природа распорядилась иначе, выдав Вере Петровне к большому носу маленький лобик и маленькие глазки. Вера Петровна тоже много читала. Буквально не выпускала книгу из рук. И не какую-нибудь, а хорошую – Булгаков там, Достоевский и даже Набоков. Но сколько ни читала Вера Петровна хороших книг и толстых журналов, она ни чуточки не умнела, вот беда.

Вера Петровна имела слабость величать себя вдовой офицера, и непосвященные должны были под этим подразумевать, что муж ее, офицер, пал в неравном бою, защищая Родину.

Но это было не совсем так. Точнее, совсем не так.

Лет двадцать назад ее муж-офицер, вернувшись в неурочный час домой, застал Веру Петровну средь бела дня в постели, причем с другим офицером, и, не совладав с собой, застрелился. Именно так, и не иначе, Вера Петровна стала вдовой офицера. Но это были подробности, которые все портили, и Вера Петровна не считала нужным в них вдаваться.

Симон угостил Веру Петровну отстрелявшимися в духовке каштанами, и Вера Петровна, угостившись, сказала:

– Как вареная перемороженная картошка.

Называется, наплевала на солнце и погасила.

Каштаны действительно были сладковатыми на вкус, как если бы в кастрюлю с вареной картошкой Симон сдуру сыпанул вместо соли сахару. Не хватало для остроты вкуса, конечно, одиночества, дождя и Парижа, но ничего.

Значит, о Париже Симон имел представление. Так же обстояло дело с Амстердамом и старинным городом Бельгии Брюгге.

– Брюгге, – рассказывал художник, – это сплошной музей, в котором почему-то живут люди. Такое ощущение, что их специально, на время твоей экскурсии, привезли и расселили по домам – исключительно для твоего удовольствия.

Такое внимание властей города к персоне соседа было Симону приятно.

– А Амстердам?

– Амстердам мне понравился: каналы, мосты…

– Как у нас, – одобрял Симон.

– Как у нас, – соглашался сосед. – Но там не видно изнанки, понимаешь?

Симон понимал.

– А вот в Венеции…

– Про Венецию я знаю, – перебивал Симон.

И действительно, стоило кому-то сказать: Венеция, о, Венеция! – как сразу же безбилетным пассажиром лезло воспоминание о Сереже Сумке. Воспоминание так и называлось: «Сумка в Венеции».

Сумку тоже застукал дождь. Но дождь не дождь, а как, оказавшись в Венеции, не прокатиться в гондоле? Хотя лезть в нее и плыть под проливным дождем, сказать по правде, не очень хотелось. Но надо, потому что потом соотечественники строго взыщут это впечатление. Сумка влез в гондолу – а дождь проливной, зябко! – откуда-то на голове у Сумки взялась шапка-ушанка со спущенными ушами, а кругом плывет по каналам мусор, непотребность – лепота-а! Сумка в ушанке честно пытается наслаждаться – получается плохо, а тут еще промокший с головы до пят гондольер, с ненавистью глядя на Сумку, спрашивает:

– Спеть?

– Не надо, – ответил Сумка.

Симон очень смеялся.

В общем, мир существовал в таких вот картинках.

Сам же Симон безвылазно жил в Питере, но родился, по воле случая, в южном городе Райске, куда приехали его родители, подчинившись когда-то приказу Родины и велению сердца (это чудесным образом совпало). В Райске было вечное лето (нет, наверное, была и зима, но память не приобщила ее к делу).

…Каждую ночь за Симоном являлся трамвай – дзинькал, тринькал – и увозил его в Райск, где сны заботливо, как власти города Брюгге, расселяли жителей по домам, до краев наполняли песочницы, раскачивали качели…

Он помнил точно, что звали ее каким-то драгоценным камнем (Рубин? Изумруд?..)… Смуглая, цвета кофейных зерен, она сидела в парке и ела жердели. Отрок Симон глядел ей в рот, не в силах оторвать взгляда от ее коричневых губ и оранжевых ягод.

– Хочешь? – спросила она и протянула ему дикий абрикос.

Симон хотел, но не взял.

Жизнь состояла вот из таких неосуществленных желаний.

Потом ее кто-то позвал (Агат? Бирюза?), и она поспешила на зов. Все. И ничего красивей ее имени, оранжевых пятен жерделей и тонких щиколоток, увенчанных браслетами, в жизни Симона не было.

С тех пор Симон всегда глядел на женские щиколотки: оказалось, что тонкие щиколотки – большая редкость.

Как же ее все-таки звали?.. Симону хотелось вспомнить. Как заветное слово: скажешь – и дверь откроется. А там…

А что, кстати, там?..

И была суббота, и Симон смотрел в окно, и Симону было грустно.

Он включил телевизор: шел английский «Онегин», и Симон уселся смотреть. Но не сдюжил. И дело было даже не в том, что это был не Пушкин, а в том, что это было не кино. Но актер был хорош. Лицом. И лица было жаль. Татьяна тоже была бы хороша, если бы была не Татьяной: Симону она показалась слишком дородной. И когда мечтательная Татьяна (Ларина!) спросила у Онегина: вы вчера серьезно говорили про оброк? – Симон не выдержал и выключил телевизор.

– А почему ты, кстати, решил, что Татьяна худая?! – с вызовом спросила чрезвычайно упитанная Вера Петровна.

– Не худая, а тонкая.

– Какая разница?

– Разница в отношении.

Вера Петровна пожала плечами:

– Ну хорошо, почему ты решил, что Татьяна тонкая?

– Это не я решил, а Пушкин: «…и утренней зари бледней…»

– Ну и что? – не сдавалась Вера Петровна. – Почему при этом она не может быть полной?

Симон взорвался:

– Ну, если полная и при этом бледная, то очень больная!

– Что ты имеешь в виду? – вспыхнула Вера Петровна.

– Только то, что я сказал, – ответил Симон, спеша к выходу, дабы опередить поминание Верой Петровной всуе покойного мужа-офицера, каждый раз переворачивающегося, как казалось Симону, в гробу.

Симон решил пройтись. По дороге он думал о том о сем, о времени и о себе, и на самом интересном месте своих размышлений наткнулся на толпу, перегородившую ему путь.

– А что случилось? – спросил Симон.

– Мужик из окна вывалился, – ответил кто-то.

– Или помогли ему вывалиться, – добавил другой.

На асфальте был разбросан фарш, Симон обратил внимание. Мужик, значит, за фаршем ходил, котлеток хотел нажарить. Да вдруг передумал, сказал: а ну его к черту! – и сиганул из окна. Гамлетовский вопрос не осилил. Или осилил. И выпал. Или помогли ему выпасть. Из-за фарша этого. Отдай фарш! – не отдам. Отдай! – не отдам. И мент аккуратненько, в перчатках, этот фарш в пакет собирал. Уместно ли? – осуждал Симон: да черт с ним, с фаршем, до фарша ли тут?

– Это мозги, – сказал кто-то рядом.

– Какие мозги? – не понял Симон.

– Его мозги. Мужика.

До Симона дошло. Потянуло к рвоте. Симон огляделся – люди стояли спокойно, никого не рвало. Привыкли? – страшно подумал Симон. И его вырвало.

– Ненормальный! – сказали рядом.

– Да пошли вы!.. – ответил Симон нормальным – ответил, правда, наутро, обращаясь к обоям. Чтобы он ответил вчера, надо было обидеть его позавчера: Симон был крепок национальным задним умом.

Плохо, плохо было Симону с нормальными. Какая-то хроническая неадекватность.

А ночью он снова катался в трамвае, и тихий голос ласково звал: Лиля, Лиля!..

Лиля? – удивился утром Симон. – Почему Лиля? И вспомнил.

Звали его Темой.

Маленький даун плакал, сидя на скамейке во дворике Дома малютки, и проходивший мимо Симон не выдержал:

– Он плачет!..

– Он все время плачет, – сказала няня.

– Почему?

– Болен, – ответила няня и, взяв малыша на руки, вдруг ласково позвала: – Ли-ля, Ли-ля!..

– Это девочка? – удивился Симон.

– Нет, это Тема.

– Почему же вы зовете его Лилей?

– Я не его зову – я зову его хорошее воспоминание, – ответила няня. – Он перестает плакать и всегда улыбается, когда мы говорим ему: Лиля, Лиля.

И малыш действительно перестал плакать, улыбнулся, прислушался.

– А кто это – Лиля?

– Воспитательница, она очень любила Тему, и он это помнит.

– А где она?

– Вышла замуж, уехала.

Симон поглядел на Тему. Какой-то сбой хромосом, и на свет явилось дитя, оплакивающее свою жизнь. И только имя утраченной Лили – воспоминание о счастье! – несло ему радость и утешение.

– Лиля, Лиля!..

Симон поглядел в окно. Состояние души совпало с состоянием природы, состояние природы – с музыкой, и музыка была права.

И Симон подумал, что даже не может вспомнить имени, чтобы позвать… Агат, Агат!.. Лиля, Лиля!.. Нет, не откликалось.

Может, поехать в Райск?.. – подумал Симон. Но нельзя дважды вступить в одну и ту же реку – чревато: можно вступить во что-то другое. Во что всегда вступает Симон, заглядевшись на небо. Да и потом – нужны деньги. А откуда у интеллигентного человека могут быть деньги?

Симон жил плохо. И это было хорошо. Потому что, если бы Симон жил хорошо, ему было бы еще хуже: быть счастливым недостойно, считал Симон. Если есть Тема и нет Лили. Если есть мозги на асфальте и нет за это вины.

Как и миллионы сограждан, Симон жил эмигрантом в своей отчизне, повернувшейся на переломе эпох к Симону задом, а к людоедам передом, и даже перчатка у Симона, как у эмигрантов Набокова, была всегда овдовевшая.

Нет, поначалу Симон тоже поволновался, повибрировал душой с обществом, поборолся за права и свободы – оказалось, что боролся за права людоедов, – и отошел в сторону. Открыл книгу и стал читать. «Дай руку, читатель!» – говорил Симону Набоков, и Симон протягивал ему свою белую нежную руку и уходил за ним прочь – туда, где весна, где Фиальта, где облако, озеро, башня…

Но жизнь готовила Симону утешительный приз.

И свалилось на Симона богатство: наследство от Греты. Не бог весть какое, но для человека с воображением – достаточно.

Симон всегда отличался остротой восприятия мира, но острота восприятия денег Симону была чужда. А тут он ее воспринял. И почувствовал во рту сладковатый привкус каштанов.

Париж! Конечно, Париж. «Париж, что скажешь, Париж? Париж, скажи, что я люблю».

А может, Брюгге? – мечтал Симон. Город-музей. Старина. Стык вечности и времени. Интересно.

– Лучше Греция! – помогала мечтать Симону Вера Петровна.

Может, и Греция… или – Амстердам?..

О, выбор – Симон понаслышке, из литературы, знал, что это большое искушение. И теперь Симон искушался.

Будучи человеком книжным и хорошо зная из классики о столкновении мечты и действительности, причем не в пользу первой, Симон видел эту жизнь как Пикассо: сразу с трех сторон – спереди, сбоку, с затылка. И мог предположить результаты. И Симону было страшно: «изменишь облик ты». Симон не боялся зря потратить деньги – он боялся утратить мечту. Ведь что такое жизнь? – утрата желаний.

Сначала пропадает желание есть песок. (Симон, выплюнь немедленно, тебе говорят!) Стоять по колено в луже и шлепать, шлепать по ней – красота-а (а почему нельзя? нет, ну вы хотя бы объясните!)… Есть снег и такие аппетитные сосульки (тоже нельзя? а что можно?). Потом пропало желание вырасти и безнаказанно съесть сто порций мороженого. На, Симон, ешь, уже можно, никто не скажет, что нельзя, чего стоишь, глупый?

Желаний не осталось почти. Разве что вспомнить то драгоценное имя и позвать: Изумру-уд! Топа-аз!.. (Нет, не то, не то: не откликалось.)

В конце концов Симон рассудил так: а зачем я поеду в Париж? Вдруг дождя не будет, засуха, каштанов неурожай, да мало ли. Пожалеешь, что не поехал в Амстердам.

В Амстердаме тоже все будет не так, это ж известно. Задерется подол, обнажится испод, и Симон прочтет неприличные слова. А неприличные слова он может прочесть и на стенах Северной Венеции, не выходя из подъезда.

В Брюгге поедешь – статистов не завезут, забастовка водителей, и Симона встретит мертвый, как латынь, город.

Кстати, о латыни!

И был у Симона друг.

Друг жил в Древнем Риме. Он эмигрировал туда бесповоротно и окончательно, как только страна сыграла в третий заход гимн Александрова – Михалкова, и обратно не возвращался. Древний Рим находился рядом, на 7-й линии, в доме с кариатидами, на третьем этаже: обшарпанная дверь, за дверью горы книг, за книгами Егор.

…Ах, как хорошо, когда совсем плохо, взять да позвонить Егору и спросить: что делаешь, Егор?

А он ответит:

– Гиппократа читаю.

Или:

– Высчитываю параллаксы звезд.

Вот такой Егор. Все деньги считают, а он – звезды.

Иногда Симону хотелось спросить: а как он такой сохранился? Что ел, что пил? – может, это важно? Симон знал, что временами ничего не ел и ничего не пил. Может, это важно?

Еще Егор изучает мертвые языки, которые никогда не умрут, пока на них кто-нибудь говорит (например, Егор). Пишет книги о канувших в Лету цивилизациях и подбирает на улице всех умирающих собак. Такое впечатление, что все бездомные собаки Васильевского острова нарочно идут умирать на глазах у Егора, ну просто караулят его.

Симон знал, что, когда будет совсем плохо, он тоже пойдет умирать на глазах у Егора: подберет. Как двух китайских бизнесменов.

Шли себе по улице бездомные китайцы, маленькие такие, худенькие, никому до них не было никакого дела, кроме Егора. Нет, Егор, быть может, тоже с удовольствием прошел бы мимо, но! Личная ответственность перед чужой бедой называется. Дар Божий. (Который очень смахивает на проклятие.)

И Егор привел китайцев к себе, оставил жить. Жили они год, потом ушли, заплатив, как водится, черной неблагодарностью. (Но не заплатив при этом по счетам за телефонные переговоры.) С тех пор Егор подбирает только собак.

Однажды Егор подарил Симону свой авторский «Звездный атлас» и сказал:

– Очень удобен в быту.

Вот так, варит Симон там, стирает, раз – и глянул в атлас: где там моя счастливая звезда, чай, погасла? Действительно очень удобно. В быту.

Блажен, кто верует. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный Егор!..

Будь на то Симонова воля, он бы сегодня же всех блаженных причислил к лику святых. Как Ксению Петербургскую. А что? Егор Петербургский. Звучит. И все собаки, и звезды будут на его, Симоновой, стороне.

Егор никогда не видел Древнего Рима, но он его представлял. И современного Рима Егор тоже никогда не видел, но тоже его представлял. Егор жил представлениями, как и Симон.

Друг написал много книг о Древнем Риме, а Рима отродясь не видал – справедливо ли это? И Симон стал думать своей хорошей головой. И придумал.

Значит, жил Егор на соседней линии. Между линиями великий Петр мечтал, чтобы текла вода. Предполагалось, что Симон будет плыть к Егору в гондоле, как Сумка в Венеции, но жизнь распорядилась иначе, и Симон шагал по асфальту, с удовольствием предвкушая его, Егорову, радость.

– Хочешь в Рим? – с порога спросил Симон.

– Нет, – с порога ответил друг.

Симон опешил:

– Как – нет?

– А зачем? – спросил Егор.

Симон растерялся:

– Как – зачем? Пишешь книги о Древнем Риме, а сам Рима никогда не видал!

– Так я ж о Древнем Риме пишу, – возразил друг. – Ты что, билет в машину времени мне предлагаешь?

– Да какая разница! – Симон горячился. – Колизей тот же!

– Колизей тот же, – согласился Егор. – А письмена новые: «Здесь был Жорик».

– При чем тут Жорик! – не сдавался Симон. – Съездил бы, увидел – еще лучше бы книгу написал.

Егор улыбнулся:

– Тысячи людей каждый день летают в Рим, а пишут не лучше. Они вообще книг не пишут. И не читают. Чтобы верить в Бога, необязательно Его видеть.

Как все за мечту свою держатся, однако, – подумал Симон.

– Так не поедешь?

– Нет.

– Ну ладно, – огорчился Симон.

– Слушай. – И Егор ласково взглянул на друга: – У меня к тебе просьба: возьми собаку!

Симон рассмеялся:

– Это уже было: Чехов, четвертый том, «Дорогая собака».

– Нет, я серьезно, возьми!

– Опять подобрал?

– Потерялась, – кивнул Егор. – Но никто не ищет. Породистая собака, возьми!

– Оставь себе, – разрешил Симон.

– Не могу, – вздохнул Егор. – Это бультерьер, собака-убийца: она моих собак перегрызет.

– Трогательно, – заметил Симон. – Так пусть она лучше перегрызет меня?

– Она еще маленькая, щенок.

– Но она же вырастет!

– Она в наморднике.

– Егор!.. – И Симон опять рассмеялся. – Ты ненормальный. Я обожаю тебя.

– Спасибо, – ответил Егор.

Вернувшись домой, Симон постучался к художнику:

– Хочешь в Европу?

– Опять? – испугался художник. – Да я оттуда едва ноги унес!..

– Если ты художник, то тебе нужны впечатления, – настаивал Симон.

– Если ты художник, – не сдавался сосед, – то тебе хватит и окна: вон Вермеер всю жизнь рисовал окно – и ничего, люди довольны.

Симон постучался к Вере Петровне.

– Вам нужны деньги? – спросил Симон.

– Да как ты смеешь?! – размечталась Вера Петровна, вообразив, что Симон делает ей непристойное предложение, покушаясь на ее честь. – Да я вдова офицера!.. Да я…

«Дура ты», – идя к себе, думал Симон.

Никому не нужны деньги, недоумевал Симон, сам себе не верю.

Он снова заходил к Егору – трижды получил отказ, вновь стучал в дверь художника – безрезультатно.

А может, все же поехать в Райск?.. Город моих снов? Но этого города нет, он остался у Симона внутри: «Во мне самой, во мне самой – узнаешь ли меня?» К тому же в Райск он ездит и так, причем каждую ночь и совершенно бесплатно.

Симон метался. Перестал спать по ночам, трамвай не являлся по расписанию, все полетело в тартарары.

И однажды Симон решился. Взял паспорт, деньги и двинул в турфирму.

В турфирме его уже знали. И уже хотели куда-нибудь отправить: так он всем надоел. Как на грех, Симон поспел аккурат к обеденному перерыву. Он потоптался на месте, поглядел на часы, почесал свою красивую прическу…

И пошел Симон по базару посмотреть кой-какого товару. А навстречу ему Балда – идет, сам не зная куда.

И Балда ему говорит:

– Ну и денек сегодня! Ну просто светопреставление!.. Или карнавал будет?

– Вы меня спрашиваете? – удивился Симон.

– Нет, это вопрос, так сказать, риторический. – И Симону понравилось в устах обшарпанного незнакомца это литературное слово.

– А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором приличным? – весело спросил Балда, и что-то показалось в нем Симону знакомым.

Симон, стесняясь, стал искать по карманам мелочь.

Балда с достоинством отвел руку Симона с рублем, покачал головой и с укором сказал:

– Вы меня не поняли, сударь. Я чувствительного и образованного человека ищу…

– Извините, – покраснел Симон, приятно удивленный антикварностью речи незнакомца, похожего ликом на дворянина, но обедневшего. Но – дворянина. Но – обедневшего. Но – дворянина.

Незнакомец тем временем распахнул плащ, и Симон узрел у него за пазухой бутылку водки.

– Не понял, – растерялся Симон.

– Не обижайтесь, сударь, я хотел вам поведать историю… Не откажите в удовольствии пригласить вас на трапезу.

– Я не пью, – виновато сказал Симон.

– Извините, – незнакомец запахнул плащ. – Но я не нашел предлога подойти к вам. У вас такое хорошее лицо.

«Как у Онегина, – подумал Симон. – И лица жаль».

– А зачем вам мое лицо? – спросил Симон.

– Сейчас объясню. Вам говорили, что вы похожи на Бальзака? Мой любимый писатель, представьте, да. Я как увидел вас!.. Сударь, может, пива?

А почему бы не выпить пива? – вдруг подумал Симон.

– Только я куплю, – сказал Симон.

– Хорошо, – согласился незнакомец, – но сначала выпьем-ка это. – И незнакомец вновь распахнул плащ.

– Все свое ношу с собой, – усмехнулся Симон, узрев под плащом незнакомца и пиво.

– Omnia mea mecum portо, – перевел на латынь Балда, опять приятно удивив Симона, тем и купив его с потрохами. «А жить интересно!» – решил Симон.

Они уселись на скамейку, глотнули пива, и незнакомец сказал:

– Чудная история, сударь. Вы позволите вас так называть?

Симон позволил.

– Пью, ибо сугубо страдать хочу. Бедность не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче. Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с, – так, кажется, начинал свою исповедь Раскольникову Мармеладов?..

Симон вздохнул с облегчением: ну конечно же! Мармеладов!..

– Я не Мармеладов, я только учусь, – продолжал незнакомец. – И я не буду сейчас укачивать вас историей своей жизни, хотя она занятна, поверьте, а расскажу вам случай, который произошел со мной давеча… Сижу я, значит, в кафешке, очень приличной, кстати, там даже барышни мороженое едят, и не только барышни, – таинственно подмигнул не-Мармеладов. – Пью, значит, пиво, не чуя беды, когда вдруг за столик ко мне присели – в смысле, спустились с небес! – защебетав, две девушки – это я по голосам определил, погруженный еще душой и зрением на дно бокала. Осушив его, я поднял глаза и… остолбенел! Вы не поверите, сударь, но это чистейшая правда: передо мной сидели Пушкин и Гоголь.

«Сколько ж, однако, ты выпил!» – подумал Симон, но вежливо промолчал.

– Да-с, Пушкин и Гоголь! – насладившись эффектом, продолжил не-Мармеладов. – И вы поймете мое смятение, сударь, если узнаете, что это были не просто Пушкин и Гоголь, а Пушкин и Гоголь в женском обличье!

А жить интересно! – с удовольствием опять подумал Симон.

– Я зажмурился, как полагается в таких случаях. – И не-Мармеладов показал Симону, как он это сделал. – Покрутил головой в надежде стряхнуть дурман и как-то урезонить расшалившуюся действительность, но тщетно: классики не исчезли – напротив, как ни в чем не бывало ели пирожное со сливками.

Тогда я строго сказал (а я всегда после пива бываю очень строг):

– Девочки, вы кто?

– А вы? – с вызовом спросила девушка справа: открытый лобик, косой пробор, длинненький острый носик и, если приглядеться (и даже если не приглядываться!), усики над губкой; и все аккуратненько так, по-женски, тонкой кисточкой, невыразимо!..

– Я? – сказал я. – Ну, тогда я – Кюхельбекер.

Классики рассмеялись.

– Не похож, – сказала другая – смуглая, кудрявая и юная, как Пушкин в лицее.

– Да? – сказал я. – Ну, тогда – Анна Керн.

Классики опять рассмеялись: настроение, значит, хорошее.

– Что? – говорю. – Тоже не похож?

– Ну, не очень, – ответила Пушкин.

– А вот вы – так о-очень!.. – говорю я.

– Что – о-очень? – передразнила меня Гоголь.

– Похожи, – отвечаю я.

– На кого? – спросила Пушкин.

– Да на самих себя.

Великие писатели посмотрели друг на дружку и усмехнулись.

– Очень остроумно, – сказало солнце русской поэзии и откусило пирожное, измазавшись сливками.

Я опять пропустил бокальчик, закусил для смелости другим и так прямо (а я человек прямой!) заявляю:

– Я узнал вас: вы – Пушкин, а вы, конечно, Гоголь!

Классики расхохотались, притворно бурно, а пуще Гоголь, смущенно прикрывая усики над губкой.

– Жизнь, значит, вечна? – продолжаю я. – Душа в заветной лире ваш прах пережила…

– Вы сумасшедший? – спросила меня Гоголь и, обернувшись к подруге, сказала: – Нам пора, Шурочка.

– Идем, Ника, – ответила Пушкин.

Заметьте, Ника и Шурочка! А? Каково?! Как вам понравится эта история, сударь?

– Очень нравится! – искренне ответил Симон.

Я, значит, за ними, мол, коль посчастливилось, такая честь, сподобился и все такое, позвольте вас спросить… А Пушкин мне орет:

– Отстань, теребень кабацкая! – и тростью, тростью!..

– А трость-то откуда? – удивился Симон.

– А догадайтесь с третьего раза.

– Признайтесь, вы все это выдумали, – наслаждался Симон.

– А это откуда? – И не-Мармеладов указал на свой лоб с шишаком.

«Да мало ли…» – подумал Симон.

– Так я к чему все это, – задумчиво произнес не-Мармеладов. – Пушкин, Гоголь, едва очухался, а тут вы – Бальзак. Прям серия «Живая классика». Верьте, верьте мне, сударь, грядет конец света: природа зациклилась, повторяется, ничего не может придумать лучше. Конец света близится.

– А чем вы занимаетесь? – Симон не чаял души в незнакомце.

– Э-э!.. чем я только не занимаюсь!.. Мечтаю в основном. Грежу. Василеостровский мечтатель!.. Но жизнь, как известно, не жалует мечтателей. Помните, у Чехова: «И куда только не заносит нелегкая интеллигентного человека!»? Про меня сказано.

– Ясно, – сказал Симон, хотя ему было не совсем ясно.

– Лохов дурю, – пояснил не-Мармеладов.

– Каких лохов? – не понял Симон.

– Да всяких, кто попадется. Ленин дурак был, – вдруг сказал не-Мармеладов. – Уничтожил всех богатых, а надо было уничтожить всех бедных – и никаких проблем. Вы согласны со мной, сударь?

– Вопрос философский, – уклонился Симон.

– Ваша правда, – подхватил не-Мармеладов. – Именно что философский. Конец света близится, сударь мой, не знаю даже, успеем ли еще выпить. Ну, твоя очередь, господин хороший, бежать за пивом. Обещал.

Симон поспешно двинулся к киоску. Фруктов бы купить, что ли, подумал Симон и, заняв очередь за пивом, пошел по рядам. Ряды пестрели неопознанными предметами, снова попались на глаза заморские каштаны – Симон загляделся. Сколько? – спросил Симон и полез за кошельком.

Карман был пуст.

Симон испугался, снова испугался, возникло острое желание присесть, расстегнуть ворот, выразить невыразимое – и Симон даже забыл о незнакомце. Вспомнил, бросился назад, к скамейке…

Скамейка была пуста.

Симон вернулся домой, поставил на плиту чайник, включил радио, и радио поведало Симону какую-то чеховскую историю о том, как жители города Энска срезают провода на столбах и сдают их в пункты приема цветного металла и по этой причине город Энск погружен в темноту. Власти повесили новые провода, и новые провода граждане сняли и сдали туда же. Живем в темноте, жаловались граждане Симону (почему-то Симону!). Симон добросовестно внимал и не знал, чем помочь идиотам.

Потом радио сообщило Симону о катастрофе в европейском курортном городе, где погибли люди, имевшие намерение скатиться на лыжах с горы, а не сгореть в фуникулере, но сгорели.

И Симон с отчаянием подумал, что погибли самые лучшие – здоровые и богатые, а больные и бедные остались жить на 6-й линии Васильевского острова и на 7-й. И Симон пошлепал на 7-ю.

– Хорошо, что зашел! – обрадовался Егор. – Говоришь, лишние деньги у тебя?

– Были. – И Симон рассказал.

– Да он у тебя и украл! – воскликнул Егор.

– Кто?

– Да твой Балда, не-Мармеладов, кто ж еще. Василеостровский мечтатель, блин!..

– Да ты что!.. – оскорбился Симон.

– Ты безнадежный, – махнул Егор рукой. – Ну просто лох.

Симон вздрогнул.

И тут до него дошло.

«Лохов дурю». Честно сказал. В лицо. Лохов. А кто Симон есть? Лох. Симон рассмеялся, покачал головой, снова рассмеялся. Надо же, а какое представление устроил – тут и Чехов тебе, и латынь, и Гоголь, и Пушкин… Да за такое представление и денег не жаль! Дорогого стоит. Жить интересно.

– Значит, денег нет… – вздохнул Егор.

– Нет, – подтвердил Симон.

– Жаль, – сказал Егор.

– А что, надумал в Рим поехать?

– К черту Рим. Бизнесом решил заняться. С одним приятелем. Очень порядочным человеком.

– Ну, для этого тебе мерзавец нужен, а не порядочный человек, – заметил Симон. – С порядочным прогоришь.

– Ну, мерзавец быстро найдется, за этим дело не станет.

– А бизнес-то какой?

– Книги издавать.

– Хорошее дело, – согласился Симон.

– Да, – подтвердил Егор. – Детективы. Этакие пособия для киллеров.

– Не понял, – признался Симон.

– А что тут непонятного?

– Решил стать негодяем? Это непросто интеллигентному человеку.

– Непросто, но как там в песне поется: мечтать, надо мечтать детям орлиного племени!..

– Ты шутишь? – с надеждой спросил Симон.

– Ничуть.

– Белены объелся?

– Я еще сегодня ничего и никого не ел.

Симон молча смотрел на друга. Три кита, на которых стоит остров, расползлись в разные стороны, и почва ушла из-под ног. Атланты под балконами сплюнули, и балконы рухнули на бальзаковскую прическу Симона.

– А как же Древний Рим?.. – спросил Симон.

– Древний Рим мертв. Да и кому он нужен, если честно?

– Мне.

– Ну так ты и пиши о Древнем Риме.

– И тебе!

– Мне деньги нужны – собак кормить. Все, дело решенное. И кстати, принимаем тебя в авторы. А что? Давай попробуй. С твоим-то багажом!.. Только предупреждаю: никакой литературы в тексте – вещь испортишь. Все на уровне «мама мыла раму». Не более того.

– Да я такое дерьмо читать не могу – не то что писать!..

– Гордыня! – поморщился Егор.

Симон пытливо глядел на друга, но Егор был серьезен.

– Ты попадешь в ад, – сказал Симон.

– Ну знаешь!.. – усмехнулся Егор. – Это дело такое: попадешь в православный рай – не минуешь католический ад, попадешь в католический рай – гореть тебе в мусульманском аду. Безнадежно.

Помолчали.

– Ну, заработаешь денег, дальше-то что?

– Счастье.

– Счастье – это состояние души.

– Вот именно: заработаешь денег, сядешь в самолет, прилетишь на какие-нибудь Канары, ляжешь на песок – и такое состояние души – доложу я тебе!..

– Знаешь, – сказал Симон. – У меня чувство, что меня обокрали.

– Верное чувство, – согласился Егор.

– И знаешь кто?

– Знаю, не-Мармеладов.

– Нет, ты, – устало сказал Симон. – Не-Мармеладов, можно сказать, заработал. А ты меня обокрал.

Дома Симон постучался к художнику.

– Что делаешь? – спросил Симон. – Окно рисуешь?

– Фильм по видику смотрю.

– Про что?

– Про бедных, больных, дурных и несчастных. Хочешь посмотреть?

– Нет, – ответил Симон. В душе зияла озоновая дыра.

…Но свято место пусто не бывает, и ночью за Симоном приехал трамвай – дзынькнул, фыркнул и покатил по улицам, щедро усыпанным оранжевыми пятнами жерделей, и из окна их старого дома вдруг показалась Грета, замахала Симону рукой, протянула корзину – сливы, Симон! сливы! красивые, как алмаз!.. алмаз! алмаз! – кричала Грета, причем как-то странно произнося это слово – с мягким «л» и глухим «з», – и Симон недоумевал: при чем тут алмаз? какой алмаз? – и проснулся.

Сон разволновал, растревожил, к чему бы это? – подумал Симон и вдруг понял: алмаз! Да-да, конечно, алмаз!..

Звали ее Альмас.

Симон улыбнулся.

– Альмас, Альмас!.. – позвал Симон. И прислушался.

«Если б не было тебя…»

Елене Плугатыревой

– Мы все как-то склонны переоценивать роль искусства, – с досадой сказал однажды (во дни сомнений, во дни тягостных раздумий) один знаменитый режиссер. – «Искусство влияет на людей…» Да ни на кого оно не влияет – что мы там о себе возомнили!..

Ну не скажите, маэстро. Еще как влияет. Фатально влияет. Ну просто ужасно влияет!..

Природа состоит из кривых линий, из несовершенств – из толстых щиколоток, коротких ног, больших носов (в массе). Нет, попадаются, конечно, и тонкие носы, но не в массе, не в одном месте, тут единство времени и места не срабатывает, природа не собирает в одну кучу все достоинства разом – это под силу лишь плохому режиссеру, согнавшему на съемочную площадку длинноногих большеглазых газелей и заставившему впоследствии Юру грезить в кинозале о таком вот райском месте, где он, Юра (состоящий, кстати, из кривых и не совсем совершенных линий), будет стоять в центре, а на него с восхищением будут смотреть немыслимые красавицы, водопадом летящие по ступеням…

Юра объездил много стран (тот фильм был иностранный), но такого райского места так и не нашел. Хотя честно искал, потратив на это жизнь. Но везде были толстые, худые, кривые (все живое – кривое, Юра!) – большое разнообразие в природе наблюдал Юра, не уставая удивляться и печалиться этому разнообразию. Нет, попадались, конечно, отдельные особи, но – не водопадом, подчеркиваем, не косяком, и летели они не к Юре.

Собственно, это рассказ о пагубном воздействии искусства на людей. Рассказ короткий, как наша жизнь, и бесконечный, как жизнь искусства (зри классику).

В юности Вера была без памяти влюблена в Гойко Митича. Вариант глухой, конечно, потому что этому главному индейцу стран Варшавского договора, этому ходячему идеалу мужской красоты, этому кумиру миллионов только Веры и не хватало.

А оказалось, что не хватало.

Но по порядку.

Значит, Вера была влюблена. Страстно. Безумно. Серьезная девушка, прекрасный специалист, и вот такая напасть.

О любви Веры знали все. Настолько все, что однажды об этом узнал и сам Гойко Митич.

Кинозвезда как раз совершала кругосветное путешествие на корабле, на котором волею судеб оказался и сослуживец Веры, такое вот киношное стечение обстоятельств.

Значит, плыл себе сослуживец, и вдруг глядь – Чингачгук Большой Змей на палубе стоит! Собственной персоной. Случай упускать нельзя, решил коллега Веры, другого может и не быть.

Ну, подошел, разговорились (на неважном английском). И коллега через пень-колоду поведал главному индейцу всех времен и народов историю Вериной любви…

Рассказ произвел на звезду сильнейшее впечатление – какая-то девушка из далекого Ленинграда, красавица (коллега Веры настаивал!) – и безнадежно в него влюблена!

В общем, Чингачгук так проникся услышанным, что написал Вере письмо и даже пригласил ее к себе в гости. И расторопный сослуживец сыграл роль почтового голубя, принеся это письмо Вере в клюве.

Но было поздно.

То есть пока сослуживец улаживал ее личные дела, причем так успешно, Вера…

Вера уже любила другого – Джо Дассена. (А вот не надо смеяться!)

То есть вот эту мужественность, это благородство воина, этот честный волевой взгляд и эти серьезные мышцы (которые, по правде говоря, нравятся больше самим мужчинам, нежели женщинам!) – всю эту роскошь затмила собой французская субтильность, рефлексия, кучерявая голова и изящный французский торс. Короче, мужчина в белом. Ну и голос, конечно. О, этот голос. «Если б не было тебя…» А эта улыбка!..

И Вера влюбилась.

Хоть посылай опять этого почтового голубя (сослуживца, в смысле) в новое кругосветное путешествие в поисках счастья девы!..

Но надо сказать, что никто не одобрил такого поворота в сюжете, такого легкомыслия в чувствах: вот оно, счастье, Вера, вот она, встреча, ты что?! Вера?! (Нет, ну ненормальная, да?) Сам Гойко Митич жаждет с ней встречи, а Вера!..

Нет, отныне и навсегда только Джо Дассен.

Но и с Джо Дассеном у Веры тоже не сложилось.

– Не успела, не успела… – печально повторяла Вера, как будто бы успей она, изловчись, смоги – перелезть через тот проклятый железный занавес – и он остался бы жив!

Ну а кто его знает?

Все эти дивные рассказы о Вериной любви Марина рассказывает посреди толкотни и шума в метро, сидя на скамейке где-то в переходе между развилкой поездов на Сенную и Василеостровскую.

О Марине. На ее новом берете два игривых помпона (почему-то кажется, что в таком берете Марина мечтала пойти в первый класс), две кошелки со снедью и редакционными рукописями, которые не горят (да что б они сгорели!) – в общем, две тети после работы присели на скамью, и их затянуло в воронку воспоминаний.

– А ты знаешь, что предки Джо Дассена были из Одессы?!

– И не у него одного. А предки Робера Оссейна, Дугласа!..

– Разве они тоже из Одессы?..

– Какая разница!

Замолкаем, вдруг свалившись в бездну с обрыва мысли: боже мой, это же наши одесские мальчики! И какие мальчики!.. Наши девочки могли их встретить на одесском пляже, куда мотались на каникулах в юности, на каком-нибудь Ланжероне, где «у моря, у синего моря…».

В общем, две уже сильно повзрослевшие девушки сидят в метро и вспоминают время, когда их мальчики косили под героев Ремарка и Хэма, а девочки – под героинь: странные, непонятные, сложные… Сложные мужчины, сложные женщины. Контуженные искусством. И сколько муки было выпито зря!..

С тех пор отвращение и к тем и к другим.

– …Нет, ну как это можно. Ну кто ж не любил Джо Дассена!.. Кто ж не грезил, слушая его «Если б не было тебя…», что он поет именно о ней!.. Но всю жизнь любить мечту, эфир, воздух? Еще пошлее – артиста. Надуманная жизнь.

– Ну не скажи, – говорит Марина. – Да я сама, если хочешь знать, вышла замуж за Цибульского.

– За какого Цибульского?..

– Володька в юности был вылитый Збигнев Цибульский: такой же фейс, очки, прическа ежик и эти ботинки на микропоре, помнишь? Каждый раз из всех командировок я везла ему эти чертовы американские боты!..

И тут, видимо, наступил момент истины.

– Честно говоря, если вдуматься, то и я вышла замуж за мистера Дарси… Мистера Дарси, гордого и предубежденного. А до этого страстно любила графа Альберта Рудольштадта.

– Ну вот видишь. А ты говоришь.

Ну так о Вере.

Марина встретила ее много лет спустя, шагая по улице со своим пятилетним внуком Митей, – и, увидев Митю, Вера остолбенела. Остолбенела, пришла в себя (или не пришла) и закричала:

– Это же Джо Дассен!

Митя улыбнулся тете.

И эта улыбка доконала Веру.

– Это его душа!..

И Вера сказала Мите:

– Ты – Джо. Тебя зовут Джо.

И тут же последовал контрольный вопрос:

– Как тебя зовут?

– Джо, – ответил Вере восприимчивый мальчик.

И был даже такой эпизод на даче. Митя мирно возился в песочнице, когда откуда-то, из соседнего окна, с пластинки или из радиоприемника, вдруг поплыл, обволакивая душу нежным туманом, этот голос: «Если б не было тебя…»

Митя поднял голову, прислушался и спросил Марину:

– Это я пою?

«Следующая станция…»

– Ну, пора! – спохватывается Марина. – А то пан Цибульский и мистер Дарси зададут нам трепку за неготовый ужин.

И мы разбегаемся по домам, Марина – на Сенную, я – на Васильевский, унося с собой историю Веры и эту безумную мысль: а вот если представить, что они встретились?..

– Кто?

Ну Юра и Вера, эти два мечтателя, два очарованных странника… То кто его знает?..

Но они не встретились. Тут единство времени и места не срабатывает, тут надо звать на помощь того плохого режиссера.

А Вера замуж так и не вышла. По простой причине – «Если б не было тебя…». Но он ведь был!

А вы говорите, искусство не влияет!..

Гойко, кстати, тоже остался одинок.

Следы же Юры затерялись где-то в чужих странах, и неизвестно, ведут ли эти следы к счастью и стоит ли нам идти по этим следам.

А впечатлительный мальчик Митя вырос. Иногда, в праздники, он звонит Вере и говорит:

– Здравствуйте, Вера, это Джо.

В поисках прошлогоднего снега

– Допустим, когда снится рыба – это к болезни.

А вот когда снится родина – это что значит?

– Посмотреть в соннике на «Кишинев»?

(Из утреннего разговора с маленькой дочкой)

Чужая ностальгия укачивает, как чужая любовь.

К тому же тосковать приличествует лишь по Москве и Питеру, а по Витебску, например, почтенно тосковать только Шагалу.

– Прощайте, – сказал Марк Шагал жителям Витебска. – Оставайтесь со своими селедками!

И уехал в Париж.

А селедки – за ним, за ним! Куда он – туда и они.

Он всю жизнь рисовал селедку. Селедку и Бэллу. Бэллу и селедку. И вот уже сто лет мир таращится на них и глаз оторвать не может.

«Тоска по родине! Давно разоблаченная морока…»

Зося тоже ее разоблачила.

– Ностальгия – это понятие физико-химическое, – сообщает мне далекая и близкая Зося с берегов Байкала. – Мы на девяносто процентов состоим из воды. Формула у воды одна, а структура везде разная. Наша кровь имеет ту же структуру, что и вода, которую мы пили в детстве. Поэтому мы физически страдаем в отрыве от родины.

Вот оно как…

А вода в Кишиневе жесткая – много кальция и у всех хорошие зубы: народ улыбается, не боясь своей белозубой улыбкой оскорбить взор.

В Питере вода мягкая… зубов нет.

– Вы приезжая? – обычно спрашивают меня стоматологи.

Живи еще хоть тыщу лет – ты умрешь здесь приезжей. Археологи вынут твой череп из могилы, посмотрят на зубы и разочарованно скажут: нет, она приезжая…

Но кто в этом городе коренной? Разве что лешие и русалки.

Другой

Петербург, новый суженый, был прекрасен – стройный, нарядный, красивый.

Но она любила другого.

Другого уже не было, и она была как бы вдова.

Вдова имеет право вновь выйти замуж. Тем более что новый город был действительно хорош – аристократическая небрежность, легкая небритость, манеры!.. Сложный, противоречивый, угрюмый – очень, очень интересный (чуть не сказала – муж-чина).

Но любить его – это общее место.

Любить его – это как любить мужчину, которого и так все любят.

Любить его – это во всеобщем хоре любви занять в последнем ряду последнее место.

Любить его…

Но кого любит он?

Он любит не нас. Он любит других, предавших его и унесших отсюда ноги, любящих его издалека, в каком-нибудь заморском саду, и ревнующих его оттуда к нам, пришлым.

Предательство – как приправа, придающая остроту, как витамин, питающий любовь.

И мою любовь – к другому, предавшему меня.

Ну вот зачем, спрашивается, я говорю об этом? Зачем я все время в мыслях (и в чувствах) возвращаюсь назад – что я там забыла?

Что-то, значит, забыла. Но уже хочется понять – что именно, чтобы вернуться, забрать и успокоиться.

Но можно ли это забрать? Если не знаешь – что?

Я нахожу Кишинев, как Исида части тела Осириса, в разных местах – в финском городе Лаппеенранта, в Питере за рекой Смоленкой (через Уральский мост налево) и даже в Греции – везде, где есть кривые линии, ниспадающие и восходящие, где трава, деревья, цветы, где есть весна…

В Петербурге весны нет – одна архитектура.

– А по Среднему проспекту – вниз или вверх?..

Прохожий долго соображает – о чем это я? Что имею в виду? «Вверх, вниз – может, по течению реки?» – думает прохожий.

Потому что – ну какое же это «вверх или вниз» в Петербурге, плоском, как тарелка?!

…А в Кишиневе земля круглая, как на картинах Шагала, – холмы, холмы, а что там, за холмами? Тайна.

А в Питере – дома, дома, а что там, за домами? Дом.

За домом дом.

Кишинев кругл. Кишинев сферичен. Кишинев висит в воздухе, цепляясь за него своими холмами, ветвями, плющом и виноградной лозой… И ему это нравится.

В детстве по зиме можно было сесть на саночки (например, в районе телецентра), оттолкнуться (прямо от телевышки!) и съехать вниз, очутившись в другом конце города, где-то в районе проспекта Молодежи – там, рядом, жила Алла и съезжала в это время с Пушкина-горки. Пушкина, потому что там есть дом, где когда-то жил Пушкин.

– Здравствуй, племя младое, незнакомое! – говорил Пушкин Алле.

– Здравствуй, – отвечала Алла из сугроба.

…Если город – это люди, то тело его, расчлененное, как тело несчастного Осириса, нужно собирать по всему белу свету.

«Собери Осириса – воскреси Осириса!» – картина-игра: посетитель выставки должен собрать эту расчлененку, которую художник, на манер злодея Сета, затейливо разбросал по всему полотну, – и тем воскресить Осириса. И будет молодец.

Я тоже, как жена Осириса Исида (и как этот молоде́ц), собираю свой Город – в своих снах.

Сны

Он снится мне с маниакальной настойчивостью, как незахороненный солдат, требуя предать земле.

– Ну вот, – говорила я кому-то (значит, кто-то был рядом). – Мне все так и снилось: я иду по Пушкина вниз, ветер в лицо, листья… Я не говорила тебе, что я люблю ветер?..

И просыпалась.

И вновь собиралась в Кишинев.

– Зачем? – спрашивал муж. – Этого города нет. Это уже другой город. В одну и ту же реку нельзя вступить дважды, ты в курсе?

Я была в курсе.

– И зачем тебе в Кишинев? В Кишиневе ты уже была, – резонно говорил муж. – А на свете есть очень много городов, в которых ты еще не была.

И он был прав, конечно, но…

– Твой Кишинев от тебя никуда не уйдет, – уверял муж.

И это было верно, но…

Он уходил. Он все время куда-то уходил. Он оставался то слева, то справа, то под крылом, внизу, в окне иллюминатора, когда я срочно летела туда, не зная куда… Что-то вечно мешало, не отпускало, что-то очень важное, жаль не вспомнить – что.

«Этого города нет».

Но вот письмо от Аллы на тему «в городе дождь»: «…и реки текут прямо по мостовым по Пушкина вниз…» – сообщает Алла.

По Пушкина вниз!..

Значит, этот город все-таки есть! (Волнение в крови!) И в нем идут дожди. (Вот, написано!) И реки текут по мостовым по Пушкина вниз… (Такая чудесная подробность!)

А далее Алла писала, что для кого-то путеводной звездой является… Тут шел позабытый мной какой-то изысканный ряд (как и все изысканно, что пишет Алла), и в конце – «а для кого-то это фонарь за окном». Последнее было как бы уничижительно.

Но фонарь оказался мой. Я его сразу признала.

Только он стоит за окном, которое очень далеко от меня и которого, вообще-то говоря, наверное, и нет, но я все иду к нему – на свет угасшего фонаря, и это, конечно, ошибка.

Зачем же я иду, причем так ошибочно? Почти как Боря, тоже мой далекий и дорогой друг, который однажды, бросившись искать по закоулкам родного города свой прошлогодний снег, увидел надпись на белой стене – «Боря дурак».

Вот такое откровение прочел Боря, сильно издержавшись на дорогу.

Длительное Прошедшее

– «Прошедшее длительное время в английском языке образуется при помощи глагола «быть» в прошедшем времени и смыслового глагола в инговой форме. Дополнительной характеристикой действия является его незаконченность. Например…»

– Да-да, вот приведи пример.

– Ну… «На полу лежала разбитая чашка…»

– И что тут длительного?!

– Ну а если чашка разбилась год назад!..

– То есть? Год назад разбилась – и все лежит? Ну такое может быть только у тебя.

– И у англичан! – ответ дан обиженно.

– Если честно, то и у меня… – ответ дан печально.

Потому что мое настоящее – это сплошное длительное прошедшее. Которое все никак не может закончиться. Разбитая сто лет назад чашка, лежащая на полу.

Сны

Ночью я опять летала во сне – с помощью ветра и шляпы.

При этом стараясь запомнить весь механизм взлета. Оказалось, все просто (я всегда это подозревала!): надо иметь шляпу – черную, с широкими полями, это важно! – поднять ее двумя руками над головой, дождаться сильного порыва ветра и…

Нужен еще холм. Холм – это обязательно. Значит, стоять на холме, держать наготове шляпу (крепко держать!), дождаться ветра, поймать его в шляпу (шляпа большая, вместительная!) – и!..

Прилететь на улицу Пушкина.

(А куда же еще лететь?..)

…Опустилась. И сказала кому-то (значит, кто-то опять был рядом!) – ну вот, мне все так и снилось: я иду по Пушкина, ветер в лицо, листья…

И просыпалась. Долго не веря в очевидность: не было никакого холма, шляпы, не дул ветер, не летели листья – ничего не было.

Но кто же этот непостижимый «кто-то»?! Вечный спутник, поводырь, сопровождающий меня в этих бесконечно повторяющихся снах, обрывающихся в одном и том же месте – «Ну вот, мне все так и снилось – я иду по Пушкина…».

Междугородний звонок.

– Ты в Питере? – изумляется Ирка.

– Как видишь.

– Слушай, а мне сказали, что ночью тебя видели здесь, в Кишиневе!

– Как это?

– Ты представляешь?! Я уже обзвонила всех, люди в смятении…

Значит, я и вправду была там. Раз люди видели. Я летала туда. С помощью ветра и шляпы.

– А кто меня видел?

– А пес его знает!.. Слушай, а ты точно в Питере? Не врешь?.. А, ну да, я ж звоню… Но ты точно не прилетала?..

– Я прилечу.

– Когда?

И тут очень важна интонация: резкая, строгая, требовательная, Иркина: когда?!

Когда найду в этом плоском городе холм, куплю шляпу, дождусь ветра и – механизм взлета я запомнила! – и прилечу…

Встретимся у Пушкина

Значит, тут было важно правильно выбрать время года.

Чтобы на озере, у Дневного кинотеатра, была осень.

А в парке Пушкина – весна.

Лето пусть будет у Ильинского базара, которого нет (но пусть он будет).

Зимы не надо.

И убрать все лишнее – новые дома, новые улицы, машины… Людей тоже убрать. Чтобы было пусто – только деревья.

Деревья оставить.

Солнца тоже не надо: солнце, люди – они помешают моей печали, рассеют туман.

Утро, одиночество, город – владей! Прошлым.

Значит, сесть в троллейбус на Пушкина, близ Садовой и…

Но чтобы не было людей, мы договорились.

А если люди, то…

Не-ет, ну, это сложно. Это тогда надо поднять с постели Анечку (а во Флориде три часа ночи!) и доставить ее, сонную, на пересечение улиц Пушкина и Пирогова. Туда же вернуть весы из 70-х и посадить рядом вечно недовольного дядю Фиму (вынуть из могилы). А на углу Искры и Пушкина поставить Колю Сундеева (из Сан-Франциско) – и пусть он читает свои стихи про косарей (а кто запретит?!).

А вот на Гоголя и угол… забыла, неважно (важно!), поместить Ваню и Борю (это другой Боря) – и пусть он доскажет свою историю, начатую тридцать лет назад, о том, как теща предъявила ему ультиматум: или Боря немедленно вставит стекло в форточку, из которой ей дует, или же она закроет ее Бориной задницей – и все смотрят на Борину задницу, прикидывая – хватит или нет.

И пусть они все стоят по своим местам и радуются тебе, едущей в троллейбусе по кольцу – вот тогда да! Тогда пусть будут и люди.

Но этого не может быть.

Тогда и ничего не надо.

А если все-таки надо?..

Ну, тогда иди к Пушкину: верные городу собираются именно там.

Хочешь увидеть всех разом – ступай в парк.

В 90-е годы там спасали памятник – тем и сами спаслись. Они защищали его – теперь он защищает их. Все по-честному.

Выжили только те, кто прибился к нему.

Для кого-то Пушкин – это классика, а для них – современность, национальная идея, самоидентификация. Пушкин жив! «Встретимся у Пушкина».

И я тоже, конечно, отправлюсь к нему.

…И меня обнимет такое количество друзей, что я до сих пор живу обнятой.

Озеро

«В Израиле есть все,

кроме Комсомольского озера».

(поэт Виктор Голков)

– А ты знаешь, что Комсомольского озера больше нет?

– Как это нет? А где оно? Голков забрал?

– Высушили.

– Не может быть!.. Не верю. Как же вы это допустили? Зачем?!

– Стало гнить… Экологическая катастрофа.

Боже мой… Бедный Голков.

Бедные мы.

Ну какой же это Кишинев без Комсомольского озера?!

Так. Озера нет, Дневного кинотеатра нет… А Дрейзлер есть?

– Дрейзлер на месте. Слушай, а давай спустимся к озеру?

Нет! Ни за что. Я не хочу видеть его труп. И даже не хочу знать, что его нет. Вы мне ничего не говорили, ясно?

– А может, оно уже есть? Давай посмотрим. – Улыбка в усы, которых тоже нет.

– Ткач, а где твои усы?

– Продал.

– Пропил, что ли? Ладно, так и быть, спустимся до первой аллеи, но дальше ни шагу. Господи… и сколько же в этих аллеях было свиданий и клятв!..

– И эксгибиционистов.

– Ты все испортила, Алла. Как говорил Полтавец, наплевала на солнце и погасила.

Алла и Ткач – это главные мучители, сладкие мучители, каждой весной посылающие мне в завьюженный Питер благую весть: расцвела сирень (идут невыносимые подробности), вот-вот расцветет абрикос (еще невыносимей!)…

Самое красивое дерево на свете – цветущий абрикос.

Сакура – просто распиаренное дерево.

– Ну давай еще спустимся.

– Нет! Я боюсь. Ну ладно… но только до второй аллеи. Слушай, Ал, я никак не могу вспомнить одно слово. «Пролетела птица – может быть, синица…» – помнишь?..

– Туманно.

– Ну как же? Это были мои любимые твои стихи:

Пролетела птица —

Может быть, синица,

Может быть, ворона

Или воробей…

Я не знаю имени —

Были крылья синими,

А примет особых —

Нету, хоть убей.

Пронеслась – и скрылась!..

О моя бескрылость,

О моя (та-та́-та),

Беспечальный труд…

Но крыла дрожанье,

Но крыла дрожанье

В воздухе держалось несколько минут…

– Вот это «та-та́-та» – какое слово?

– Да не помню я!

– Что значит – не помню? Вспомни. Твои же стихи!..

– А зачем тебе?

– Надо.

– Ну тогда придумай сама что-нибудь. Раз тебе надо. Слушай, давай еще спустимся… а вдруг…

– Нет, ну что вы со мною делаете!.. Как на заклание. Ну вот зачем я за вами иду… Вспомнила!.. «беспечность»!

– Что – беспечность?!

– Слово это! Я вспомнила! «О моя бескрылость, о моя БЕСПЕЧНОСТЬ, беспечальный труд…» Немудрено, что я забыла это слово. Я сначала забыла это чувство.

А дальше – как удар в солнечное сплетение.

– Что это?! Господи, что это?

– Озеро.

– Как?.. это… озеро?!

На месте озера лежало нечто, поросшее травой, как шерстью – зеленое, мохнатое, но живое…

– Да это какое-то чудовище из сказки «Аленький цветочек»!

– Но мы же знаем, что на самом деле это заколдованный принц. И если его поцеловать…

– Нет, Ткач, я его не поцелую.

– И я, – говорит Алла. – Пусть приедет Голков и поцелует его.

По Пушкина вниз

– Ну вот ты и побывала в Кишиневе!

– Нет, нет, это не считается. Я не видела Дрейзлера, я не поцеловала озеро… Я ничего не успела, кроме того, как прочесть на белой стене: «Света дура».

Но я не за тем ехала, чтобы читать эту белую скрижаль.

– Но ты был совершенно прав, конечно, это уже совсем другой город. И я теперь знаю это. Моего города нет, и, значит, он перестанет мне сниться.

…И тут снова подул ветер, вспорхнули листья, обласкали мое лицо, и кто-то бережно взял меня за руку и повел по улице – по Пушкина вниз, по Пушкина вниз…

В поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков

Раз в год, в поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков, Саша прибывает в Питер и звонит в нашу дверь. И каждый раз – еще до возгласа, до объятия! – я успеваю подумать, что представляла его иначе.

Не то чтобы выше ростом или ниже, темнее цветом волос или светлее, хуже или лучше – нет… просто иначе.

Собственно, ведь мы все так дружим: не с людьми, а с представлениями о них. Душе это удобно. Даже если эти люди и наши представления о них ходят по разным улицам. И эти представления нам дороги, как собаке кость – попробуй, отними. Чай, укусим.

Итак, целый год я представляю Сашу. И представляю это так: красивые, красивые улицы, по которым идет красивый, красивый Саша и обдумывает свои красивые по форме и содержанию мысли, а навстречу ему идут красивые люди (если, конечно, это не пираньи Ковальские, надурившие нас всех скопом!) и улыбаются…

И однажды раздается звонок из Страны тюльпанов: в пятницу буду в Питере. (Неужели просвистел год?!)

Как хорошо, Саша!.. И мы будем с тобой говорить, говорить!..

– О чем?

О главном, Саша. О счастье.

– О счастье?! – пугается Саша. – Ты с ума сошла. Да я не знаю, что это такое. Хотя, погоди, знал… вот точно помню, что знал. Но забыл.

Придется вспомнить, Саша. Потому что если люди встречаются раз в сто лет, то для того, чтобы говорить о счастье. А о чем еще говорить?

Ожидание Саши начинается с предчувствия, с горькой догадки, что все, конечно, будет не то, не так и не о том. Что кончится все тем самым знакомым послевкусием – не о том говорили, не о том спросили, не туда пошли…

Что ни сделаешь, все будет ошибкой.

Однажды, много лет назад, случай свел Сашу с художником из Питера. И художник, сидя у него в гостях, не знал, о чем говорить с Сашей. Саша любезно делал то же самое. Ну о чем говорить с художником, картин которого ты не видел, и с писателем, книг которого ты не читал? Потом все же поговорили о книгах, которые все читали, и о картинах, которые все видели. Наконец художник сказал:

– Слушай, дай мне почитать что-нибудь свое.

Предложение – всегда приятное сердцу писателя, но чреватое. И Саша замялся.

– Видишь ли, дело в том, что я пишу… ну, в общем, не для всех.

– Ну, и я рисую не для всех! – удивился художник.

С тех пор в доме Саши висят на стенах картины художника, а в доме художника лежат открытыми книги Саши.

И вот Саша приезжает в Питер и звонит в нашу дверь.

– Ну, – говорит он с порога. – Давай говорить о главном.

– Давай.

– Начинай.

И мы молчим.

– Ты какое вино будешь? – вовремя возникает художник.

И тут Саша вспоминает, как они пили с друзьями вино на берегу океана, закусывали сыром и как им было всем хорошо – с вином, сыром и океаном…

– Ну, с сыром и вином везде будет хорошо, – замечает художник.

– Кстати, о сыре… – Я подхватываю на лету тему сыра.

Всякий раз, когда я нарезаю сыр или лимон, незримо является Аля (и ей это идет – являться именно незримо) и говорит свою коронную фразу: «Какие могут быть проблемы в жизни, если есть сыр и лимон?»

Али давно уже нет в моем жизненном пространстве, а вот фраза о спасительных лимонах и сыре осталась – без всякого разрешения на то. А еще фраза о прошлогодних дураках-пассеистах.

Значит, мы пьем с Сашей вино вприкуску с сыром и прочей снедью и говорим тоже о прочем – тянем, притворяемся, Саша ждет, что я задам вопрос, и я понимаю, что он неизбежен, но я не знаю, как его задать и нужно ли – догадываюсь, что нужно, а может, и не нужно, и мы тянем-потянем, вытянуть не можем, а чего тянуть-то? – и я говорю:

– Ну, а Ольга?..

– Я даже не хочу об этом говорить! – отрезает Саша.

И говорит только об этом. Весь вечер. Ощущение, что я это уже читала. Что-то из классики, где автор все-все знал – и про Сашу, и про Ольгу, и даже про Сашину тещу.

– А кто он? Этот голландец?

И Саша вдруг веселится.

– Представляешь, Ольга – библиотекарь, теща – библиотекарь и бойфренд этот чертов – тоже библиотекарь! Это просто какой-то заговор библиотекарей.

– Против писателя!

И освежившись смехом, мы идем вон из дома, душа летит, как бабочка из кокона, – туда, где белая ночь, где, как в детстве, душа неслась вскачь…

И тут последует рассказ Саши о том, как в прошлый приезд он бродил по Михайловскому саду, разглядывая людей и надеясь увидеть знакомое лицо, юное и прекрасное, и тут к нему подходит какой-то пожилой инвалид и говорит:

– Саша, это ты?..

Мы смеемся и заходим в маленькое кафе, рассаживаемся на веранде и чувствуем, что пора. Пора поговорить о главном.

– Ну, как ты там?

– Как, как… что ты хочешь услышать?

– Главное. У тебя там есть чувство дома?

– У меня там есть чувство квартиры.

– А язык знаешь? Чувство языка есть?

– Есть чувство алфавита.

И тут подходит официант, и мы заказываем кофе с молоком и… песочное кольцо.

А собственно, Саша и приехал в Питер, чтобы именно съесть песочное кольцо.

О, песочное кольцо!..

– Я даже не знаю, о чем с тобой говорить, если ты не помнишь вкус песочного кольца!

И тут идут подробности, прекрасные подробности: сверху, значит, орешки, тесто было твердое, но рассыпчатое, с привкусом соды, это важно, и, вступая во рту в сложные отношения с молоком, создавало тот самый, о, тот самый неповторимый вкус!.. И к этому надо добавить запах институтского буфета, салфетки из нарезанной бумаги, чтобы представить – какое при этом было чувство.

То есть Саша, вопреки и несмотря на, решил вступить в реку дважды.

И вот наступает этот торжественный момент.

Саша и художник, священнодействуя, откусывают песочное колечко, жуют, запивают холодным молоком – и смотрят друг на друга (я присутствую зрителем на этой трагедии).

– Нет, – говорит Саша, горько качая головой. – Это совсем не то песочное кольцо.

Милый Саша! Конечно, не то: то ты съел, Саша, тридцать лет назад. Вынь ноги из реки, застудишь.

– Черт, – с досадой скажет Саша. – Ни одного знакомого лица! Непитерские какие-то лица… А где питерцы-то?

– Там же, где и ты, надо думать.

А в конце мы поссоримся, причем, как раньше, из-за какой-то книги, и тут же наметится разлад между Сашей и его образом (образ перейдет на другую улицу), и не хватит каких-то слов, а какие-то явно будут лишними, и мечты столкнутся с действительностью – здесь же, прямо в Михайловском саду, и потерпят, как водится, поражение…

И Саша уедет – туда, где чувство квартиры, и я опять буду мучиться, что встреча прошла, как всегда, под знаком «не то, не так и не о том», и наступит зима, как конец жизни, а потом станут приходить письма, редкие и длинные, и образ Саши вновь изменит облик, совпадет с моими представлениями о нем, и опять по зову весны проклюнется что-то живое и захочется вернуться назад, где все было неправильно, и поступить правильно… Ведь сказано же: «Прошлое – это родина души человека».

И посему через год Саша опять приедет в Питер в поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков и позвонит в нашу дверь.

Советские мужчины были лучше

Советские мужчины были лучше. У них было очень много свободного времени в их бесчисленных НИИ и конструкторских бюро, а свободное время располагало к мечтательности, стихам и всяким крамольным мыслям, которые так нравились девушкам.

Советские девушки были лучше: им нравились эти советские мужчины.

Советские редакции газет, радио и телевидения были лучше!.. О, эти бесконечные чаепития, сплетни, ор и слезы, смех и шум, толкотня и все такое прочее, веселое и прелестное, что потом растворилось в могильной тишине редакций новых времен, где люди рядами, как зомби, молча смотрят в компьютер, оставляя болезненное недоумение – это как же в редакции может стоять тишина?

В редакции не может быть тишины.

Советские журналисты были лучше. Они наполняли эфир хорошо поставленными голосами и исключительно хорошими новостями – скучными, конечно (и тайная ересь лишь только в скуке!), но зато за кадром было очень весело. Весело, молодо, шумно…

А дальше – тишина…

Значит, рассказывают так: в чрезвычайно сильном подпитии и сверкании генеральского мундира корреспондент республиканского комитета по телерадиовещанию Володя Драган ворвался в Зал заседаний, где как раз заседал Наблюдательный совет, и приказал всем встать, когда генерал к ним обращается!

Все не сразу признали в грозном генерале Вовчика и в связи с этим, быть может, даже испугались, не знаю. А может быть, даже и встали (и этого впоследствии не простили!). А может, наоборот, от страха прилипли к стульям (а выглядело, как будто не испугались!). Так или иначе, но то, что все обалдели, это абсолютно точно.

А генералу было что сообщить высокому собранию. И он сообщил. А именно: что собравшиеся здесь – все без исключения, во главе с Председателем! – ни хрена не смыслят ни в радио, ни в телевидении, ни вообще!..

Между прочим, сказал правду.

Ее многие желали сказать. Но не всем хватило духу. А Драгану хватило – духу у него этого всегда было немерено.

В общем, сказал правду, но кто любит правду?

Разумеется, его уволили.

Причем уволили с треском, на образцово-показательном собрании работников радио и телевидения, на котором генерал, кстати, не присутствовал – закусывал где-то.

А закусив, явился к Председателю.

Но это уже ближе к концу история, а начать ее надо с того, что в генералы журналиста Драгана произвело казачье войско, в 90-е годы это было легко – было бы желание, горилка да казачий дух. А у Драгана все это было с лихвой.

Нет, пожалуй, рассказ надо начать еще раньше…

Быть может, со свадьбы Нины и Бука.

Брак был фиктивный.

Зато свадьба вышла настоящей!

Шампанское начали пить, как положено у добрых людей, еще в загсе, продолжили в такси и на улице – и все это провоцировало на безудержный смех, блестящее остроумие и всякие подвиги – ну кто не испытал этой агонии молодости, кто не испил из этой чаши любви!..

Драган, кстати сказать, пил из нее всю жизнь. Так и не сумев превозмочь ее сладкие чары.

И вот, если сопоставлять факты и время, то как-то так выходит, что именно после того свадебного кутежа у Нины и Бука, после той, по сути, ненастоящей свадьбы Драган как бы сладко тронулся умом в сторону утех, то есть полюбил свадьбы. И чужие, и собственные.

Женился часто, легко, невесты были все в его вкусе – пышнотелые, веселые, румяные, можно сказать, все на одно лицо – ну разницы никакой! Значит, дело было в самой свадьбе, надо думать, в самом веселье, гульбе. И гульба шла всегда по всем правилам, то есть море гостей, тосты и все такое прочее.

Но была в женихе всегда какая-то печаль, какая-то неудовлетворенность, что ли, – то ли самой организацией свадеб, то ли еще что – ну вот не то что-то, а что именно – бог его знает. Иначе как же объяснить, что время спустя поступали новые приглашения – и гуляли новые свадьбы, и опять невеста – как сестра-близнец предыдущей!..

А вот у Бука и Нины свадеб больше не было. И никто не сказал им, что та была их единственная свадьба и больше не будет. «Ну, давайте, дети, еще раз!» – нет, такого им не сказали.

И потом пришли 90-е. И все дружно сошли с ума.

Грянула свобода, и умные люди быстренько стали ставить высокие заборы, крепкие ворота и кодовые замки – в общем, стали крепче запирать двери, а Драган что сделал – а Драган рванул в Запорожье: зов предков не пустые слова. Там и стал генералом. А что? Высокий, статный, резкий, правду-матку так и рубит с плеча – генерал, да и только.

– И быть тебе генералом! – порешил атаман.

Сказано – сделано.

И на Драгана – человека, казалось бы, с чувством юмора! – тем не менее это произвело неотразимое впечатление, он вдруг понял, что, собственно, все к этому и шло. Генерал Драган. Звучит.

Заказал форму. Тоже легко. Форма шла ему безумно. И в чине генерала Вовчик вернулся назад. И пошли уже генеральские свадьбы.

…А вот Нина умерла.

Вместе со своим временем. Время кончилось, и Нина кончилась, не сумев вписаться в его разворот.

Жизнь любого человека – это, в сущности, древнегреческая трагедия, потому что кончается смертью.

Нина умерла, но от нас не ушла. Мы часто говорим о ней с Буком, как никогда не говорили при ее жизни. Тихая Нина удивилась бы такому вниманию с нашей стороны.

Иногда я думаю: а почему Нина приходит во сне именно ко мне и к Буку?

Ответ, наверное, один: а к кому хочет, к тому и приходит.

Жизнь человека делится на три периода.

В детстве мы ходим на дни рождения, в юности – на свадьбы, в зрелости – на похороны.

Третий период неожиданно вклинился во второй – то есть еще лето, а листья стали уже опадать, ранняя осень.

Первыми приняли смерть на себя наши мальчики-операторы. Причем почти все пали в бою на одном участке фронта – по дороге от кафешантана к студии и обратно.

Но, надо сказать честно, они туда бегали всегда, называя эту стекляшку кафешайтаном (что более отвечало злым чарам данного заведения), а вот в 90-е годы они оттуда не выходили.

Хоронили одного за другим, ну буквально через запятую… Красивых, молодых, слабых, любимых…

Потом подтянулись и другие профессии.

А теперь – к концу сказа о генерале Драгане.

Значит, закусив, он, уже уволенный, вновь явился к Председателю, и явление Драгана выглядело так: устрашающий генеральский мундир, ремень с кобурой, дверь сапогом!

Что там было – неизвестно, но слухи ходили, что казачий генерал пригрозил Председателю пистолетом, типа при желании я могу тебя сейчас пристрелить (а желание было!) – и потянулся рукой к кобуре.

А поскольку до этого он где-то в компании выпивал и закусывал, то наверняка у него там был кислый огурец, говорил народ, но в руках Драгана этот кислый огурец мог бы запросто выстрелить и поразить Председателя.

Утешился Драган в следующей свадьбе. Но, увы, ненадолго…

– Он, как меня встречал, сразу же нашу с Ниной свадьбу вспоминал… – рассказывал всем Бук. – Не бывал, говорит, я на более веселой свадьбе!..

И какая-то неизжитая тоска была в постоянстве этой фразы.

И получалось так, что генерал упорно пытался вступить в реку дважды (трижды, четырежды!..) – вопреки и несмотря на. В ту игру. В ту свадьбу, где радость была чистой, без примесей идущих за ней будней, – вот такой именно свадьбы ему, быть может, не хватило, и он пожизненно ее ждал.

А может, ему не хватило самой Нины? Белой невесты Нины, вечной невесты Нины, ничьей Нины, хотя нравились ему совсем, ну совсем другие – что Нина? Хрупкий опавший цвет…

А может, ему просто не хватило той беспечности, когда можно было просто так, без дела, шататься по улицам и на вопрос встречного – ты куда? – бездумно ответить:

– Да так…

Непозволительная роскошь впоследствии…

До последней минуты жизни генерал женился. В буквальном смысле – до последней: умер Драган в день своей свадьбы.

Утром расписался, пришел с молодой женой и друзьями домой, сел за стол, поднял бокал, выпил за любовь и умер. Инфаркт.

Хорошая жизнь. Достойная смерть. Погулял, пожил, правду сказал, до последней минуты любил. Нет-нет, хорошая жизнь.

А пистолет, кстати, у него все же был. Настоящий, с памятной надписью от казачьего атамана.

…Каждый год, начиная с марта, в Питер регулярно идут подробные сводки с далеких фронтов весны: город взяли яблони, на подходе черешня и абрикос, город просто погребен под цветением – сообщают мне личные корреспонденты, заставляя мучиться и чаще биться мое сердце… Но вот зачем мне это, спрашивается?

Но проходит год, и я снова жду писем от своих мучителей…

Приходят письма и от Бука, в которых живут, не умирая, Нина, генерал Драган и мальчики, все бегущие к своей смерти в кафешайтан…

Одно из писем начиналось хорошей новостью: Гоголь жив!

«Я думаю, что Драган и его свадьбы – это гоголевский сюжет, выхлоп в современность вольного казачьего духа, который рассеялся по всей близлежащей округе после упразднения Запорожской Сечи…»

А далее вновь сладкая мука: «У нас уже началось абрикосово-персиковое лето… И пышнотелые ягоды шелковицы из центрального парка зовут тебя в гости… Но ты не слышишь их зов, совсем потерялась в белых ночах…»

И напоследок предостережение: «Персики у молдаван покупай, пожалуйста, с осторожностью. Так как продают они турецкие персики. Даже в Кишиневе».

Сделайте мне, как было

…Одна маленькая девочка, которой сделали в больнице пробы на аллергию, взглянув на разрез нежной кожи, на ущерб, – и категорически не согласившись с ним! – заплакала и сказала:

– Сделайте мне, как было!

То есть как было до! До раны, до враждебного вмешательства извне, а было хорошо: цело, гладко и небольно.

Собственно, все наши попытки вернуть прошлое сводятся к этой детской наивности: сделайте мне, как было. А было, оказывается, замечательно. А мы и не знали этого.

– Ты мне нужен!.. – говорит она моему мужу, рыдает, и голова ее падает на его плечо. (Плечи мужчин вообще предназначены для женских слез, жизненное наблюдение.)

– Таня, Танечка…

– Мы купим домик в деревне и будем жить там только вдвоем!..

Последнее ставит моего мужа в тупик. Как вдвоем? А дети, моя жена, Жан?

– Я так одинока, ты просто не представляешь, как я одинока, у меня никого нет…

Это опять ставит его в тупик. Мужчина в тупике.

– Ну как же это «никого», Таня? А муж, а дочка?

– Но мне нужен ты! – говорит Таня.

«А спроси меня, что нужно мне! – думает он. – Неужели неинтересно?»

Нет. По правде говоря, нет. Честно, нет. Неинтересно.

Мой муж, значит, застревает в тупике, но хочет выбраться.

– А как же твой муж? Жан?..

– При чем тут Жан!..

– Ну как это при чем?..

– Жан целыми днями на работе.

– Да я тоже!.. А потом… у меня же сын!

– У тебя чудесный сын, – соглашается Таня.

Заметим, мой муж Сева упоминает только о сыне – это корректность: он щадит Таню, не упоминая о жене, – заботится о слабых нервах Тани, благородно, правда?

– Ну ты же все понимаешь… – говорит он потом жене.

Конечно. Я все понимаю. Как и Сева, кстати, который однажды стал очевидцем аварии, и водитель, выскочив из машины, стал объяснять почему-то именно Севе (у Севы такое лицо), как это у него получилось, крича при этом: ты понимаешь? Нет, ну ты меня понимаешь, мужик?!

Понимаю, думал Сева. И с грустью вослед: а на фига я тебя понимаю?..

Потому что это очень тяжело – понимать. Накладно. Понимать – это значит разделять, сострадать и даже, не дай бог, что-то делать. Нет, удобней не понимать.

– Ну ты же все понимаешь… – значит, говорит мне муж.

Разумеется. Я тебя понимаю. (А на фига я тебя понимаю?!)

– Она в безвыходном положении, – на всякий случай добавляет муж.

Давно замечено, сколько благ несет людям их безвыходное положение. Если они соображают, конечно, как им пользоваться. А Таня, как видно, соображает.

– Я совершенно одна, – значит, говорит Таня моему мужу. – Меня никто не понимает, даже психиатр!.. Он орет на меня, представляешь?

– Это что за идиот? Найди другого психиатра.

– Другого нет.

– Что, один психиатр на весь Канзас?

– Нет, но…

– А может, у него такая методика?

– Может.

Влюбленный человек, как больной, вызывает сочувствие: хочется помочь, предложить испробовать народные средства.

– Слушай, Таня, психиатр психиатром, но, может, лучше нырнуть там в прорубь…

– В смысле? – оторопев, смотрит Таня.

– Ну… это… для закалки органона. В баньке попариться там, или что…

– Ты приедешь ко мне?

С темы не сбить: хитрость безумных известна.

– Приедешь?.. Я люблю тебя.

Нет, на самом деле Таня любит себя – свою фобию, диету, слабое здоровье, свои печали и ошибки – вещи настолько самоценные, что их должны полюбить, конечно же, все, это не обсуждается. Формула любви Тани такова: с Петей она любила Колю, с Васей – Петю, с Ваней – Васю, любовь с вывернутой назад шеей. То есть Таня любит потери. Очередь дошла и до Севы: вот здесь он ходил по аллее и думал о ней (но тогда она любила Ваню) – и Таня полюбила эту аллею и прошлогодний снег. В общем, сделайте мне, как было.

Вообще нелюбящие нас – они ведь очень интересны, они загадочны и сложны. О чем-то думают… О чем ты думаешь, Сева?

О чем, о чем… Картер в машине менять надо.

Сложные мужчины сложны тем, что не любят, вот и вся сложность.

У мужчин есть свой способ, как расстаться с женщиной: надо на нее обидеться. Обидеться и уйти. Гордо так и обиженно. Женщина сдуру бежит следом – «О, вопль женщин всех времен: мой милый, что тебе я сделала?!».

А еще есть онегинский способ: «Напрасны ваши совершенства: их вовсе недостоин я». (Конечно, недостоин!)

Все эти способы просты, легки… и некрасивы, Сева ими брезгует. И согласен поговорить: женщины любят это – «поговорить». Путь тупиковый, потому что после «поговорить» остается все равно одно: обидеться и бежать. «Мой милый, что тебе я сделала?»

Таня в свое время в поисках счастья улетела в Канзас, оставив Севу, как тот бронепоезд, стоять «на запа́сном пути». Там, в Канзасе, посреди кукурузного поля, красовался фанерный домик Жана; в этих местах, говорят, у всех фанерные домики – и в бурю они летают, как фургончик Элли Смит (то есть автор «Волшебника Изумрудного города» ничего не выдумал!). Кстати, на языке индейцев Канзас означает «Люди южного ветра».

И вот там, с человеком южного ветра, Таня полюбила Севу. (Читай выше формулу любви Тани.)

Теперь она вернулась назад, и оказалось, что бронепоезд Сева давно тю-тю. Таня глядела на пустые рельсы и не верила очевидному. Как же так? Честный Сева поступил нечестно: обещал любить вечно и слово не сдержал.

«Я обещал? Когда?..»

(Обещал, обещал! – все обещают, не надо стесняться.)

И Таня желала продолжить разговор о большой Севиной любви к ней. Потому что все, что случилось у Севы без нее, было, конечно же, ненастоящим, а настоящим было только ТО, с Таней. В общем, сделайте мне, как было. До кукурузного поля.

«Вчера еще в глаза глядел, а нынче – все косится в сторону!..» – любой женщине смириться с этим невозможно, правда? Но в Танином случае правильнее было бы уточнить: десять лет назад – «еще в глаза глядел, а нынче…».

– Танечка, ты очень милый человечек, но…

Никаких «но». И к делу подключается мама Тани – Вера, жена композитора Артема Соболева.

– Можно Севу Михайлова? – обычно спрашивает Вера по телефону, нарвавшись на жену. Как будто в общежитие звонит.

«Ща», – очень хотелось ответить жене. Но превозмогала.

– Севы сейчас нет, что передать?

– Передайте, что звонил Артем Соболев, – говорила Вера.

Вот как!

– Хорошо, Артем Соболев, – отвечала жена Вере.

– Мне нужен только ты!.. – значит, говорит она моему мужу.

А в это время жена мужа (я) тоже встречает белые ночи со своим бывшим мужем, его нынешней женой и детьми, потому что белые ночи в нашей жизни – это фатум: в эту прекрасную пору десанты бывших мужей, жен и возлюбленных с разных концов планеты высаживаются на берегах Невы – глядеть на эти белые ночи. Повод почтенный, культурный, против него не попрешь. Летят восторгаться, вздыхать и – поговорить.

Говорим.

– А помнишь, как Севка пошел спать, а мы поехали с тобой в казино…

Я смотрю на детей моего экс-мужа и что-то все время мешает мне сосредоточиться, сформулировать главную мысль.

– …и я загадал тогда: изменишь ты Севке или нет.

– Изменить спящему беззащитному Севочке?! Ты с ума сошел. За кого ты меня принимаешь, я честная женщина.

Малые дети дубасят друг друга по головам, выкручивают руки и говорят непристойности… А! Вот и эта главная мысль! Формулирую: эти дети могли быть моими. И с благодарностью небу: Боже, велика Твоя милость!..

– А почему вы развелись, кстати? – спрашивает мать этих чудных детей.

– Нас развело время, – отвечает ее муж.

Это правда.

Время, судьба, история – гнались следом. С целью догнать и прикончить. Мы разбежались в разные стороны, как два зайца, рассредоточились, как это грамотно делается в погоне – сбить с толку, запутать следы. Одного поймают – другой спасется. Спасенный вытащит другого. Такова была стратегия. Но вот спаслись оба. И все хорошо: новые семьи, дети… И не надо, как было.

Честно говоря, эта встреча – лишняя. Нет, первые пятнадцать минут были очаровательными. Остальные восемь часов – из серии «не надо было».

А может, и надо было: убедиться еще раз, что все было правильно. И жалеть не о чем.

А вечером мы принимаем у себя Таню и Веру. Вера – это которая Артем Соболев, девочка 65 лет, заигравшаяся в этом образе. Пока Таня в гостиной плачет на плечах моего мужа, Вера весело рассказывает мне про брачный период у жаб. Этой историей она развлекала меня и в прошлую встречу, то есть пять лет назад. За пять лет, видимо, ничего интереснее в ее жизни не случилось.

Две подружки, мать и дочь, две заговорщицы, две жертвы идеи фикс.

Я готовлю кофе и думаю мысль: любопытно, за кого эти девочки меня принимают?

И что, кстати, сейчас делает рыжеволосый Жан, человек южного ветра?..

Жана я видела лишь на кассете, снятой Севой в один из приездов всего семейства в мое отсутствие. И сразу поняла: это Жан. Стройный, изящный, красивый… и какой-то растерянный. Гости в кадре осматривают достопримечательности, но ощущение, что страшно далеки они в мыслях от шедевров архитектуры, включая Веру и Артема Соболева (настоящего). Однако дальше всех Жан: он не понимает язык, не понимает происходящего, не понимает Таню, которая сомнамбулой бродит в пространстве, высматривая бронепоезд. А бронепоезд Сева прячется от всех за камерой. Готовый фильм с открытым финалом.

Сегодня я играю в нем роль гостеприимной хозяйки дома.

– Таня, а вы приезжайте к нам, – вежливо предлагаю я.

– Нет… Я так не могу! – неожиданно отвечает Таня.

Что «не могу»? О чем это она подумала? Может, о том, что я ей сделала непристойное предложение?.. Перехожу на более безопасную тему – достопримечательности Северной столицы, и Таня ждет, когда я закончу, чтобы продолжить свой монолог про главное: про себя.

– А Тане неинтересно знать, что обо всем этом думаю я? – мимоходом спрашиваю мужа.

– Тане даже неинтересно, что думаю я, – отвечает Сева.

А теперь можно вспомнить того орущего на Таню психиатра и отнестись к нему с пониманием.

– Что-то я устал от этих белых ночей… – проводив заговорщиц, говорит муж. – Что ты молчишь?

– Я думаю о том, на чьих плечах сейчас рыдает рыжеволосый красавец Жан. И не унес ли его домик южный ветер в другую сказку?..

Что-то мне говорит, что скоро Таня полюбит Жана.

«Свет мой, зеркальце! Скажи…»

Что-то неладное творилось с мужчинами этого дома: бежали. Как кассиры в рассказах Чехова: «Опять кассир побежал…»

Сначала дядя Толя. Тихий такой, застенчивый… А сбежал. И от кого – от тети Раи! Герой-баба была – ора-ала!.. Дооралась, в общем. С одной стороны, оно и понятно: от такой сбежишь. С другой стороны – и как не убоялся? Страшно ведь. А ну как догонит?

Потом дядя Федя. Тоже – послушный, покладистый. Сбежал, короче. К другой. Как и дядя Толя.

Война любви уносила отцов нашего дома, как смерч. Ну просто косила.

Дальше всех убежал дядя Леня: надел противогаз, взял пистолет и был таков. (Почему противогаз? Зачем противогаз? Не знамо. Но сказано: противогаз.) Так и нашли его в кабинете – в военной форме и в противогазе. С посмертной запиской – как полагается, дисциплинированно: «В смерти моей прошу никого не винить».

Волю покойного уважили, никого не винили, но на тетю Клаву косились. И чем дальше – пуще: после дяди Лени тетя Клава похоронит еще пятерых мужей, а может, и больше: соседи со счета сбились, никогда не знали при встрече с ней – что надо: поздравлять или уже соболезновать. А главное, сама из себя вся такая заме-едленная, чуть живая, а замуж выходить и хоронить – так это быстро, шустро.

(…И чем она всех обольщала, что обещала, каким снадобьем угощала, что не страшно им было, бесстрашным, похоронного свитка вдовы?..)

Тетя Рая орать перестала. Раньше, бывало, идешь мимо, а ор из окон летит – не приведи господи. Как ошпаренные выбегают из подъезда дядя Толя и дети – круглый Миша и Танечка. А теперь ти-ихо стало в их окнах: не на кого было орать, никто не раздражал тетю Раю, даже дети. Ушла в себя и обратно не возвращалась. Люди жалели ее – почему не жалеть? А дяде Толе дивились, – а как не дивиться? С чертями оказался дядя Толя. Тополь наш.

А тополя сажали всем миром. «Тополя-я, тополя-я…» По теме было. Дядя Толя руководил. Все сажали – и тетя Клава – Синяя Борода, и вечно умирающая тетя Муза («Муза плохо выглядит!»), и дядя Толя-бегун, и дядя Леня в противогазе… (Вот все никак не вспомнить его лица – только в противогазе. И вольно же было ему так пошутить напоследок!.. Неуместная шутка. И троих детей оставить – Гену, Сережу и Валика. Валик – совсем крохотный, нежный такой, мальчик-с-пальчик.)

Соседки получили урок – три урока кряду! – зорче стали следить за мужьями, да разве уследишь? Опять кассир побежал…

…И куда они все убегали? – вот загадка. Какие сирены шептали им, что где-то есть счастье, что оно не обманет?.. Глупышки. Ведь было ж сказано им, дуракам: «На свете счастья нет…» Нет – что не ясно?.. И где они все оседали? – вот в чем вопрос! Быть может, был остров, где жили мужчины – ходили с копьем, разводили костры – «мы рубили лес, мы копали рвы…» – и туда сбегались их братья, обретая покой и волю? Кто знает…

Семейный портрет в интерьере в стиле ретро: тетя Тоня сидит в новом кресле (ГДР), курит «Беломор» и рассказывает, какая Федя сволочь. Как сыр в масле катался!.. И двух детей сиротами оставить!.. Сиротки сидят тут же и смотрятся рядом, как принц и нищий: на Ксане – наряды, на Ксане – серебро и злато, на Ольге – фиг без мака: тетя Тоня на манер короля Лира (о, классика пугающе вечна!) одаривает только верных, ласковых и послушных. Ксана ласкова, медоточива, но натуральны только ее бриллианты.

«Скажите, дочери, мне, кто из вас нас любит больше, чтобы при разделе могли мы нашу щедрость проявить в прямом согласье с вашею заслугой…»

Ксана: «Моей любви не выразить словами, вы мне милей, чем воздух, свет очей!..»

Ольга: «Я вас люблю, как долг велит».

Лир, то бишь тетя Тоня: «Вот и бери ты эту прямоту в приданое. Ступай! Прочь с глаз моих!»

А только и был грех, что съездила Ольга тайно к отцу на свидание. Папа пожелал увидеть деток. Папа соскучился. Узнаю – прокляну! – был сказ. Ольга ослушалась (Федина кровь!), съездила – увидеть, поплакать, спросить: папа?

А что – папа? Папа тоже человек. Детей жалко, кто спорит. А себя не жалко? Дяде Феде было жалко. В общем, свиделись. Поговорили, поплакали. А тетя Тоня слово сдержала: прокляла. Ксана тоже не замешкалась плюнуть в сестру – и была награждена за это по-царски.

Двойной портрет на пленэре: мы сидим на дереве, два неспелых плода – Ксана в синем пальто, я в красном, нам по тринадцать лет… Ксана – две косы, изящные линии рта, век – красавица, в общем. Не умница, но это неважно: главное, красавица. Болтает ногами, достает из кармашка зеркальце: «Свет мой, зеркальце! Скажи…» Зеркальце в восторге от ее новых сережек: «Ты прекрасна, спору нет!..»

…О, если бы зеркальце было и вправду волшебным, предвещавшим судьбу, – что бы тогда могла увидеть в нем красавица Ксана?

Борю. Боря тоже сидит на дереве и смотрит в Ксанино окно. Он будет сидеть на этом дереве с пятого по десятый класс, пока не высидит Ксану. Свадьба. Боря счастлив, влюблен. Ксана тоже влюблена – в свое белое платье, зеркало, колечко с бриллиантами – больше ничто не дано ей будет на этом свете любить, ни одна страсть не нарушит ее сердечного ритма. Впрочем… Но не время еще, молчок.

А жизнь идет, растут тополя, тетя Клава замуж выходит, а тетя Муза совсем плоха, здоровье ни к черту. «Муза долго не протянет». Как угорелый носится дядя Ваня – магазины, аптеки, больницы – хороший муж дядя Ваня, не кассир. Соседки вздыхают: хоть бы Муза еще протянула, чтобы сын Сашечка в школу пошел… И соседки загодя жалеют сиротку Сашечку.

А в доме событие: Тонечка! Пухлый кудрявый персик, последняя страсть бабы Тони. Гуси, гуси, га-га-га!.. тридцать три богатыря… из-за леса, из-за гор едет дедушка Егор… Нет, вот про дедушку не надо, дедушка не едет, а бабе Тоне уже вредно курить.

Ну какие еще новости?.. У Ксаны шуба, еще шуба, бриллианты, еще бриллианты – это страсть, это серьезно. Ну еще институт, аспирантура, селекция, но это несерьезно – так, для шика. Главное, конечно, бриллианты. Головная боль соседей: откуда деньги у Тони? Ну откуда? У советской пенсионерки-то? Мрачные ходят легенды: время тяжелое, смутное, хозяйка прячет шкатулку, зарывает клад… Клад исчезает, молоденькая домработница Тоня плачет: какая шкатулка, хозяйка? Да вы что? Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Хозяйка вешается на косе. (Как это – на косе? Почему на косе? Потому. Сказано: на косе. Бред какой-то!.. Так люди говорят. Люди чушь говорят. А откуда деньги? Откуда? А главное, грех-то какой! Вот и Федор сбежал. То ли еще будет!)

А Тонечка – прелесть, капризный, обидчивый персик, кудря-авая! – в Борю. Боря – вечно в трусах и с книгой. Ксана – колечко, еще колечко, денег ни копейки, а вот горностай! Мамочка подарила. Царский подарок, красиво. Красиво – и все? И тогда достается шкатулочка… Та самая? Конечно же, нет, та – в тайнике, зарыта, и стерегут ее злые гномы, это – другая. Ах, другая – ну, это неинтересно. Ксана не верит: подозревает (сла-адко так подозревает!) в зависти. Должны завидовать, а как же?

– А откуда такие деньги, Антонина Никифоровна? – не выдерживают слабонервные.

– Жить надо уметь, – отвечает тетя Тоня.

А высокомерие-то, высокомерие!.. И Ксана такая же – вся в мать!

Вся, да не вся: тут манеры – там манерничанье, тут гордыня – там ужимки. Оригинал и пародия. Да и живее как-то тетя Тоня, побогаче словом, страстями.

И все шло бы себе как шло, да вдруг – как гром среди ясного неба! – опять кассир побежал!..

Какой кассир?..

Боря.

Боря? Не может быть. Боря!

Семейная картинка в интерьере: Боря в трусах мечется по квартире – что-то прячет. Положит в стол, зароет, сядет – не сидится. Подбежит обратно к столу, вынет, переложит между книг. Опять неспокойно: куда бы еще, поукромней?.. Тетя Тоня с Ксаной целый вечер зорко следят за манипуляциями Бори, пока это занятие вконец не наскучивает обеим. Тогда они встают и на глазах помертвевшего Бори вынимают из очередного его тайничка фотографию. Смотрят: девица.

Кто это, Боря?

Боря – белый! – не знает.

А если подумать, Боря?

– Это любовница моего друга, – отвечает повредившийся в уме Боря.

Трогательно. И умно.

Значит, вот оно как: измена! А измен, как известно, тетя Тоня не прощала. Дочь родную, Ольгу, не пожалела, а уж его-то, козла вонючего!..

Дальше следует изгнание Бори. С сопроводительным текстом, очень выразительным по форме и содержанию. Оплеванный с головы до пят Боря пытается на ходу собрать свои вещи – это какие же, интересно, с в о и?! Голодранец несчастный, иждивенец, альфонс!.. Почему – иждивенец? Он работал, зарплату в дом приносил! Ка-акую зарплату?! Инженеришко драный!

Боря вцепляется в магнитофон – Боря желает уйти с музыкой! – отдирают с ногтями. Дверь открывают, ногой поддают – будь здоров, Боря, не кашляй.

Портрет в интерьере: тетя Тоня сидит в новом кресле (Югославия), курит «Беломор» и рассказывает, какая Боря сволочь. Как сыр в масле!.. Черную икру, гад, вот такими ложками жрал!.. Ну ничего, воздастся ему по заслугам: глаз у нее, у Тони, тяже-елый, сама бывает не рада, но уж коль проклянет!..

Да, удивил всех Борис. А ведь любил-то, любил-то как!..

Что-то и впрямь не приживаются мужчины в нашем доме. Одна надежда на Ваню. Да, но надежда слабая: парализовало дядю Ваню. Бедный дядя Ваня. И что будет теперь с Музой?.. Но Борис-то, Борис!.. Вот удивил.

А второй раз удивит всех Боря, когда умрет. Вот так – возьмет и умрет, молодой и здоровый, и последнее слово будет «Ксана!..».

Да, тяже-елый глаз у тети Тони…

Посомневавшись, Ксана все же поедет на похороны. Поразить всех красотой и бриллиантами. Выслушать соболезнование женам. И, не удостоив другую взглядом – «несчастье какое-то!» (значит, все же – удостоив? да и выглядеть «несчастьем» на похоронах мужа как-то уместно!), – Ксана сядет в автомобиль и уедет в свою новую вдовью жизнь.

Ксана станет вдовой. Она примерит на себя это слово, как шубку, и… пожалеет ли она Борю? Борю Неверного, Борю Гонимого, Борю Верного? Или хотя бы Борю-мальчика, влюбленного в девочку, спесивицу и гордячку?..

А время идет, растут тополя, вон как вымахали, Сашенька школу окончил, женился. А Музе все хуже, выглядит просто ужасно.

– Кощей Бессмертный тоже плохо выглядит.

– Над этим смеяться нельзя!

А кто смеется?

И Тонечка растет, отрада бабы Тони, – пухленькая, холененькая, наливается персик. Умница, отличница – радость, а не дитя. Но… уже недолго оставалось радоваться бабе Тоне.

Говорят, праведники умирают тихо.

Тетя Тоня будет умирать долго, страшно, явится Та, с косой, – не за шкатулочкой, нет – за тетей Тоней. Ну вот и я. Не ждала?.. И тетя Тоня примет из рук в руки смерть лютую, жестокую, страшную…

Похоронят тетю Тоню.

А тут новая беда: Сашенька-то!.. нет Сашеньки!.. Муза черная. Сашеньки ей не пережить… Клава тоже понесла тяжелую утрату, что ты смеешься?.. И говорят, опять замуж выходит – какой-то Евгений, нет, вру, Евгения она похоронила, а это… а черт его знает, кто это, какая разница.

«Тополя, тополя…» – как там дальше-то было?.. «И как в юности вдруг вы уроните пух – на ресницы и плечи подруг…» Действительно роняют. Но добро бы на ресницы и плечи подруг, чтоб красиво было, – а то в нос и в рот, причем свой собственный, тьфу, гадость.

Ну какие еще новости? А новости плохие: умер дядя Ваня. Как умер? Ну как люди умирают… На Музу просто страшно смотреть: из больниц не выходит. Ксана? А что Ксана…

Ксана попивает винцо, дымит сигареткой, памятник маме надо ставить, мраморный, это очень дорого. Ольга денег не дает, говорит, нет у нее – как вам это нравится? А откуда они у Ксаны? Вдовы? – блеск изумрудов, бриллиантов. Ксана с удовлетворением ловит взгляд – нет, нет, ну что вы, это же память о мамочке!

А без них – забудешь?

Тонечка сидит с книжкой. Белолица, черноброва, нраву кроткого такого… Серые глаза, кудри – как она похожа на Борю… Вот только черты лица уже подернуты родовым высокомерием – все-таки Ксана специалист по селекции, грушу с жабой венчает…

Судьба колебалась: так или этак? На авансцену выходят дядья Бори, соблазнившиеся Канадой: Ксана, отдай нам Тонечку. Мою дочь? Да вы что?! Никогда. Тонечка?.. Нет, я с мамой!.. – дрожит, дрожит на веточке персик, боится, страшно ему – мама!..

Ах, дядья, украдите Тонечку, вам простится, зачтется!..

Но – как, как?..

Никак. Нельзя. Невозможно: доигрывалась тема судьбы тети Тони…

И Тонечка останется – громко плакать по ночам, бить мамины бутылки – не пей, мама! Мамочка!.. Дети, «мама» – самое дорогое слово на свете! Никто не будет тебя больше любить, чем мама, золотая прямо!.. Тонька, зараза, убью, гадина!.. Мамочка, не надо! Мамочка, я боюсь!.. Мне больно, мамочка!..

…Как же долго меня здесь не было!.. Вот и тополя – выше неба!.. вот и дом – сдал, осунулся, постарел… «Дом, в котором я живу…» – да, да, был такой старый, добрый, замечательный фильм, населенный хорошими, милыми людьми, и концовка была такая хорошая, щемящая, с крепкой гражданской позицией авторов: героиня, правда, погибает, но погибает за Родину, а герой возвращается, смотрит на свой дом (тут идет музычка), а из подъезда выбегает девочка с косичками – все повторяется!.. Жизнь идет!

Стою, смотрю, и вправду – выбегает девочка!.. С синяком под глазом – быстро надевает очки, – ой, здравствуйте, это вы?

Это я.

Не узнаете меня? Я – Тоня.

Тоня? Бог ты мой! Тонечка!.. Это ты? Трудно поверить!.. Как ты выросла!.. Сколько ж тебе лет?

Девятнадцать будет (никогда! никогда!..), учусь в мединституте, врачом буду (не будешь, никогда не будешь!..).

А в окне – о, что это? – тощее, беззубое – с приездом! – улыбается, стра-ашно так улыбается – Ксана? Неужели это ты, Ксана?.. Красавица Ксана, спесивица и гордячка?..

А Мишу помнишь? Сына тети Раи?

Погодите, а что с Ксаной?

А что с Ксаной – спилась. Что значит – не может быть? Представь себе. Пьянки, драки, милиция – господи, знала бы покойная Тоня! В долг у всех просят (ты не давай!), будут говорить, что на хлеб, – не верь: на водку. Какая шкатулочка? А, бриллианты! ну-у!.. Давно все пропили. А что Тоня?.. Два раза в реанимации лежала – изнасиловали, изувечили, в костер бросили, нашли полумертвую, едва спасли. Как кто? Клиенты. Тоня же проституцией занимается, а ты не знала? Ксана находит ей по телефону клиентов (мать!) – на то и живут. Какой мединститут, ты что? По полгода в психушке лежат, а ты – мединститут. Как с неба свалилась. А Мишу помнишь? Сына дяди Толи и тети Раи?

Конечно.

Зарезали. А тетю Клаву?

Подождите. Как это – зарезали?

Никто не знает. Нашли зарезанным. А тетю Клаву помнишь?.. Синюю Бороду?.. В доме престарелых. Двое детей, а бросили мать.

Почему – двое? Трое! Гена, Сережа…

А Сережу ж убили.

Как – убили?

А ты разве не знала?

Так, погодите. Что это вы мне фильмы ужасов через запятую рассказываете! Остановитесь. Как – убили? Кто убил?

Как долго же тебя здесь не было!.. Валик и убил.

Какой Валик?..

Ну брат. Младший. Валик.

Мальчик-с-пальчик?!

…Так, постойте. Не продолжайте. Не приумножайте своими рассказами жестокости древних мифов. Люди добрые, а вы никого не убили?..

А тетю Музу помнишь?

Умерла?..

Замуж выходит!

О Жизнь, ты прекрасна.

Здравствуйте, тетя Муза. Да, это я. Чудный у вас на голове бантик. Выглядите прекрасно. Да-да, верю, здоровье ни к черту. Но вот бантик!.. Красный! Это ваш цвет.

Здравствуйте…

Здравствуй, Тонечка.

Синяк вытекает из-под темных очков, а все равно красавица – трудно убить красоту в восемнадцать лет. Вы не дадите нам денег? (Не давай!) Хлеба купить (не верь!), спасибо, я верну…

Не надо. Тоня!.. Постой, Тоня!..

Тонечка идет по двору, красивая, стройная, поруганная… семь богатырей, семь прекрасных усачей и тридцать витязей прекрасных… Тонечка оглядывается, что-то детское, позабытое мелькает во взмахе ее ладошки…

Догнать! Увести за руку – подальше от этого дома, мир так велик, огромен, люди потеснятся, найдется место под грибком для тоненькой девочки… мышка, мышка, пусти меня под грибок, намокли перышки, устали крылышки… Куда же мы тебя пустим, Тонечка, тут места нет, иди себе, девочка, гибни, мы ничего не можем. Прости нас, обиженный персик.

Тонечка машет – это она прощается, но никто еще не знает об этом, и она не знает, что в последний раз трут ее ножки старые башмачки, – у нее есть планы, у нее есть надежды.

Ка-акие надежды?

Ну а вдруг! Она так красива, так молода… придет царевич из бабы-Тониной сказки, поцелует царевну в хрустальном гробу – и она оживет.

Не поцелует. Не оживет.

Лицо ее в гробу обезображено, накрыто тряпкой, скрыто от глаз людских. Смерть покрыта тайной, и никто не стремится приподнять ее полог, страшась этой тайны пуще, чем лица Тонечки.

Ольга хоронит племянницу, соседки во дворе накрывают столы: надо помянуть усопшую. Ксана, шатаясь от худобы и хмеля, просит:

– Дайте мне что-нибудь помягче, мне жевать нечем, Тонечка все зубы мне выбила.

Шумят, шумят тополя, поют колыбельную Тонечке, баю-баюшки-баю, баю Тонечку мою…

Кем проклят ты, дом? Где твои мужчины – сыновья, отцы, братья?..

Валик, где брат твой Авель, качавший твою колыбель?..

Дядя Леня, сними противогаз – что за дикие шутки? – ступай накажи Валика, почитай ему сказку с хорошим концом!

Не бойся, тетя Муза, ты вечна!

Дядя Федя, вернись, спаси Тонечку!

Не умирай, не уходи, Боря, брось магнитофон, вцепись в дочку!

Дядья, ну как там, в Канаде, не жмет?

Дядя Толя, куда ты? Твоего Мишу, круглого доброго Мишу, зарежут!

Не тронь шкатулочку, тетя Тоня, не открывай – там Смерть!

Ольга, смири гордыню, потеснись под грибком, спаси девочку!

…Двойной портрет на пленэре: мы сидим на дереве – два неспелых плода, нам по тринадцать лет, Ксана в синем пальто, две косы, красавица, достает из кармашка зеркальце…

Тетя Аня

Это маленькая история про Ирину историю, повествующую про историю Гали о некой тете Ане, подруги Галиной мамы.

– Подожди, я запуталась!

Еще пятнадцать минут назад в моей жизни не было ни Иры, ни Гали, ни Галиной мамы, ни тем более какой-то тети Ани, но вот вошла Ира – причем сразу, мощно, без предисловий (слушай, давай на «ты»!), а вместе с ней – и все остальные: вошли и расположились по-домашнему, причем Галина мама и тетя Аня с чашечками чая в руках, и сразу начинается история, потому что жизнь вообще состоит из историй. И Ира тоже состоит из историй, как малахитовая шкатулочка – из драгоценных камней с серебристым отливом.

История про Галю плывет легкой лодочкой среди бушующего моря голосов и звуков телестудии, она легко может погибнуть, но Ира опытным капитаном выводит суденышко под названием «Галя» в фарватер, и история продолжается, то есть Ира грамотно ведет свою партию – песню о Гале. Которую, в свою очередь, тоже перебивает внезапными вопросами:

– Бумага нужна?

– Какая бумага?

– Писчая.

О, бумага нужна.

– На. Прячь. Блокноты нужны?

Нужны.

– А скрепки?

Я люблю скрепки. Бумагу, скрепки, блокноты – у меня слабость к канцелярским товарам. И Ира одаривает меня излишками, то исчезая в недрах шкафов, то вновь выныривая со скрепками и с бесценной историей про Галю – история маленькая сама по себе, по жизни, но оказывается большой – и тоже по жизни.

Так, значит, Галя. О, э-эта Галя!.. Галя из очень интеллигентной семьи – настоящей, петербургской. Я обязательно познакомлю тебя с ней – влюбишься. Так вот, у Галиной мамы была знакомая – тетя Аня, и эта тетя Аня иногда заходила в гости к Галиной маме – сидели, пили чай и разговаривали. И звали девочку Галю: Галя, иди к нам! А Галя… Календари нужны? Бери. Бери, бери, у нас много. Так, значит, Галя, посиди с нами. А Гале очень нужно сидеть с ними, когда народ на улице играет в мяч и в прятки! И Галя: нет, мол, не могу, уроки надо делать. И шмыг на улицу. И так все время: иди к нам, Галя, а Гали и след простыл. Во, «Журнал для мужчин». Бери.

– Нет. Не нужен.

– Бери, – твердо говорит Ира.

– Да зачем он мне?

– Полистаешь.

Удачно пристроив журнал, Ира с головой ныряет в другой шкаф, бренча браслетами.

– Красиво…

– Хочешь такие же? – решительно говорит Ира.

И я чувствую, что они у меня будут – такие же браслеты. И все будет. Рядом с Ирой. Сверкающая и блестящая, она возвращает мне вкус к жизни. Теперь у меня все будет: браслеты, скрепки и бумага – я напишу на ней мужской рассказ.

Женщины время от времени мечтают писать мужские рассказы, а мужчины – женские, с деталями. Но мужчины не могут – им нечем: нет этого инструмента. Только один мужчина смог написать изумительный женский рассказ – серебряный, из Серебряного века, – там героиню при роковой встрече с соперницей страшно мучает мысль, что в прошлый раз она (героиня) была в той же шляпке и с той же черной лисой на плече. (Это очень тонко.) А потом звучат выстрелы.

– И что Галя? – вежливо напоминаю я, хотя, если честно, ну что мне до этой Гали и чаепитий ее мамы?..

А Галя – чудо. Умница, театровед – о театре знает все. Ей будет семьдесят, юбилей!.. Слушай, опять дождь!.. А знаешь что, давай вместе поедем в Грецию!..

– Давай. В Греции нет ноября.

– В смысле?

– Только в календаре.

Ирины глаза синеют – в них уже отражается Эгейское море, соленое, как слезы, – и я даже вижу в них ракушки и мидии…

– Так при чем тут тетя Аня? – Я возвращаю Иру в питерский ноябрь.

– Так в этом-то все и дело!.. – вспоминает, вернувшись, Ира. – Тетя Аня – как то самое яичко, которое оказалось не простое, а золотое, точнее, серебряное!.. Как потом Гале не хватило этих посиделок с тетей Аней!.. Как она сокрушалась о них впоследствии!.. Сколько драгоценных слов она пропустила!.. Фамилия-то у тети Ани была – Ахматова!..

…Мы стоим на остановке. Небо поливает Иру, город и меня – счастливую обладательницу скрепок, «Журнала для мужчин» и чудесной истории про Галю, и я уже люблю не известную мне еще вчера Иру, и в мыслях еду с ней в Грецию, и тут…

И тут пошла музыка. У хорошего режиссера здесь обязательно должна пойти музыка. (А Ира хороший режиссер.) И она пошла. Пошла, пошла… Откуда? Да кто ж знает… «В городе до-ождь…» И слезы тоже пошли – соленые, как море.

– Слушай, а давай вместе поедем к Гале! – вдруг говорит Ира. – Она живет на Крестовском.

– Давай… но…

– Ага, уроки надо делать.

И история Гали уже упирается в мою историю, в мою жизнь, меняя ее течение в сторону Крестовского острова.

И если это не счастье, так что же это – в ноябрь, под музыку и дождь, стоять на остановке, держа в руках мужской журнал, три пуда скрепок, тетю Аню (в уме) и Иру (в сердце), и мечтать о Греции, в которой никогда не бывает ноября.

Но и тети Ани тоже не бывает… Без ноября.

Четыре пышки

– Две пышки и чай, – сказал впереди мужчина, и буфетчица ответила:

– Двадцать два рубля.

Мужчина посчитал деньги и передумал:

– Тогда одну.

Буфетчица закатила глаза – с раздражением так закатила, как бы показывая, что нервы ее на пределе (а может, и в самом деле были на пределе), и, цапнув пышку, швырнула ее назад.

Нет, ну у каждого из нас может не оказаться с собой денег, правда? То есть с собой нет, а там, дома, где-нибудь, есть. Но почему-то было ясно, что там, дома, у него тоже нет. То есть стоял мужчина, который хотел есть, причем как минимум две пышки, но хватило на одну.

– А можно я вам куплю пышку? Ну пожалуйста? – вдруг сказала женщина, стоявшая сзади.

Мужчина дернулся. «Нет!» – грубо (почти грубо) крикнул он и, быстро схватив чай и пышку, пошел прочь.

Женщина возненавидела буфетчицу. «Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!» – крупно и ало было написано на ее лбу.

– Три пышки, – не глядя на буфетчицу, сказала она и полезла за кошельком.

– Восемнадцать рублей.

Она положила деньги, взяла тарелку и вдруг увидела, что на тарелке лежат четыре.

– Я сказала – три! – с ненавистью крикнула она, вернув тарелку назад.

– Я и дала три, – ответила буфетчица.

Женщина воззрилась на нее.

– Но здесь же четыре!

– Три, – спокойно сказала буфетчица.

Женщина посмотрела на пышки: раз, два, три, четыре…

– Четыре! – возмутилась она.

Но буфетчица ответила:

– Это считается три. – И вдруг заорала: – Все! Дальше! Очередь!..

Нет, эта женщина еще подискутировала бы с буфетчицей, потому что до четырех она считать умела, но грубый окрик заставил ее схватить эти четыре пышки и, отпрянув назад, застыть посреди зала с этими пышками и с мыслью: что бы все это значило?

И тут она увидела мужчину (о котором не забывала), уже съевшего свою пышку (а что там есть-то – мужчине?) и хлебавшего свой пустой чай, глядя в стенку. И поняла: это – его пышка. Буфетчица специально сунула ей эту лишнюю пышку, зная, что она отдаст ее ему. (То есть она подумала, что буфетчица так подумала.) И что-то сказало ей, что для успеха нужно не ласково и не жалостно, а именно грубо, на манер буфетчицы, подойти и заорать:

– Вот! Пышка! Это не моя пышка! Я три заказывала! Она дала четыре! Это ваша! Вам! И отстаньте от меня!

И быстренько броситься в конец зала, не будучи уверенной, что он не догонит ее и не даст этой пышкой по голове.

Но он не догнал и не дал – и она подумала, что это хороший знак; он даже не повернул головы, когда она сунула эту пышку, но что это было – согласие или гордость?

Кое-как сжевав свои пышки, она направилась к выходу, старательно не глядя по сторонам. Чтобы не знать – съел он эту пышку или нет. Может, и съел. А может, оставил, не прикоснувшись, – но тогда лучше об этом не знать. И не думать.

Не думать о гордых и бедных, голодных и одиноких – не думать, не думать, не думать…

– Спасибо, – сказала она, оглянувшись, буфетчице.

– Заходи, – ответила та.

Тридцать четвертый сюжет

– Вот говорят, что существует всего лишь тридцать три сюжета…

– Ну.

– Столько книг на свете – и все они укладываются в тридцать три сюжета?

– Но тебя же не удивляет, что вся музыка состоит из семи нот?

– Почему не удивляет? Очень даже удивляет. Но эти тридцать три сюжета – больше. Неужели всего тридцать три? Что-то мне не верится. А кто посчитал?

– Умные люди.

– И никто не придумал тридцать четвертого?

– Нет. Может, ты займешься?

– Вот я и думаю.

– Это правильно. В жизни так и бывает, что все человечество твердит: нет! нет! этого не может быть! А находится какой-нибудь дурак, который говорит: а почему нет? И делает открытие.

Значит, такой вот сюжет.

Замечательный писатель и путешественник, человек с хорошим честным лицом и хорошими честными мыслями, написавший по-настоящему много хороших и честных книг, горячо любимых всей страной, был женат на певице, народной артистке (тоже с честным и хорошим лицом), раскрасавице! – чьим прекрасным песням рукоплескала страна, души в них не чая.

Пресса тоже любила эту пару, регулярно публикуя снимки известной семьи: она всегда улыбчивая на фото, он же, напротив, хмурый, неулыбчивый, как если бы какая-то тайная мысль гнобила его, цедила душу, и книги такие же – жесткие, рубившие правду-матку прямо в лицо (и именно за эту правду-матку так любимые народом), – и вдруг! в один ужасный день! все читатели и зрители, все верные поклонники знаменитой пары благодаря этой проклятой гласности – мол, «народ хочет знать!» (а ничего такого народ не хотел, никакого волеизъявления не было!), – и вдруг, значит, этот самый народ, любивший их за честность и прямоту, узнает о них, честных, бесчестную правду, получая этой правдой-маткой прямо под дых!

А именно: оказалось, что знаменитый писатель был двоеженец и по нем всю жизнь плакала тюрьма, все глаза выплакав (дело-то было подсудное!). Но главное было даже не в этом. А в том, что та первая и законная жена, оставшаяся ждать его в маленьком захолустном городке (Итаке), прождала его двадцать лет – без сына и без его возвращения, то есть без хорошего классического конца, так полюбившегося нам с детства.

Такой вот, значит, сюжет.

Между тем телевизор и пресса всю жизнь возвещали ей обо всех передвижениях на пути к славе ее мужа-невозвращенца, о его женитьбе на сирене и родившихся у них сыновьях. В общем, средневековая пытка на медленном огне – о-очень медленном. Причем эта женщина сама не могла снова выйти замуж и родить детей – по той простой причине, что была замужем, и все в маленьком городке Итаке это знали.

А женихи, между прочим, толпились, нелюбые, ряды не редели – а ничего, что нелюбые, все равно ведь почетно было толпиться – «его, а не мужа Марьи Иванны, считая своим соперником!» – и свет далекой звезды писателя как бы падал и на них, грешных… И было приятно.

В общем, Итака гордилась им, но, гордясь, осуждала – такие вот сложные чувства, слишком сложные для захолустного городка, но, к чести сказать, никто не капнул куда следует, никто не заложил двоеженца, а мог бы (ради смеху, например), но народ не выдал, стерпел, сдюжил и собирался у телевизора – глядеть на его сирену («баба как баба, наша-то по-всякому лучше будет!») – и был в обиде на него, заставившего их всех пожизненно страдать от этих сложных чувств, – а на кой ляд им это надо было, если жить и так тяжело? И ждали…

А чего ждали? Хорошего конца? Не будет. Это к Гомеру.

А все равно ждали. А как иначе? Надо же, чтобы как-то по-людски было, говорил народ. Приехал бы, прощения попросил, так, мол, и так, люди добрые, виноватый я. А так что же…

И возможно, так все и было бы, и он имел это в виду, все откладывая и волоча эту муку, – но, может, именно эта боль, этот тайный нерв и были его источником вдохновения, и много вкладывал он между строк – для той, первой и верной, но… страшно далек он был от города Итаки, другая жизнь и другие законы полонили его, хотя и бегал он (люди видели!) с корабельным топориком за народной артисткой, которая, видать, нет-нет да и мерещилась ему с пьяных глаз коварной сиреной…

Много на свете дорог, уводящих от истины, сказывал древний мудрец, и только одна ведет человека к ней… И не то чтобы наш герой не ведал о том – ведал, конечно, и не раз, быть может, его корабль держал курс на Итаку, но…

Песня летела следом, песня неслась в погоню, песня звала странника, возвращая назад… (Хорошо пела, зараза!)

О смерти Одиссея мы ничего не знаем, а значит, вполне возможно, что он жив до сих пор. А вот писатель умер, так и не вернувшись в Итаку.

А вот почему он умер, причем аккурат через двадцать лет, под суд земной не попав, а поспешая на суд Божий (а уж Там разберутся!)…

Как большой писатель, он должен был тонко чувствовать эту связь с сюжетом, этот виток спирали, эту нить Ариадны, но он не выполнил своего предназначения, не осилил земных страстей и тем испортил классический сюжет – и Он (главный Мастер сюжетов) не простил, видимо, и призвал к ответу.

И выходит, что самый главный рассказ герой не написал. Жизнь за него написала. Отдыхай, писатель, парадоксов друг.

Большая литература отличается от большой жизни, как аромат названия фильма Бергмана «Дождь над нашей любовью» от аромата борща в алюминиевой кастрюле. Как художественная шизофрения от бытовой. В книгах все законченно, цельно, стройно, сюжетные ходы не провисают под тяжестью мыслей автора, а в жизни – сплошные разломы, бесформенные груды и порванные провода – «стой, убьет!».

Другая же жена его, народная артистка, всю жизнь снимавшаяся для прессы в окружении своих детей, двух бравых сыновей, тоже ошарашила поклонников своего таланта.

Выяснилось, что у нее был еще один сын, очень похожий на нее, как клонированный, но – ненужный, лишний, от первого брака, оставленный ею в годовалом возрасте, выросший без материнского глаза и любви и видевший свою маму только в телевизоре («а это твоя мама, детка!»), а впоследствии запивший от такой жизни и даже посидевший немного в тюрьме – в общем, плохой мальчик, неудачный, след которого затерялся…

Спрашивается: а зачем ей этот плохой мальчик, если есть два хороших? Будет ли это эффектно смотреться на снимке? Нет. Он только кадр испортит своим испитым лицом и всей этой ужасной правдой.

Да, такая вот ужасная правда.

А другой правды у вас нет?

Нет.

Хотя…

Разве что эта женщина, жена его первая… Но мы ничего не знаем о ней: человек непубличный, замкнутый, о себе широко не возвестивший – как лепить образ? из чего? Разве что методом отрицания. А именно: не поехала, не устроила, не подала, не предала, не вышла, не родила… Все. А что осталось-то?

Хрупкий стан, молчание, улыбка… Да царская коса короной вокруг головы. И ожидание длиною в двадцать лет. Мало?!

…Она прожила свою жизнь одна – всегда на виду, на слуху, на публике, любимой героиней людских пересудов, мучительных сочувствий и любопытств, с чудесными книгами писателя (в которых, быть может, и искала тайный знак, намек, послание ей!), с его пожизненным предательством и своей болью, которая оказалась вернее верного друга.

Вот такой сюжет. Нет?.. Не сюжет? А что это?

Да пес его знает… Ни конца, ни морали, ни торжества справедливости.

Это правда: вместо конца – какая-то брешь, дыра, куда все проваливается – и мысли автора, и мораль, и то самое торжество справедливости, которой на свете нет (это ж ясно), но тяга-то к ней есть – такая вот древняя слабость людского рода из серии вредных привычек. И без этого и рассказ не рассказ, и сюжет не сюжет: законы литературы строги.

…А народ Итаки простил писателя: выпил, крякнул, помянув усопшего, – и принес вдове соболезнования: все не так уж плохо, окосев, рассуждал народ, ну по-всякому лучше будет, чем у супруги Маноле, которую муж в стене замуровал – чтобы храм крепче стоял. Живьем замуровал, прости господи! – и то ничего. Люди даже песни сложили. А тут!.. подумаешь.

(Да и предательства по отношению к женщинам, говоря между нами, настоящими мужиками, и предательствами-то не считаются, верно?)

…А народная артистка, сладкоголосая, еще не раз побывала замужем, то есть еще много странствующих и путешествующих, прельстясь зазывной песней сирены, свернули, быть может, с истинного пути, но…

Но не она украсила сюжет Мастера – а та, которая с короной.

А при чем тут тридцать четвертый сюжет?

А при том, что его нет. Открытия не будет.

Потому что тридцать четвертый сюжет – это сама жизнь. Это правда, которая никому не нужна – ни людям (она неприятна), ни искусству (она не художественна).

Нет, возможно, она прекрасна (погрезим!) и даже имеет смысл (допустим!) – но откуда ж нам все это знать? Ведь видна она только Сверху…

А Сверху видать ее только Мастер.

Это Его сюжет.

Этажерка

Это было, конечно, ошибкой – тащить ее за собой в свою новую жизнь. В доме старинных и строгих вещей она везде была не к месту, некстати, глядела хмуро, исподлобья, дичась и выказывая дурные манеры.

Ее ставили вдоль, поперек, прилаживая то к столу, то к стене, но все было тщетно: она везде оставалась чужой в этом доме – доме изысканных и утонченных вещей, удивленно и свысока поглядывающих на этот китч – странную прихоть их новой хозяйки.

Да уж, никак не скажешь, что происходила она из старинного знатного рода. Куплена она была у Ады, собиравшейся в далекие жаркие страны, и Ада сказала тогда: двадцать. Соня на радостях ответила: двадцать пять! Потому что у Сони всего было двадцать пять, и она страшно волновалась, что ей не хватит. Но Ада сказала: двадцать. И это было такое счастье, что Соня ответила честно: двадцать пять. Вообще она именно так покупала вещи. Хотя, строго говоря, у нее не было вещей. И даже дома не было. Они снимали с бывшим мужем квартиру близ Таврического сада, где тоже ничего не было – только сад в окне, желтые шторы на окнах, чистый пол, чистые листы бумаги, и даже запах кофе был из чужого окна.

Но Соне не нужно были вещи, она не умела ценить их красоту и изящество, потому что у нее было внутреннее зрение и она видела только сны. Соня ничего не накопила за жизнь – только сны, чувства (о, мно-ого чувств!), а теперь у нее была еще и этажерка! Жизнь – полная чаша.

Зачем она понадобилась ей – вот загадка. Может, ей что-то приснилось? Снов было много, и нужно было их где-то хранить. А на этажерке было много полочек, очень удобно. Мастерил ее какой-то столяр (он всем делал мебель в Череповце! – с уважением сказала Ада), и вполне возможно, что эта этажерка была даже его творческой удачей. Тем не менее истинный ценитель нашел бы ее достаточно нелепой – и был бы тысячу раз прав! Она действительно была нелепа, надо отдать ей должное, не отличаясь ни грацией, ни правильностью форм, но…

Но была в ней какая-то щемящая старомодность – как в старинных раскрашенных открытках из серии «люби меня, как я тебя», какая-то трогательная неправильность – как в детских стихах с грамматическими ошибками.

Итак, Ада сказала тогда: двадцать. Соня ответила: двадцать пять! «Вот дура!» – подивилась Ада. А этажерка, услыхав завышенную цену, даже скрипнула от удовольствия: а она умеет ценить прекрасное, похвалила новую хозяйку этажерка и тут же радостно перебралась в новый дом.

Расположилась она по-царски – в центре квартиры, забавно превратив их одну комнату в две, и сразу же, не лишенная женского кокетства, обвесилась с головы до пят хозяйскими украшениями – бусами, цепочками, браслетами и прочей мишурой. На верхнюю полку была водружена корзина из виноградной лозы с шорохом прошлогодних листьев и воспоминаний – получилась корона. И не просто корона, а – как подобает! – царская, украшенная рубинами волчьих ягод, жемчужными ракушками дикой софоры, кораллами брусники и золотыми шишечками колдовского хмеля. «Удачная покупка!» – одобрил муж. И этажерка, просияв, тут же обзавелась невесть откуда взявшимися чудаковатыми вазочками, хитроумными корягами и… чешскими чашечками, которые они тогда не купили в Брно, но все время о них вспоминали и жалели, что не купили, и теперь представляли, как красиво они смотрелись бы здесь, на третьей полке!..

Собственно, в эти чашечки они влюбились сразу, увидав их в магазине, но так просто взять и купить они не посмели, а пошли в гостиницу, чтобы о них помечтать. Намечтавшись, они, конечно, вернулись, но чашечек – их чашечек! – уже не было: кто-то взял и купил их, не мечтая даже.

Боль утраты была велика, и они каждый день стали забегать в этот магазин в упрямой надежде, что появятся другие чашечки, точно такие же, или хотя бы похожие; им даже стали сочувствовать в этом магазине, проворонившим свое счастье, – но!.. Таких чашечек больше не было – конечно же, не было! – и быть не могло: они были единственными. Время затуманило их образ, но от этого они казались еще прекрасней и желанней, и теперь им было отведено на этажерке почетное место. Там же, не затеняя собой друг друга, умостились и другие их мечты и утраты – коробочки с пестрыми фантиками, альбомы с марками, детские копилки… Постепенно их мечты и утраты захламили все полки, оставаясь при этом совершенно прозрачными, не отбрасывающими даже легкой тени.

– Какой красивый у вас дом! – говорили гости, завороженно глядя на их этажерку, дивясь и не осязая простым зрением тайны этой красоты.

…А потом, когда ее поманили за собой другие сны, он поступил правильно, не взяв с собой ничего из их общих вещей.

– Зачем? – сказал он. – Все это само по себе не имеет значения. Да и не существует вовсе.

А она поступила неправильно: она зачем-то взяла с собой в новую жизнь эту старую этажерку с шорохом прошлогодних листьев, погасшими рубинами волчьих ягод и чешскими чашечками, которые они тогда не купили в Брно.

Теперь в том доме с желтыми шторами живут два красивых африканца в толстых свитерах, стряхивают пепел в кокосовые чашечки и мерзнут на лютой жаре чужой широты…

Итак, они вновь поставили ее к стене. Украсили дорогими старинными вазами, желая ублажить, подкупить, польстить, но она, неблагодарная, упрямилась, глядела враждебно и демонстративно изображала из себя полки в комиссионном магазине. Тогда они вернули ее к столу, придавили книгами, журналами, каталогами – и она развалилась, решив им назло покончить с собой.

Они испугались, конечно, собрали ее, склеили, покрасили, отполировали, но она глядела на них безжизненно, как вдова. Соня наедине пыталась увещевать ее: но почему, почему?! – спрашивала Соня.

А где мои бусинки? – обиженно глядела на нее этажерка. – Фантики? Чешские чашечки?

Не знаю… – печалилась Соня.

Ты выбросила их?

Ну что ты, как ты могла подумать!

Но вещи ведь не исчезают сами по себе.

Конечно, нет, но… куда же они тогда деваются – наши любимые куклы, цветные стеклышки, старые письма, – ведь только что были, где они? Разве мы выбрасываем их? У кого поднимется рука? Нет-нет, они сами исчезают куда-то, когда приходит их час…

Наконец нового мужа Сони укачала вся эта возня – сколько можно? Всему есть предел, эта каракатица и без того была насилием над его эстетическим вкусом – и тогда он сказал как Понтий Пилат: я умываю руки. И все его красивые вещи безмолвно одобрили его слова.

Что оставалось делать?

Лишь одно: взять эту этажерку, погрузить на себя и вернуться в тот дом с желтыми шторами, где живут красивые африканцы, выгнать этих красивых африканцев, поставить этажерку, сесть рядом и зарыдать.

Но все это было нереально, конечно, а зарыдать можно было и здесь, не сходя с места. Соня так и поступила: села подле своей этажерки и зарыдала. Не мучай меня, сказала Соня, ты лучше меня, прости меня, отпусти меня…

И однажды этажерка исчезла. Как-то так, в суете ремонта и растасовке вещей.

Больше всех взволновался хозяин.

– Я чист! – уверял он Соню.

Соня кивала: она знала это.

– Но куда же она могла деться? – недоумевал он. – Торчала, торчала тут – и на тебе! Как провалилась. Надо искать.

– Не надо, – отвечала Соня.

Зачем?.. Она исчезла. Исчезла туда, куда исчезают все наши сны, грезы, мечты о счастье, – туда, куда можно уйти, но откуда нельзя вернуться, не обеспокоив своими высокими тенями живых и невысоких…

А Соня спала, вещи красивого дома вели себя тихо, пристойно, часы на стене молчали – им велено было молчать, не беспокоя сны Сони, – время остановилось, ждало Соню… И однажды Соня проснулась.

Она встала, отдернула шторы, тронула рукой заждавшийся маятник – время ожило, радостно побежало вперед, дом проснулся, поглядел на Соню – Соня бродила по комнате, рассеянно останавливаясь то у стола, то у стены, то снова возвращаясь к окну… Красивые вещи глядели на нее с любопытством: кривые ее маршрута кого-то им напоминали… Соня, поймав их взгляд, рассмеялась. Вещи улыбнулись ей в ответ: а ты веселая, сказали они. Соня кивнула, поправила на стене картину. И ты ни в чем не виновата! – сказали вещи. Соня промолчала, выглянула в окно – город провожал белые ночи…

Муж долго искал ее, звонил знакомым, наводил справки и даже напугал своим внезапным появлением красивых африканцев, но все было тщетно: Соня исчезла. Это было непонятно, несправедливо, лишено логики и здравого смысла. Так говорили все. Он соглашался, но…

Может, не хватило каких-то слов? – думал он. А может, наоборот, какие-то слова были явно лишними, например: «уродина!» (это про этажерку). Или: «этажерка!» (это про Соню). А может?.. Все может.

Потом улеглось. Не сразу, но улеглось. Жизнь вошла в колею. Лишь однажды…

Он проснулся от боя часов – им вторил стройный перезвон тонкого фарфора, едва уловимый, как грань сна и яви… Чей-то вздох, чей-то шорох мешался с шумом дождя – этот шум приближался, сгущался; он приподнялся ему навстречу, но, напуганный его движением, шум отпрянул, стал удаляться все быстрей и быстрей, вылетая в окно и сливаясь там навсегда с торопливым прощанием лета, убегающего и роняющего впопыхах самоцветы своих нарядов и оплакивающего свой уход последним коротким дождем…

Колотун Бабай

Если татарскую кровь смешать с казахской, а потом еще с уйгурской – то что получится?

А получится Галя.

А вообще-то она Кульзян. Черный цветок. Красиво.

Смуглая, черноволосая, чернобровая, черноокая – ее с детства все так и звали: галка да галка. (Правда, трудно представить, что другие в том краю были блондинами.) Ну и она стала звать себя в Питере Галей. Чтобы всем проще было. Побеспокоилась. Как зовут? Кульзян. Как? Ну Галя.

Галя возникла в моей жизни средь бела дня – круглая, сдобная, в легкой свободной блузе, которую легкомысленный веселый ветерок вдруг взял да и задрал вверх, обнажив детское, как у амурчика, пузико.

– Я Кульзян.

– Как-как?

– Кульзян. Ну Галя, короче.

– А почему Галя?.. Кульзян лучше. Какая же вы Галя?!

Папа Гали, Аюп, в пятидесятом бежал из Китая. В Китае слышали, что в там, в России, жить хорошо, и Аюп мудро решил, что надо жить хорошо, – и бежал. С приятелем. Ночью перешли границу, а утром поймали колхозную лошадь и, голодные, съели эту социалистическую собственность. Трапезу не закончили, потому что бдительные колхозники, проморгав собственность, поймали конокрадов. И Аюп оказался в тюрьме.

А в тюрьме было хорошо. Зэки работали на сахарном заводе, и голодный худой Аюп впервые в жизни отъелся. Шесть сладких сахарных лет пробежали быстро, и Аюп вышел из тюрьмы с твердым убеждением, что и в тюрьме жить можно.

И пошел Аюп куда глаза глядят, дошел до Усть-Каменогорска, женился и там осел окончательно.

Всю жизнь Аюп проработал в шахте. Вставал в пять утра, возился в огороде – и в шахту. А по воскресеньям готовил китайские блюда: брал бараний желудок, целиком, с трубами, вливал через эти трубы молоко с мукой, жарил, а потом нарезал – очень вкусно. По праздником выпивал, но себя соблюдая: выпьет рюмку и тут же закусит куском масла: боялся опьянеть и дураком выглядеть. Поэтому рюмочку выпьет – и тут же маслице! И дураком Аюпа никто не видел.

Прожил Аюп в темноте, в шахте, а под конец жизни совсем ослеп. Устав от темноты, старый Аюп позвал жену и попросил помочь ему уйти туда, где Свет, но жена сказала: побойся Бога, Аюп, ты прожил свою жизнь честно, достойно, а под конец хочешь все испортить?!

И Аюп послушался жену и свою жизнь не испортил, превозмог искушение и честно дождался Света.

Галя, любимая дочь Аюпа, росла девочкой разумной и справедливой. Аюп учил Галю: найдешь кусок хлеба – положи для птиц. Найдешь деньги – не радуйся: подумай о том, кто потерял их. Потеряла – не расстраивайся: значит, кому-то они были нужнее. Старших почитай! И Галя почитала, и впоследствии все бабушки на свете (а бабушки разные бывают!) могли из Гали вить веревки.

Галя выросла мудрецом. Жизни надо радоваться, говорил Аюп, и Галя радовалась. А расстраиваться глупо, и Галя не глупила. Как там в песне поется: «Красивая и смелая дорогу перешла», – ну и ладно, чего расстраиваться-то? Справедливо: раз красивая и смелая.

Галя только один раз всерьез расстроилась – и то в детском саду, когда дети сказали ей, что это не Дед Мороз, а Людмила Васильевна.

– Как Людмила Васильевна? – не поверила Галя.

– Да ты на ноги-то взгляни.

Галя глянула на ноги Деда Мороза и узрела родные боты Людмилы Васильевны. И печаль ее была темна.

А потом Галя выросла, и подруга позвала ее в Питер: обещала белые ночи, березовые рощи и несметное количество моряков – бери не хочу.

С моряками в Питере и вправду было хорошо, подруга не обманула, а вот с белыми ночами в апреле вышло не очень… И за березовыми рощами пришлось смотаться в Ольгино, где их сожрали комары, но впечатление опять-таки скрасили морячки, не сводившие глаз с Гали в электричке.

В Питере было холодно. «Колотун!» – ежась, говорил народ. Еще одно было родное слово – «бабай»: бабай да бабай! – взрослые пугали своих детей: «Вот сейчас бабай придет, в мешок заберет – а ну, ешь!»

А ведь что такое «бабай»? Дедушка! Просто дедушка. Милый татарский дедушка. Галин дедушка Равиль. Но Равиля никто не знал, и что такое «бабай», толком тоже никто не знал – так, черт какой-то, и Гале было обидно.

Потому что язык – это сознание нации, и язык сохранил слово и его негатив – еще с тех пор, когда орда бородатых бабаев заполонила Древнюю Русь и, скажем прямо, плохо себя зарекомендовала там. С тех пор много воды утекло, а слово осталось. Но Галя не желала отвечать за всю орду. С чего вдруг?

А «колотун» – это мороз. Видимо, татаро-монгольская орда мерзла на суровых русских морозах и кричала, жалуясь друг другу: «Колотун! Колотун!» Русичи запомнили. Точнее, язык запомнил, вобрал, так сказать, в себя, а бабаев – нет, бабаев потом выперли. Через триста лет. Вот и все.

Но есть еще Колотун Бабай – Дед Мороз по-татарски. Людмила Васильевна.

Привыкая зреть кругом славянские лица, Галя очень удивлялась, встречаясь в зеркале со своим и чувствуя себя черной вороной среди белых, а не каждому силы на это даны, и Галя клюнула на рекламу: «Исправляем восточный разрез глаз на европейский». Звали всех желающих, кому больше нечего делать, – и Галя двинула, решив придать своим раскосым очам более горизонтальное положение.

– А зачем тебе это надо? – спрашивали подруги.

– Надо, – отвечала Галя.

– А Кузе тоже сделаешь операцию?

– Кузе? Зачем? – удивлялась Галя, глядя на сына, потомка Батыя: он – совершенство.

В общем, Галя пошла. Неизвестно, что делали там с Галей и за что брали деньги, но только потом, глядя на Галю, хотелось спеть: «Каким ты бы-ыл, та-аким ты и остался-я!..»

Но Галя была довольна.

– Пусть только теперь кто-то скажет мне, что я – «татарская морда»!.. – говорила Галя.

Галя была агентом по продаже недвижимости. Как датская принцесса. Но Дания – это совсем другая страна, там сказка, здесь быль: другие герои и другие законы жанра. Жизнь без церемоний. И Галя не церемонилась, рубила с плеча: Галина прямота ошеломляла, обескураживала, ставила в тупик. Например, когда один из местных принцев позвонил Гале и сказал, что попал в аварию и остался без ног, Галя поинтересовалась:

– Так ты теперь низкого роста?

Что подумала, то и спросила, а что? Нельзя?

Значит, Галя была агентом. Так мы и познакомились. Так она вошла в мою жизнь – узором по краю.

Мы меняли квартиры, разменивали – это стержень, и он обрастал подробностями: встречами, словами, недоразумениями, веселыми карлсоновскими штанами Гали, звонками, чужими судьбами, которые входят в тебя, как в трамвай, и выходят время спустя. Потом стержень рассосался, как внутренний шов, остались подробности, которые держались друг за друга – цепко и крепко, обрастая новыми деталями, другими знакомыми и ссылками на первоисточник.

– Не понимаю, – рассуждает Галя. – А почему надо встречаться с бывшими мужьями и женами и хороводы водить?

– А что надо? Убивать друг друга? Мы же не в Азии. – И взглянув в азиатские очи Кульзян, я спохватываюсь: – Извини, конечно.

Но Галя пропускает мимо ушей, давно соотнося себя исключительно с Галей, а не с Кульзян.

– Вот в Европе…

– А при чем здесь Европа? – удивляется Галя. – Мы не Европа, мы совсем другая страна. В дом пускать бывших жен и мужей нельзя.

– Почему?

– Ну мало ли… костей набросают. – И Галя рассказала неприятную историю, как бывший свекор тайно разбросал в квартире Гали дохлые кости, и как Галя занемогла.

Я припомнила изящный ридикюль бывшей жены своего мужа, прикинула, могли ли там уместиться страшные останки, и расхохоталась.

– Ты зря смеешься, – возразила Галя. – Ой, смотри, Дед Мороз!

…И был Новый год, город готовился сызнова начать жизнь, захватив с собой пару-тройку иллюзий, и с такой легкой поклажей собирался в путь. А по улицам мотались Деды Морозы, Снегурочки – Галя глядела на них, ела яблоко и любила эту жизнь такой, какая она есть, – вместе с яблоком, Кузей, всей движимостью и недвижимостью…

– Красавица, узнаешь меня? – подмигнул Гале, пробегая мимо, Колотун Бабай.

– Узнаю-узнаю, – закивала Галя. – Ты – Людмила Васильевна!

Незнакомка

Все случилось в этой комнате, у камина с ангелочками, где, в общем-то, ничего не случилось. Просто все курили, болтали о том о сем, ни о чем – о привидениях, в частности, повадившихся посещать этот старый питерский дом, и о прочем изящном вздоре, – а потом вернулись в гостиную продолжать праздник, а она осталась в этой комнате навечно, как ангел на камине, потому что ее визави рассказывал ей какую-то длинную историю, случившуюся с его приятелем. Рассказывал он ее долго, подробно, она изнемогала, подозревая, что этой истории не будет конца.

Собственно, начал он ее рассказывать всем, но остальные, не дожидаясь бурного развития сюжета, тихо слиняли, а она вот застряла, кляня свою нерасторопность, и незаметно уйти теперь не предоставлялось никакой возможности. Смущал и тот факт, что по времени они оставались одни в этой комнате достаточно долго для двух незнакомых людей, чтобы это могло показаться со стороны несколько неприличным…

Нет, если бы ее визави был толст, горбат и крив на оба глаза, все было бы гораздо пристойней. Но он был красив, строен, и портил его только этот длинный рассказ. Встать и уйти, прервав его, тоже было неприлично. Она металась душой между двух этих неприличий – какое выбрать? – пока кто-то опять не вернулся к камину, второй, третий: а, вы еще здесь? (Апропо: замечание неприличное!) Старик, а тебя жена потеряла.

Он вдруг опомнился, смолк на полуслове и метнулся в комнаты, что уж совсем выглядело ну просто крайне неприлично, – но она вздохнула с облегчением и уже спокойно закурила с тем, кто был толст, крив и небогат словами.

Вот и все, что было. Ангелы свидетели.

То есть ничего не было. Хоть убей, но она бы не вспомнила ни единого слова из длинного монолога ее бесславно сбежавшего визави, тем не менее…

Тем не менее этот затянувшийся тет-а-тет в полумраке каминной комнаты послужил впоследствии причиной для досаднейшего недоразумения, возникшего между ним и женой. Он страдал безвинно: ну что тут такого, он просто рассказывал одну историю.

Два часа?

Почему – два?

Два не два, но именно эта сцена с женой стала началом его странного романа с совершенно незнакомой ему женщиной, лицо которой он даже плохо помнил… Помнил почему-то только большой синий камень на пальце левой руки, сапфир, должно быть, мерцающий в неверном свете горящего камина, – вот и все. Только этот синий огонь да белые крылья прозрачной шали – да, да, вот шаль помнил, синий камень помнил, а женщину – нет, женщину он совершенно не помнил. Но жена (менее всего желая того!) акцентировала, сосредоточила, сфокусировала его внимание на незнакомке, заставила думать о ней, вспоминать, хотя – видит бог! – он совершенно не собирался этого делать.

Но тогда его поразило другое: допускалась сама возможность его романа с другой женщиной!..

Это ошеломило его, он был из породы однолюбов и, кстати сказать, молчунов, и его красноречие в тот вечер действительно могло показаться странным. Что это было? Какой стих на него нашел? Какой бес обуял? И не были ли те ангелочки на камине с рожками?

Так или иначе, но когда они вновь посетили тот ангельский дом…

К слову сказать, дом далеко не ангельский, а беспорядочный, безалаберный, построенный на стыке времен, мнений и вкусов – с множеством ниш и ступеней, уходящих во мрак теней, самое место прятаться привидениям! – дом, любивший гостей и блеск дорогого хлама, дом друзей их друзей, возникший случайно в их жизни и без особой причины на то.

Но жене нравился этот дом – нравились его предания, духи, нравилась невеста-призрак, все плутавшая, как уверяли очевидцы, в лабиринтах этого дома – в поисках утраченного, надо думать. Впрочем, он плохо слушал, вновь гостя́ в этом доме, он не был любителем холить чужие психозы, он был озабочен собственным: скованный тайной и непонятной близостью, возникшей в результате ревности его жены к незнакомой женщине, он так старательно обходил, миновал взглядом все пространства, где могла бы находиться белая шаль, что это также было замечено его наблюдательной женой, – и страдания его дома продолжились. То есть роман с женщиной, имени которой он даже не знал – не спросить же у жены! – шел уже бурно, когда они вдруг случайно встретились на пересечении улиц Гороховой и Большой Морской.

Он пошел за ней. Как школяр. Как крыса за дудочкой. Плохо соображая, точнее, вообще не соображая – что, куда и зачем. Она обернулась, он остановился.

– Зачем вы идете за мной? – спросила она.

– Не знаю… – честно ответил он. И добавил: – Сумеречное помрачение сознания. По-видимому.

– А что это такое? – удивилась она.

– Диагноз.

– Вы врач?

– Вообще – да.

– А в частности?

– Уже пациент.

Она улыбнулась. А он молча смотрел на нее, женщину, о которой думал уже постоянно и возникшую теперь – вдруг, внезапно! – словно из воздуха, из его светотени.

Она оказалась высокой, почти с него ростом, длинные волосы выглядели гораздо светлее, чем тогда, в полумраке каминной комнаты, но белая шаль, как птица, по-прежнему жалась к ней.

– Мы ведь знакомы? – наконец сказал он.

– Не уверена, – ответила она. – Я даже не знаю вашего имени.

– И я, – почему-то обрадовался он.

Она усмехнулась, поправила шаль – вспыхнул синий камень на пальце, и он мгновенно вспомнил и узнал его.

Они стали встречаться. Все там же, на пересечении улиц Гороховой и Большой Морской, шли дальше по городу, населенному каменными богами и их присными, пили кофе в маленьком кафе в Свечном переулке, почему-то никогда не возвращаясь в своих разговорах к тому первому вечеру их встречи… А может, это было из-за жены, и он подсознательно избегал всяческих упоминаний о том вечере, потому что как бы получалось тогда, что жена его была права, – и все началось именно там, в той комнате с ангелочками!

И с женой, не сговариваясь, они тоже не вспоминали тот дом: жена вдруг разлюбила его (дом, в смысле) и они перестали бывать там.

Кончилось все это внезапно и еще более странно, чем началось. Впрочем, кончилось это все тем же, чем началось, – той самой историей, которую он рассказывал ей в тот вечер. История эта, по правде сказать, не стоила того, чтобы ее начинать, а уж тем более заканчивать, но она сказала:

– Занятная история. – Они сидели все в том же кафе в Свечном переулке, успев обрасти привычками и пристрастиями. – Жаль только, что ты начал с конца.

Он не понял: почему с конца?

– Начало было там, у камина.

– У какого камина?

Он взглянул на нее:

– У камина с ангелочками. Ну, где мы впервые встретились.

Она удивилась:

– Мы впервые встретились на Гороховой.

Как – на Гороховой?

– Ты забыла? Тот вечер? У Вознесенских?

– У каких Вознесенских?

– Скульпторов! Ну я же еще два часа рассказывал там тебе эту историю!

Она улыбнулась, пожала плечами:

– Ты что-то путаешь. Я не знаю никаких Вознесенских. И никогда не сидела с тобой у камина. Мы встретились на Гороховой.

– Как – на Гороховой? – И он вдруг осекся.

Так вот оно что. Сумеречное помрачение сознания. Значит, диагноз поставлен был верно. Он славился как диагност.

– Подожди, – вдруг припомнил он. – Но ты же сама сказала тогда, на Гороховой: я даже не знаю вашего имени. Значит, имени ты не знала, а меня?..

Она покраснела: прости, глупо, конечно… но… она обозналась тогда: она приняла его за человека, которого встречала в этом кафе… она даже думала, что, встретившись на Гороховой, они не случайно пришли сюда снова… Потом поняла, что ошиблась. Не обижайся. Ты обиделся?

Он? Нет. Разумеется, нет.

Она взяла его за руку:

– Не обижайся: какая теперь разница?

Разница огромна. А впрочем…

Действительно, какая теперь разница? Никакой. Просто ему нужна была та, другая. А почему – та, а не эта? Потому. Потому что эта – не та.

Бред. Наваждение. Город населен призраками и двойниками. Климат такой – потворствует, как сырость плесени. Вот и за ним увязалась (почему – увязалась? он сам к ней пристал!) невеста-призрак с монашеским камнем на пальце.

– Это аквамарин.

Да?.. А он думал, что это сапфир.

– Так все дело в сапфире? – рассмеялась она.

Да. То есть нет. Конечно же, нет. Впрочем, это неважно.

Она улыбнулась:

– А что было там – в той комнате, у камина?

– Ничего не было, – ответил он.

– А все же?

Он усмехнулся, потушил сигарету.

– Ничего не было, – повторил он. – Абсолютно ничего. Не обижайся. Ты обиделась?

Она? Нет. Разумеется, нет.

– Мы квиты, – сказала она.

– Да, – согласился он. – Прости. Как-нибудь потом…

– Что с тобой происходит? – спросила дома жена.

Все вернулось к исходной точке, сведя все на нет, и поэтому он ответил: ничего, а что?

– А помнишь ту девушку? – вдруг спросила жена. – У Вознесенских?..

Черт знает что, подумал он и ответил:

– Какую девушку? Там было много всяких девушек…

– Ну не надо… – с досадой сказала жена. – Ты же все понимаешь – какую девушку…

Он вздохнул:

– У меня был тяжелый день…

– …и у меня такое странное чувство…

– Опять? – поморщился он.

– …будто чувство вины.

– О чем ты? – удивился он.

– О том, что все это время я ревновала тебя к ней, – сказала жена. – А… ее давно уже нет.

Он ждал, но жена молчала.

– В смысле? – не выдержал он. – А где она?

– Погибла. В аварии. Давно, но я только сегодня узнала об этом.

Значит, вот оно как.

Погибла девушка…

Та самая девушка…

Какая-то девушка…

Он даже не знал ее имени!.. Но зачем-то – зачем? – дух ее повитал над ним, пошутил, поиграл в чехарду…

Он взглянул на жену.

– Что? – оглянулась жена.

Какая странная история, подумал он.

– Какая странная история, – сказала жена.

И он вдруг понял: да-да, конечно, это была и ее история!.. А может, и только ее?.. Женщины всегда в сговоре с духами и привидениями, не желающими покидать этот мир, полный тайн, человеческих слабостей, недоразумений, ошибок…

Он обнял жену, и это совпало с ее движением к нему…

…А в доме у Вознесенских все было как всегда – много свечей и гостей, спешащих сменить друг друга (как та заря), вымысла и потаенных дверок, которые, как в детстве, хотелось приоткрыть. Он приоткрыл: почему нет? Вошел.

Она сидела у камина, в объятиях белой шали, и листала журнал – точно так же, как будто не вставала с места все это время! – и на пальце ее разгорался и гас синий камень.

Он опустился в кресло напротив, закурил. Она подняла глаза, вгляделась, что-то припоминая, припомнила («опять этот тип со своим рассказом!»), улыбнулась, кивнула.

Он не ответил.

– Что с вами? – удивилась она.

Он молчал. Он вообще был из породы молчунов. И она взглянула на него с интересом, неожиданно для себя вдруг сказав:

– Вы, кажется, в прошлый раз так и не досказали мне свою историю…

– Это была плохая история.

«А он не безнадежен», – подумала она.

– Ну почему же? Забавная история.

– Забавная история… – повторил он. – Сидит себе девушка, листает от скуки журнал… А вокруг разгораются страсти – целый роман, где любовь, смерть, воскрешение… А она сидит и листает журнал.

Он замолчал.

– Все? – спросила она.

– Все, – ответил он.

– Недолго сегодня, – улыбнулась она.

– Я плохой рассказчик.

– А мне понравилось, – возразила она, разглядывая его. – Это вы сочинили?

– Нет, – ответил он. – Это сочинила моя жена.

– Вот как?

– Именно так. – Он погасил сигарету и встал. – Не буду мешать: вам идет одиночество.

У двери оглянулся:

– А вы правда не привидение?

– Я так плохо выгляжу? – усмехнулась она.

– Нет, напротив, выглядите вы хорошо. Как живая.

– Это смешно? – спросила она.

– Это глупо, – согласился он. – Простите.

И вышел.

А она подумала: жаль…

И вернув на колени журнал, полистала, нашла страницу и снова подумала: жаль…

Маленькая княгиня

Пришел, задал вопросы, не получил ответа – и ушел. Вот и вся жизнь.

Ну не идиотство?

Нет-нет, Лиза вопросов не задавала, какие вопросы? Не предал – друг. А предал – значит, не друг. Вот и вся правда.

А если предал, но все равно друг – тогда как? Лиза?

Лиза хлоп-хлоп глазами на извращенцев.

Вечный подросток, вечная девочка Лиза – без возраста, без обид, без тайн и секретов, всегда готовая к радости, причем радости тоже простой, наивной, родом из детской.

И хитрости тоже глупые, детские, всем понятные – запоздниться в гостях, чтобы на ночлег оставили, в тепле и неге, хотя, между прочим, была и своя квартирка, девичья светелка, но не грело ее одиночество, тянуло к людям, и светелку по дружбе уступала друзьям – под встречи, под чужую любовь.

А возникла она из Пыли – и можно представить себе этот город, имевший название Пыль, и что Лизу оттуда сдуло. И прибило к компании, где ценились сложности и подтексты, а такие качества, как отзывчивость, верность, казались слишком простыми (высокомерие молодости!) – и вопросов к Лизе, конечно, не было, хотя у Лизы были готовые ответы!.. Но никому не интересны были ее маленькие житейские истории («потом расскажешь, Лиза!»), ценилась острота ума – и здесь Лиза уступала (в остроте, в смысле), сильна была другими качествами – беззаветной преданностью и высоким служением дружбе, чужой любви; и нельзя сказать, что это не ценили – ценили, конечно, и очень даже пользовались – по доброте душевной.

«Потом, потом расскажешь, Лиза, лучше послушай!..»

И никто не умел слушать так, как умела Лиза, – благодарно, трепетно, светясь от счастья, пожирая глазами рассказчика, готовая, если попросит, отдать за него жизнь. Потому что это действительно было счастье, которое не всегда выпадало Лизе: ведь не все можно говорить при детях, правда? А Лиза пожизненно почему-то числилась в младшей группе.

Так и жила она свою жизнь без своей жизни – вечно около, рядом с чужой – доверчивой бродяжкой, приблудной кошкой, с чужими тайнами и чужими детьми, невыносимый борец за правду, – и остановить ее на этом нелегком пути могли только какие-то странные головные боли, донимавшие ее неделями, – и тогда нестерпимы становились Лизе и солнечный свет, и движения людей, их шорохи и звуки, и непонятно было людям – откуда у Лизаветы эти аристократические мигрени?! А эта слабость ко всему изысканному, утонченному?.. Откуда?! Из Пыли, что ли?!

Но как только мигрени уходили, Лиза тут же, прямо с дивана, вновь становилась на путь борьбы – вечный воин, которому до всего было дело: до каких-то несчастных бабушек, которые потом просто ездили на Лизе, до всех больных и сирых, до всех обиженных и терпящих бедствие и даже до какого-то дурацкого яблочного жмыха, который выбрасывают на консервных заводах, а там ценное вещество – пектин, представляете?

– А тебе что до этого, Лиза?

– Как что? Я хочу, чтобы мои дети пили хороший сок.

– Да у тебя нет детей! Может, ты забыла?

– Но будут же! – удивлялась Лиза.

…Ничего у тебя не будет. Ни детей, ни мужа.

Нет – ну муж все-таки был. Фиктивный, правда. Но свадебка вышла веселой, почти настоящей – друзья расстарались.

Да и Лиза сдуру вдруг явилась в загс вся из себя раскрасавица – юбка-колокол, диадема на лбу, и Серега, бука, иронический юноша, тоже вдруг предстал раскрасавцем, женихом с букетом алых роз, да и тетя в загсе вдруг долбанула речь по всем правилам («Вы сегодня вступаете в брак…»), и кольца в ход пустили, и поцелуем скрепили, и шампанское открыли – и все вдруг показалось таким настоящим, что мороз пошел по коже у свидетелей (тоже зачем-то припершихся нарядными), и тот самый ком, как положено, в горле застрял…

Нет, ну тут все понятно, конечно: Мендельсон там и речи – на слабые нервы действует, но!

Но Лиза-то, Лиза!..

Стоит раскрасавицей, Золушкой на балу – жених глаза вытаращил, как впервые увидел, и все вытаращили – и не только потому, что красавицей предстала (что красавица – и так все знали), но вот этот трепет! эти глаза нараспашку! эта готовность к счастью!.. Хитра-а мать.

А ведь никто, кстати сказать, не собирался насовсем отдавать жениха Лизе (а не жирно будет? Лизе-то?), у других на него, между прочим, виды были – Лизу и выбрали на эту роль по причине ее полной безопасности (коварства ни на грош: квартиру не отберет, жениха не уведет) – и вот на тебе!.. Прям как тот Иван-дурак, что умнее всех вышел.

И вот тут бы счастливый конец!..

Да не будет.

…И какая-то жуть была во всей этой свадебке, в фотографиях на память (на какую память?) и идущей вслед за этим дружеской попойке на подружкиной квартире, где свадебка, конечно, продолжилась – всем на потеху… Но невеста была такая настоящая на этой ненастоящей свадьбе, такая взволнованная и трепетная, и жених был тоже какой-то взаправдашний, строгий и торжественный, как будто оба знали, что настоящей свадьбы им обоим никогда не видать… И народ уже думал в разгаре веселья (трезвая мысль в пьяной голове): а почему бы нет?.. За чем дело-то стало? Лиза? Серега? Чтобы делу венец и сказке конец?

А может, и надеялась на что-то Лиза, и жених ее надеялся? (На поворот судьбы, на счастье из-за угла?) Но подруга была уже на страже, начеку, зорко следила за нюансами, не дала разыграться импровизации и увела жениха, оставив Лизе пачку пенталгина (береги себя, Лиза).

Так и не поняла ничего Лиза, немужняя жена, ничего не поняла в этой жизни, как и другая Лиза, ее тезка, маленькая княгиня, тоже глупенькая, в сущности, которой тоже не по зубам был сложный князь, задававший себе много вопросов…

В общем, выпал Лизе единственный случай сыграть главную роль, и больше главных ролей в ее жизни не было.

Но после свадьбы еще подружили немного и даже к родственникам мужа зачем-то съездили (родственники одобрили, кстати, и даже рекомендовали Сереге жениться на Лизе по-настоящему), по театрам походили, по парку погуляли – и вот тут…

И вот тут стали всплывать про Лизу какие-то подробности – те самые подробности, перед которыми все мы так беззащитны, хотя на самом-то деле это не наши подробности – это их подробности, про нас говорящих, но это ведь потом выясняется – после нашей жизни…

А как-то раз даже на юмориста пошли – Лизе доставить удовольствие, ну не Сереге же, брезгливому до простых радостей, – и так хохотали они с Лизой, ну Лиза – понятно, а вот Серега-то наш, высокомерный князь, чуть не помер от смеха – в буквальном смысле: с сердцем вдруг плохо стало – ка-ак кольнет!.. Потом отпустило, хвала богу.

Посмеялись, короче, и развелись.

А потом вдруг новый жених высветился, воевавший в Афгане, из Пыли прибыл, пыльная родня заслала – и вот афганец как раз был по зубам Лизе, да вот Лиза была ему не по зубам – уже сложная, уже усложнилась… А ведь созданная, в общем-то, для простого счастья – институт там, замужество, дети, такой вот простой сюжетец, да и тот не заладился.

Пыльные родственники настоятельно звали назад – поучить уму-разуму, но в Пыль – как в могилу: никогда, ни за что.

…И вот именно помирать больной кошкой Лиза поползет в нелюбую Пыль, а не в светелку, где друзья, где помощь, не простилась (не захотела?), и потом, когда, восстав из пыли земной, Лиза превратится в пыль небесную, возникнут, конечно, вопросы к Лизе, но Лиза на них уже не ответит.

В общем, скоротала Лиза свой коротенький век – на посылках, на обочине чужих жизней, ошиваясь по чужим домам и чужим судьбам, с вечным пенталгином в сумке и с апельсинами для чужих детей, пока не исчезла, не растворилась в катаклизмах эпох: где, чего – не до Лизы («Что значит «где Лиза?» – а где все?!»), жизнь закрутилась как волчок, завыла голодным волком, спасайся, кто может, все врассыпную, рассредоточились, как в погоне (волки хватают отставшего, слабого), и вот на тебе – явились пыльные родственники из города Пыль барахлом распорядиться!.. А Лиза где?

Нет Лизы.

Что значит «нет», а где она?

Померла, в общем…

Что значит «в общем»?

И вот тут, конечно, возникли вопросы, но что уж теперь… Откопались лишь фотографии в тайничках Лизы – те самые фотографии, где Лиза невеста, а Серега жених – жених ряженый, да не суженый… И других секретов не нашли у Лизы – неужели и не было?!

Отжила Лиза…

Жизнь отбросила ее, как яблочный жмых, а в нем оказался ценный пектин, и его не хватило впоследствии, когда разом всех предали – поодиночке и скопом! – и неважны стали все эти изыски ума, и опротивели все эти сложности, и стали цениться простые вещи, коими так богата была простая душа Лизы… Не предал – друг. А предал – значит, не друг. Вот и вся правда.

«А помните, Лиза говорила?..» «А Лиза это любила…» «А Лиза…»

Лиза… Лиза… Лиза…

Лиза просто лезла из всех, прорастая, как цветок меж камней…

И жених Серега, светлый князь, прожил свою жизнь один в своей двухкомнатной квартирке, полученной благодаря тому фиктивному браку с Лизой, так и не найдя себе жены, – то ли равных не было (себе? Лизе?), то ли погряз в вопросах, на которых нет ответов (а у Лизы они были!)…

И чем дальше, больше вспоминал он о Лизе – и как гуляли они по парку, и как смотрела на него Лиза, и как смеялись они тогда – до сердечной боли (и что это за боль такая была?..) – он больше никогда не смеялся так, несмешливый был человек, бука, колючка, кактус…

Счастье должно быть своевременным, потому что все остальное – это уже несчастье.

В общем, прожила Лиза свою жизнь без вопросов, лишь один, быть может, единственный – и тот во взгляде, вопрос маленькой княгини, от которого пожизненно щемит сердце, если оно есть, конечно, и если оно человеческое: «Я вас всех любила и никому дурного не делала, и что вы со мною сделали?..»

А ничего не сделали.

Мало любили просто…

Рыбы и женщины

Пан Тимоха

Когда б вы знали, из какого сора…

Точнее, ссоры… страшной ссоры, жуткого скандала – вырос этот дивный цветок чешско-сибирского происхождения по имени Агнешка!..

– Это трогать не можно?

– Не можно. Ни в коем случае. Это борщевик. Ядовитый, как гад.

– Борщевик?

Действительно, почему – борщевик?! Что плохого, спрашивается, в борще? Название не несет информации об опасности. Налицо языковая ошибка, оплошность – надо было назвать его так: гадина зонтатая или еще как похуже. А то – борщевик: хватай и в борщ бросай, так, что ли?! Дезинформация. Вот, например, польский язык несет правильную информацию: «правдивка» – белый гриб. Лаконично, ласково, а главное – правда, правда! Так и сказано: правдивка, не лжа.

(А ведь мухомор гораздо красивее, как и всякая лжа, – правда, держит себя скромней, красотой не заманивает. Белый мы любим только за внутренний мир, за сущность, за доброту: кривой, хромой – неважно, любим! Потому что правдивка!)

– А в Бельгии ты собираешь грибы?

– Нет, в Бельгии их рвать не можно.

– И вы не едите грибов?

– Едим.

– А где же вы их берете?

– В магазине.

Ясно, грибы у них в супермаркете растут.

– А этот гриб добрый?

– Добрый, добрый, рви, солнышко… Нравится тебе наш лес?

– Байковатый! – восхищенно отвечает Агнешка.

– Байковатый? – повторяем мы, пробуя на вкус это новое слово.

– Сказочный, – переводит Тимофей.

Ну правильно: сказка, байка – байковатый.

И вот вам байка про Тимоху Удальцова – грибника, рыбака, художника, сибарита и бабника – в общем, человека чувствительного к красоте.

Байка о любви, разумеется, а о чем же еще. О любви, верности и предательстве – это все так фатально связано, увы…

Они учились в одном институте – сибиряк Тимоха и чешка Ганна, и роман их был гордостью кафедры, легендой кафедры, передавалось из уст в уста, как Тимоха увидел Ганну, как его закружило, завертело в вихре любви – в общем, или пан, или пропал.

И Тимоха стал паном. Кафедра благословила.

– Что пан Томаш желает? – привечали Тимоху на родине Ганны.

А пан Томаш ничего не желал, все было: молодость, любовь, вдохновение, чего ж вам боле?

А потом все рухнуло. Причем Ганна, по преданию, сама, чуть ли не за руку, привела свою беду в дом.

…Встретились они где-то в Сибири – как, что? – не знамо, интересны, конечно, подробности, но раны мы не тревожим, душу не бередим.

Чешка Ганна увидела чешку Ясю на троллейбусной остановке – душа узнала душу! – и Ганна привела Ясю в дом, познакомила с мужем…

Потом Яся приехала в Питер, к подруге Ганне, а Ганна, как на грех (иначе не скажешь!), накануне уехала в Чехию, причем срочно, не успев прибрать даже кофточку в шкаф – такая подробность. Но Тимоха, конечно, принял подругу жены, как не принять.

Вот и все. А через время Яся оповестила из Бельгии пана, что у него родилась дочка, звать Агнешка.

Кафедра была в ужасе, кафедра не простила.

Тимоха звонил в Брно, обрывал телефон, пытаясь объяснить ситуацию и ссылаясь на сложную штуку жизнь, – а чего объяснять-то?! – все ясно, и Ганна бросала трубку. Тимоха снова звонил, путаясь в словах – со словами вообще была беда, точнее, со знаками препинания, Тимоха не признавал их – ни запятых, ни точек. (А вот языком живописи, кстати, владел виртуозно: мысль излагал как по маслу, что называется.)

В общем, жизнь неожиданно предложила пану Тимохе жить в новых семейных обстоятельствах.

И Тимофей пытался.

Он мотанулся в Бельгию, но между ним и Ясей стояла Ганна, как между Ганной и им – Яся. Так они и стояли на пути друг друга, две женщины, две чешки, две подруги, смертельные враги, не давая жить друг другу, а заодно и Тимохе.

Тимоха чесал репу, примерял на себя заграницу – оказалось, жить невозможно: гриб не сорви – иди в супермаркет, рыбу не уди – иди туда же. И что прикажете делать в Бельгии рыбаку, грибнику и свободному художнику (в том числе и от денег)?

И как-то так получилось (а мы знаем – как, грехи наши тяжкие!), что пока пан Тимоха выяснял с переменным успехом международные отношения с Бельгией и городом Брно – и даже как будто намечался со стороны братской республики благоприятный поворот в сторону мирных переговоров (мир-мир на любых условиях!), и Ганна даже как будто собиралась приехать за кофточкой (всегда, всегда, во всех романах находился какой-нибудь носовой платок или веер – в общем, жизненно важный предмет, который необходимо вернуть!), – и в этот самый ответственный, можно сказать, судьбоносный момент стало известно, что в Питере у Тимохи родился еще один ребенок!..

Юная художница Геля, едва мелькнув в жизни пана, тем не менее все же оставила на холсте Тимохи свой след – тонкий абрис и острое девичье колено. И вот что интересно: одно колено, а народ узнавал сразу: Геля! (Все барышни «следили» на картинах пана – там глаз, там ухо, там кривая линия бедра.) Значит, колено. Пан Тимоха тоже оставил свой след у Гели – два колена, две руки, головка: плод развивается нормально, сказали на УЗИ, в соответствии со сроком.

Геля не искала встречи с паном, дабы сообщить ему эту архиважную весть, она просто стояла у метро, а Тимоха как раз шел мимо, возвращаясь с рыбалки. То есть Тимоха мог запросто пройти, не встретить и не узнать, но встретил и узнал.

– Привет, – бодро сказал рыбак. – Кого ждем?

Геля подумала и ответила:

– Ребенка.

– Какого ребенка?! – очумел Тимоха.

…О, горе мне, горе. За что? – спросил Бога пан.

– А за то! – ответил Бог.

А что делать? – любили его женщины и рыбы. Умел, умел Тимоха забрасывать удочку. Что-то в нем было такое-этакое, надо бы приглядеться к нему на досуге (или не стоит – опасно?).

Где, что не так, в чем виноват, где истина, причина его бед? – допрашивал он родного профессора с родной кафедры, встретив его однажды на улице и провожая домой. И этот профессор Н., причем интеллигентнейший человек, слушая пана и вникая в суть, высказал предположение, при этом ни на чем не настаивая:

– А может, вы просто, Удальцов, шлюн?..

Он даже не так сказал… погорячее, но не суть.

– Профессор Н. не мог так сказать! – заступились за профессора ученики.

Конечно, не мог. Но сказал. В этом-то вся фишка. Поэтому-то и пан так опешил.

Теперь Тимоха разрывался на три части, не считая мелких приключений (замнем для ясности: у настоящего мужчины всегда сложные отношения с половиной города, а Тимоха был настоящим мужчиной! – и все никак, ну просто никак не умел изжить своей молодости).

В Бельгии, значит, росла дочь Агнешка, в Питере – дочь Александра, в Чехии, городе Брно, росла ненависть по имени Ганна. От любви до ненависти один шаг – и Ганна его давно уже сделала и топталась на месте. Весть о рождении еще одной дочки, мягко говоря, не облегчила положения Тимохи в глазах Ганны, и ждать ее уже не имело никакого смысла, но при чем тут смысл?!

Тимоха ждал. Рожал детей и ждал. И в разводе Ган- не категорически отказывал. Не дам! – говорил пан, и весь сказ.

– Но у тебя же дети от других женщин! – вразумляла его кафедра.

– Ну и что? – отвечал Тимоха.

Действительно.

И не убранная в шкаф кофточка так и лежала на кресле, ждала Ганну, и никто не смел ее скинуть, убрать, запереть в шкаф, выбросить на помойку – этот залог, этот повод вернуться: как это не вернется? А вот кофточка. Ладно, к нему нет, но за кофточкой-то?..

Но Ганна не вернулась. Никогда не вернулась к рыбаку эта гордая чешка – лишь однажды…

Ганна приехала в Питер за документами на развод, приехала тайно, скрываясь у друзей, ни за что на свете не допуская пана до своей особы (кафедра прятала, кафедра воевала на стороне города Брно! – такое предательство, да), и было очень много шума, причем шумел один пан Тимоха.

А потом все улеглось. Не сразу конечно, не сразу, но…

И Яся даже приехала в Питер.

И кафедра пошла глядеть на злодейку. На эту опасную, вероломную Ясю – на борщевик, короче.

Пришли и глядят: сидит ангел, рядом другой – два ангела, два ясна солнышка: мать и дитя. А где рога и копыта у мамы? Где острые зубы зубатки? Хищная челюсть мурены?! Нету. И глаза гостей долу.

Эта Яся такая прелесть! – говорит Геля, эта Геля просто чудо! – говорит Яся, а в центре сидит Тимофей, по бокам, значит, дети и жены – мир и лад, большая семья, пьют вино и едят стерлядь – хорошо-то как, господи!.. Не хватает лишь только Ганны. Или это уже слишком? И Ганна не играет в эти игры? Никогда не говори «никогда», а Ганна сказала.

…Но все уже позади, растут дети, и жизни давно уже определились в судьбы, все прошло, все кануло… тем более что из всех особей женского пола Тимохе все больше нравится стерлядь.

И мучает ли ангела Ясю вина перед Ганной (о том ли печаль ее дивных глаз?), простила ли Ясю Ганна, а Яся – Гелю? – какая теперь разница? Если есть этот цветок, это солнышко, краса байковатая есть – и имя ее Агнешка?.. А рядом другой цветок, и звать его Алекс?

Да, нехорошо, нехорошо поступил в юности пан Тимофей…

И правильно сделал!

Потому что все хорошо, что кончается детьми и картинами, потому что не кончается никогда.

Горбуша

Можно ли сказать о людях, которые боятся бога, как сторожа (увидит – не увидит?), что они – богобоязненные? Или все же правильнее будет назвать их сторожебоязненными?.. а?

– Видите ли, – говорил один сторожебоязненный доктор, склонный к тому же пофилософствовать на сытый желудок, – роды – это всегда опасно, роды, если хотите знать, – это маленькая смерть. А благородные рыбы, кстати, – сыто продолжал доктор (пообедал белугой), – благородные рыбы вообще умирают после нереста, да!..

Вот оно как.

А я благородная рыба. Горбуша. Плыву навстречу своей погибели. Горбуша в томате. Нет, горбуша в собственном соку.

– А вот волноваться вам вредно! – вдруг вспоминает доктор (чуть не забыл!). – Вам категорически нельзя волноваться!

А с чего бы мне волноваться?

Плыву. Плывем, подруги, белые рыбы и красные, лососи мои дорогие, над нами вода (а Питер состоит из воды – все сходится!), и деревья, как водоросли, плавно раскачивают ветвями…

…Зачем же она плывет к своей гибели?! Да еще против течения! Что чувствует?.. Только зов природы? Великий инстинкт сохранения рода? О-о… как трагичен, печален ее путь… А тут еще какой-нибудь гад, какой-нибудь паразит с удочкой – норовит подцепить на крючок беременную женщину!.. А у порога другой – с трезубцем!.. Как жестоко устроен мир.

– А к чему здесь минор?! – улыбается горбуше другой доктор, Лорида. – Минор здесь неуместен, вы что? У вас под сердцем ребенок. («Какие банальности, господи!..») И бояться не надо. Совершенно не надо бояться. Женщины, знаете, как рожают? О-о!.. и в поездах рожают, и в поле, и даже на улице! Вот у меня был случай…

Кошмару не будет конца. Я сплю и мню: белая ночь, мосты развели, схватки – ору и рожаю у разведенного моста Шмидта…

– А вот расстраиваться вам нельзя: очень вредно для ребенка.

И я расстраиваюсь, что расстраиваюсь.

Плыть или не плыть? Вот в чем вопрос.

Почему рыба плывет к своей гибели? Потому что она дура. Без мозгов. Одни инстинкты. А у меня мозги есть. И они посылают сигнал: стоп! Стать удобрением для будущих поколений – это прекрасно, конечно, но кто сказал, что моя жизнь менее уникальна? Кто?

Никто.

– О-о!.. она так будет любить тебя!..

Меня? За что?

Меня!.. Такую глупую, несовершенную!.. приведшую ее в этот мир – такой несовершенный, глупый!.. Мир жесток, природа жестока – все друг друга едят!.. о-о, как я виновата, как виновата: я плохо подготовила мир к ее приходу…

– А почему – она? Откуда ты знаешь, что это ОНА? А не ОН?

– Это она. Я вижу, – говорит подруга (она на короткой ноге с тонкими мирами). – И она так будет любить тебя!..

Меня… любить…

Я буду! я буду плыть, подруги, я с вами!.. я все смогу, превозмогу, сумею – у меня под сердцем ребенок!..

Муж долго смотрит на рецепт Лориды.

– А зачем она нарисовала здесь сперматозоид?!

– Где?

– Вот. Она что, сумасшедшая?

– Это ее подпись.

– Сперматозоид? Слушай, почему у тебя одни маньяки?! Ты не можешь найти нормального доктора? То рыбий маньяк, то этот сперматозоид, то Егоров!..

У участкового гинеколога Егорова была аллергия на беременных женщин.

– Да что вы такое говорите, женщина?! Егоров очень хороший доктор!

– Ваш ребенок умрет, – говорил очень хороший доктор. – Не умрет при родах – умрет через год, не через год – так через два!.. Да он уже умер! И вы умрете.

Значит, все-таки смерть – они сговорились. Заговор гинекологов против беременной женщины.

– Так. Я хочу знать, где сидит эта сволочь. Я убью его! – кричит муж горбуши.

– В седьмом кабинете. Только не забудь надеть бахилы, а то он будет орать.

Муж смотрит на горбушу.

– Я буду убивать его в бахилах?

Горбуша думает.

– А может, он просто ненавидит меня? – спрашивает горбуша.

– А что ты ему сделала?

– Ничего. Но может, мой предок насолил его предку и это у него в подкорке сидит и мучает?..

Нет. Я совершенно зря потревожила высокий дух своего предка – Егоров ненавидит не только меня: особи из семейства лососевых выплывают из его кабинета, вытирая слезы плавниками и направлениями на аборт.

– Доктор, женщине плохо!..

– Да плевать я на нее хотел!

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Может ли доктор быть мерзавцем? («НЕТ! НЕТ!») А почему?.. Доктор ведь тоже человек. И ничто, ничто человеческое…

НЕЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Про то, как кончилась история с «очень хорошим доктором Егоровым», которому очень много интеллигентных мужчин, почтенных отцов семейств, хотели дать в лоб, но не дали. И тогда Бог плюнул на этих рефлексирующих и ниспослал Божью кару в образе другого доктора, с хорошей реакцией и повышенным чувством достоинства в крови, и этот доктор, встав однажды на сторону всех лососевых и осетровых, взял и, недолго думая, спустил коллегу с лестницы, врезав ему в лоб своей могучей, тяжелой дланью!..

То была длань Господня.

«И это хорошо!» – сказал Бог, потому что родилось очень много здоровых, красивых детей, приговоренных участковым гинекологом Егоровым к уничтожению.

И не то чтобы Егоров после полета с лестницы стал лучше – нет, конечно, но – безопаснее: стал бояться Сторожа.

«СПИД!» «ДАУН!» «ХЛАМИДИОЗ!» – плакаты в поликлинике нацелены в горбуш, как дзот. Безобидный на этом фоне «Токсикоз» обещает горбушам «летальный исход и даже инвалидность» (почему-то в таком порядке). Горбушам нехорошо, дайте присесть…

– Пол ребенка мы сообщаем за дополнительную плату, – говорит доктор УЗИ.

(То есть заплатишь – скажем, а не заплатишь – увидим, узнаем, но нипочем не скажем, хоть убей!)

– У вас девочка.

Девочка!.. Икринка с розовым бантиком!..

– Мамочка!.. Почему вы бегаете? Вам нельзя бегать! Вы что?

А как же не бегать, если хочется летать! Раньше горбуша думала, глядя на животы: как им тяжело, бедолагам, ходят едва!.. А они притворялись, оказывается! Все притворялись.

– Ходи прилично, – сердится муж.

– А как это?

– Как беременная.

– А это как?

– Важно.

И горбуша поняла: беременные еле ходят не от тяжести ноши, а от важности.

Мужа подташнивает, он едва волочит ноги.

– Это нормально, – говорит доктор. – Так бывает у особо впечатлительных мужей: они принимают токсикоз жены на себя.

– Милый! – Горбуша благодарно обнимает мужа. – Знаешь… она так будет любить тебя!

– Меня?.. За что?

– За впечатлительность.

– Пора выбирать роддом, – говорит горбуша. – Я принесла рекламу. Вот, мне понравилось: «Вас встретят здесь улыбки и добрые руки врачей!..»

– А сколько это стоит, интересно?

– Цены напечатаны ниже…

– Дорогая, – муж читает ниже, – за такие деньги тебе улыбнется даже крокодил.

…Но вот донеслась весть: есть, есть в граде Питере чудесный доктор – руки золотые, душа-человек, звать Козлова.

О, прекрасная Козлова!

– Приходите, – говорит по телефону Козлова. – Все вопросы потом. Да-да, конечно… все будет хорошо. Но сначала мы посмотрим друг другу в глаза…

– А сколько стоит ее взгляд? – настораживается муж.

– Жизнь ребенка.

– Дорого, значит…

– А мне понравилось, – отвечает горбуша. – Моя подруга тоже так всегда говорит, когда переходит дорогу: «Подожди, надо посмотреть водителю в глаза!»

– Зачем?

Горбуша пожимает плечами:

– А задавит или нет?

В дверях возникает круглая, ладная, веселая Козлова:

– Кто меня ждет?

Я! Я! О, прекрасная Козлова!.. Вот тебе мои глаза!

– Так. Ну, что у нас?..

У меня живот – вот.

– Это хорошо. Значит, будем рожать, – радуется Козлова.

И горбуша радуется, что Козлова радуется.

…Мы глядим друг другу в глаза. Момент истины. Мне нравятся глаза Козловой – голубые, круглые, чистые, как у ребенка.

– А карточка какая-нибудь есть? – спрашивает Козлова.

Вот.

Козлова долго смотрит на обложку, кровожадно перечеркнутую Егоровым красным цветом: «угроза!», «угроза!» «угроза!». (Странно, что Егоров не пририсовал здесь и череп с костями!)

– Хм, – говорит Козлова. – Знакомый почерк.

– Не обращайте внимания, доктор: просто мой бывший участковый гинеколог – идиот, такая беда.

– Я знаю его, – кивает Козлова. – Это мой муж.

…А-а-а!.. помогите!.. засада!.. меня окружили враги!

– Бывший, – добавляет Козлова.

Я счас рожу. Ну, так же нельзя, Козлова!.. Мне вредно!.. Козлова, ты бросила его? И правильно сделала. Я тоже.

– Нет, это он бросил меня. Когда я была беременной.

Вот оно как. Значит, диагноз поставлен ему верно: аллергия на беременность. Случай клинический, тяжелый, особо опасный для человечества. Однако новость: Егоров размножается не только делением.

– Значит, у Егорова есть ребенок?

– Это у меня есть ребенок. А Егоров его никогда не видел.

…Это какая-то большая трагедия. Тут что-то не так. Причем на гормональном уровне. Доктор Егоров явно нуждается в помощи. В понимании. Быть может, даже в сочувствии. Чтобы кто-то пришел (неужели – я? почему – я?), погладил по голове и тихо спросил: что случилось, Егоров, как ты дошел до жизни такой? – расскажи, я внимательно слушаю (ну почему именно я?)… Слушаю и силюсь понять (а может, все-таки лучше в лоб?)…

Нет, возможно, толковый писатель (не я!), начав с эмбриона Егорова, написал бы толковый рассказ – читатель обрыдался бы, но…

Но меня, слабого, грешного человека, все же волнует больше бедная горбуша…

Которая попалась эскулапам на крючок…

И горбуша забилась, забилась!.. – о-о, значит, все-таки гибель!.. я знала, я знала, пусть!.. но ведь это потом, не сейчас!.. – трепыхалась горбуша в аду наркоза (передозировка: побочное действие – смерть!), корчась и суча плавниками, испуская дух – дух метался, страдал в бесконечных кишках мироздания, – значит, вот он какой – ад!.. И последняя мысль на краю: Козлова… твои голубые глаза…

…Хирург Козлова вспорола брюхо, аккуратно достала икру и кликнула к дохлой рыбине реаниматоров.

«Пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет…» – была такая песня, и глупая горбуша не понимала когда-то: о чем это она?! По простодушию думала, что этот доктор с горя напился – после того как. Теперь поняла: не после того, а до! То есть сначала напился, а горе было потом. Потому-то и было, что напился.

«Надо было посмотреть ему в глаза…» – думала с тоской горбуша.

В общем, горбуша побывала в аду, куда отправил ее пьяный анестезиолог, и ей там не понравилось.

Очнулась, открыла глаза.

Нет, я еще в аду: и халда со шприцем приветствует меня:

– Ну что разлеглась, как свинья, видел бы тебя сейчас, такую красавицу, твой муж!..

Это, по-видимому, означало: поздравляем вас, мамочка!

Едва живая горбуша глядела на халду и думала, что человечество совершенно зря беспокоило себя эволюцией, мучилось проклятыми вопросами, отказывало себе в людоедстве, если в конце концов оно доэволюционировало до этой халды.

– Селедку не ешьте!.. Не ешьте селедку, мамочки! Вредно! Вам нельзя! Руки прочь от селедки!

– А зачем вы тогда ее принесли (садисты)?

– Зачем, зачем… а черт его знает зачем. Дали – и принесли. А ну положь назад сельдь, мамаша!

Горбуша плывет, едва перебирая плавниками, плывет к своей икринке, где она, где? почему не в барокамере? Все детки в барокамерах, а ее икринка – нет! Страшная мысль: не хватило!.. ей не хватило барокамеры!..

– А почему мой ребенок не в барокамере? – в ужасе кричит горбуша.

– А почему ваш ребенок должен быть в барокамере? Это больные дети. А ваш ребенок здоров.

Как – здоров? И он не умер? А Егоров обещал… И я не умерла? Я же горбуша!..

– Та-ак!.. У мамаши, кажется, послеродовая горячка…

– Все хорошо, все хорошо, – уговаривает горбушу Козлова. – Все хорошо, все позади, твой ребенок здоров, плацента защитила его…

О, моя дорогая, моя дорогая, плачет горбуша, думая о плаценте, моя дорогая…

Голубушка плацента приняла на себя все – и Егорова с трезубцем, и Лориду со сперматозоидом, и рыбьего доктора, и пьяного анестезиолога… и умерла вместо меня.

– Мамочки, кормление!.. Так, где чей ребенок… разбираем, разбираем, мамаши, детей, вот ваш ребенок…

Мой ребенок!..

маленькая горбуша,

икринка моя, круглая, как совершенство,

о, моя дорогая,

я проделала долгий путь во имя тебя,

я страдала, я плакала, страшась в темных водах,

но плыла, мое солнце,

к тебе, моя жизнь,

и назову тебя – Жизнь: Вита, Виталия…

прости, что я плохо подготовила мир к твоему приходу…

…А рядом звонил телефон, Козлова брала трубку, слушала и говорила:

– Мы посмотрим друг другу в глаза и…

Моя дорогая Флёр

Бог народа, к которому принадлежала Флора, женщине в душе отказывал: у мужчины душа есть, говорил Бог, а у женщины ее нет.

А у Флоры она была. Живая, горячая – Флора ее чувствовала. Была ли у нее селезенка там, или, скажем, печень – это было под вопросом, потому что Флора их не ощущала, но душа точно была – она давила в ребра, подкатывала к горлу и выпадала осадками в виде слез. Но Бог отказывал женщине в душе, при этом нечаянно, по недоразумению, видимо, Флору все же душой наделив.

И Флора поняла, что она не подходит Богу и принята им – с таким браком, с таким изъяном – быть не может.

А трудно жить без Бога. Бога хотелось. И хотелось в доме мужчины: потому что отца у Флоры тоже не было. А Флоре страстно желалось знать: а как это, когда в доме мужчина?.. Но мама Флоры замуж больше не вышла, хотя был археолог, писавший маме стихи, и музыкант, игравший для мамы Шопена, но! Сами стихи и Шопен маме, видимо, нравились больше.

С утра до вечера женщины в их краю резали на веранде салаты – резали, резали, резали, и приезжие дамы спрашивали: у вас гости будут? Хозяйки отрицательно качали головами и резали, резали, резали. А вечером возвращались мужчины, садились за стол и ели, ели, ели. Женщины подавали. А утром опять резали. И соседки их резали. И дочери, подрастая, выходили замуж и тоже резали. И новые отдыхающие, проходя мимо, вежливо спрашивали: гостей ждете? И женщины отрицательно качали головами и смотрели им вслед осуждающе.

А Флора не хотела резать салаты. Флора мечтала выйти замуж, уехать и жить, не обремененной вековыми традициями.

Одна из теток Флоры, тоже в свое время не пожелавшая резать салаты, жила в Питере. Точнее сказать, не в самом Питере, а на каком-то острове – Васильевском. О Питере Флора знала лишь по открыткам тетки: белые ночи, Медный всадник, Невский проспект и маятник Фуко.

Вот этот маятник Фуко особенно волновал Флору: с детства запомнилось, что в Питере есть такой маятник – наглядное доказательство того, что Земля вертится (а в другом месте, – например, где жила Флора, – она стоит). И Флоре хотелось убедиться собственными раскосыми очами, что Земля вертится, движется, а значит, живет! Потому что движение – это жизнь, а Флора была подвижна.

И тетя Гузель звала Флору: приезжай, Флора! Город! Белые ночи! Невский проспект!..

Город поразил Флору. Васильевский остров, правда, оказался Питером, а Астральные колонны – Ростральными, что было, конечно, жаль: Астральные больше бы подошли этому городу. А в булочной Флоре не давали хлеба.

– Хлеба нет! – так и говорили Флоре.

– Как нет? – терялась Флора. – А это что?!

– Это? Это – булки! – отвечали продавщицы.

– А какая разница?! – недоумевала Флора.

– Что значит – какая разница?.. Хлеб – это хлеб, а булка – это булка. Вы что, с луны свалились?!

В кондитерском отделе Флоре не давали сахара.

– Сахара нет.

– А это что?!

– Это? Это – песок!.. – И люди глядели на Флору с большим удивлением.

И Медный всадник ей не понравился. Точнее, не то чтобы не понравился, а так – трепета не ощутила. А вот Собор поблизости ошеломил Флору.

– Что это?! Что это?! – вопрошала всех Флора.

– Что именно? – не понял прохожий.

– Ну, ЭТО!..

Флора с восхищением смотрела на Исаакиевский собор, а прохожий с восхищением смотрел на Флору, чужой неведомой ему красы…

Так они и стояли, ошеломленные красотой, и вскоре прохожий стал ее мужем, хотя Флоре тогда больше понравился Исаакий…

Муж принадлежал другому Богу, щедрому и милостивому, наделявших душой и мужчин, и женщин, но по ошибке, по недоразумению, видимо, этой душой мужа все-таки обделив. Хотя там, у Исаакия, ей показалось…

И маятник Фуко глубоко разочаровал Флору: какой-то шар на веревке, который болтался туда-сюда, что ни в чем, ну совершенно ни в чем не убедило Флору.

Через год она рассталась с мужем. Там же, у Исаакиевского собора.

– Ты куда теперь? – вежливо спросила Флора.

– Да так, – ответил муж.

Все вернулось к исходной точке, и муж стал для Флоры тем, кем и был год назад – прохожим, торопящимся по своим делам, отложенным на год. Муж исчез, ничего не оставив в памяти Флоры, кроме очков, сильно потевших у него на носу, когда он ел свинину.

Флора приняла православие, – она познала, каково это, когда в доме мужчина, и теперь хотела познать, каково это, когда Бог в душе, – и наречена была именем Софьи.

– Я нечаянно пирожок съела, батюшка, – покаялась на исповеди Флора, нарушив пост.

– Как зовут тебя, дитя мое? – спросил батюшка.

– София.

– Ну, так не ешь больше пирожок, Сонечка, – ласково сказал батюшка и отпустил грех.

Флора поступила в Горный институт, хотя ей больше хотелось в Медицинский, но тетушка Гузель, сама медик, отговорила племянницу: зачем тебе это надо, Флора?! Посмотри на меня.

Флора смотрела на Гузель: Гузель выглядела хорошо.

– Через мой труп! – отрезала Гузель.

Гузель прожила свою жизнь, которая ей нравилась не очень, и хотела, чтобы Флора прожила ее мечты, которые ей нравились очень.

И Флора поступила в Горный, ей предстояло в будущем открывать новые породы в недрах земли, в царстве Плутона, владельца несметных сокровищ, и Флоре каждый раз было не по себе, когда она проходила мимо каменной метафоры, где Плутон публично совершал насилие над Прозерпиной, умыкая ее в свое подземное царство, и Прозерпина в смертельной тоске кричала, заломив руки, и никому до этого не было никакого дела.

Значит, Флора училась в Горном. Но пока она постигала науки, тонюсенький плодородный слой земли стал еще тоньше, а драгоценные породы исчезли.

Много чего исчезло. И Флора с лихвой хлебнула, не отодвинув чашу, радость новых перемен, надежд и чаяний.

Жила она на Черной речке, где Пушкина убили, и ей казалось, что люди здесь должны застыть в скорби, опустив глаза долу, а не бегать с авоськами по магазинам, но народ бегал, привыкая ко всему, – привыкла и Флора. А вечерами она глядела в телевизор, где был вечный праздник – фонтаны, яхты на Неве, дирижабли в небе – где, где этот прекрасный Город? – волновалась Флора, выбегала на улицу, смотрела в пустое небо и ей казалось, что до Питера она так и не доехала.

И Флора вспоминала женщин в своем краю, которым Бог не дал души, и были они вполне счастливы, – может, и правда без души жить легче?

И Флора брела к Исаакию, выходила на Набережную, глядела на мрачные стены Петропавловки, облепленные полуголыми телами любителей загара, и шла дальше – такая одинокая и печальная в этом Городе, у которого были свои тайны, свои грехи, но Город, видимо, памятуя печальный опыт жены Лота, не оглядывался в прошлое, где пылали Гоморра и Содом, – «Но все же кончилось хорошо, – говорил Флоре Город. – Безнравственно быть несчастным, если человечество заплатило за твое счастье такую страшную цену!» Но нравственно ли быть счастливым, если человечество заплатило такую страшную цену?! – думала Флора, хотя знала, что и после нее эти вопросы будут неразрешимы, – так зачем же их разрешать? Зачем человечество из века в век портит свой цвет лица «проклятыми вопросами»? А может, пока оно занято этой думой, оно обречено на бездействие и в мире от этого меньше зла – и земля отдыхает, восстанавливая свой плодородный слой и утраченные породы?

Так или иначе, но ясно одно: природа не терпит пустоты, и тут опять возникла тетушка Гузель с письмами, оттеснив горькие мысли Флоры на второй план.

В поисках счастья тетя Гузель уже добралась до земель Лапландии – там и осела. То есть не совсем осела. Древняя мятежная кровь не давала тете Гузель жить с миром в душе покорной женой финского рыбака, стеречь очаг и довольствоваться судьбой – нет. Поначалу была эйфория, конечно, – дом с достатком, синий чистый воздух, лес, лоси шныряют туда-сюда, как коты на Васильевском, потом утомлять даже стало: вчера лось, сегодня лось, завтра лось – олосеешь. А соседний дом за версту, не доскачешь. А там живут холодные, равнодушные к тете Гузель люди. В общем, тетушка с лихвой познала жизнь в золотой клетке – потянуло назад, в Питер: в Питере страсти, в Питере земля горит под ногами, в Питере интересно.

Однако нельзя два раза вступить в одну и ту же реку – и в Питере тоже все было уже не так: и воздух не тот – Гузель задыхалась от гари, и вода не та – желудок давал сбой, и страстей было многовато – больше, чем нужно для одной человеческой жизни.

И тетушка возвращалась назад, к холодным, безучастным к ней людям, но там, через день-другой олосев, вновь собиралась в дорогу, копила деньги, подарки и мчалась на острова отравиться водой и черным дымом Отечества. Так она и жила, тетушка Гузель, полюбив эту свою жизнь на изломе, на надрыве, потому что надо любить свою жизнь – ошибка ее не любить.

Но любить слаще в компании, и тетушка Гузель забросала племянницу письмами: приезжай, Флора, – воздух! природа! лоси!.. И сосед Тейво – кстати, неженатый интересный мужчина! – узрев фотографию Флоры, потерял сон, в общем, не мешкай, племянница, приезжай, не проворонь свое счастье!..

Пришло письмо и от соседа тетушки – Гузель расстаралась. Сосед писал: «Дорогая Флора! Меня зовут Тейво. Мне тридцать пять, рост метр восемьдесят шесть, глаза голубые, волосы светлые – в общем, типичный финн. Я холост, у меня свой дом, свое дело, и я в состоянии обеспечить вашу жизнь и гарантировать вам будущее. Я готов принять вас со всем, что вам дорого и с чем вы не желаете расстаться…»

Письмо «типичного финна» было скорее делового содержания, нежели любовного, но Флора, прочитав его, взволновалась: его одиночество, готовность любить неизвестную Флору и это рыцарское – «я готов принять вас со всем, что вам дорого и с чем вы не желаете расстаться»… Флора задумалась. Расстаться было не с чем – разве что с ошибками.

И Флора, восстановив свой плодородный слой, позвонила тетке.

Сговорились: тетушка прикинется хворой и встречать Флору пойдет Тейво, а Флора узнает его по розе.

Розу Флора узнала сразу – теткин протеже держал ее, словно флаг. И остолбенела, сраженная ее красотой. Роза была совершенна, неправдоподобна, прекрасна! – и Флора, не любившая розы, пошла на ее огонь.

– Это я, – благодарная за розу сказала Флора и протянула к ней руки.

Дальше случилось невообразимое.

Тейво, недолго думая, на глазах изумленной Флоры, уже успевшей полюбить эту розу, вдруг сломал цветок и обломки засунул в карман.

Флора уставилась на финна, не понимая, что бы все это значило?! Может, то, что она не понравилась ему?..

Нет, напротив, финну Флора понравилась. Даже очень понравилась! И розу он не ломал – он просто ее сложил, как складной метр, потому что роза была искусственной и имела чисто прикладное значение: быть опознавательным знаком для любимой, маяком любви, и, отслужив свое, была убрана в карман, тем самым лишенная удовольствия лицезреть помертвевшее от ужаса лицо Флоры и ее окаменевший, как у Прозерпины, крик.

– Ну, как тебе Тейво? – спросила дома Гузель.

– Типичный финн, должно быть, – ответила Флора.

Дом Тейво тоже окружали искусственные елочки, хотя непонятно было, зачем украшать свой двор придуманными елками, если кругом леса, леса и пропасть живых!.. А может, все же неискусственные? – засомневалась однажды Флора, остановившись у одной из них и не решаясь потрогать… Нет, слишком ровная – иголка к иголке! – слишком правильная – ни одного изъяна! – слишком совершенна, чтобы быть настоящей, живой!..

А может, все же…

И Флора потрогала…

Елочка оказалась настоящей.

Но – вышколенной, доведенной педантизмом Тейво до такого совершенства, что казалась неживой.

А Тейво говорил (Гузель переводила):

– Флора, Флёр… Вы и похожи на цветок. Китайскую розу.

– Я не люблю розы! – пугалась Флора, представляя себя в доме финна китайской розой в горшке, причем складном.

– Ну как, Флора? – волновалась Гузель.

Да никак.

– Воздух хороший, – вежливо одобряла природу Флора.

– А Тейво?

А Тейво… Ну что Тейво… Тейво – это всего лишь еще одна ошибка.

– Ну, так не ешь больше пирожок, Сонечка! – сказала себе Флора и стала собираться.

В общем, Флора у финской тетки не задержалась, скоро уехав и не сумев объяснить ей про ту поруганную розу и несчастную елку, намертво вставшую между Флорой и любым сердцу тетки соседом.

– Прощай, елочка, ты ни в чем не виновата, – оглянувшись напоследок, сказала Флора.

И вернулась в Питер.

Она уже не путала хлеб с булкой, сахар с песком, ела мороженое на улице в двадцатиградусный мороз и не прятала свою голову в шапки. Но станцию метро «Черная речка» по-прежнему не любила. И розы тоже.

А любила пионы. Взъерошенные, лохматые пионы – они напоминали Флоре ее жизнь, полную асимметрий, неправильностей, недоразумений, ошибок, несущих в себе очарование и примету живого…

Стрела

Семь лет назад эта женщина, кандидат наук, доцент кафедры Софья Пшеничкина, запустила в свою свекровь (профессора!) чугунной сковородой.

Такова была версия свекрови.

Соня не была с ней знакома (с версией, в смысле).

А дело было так.

Соня, гостя на даче у свекрови, жарила лук на пресловутой сковороде, совершенно не знакомая с анатомией данного предмета, у которого ручка оказалась приставная, на манер ухвата. Как на грех, между ней и Мариной Николаевной шел неприятный обмен мнениями о роли женщины в домашнем хозяйстве, и тут же заодно выяснилось, что Соня неправильно нарезала лук – крупно, кольцами, а надо было мелко (это важно!), и Соня, желая исправить положение дел, схватилась за ручку (приставную!) и прочь от огня…

Ручка осталась в руке Сони, сковородка же вместе с кольцами, согласно законам физики (или чего там еще), полетела по заданной траектории, а Марина Николаевна как раз стояла на пути следования этой сковороды (нет-нет, хвала богу, они не столкнулись – летающий объект приземлился раньше. Но полет-то был!).

Свекровь не снизошла до обсуждения с невесткой данного полета, это было ниже ее достоинства, а Соне и в голову не пришло, что нужно что-то обсуждать: во-первых, Соня сама очумела от прыжка сковородки в сторону и нуждалась в сочувствии, во-вторых, Соня и мысли не допускала, что о ней, доценте, можно подумать, что она умеет швыряться сковородками (да еще в свекровь). В-третьих, если бы Соне и вправду пришло на ум швырнуть в свекровь сковородой, то эта проклятая утварь летела бы по своему воздушному коридору вместе с ручкой. (Ведь невозможно же швырнуть полсковороды!) Логично или нет?

Но при чем здесь логика?

Эта история со временем стала обрастать подробностями и бытовыми излишествами, и все друзья Марины Николаевны, люди интеллигентные и возвышенные, были натурально в шоке и глядели на ничего не подозревавшую Соню огромными от возмущения глазами (Соня даже долгое время думала, что у них такие большие глаза от природы, причем у всех).

В конце концов от Сони стали просто воротить взоры, и Соня рассказывала своей подруге, тоже кандидату (кандидаты часто дружат!), о странном поведении большеглазых знакомых своей свекрови, а Ира, в свою очередь, рассказывала ей про свою свекровь, и вместо того, чтобы говорить, как положено кандидатам, о приставках и суффиксах, они часами трепались о свекровях и обе – умные, образованные, ироничные женщины! – просто тупели на глазах.

Когда Леша женился на Ире, мать в день свадьбы вернула сыну все открытки и письма, написанные им дорогой маме еще в пионерском лагере, что называется, «я возвращаю Ваш портрет…».

И это было начало.

Семейная жизнь грозила перейти в ад, и Ира ушла в науку и обратно не возвращалась. Муж ушел в работу – и тоже… Свекровь осталась одна. Скучно. Хотелось любви, внимания. (Но где же взять, если надо сначала положить, как в сберкассе?)

К услугам оказались соседи.

И там, на лавочке, в лучах солнца Евгения Васильевна с любовью лепила свой идеальный образ: славная такая женщина, добрейшей души человек, а ведь надо же, такое горе…

Милейшая Евгения Васильевна, возможно, и соответствовала бы своему идеальному образу, если бы жизнь сложилась иначе, – если бы другая судьба, другой муж, другая страна, другая невестка… да мало ли… Но не случилось. А тяга к прекрасному осталась.

И образ удавался на славу – соседи обожали ее («а казалось бы, чужие люди!»). Перед своими, понятно, образа не слепишь: какие-то подробности мешают. Например, испечешь пирог, но при этом как-то не так посмотришь на невестку – и все: пирог не зачтен. Обидно, правда? И она несла свой идеальный образ с пирогами соседям, нежась на скамеечке в лучах любви, тепла и сочувствия.

Искренний человек Евгения Васильевна ничего не таила от подруг: и как куском хлеба попрекают, и как волками глядят! – вдохновение так и перло. Дальше – больше. «А что это у вас, Евгения Васильевна, на лбу?..»

Нет, Евгения Васильевна не сказала, что это Ира приложилась, – нет, такого она не говорила, но умному было понятно (а соседи были люди сплошь умные!). В общем, даже синяк на лбу, полученный в результате столкновения с дверью, когда она ночью шла по нужде, сослужил Евгении Васильевне службу и поработал на образ страстотерпицы. Соседи были в ужасе, качали головами – надо же, Леша и Ира!.. А казалось бы, приличные люди!..

И чем больше мучили ее родные – сын и невестка, – тем больше ее любили чужие. Схема была проста. И Евгения Васильевна любовно ее выстраивала.

В конце концов дело дошло до того, что в один прекрасный день одна из особо чувствительных соседок, человек простой и незамысловатый, чья чаша терпения давно переполнилась, подстерегла не чующую беды Иру в подъезде, сцепила на ее шее пальцы и стала душить (стуча при этом головой доцента об стенку):

– Сволочь!.. ты будешь еще издеваться над старухой или нет?!

Недодушенная Ира, едва живая от ужаса, доползла до квартиры и позвонила Леше.

Леша примчался: мама??!

Мама безмолвствовала, как мышь, запершись у себя в комнате, – ничего, мол, не знаю, ведать не ведаю, что они там болтают!..

Леша метался как тигр. Побежал выяснять. Выяснил.

Мама, зачем? Почему? Как тебе не стыдно! Мама? И опять: зачем? почему? Силясь понять – и не по- стигая…

А чего постигать-то… Хотелось любви, сочувствия…

После такого кошмара – конца, тупика! – как ни странно, все наладилось. Ожидаемой свекровью казни не последовало. Напротив, Ира вдруг впервые испытала нечто, очень похожее на чувство вины: ведь свекровь хотела любви, только любви!.. А пути к ней бывают разные… И Ира стала искать слова, а слов она много знала (лингвист! кандидат!) – но все не те, не те, не те…

Соню тронула эта история, и она подумала о своей: а что, если и вправду Марина Николаевна считает, что Соня целилась тогда в нее сковородой?!

И до Сони впервые дошел весь ужас Марины Николаевны – и Соня ужаснулась ее ужасом. И заодно – и ужасом всех большеглазых знакомых свекрови, не таких простых и искренних, чтобы вцепиться в горло Сони, но страдающих из-за нее вот уже семь долгих лет!

И Соня решила, что все, хватит, это неприятное, оскорбительное для обеих недоразумение пора разъяснить.

Марина Николаевна, конечно, выслушала версию невестки. Но, к удивлению Сони, отнеслась к ней совершенно спокойно, без энтузиазма. И даже высказала такую философскую мысль (философ! доктор наук!): мол, правд много, у каждого своя, а истина одна – и та непостижима.

Торжественность этой мысли, причем касательно сковороды, показалась несколько неуместной Соне. К чему бы это? – думала Соня.

И поняла.

Свекровь уже сдружилась со своей версией – сжилась, сроднилась, прикипела к ней сердцем, выстроила отношения с Соней – и все ее добрые знакомые сделали то же самое! – и теперь, что ж, изволь привыкать к новой версии?! И перезванивать знакомым?! Которые тоже, в свою очередь, трудились, выстраивали отношения… И в каком свете теперь, по милости Сони, она должна была перед ними предстать?!

И Соне стало ясно: Марина Николаевна желала мучиться и страдать безвинно. И получать сочувствие на стороне. Где тоже, как знамя, гордо реял ее идеальный образ. И опускать это знамя она не собиралась. И тут уж Соня была бессильна.

Тогда же, семь лет назад, Соня прочла в конце одного рассказа фразу, которая ей очень понравилась: «Какая стрела летит вечно? Стрела, попавшая в цель».

Соня не смогла тогда постичь до конца смысл этой фразы, но магия ее тайны, ее красоты держала Соню в прекрасном напряжении.

И только теперь Соня наконец поняла, что имел в виду великий писатель.

Он имел в виду сковородку, летящую вот уже семь лет в Сонину свекровь.

Камень, ножницы, бумага

Где-то в центре Европы стоит дом, в доме – стол, в столе лежат ножницы – обыкновенные ножницы с пластмассовыми ручками.

Хозяин этих ножниц, звать его Андрей, еще до того, как стать обладателем этого сокровища, приехал однажды в Питер и посетил знакомых художников, своим счастьем радуя глаз.

Причиной его счастья была Таня.

А до Тани причиной его несчастья была Майя. Художники никогда не видели этой Майи, но видели Андрея – и этого было достаточно: Андрей во времена Майи выглядел как человек, у которого все болит. Потому что есть на свете такая любовь, которая гнобит.

Добрые люди пытались было увещевать Андрея.

Но любовь глуха – это все знают.

Любовь слепа – это тоже известно.

Любовь слепа, глуха, то есть любовь – инвалид.

Любовь еще и зла. Значит, злой инвалид.

И этот злой инвалид терзал Андрея, как хроническая болезнь.

Нет, возможно, Майя тоже любила Андрея. Как Набоков бабочек.

А Набоков любил бабочек, это тоже все знают. Он протыкал их иглой, а потом любовался. Такая любовь. (Иногда Саша думала, что она, не любя бабочек и не протыкая их за это иглой, любит их больше, чем Набоков.)

Теперь же, рядом с Таней, Андрей был похож на счастливого человека.

Саша так и сказала ему:

– Андрюша, ты похож на счастливого человека.

А Таня была похожа на утренний цветок. Приветливый и нежный. И всем было понятно, почему Андрей любит Таню. А вот почему Андрей любил Майю – оставалось тайной.

– Поиграем? – сказала гостям маленькая девочка по имени Петрулька. – Камень, ножницы, бумага – раз, два, три!

– Это такая глупая игра, – объяснила Саша.

– Почему глупая? – удивилась Петрулька.

– Извини, – спохватилась Саша.

Гости целый вечер не сводили глаз с Петрульки – так она им нравилась. И Саша сказала Андрею:

– Когда у тебя родится своя Петрулька, ты наконец познаешь самую большую любовь. Ты будешь любить ее больше всех на свете – больше себя, больше Майи и даже больше Тани.

Андрей удивился: он прочел очень много книг о любви (потому что все книги, в конце концов, именно о любви), он прослушал очень много музыки на эту же тему, повидал много картин – все о том же, городов, женщин, встретил наконец Таню… И вот выясняется, что есть еще что-то большее. Новость. Может, даже и хорошая – Андрей думал над этим.

Расставаясь, хозяева дарили гостям подарки. И это выглядело так аппетитно, что Петрульке захотелось тоже отведать, вкусить, так сказать, общей радости, отраженного счастья (самого счастливого счастья на свете!) и что-то подарить.

Но что? Вот в чем вопрос. И Петрулька увидела ножницы. Шикарная вещь! Это как раз то, что обрадует гостей. По крайней мере, Петрульку бы обрадовало. Потому что ей даже трогать их не дозволялось, а хотелось.

И Петрулька молча, торжественно преподнесла Андрею ножницы.

– Что это? – спросил Андрей.

– Видимо, подарок, – смеясь, объяснила Саша.

Андрей удивился, в дверях попытался вернуть Саше ножницы.

– Ты что? – зашептала Саша. – Увидит!.. Нельзя: подарок!

– А что с ними делать?.. – недоумевал Андрей.

– Ну что делают с ножницами!.. Режь что-нибудь!.. камень, ножницы, бумага!..

На улице Андрей поглядел на подарок, поглядел на Таню…

Таня пожала плечами:

– Ну положи их пока в кейс…

А потом были сборы, отъезды… На глаза опять попались ножницы.

– А что с ножницами-то делать? – опять спросил Андрей.

– Ну я не знаю… ну положи их пока в чемодан…

– А зачем?..

– Ну брось…

– Подарок ребенка?

Нет, бросить подарок ребенка было Андрею не по силам. С другой стороны, не везти же их в центр Европы!.. Глупо.

И он повез. В конце концов, ножницы были легкие – выбросить их было бы тяжелей.

Ножницы напоминали о Петрульке. Петрулька – о любви, которая больше всех на свете. И однажды они завели собственную Петрульку…

И он действительно любил ее – больше всех книг, больше себя, больше Майи и даже больше Тани.

А Саше, которая никогда не знала, где в данную минуту находятся в ее квартире оставшиеся четыре пары ножниц (как и все остальные вещи), доставляла удовольствие мысль, что она точно знает, где лежат пятые ножницы.

А у Саши жила баночка с кремом. Баночка здесь ни при чем, но пусть будет. Совершенно бесполезная баночка, подаренная ей пятилетним мальчиком Захаром.

Этот мальчик Захар уже говорит басом, и Саша мечтает, чтобы он женился на Петрульке.

– Женишься на Петрульке, когда она вырастет? – спрашивала Саша. – Я тебя в детстве любила, подарки дарила…

– Тогда женюсь, раз так, – отвечал бас. – Но я тебе тоже подарки дарил.

Это да. Крем, в частности. Дорогой, французский. Взятый без спросу у матери и от всей души подаренный Саше. За любовь. За машинку, купленную Сашей ко дню рождения.

Саша тогда растрогалась, конечно. Но крем был Иркин. Неудобно.

– Возьми обратно, – прошептала она подруге.

– С ума сошла?! – с досадой сказала Ирка (немного жаль было крема). – А вдруг он увидит потом?! Что я ему скажу?

«Крем для жирной кожи», – прочла Саша.

– Возьми, – настаивала она. – Мне он не подходит.

– Это подарок.

– Но что мне делать с ним?

– Да что хочешь, вот навязалась.

С тех пор эта баночка с кремом повидала много городов и весей и стоит на полке, пережив саму себя: срок годности крема давно истек.

– Да выброси ее, в конце концов!.. – говорил Сева. – Соверши поступок.

И Саша решалась. Она бросала крем в мусорный пакет, несла пакет к мусорным бакам, бросала… предварительно вытащив баночку. Шла домой, отмывала, вытирала, ставила на полку.

А, пусть валяется – мешает, что ли. Залог счастья Петрульки. Вещественное доказательство. Улика любви.

– В нашем доме ничего не выбрасывается! – ядовито говорил Сева, разгребая хлам.

Это точно. Потому что Саша по опыту знала: стоит сегодня выбросить какую-нибудь ненужную вещь, как назавтра выясняется, что она позарез нужна. Что сглупил и лишился самой нужной вещи на свете. В то время как другие оставшиеся предметы быта и бытия не нужны точно и тем не менее живут себе и горя не знают, мозоля глаз и трепля нервы.

Например, это китайское бра из рисовой бумаги. В виде игривого розана. Совершенно ненужная вещь – она преследует Сашу всю жизнь. Отделаться от нее было невозможно – Саша пыталась. Она теряла розан, забывала на старых квартирах – тщетно: какой-нибудь расстаравшийся дурак доставлял его Саше в целости и сохранности – вот, вы забыли… Большое спасибо.

А ведь столько ценных вещей почило, кануло в Лету, провалилось сквозь землю! – а этот розан бессмертен.

Дело в том, что это был не совсем Сашин розан… это был чужой розан. Живший у Саши исключительно для того, чтобы ее мучить.

Куплен он был для Киры Ивановны, бывшей свекрови Саши, к светлому дню 8 Марта: Кира Ивановна обожала бра, светильники, свечи – все горело в ее доме, светилось, как победа света над тьмой.

О, Кира Ивановна!.. Коварна, опасна, неотразима!.. Вечная челка, высокие каблуки, вечно в движении! – клетки делятся прямо на глазах. Как у растущего организма.

Саше нравилась Кира Ивановна. Кире Ивановне нравилась Саша. Но между ними стоял Гарик. А Гарику нравились обе женщины, похожие друг на друга, – и это было фатально.

В общем, Саша приготовилась дарить свекрови розан. Кира Ивановна приготовила невестке камень… два камня: один, аметист, стоял на полке, другой, булыжник, был за пазухой.

Саша вручила Кире Ивановне розан, Кира Ивановна вручила аметист. Начало было хорошее. Потом, когда сели пить чай, Кира Ивановна вынула из-за пазухи булыжник и – запустила им в Сашу.

Фарисеи отдыхают.

Саша, поблагодарив за чай, поторопилась к выходу. Забыв про аметист, разумеется. Кира Ивановна мчалась следом – вернуть назад Сашин розан и все такое прочее! – жизнь кипела в ней, клетки делились на глазах.

Так Саша осталась с розаном на полке, а Кира Ивановна – с камнем в душе.

А вы говорите: выброси розан! Не так все просто, не так все просто…

Розан напоминал о камне Киры Ивановны, который, по правде сказать, Саше давно уже хотелось снять с ее души, отбросить вон, сказать слова… и в поисках этих слов шло время, и вина настаивалась, крепчала, набирая цвет.

Камень, ножницы, бумага…

– Ну уж чего-чего, а бумаги в нашем доме хватает… – вздыхал Сева. – Кроме бумажных денег.

Сева жил в воображаемом мире: он рисовал акварели, и ему это нравилось.

Сева рисовал женщин, будто выбирал: эта? Нет, не эта. Может, эта? И не эта. А может, та?..

Ах, не эта, и не эта, и не та.

И тут явилась Саша с розаном и, указав на себя, твердо сказала:

– Эта!

А потом появилась Петрулька, и они оба закричали: эта! эта! эта!

И Сева поехал в Европу менять свои бумажные картинки на бумажные деньги, и это был неравноценный обмен, потому что бумажные деньги быстро испарялись, а бумажные картинки жили вечно, но без него, Севы, выдумавшего их.

Там, в Европе, Сева повстречал сколопендру Леву и писателя Мишу.

Сколопендра Лева занимался тем, что всю жизнь копил бумажные деньги, и ему это нравилось. Сколопендра Лева любил бумажные деньги больше всего на свете. Такая любовь. И поэтому он взял у Севы бумажные картинки, а бумажные деньги не дал: ну любил он их! С любимыми не расставайтесь. И Севу надул.

Надутый Сева сидел в центре Европы (на Мишином, значит, диване) и думал думу. В душе горел след сколопендры.

А Миша занимался тем, что всю жизнь копил слова и складывал их на бумаге, и ему это нравилось. Потому что больше всего на свете Миша любил слова.

А у Миши был сын Андрей, любивший больше всего на свете Майю. И об этом была печаль.

А теперь читай все сначала. До Захара и баночки с кремом. И снова быстро сюда – к Майе с бабочкой на булавке.

…Где-то в центре Нью-Йорка живет Майя и хранит письмо, давно потерявшее свою актуальность и смысл. В этом письме Андрей любит Майю и собирается вот-вот приехать – какая Таня, при чем здесь Таня?! Вот бумага, вот документ. Срок годности его давно истек, правда, в письме есть дата. Но Майя плохо видит. (Любовь слепа!) И плохо слышит. (Любовь глуха!) И зачем-то хранит это вещественное доказательство, эту улику любви. И ждет. Чтобы протыкать бабочку иглой. (Любовь зла!)

А бабочка улетела.

Ура.

…А потом придет письмо от Миши.

И Сева с Сашей прочтут, что у них декабрь (а у вас?), что на дворе расцвели розы и немецкая версия японской сакуры (к чему бы это?), что, возможно, весной он приедет в Питер, хотя не уверен, нужно ли это делать («ибо наука жить – это наука забывать»), что Андрюша с Таней велят кланяться, что у них все хорошо и их малышка прелестна, и что теперь, когда все позади и сбылось все, о чем мечтал он, грешный, для сына, не дают покоя мысли о Майе, и что именно тайна любви его сына к ней – его верность, ответственность, преданность («в общем, все то, с чем его отец всегда был знаком лишь отчасти!») – вызывала помимо печали нечто еще…

И эта фраза, зацепившись за розы, распустившиеся в декабре, и немецкую версию японской сакуры, сделавшей то же самое, – растревожит наши неокрепшие умы и сердца…

Камень, ножницы, бумага…

Но для чего все это?.. И зачем?.. И стоят ли эти вещи того, чтобы о них писать? И давать им, ненужным, еще и вечную жизнь? Бессмертную, как добро, зло и наша вина?

Цветочек аленький

Аленьке всегда хотелось говорить о возвышенном, о прекрасном – об искусстве там, о любви, но люди вели себя по отношению к ней недобропорядочно: как только новые знакомые узнавали, что Аленька – зубной врач, они тут же бросались рассказывать ей о своих поганых зубах – ну не свинство?

Потому что зубы интересовали Аленьку как раз-таки меньше всего (даже на работе): свои были в порядке, а чужие – так и шут с ними, сизифов труд. Впрочем, если за очень дорого…

Друзьям – задаром. За дружбу. Открой рот! Шире. Да не глаза, – а рот! Не дрожи, я сделаю тебе наркоз. (Ой, наркоз – это больно, Аленька, а нельзя ли?..) Нельзя. Раскрой рот и не морочь мне голову. Кстати!.. Представь, я вчера объяснилась своему педику в любви!.. (В каком смысле – педику?) Ну педиатру, я же рассказывала тебе о нем! (А, ну-ну!) Представляешь, я говорю ему: доктор, если б вы только могли себе вообразить – какой восхитительный роман был у меня с вами!.. (А он?) Да-а?! – говорит. – А почему же я ничего об этом не знал? А я отвечаю: а зачем? Зачем вам было знать? Какое отношение имеете вы к моему роману? Вы бы только все испортили!.. Так, ты откроешь сегодня рот или нет? (Господи, да я давно уже открыла его, слушая тебя!) А знаешь, кто вчера здесь сидел, в этом кресле?

Догадаться нетрудно: какая-нибудь театральная знаменитость. У Аленьки слабость к людям искусства. Комплекс гримерши.

В юности туманной Аленька работала гримером в театре, соперничала с Творцом, корректировала его работу, не церемонясь с Автором, и была особой приближенной ко всем тайнам Мельпомены. А тайн было много, нужно было их скрывать.

Актеры любили Аленьку, они с удовольствием доверяли ей и свои сердечные тайны, и тайны лица: они думали, глядя на Аленьку, что станут такими же красивыми, как она, – увы. Потому что Аленькина красота была делом не рук человеческих…

Но с Творцом у Аленьки были свои счеты. Творец ей дал божественную головку, скажем прямо, ангельский лик, но… Природа ревнива, природа не терпит совершенства у смертных – и Аленька прихрамывала на одну ножку, как знаменитая фаворитка Луиза де Лавальер, что, впрочем, как и королевской любовнице, не мешало Аленьке догонять свое счастье и разбивать в пух и прах мужские сердца. Напротив, эта чуть не поспевающая за ней ножка придавала всей красоте Аленьки – казавшейся людям недоступной, театральной, ряженой, надуманной! – какую-то… человечность, трогательную беззащитность, перед чем никогда не могут устоять настоящие мужчины.

Там, в гримерной, и началась эта клятая дружба с Лялей.

Ляля была актрисой. Точнее сказать, Ляля работала в театре актрисой. Без патетики. Потому что призвание у Ляли было другое. Но она совмещала. Красавицей не была, но могла притвориться. И это была ее любимая роль. Мужчин было много, Ляля была зла до любви, за кулисами страсти кипели пуще, чем на сцене, – как котлы в аду, чад шел адский, сатанинский.

Юность прошли вместе, бои за любовь велись ожесточенные, поражений не знали: репетиции, спектакли, гастроли, романы – веселая была юность, греховная, есть, есть, что вспомнить… и хорошо бы даже что-то забыть. Но увы…

Одного из мужей Ляля увела из семейного дома прямо в домашних тапочках – как козу на веревочке. Козла то есть. Дернула – и пошел, дзинь-дзинь колокольчиком. И даже не оглянулся назад – на люльку с малюткой.

Мамочка малютки тоже не оглянулась. А может, и оглянулась… Но что-то – что? – было больше, раз она смогла пройти мимо колыбельки – туда, в ванную, взять полотенце и, недолго думая, свести счеты с жизнью, не пожалев при этом ни себя, ни малютки. (А кто покормит? а кто погладит?) И не стоил этого ни Козел тот, ни тем более Ляля – никто не стоил.

Самоубийца горела в аду, Ляля с Козлом в любовной страсти, малютка в жару – где-то в деревне, у бабки, подальше от глаз. А Аленька…

Аленька ушла из театра. Просто ушла, и все. Но не из Лялиной жизни: от Ляли можно было сбежать только на тот свет.

Однако на тот свет Аленька не собиралась, а собиралась в мединститут. Почему в мединститут? Потому. Стечение обстоятельств.

Пациенты любили Аленьку: красота завораживала, действовала, как наркоз. Пломбы ставила лихо – на раз. На два – они вылетали, но на Аленьку не сердились: приятно было увидеть ее еще раз. И еще.

Доченька подрастала, и новые знакомые Аленьки неизменно дивились: неужели это ваша дочь? Когда же вы ее родили? И Аленька скромно отвечала: в детстве, я все успела сделать в детстве.

Доченька все больше проявляла склонности к созерцанию жизни, нежели к упорному труду, который ей был тошен, надо было кормить этого созерцателя, рассчитывая только на себя. И на пациентов, разумеется. Жизнь призывала к жесткости, было не до сантиментов. Аленька наловчилась в магазинах вставать первой у прилавка, минуя толпу – куда?! – злобно кричала ей очередь, и Аленька высокомерно отвечала: я – инвалид! Очередь, оторопев, круглыми глазами глядела на этого инвалида – с внешностью кинозвезды! – и долго еще приходила в себя, вдыхая ароматы дорогих духов и забыв о колбасе.

Дома сохранялся любезный ее сердцу художественный беспорядок, напоминающий одновременно и гримерную, и костюмерную: Аленька не боролась с бытом. Зачем? – говорила она. – Я и так знаю, что он меня победит и убьет.

Там, среди зеркал и разбросанных книг, клубков и воздушных лент, она предавалась мечтам, а мечтания, как известно, располагают к полноте, и Аленька садилась на диету.

Намечтавшись, она бросалась ловить такси, опаздывая на работу, где ждали ее, увы, не герои грез, а пациенты с осточертевшими пульпитами.

Весь театр шлялся к Аленьке починять свои зубы, а заодно и посплетничать, и Аленька познала на себе: театр – это жизнь, от него не уйти.

Шлялась и Ляля, терзая ее своей дружбой, страстями, Ляля по-прежнему жила быстро, ненасытно, словно догадываясь, что век ей отпущен недолгий…

Умирала Ляля медленно, мучительно, ненавидя свою смерть и проклиная жизнь – единственное, кого она любила и кому была верна, и которая теперь уходила от нее, уходила долго, терзая своим уходом, как жестокий любовник, – ах, уходи, уходи уже!.. нет, постой, может, еще не все?.. Как медленно ты уходишь, как скоры твои шаги…

Ляля умерла.

Аленька порылась в ящичках, собрала все свои старые коробочки – грим, кисточки, щеточки и прочие причиндалы, словно специально сбереженные для этого, когда-то далекого и непостижимого дня, и отправилась в театр, на последнее свидание с Лялей.

Она взглянула на свою подругу – Смерть не пощадила ее. Господи, подумала Аленька, сколько же раз, бывало, она гримировала это когда-то живое, жадное до жизни лицо! – и вот скажи тогда Ляльке: а знаешь, подруга, я ведь тебя и в гробу буду гримировать! – что было бы? Отшатнулась бы Ляля? Отпустила на волю? Прокляла? Обняла?..

Аленька разложила кисточки, краски, вдохнула: что ж, она не раз тягалась с Творцом, потягается теперь и со Смертью. Ну что, Лялька, твоя последняя воля, твоя последняя роль – какой уйдешь?.. Манон? Земфирой? Птицей сирин?.. Или просто – Лялей? Впервые – Лялей? Порочной, лживой, грешной – какою ты была?.. (Ах, ну давай, Аленька, потрудись, котик, все-таки сегодня мой последний бенефис и кругом столько мужчин – свиньи, конечно! – но ты постарайся, милая, во имя нашей старой дружбы, тебе зачтется, подружка!)

…Ляля лежала в гробу, сияя последней красотой, грешная, неправедная… Любимая.

– Закрой рот! – с ненавистью говорит Аленька, швыряя в лоток инструменты. – Не буду я больше сегодня чинить ваши проклятые зубы! – И Аленька всхлипывает. – Я Ляльку вспомнила…

Аленька идет по улице – вся в шарфах, как Айседора Дункан, и в слезах, как скорбящий ангел, слезкам тесно в ее просторных глазах…

– Независимость, – говорит Аленька, – это огро-омная дверь в Одиночество. Парадный вход. – И Аленька высоко поднимает свои по-детски пухлые ручки, показывая, какая больша-ая и стра-ашная эта дверь.

Прохожие мужчины оглядываются на Аленьку, цветочек аленький, самый красивый в колдовском саду, да не про них, грешных, не про них, суетных… А впрочем…

– Как я выгляжу? – спохватывается Аленька.

Великолепно, Аленька! Вытрем слезки, тебе ли печалиться?! Несовершенен лик жизни, но мы же профессионалы, Аленька!..

Парадный вход подождет.

Эрин нос

Нос в молодости был меньше. Это он потом вырос. Не веришь?

(Нет, разумеется.)

– Верю.

А прическа была самая модная тогда в Одессе – «кружка пива» называлась: белые-белые кудряшки вокруг головы!.. – очень красиво, кстати. Нос был меньше. А перед спектаклем она вообще стягивала его липучкой, и из зрительного зала он мог показаться даже курносым!..

О, курносый нос! Счастье иметь курносый нос. Эра обожает чужие курносые носы и ненавидит свой собственный – шикарный греческий нос, доставшийся ей по наследству от бабушки Смарагды.

…Юная Смарагда сидела на дереве и ела яблоко – прелестная картинка, вечный сюжет. Бравый молодец, ехавший на коне, был сражен райским видением и, не сдюжив с чувством, украл Смарагду – прямо с дерева. Яблоко оба доели уже по дороге.

Ну а дальше известно: с неба на землю.

А на земле как на земле: войны, революции – большой непорядок на земле.

Рожала в муках – все как по писаному. Родила двух революционеров и одного контрреволюционера.

Один революционер был так знаменит, что именем его впоследствии были названы улицы и кинотеатры. Штурмовал Зимний. Потом, когда выяснилось, что Зимний, кроме Эйзенштейна, никто не штурмовал, – возникли, конечно, вопросы. Но это потом.

Второй революционер – революционерка. Подпольная кличка – Барышня Зиночка. Беззаветная преданность революции, и сам Анри Барбюс ей что-то говорил. Единственное темное пятно в ее биографии – влюбленность в юнкера Сережу. Отреклась. Вырвала из сердца. Сначала вырвала любовь, потом здоровый зуб. Но здоровый зуб – это уже когда умер Ленин: чтобы физической болью заглушить боль душевную. Такие были люди. И не надо смеяться.

Муж не оставил в сердце барышни Зиночки следа (там – вопреки и несмотря на! – пожизненно пребывал юнкер), но оставил след в ГУЛАГе и Советской энциклопедии.

Судьбы брата-контрреволюционера и юнкера Сережи вписались в общую судьбу всех контрреволюционеров и юнкеров, не став счастливым исключением из общего правила.

Вот что вышло из яблочка Смарагды.

Эра страдала все детство, вынужденная откликаться на Эпоху, и в восемнадцать лет она сменила имя, став Наташей (намек на Ростову!).

– Я не рассказывала тебе про свой роман с Андрюшей?.. Нет?.. О! это была большая любовь. Я тогда еще работала в театре…

Из всей ее актерской жизни Эре пригодилась лишь одна премудрость, одна реплика, которой впоследствии она щеголяла в телевизионной среде: главный герой не умирает в начале фильма! И даже в середине.

И когда в кинозале шел рабочий просмотр и непосвященные рядом волновались за героя красавца Редфорда, окруженного станом врагов, Эра компетентно говорила:

– Не волнуйтесь, девочки, герой не умирает в начале фильма, а Редфорд не может быть не героем.

И действительно: Редфорд с честью выходил из боя, оставаясь цел и невредим, и публика облегченно вздыхала, радуясь и за Редфорда, и за незыблемость законов искусства.

Виктор был Редфордом Эриной жизни. И когда он вдруг умер, с Эрой случился столбняк: одно из двух, думала она, или фильм моей жизни уже кончился, или Виктор не был в нем главным героем.

Оказалось третье: жизнь длиннее одной любви.

А любви было много.

– Я не рассказывала тебе про свой роман с Вадимом?

«Сто раз!»

– Нет?! О-о!.. Это была большая любовь.

А другой и не было. У Эры всегда любовь была только большая, и никогда – никогда! – не было маленькой любви.

– А нос был меньше. Не веришь?

Не верю. Смотрю – и не верю. Вот привязалась. Ну зачем, спрашивается, тебе надо, чтобы я верила?! Что мне твой нос, когда нет звонка!..

– Это молодость! – мечтательно вздыхает Эра. – О, молодость, молодость – это прекрасно!..

(Видимо, имеются в виду этот озноб и тошнота, подступающая к горлу в ожидании звонка, – а что же еще?)

Другая премудрость Эры заключалась в фразе – «молодость пройдет быстро».

– Молодость пройдет быстро! – пугала нас Эра.

В свое время этой новостью с ней поделились другие старшие товарищи, которых тоже, в свою очередь, остерегали. Но кто им поверил?! Кой черт быстро, когда даже время до обеденного перерыва, до сладких пончиков, тянется бесконечно!.. Старость за горами!

– Слушай, я тебе не рассказывала про эту идиотку Левандовскую?! Нет?! Видеть ее не могу. Представляешь, стоим мы как-то на лестнице – я, Ларка, еще кто-то, неважно, – стоим, значит, о кавалерах треплемся (юные, хорошенькие, курносые!), а тут летит эта сумасшедшая (двадцать лет прошло, а простить не могу!), видит нас и орет: ой, девочки, выручайте, у меня запись срывается – массовку не привезли! – а мне на переднем плане нужно три женских изможденных лица!.. – Эра следит за эффектом. – Как тебе это нравится?! Нет, ты представляешь, какая гадина!.. Три женских изможденных лица!.. Это про наши-то – юные прекрасные лица!..

– И что вы ответили?

– Что, что… с лестницы спустили мерзавку.

Белые кудряшки по-прежнему пенятся вокруг ее головы, а из-под них торжественно выступает фамильный греческий нос… Который в молодости был меньше (по крайней мере, на этом теперь можно настаивать).

Третья новость, которой уже под занавес поделилась Эра, стала сенсацией.

– Я открою вам страшную тайну: жить в пятьдесят гораздо интересней, чем в двадцать!..

Вот это сюрприз. А вы же говорили: молодость, молодость!..

– Мало ли что я говорила!.. Это кокетство. Заговор стариков. Мне тоже так говорили – о-о, старые обманщики, кривобокие лгуньи! – обманули, все обманули.

Ну уж…

– Честное слово! А что молодость?.. Одна любовь на уме. То первая любовь, то последняя!.. Тоска. И это вечное – позвонит, не позвонит? – даже противно вспомнить. Нет, может, конечно, я что-то и забыла…

Это несомненно. Да разве ж интересно жить без любви?

– Очень интересно.

Да что есть лучше любви?!

– Все.

И Эра заводит глаза.

– Все: звезды, галактики, судьбы, ты, он, она, эта идиотка Левандовская и даже мой нос!..

С ума сошла. Видимо, это возрастное.

Да, возраст, пора. Пора на заслуженный отдых. И Эра собралась не медля.

– Молодость пройдет быстро! – в последний раз напугала нас она и ушла на пенсию пересчитывать звезды.

Молодость пройдет быстро…

Глупости. Молодость длится вечно – то первая любовь, то последняя, то опять первая!.. Старость по-прежнему за горами. А гора, как известно, не идет к Магомету, а Магомет к ней и не собирается.

И молодость и вправду длилась вечно…

Пока однажды…

Пока однажды в зеркале я не увидала свой нос и мне не захотелось, как честному человеку, дать Эре срочную телеграмму: «ВЕРЮ! ВЕРЮ! ВЕРЮ!»

Дождь из кошек и собак

Лик и манеры у Ксении – инопланетянки, выброшенной на Землю в результате крушения корабля и так и не пришедшей в себя. Глаза удивленные, орехового цвета. Выражение лица – «где я?» – не покидает Ксению даже дома. Вид спросонья, Ксения как будто еще досматривает сны и удивляется вашему появлению в них. А может, огорчается. Рот у Ксюши по-детски припухший, обиженный. Рост высокий, нетипичный среди среднего типичного. Движения замедленные, координация как у гения.

– Ксюша, направо. Направо!.. Где правая сторона?

– Вот. – Пошатавшись из стороны в сторону, Ксения послушно, но неуверенно вытягивает руку и смотрит на вас.

– Умница. Иди.

И Ксения идет. Куда? Ах, кабы знать.

Мир для Ксюши – враждебный лабиринт. Нужно пройти много улиц, перепутать их, сесть не в тот троллейбус, вернуться назад и вновь, от печки, двинуться в путь, проехать свою остановку, заметаться взад-вперед, выйдя не там, и поднять свои ореховые глаза к небу, словно ища в небесах инопланетный корабль, посланный ей во спасение соотечественниками.

– Гос-по-ди, на-важ-де-ни-е…

Ксения говорит медленно, плавно, врастяжку, по слогам, словно буквы вспоминает. Начинает говорить и обрывается на полуслове, вдруг говорить передумав. Или сбившись на новую мысль. Дума напряженно застывает восклицательным знаком на переносице. При этом лицо ее, сопереживая чувствам мысли, движется, меняется, живет. Когда особо лень говорить, а говорить надо, Ксения морщится и объясняется метафорами, чтобы было быстрее и понятнее. Например:

– Дождь из ко-шек и со-бак…

Это дословный перевод с английского – «дождь как из ведра». Для Ксюши это означает тоску, беспросветность, утрату смысла жизни, нелюбовь – в общем, дождь из кошек и собак.

Ксения может, собираясь на работу (Ксения преподает английский в синагоге), надеть пальто, сапоги, потом что-то вспомнить, вернуться в комнату, тут же забыть и – рухнуть в сапогах на диван, впав в летаргию. Жаждущие английских знаний иудеи напрасно ждут Ксюшу и молят Бога ниспослать им терпения. Само собой, что когда Ксения идет на Киевский вокзал встречать сестру Арину, то Арине суждено тащиться с вещами по перрону одной, пока Ксения сладко спит в зале ожидания. «Прибыл поезд сообщением…» – снится, говорит себе во сне Ксения.

Это просто счастье, что судьба посылает ей навстречу деловых, энергичных людей, которые, правда, теряют из-за нее покой, вес, семью, состояние, но их заматеревшие в буднях души щемит при мысли, что Ксения упадет с балкона, забудет выключить газ, пойдет на красный свет. Так тревожится сердце, когда переходят дорогу слепые.

Второе счастье – это то, что сын Андрюша пошел не в Ксению: иначе бы они оба уже сгинули со свету.

– Из них двоих мама – Андрюша, – говорят знакомые.

Выспавшись, Ксюша испуганно мечется по перрону, пытливо высматривая среди поездов сестру Арину. Арина околачивается в подъезде дома – немного, часа три – и задирает глаза (ореховые!) к небу, словно выискивая там Ксюшу. Ксюша сваливается с небес, и радости сестер нет границ, как и всепрощению: любви больше, чем обид. Это – генетическое.

Ксюша родилась в необыкновенной семье, где отец со сказочным именем Гай и мать, Елена Прекрасная, прожили свою жизнь, гуляя по парку за руки. Самодостаточность их любви была столь совершенной, что никакие социальные и исторические катаклизмы не нарушали их мир и лад. В доме не летали масленки и солонки (о, эти известные скандалы в благородных семействах!), в доме звучала изящная русская и английская речь, под стать им были картины на стенах, открытые книги на полках… Обеды в гостиной (не на кухне!). Источником душевных переживаний в семье были проблемы и чувства героев Шекспира, Достоевского, Грэма Грина. Бесшумное детство дочерей не угрожало замкнутости и уединенности их любви. В самые тяжелые минуты детства младшая, Ксения, имела, правда, манеру забираться в шкаф, но и там она никому не мешала.

Дочери росли на книгах и личном примере: перед ними был живой образец высоких чувств и человеческих взаимоотношений – чего ж еще? Смотри, учись и будешь счастлив. Сестры смотрели, учились, с детства приняв как непреложность эту самоуглубленность любви своих родителей, уважали ее, почитали, но!.. Жизнь свою собирались прожить совсем иначе. Как? Иначе. Было подозрение, что жизнь сложнее. Не может быть, чтобы все было так просто. Не может быть.

Сестры не дружили в детстве. Более того, старшая, Арина, могла даже позволить себе резкости по отношению к младшей, типа того: «У-у-у, толстая!..» Это было горько, и Ксения, беззвучно плача, лезла в свой черный, как горе, шкаф.

Дети выросли незаметно: Гай и Елена Прекрасная сначала удивились, а потом пошли гулять по парку за руки. И Ксения уехала в Москву – иняз, московское общежитие с раскованными нравами, русский сленг вперемешку с английским, смесь молодой дури и интеллектуальной порчи, ядовитые умные подружки, столичнее столичных, тонкое злословие – Ксения и там оставалась инопланетянкой с изумленными глазами.

Однажды из ее родного города приехала погостить некая Саша – знакомая ее школьной подруги. Саша была в сиреневом капоре, до смерти насмешив всех ехидных подруг этим самым капором и капроновыми перчаточками в тридцатиградусный мороз. Гостья, бросив вещи посреди комнаты, тут же поперлась на Патриаршие пруды. Зачем? Затем, что Ахмадулина сказала: «Туманны Патриаршие пруды…»

…И какой-то ненужной, лишней, чужой виной, принятой на себя, останется в памяти Ксении тот короткий миг, когда Саша, выйдя на время из комнаты и тут же вернувшись, застанет давящихся от смеха общежитских подруг, по очереди примеряющих ее сиреневый капор, из которого выпадет эта самодельная дурацкая картонка…

Ксении не мешал капор, ей мешали подруги, и осадок от несостоявшейся тогда дружбы останется…

Дань московским причудам, модам и нравам была отдана и Ксенией, но лениво, без азарта. Были встречи, романы – без участия в них сердца, но с участием беспокойного ума. Люди вокруг были новы, любопытны, все до единого оригиналы – других не держали. Заскоки и выходки каждого смаковались, цитировались, и чем страннее, безбожнее были поступки – тем оригинальнее, столичнее числился персонаж. И, глядя на них, непонятно было, как они все ухитрились в своих захолустьях, среди груш, гусок и мохеровых беретов, вырасти такими сложными, изломанными, но еще непонятнее было, как они потом туда такими вернутся!.. Публика была, конечно, ядовита, но ведь судьба-то, как известно, еще ядовитей.

И она отторгала их от себя. Москвичи не шутя верили, что в их городе, например, продаются надувные резиновые лодки, потому что они, москвичи, неизмеримо лучше, красивее и талантливее, чем, скажем, жители города Орла, где этих самых лодок и всего остального и в помине нет. Но орловцы (воронежцы, суздальцы, псковитяне) продолжали неистово штурмовать несдающийся город-герой, борясь за него, как за жизнь, и цепляясь мертвой хваткой за его надувные спасательные ладьи.

Среди штурмовщиков были и дворник Вера с вечной усмешкой Джоконды, и Алена – маленький очаровательный хищный зверек. В ее детском, по-мальчишески остриженном затылке и в маленьких, по-детски пухлых ладошках, трогательных и беззащитных с виду, таилась бездна загадочного и притягательного коварства. В салоне дворника Веры бывали и москвичи: звенящая связками браслетов и бус Эльза и Микки, похожий на мягкую резиновую немецкую игрушку. У Микки были самые что ни на есть серьезные намерения насчет Ксении – и Ксения думала.

Микки слыл умницей, однако нес, на взгляд Капора, совершенную чушь. Но чушь была столичная, в чем Капор не рубил. Саша-Капор напряженно слушала Микки, стараясь усечь, и, когда тот уходил, очень серьезно спрашивала:

– Ксения, ты любишь Микки?

И торжественность этого вопроса была так неуместна в этой атмосфере розыгрышей и мистификаций, что все просто давились от смеха.

Был еще один дворник. Представьте: шесть утра, вы выходите на улицу, поспешая в присутствие, а навстречу вам – Мирей Матье с кайлом в руках. Согласитесь, впечатляет. Нрав ее был бесхитростный, добрый, жизнелюбивый, аппетит отменный: после рубки льда она возвращалась домой румяная, распрекрасная, пахнущая бельем, высушенным на морозе, с коробкой торта в руках – она садилась, разрезала торт на ломти и алчно пожирала их, откусывая своим красивым, эстрадным, малиновым ртом. Торт съедался в один присест – до картонного основания.

И ей было хорошо.

Потом – плохо.

Она ложилась на диван и стонала:

– Вот тот, последний кусочек, явно был лишним.

Хотя лишними были последние пять.

Мирей числилась в ЖЭКе на хорошем счету, она регулярно получала грамоты «Лучший по профессии» и гордо сообщала об этом в салоне дворника Веры, потешая этим всю свою смешливую компанию.

Надо сказать, что Мирей увлекались известные люди Москвы и отечества, и именно их молитвами она вскоре оказалась в МГУ на философском факультете. На кой черт ей это было надо и что она там делала – неизвестно, но и после окончания университета Мирей продолжала работать дворником. И в этом, пожалуй, была все же истинная философия, и Мирей была действительно философом.

В любой общности людей – группа, компания, комната – сразу вступают в действие законы микромира. Все роли – драмы, фарса, водевиля – распределяются мгновенно. И будет явление Шута, Злодея, Жертвы, Соглядатая, Толпы… И конечно, Героя.

Герой – Братищев. Умный, странный, красивый.

Героиня, бесспорно, Ксения. Умная, странная, красивая.

Роман был весь из себя туманный, неясный, и в самом разгаре его неожиданно выяснилось, что Братищев расписан с Эльзой, конечно же, знавшей об их романе. Или – повести. Точнее – новелле. (До романа не дотянули.)

Это известие было пикантно, экстравагантно, выдержано в стиле и духе всей честной компании. Переживать из-за этого было бы дурным тоном. Наоборот, были новые, чужие, диковатые игры…

И была поездка с Братищевым к его родственникам под именем Эльза… И был деревянный дом, пахнущий сеном и березовыми вениками…

И был сливовый, розовый, торжественный поутру сад…

И были прозрачные, серебряные сны на берегу лесного ясного озера…

– Смотрите, Эльза уже встала!.. Эльза!

Ксения досматривала сны.

– Эльза!.. Не слышит. Эльза!..

Ксюша не откликалась.

– Эльза! Эльза! – И как-то странно, чужеродно и водевильно звучало это имя на сонном берегу лесного озера – Ксюша вздрагивала, вспоминала и пугалась.

– Эльза!

– А!.. Да! Да, это я!..

Отомстила ли она Эльзе или Эльза ей? Забрала ли Ксюша у нее эти серебряные рассветы или, наоборот, подарила ей и этим рассветам свои ореховые глаза – сказать было трудно. Да и неважно. Важно было то, что Братищев, идущий за ней к этому озеру, был совершенно лишним, нарушавшим целостность и законченность утра, и Ксения болезненно морщилась, отворачивалась, отсекая его, как Роден.

Родственники дивились странной жене Братищева, пожимали плечами, ну и пусть, недобро усмехалась Ксения, пусть они думают, что у Братищева жена чокнутая. Но на прощанье, когда спектакль был уже на исходе и можно было опускать занавес, поаплодировав приме, Ксения, прощаясь с родными Братищева, вдруг сказала:

– А я не Эльза.

И пошла.

Братищев шел сзади, в поезде они ехали молча, а в Москве разошлись, не попрощавшись и не оглянувшись. И встречаясь потом с Эльзой, не подозревавшей (или – все же подозревавшей?) о «своей» поездке к родственникам мужа, Ксения не испытывала ничего, кроме равнодушия. Это была ее новелла, ее главная роль, и больше женских ролей в этом произведении не было. Так, массовка, «карета подана».

Случай этот широко обсуждался в салоне дворника Веры – без участия Ксении: Ксюша лежала на своей кровати не вставая, словно придавленная тем черным шкафом из детства, и когда одеяло сползало на пол, Ксения зябла и в отчаянии думала: одеяло упало… что же теперь делать?..

Микки пережил Ксюшину новеллу неожиданно для всех тяжело, как будто он был не столичной штучкой, а каким-нибудь провинциалом, напялившим на себя сиреневый капор. Подруги же наслаждались шармом ситуации, внимательно следили за поведением Эльзы, бесстрашно и чисто глядя в ее непроницаемые глаза, жадно питаясь энергией распада чужой взорвавшейся любви.

Как-то поутру в общежитскую комнату, где почивали спящие красавицы, которых давно уже дожидались на лекциях, вошел мужчина – очень высокий, очень красивый, какой-то весь из себя герой из западного фильма о любви, – сел на кровать спящей Ксении и поцеловал ее в голову.

Ксения открыла глаза, медленно отделяя сон от реальности, приподнялась, плавно обвила руками его плечи, прижалась щекой и улыбнулась, словно наконец очнувшись от долгого сна, кошмара, неразберихи. «Боже!.. Какой у Ксении любовник!» – приоткрыв по глазу, ахнули подруги.

Это был Гай.

Вскоре Ксюша вернулась в пенаты, оставив позади и институт, и долгие надежды, и странные чужие игры с терпким привкусом сливовых косточек… Сестры, равнодушные друг к другу в детстве, вдруг нежно полюбили друг друга теперь. Похожие и взволнованные этой похожестью, они бродили по родному городу вдвоем, как Гай и Елена, – похожие друг на друга и не похожие на других, принимавших их за приезжих. И это будет крест: всегда и везде быть чужими, нездешними – в любой точке земного пространства…

Однажды в Венгрии, выйдя из поезда и идя по перрону, Гай и Елена увидят своих дочерей со стороны – высоких, стройных, красивых!.. «Какие здесь девушки!..» – будут восхищенно говорить их дочерям вышедшие из того же поезда соотечественники. Дочери рассмеются, а Гай и Елена будут смотреть им вслед, смотреть, смотреть – и еще сильнее любить друг друга.

Потом они вернутся в свой город, и жизнь сестер будет идти в каком-то сладком полусне дремучего ароматного цветения каштанов и черешни – оказывается, каштаны и черешня растут не везде! – близкого южного неба, дикого винограда на балконе, но… наступит пора, виноград созреет, души переполнятся чувствами и ощущениями, требуя разделения, и Ксения с Ариной однажды очнутся и затоскуют, как чеховские сестры, – «в Москву, в Москву, в Москву!..».

Но Москва была далека, сестры ездили на море в близкую Одессу, бродили по пропахшему солнцем и свежей рыбой городу, с сочувствием смотрели на атлантов и кариатид, держащих балкон с какой-нибудь звонкой тетей Шурой в переднике, шли на набережную, где рядами сидели художники, грубо льстившие своей кистью клиентам, брели на пляж, сидели до заката, читали, вздыхали, тосковали и мокли под дождем из кошек и собак.

Однажды одна из московских подруг по праву институтского братства даст Ксении телеграмму: встречай нашего друга… Алик-Вова… поезд… вагон…

Ксения пойдет встречать неизвестного друга Алика-Вову с Ариной. Друг вывалится из поезда, красивый и пьяный, и изумленно уставится на сестер. Надо сказать, что Алик-Вова был пьян хронически, в связи с чем у него все и всегда двоилось – и плохое, и хорошее. И тут опять – вместо одной Ксении он увидит сразу двух. И обомлеет от чуда.

Так они встретят судьбу Арины.

Арина генетически уйдет в свою любовь, и непонятно будет – горе это или счастье. Гай и Елена, так и не очнувшиеся от своей любви, уйдут бродить по парку, все будут в паре – и Ксения в паре с тоской. «В Москву, в Москву…»

В Москве ее отстраненный и нездешний лик сразит бородатого и толстого острослова – и толстые умеют испытывать тонкие чувства. Савва не был принцем, как того ожидали от Ксении. Более того, Савва был алиментщик, безбожник и матерщинник. Но Ксения не заметит подмены. Она станет его женой и родит Андрюшу. И всем будет странно и немного досадно, что Ксения, прекрасная, необыкновенная Ксения вот так просто, как все, вышла замуж – и все: ничего особенного, все обыкновенно, банально, неинтересно, а так многообещающи были удивленность и печаль ее ореховых глаз…

А Ксения целыми днями бродила с коляской по улицам, рассеянно слушая соседку и внимательно – свой покой и счастье: разлюбив тоску, она полюбила Савву, его маленького щекастого сына, соседку, солнечные живые блики на асфальте, свою негорькую печаль по Гаю, Елене, Арине и – снова Савву…

– А любовь вечной не бывает, – к чему-то однажды сказала соседка, и Ксения, на беду, услышала.

Услышала – и не поверила.

Услышала – и огорчилась.

И со временем какая-то смутная вина в душе Ксении останется за той соседкой.

…Есть в ранней весне какая-то грусть – словно предчувствие в ней осени. Но грусть преходяща, жизнь победно берет свое, и все бурлит и пенится зеленым и бело-розовым. И вдруг вновь напоминание об утрате – это когда осыпается вишня, и белое, живое, нежное – на черной мокрой земле… Но еще есть лето – еще есть жизнь!

Именно в эту пору у Ксении всегда появлялась странная тревога, неясная, как сон, мечта и смутная догадка, что там, за дверью ее жизни, осталось что-то нерастраченное, непрожитое, недочувствованное… И сколько цвела и осыпалась по весне вишня, столько мучилось и тревожилось ее сердце. Но наступало лето…

И вот, когда уже все привыкли к обыкновенности судьбы Ксении, случился этот чудовищный, этот скандальный роман, не одобренный даже в салоне дворника Веры. Так бывает перед грозой, когда в чистом небе откуда ни возьмись вдруг появляется туча и малодушно думается: может, пронесет, минует, пройдет стороной?..

Не пройдет.

Не минует.

Грянет. Да так, что, кажется, снесет все живое.

Сначала Ксения узнала об изменах Саввы. Ну какие такие измены – так, из мужской романтики, ничего особенного. Но воспитанную на высоком образце старомодной супружеской верности Гая и Елены, Ксению это сразило. Савва, как настоящий мужчина, отрицал все начисто – Ксения молчала. Савва божился – Ксения не верила. Не верила, не верила, и тут-то ее изумленные глаза встретились с давно стерегущими ее глазами лучшего друга Саввы. До этих пор Ксения избегала случая в них глядеть.

Обедникову, несмотря на некую прозаичность его фамилии, была отведена по жизни роль героя-любовника, сам бы он ограничился и ролью бизнесмена. Но не мы выбираем. Красив, умен, авантюрен, романтичен при этом. Имел жен, детей, любовниц, две машины – зимнюю и летнюю, любимое дело, хобби и мечту о дирижабле. Знал полусвет, знал жизнь, все шло путем, и вдруг – Ксюша! Роковая Ксюша, женщина-призрак, женщина-мираж.

Обедников скинул двадцать пять килограммов, очередную жену и половину состояния: здоровье и деньги уходили на поиски Ксении, бежавшей от всех с Андрюшей под мышкой. О, эти безумные погони за призраком!..

Судьба, как бы очнувшись, вдруг спохватилась и быстро-быстро, впопыхах, стала перекраивать их жизни, обрезая по живому, пришивая заново и вновь поря…

Савва то клял неверную жену Ксению, то звал обратно. Ксения то возвращалась к нему, то вновь уходила: с Саввой она думала об Обедникове, с Обедниковым – о Савве.

Все смешалось, спуталось, разошлось по швам, не сшивалось, не склеивалось – душа жаждала покоя в смуте, куда ввергал ее ум. Ксения с Андрюшей жила уже отдельно, без всех, чтобы сосредоточиться, и часами смотрела в окно, словно выглядывая своими ореховыми глазами в небесах Бога, ожидая от Него помощи или хотя бы тайного знака.

Бог не вмешивался.

Вмешивались друзья, давали советы.

– Брось Обедникова, – говорили друзья Обедникова.

– Брось Савву, – говорили друзья Саввы.

Ксения решила заняться делом, благо спрос на ее профессию рос не по дням, а по часам. Она давала частные уроки, преподавала язык на курсах при синагоге, а время от времени ей позванивал Гарри Харт, сотрудник иностранной фирмы, и заказывал тот или иной перевод. С грифом «срочно!».

Ксения усаживалась за стол, гордясь своей деловитостью, обкладывалась техническими словарями, открывала справочники и… засыпала, летая во сне. Полеты прерывались звонками: бархатным голосом Гарри вежливо напоминал о срочности… Ксения вновь бросалась к столу, бралась за словари, переводила, теряла перевод, начинала сначала и в конце концов представляла его пред ясны очи Гарри, однако грубо надругавшись над сроком. Гарри галантно благодарил, заказывал другой, и довольная Ксюша уходила, давя в себе, правда, неприятное чувство, что, вернувшись назад, могла бы застать Гарри врасплох, кидающим ее перевод в мусорную корзину. Но Ксения не возвращалась: неделикатно заставать человека врасплох.

Отечество еще пело «кипучую и могучую», а поднаторевшие в английском Ксюшины ученики уже рвали когти из певучей страны.

– А Р-родина?! – рычали им вслед патриоты.

Ксюша не рычала.

– А вы что ж не едете, Ксения? – спрашивали ее лишенцы. – С вашим-то английским!.. какие проблемы?!

Ах, Ксюше бы доехать до кулинарии!..

Да и потом, Ксения любила родину. Не так, чтобы ком в горле застревал при звуках гимна, а просто: Гай, Елена… Арина… Чехов… Как-то так. Ксюше казалось, что Швеция, Франция – это всего лишь фон, приложение к чему-то главному…

Арина приезжала в гости с мужем. Привозила сок – из того самого винограда на балконе. Сестры глядели друг в друга своими ореховыми одинаковыми глазами и сострадали: Арина – Ксюше, Ксюша – Арине. Алик-Вова пил, сострадая им обеим. Вообще он оказался душевным. Сестры с любовью вспоминали свое безмятежное детство, теперь казавшееся таким замечательным, долгие прогулки в городском парке, поездки к морю, Одессу – ах, чудесные атланты с милой тетей Шурой на балконе, ах, аллея художников, а закаты, закаты!..

И сестры ехали домой, ласкали взором дикий виноград, небо в птицах, вздыхали, вспоминали и глядели горем своих глаз на Елену с Гаем, нежно завидуя их ясной, чистой гармонии и первозданной, цельной природе их чувств. Гай и Елена, пугаясь их глаз, еще теснее смыкали свои ряды и убегали в парк.

Ксения возвращалась в Москву.

Однажды зазвонил телефон, и Ксения услышала голос:

– Это я, – сказал голос.

– Это ты, – улыбнулась ему Ксения.

– Ты узнала меня?! – не поверил голос.

– Я узнала тебя, – засмеялась Ксения, сама удивляясь, как в ее памяти удержался, не сгинул образ девочки Саши в сиреневом капоре, нелепой, смешной и щемящей.

– А у тебя день рождения скоро, – сказала вдруг Ксюша. – Двадцать третьего, да?

Капор ахнул, растрогался: как? ты помнишь это? но как? как?

Это действительно было странно: столько воды утекло, Ксения не помнила вообще, что сейчас – вчера или сегодня? А день рождения, мелькнувший в ее жизни, Капора помнила.

Капор опять мелькнул – сиреневым тонким штрихом на черном – и исчез.

А страсти вокруг Ксюши ожесточались и угрожали, разрушая душу и питая ум.

– На-важ-де-ни-е… – бормотала Ксения. – Дья-во-лы ис-ку-ша-ют…

Дьяволы старались.

И Ксении хотелось, как в детстве, залезть в черный шкаф, спрятаться там, затаиться, а в шкаф ломились, скреблись, слышались проклятия, крики о пощаде – Ксения сидела в шкафу не дыша: нет ее. Нет и нет.

Ксения любила утра. По утрам ей казалось, что все впереди, все разрешится и все будут счастливы. Но вот беда, она никак не могла застать утро: просыпалась – а уже полдень. Просыпалась – а жить уже не очень хотелось. Умывалась, ставила чайник – а уже сумерки.

А Ксения болела в сумерки – о, эта пограничная зона тьмы и света: неопределенность мучает душу и отпускает, лишь когда мир скажет тебе что-то определенное – вечер, например. Или – утро. И грусть развеется суетой и делами дня.

На работу в синагогу Ксения всегда опаздывала. Опаздывала, опаздывала, и так ей это надоело, что однажды она вообще туда не пошла. Андрюша вечно опаздывал в школу и тоже… Школа сама стала приходить к нему на дом: Обедников нанял репетиторов, экзамены сдавались экстерном. Позванивал Гарри. Мягко и бархатно. Обедникову не нравились эти звонки (о, сердце-вещун!), и расходы на Ксению и сиротское компьютерное детство Андрюши росли. Холодильник был забит до отказа, быт налажен, и Ксюша могла спокойно, не спеша, стоять у окна и думать о вечном.

Подумав, она звонила Обедникову и говорила:

– Знаешь что… забыла… Ах да: купи себе костюм – тебе пойдет.

И снова думы о возвышенном, о том, что жизнь сложна, строптива и надо что-то делать… может, переставить стол?

– Господи, – вдруг вздыхала она. – Как мне одиноко!..

– А ты поговори со мной, – звал Андрюша.

Ксения пристально смотрела на сына, словно примериваясь – мал он еще или уже вырос?

– Ты скучаешь по папе? – спрашивала Ксения.

– Да, – отвечал Андрюша.

– Ты любишь его?

– Да, – отвечал Андрюша.

– А… Обедникова любишь?

– Да, – отвечал Андрюша.

И тогда она решалась:

– Вот как ты скажешь, так и будет. Ты с кем хочешь жить?

– С Абрикосовым, – говорил Андрюша.

Ксения застывала, медленно соображая.

– С каким Абрикосовым?! – Господи, еще какой-то Абрикосов!..

– А с третьего этажа, тот, который в шахматы со мной играет. Ну ты не знаешь.

Мал еще, понимала Ксения, и вновь шла выглядывать в окне Бога.

Так они и жили, валяясь сутками на диванах, читая – одна Набокова, другой Марка Твена – разумеется, в оригинале. И этих двух оригиналов тащил на себе Обедников, вскакивая на зов Ксюши даже ночью, и никакие непогоды и автокатастрофы не являлись для него причиной неявки на свидание. Обедников мчался на зов с любого конца света, влетал к ней в квартиру, а Ксения удивленно смотрела на него и думала: «А любит ли он меня?»

Время от времени Ксюша стала получать от Саввы письма, исполненные чувств, и было ощущение, что пишет их не матерщинник Савва, а Набоков: прекрасный слог и все такое!.. Ксюша даже плакала. И шла к телефону. Савва поднимал трубку, нес чепуху, дурея от любви и водки и кроя пьяным матом весь белый свет – вкупе с любимой.

И Ксюша звала друзей. Друзья приходили – те самые, ехидные и верные. Вспоминали, сплетничали… Все остались в Москве, все выплыли на берег в надувных спасательных ладьях – и Вера, и Алена, и Мирей. Мирей была все так же хороша и голодна. И Вера усмехалась Моной Лизой, словно знала про эту жизнь такое, чего никто не знал. А в детских, пухлых кулачках Алены, таких же с виду трогательных и беззащитных, похрустывали кости жертв.

Они сидели, говорили… Братищев развелся с Эльзой, Эльза утешилась в Канаде, Микки был безутешен где-то в Швейцарии. Доставались из ящиков старые письма, читать их было приятно и сладко: они и писались когда-то в расчете на века, с цитатами и прочими художественными излишествами, и, несомненно, могли бы претендовать еще и на прижизненную публикацию.

Прошлое грело и млело, и Ксюша пила вино, не пьянея, а хорошея и умнея еще больше, обретая с каждым бокалом мудрость покоя и чувство собственного достоинства, а потом вдруг вместе с этим чувством достоинства валилась на пол.

И непонятно было людям: как вокруг этой рассеянной, вечно задумчивой и плавной Ксении, которая вроде ничего и не делает – разве что курит у окна, а все вокруг нее трещит, ломается, рушится, неистовствует, – Ксения стоит у окна: «Как я люблю весну!» – безобидно вроде, а судьбы вокруг нее вертятся, крутятся, закручиваясь в погибельные воронки.

– «Смерть – это всего лишь сгусток одиночества…» – рассказывала «Аду» Ксения.

– Как хорошо!.. – отвечал ей на кухне Капор, неизвестно откуда опять свалившийся и каким-то ветром прибитый к судьбе Ксении. Естественно, Саша уже не носила тот сиреневый капор, но было такое ощущение, что он по-прежнему торчит на ее голове, да еще присыпанный белыми лепестками вишни. – Как хорошо!.. – повторял Капор.

– Нет! – оживлялась Ксения. – Это я так перевела, а у Набокова лучше! – И Ксения переходила на английский, забывая переводить, но Капор зачарованно слушал, не перебивая и раскачиваясь в такт плавно-обрывистой речи Ксении: слова, слова – обрыв, пауза, восклицательный знак на переносице и вновь слова – взахлеб, в надрыв, внахлест.

– Ты обязательно прочти «Аду»! – говорила Ксения.

– Обязательно! – клялся Капор.

– Ах да… – вспоминала Ксения. – Она не переведена… А «Лолита» – мерзость.

– Ужасная мерзость!

– Не зря ее Набоков в огонь бросил.

– Зря ее Вера спасла.

Так они сидели на кухне до ночи – о, эти женские разговоры о счастье, эта женская совместимость душ, гармония хаоса, словесный запой!.. Душа Андрюши, томимая высокой бессонницей их голосов, скреблась в двери – ее не пускали.

– Я пошел, – ближе к рассвету говорил Капор.

И Ксения шла ее провожать, они хватали друг друга за руки, переходя дорогу на красный свет, но машины, чуя опасность, сами останавливались, пропуская их, и они шли себе, высокая Ксения и маленький, до плеч ее, Капор, поддерживая друг друга в этом небезопасном, грубом, враждебном мире, и им было хорошо рядом – душа находила пару, радостно узнавала ее, им было не одиноко и не страшно в ночи, как не страшно и не одиноко слепым, когда они идут вместе.

– Ты приходи! – нежно говорила на прощанье Ксения.

И Капор долго и благодарно кивал.

Ксения возвращалась домой. И одновременно, требовательно и ревниво, звонили в дверь и в телефон.

– Господи, – жаловалась Богу Ксения. – Как я устала от этой злодейской любви!..

Это была драма высоких и не очень высоких чувств, состязание любви и ненависти. Ксения вдруг вспоминала нехорошее про Савву. Например, как однажды в кухне загорелся провод и толстый Савва бросился наутек, оставив жену Ксению действовать самостоятельно. Ксения выдернула чуждый ей по жизни провод из розетки, и когда очаг был спасен, муж вернулся.

В состязаниях с Обедниковым Савва тоже вел себя не весьма красиво: он скрупулезно добывал о бывшем друге разные сведения, не украшавшие Обедникова, и радостно сообщал их Ксении. Ксюше становилось плохо, Савве – хорошо. Обедников долго крепился и в конце концов наносил Савве ответные удары. Они закладывали друг друга Ксении, как дети. И эта страсть ненависти между Саввой и Обедниковым иногда казалась Ксении гораздо большей страстью, чем любовь к ней: ненависть была азартней, артистичней, с выдумкой и огоньком.

Время от времени Савва делал бывшей жене новые предложения руки и сердца, обещая долгую счастливую жизнь.

– Тебе нужны деньги? У меня есть миллион! Как у Обедникова.

– У Обедникова нет миллиона, – говорила Ксения.

– Ну и у меня нет! – отвечал Савва.

Ксению это трогало – детское, щемящее в злодее Савве. Что-то Андрюшино. Она вздыхала и перечитывала Саввины письма.

Метания Ксении обнадеживали Савву и ожесточали Обедникова. Савва все чаще сочинял образцы изящной словесности (Ксюша даже иногда всерьез подумывала о литературной карьере Саввы), а Обедников все чаще бил посуду и ставил вопрос ребром.

Со временем они как бы поменялись ролями: матерщинник Савва стал походить на героя-любовника Обедникова, а Обедников – на матерщинника Савву. Вообще Савва как-то неожиданно для всех принял образ кроткого толстого ангела во плоти.

Ксения увлеклась политикой. И все чаще стала влюбляться в общественных и политических деятелей, слушая их страстные монологи по радио. И это тоже надо было пережить. Обедников то восстанавливался в весе, то вновь терял: от Ксении можно было сойти с ума. И он обещал ей при случае это сделать.

Однажды он показал в журнале фотографию любимого Ксюшей оратора.

– Это не он, – сказала Ксения.

– Как не он?! – удивился Обедников. – Он!

– Не может быть, – отрезала Ксения.

– Но почему?! Ксюша? Почему?

– Прост, – ответила Ксения. И забыла о нем.

А Обедников его за это полюбил. За простоту.

По праздникам собирались у Обедникова, приходили друзья («обедниковские козероги», называла их Ксения). Пили водку, ели авторский натюрморт хозяина – курица, изюм, чернослив, яблоки, курага (не Обедников – а мечта!). Говорили о политике, выборах и ценах – Ксюша слушала, молчала и совершенно вдруг некстати сообщала:

– Господи!.. Как хочется счастья!

Все разом замолкали, думая: как не зависит счастье от того, о чем они так долго говорили.

Переходили к счастью.

– Ей совершенно на меня плевать! – с чувством докладывал своим козерогам о поведении Ксюши Обедников. – Просто плевать.

– Как это скучно! – удивлялась Ксения.

– Ну вот, пожалуйста!..

– Обедников! Я обожаю тебя! – вмешивалась жена козерога Настя. – Просто о-бо-жа-ю! Давайте выпьем.

– Можно хоть в праздники не читать мне моралей? – спрашивала аморальная Ксюша. – Это нестерпимо.

– Ксюша, ты прелесть! – обжигая льдом своих глаз, говорила Настя. – Я обожаю тебя.

– Я больше не могу его слушать!.. – жаловалась Ксюша.

– Она может слушать только Савву: когда говорит Савва, у нее в ушах весна.

– Ребята, это любовь! – радовалась Настя.

– Она мне всю жизнь исковеркала!..

– Боже мой, почему он кричит? – спрашивала Ксения.

– Обедников, ты прелесть, – твердо стояла на своем Настя. – Но когда ты кричишь, ты неталантлив.

– Это я кричу?! – орал Обедников.

– Так что, ты говоришь, дирижабль?.. – вспоминал козерог Олег, и следующее его предложение было через час – как и положено сдержанному по судьбе козерогу.

Заспорили о дирижабле – кого брать с собой, а кого оставить на этой грешной земле, заволновались, зашумели.

– А что вы так все волнуетесь? – спросил через час Олег. – Этого же ничего не будет.

– Господи, – вздыхала Настя. – Я, глупая женщина, просто обожаю слушать умных мужчин.

Капор, оказавшийся случайно на одном из таких праздников, просто чернел от зависти, глядя на Настю. Капор, любя, по детской привычке умел говорить только гадости. Настя, никого не любя, умела говорить приятности.

– Нет, все-таки Настя оч-чень умная женщина! – с вызовом сказал Капор и двинулся на кухню.

– Уела – и пошла! – притворилась задетой Настя.

И это тоже у Насти получилось умно, а у Капора глупо.

Вообще Капор со временем как-то странно озлобился.

– Помнишь, кто-то изрек: «Жизнь так игриво мила, и мир так приятно сумасброден». Идиот, – зло и обиженно говорил Капор и пил вино, забегая к Ксении на кухню поговорить о жизни.

– Понимаешь, – отвечала Ксения. – Обедников любит меня… Но любить и уметь любить – это разные вещи.

– И Чехов обещал, что где-то «есть другая жизнь – чистая, светлая!..». Где?! – пил и строго спрашивал Ксению Капор. – Обманул. Все обманули.

И Ксения вспоминала свой чеховский период жизни – ту далекую Москву, общежитскую комнатку, салон дворника Веры, где пили чай, скучали, поступков не совершали, ни во что не верили, безжалостно иронизировали и снова пили чай. А за разговорами и чаепитиями, между делом, звучали выстрелы.

– Чая нет, – говорил Капор. – Ничего нет. Одни только выстрелы.

Ксения доставала из НЗ еще бутылочку и нежно вздыхала:

– Знаешь, Савва приходил… в костюме!

– А Достоевский!.. – подставляя бокал, продолжал Капор. – Все у него прекрасны, все страдают, у всех – Идея, у всех надрыв!.. И раскаяние, раскаяние – еще до преступления!.. Господи, какая это все неправда.

– Да, – задумчиво кивала Ксения. – Надо бы стол переставить…

– Ах, – допивая бокал, горько вздыхал Капор. – Все неправда. Мир бы изнемог от страданий, живи он по Достоевскому… От сомнений. От «нервного беспокойства» и вечной тоски по идеалу… Господи, какая это все правда!..

Так они говорили, пили вино, хорошели, умнели, и обе в конце концов падали со стула – Ксюша с чувством собственного достоинства, Капор вообще без чувств.

А наутро Капор предлагал:

– Знаешь что, влюбись в третьего!

– В кого? – спрашивала Ксения.

– В Фицджеральда.

И Ксюша улыбалась: все мужчины Фицджеральда были так красивы, так честны, так благородны – ах, низкие волнующие голоса, мужественные плечи, синие глаза!.. И женщины под стать им: белые платья, матовый жемчуг, апельсиново-коричневый загар… Но! Чуть-чуть да не дотягивали до своих героев (Ксюша бы дотянула!). Невооруженным взглядом было видно, что Фицджеральд на стороне мужчин.

В это утро приехала Арина. Жизнь пообещала праздник.

Они бродили по Москве, любили Фицджеральда, дивились осени и покупали хризантемы. Потом сидели в баре, пили кофе. Толпа вокруг хмелела и глядела: что за павы?! Нездешние (везде – нездешние, о рок!..).

Откушав кофей и не взглянув окрест, три павы поднялись и устремились к выходу. Прошли веранду, на лестнице остановились: докушать шоколад, договорить о Фицджеральде.

– Эй, крошки!..

На них глядела, оскорбляя взор, хмельная харя.

Крошка Ксюша (метр семьдесят шесть!) уставилась на харю с удивлением: крошка Ксюша словно силилась понять, как эта харя могла попасть к героям Фицджеральда?! Придя в реальность, Ксюша молвила:

– Уй-ди-те. Вы ме-ша-е-те.

И вновь вернулась к мужчинам Фрэнсиса Скотта.

– Это я меш-шаю?! – пьяно оскорбилась харя. – Я меш-шаю?!

– Вы – с далеких Приморских Альп, – ответила Ксения.

Это было слишком.

– Ах ты, киска! – сказала харя и лапой потянулась к подбородку Ксюши.

– Нет, это какой-то идиот, в самом деле! – недоумевала киска Ксюша, пытаясь увернуться от навязчивых ласк.

– Я идиот?! – совсем изумилась усатая харя. – Ах ты!..

И над Ксюшей вознесся кулак, величиной с телефонный аппарат.

Тщедушный Капор обомлел, пришел в себя, толкнул Ксению в сторону, встал на ее место и…

Так случилось, что Капор, тонкий, деликатный Капор, воспитанный на высокой литературе и возвышенных героях, получил в лоб.

Ксюша бросилась на защиту Капора, Арина – на защиту Ксюши, обе отчаянно колошматили белыми хризантемами харю (и это были, пожалуй, самые прекрасные в ее жизни удары судьбы!), но харя не поняла своего счастья, не оценила: это была уже не харя – это был какой-то многорукий Шива во гневе, присыпанный белыми лепестками хризантем. А сверху смотрел народ – «шлюх бьют!».

…Нет, кто-то все же бросился к ним, хватая пьяного Шиву за руки, – бегите, убьет! Он каторжный!

Они побежали…

Раненый, полуживой от горя Капор тихо сидел на обочине и изумленно глядел, как вокруг клумбы, освещенной дивной луной, бегали друг за дружкой по очереди две стройные нимфы и Шива, – со стороны могло показаться, что нимфы играют.

Дружинники быстро удалялись по лунной дорожке в ночь.

Нимфы пришли в милицию. Нимфы искали правду. А правда была такова: перед ними сидел Шива. Шива в милицейской фуражке.

Складывалось впечатление, что многорукий Шива, коварно обогнав эту троицу, надел милицейскую форму, уселся в кресло и теперь пьяно глядел на них, злорадно потирая свои телефонные аппараты.

Потрясенные неотомщенные нимфы молча брели по городу. Светили фонари и манили повеситься. Как там у Фицджеральда – «Ночь нежна»?..

Ксюша зарылась в шкаф. Лил дождь из кошек и собак.

– Дружи со мной! – просил Андрюша. – У меня нет друзей.

– В твоем возрасте у меня тоже их не было, – жестко отвечала Ксюша, вся в дохлых кошках и собаках.

Она не любила Москву, не любила Фицджеральда, не любила себя, не перечитывала письма Саввы, не могла уже ничего слышать о проклятом дирижабле. Одеяло сползало на пол, и Ксюша не знала, что делать.

Позванивал бархатный Гарри. Все позднее и позднее, ближе к ночи. Однажды перевод понадобился совсем срочно, и он прислал за ней машину. Ксюша села в нее, и на душе стало гадко и сладко.

У Гарри был полумрак, музыка и шампанское. «Пошло-то как», – подумала Ксения, но шампанское было французским, а Гарри – американским. Глаза Гарри (американские!) были добры и внимательны – Ксения нравилась его глазам.

– Это мой самый счастливый вечер в Москве, – бархатно говорил Гарри, глядя на Ксению – белые плечи, черные пряди, плавность движений и линий… Красивая женщина очень шла его интерьеру.

– Какие модные у вас глаза, Ксения, ореховые! – улыбался Гарри.

Ксюша объясняла:

– У папы черные глаза, у мамы серые, а у нас с сестрой получились вот такие…

Ксения выпила все шампанское и ушла.

Она ничего не рассказала Обедникову о своем ночном культпоходе, тем более, что Гарри больше не звонил. Звонил Капор.

Капор звонил из автомата и, крича во всю Ивановскую, сообщил, что немедленно, не теряя ни секунды, хочет околеть, упиться, повеситься!..

– Приезжай! – звала Ксения, ей хотелось того же самого.

Капор влетел – впервые без капора, без лепестков вишни, простоволосый, как говорили в старину, это был уже не Капор, а утопленница Александра, от нее веяло какой-то гибельностью и непоправимостью.

– Жизнь длиннее любви и короче смысла, – молвила Александра.

– Это кто сказал? – спросила Ксения.

– Это я сказал, – ответила Саша. И замолчала.

– Надо сходить к Пантелеймону, – вслух подумала Ксения.

– К какому Пантелеймону?

– К святому.

И они ездили в Донской монастырь, входили под песнопение в часовенку, покупали свечи. «Зажги, – шептала Ксения. – Скажи: за здравие рабы Божьей… только перекрестись сначала!..» – «Не могу…» – «Сможешь. Подойди к Пантелеймону…» – «А где он?» – «Вон, справа…» – «С бородой?» – «Это Николай-угодник. Рядом, молоденький…» – «Не могу…»

Ксения вздохнула, зажгла свечу, перекрестилась и прямо поглядела в пречистые глаза великомученика, моля его всем сердцем о рабе Божьей Александре, рабе Божьем Андрее, грешнице Ксении…

Молоденький Пантелеймон ответил ей пресветлым долгим взглядом.

Выйдя из часовни, Ксения сняла платочек, сложила и посмотрела на рабу Божью Александру, тщетно поискав в ней Божью печать.

– Теперь все будет хорошо, – упрямо сказала Ксения. – Вот увидишь.

– Нет, – ответила Саша.

– Почему?..

– Потому. – И Саша замолчала.

– А я верю, – сказала Ксюша. – Особенно по утрам… Вот ты проснись завтра пораньше… Знаешь, по утрам… ничего не надо делать – только проснуться… и такое сумасшедшее ощущение начала жизни!.. Такая полнота счастья…

– А счастье полным не бывает, – перебила ее Саша. – Полным бывает только несчастье.

Саша опять замолчала, а Ксения все еще слушала ее слова.

– Это ты сказала? – спросила она.

– Нет. Моя подруга.

– Какая?.. – ревниво спросила Ксения.

– Мудрая, – ответила Саша, – Ну, мне пора.

– Только ты не исчезай! – с тревогой попросила Ксюша.

Саша кивнула и – исчезла.

А жизнь шла своим чередом: Савва писал письма, Обедников копил на дирижабль, Арина привозила сок. Вновь стал позванивать Гарри…

Они сидели в «Праге» – осетрина по-московски, черная икра в желтых чашах для мороженого – по-советски, армянско-английский сленг, серый табачный смог…

– Вам, Ксения, очень идет бирюзовый цвет.

Это было лишним: Ксения вспомнила, что блуза подарена Обедниковым. Как и все остальное, впрочем.

– Что, Ксения?.. Что-то не так?.. Вам нехорошо?

– Нет, мне хорошо, – сказала Ксения. – Но это нехорошо…

Гарри рассмеялся.

– Я неправильно сказала… – огорчилась Ксения.

– Нет, – улыбнулся Гарри. – Я понял. Просто удивительно, как русские, прекрасно говоря по-английски, все же говорят по-русски.

– Это синтаксис…

– Нет. Это – душа.

Гарри нравилась эта женщина. Цвета облака. Так не похожая на его соотечественниц, так не похожая на ее соотечественниц… Инопланетная женщина с русской душой. Русские не умеют жить днем сегодняшним и тем более – днем грядущим. У них нет напряженности в лицах – они еще во дне вчерашнем, в тоске по нем – отсюда их плавность, задумчивость, томность и влажность глаз. Томная Ксюша волновала Гарри – и волнение его волновало Ксюшу.

…А дальше Гарри не понял: женщина цвета облака вдруг попросила подозвать к их столику стоящего у бара мужчину; усатый подошел, пьяно поклонился Гарри, взглянул на Ксению, остолбенел и… Ксения надела на него блюдо с осетриной по-московски, не меняясь в цвете. Скандал удалось замять, впрочем, он даже не разразился: усатого тут же оттащили официанты, дама иностранца была невозмутима.

– Все было очаровательно, – сказал Гарри. – Кто это?

– Шива, – ответила Ксения. И расхохоталась ведьмой.

О, загадочная русская душа.

А наутро был очередной последний скандал с Обедниковым, Ксения напряженно слушала его, словно ждала перевода, путаясь в его длинных фразах и изнуряющих монологах. Обедников то хлопал дверью, то возвращался, и тут зазвонил телефон.

– Это я, – сказал он.

– Это ты, – обрадовалась Ксюша. – Где ты пропадала?..

Саша молчала, и Ксюшино сердце вдруг вспомнило свою тревогу о ней.

– Надо увидеться, – сказала Ксения.

– Когда? – быстро и жадно спросила Саша.

Хлопнула дверь – Обедников в очередной раз вернулся, встал напротив Ксении, соображая: что делать ему с этой женщиной – бросить, обнять, убить?..

– Когда? – повторила Ксюша. – Давай завтра.

– Завтра?

– Да. Часов в пять.

– Где? – спросила Саша.

Ксюша улыбнулась:

– Давай на твоих Патриарших. На той скамеечке… Алло!

– Да, – отозвалась Саша.

– Значит, завтра, на Патриарших, в пять… Не опаздывай только.

– Не опоздаю… в пять…

– Ну пока, да? – спросила Ксения.

– Пока…

– Пока.

– Пока… Слушай, а… может, сегодня? – вдруг сказала Саша.

– Сегодня? – растерялась Ксения, глядя на готового к преступлению Обедникова и с ужасом ожидая каждую минуту явления ангела в отлично сшитом костюме. – Сегодня?..

– Ну ладно-ладно, – быстро сказала Саша. – Завтра.

…Этот разговор будет потом неотступно прокручиваться в памяти, заклинивая и заедая на одной и той же фразе… Но Ксения упрямо будет ждать, что зазвонит телефон и в трубке скажут:

– Это я!

И Ксения засмеется и ответит:

– Это ты!

Но телефон не звонил, и голос просил о другом: «А… может, сегодня?..» – и интонация его звучала в душе Ксении с такой точностью и с такой непоправимостью падала и падала из сиреневого капора цветная картонка… Цветная? Разве цветная? Боже, не все ли равно!.. да, цветная, с красной полосочкой…

Ксения никогда больше не увидит Саши – смешного, нелепого, нематериального Капора, пронесшегося мимо, прикоснувшись, задев и ранив ее жизнь, и рана болела. Капор исчез, исчез навсегда, превратившись однажды где-то в сиреневый сгусток одиночества…

– Что делать, Ксюша, – сказал Обедников. – Это может случиться с каждым из нас… когда-нибудь.

Да. Когда-нибудь. Но до этого Саша будет звонить день и ночь и просить Ксению все настойчивей и безысходней: «А… может, сегодня?..»

А ночью пришла телеграмма от Елены: Гай… инсульт…

Несчастье было полным.

Ксюша поймала такси, водитель взглянул на нее долгим пресветлым взглядом. «На Казанский!» – сказала Ксения и уже в пути вдруг опомнилась: почему на Казанский?! Ей же на Киевский!..

– А я и везу вас на Киевский, – ответил Пантелеймон.

– А я же сказала, кажется, на Казанский…

– А я не слышал.

– …как это? – не поняла Ксения.

– А я в глаза посмотрел – и повез на Киевский.

Это надо было осмыслить, додумать… потом.

– Все будет хорошо, – сказал на прощание Пантелеймон. – Все уладится, поверьте.

И Ксюша вдруг успокоилась, поверив сразу.

Дверь открыла Арина.

В кухне виднелся Алик-Вова. Алик-Вова пил от постигшего хорошую семью горя. Елена сидела у кровати Гая, смотрела на Ксению, не узнавая и принимая ее за Арину. Ксения села рядом и взглянула на Гая.

Она не узнала его: прекрасные черные волосы Гая были седыми… Ксюша заплакала.

Она плакала, пугаясь седого Гая, привыкая и тут же любя, и обещала Богу все жертвы – пусть только выживет Гай! Пусть откроет глаза – черные, любимые, родные глаза… А в окно глядела бесснежная мертвая зима, и казалось, что это навсегда.

Но прошло время, Гай открыл глаза. Но открыл не черные, а синие. Ксюша глядела в них, не понимая: как же так?.. Она ведь всегда знала, что у отца ее черные глаза – черные!.. А оказалось, синие…

И Гай смотрел на них своими синими глазами, смотрел, не опуская век, словно кадр мог смениться и разъединить их снова – Елену-младшую, Елену-старшую, Елену Прекрасную, – он смотрел на них, удерживая, не отпуская…

Алик-Вова тоже глядел на них. И пил от счастья.

Счастье было полным.

Любовь делала свои обыкновенные чудеса, Гай ожил, Елена заново учила его ходить, говорить и, казалось, впервые испытывала радости материнства. Ксюша смотрела на них: Гай и Елена были все так же прекрасны, как прекрасны старинные гравюры, и Ксения шла к окну благодарить в небесах Бога… и уточнить список жертв.

Ксюша взглянула в окно и обомлела: все, что было по зиме черным, корявым, мертвым, не нужным природе, вдруг зашумело белым, розовым, бальным!.. И Ксюша дивилась воскресению природы, этой мертвой царевны в хрустальном гробу, радовалась ей и думала: все это уже было… было… Когда?.. Ах да. Князь Андрей и тот дуб… И Ксения улыбнулась: чувства были выстраданы до классичности.

Веки Гая дрогнули все же, глаза отпустили Ксюшу, Ксения вернулась в Москву.

Она шла по Москве, неся себя, как шкатулочку, полную драгоценных чувств и страданий, – не обронить бы, не растерять невзначай. Люди смотрели на нее, люди оглядывались. Утренняя женщина Ксения улыбалась им, пристально разглядывая мир и синие его глаза – не черные. Синие. Ксюша это видела теперь зорко. Природа восставала из пепла, приходила в себя из беспамятства, хорошела, готовилась к празднику – как это все неглупо, одобряла ее Ксения, как это хорошо… И все – с самого начала, с чистого листа! – наново, начисто!.. С прекрасного заглавия: КСЕНИЯ.

– Ксения!

Ксюша обернулась.

К ней шел Гарри, улыбался ей, весне и новой жизни… синие глаза, мужественные плечи… И она – белое платье, матовый жемчуг, апельсиново-коричневый загар…

В Нью-Йорке было жарко, ярко и пестро, как на детских рисунках. Америка улыбалась миссис Харт – рекламами, мужчинами, детьми… Ксения улыбалась ей в ответ – ах, это вечное лето, вечная жизнь!.. Новая женщина в Ксюше не покидала ее – наоборот: росла, наполняя ее целиком, как сосуд, играла, смешила, неистовствовала и – оказалась дочкой. Русская Ксюша родила американку Элин – это тоже было смешно, все веселило Ксюшу.

Потом…

Ну что – потом? Суп с котом. Новая женщина, отделившись от Ксюши, пищала, смеялась, плакала – жила. Ксюша опустела.

Нет, Элин еще занимала ее, Ксюше было еще хорошо, но… это было нехорошо. Нет, она неправильно сказала…

– Я понял, – улыбался Гарри.

Гарри все понимал, но…

Ксения писала длинные письма. Гарри очень хотелось прочесть их, однажды он вскрыл конверт… Гарри владел русским, и каждое слово было ему понятно, но все вместе!.. О этот русский свободный синтаксис!

Книги Ксюша читала теперь только на русском – даже американца Набокова.

– Он – русский! – говорила обиженно Ксюша.

Дом Гарри – чудесная, кстати, квартира, пентхаус – заполнился фотографиями: Андрюши, Арины, Елены, Гая, нашлось место даже для Саввы с Обедниковым. Ксюша ласкала их влажным взором – Гарри понимал: ностальгия. Это нормально. Но…

Эта извечная томность и пустые бутылки!..

Раздражать стало все, что когда-то так волновало Гарри: постоянная грусть и задумчивость Ксюши, бесконечные вздохи, томления… Не говоря уже о ночных посиделках с русскими эмигрантами, о, эти русские кутежи до положения риз – Гарри сначала присутствовал, было интересно, потом – скучно. А каждодневные разговоры с Москвой могли бы разорить и Рокфеллера.

– Здесь нет весны! – сообщала всем по телефону Ксения. – Представляете?!

Ксюша, послав гостевые, ждала. Это был целый процесс – ожидание. Гарри успевал заниматься работой и Элин, Ксения – только ждать.

– Тебе будет плохо везде, где бы ты ни была, – понял однажды Гарри. – Тебе хочется невозможного: перетащить в день сегодняшний день вчерашний. Вместе с твоим виноградом на балконе, парком, улицей и всеми твоими мужьями. Но это ведь невозможно!.. Может, и возможно, но зачем?!

Ксюша кивала. И тосковала сильней.

– Дождь из кошек и собак, – говорила она, глядя на солнце.

– Ну поезжай в Москву, – предлагал Гарри. – По крайней мере я буду уверен, что там ты думаешь обо мне, о дне вчерашнем.

Ксения смеялась. И тосковала…

Так они и жили – в параллельных мирах. И Гарри не волновала уже ее отстраненность, длинные письма и думы – он знал их. Его больше волновала новая сотрудница Флора, зовущая в день сегодняшний. Ксюша была все дальше, Флора – все ближе.

Ксюша, узнав, задохнулась… И опять – как это по-русски! – очнуться, вступить в день сегодняшний и совершить глупость: требовать развода!..

– Элин останется со мной, это ты понимаешь, надеюсь? – вразумлял ее Гарри.

…Руки, поддерживающие Ксению в воздухе, в ее естественной среде, вдруг разомкнулись – и Ксюша упала на землю. Молоденький Пантелеймон дежурил у ее постели: «Вставай, Ксюша, ну будет, будет, – твердил он ей, как нанятый. – Вставай, ну что ты, в самом деле!..»

И Ксюша встала. Открыла бар… «Не пей!» – просил Пантелеймон. «Буду, – отвечала Ксюша. – Буду!» И Ксения пила вино, хмелела, выходила на балкон и думала, разглядывая синь: утро это или вечер?

И было утро. В небе плыли облака. Ксюша любила утра, но… жить не особенно уже хотелось – Ксюше хотелось пить. Она возвращалась назад, вновь открывала бар и вновь пила…

– Ксения! – крикнул ей кто-то.

Ксения прислушалась.

Ксения! Ксения!.. – звали ее голоса.

Ксения встревожилась, вышла на балкон и…

Увидала: со стороны солнца двигался к ней ослепительно-белый корабль… Какие-то люди мелькали на нем – Ксения пригляделась… Господи, так это же… дирижабль! Дирижабль, поняла Ксения. Ошибки быть не могло: вон Обедников у руля, Савва, Андрюша, Арина!.. Все машут ей, улыбаются: Ксюша!.. Ах, вон даже Микки, Мирей… Гай и Елена!.. Капор! Исчезнувший, но не канувший Капор!.. Она так и знала. Она так и знала!.. Ксюша заплакала. Дирижабль приближался, он был уже близко, все звали ее, нетерпеливо тянули руки: скорее, скорее, Ксюша! Мы здесь, мы за тобой, иди к нам, не бойся!..

И Ксюша шагнула.

«Я ленивый студент и гороховый шут…»

Я хочу рассказать о человеке, о котором ничего не знаю.

(Но ведь и знать мне ничего не должно. Что надо знать о поэте, кроме его стихов?!)

Но я знаю город, в котором он жил (такая подробность).

Это был город, где когда-то скитался Пушкин – «и лирой северной пустыни оглашая…» (О, как же велика была тоска Поэта, если дивный сад казался ему пустыней!..)

Это был город маленьких белых церквушек Александра Бернардацци, белых цветов на деревьях и нетерпеливых детских губ и рук, окрашенных по осени коричневым соком молодой ореховой кожуры…

Это был город, где воздух – температуры тела, и поэтому так много было в нем обнаженных женских рук и плеч и так много поэтов…

Наум был один из них.

Нет, Наум был один. (Потому что другие – это другие.)

…Какой он был?

«Курчавый, с долгой жалостью в глазах…»

С долгой… Странно, я не могла этого не заметить!

Могла: другие мысли и чувства занимали меня на той далекой, случайной и безалаберной пирушке поэтов…

Собственно, это был мой дом и мои гости, званые и незваные, соединившиеся поначалу под сенью какой-то ивы и собранные в стаю чьим-то беспечным зовом (должно быть, моим все же): а поехали?.. Конечно, поехали! Он тоже, по-видимому, не знал, – куда и к кому: а какая разница, где пить вино и читать стихи?

– «Свидание с палачом в ночь без любимой»

Я выговорил все. И вот меня казнят:

не завтра, не потом, а через час, сегодня.

Натянут как струна швартовочный канат,

рубиновый палач спускается по сходням —

неотвратима казнь…

Кто это?!

– Как – кто? Наум Каплан! Талантливейший поэт!

Ну! Тут и нет других. Тут все гении. И такие молодые, неопубликованные!..

…Ах, эти мальчики, девочки, сидящие по углам, – отстраненные, как сомнамбулы, как гости из будущего (мы играем в диссидентов! не мешайте!).

– …И вот меня ведут…

Мне скучно меж врагов…

Всем страшно, а ему скучно! Меж нас, бессовестно рифмующих «роза-мороза», ему тоже скучно…

– А куда это он все бегает?

– Да там у него машина под окном…

О… какое это было бы счастье, если бы тогда ее угнали! Сразу бы, правда, этого счастья никто не оценил, но…

– Я ленивый студент и гороховый шут,

но когда-то меня под венец поведут…

С Людой. Она тут же, в его стихах: «голубушка с младенцем в полусфере…» У всех еще неврозы молодости – то первая любовь, то последняя, а у Наума уже единственная.

– …Грядет игра, туманная игра,

но, милая, нам счастливо, не так ли?

Мы как-никак участвуем в спектакле

на стороне страданья и добра.

Наум садится. Тишина. Кто следующий? Никто. Все смотрят на Наума: да, богатыри – не мы. Надо запить это горе.

…А потом все исчезнет: этот дом, этот город, исчезнут девочки-мальчики – разбегутся по судьбам, провиснут сюжетные ходы; покинут мысли и чувства, которые так занимали меня, – все исчезнет, вместившись в одну строку (боюсь даже, что именно в эту), останутся лишь стихи Наума: «На мне коньки и полушубок ванин, в виду жилища своего сную неловко, падаю, встаю и снова падаю, и снег сухой жую и мню, что на дуэли ранен, зима – твой след в моем краю…»

(Именно что – след. Так, придет, наследит мимоходом, встряхнет свои дырявые шали, дунет, плюнет и понесется в Питер – и там расположится основательно, надолго (навсегда!), раскидает свои сундуки сугробами, заворожит, запричитает, завоет, запирует, – питерцы по домам, питерцы врассыпную: «Летом выйдешь?»)

…И был у Наума друг – Леня с незатейливой фамилией Иванов. Умница, остряк, балагур – веселый, лучистый человек, встречи с которым всегда освежали душу, загаженную, по обычаю, как авгиевы конюшни.

– Где-то это трагическое выражение лица я уже видел, – приветствует издали Леня. – Вспомнил!.. Ее звали Кассандра!..

Если на одну чашу весов положить поганое человечество, а на другую Леню, Леня всеми своими лучами перевесит.

Но вот однажды:

– А где Иванов? Что-то не видать Иванова!..

– А ты ничего не знаешь? С Леней несчастье…

Несчастье?! с Леней?! Не может быть.

– Почему?

Это так на него не похоже!

– Леня в больнице… попал в аварию… ехали на машине друга – Леня, жена, ребенок… жена и ребенок друга… Друг погиб.

Какой друг?..

– Наум.

Какой Наум?

– Наум Каплан.

– Какой Наум Каплан?

– Поэт.

…Та самая машина за окном… о, если бы тогда ее угнали!..

«Я буду осторожен…»

Не будешь. Никогда не будешь.

Но почему же именно Наум?.. Почему он?

А кто?

Жена? Сын? Друг?..

Нет. Поэт. Конечно же, поэт. «Поэту в бранном деле не выпадет щедрот, – поэту на дуэли вовек не повезет».

…Они ехали к морю. В городе, где он жил, всегда ощущалась близость моря (всего лишь пару сотен км!) – все рвали к морю, море звало сиреной, о, этот древний, всесильный, гибельный зов…

Сначала, наверное, уснули дети, утомленные летней жарой, дорогой, предчувствием скорого моря, потом женщины – сон витал, убаюкивал, звал за собой…

И последним уснул он.

«Поэт уйдет из жизни – и этим ранит всех».

Пришел, написал стихи и ушел. И ранил всех. «Я выговорил все».

Он был поэт без книги.

Без единой опубликованной строки.

А поэт без книги – это другая судьба. И другой состав крови.

(И у нас, без книги поэта, тоже другая судьба и другой состав крови.)

Он не был диссидентом. Тайная ересь лишь только в скуке («мне скучно меж врагов…»). Он не был гением места – никакой «весны в Трушенах» и «зимы в Распупенах»! – никакого «национального колорита» (о чудный пропуск в печать!), которым пользовалась обычно посредственность («посредственность – крапленая колода…»). Он никогда не ставил себе никаких творческих задач (какая у песни задача?). В нем не было той самой пресловутой «искренности» – о, этот старый излюбленный штамп всех предисловий тех времен: «…может, этим стихам еще не хватает мастерства, но в них есть главное: они искренни».

Да, искренен и дурак, но что нам с того?..

Его стихам вменялась вина за отсутствие твердой гражданской позиции автора, актуальности и злобы дня, и это правда: в них действительно не было никакой актуальности, кроме одной – таланта.

«Кинь письмо мне, лист сложи втрое. На лесном пне я его вскрою. Я прочту в нем, с кем моя Люда…»

С другим, Наум… но ведь прошло столько лет (взгляд в сторону, вздох и выдох…) – ах, это детское, генетическое, высокомерное желание потомков видеть Пушкину не Ланской.

…А время спустя светлый, лучистый человек Леня Иванов погибнет в автокатастрофе. Как Наум. Все повторится. Но что этим страшным повтором Автор хотел сказать?

Жизнь, надо думать, в свое время выбрала именно Леню, Жизнь дала шанс Лене, Жизнь сделала пальчиком: «Смотри, Леня!..» Леня смотрел, смотрел…

– А какого рожна, Леня?! – возможно, сказал ему Там Наум.

– А ты какого рожна? – возможно, ответил Леня.

И они обнялись: они не виделись вечность.

– Так на чем мы остановились тогда?.. – возможно, спросил Наум. – У нас было много дел…

– Какая разница…

– Ты прав… я рад тебя видеть, дружище… Но какого рожна, Леня?

…Вот и все, что я хочу сказать о человеке, о котором ничего не знаю – кроме его имени, имени его друга и имени его любимой.

Выходит, я знаю все.

Жизнь проходит под знаком – «надо было!..» (или «не надо было!..»)… что-то сделать… и что-то поправить. Зачем? Затем. Душе зачем-то было надо (и это, наверное, единственно правильный ответ). Но что я могу?.. И надо ли?.. Ведь он меня ни о чем не просил: просто ушел – и ранил всех.

Что вообще можно сделать для поэта?!

Ничего. Лишь сдунуть пыль с времен, прочесть его стихи…

П. С. Биография Наума Каплана короткая: родился и жил в Кишиневе, окончил госуниверситет, работал сборщиком на заводе, кинооператором, погиб в автокатастрофе. Даты рождения и смерти: 1947–1978.

То есть ушел так невозможно рано, что и биография-то в три строки!..

А на могильной плите еще меньше – всего три слова: «НАУМ КАПЛАН. ПОЭТ».

Но это «меньше» перевесило. Осталось главное: поэт.

П.П.С. А время спустя я узнала, что сына у Наума не было – была дочь. Но в стихах Наум всегда обращался к сыну. Быть может, нерожденному?.. Так или иначе, но я ошиблась.

– Ты не ошиблась, – сказала далекая подруга. – Ты от стихов шла – значит, была права.

И стихами сердце успокоилось.

Зима – твой след

На мне коньки и полушубок ванин,

в виду жилища своего сную

неловко,

падаю,

встаю

и снова падаю,

и снег сухой жую,

и мню, что на дуэли ранен,

зима – твой след в моем краю,

и мню, что ранен,

встаю,

шатаюсь, мню и мну

ушанку перед животом,

где продырявлен полушубок ванин,

и падаю потом

и говорю:

«воды на грудь!

горю!»

и сам с собою от стыда сгораю,

ведь я-то знаю,

что играю,

зима – твой след в моем краю,

и тяжко сызнова встаю,

и падаю, и слышу:

«лежи потише,

снегом напою»;

не открывая глаз

на этот раз,

шепчу: «скорее, жжет!»

в крови весь полушубок ванин,

живот пробит,

и пуля в печени сидит,

и голос: «Жорж, ты только ранен».

«Как Жорж?! Я – Пушкин!»

«Он убит».

Один мужчина, одна женщина

Непрощенный

Один человек не простил другого человека.

Точнее, как: решил, что простит, но не сразу. Так и сказал:

– Вот он придет, а я так просто его не прощу!..

Почему-то он был уверен, что тот придет. Придет, а он не простит. Нет, простит, но не сразу, не просто так – сначала суд, приговор, прошение о помиловании, а там уж посмотрим-де.

Но друг не пришел.

(Бывает так, что человек приходит неожиданно. А бывает и так, что неожиданно не приходит.)

Так и случилось: шли дни, месяцы и даже, страшно сказать, годы, а этот непрощенный все не шел (годы шли – а он не шел, может, и шел, но не к нему).

То есть упорствовал! усугублял! – и друг выходил из себя: о чем это он думает, интересно?! Так я и вовсе могу его не простить!

И вины друга копились, крепчали, настаивались…

И накопилось так много, причем всего накопилось – подтянулись и старые обиды, освежившись в памяти, – он расставлял их по местам, сдувал пыль, готовил к боевым действиям – надо было все сказать! припомнить! бросить в лицо – и это, и то, и другое!..

Но друг не приходил. Причем даже во сне. (Хотя во сне-то мог бы и прийти, корона бы не упала!)

И он измучился.

В конце концов наступил такой день, когда хотелось уже одного: чтобы тот пришел, чтобы его уже простить. Причем сразу простить, с порога. Не говоря ни слова – просто взять и обнять, не теряя времени: сколько уже потеряно, и столько надо рассказать, спросить!..

Но почему он не шел?.. На что намекал? Что он этим хотел сказать – своим неприходом? Быть может… что это он виноват и сам должен просить у него прощения?!

И он закипал, начиная историю с конца, с начала, не утаивая подробностей (это была среда, нет, простите, вторник, нет, вру, среда!)…

Была даже сделана ставка на случайную встречу. А почему бы нет, почему два старых товарища не могут случайно встретиться, живя в одном городе и вращаясь в одних и тех же кругах? Запросто.

А вот живя в одном городе и вращаясь в одних кругах, они ни разу не встретились.

Не встретились, надо думать, случайно, а как же еще.

Но в этой случайности их невстречи было что-то не так. Она не случайна была – эта случайность. Тем более что знакомые говорили: как? вы не видели вчера на выставке Н.?! Но он же был там!..

Как был?!

«Он не хочет меня видеть и быть мною видимым, – понял он. – Настолько не хочет, что стал неосязаем для моих органов чувств».

Но что я сделал ему? Что?

«А может, и в самом деле это я виноват?..» – ослабев, подумал однажды он.

Страшная мысль подточила его, но тут же включились защитные силы организма: его вина была первой, а моя – второй!.. Его первой, значит его главней!..

И снова начиналось это, из серии «как было дело», – значит, был вторник, нет, среда, вру, вторник…

Какая среда, какой вторник, жизнь пролетела, все среды и вторники, сбившись в стаю, унеслись в небо, прокричав журавлиным криком!..

Надежда оставалась на похороны.

Что-что, а на похороны он должен прийти.

Но друг не пришел.

И он опять ему не простил.

И стал поджидать его уже Там, где были их среды и вторники, где были их весны и дружбы, – Туда-то он точно придет, обязательно придет, все приходят…

Он будет ждать.

Просим до простору!

Один божий человек по фамилии Божевич (ударение на «о»!), житель сказочной страны Черногории, пригласил к себе в гости художников из Питера. Все равно кого, сказал он, позвонив в творческий союз, лишь одно условие: чтобы были профессора.

Художники собрались быстро (только свистни!): два профессора (один настоящий!), три ассистента. Погрузились в самолет и прилетели: а вот и мы.

А перед ними – рай: солнце! море!.. Небо – цвета, какого не бывает, киви плющом (никто не рвет!), мандарины валяются прямо на земле – никто не хватает!.. Рай, рай!.. И Божевич стоит, как святой Петр с ключами: просим у мой про́стор! – говорит.

Какой про́стор?!

– До простору, наверное… – предположил профессор. – До дому, до хаты, мол.

А, поняли! До простору, значит?

И Божевич повел их до простору, выделил самый большой простор, под простором – винный подвал: квась!

Рай, рай!.. Им открылось. Потому что, понятно, человеку, жившему хоть раз на Земле, ад представить несложно, но вот рай?! Даже великим художникам рай не удавался: отсутствовал конфликт, диалектика – закон движения жизни и художественного произведения.

– Да-а… Значит, вот он какой – рай!..

А в Питере ноябрь (просимо заметить!) благородного серого цвета, черно-белое кино, а у Божевича все неблагородно так, цветасто и весело – магнолии как нарисованные, солнце как улыбка Божевича, а по стенам прыг-прыг – розовые ящерицы!..

– Господи… даже твари у них розовые!

Ящерицы были уже лишними в багаже впечатлений, чрезмерными, на них уже не было сил.

– Надо выпить, – сказал лжепрофессор: розовая тварь доконала и его, чувствительного к цвету.

Ассистенты одобрили.

А горы в Черногории оказались не черными, как следовало ожидать, а яркими, цветными, как на рисунках детей. Им объяснили: «черные» – значит «гибельные». Они там, дальше, пойдешь – не вернешься, никто не возвращался.

А им туда и не надо. Зачем? Им и тут хорошо. Без диалектики.

Божевич выделил им свой старенький джип: тормоза – одна видимость, дверь на веревочке, весело! Умостились, поехали. Тормозили ногами. Весело, весело.

А потом бродили по улочкам, закоулочкам, сказочным дворикам, озираясь и воздыхая…

– Я бы хотела жить здесь, – говорила Ира. – Вот в этом домике, в тишине, среди киви и розовых ящериц, и изображать из себя Фриду Калло…

Все хотели.

– Э-эх… надо было и жену взять с собой!.. Жаль, что не видит…

– А мы ей расскажем! – утешали други.

А в море мурены – причем уже пойманные, на лесках (заверните!) – даже, грешным делом, мысль закралась: прихватить одну!.. Да вдруг откуда ни возьмись – Посейдон с трезубцем: борода черна!.. очки вытаращены!.. нож за поясом!.. Страшно!

Вынырнул – Посейдон следом. И что-то на своем: кто таков, мол, будешь? Из каких мест?

Санкт-Петербург…

О-о!..

Гостим у Божевича…

О-о-о! – нырнул: рыбину на трезубец – хрясь! ножиком башку – хрясь! – вынырнул. – На за это!

За что?!

За то, что Санкт-Петербург! И Божевич!..

Спасибо… А голову-то зачем – хрясь?!

А нельзя иначе – хищник: руку только так – хрясь! – не помилует.

(О господи!.. Хорошо, что не скрал!.. Бог уберег. И с чувством: спасибо, Господи!)

А на берегу свои: поймал?!

Одарили.

Кто?!

Посейдон.

Не может быть.

Может: знал два волшебных слова – «Божевич» и «Санкт-Петербург».

Молодец!.. А огромная какая!..

Жаль, что жена не видит…

Да отстань ты со своей женой.

Поднимались под песнопение птиц, объедались воздухом, залезали в свою колымагу с дверью на веревочке, колесили по горам, а к вечеру возвращались, Божевич встречал их – просим до простору!

Шли до простору – отведать винных припасов, счастливые, возбужденные, рассказывали про прожитый день, жарили мурену (коты крали, весело-весело!), а Божевич глядел на них как на малых детей, улыбался во все свое загорелое доброе лицо – и все хотелось спросить его: а за что? За что, добрый человек, ты одарил нас, грешных, этим райским блаженством? И не миллионер ведь, а свой брат, художник. Со слабостями: с пиететом к профессуре.

А потом пообвыкли, конечно, занимались кто чем: кто с кисточкой бегал, кто с удочкой, кто плескался в море среди мурен, виновато вздыхая по жене… А профессура квасила.

И думали между делом: а вот если взять и остаться? в раю?! без ноября благородного серого цвета, без насморка, луж?.. И грустно качали головами:

– Чай, сдохнем…

Уезжали…

Прощай, Божевич!..

Божевич улыбался им вслед, долго махал рукой, а они все мялись, все хотели спросить: а зачем звал, добрый человек, зачем тебе это надо было? Или вправду скучно грешному человеку в раю? или еще что?.. Так и не спросили. Осталась тайна. Простор для фантазии. А думай что хочешь.

И они вернулись в свой гнусный ноябрь благородного серого цвета, в черно-белое кино, где встретила их собственная, непригодная для жизни жизнь. Но фотографии грели: это Божевич – милый Божевич!.. А это его просторы (жаль, что тебя с нами не было!), это оливы, им тыщи лет!.. а это кактус – цветок на нем как красная дуля, по вкусу – свекла, но гораздо красивей!.. А острова!.. А старинные храмы (жаль, жаль, что тебя с нами не было)…

А потом с ними стали случаться разные неприятности, большие и малые. У одних помер старый кот, член семьи, горе было большое, у другого ушла жена – та самая, которой с ними не было (быть может, даже по этой причине!), а у лжепрофессора приветливые менты, обыскав для порядку, сперли мобильник, оставив на сердце осадок. У четвертого, чего хуже, воры сперли из мастерской картины (то есть поклонники его таланта пожелали остаться неизвестными)… За все, за все надо платить – и за плохое, и за хорошее. Ничего даром.

Но все ждали нового года, весны и лета, когда Божевич вновь позовет их в свой райский уголок (обещал!), тем более что у всех остались вопросы… один вопрос, тот же самый: а зачем ему это надо? Чтоб при жизни они увидели рай? И стремились к нему?

И они стремились. Рисовали рай (получался!), и по раю прыгали розовые твари, киви растекался плющом, дули сияли, а в центре стоял Божевич, как святой Петр, – улыбался…

Но внезапно пришла весть: умер Божевич.

Умер?.. Божевич?! Как же так? Милый, милый Божевич… И они никогда не увидят его?..

Конечно, увидят.

Потому что теперь они точно знали, как выглядит рай и что их ждет за примерное поведение, и крепко верили, что Там, у врат, встретит их Божевич – улыбнется входящим и ласково скажет:

– Просим до простору!

Любовь Клары

Одна женщина была без ума от собственного мужа. И даже в день свадьбы знала, что он ее бросит – по причине своей красоты.

Коллеги Клары никогда не видели ее мужа, но со слов Клары знали, что он необыкновенный красавец! У Клары же были свои достоинства: мягкость, женственность, доброта, аналитический ум – немало, в общем, но!.. Красота – о, красота мужа не давала Кларе покоя: кругом столько красивых женщин, говорила Клара, и по этой причине имеющих больше прав на ее красивого мужа, – за что одной Кларе такое счастье?! Все, все хотят счастья.

И Клара представляла этот день (цитата из сериала): муж приходит домой, глаза долу: «Я полюбил другую женщину».

Страшные слова.

Но Клара была к ним готова.

– Я лишь поклонюсь ему до земли, – говорила коллегам Клара. – И скажу: спасибо, любимый, за счастье, что ты был у меня.

Вот так – просто, достойно, ничего лишнего.

Или иначе, быть может, пространнее:

– Я благодарна судьбе за каждый час жизни… – ну и так далее.

То есть могли быть варианты, конечно, но суть оставалась одна: благодарность! одна благодарность! – и ни слова упрека: а за что упрекать-то – за счастье?!

Кларина история прошибала до слез – Клара умела рассказывать. И все представляли: Клара в нижайшем поклоне, высокий текст, рыдающий муж. Слезы в зале, аплодисменты.

Коллеги Клары пытались примерить ситуацию на себя, но ничего, кроме ора и битой посуды, представить себе не могли. И восхищались Кларой. И ждали…

Но красавец муж никуда не уходил, а, напротив, вил гнездо и квасил капусту (такой красивый!), вырезал из газет и журналов статьи для Кларочки (Клара была политическим комментатором) и растил детей (то есть занимался делом), пока Клара в свободное от работы время репетировала поклоны и учила тот самый текст, меняя варианты.

А время шло, коллеги толстели, дурнели, а с Клары как с гуся вода: стройная, с горящим взором, с тайной в очах – Клара все носилась со своим пунктиком, все ждала, все готовилась к той страшной минуте (а может, она просто обманывала судьбу, как мы обманываем дождь, беря с собой зонтик?).

Так или иначе, но иногда Кларе хотелось, чтобы муж ее уже ушел. Чтобы все – откланяться, отблагодарить и зажить спокойно, по-человечески, без дамоклова меча над головой.

Но годы шли, а муж все солил капусту и никуда не уходил. И страдания Клары длились.

– Да с чего ты взяла, что он такой красивый?! – пытались урезонить Клару коллеги, уставшие ждать трагической развязки. – Видели мы его: ничего особенного. Мужчина как мужчина.

И Клара им не прощала.

…Так и не сгодился ее низкий поклон, зато спина была гибкой, красивой, тайна мерцала в ее глазах, а красавец-муж все вырезал и вырезал из газет статейки, раскладывал по папкам и в мае любил ее больше, чем в апреле, а в июне больше, чем в мае…

Ангел

К одному мужчине, сидевшему в машине, подбежала девочка с тряпкой в руке и принялась быстро-быстро тереть лобовое стекло, имитируя мытье.

– Не надо! – поморщился мужчина, замахав выразительно руками. («Потом мой после них!» – подумал он.)

Девочка взглянула на него – белые кудри, голубые глаза, розовый бантик губ. «Ангел!» – подумал мужчина. И стало неловко. И он повторил: не надо. Но уже с другой интонацией, мягче.

Ангел подошел к открытому окну и, взглянув на мужчину, сказал (этим розовым бантиком):

– Дяденька, а у тебя дома жена повесилась.

Мужчина вздрогнул, обомлел…

Потом уже сообразил, конечно, что это просто сленг такой – ангельская месть дяде, не давшему заработать.

(Но все равно – очень захотелось позвонить жене!.. нет, не потому что!.. а так… просто…)

Он превозмог желание, открыл дверцу, вышел (отодрать ангелу уши? нет? а зачем?), но ангел шустро развернулся и улетел.

Вот зараза! – подумал мужчина.

Вот зараза! – подумал улетающий ангел.

Чужая беда

Одна женщина из дальнего селения ехала в Москву искать солдата, и никто в купе толком не мог ни спать, ни есть, потому что все три дня пути эта женщина не спала и не ела, а только плакала и плакала, вот такое неудобство.

А дело было вот в чем.

Пропавший без вести солдат, ее зять, вдруг прислал письмо, где сообщил, что жив, но покалечен в войне, потерял ноги, что лежит в госпитале и не знает, как жить дальше. Письмо было зачитано до дыр, облито слезами, но при этом конверт с обратным адресом куда-то сгинул, такая беда. И пока они искали всем миром этот конверт – вскрывали полы, исследовали все щели! – пришло другое письмо, где солдат горько сетовал, не получив ответа, и мучился сомнениями: а нужен ли он им теперь, безногий калека, и, судя по всему, не нужен, а коли так, то прощайте, мол, никого не виню, значит, такова судьба, не поминайте лихом.

И тут сердце разорвалось у женщины, там же, на месте, – сердце склеили, а у дочери начались преждевременные роды, но, слава, богу, все обошлось, и дочь родила сына, вылитого отца, и вот тут…

И вот тут какая-то неточность, расплыв, расфокус, провал в памяти у попутчиков, надорвавшихся душой и телом три дня подряд слушать одно и то же, в связи с чем и не вспомнить теперь и не сказать толком: а что случилось-то со вторым конвертом?! То ли адреса солдат не написал – по ненадобности уже, мол, то ли они его опять потеряли – что уже чересчур, невероятно, перебор, ерунда какая-то! – тем не менее ясно было одно: адреса не было, и, пообещав дочери: «Без Коли не вернусь!» – женщина ехала в Москву искать солдата, как письмо Ваньки Жукова «на деревню дедушке».

Вот такая история.

И все в купе, конечно, утешали женщину, дружно кляня эту чертовщину с конвертами, вылившуюся в такую катастрофу, людское горе, рок… но а есть-то надо?

А женщина все плакала и плакала, отказываясь есть и пить, а дома оставалась плакать ее дочь, солдатская жена, у которой от этих слез пропало молоко, и плакал ее мальчик, солдатский сын, чуя в доме беду, а где-то одиноко плакал безногий солдат Коля, не получивший ответа, и все эти реки слез желали слиться в один океан любви – и эта живая боль, раскрытая, как рана, мучила людей в купе, и было тяжело.

И каждый стал вспоминать свою историю – по поводу и без, мало-помалу отгораживаясь своей печалью от беды женщины, – таковы защитные силы человеческого организма, ничего не поделаешь. «Проклятая война!» – говорили попутчики, то есть и войне досталось, и стране, и все дальше и дальше уходили в своих рассуждениях умные люди от беды женщины (не догонишь! не догонишь!), и женщине с ее тяжелой ношей было за ними, конечно, не поспеть…

Но, уже подъезжая к Москве, женщина вдруг собралась, вытерла насухо слезы, завязала потуже платочек, села и приготовилась брать Москву.

И тут в купе кого-то осенило:

– А где же вы будете его искать?! Какой госпиталь, род войск – вы знаете?

– Да откуда ж я знаю!.. – вздохнула женщина.

– А вы в Москве-то раньше бывали?

Женщина отрицательно покачала головой.

Купе уставилось на селянку, ее беда вдруг предстала перед всеми во всем своем поганом величии, она обожгла сердца – и защитные силы организма вдруг разом всем отказали.

– Но вы хоть представляете себе эту Москву?! – с ужасом спросил кто-то («Ну, вот зачем я об этом спросил?!»). – Москва-то большая!.. Как же вы будете его искать?!

И вот тут прозвучала эта ее удивительная фраза:

– Ничего-о!.. я до Рейгана дойду, а Колю найду!..

«Какого Рейгана?! – тихо изумилось купе. – При чем здесь Рейган?! Нет-нет, Рейган совсем в другой стороне!..»

– Удачи вам! – искренне сказали попутчики, прощаясь с женщиной, и…

И почему-то почувствовали, что сказали подлость.

– Спасибо, – кивнула женщина и, подхватив узлы, быстро-скоро зашагала по перрону.

А попутчики, потоптавшись на месте, отправились по своим делам… А что они могли еще сделать?! Нет, ну в самом деле, если рассуждать здраво, чем они могли ей помочь? Бежать и искать Колю?! А где?! И как?.. Нет-нет, они ничего не могли сделать – лишь только пожелать удачи в бездне.

…А время спустя, оставив сына, в Москву двинется дочь – вы безногого солдата не видали?.. А мать, которая ищет этого солдата?..

А потом подрастет сын, сядет в поезд и тоже поедет в Москву – с теми же вопросами к людям…

…И где они теперь, три вины, три любви, три печали, нашли ли они солдата и друг друга – в этой огромной, чужой и равнодушной Москве? Или канули в ней, как канули другие люди, другие судьбы, другие слезы – ах, сколько их упало в эту бездну!..

– Удачи вам! – сказали тогда попутчики женщине, унося ноги от чужой беды и еще не зная, что все они прокляты. Что отныне пожизненно во всех безногих калеках им будет видеться бедный Коля, а во всех бездомных – солдатская жена, мать и солдатский сын… И что все они теперь в одной цепи, в одной…

Но пока она длится и множится, Земля, быть может, еще продержится?.. Еще немного продержится…

Дверь

Один человек пришел в школу, чтобы забрать своего ребенка после уроков.

Открыл дверь – тяжеленную!.. «Господи! – подумал он. – В школе такая дверь!.. бедные дети!»

И эти бедные дети вдруг хлынули ему навстречу, сметая с пути. Как муравьи, мелкие и проворные.

Он посторонился, держа эту тяжеленную дверь до последнего муравья, но ни один муравей, пролетая мимо, не сказал ему спасибо.

И это вдруг задело его.

И очень даже захотелось догнать этих неучтивых муравьев и поучить уму-разуму. «Не мешало бы и дать пинка», – подумал он. (То есть побыть Богом и покарать. Бог обычно с этим не тянет – касательно его, например.)

Тут он отвлекся на себя, потерял нить, нашел. Поглядел вслед резвящимся муравьям. Надавать – не надавать?.. «Ладно, – подумал он. – Потом как-нибудь». (И Бог тоже так подумал.)

Он снова открыл дверь.

Открыл – а в дверях девочка, кроха, бантик больше головы!.. Он загляделся, попридержал дверь – кроха прошла, взглянула на небо (для нее он был ростом до неба!) и нежно сказала:

– Спасибо.

И тут он понял, что чувствует Бог, глядя на это дитя. По тому, как ему захотелось (срочно! немедленно! не сходя с места!) воздать. Спустить с неба мороженое, например. Прямо крохе в руки. «Это мне?!»

Тебе, моя радость.

Он поглядел ей вслед, постоял, взглянул на часы…

«Так. Я сегодня войду в эту школу или нет?!»

И он в конце концов вошел.

Не дав ни пинка, ни мороженого.

И Бог – тоже.

Айва

Один солидный мужчина стоял в аэропорту и плакал при всем честном народе (можно сказать, ревел), а рядом стояла молодая женщина и тоже плакала (ревела), и эти слезы случались у них по несколько раз в год, потому что он уезжал, а она оставалась: он жил в другом городе, где у него была семья, а это, кто понимает, мучительное противоречие для честного человека (а он был честным человеком!), и все, что он мог сделать в данный момент, он делал – то есть стоял и плакал.

Женщина тоже плакала, опустив глаза, и этим бы дело и кончилось, но тут ее взгляд наткнулся на авоську с айвой, и эта айва, крупная, красивая, оранжевая, вдруг крайне заинтересовала ее.

– Что это?.. – как бы не веря своим глазам, спросила она.

Он тоже посмотрел: что это у него в руках? – и ответил:

– Айва…

– Айва? – переспросила она. – Какая айва?! (В смысле: при чем здесь айва?!)

– Для домашнего варенья, – пояснил он. И почему-то мучительно покраснел.

– Для чего?!

И женщина вдруг рассмеялась, нехорошо так рассмеялась – резко и неприятно.

– Что?.. Что ты смеешься? – спрашивал он, все еще краснея.

Женщина, отсмеявшись, в последний раз взглянула на него, улыбнулась – нехорошо так улыбнулась! – и совершенно спокойно, без слез, ответила:

– Ничего. Счастливого полета. И приятного аппетита.

И пошла прочь, не оглянувшись.

Он смотрел ей вслед, ничего не понимая (все, все понимая!), и айва (не больше трех кг) тянула руку, как пудовая гиря.

А собственно, что случилось?! Ничего не случилось (все, все случилось!).

Он поплелся к самолету, тяжело ступая, как слон с авоськой, ничего не соображая, кроме того, что это все, конец.

А с другой стороны, почему конец? Ну что такое – айва?! Да ничего, просто фрукт, и все.

Но это было не совсем так. Потому что айва – это было много, айва – это было все: вина, искупление, долг. Вот что такое айва.

Дело в том, что он любил свою жену и детей, и тут все было просто и ясно, без тайн. Любовь же к этой женщине была сплошная тайна, много тайн, и хорошо бы было, если бы что-то уже стало явным. Потому что он был глубоко нравственным человеком, человеком с моралью, а страсть морали не предполагает, но он желал во что бы то ни стало оставаться честным человеком, и получалось как бы так: ей любовь, семье варенье. Ведь по-честному же? Или нет?

Любовь же этой юной женщины не была отягощена бытом, семьей и виной, и любимой книгой у нее была «Госпожа Бовари», и любимые места в ней – любовные переживания Эммы, и любовь этой женщины (нашей героини, не Эммы) была юна, высокомерна и чиста – чистый кристалл любви, хрупкий, могущий рухнуть от любого бестактного прикосновения жизни, – и он рухнул от соприкосновения с айвой.

Значит, так: вместо того чтобы любить ее и страдать, он тайно мотался по базару, приценивался, выбирал, может, даже (противно думать) торговался и мечтал о домашнем айвовом варенье – оскорбительно, не так ли?

И любовь ее оскорбилась. Заболела, впала в кому, и неизвестно было – выживет или нет.

Она даже подключила себя к воспоминаниям, как к аппарату искусственного дыхания, – стало еще хуже.

…Их первая встреча была нечаянна, мимолетна, легка, и он сказал ей при знакомстве:

– Я встречаю вас один раз в 35 лет – и встреча так коротка…

Но он встретил ее и во второй раз… И эта встреча оказалась длинной, длиной в три года. И начались бесконечные командировки, культурные связи (он занимал ответственный пост, «сидел на культуре» – «Встаньте, мужчина!» – смеялась она), телемосты, дни городов-побратимов, и жители двух населенных пунктов А и Б не знали, кому обязаны они этому нашествию культур и праздников в их столицы.

И все это рухнуло! в одночасье! – все мосты и культурные связи – из-за какой-то айвы?!

Он позвонил ей через три часа.

– Я оставил айву в самолете, – сообщил он и стал ждать: зачтется ему это или нет.

– Напрасно, – ответила она.

Не зачлось.

Потому что жена и дети до этой айвы были для нее чем-то абстрактным – где-то там, в другом городе, в другой жизни, что ей до того. Она просто не думала об этом. В голову не приходило, голова вообще отдыхала, сердце работало за двоих (это засчитывается или нет?).

Но айва была не абстрактна, айва, пошло торча из сетки, была конкретна, зрима, а еще не сваренное его женой варенье стало осязаемо до кома в горле. И впервые стала осязаема его другая жизнь – с домашним вареньем, с завтраками и детскими голосами – другая и дорогая ему жизнь… и она бросила трубку.

И ничего хуже и лучше в его жизни уже не будет, вдруг понял он. Все. Это была та самая минута, он угадал ее и наслаждался ее мукой до последней секунды.

Но еще осталось послевкусие той минуты.

Дело в том, что он не оставил авоську с айвой в самолете – он представил, что он ее оставил, то есть вообразил. Как если бы он был героем-любовником в чистом виде, не отягощенным долгом и чувством вины. Он не бросил айву, потому что вины было больше, чем любви. Он донес этот продукт до дому, как смертельно раненный солдат – пакет с важными документами до командира части, и командир (жена, в смысле), как и предполагалось, сварила варенье (чудесное, кстати!), и дети съели его, и оно пошло им на пользу, но он невольно воротил взор, когда они его ели, как будто они ели его любовь. Потому что он знал: та женщина забудет все, что было между ними, кроме этой айвы.

Так и случилось: со временем эта женщина действительно забыла все, кроме этих фруктов. Потому что никогда не знаешь, что запомнишь. У нее давно уже был свой дом, своя семья, муж, дети, и любимым героем давно уже был мсье Бовари, а любимым местом в романе – сцена смерти мадам Бовари (потому что подлость и предательство и в Африке подлость и предательство и должны быть наказаны: так тебе и надо, гадина! – говорила она не то себе, не то Эмме). И когда она впоследствии покупала на базаре эти осенние плоды, приносила домой, мыла, нарезала ароматными оранжевыми кубиками и варила варенье, а дети с душой уплетали его – она глядела на них, не воротя взор и не отодвигая чашу, а пила из нее до дна: ту горечь вины перед теми детьми, за ту айву, не съеденную ими, брошенную из-за нее в самолете, – и это был ее крест, и она несла его, хотя те дети давно уже выросли (та роковая айва пошла им в рост!) и растили своих детей, но это была уже их жизнь, и вина ее была упряма.

Хотя и вины-то, по правде говоря, не было…

Или была?..

Старое платье

Один мужчина впервые разлюбил женщину, когда увидел ее в старом платье.

(В том смысле, что в этом платье он ее уже видел.)

А она встречала его всегда в чем-то новом – всегда другая, немножко чужая, не его. И он привык волноваться, подъезжая к перрону, выглядывая ее в толпе, боясь не найти, не узнать – это ты?! Это я. И все начиналось сначала.

А тут он узнал ее сразу – она стояла в своем старом платье (в платье, которое он уже знал) – и он испытал досаду: она нарушила их правила игры, лишила его привычных волнующих чувств, до которых он был так жаден, – и он разлюбил ее.

Она все поняла (она всегда все понимала) и сказала:

– Сегодня на работе был сумасшедший день, я даже не успела заскочить домой и переодеться.

(А какое его дело?!)

И он не ответил.

Дома она сказала:

– Знаешь что, а давай ты приедешь не сегодня, а завтра.

Он усмехнулся (чуть полегчало: обещалась новая игра), выдержал паузу и ответил:

– Давай.

А утром она будила его в новом платье – красном с леопардами (что было даже слишком!), в красном парике (он точно не узнал ее!) – и все эти красные леопарды с париками разом накинулись на него, сонного, душа в своих звериных красных объятиях!..

– Ты сумасшедшая, – с удовлетворением сказал он и, подумав, благодушно (все было позади!) добавил: – А знаешь, я вчера разлюбил тебя.

– Знаю, – кивнула она. – Однажды я тоже разлюбила тебя.

Он застыл: как?! Ну он – ладно, но она? Да как она посмела?!

– Когда? – охрипшим голосом спросил он.

– Однажды… и тоже на перроне… – Она улыбнулась. – Ты шел впереди с вещами, я шла сзади, смотрела на твою спину… и вдруг поняла, что больше не люблю тебя.

– А что у меня было со спиной?

– Да ничего не было. – Она помолчала. – Ничего… именно ничего – я ничего не чувствовала: смотрела на твою спину и ничего не чувствовала. И даже расплакалась.

– Я вспомнил. Но ты сказала тогда, что у тебя болит горло.

– А что я должна была сказать?!

«Подлая! Низкая! Лживая!»

– А что было потом?

– А потом я снова влюбилась в тебя.

Она обняла его, прижалась щекой.

– Проклятая! – ответил он. – Что ты наделала!.. Теперь я всегда буду бояться повернуться к тебе спиной…

Девочка-бабочка

Одна женщина спросила одного мужчину:

– А когда я буду старая-престарая, ты тоже будешь любить меня без памяти?

И мужчина ответил:

– Я буду любить тебя по памяти.

И эти слова остались в памяти.

Потому что никогда не знаешь, что запомнишь – какую ерунду, пустяк, упустив при этом что-то важное.

И он действительно любил эту женщину, женясь на других женщинах, которым всегда что-то нужно было от него, – в отличие от той, которой ничего не нужно было, даже его любви, потому что слова она любила больше поцелуев, и в благодарность за ту фразу она гуляла с ним по парку лишнюю неделю.

– Смотри, – сказала она в их последний день, – какой сарафан на девочке – с крылышками! Девочка-бабочка. А ведь без крылышек – просто девочка…

И он запомнил. Потому что никогда не знаешь, что запомнишь… например, что любовь – это бабочка: сядет на одно плечо, посидит – на другое сядет, а потом – по каким-то неизвестным бабочкиным причинам – полетит на третье…

И она сказала:

– Я когда-нибудь влюблюсь в тебя. (То есть полетаю, полетаю и…)

– Не спеши, – ответил он. – Я подожду.

И он сдержал свое слово, любя ее где-то на краю земли, и ждал, когда же она позовет его – его девочка-бабочка…

И она бы позвала, но вот беда: она запомнила эту фразу, но… не запомнила, кто ее сказал… Потому что никогда не знаешь, что запомнишь – какую ерунду, пустяк, упустив при этом что-то важное…

Имя, например.

Ссора

Один мужчина в момент страшной семейной ссоры крикнул жене:

– А ты!.. Ты можешь без меня прожить?!

– Могу! – в азарте крикнула женщина.

– А я нет, – спокойно сказал мужчина.

Женщина посмотрела на него и ответила:

– Тогда и я нет.

Там кто-то был

В один ноябрьский день, ни с того ни с сего, одна женщина зачем-то (а вот зачем?) сопоставила факты двадцатилетней давности – и ужаснулась: там кто-то был.

ТАМ КТО-ТО БЫЛ!

Мысль обожгла душу, ожог распространился по туловищу (побочный эффект), краска пошла по телу (адреналин, гистамин, гиперемия) – и волнами, волнами!..

Она взяла себя в руки. Вдох, выдох. И вновь провела свой следственный эксперимент, а именно: расположила в памяти события в хронологической последовательности, уточнила детали, восстановила диалог (он сказал, она сказала) – и снова ужаснулась: там кто-то был!

То есть шла вот такая череда непрекращающихся ужасов. Яд, выпитый двадцать лет назад, начал действовать.

Значит, так: она вошла в комнату (двадцать лет назад!)…

Нет. Сначала она позвонила в дверь (тут важна точность).

Однако… почему она позвонила в дверь, если у нее был ключ? Вот именно. Она засунула ключ… то есть она попыталась засунуть ключ в замок, но он не лез: мешал ключ с другой стороны. Значит, дома кто-то есть: муж или сестра мужа, Лиза, – да, именно так она подумала, и ничего другого.

И позвонила в дверь.

И вот тут – начало кошмара, отсчет.

Один звонок, второй, третий… семьдесят пятый…

Нет, где-то между сорок третьим и сорок четвертым она собралась уйти и даже ушла, но вернулась: ведь дома же кто-то есть!.. Живой или мертвый.

Сорок четвертый, сорок пятый… Достойнее было бы, конечно, уйти. Но…

Но она желала знать правду. Вот тут, не сходя с места, с бесполезным ключом в руках от этой правды.

– Ты хочешь быть правой или счастливой?! – спросила бы Мара, окажись она рядом (но не оказалась).

А женщина хотела быть и правой, и счастливой.

И тупо ломилась в запертую дверь.

Семьдесят первый… семьдесят пятый…

Он открыл дверь.

– Что случилось? – спросила она и подумала: это какая-то не моя история.

– Я спал, – ответил он.

Вот такая правда. Хорошая правда, подходит. Она приняла ее. Но усмехнулась:

– У тебя была летаргия?

Они были месяц в ссоре, она жила у мамы, и вот она приехала мириться – и тут же передумала.

– Мне надо взять кое-что из вещей, – сказала она.

Он шел за ней. Плотно, как бы конвоируя ее. Как бы предупреждая ее неожиданный рывок в сторону. (Это теперь стало ясно, на следственном эксперименте.)

Она тупо искала вещи, нужные и ненужные, что-то говорила, он стоял у двери, и вот тут…

И вот тут послышался скрип…

Скрип двери ванной комнаты и туалета (удобства совмещенные) – как если бы кто-то попытался эту дверь осторожно открыть, но не получилось (с осторожностью).

– Дома Лиза? – спросила она. (Спросила искренне, хотя тут уже была нестыковка, потому что, если бы дома была Лиза, она бы сразу же открыла дверь, а не считала до семидесяти пяти.)

Значит:

– Дома Лиза?

Он усмехнулся, ответил:

– Ты, конечно, хочешь сказать, что не Лиза…

И тут самое главное: интонация!.. (Потому что это рассказ вообще-то про интонацию.)

Интонация состояла из оттенков, игры оттенков, они сплелись – не разделить: с одной стороны, мужская снисходительность к ее подозрениям и даже готовность им умилиться и одновременно – готовность обсудить: а что она имеет в виду? – и в случае провала (для честности!) вкрадывался и маленький нюанс: мы оба понимаем, что не Лиза, но лучше бы нам этого не понимать, не так ли? В общем, одни оттенки, что угодно, только не простой ответ на простой вопрос: дома Лиза? (Да. Нет. Выбери правильный ответ.) Ответа нет. Есть лишь эта интонация и ее доминанта – печаль! Как если бы ему стало горько!.. горько и стыдно за низость ее подозрений.

И она устыдилась. (Что значит грамотно выбрана интонация!) Устыдилась того, чего не было (подозрений). И этот процесс (стыда) отвлек ее от этого скрипа… причем на двадцать лет (грамотно! грамотно!).

Да, но ведь скрип-то был! (А вот Лизы – нет, Лизы не было.)

Нет, допустим, этот скрип мог ей лишь показаться, но тогда бы он удивился ее вопросу, правда? А он не удивился. Значит, он тоже его слышал!..

Так. Еще раз.

Значит, она прошла в коридор, комнату, вышла на балкон, а он именно что проконвоировал ее и грамотно занял позицию у двери: не пройдешь! То есть захочешь выскочить, поймать, уличить – только через его труп. Труп был наготове.

Но она восприняла его неотступность иначе: как желание что-то сказать ей, удержать, услышать…

И она говорила… Но он уже отступил, отошел в сторону, обессиленный, выдохшийся, как резиновый шарик. Дух вышел – вместе с тем скрипом из ванной комнаты и сортира…

Значит, там все-таки кто-то был.

Там кто-то был!..

Ну и что?! «Там кто-то был, там кто-то был…» Он давно ушел. Двадцать лет назад. Все ушло из ее жизни: и этот дом, и этот конвоир, и даже эта улица – она теперь называется по-другому. И невроз ушел.

А эта интонация звучит. Бессмертная как пошлость.

И этот скри-ип…

Тут втемяшивается другая история, сродни этой истории, причем с интригой в том же месте – в сортире. То есть место драмы – сортир.

Но только с точностью до наоборот.

Потому что Мара тоже пряталась в туалете. Но – в своем собственном (а это законно). Скрываясь там от собственного мужа и его любовницы (а это большая разница!).

Но главное, Мара там и не пряталась: Мара, будучи на девятом месяце беременности, ворвалась в свой дом с единственной целью попасть в туалет. Попала. И мгновение спустя услышала, как в дом вошел ее муж – и не один… Веселые голоса удалялись по направлению к спальне.

Приключения мужа в спальне не сильно удивили Мару: она давно догадывалась, что муж ее хочет вторую жену, а не второго ребенка. Мара же хотела ребенка. И волновало ее только это. И дурацкое положение, в которое она попала.

И вот, сидя в туалете, Мара судорожно искала ответ на вечный вопрос: что делать? Смыться или что? А время шло, и получалось как бы так, что Мара подслушивала, следила за своим мужем – а это не устраивало гордую Мару. Выйти и тихонечко улизнуть? Но могут услышать. И несправедливо уличить Мару в слежке. (Нет, другая на ее месте давно бы уже ворвалась в спальню и разобралась с ситуацией с помощью сковороды. И Маре тоже сковорода была по плечу, но ей было вредно волноваться.) Что делать? Отсидеться в сортире до конца обеденного перерыва, который муж использовал для плотских утех? А если они захотят в туалет?

Захотели.

– Что ты тут делаешь?!! – заорал муж.

– Ну что делают в туалете? – резонно заметила Мара.

– Ты следила!.. – Муж с блеском использовал нападение как защиту.

Это была неправильная сцена. Тут что-то было не так. Какая-то ошибка в распределении ролей, реплик и интонаций.

– Пропусти, – сказала Мара.

Но муж стоял в проходе. Желая выяснить, уличить, втоптать, доказать Маре ее низость, но у Мары совершенно не было времени (стали отходить воды). Однако муж стоял на своем, загораживая третьего участника сцены (то есть позиция тоже была занята грамотно!), который успешно в это время просачивался в щель входной двери. Мара дала время завершиться этому процессу и вновь сказала:

– Пропусти.

Но муж стоял, не желая сдвинуться с места, – с праведным гневом на устах и с видом оскорбленной добродетели.

И вот желая расчистить проход (то есть именно по этой причине, а не по какой-нибудь другой!), Мара в конце концов воспользовалась сковородой. (Так, стоп, откуда в туалете сковорода?.. Ну пусть будет.) Обезвредив супруга (она мать – она и права!), Мара на всех парах понеслась рожать Тараса.

Она родила Тараса, он подрос и сказал:

– Я лубу тебя!

(Что ты там делаешь, Тарас? («Лубу тебя!») А сейчас что ты делаешь? («Опять лубу тебя!»)

Нет, Мара правильно сделала, что его родила. И со сковородой тоже все было правильно. И с этой квартирой…

Когда бывший муж, пришибленный сковородой, решил оттяпать у Мары квартиру и быстренько ее загнать, Мара купила краску. Покупатели входили в квартиру и читали на стенах: «Люди! Вы отнимаете этот дом у двух маленьких детей!» И покупателей сдувало.

В общем, Мара родила Тараса, выгнала мужа, отвоевала жизненное пространство, купила военно-полевой бинокль и пошла в театр. На «Человеческую комедию».

Нет, Мара все и всегда делала правильно.

А эта ноябрьская женщина – неправильно. И теперь ей хотелось вернуться назад, где все было неправильно, и поступить правильно.

То есть ворваться в сортир и уличить?!

Нет, конечно.

А что?

Эта интонация!.. Все дело в этой интонации – с оттенком укоризны: «Ты, конечно, хочешь сказать, что это не Лиза…»

Все дело в интонации!..

Интонация! А что это – интонация?! Ветер, Эол, выдох, вдох…

С тех пор прошло двадцать лет, и вот вдруг возник такой исследовательский интерес – ну вот что это?

Можно, конечно, позвонить в Канаду (ну просто интересно!) и сказать: слушай, так и так, дело прошлое, а помнишь тот скрип?.. (Какой скрип?!) Ну, тогда… (Когда?!)

Нет, это будет вторая серия из «Оли и Коли».

Оля и Коля смотрели по телику фильм (комедию, кстати), и Коля сказал: этот фильм, дорогая, мы уже видели.

– Когда?.. – удивилась дорогая. – Я вижу его в первый раз!

– Да нет же, – настаивал Коля. – Мы видели его!..

– Да не видела я!..

– Ну как же не видела! – возмутился Коля. – Мы еще лежали с тобой и смеялись!..

И вот Оле тоже было очень интересно (причем всю жизнь!) – с кем это ее родной муж Коля лежал и смеялся?! Но Оля не стала искать правду. Хотя ей было о-очень любопытно. Но умная Оля решила быть счастливой, а не правой.

Тем не менее впечатление о том фильме все же было подпорчено: Оле не показалась эта комедия такой уж смешной.

И эта ноябрьская женщина вернулась к своей человеческой комедии – и…

Рассмеялась. Яд не подействовал: выдохся.

Она завершила свой следственный эксперимент и закрыла дело. За неимением улик. Ветер, Эол – ведь не подошьешь к делу. Да и тот конвоир вошел в ее жизнь и давно уже вышел, не оставив никаких следов, лишь эту интонацию… Которую, сказать по правде, давным-давно уже сдули другие ветра – сильные и разящие…

Вот и все.

А тот индивид в сортире – так что ей до него? Он ведь не вошел в ее жизнь.

Он только вошел в ее сортир.

Дурак

Один мужчина (дурак) влез на трибуну и сказал глупость.

Все рассмеялись.

Дурак продолжил.

Смех нарастал. Причем супротив воли, желания. Потому что в зале сидели непримиримые враги (члены творческого союза) и всем было не до смеха: решался вопрос. Справа были «за», слева были «против». Те, которые были «за», физически не могли видеть тех, кто был «против», – «против» платили той же монетой. Флюиды ползали по всему залу.

И вдруг этот дурак! Как нечаянная радость.

Зал грохотал от смеха, смеялись все – и слева, и справа, валясь со стульев, в дружном хоре, в едином порыве, рискуя надорвать себе пузо. Это была какая-то «ода к радости». О, никогда, никогда они не были так едины, так сплоченны, как в эту минуту, смеясь над дураком!..

А потом дурак слез с трибуны.

И смех постепенно затих – и справа, и слева…

И всем стало стыдно, неловко, не по себе – за это минутное, нечаянное единение с врагами…

Счастье

Одна женщина позвонила из Европы другой женщине и печально сказала:

– Ты будешь смеяться, но я живу в городке, который в переводе звучит как «свиной брод»!..

Понятно: это нелегко человеку с амбициями. Лучше бы он, конечно, назывался журавлиный… или – фламинго.

– Это такой маленький городок, – жалуясь, говорила женщина. – Всего восемьдесят тысяч жителей!..

– А тебе сколько нужно для счастья? – вдруг перебила подруга.

Потому что для счастья нужны лишь трое: ты, друг и враг. А для удобства и экономии врага и друга можно совместить даже в одном человеке.

Пассажир

Один мужчина сказал одной женщине:

– Я сейчас!..

И бросился вон из самолета.

Самолет прождал его сорок минут и в конце концов улетел по заданному маршруту, предоставив оставшимся пассажирам, отщепенцам и будущим гражданам Соединенных Штатов, коротать время в пути за раздумьями о странном происшествии и гаданием: а что случилось с этим интересным мужчиной?!

А случилось вот что.

Пока самолет честно ждал его возвращения, он стоял в объятиях юной девы и не знал, что делать. Собственно, он выскочил из самолета только затем, чтобы еще раз, в последний раз (душе зачем-то было надо!), увидеть эту девушку, сказать последнее «прости» (душе зачем-то было надо!) и вернуться обратно – только и всего! – да так и остался стоять, не имея сил вырваться из ее слабых рук.

Вот такая киношная история, городская сплетня, которую жевали все, кому не лень, – высказывались мнения, сомнения, предположения, уточнялись детали – и все это было бы прелестно, если бы не мысль о той женщине, оставшейся в самолете.

То есть о жене.

Жене и маленькому сыну, а также их родственникам, тоже предложили покинуть самолет, и от этого предложения по тем законам той страны невозможно было отказаться: таковы были правила игры.

И нашему несостоявшемуся пассажиру теперь предстояло все же вырваться из объятий юной девы и начать жить в новых, предлагаемых жизнью обстоятельствах – то есть бегать по инстанциям, собирать документы, оформлять развод, отвечать на мучительные вопросы посторонних людей (или не отвечать) и при этом (самое главное!) как-то глядеть в глаза жены и маленького сына. Или – не глядеть (это кому как по силам).

Через три месяца бывшая жена и сын улетели в Штаты – на том же самолете и тем же рейсом.

Он тоже улетел спустя три года – по тому же маршруту и с новой женой.

Нет, не с той девушкой.

Почему?

Опять высказывались мнения, предположения, сомнения – город зорко следил за этой историей. И гадал: а почему не с ней?.. ну почему?

Быть может, потому, что слишком велика была жертва?.. И она не оправдала ее?..

А может, потому, что жизнь длиннее одной любви…

И конечно, короче смысла.

Шура и негодяи

Одна женщина, звать ее Шура, имела неприятную привычку налетать как вихрь и рассказывать о людях худое: и какой Петров негодяй, и Сидоров негодяй, и даже Иванов!.. Шуру окружали одни негодяи. И было неприятное чувство, что вы за глаза у Шуры тоже числитесь на плохом счету, пребывая в плотных рядах Шуриных негодяев.

Значит, Сидоров негодяй, и Петров негодяй, и Иванов… И Иванов тоже?! Ни за что не поверим. Не может быть. Иванов!.. такой человек! милый! обходительный! мягкий! интеллигентный!..

– Негодяй! – настаивала Шура.

Шуру стали избегать.

…Но самое смешное, время показало, что Иванов действительно негодяй! Как и говорила Шура. И самое неприятное, что теперь подозрение пало и на всех остальных (включая и нас!).

Но Иванов!.. Кто бы мог подумать?

Как кто?! Шура! Ведь Шура нам говорила, Шура предупреждала!.. А мы ей не верили. Мы избегали Шуру, мы затыкали уши, мы бежали прочь, а ведь Шура-то была права!..

Почему же мы ей не верили?

Потому что все, что рассказывала Шура, было так безобразно! так несимпатично! так страшно! – как… правда.

Зараза

Одна женщина мечтала отомстить другой женщине, а вместо этого сама вкусила обиду, причем вторую по счету.

Первая была еще зимой, когда эта зараза ни свет ни заря приперлась в библиотеку и начала качать права прямо в гардеробе, где самым главным начальником была как раз она, Лизавета Ивановна, и знала себе цену. А эта зараза не знала и сказала Лизавете Ивановне так:

– Если вам не нравится работать гардеробщицей, идите работать профессором.

Обидные слова. И не только эти. Там было еще много разных слов (зараза много слов знала!), на которые Лизавета Ивановна не знала, что и ответить (впервые в жизни!), – и закончила эта зараза тем, что ее вообще достали гардеробщицы и уборщицы с апломбом нобелевских лауреатов (вот зараза!..) – бедная Лизавета Ивановна даже растерялась, а это бывало не часто, она поднаторела в скандалах на работе и в частной жизни, а тут ее трясло весь день и еще полгода.

И полгода она мечтала отомстить.

А эта зараза по имени Лара забыла про гардеробщицу – по той простой причине, что таких зараз, как эта гардеробщица, у Лары было много на жизненном пути, и эта как-то выпала из цепи. А Лизавета Ивановна не забыла, потому что, судя по всему, таких зараз, как эта Лара, она больше не встречала.

Вообще Лару преследовали дворники, уборщицы, гардеробщицы и тети в регистратурах… И она обычно говорила своей подруге:

– Что у меня с лицом? Что не так? Почему меня, преподавателя, без пяти минут профессора, каждая гардеробщица учит жить? В чем дело?.. Что в моем лице не так?

Лицо как лицо. Очень даже симпатичное лицо.

– А что ты вечно связываешься с дураками?! – отвечала подруга. – Говорят же: уступи дураку!

– Доуступались уже, – не соглашалась Лара. – Впереди одни дураки. Просто сидят в президиуме.

– Ты сама подставляешься, – говорила подруга. – Вот вчера на детской площадке связалась со старой дурой – зачем, спрашивается?!

Действительно. Шла себе бабушка, начальник двора, у бабушки душевный зуд, зло на весь мир, в мире большой непорядок – кого бы поругать за это? Глядь, дети рисуют на стра-ашной стене рыжую жар-птицу – вот они, виновники всех бед! (Рядом матерщинные слова красуются, но поругать тех – небезопасно: пошлют. А вот детей – совершенно безопасно!) И бабушка распрямляется – блеск в глазах, румянец на щечках.

– Это что же вы делаете, паразиты?! Кто разрешил?! Зачем стенку пачкаете? А ну прекратить немедленно!

Ларе бы пройти мимо – пусть ест детей заживо, жалко, что ли, а Лара встряла (ей надо?! пропусти бабулю в президиум!).

– Разве можно жар-птицей испортить стену, бабушка?! – спросила Лара.

– А кто разрешил?! – заклинило бабулю.

И тут началось!..

Нет, Лара, конечно, отбила птицу, но, можно сказать, полегла в бою.

Вот и с гардеробщицей…

А дело было так.

Лара была первой в библиотеке, Лара торопилась на лекции. В гардеробе пусто – ни гардеробщицы, ни пальто. Лара потопталась на месте, поаукала гардеробщицу – нет ответа. И тогда Лара сама прошла в гардероб, повесила пальто, взяла номерок… и тут, как из-под земли, выросла гардеробщица, будто ждала ее – ага!

– Это чтой-то вы тут самовольничаете! – заорала дурным голосом тетя. Лара даже вздрогнула. Пришла в себя и спокойно ответила:

– Я немного помогла вам работать, а что?

– Да кто разрешил?! – подступала тетя.

– Так никого же не было!

– Не было, значит стойте и ждите! – орала тетя, предвкушая диспут, захватывающий спор, когда душа с душою говорит. – А потом пальто пропадают!

– Какие пальто?! – опешила Лара. – На вешалке ни одного!..

– И что?! – не сдавалась тетя. – И что из того?! Стой и жди, тебе говорят!

Образ гардеробщицы был для Лары как на ладони: плохие друзья в детстве, ссоры родителей, неудачное замужество (то есть жизнь без любви), неблагодарные дети, выросшие в атмосфере этой нелюбви, сволочные соседи и, как следствие, желание кому-то за это отомстить: например, читателям.

И Ларе очень хотелось сказать на манер бальзаковского графа де Ресто: вы были плохим ребенком, плохой женой (ели поедом своего мужа), плохой матерью и стали плохой гардеробщицей. Но она спешила на лекции и, унизив тетю Нобелем и профессором (в президиуме тете не сидеть! через Ларин труп!), пошла вон.

В общем, у Лары и гардеробщицы были свои старые счеты. Но Лара о них забыла. И поэтому подошла к Лизавете Ивановне с открытым забралом – прямо в ее открытую пасть. Да еще поздоровалась (привычка такая у Лары – здороваться).

А гардеробщица ее ждала. Полгода ждала, пытливо высматривая ее дорогое ненавистное лицо, лелея месть и держа наготове в клюве яд, полгода репетируя, ища слова, подбирая покрепче (о-о, стра-ашные слова она знала!), готовя блюда кровожадной мести и желая угостить ими Лару до отвала. В общем, кипела огромная работа души. И день и ночь, и день и ночь.

И угостила. Тонкой, женской, изощренной местью.

– А вы пенсию получаете? – безобидным тоном спросила Лару гардеробщица, когда Лара пришла получать пальто.

– Что? – не поняла Лара.

Гардеробщица, вкусив сладкой мести, продолжила:

– Я говорю, пенсию вы получаете? Я к тому, что, не знаете, задержат в этом месяце или нет?

Ларе было тридцать восемь. То есть до пенсии как до космоса. Выглядела Лара на тридцать, ее вообще принимали за студентку, требуя студенческий при входе. То есть уязвить Лару этим было сложно, но… можно. «К чему бы это?» – подумала Лара.

И тут, увидев довольное, словно хорошо пообедавшее Ларой лицо гардеробщицы (глаза сияли, как зеркало души!), Лара все вспомнила.

И поняла.

И оценила.

И восхитилась.

И рассмеялась.

– Вы интересная женщина! – сказала Лара. Причем совершенно искренне.

– В каком смысле? – опять обиделась гардеробщица.

– Во всех!.. – с чувством ответила Лара. – Всего вам доброго, – и, накинув пальто, вышла из библиотеки.

И там, на улице, через семь кварталов, вспомнив ее расстроенное лицо, Лара вдруг подумала: господи, как глупо, какая я злая и мстительная! Того ли желала тетя, того ли алкала ее натруженная душа?! Не могла, что ли, сделать тете приятное и сказать ей: ах ты, зараза! глаза протри, очки надень!.. и все такое прочее, доступное, родное, в чем тетя была как муха в варенье!.. Так нет же: здравствуйте!.. спасибо!.. какая вы интересная женщина!..

Вот зараза.

Игра в классики

Белые ночи

Тетя Настя любила белые ночи: потому что не надо было включать свет. А значит, и платить за электричество. И это очень радовало старую Настю, получавшую копеечную пенсию.

Нет, возможно, когда-то у нее были и другие белые ночи, ведь не зря она звалась Настей (а когда-то, быть может, и Настенькой!.. И был у нее свой Мечтатель, все глядевший на девушку издали, но дальше этих взглядов дело так и не пошло).

И был жених…

И была война.

Но теперь были только соседи по коммуналке. Которые ничего особо плохого тете Насте не делали, врать не будем, а просто жили и ждали, когда она умрет и комната освободится, а там уже ремонт, обои, веселые занавесочки…

…Теперь она уже Там, где всегда белые ночи, где всегда свет, и это, я думаю, очень радует тетю Настю, потому что за него не надо платить.

Все уже оплачено жизнью на Земле.

Господин из Сан-Франциско

Раз в год некий господин из Сан-Франциско откладывал свои дела, покупал билет, садился в самолет и прилетал в свой родной город – исключительно для того, чтобы собрать своих бывших друзей и послать их всех к чертовой матери.

А другой причины и не было.

Этот город предал его, предали друзья, разлюбили любимые, и не было даже улицы, где он жил когда-то, и не было дома – ничего не было!..

А в Сан-Франциско все было: семья (и не одна!), дом, дело – и не было никакой нужды тратиться на дорогу: климат дрянной – он простужался, люди дрянные – они опротивели, ностальгия? Ах, оставьте эти глупости. Никакой ностальгии не было.

В кругу бывших друзей он выступал почему-то ответчиком – за Ивана Поддубного, которого (сто лет назад!) нагрела Америка, за «ножки Буша» с пенициллином, за Вьетнам, конечно, за Косово, за гимнаста Немова и даже за Чингачгука Большого Змея!.. И по поводу открытия второго фронта тоже было очень много неприятных вопросов.

– А пошли вы все к чертовой матери! – в конце концов говорил он. И собирался назад, в Сан-Франциско.

– Больше не приеду, – каждый раз обещал он бывшим друзьям, увозя на память одни обиды. – Прощайте.

И приезжал снова.

И даже стал ездить по два раза в год.

И каждый раз, недовольный, простуженный, он клял этот город, предавший его когда-то. И друзей, сделавших то же самое…

И ближе этих предателей у него никого не было.

Смерть и дева

Она позвонила из больницы и сказала: вы знаете, я проснулась ночью, а у кровати сидит женщина и молча смотрит на меня… Как вы думаете, Евгений Юрьевич, это была Смерть?

– Какой ужас!.. она испугалась?

– Нет, – бодро ответил Евгений Юрьевич. – Наоборот, сказала: красивая женщина.

Через неделю актриса умерла.

Но, видимо, она все же успела…

Одной ногой (больной) пребывая уже Там, она вдруг передумала, ногу вернула назад, приставила обратно, села и – написала.

Рассказы были не о любви. Хотя любви в ее жизни было много, и верилось в это легко – красоты она была невероятной, неизрасходованной даже в свои почти восемьдесят лет. Такая, знаете, острая, пряная красота увядания, до удивления, до слез.

Собственно, она, конечно, была не прозаик, а именно что рассказчик: все ограничивалось сюжетом и читалось равно то, что там было написано, от сих до сих.

Но один рассказ оставлял ощущение недосказанности… То есть к нему хотелось вернуться и что-то дочитать, потому что одно из двух – или ты не дочитал, или автор не дописал.

…Ночь, война, квартира подруги, две девушки, два мальчика-солдата. Если завтра война. Война уже сегодня. А если завтра смерть?

И подруга ушла в соседнюю комнату с одним мальчиком («умрем – так и не узнаем»), а она, героиня, осталась с другим.

Другой лежал на диване, лицом в подушку, и страшно плакал. Меня посылают на фронт, сказал он ей, на передовую, я знаю, что меня убьют, но мне не страшно за себя, страшно за сестру и мать, они умрут от голода, потому что я копил хлеб и носил им… а теперь у них нет никакой помощи. Пожалуйста, помоги им, прошу тебя, они живут…

И он назвал адрес.

(Адрес девушка запомнила, судя по тому, что он был указан в тексте спустя шестьдесят лет.)

«И он опять спрятал голову в подушку. Свеча почти догорела. Я потихоньку встала, взяла свою куртку и вышла из комнаты».

На этом рассказ заканчивался.

И начинался вопрос: пошла ли она по тому адресу или нет?

Видимо, нет. Потому что, как было уже сказано выше, старательно писала, как было дело, от сих до сих.

Не пошла. И с этим жила. А может, и не жила – своя жизнь была, полным-полна коробочка, и многое в этой коробочке было – и ситец, и парча… Но вот, видимо, под ситцем и парчой, на дне лежало это, и вот пришел срок.

Написала – как исповедалась. Так и так, мол. Судите меня, люди. А рассудит Бог.

Отдала написанное в журнал Евгению Юрьевичу – ну а он уж распорядится: в печать или сразу Туда…

В любом случае главное она все же успела – отпустить это страшное, что носила в себе всю жизнь.

А потом пришла эта красивая женщина…

Кроткая

Ну, не такая Кроткая, как та, у которой внутри был огонь, скрытый от глаз, и даже гордыня, а – совсем кроткая! ну совсем: то есть на зло безответная, на предательство безучастная – хочешь режь ее, хочешь ешь заживо, хочешь с маслом, а хочешь – без.

Один мужчина предал, второй предал, третий – ну сколько можно это терпеть, Валя?! Валя тихо улыбнется в ответ – вот и весь сказ.

Но любовь была. Лишь одна любовь, страсть безумная – к доченьке: все дрожала над ней, в рот глядела, ловила каждое слово – то есть служение беззаветное, восхищение беспредельное!..

И тоже безответное.

Все предательства в ее жизни где-то складывались, надо думать, копились, без ее ведома, и – скопились в опухоль.

Умирала одна, долго и страшно.

Иногда появлялась доченька и говорила:

– Еще не сдохла?! Сдохни уже!..

И однажды взяла в руки нож.

И мать собрала силы, доползла до окна, распахнула настежь, вдохнула и…

Успела. Опередила. Не дала свершиться преступлению. Позаботилась до конца: приняла грех доченьки на себя.

Она всегда ее баловала.

Жили-были

Оказывается, сколиоз (сутулость, горб) – это следствие чувства вины. Сколиоз формируется в детстве. То есть индивид был виноват с детства. Плечи вниз, голова вниз, очи долу: виноват-с. Жду наказания.

И все это выяснилось на сеансе у остеопата. Вот так, остеопатируя, доктор между делом, походя, вытаскивая из-под ребра заржавевшую мышцу, выдал тайну ее фигуры и всей неудавшейся жизни.

«Жили-были старик со старухой у самого синего моря…» Только классик не сказал, что у старика и старухи была дочка (пожалел девочку). Со сколиозом, конечно. И у старика, и у дочки был один диагноз на двоих: сколиоз – плечи вниз, голова вниз, горб вверх: смилуйся, государыня-рыбка… (А у старухи-то – спинка ро-овненькая!)

Самая главная вина старика была в том, что был он нелюбый. И обрек старуху жить без любви. Дочка – плод нелюбви. Виноватая…

Ну сюжет тут известен: корыто – терем – дворец – корыто (стиральная машинка – кооператив – дворец – дефолт).

Дочка выросла и пошла по жизни, неся на спине свою вину. Горбатая девушка – и медицина тут была бессильна. Причем она была виновата перед всеми заблаговременно. Даже перед остеопатом, потому что мышцы ее упрямились и не сдавались, как он ни старался. И ей было жалко остеопата.

Со временем она заметила, что мир вообще поделен на ровненькие спинки и кривенькие. Ровненькие держали себя уверенно, кривенькие тормозили…

Долго ли, коротко ли, но встретился девушке юноша – и тоже с унылой спиной.

И они признали друг друга. У него были те же симптомы: вина, глаза долу, и в спине при движении что-то шуршало…

И стали они жить-поживать, и никто не сказал им, что это не горб вовсе, а сложенные крылья – оставалось их только расправить!..

Но откуда им было знать?

Мать

С раннего утра 4-я линия Васильевского острова оглашалась нечеловеческими криками. Орала ворона, орали мать с ребенком и все, кому выпал жребий идти в этот день по 4-й линии близ реки Смоленки.

А дело было вот в чем: завидев прохожего, эта сумасшедшая ворона без объявления войны срывалась с ветки и булыжником летела вниз, в голову пешехода, била по лицу крылами, норовя при этом клювом раздолбать череп несчастного.

Внизу трепыхался выпавший из гнезда ее ребенок.

Нет, эта женщина, державшая за руку свое дитя, как мать понимала ее – сама мать. Но!

Никто же не посягал на ее вороненка. Однако какое вороне было до этого дело – мозгов же нет. Одни инстинкты. И эти инстинкты велели ей мочить всех. Заблаговременно.

И эта женщина с ребенком, уже пострадавшие от этой ненормальной вороны, приняли сторону человечества. Это выглядело так: двое, мать и дитя (причем дитя попугаем во всем подражало матери), добровольно заступив на пост, при появлении на горизонте прохожего принимались истошно вопить, страшно жестикулируя и указывая в сторону опасной вороны.

– Не идите сюда!..

– Не идите сюда!.. – вторил ребенок.

– Назад!

– Назад!

– Ворона!..

– Вогона!..

– На другую сторону!..

– На дгугую стогону!..

Чего «не идите», на какую сторону? – недоумевал народ, глядя на этих чокнутых, и перся, конечно, вперед, тут же получая вороной по башке.

Ни один не внял их предупреждению об опасности.

– Ненормальные!..

Это им и вороне. Человеческая благодарность.

И женщине это надоело, она передумала и взяла сторону вороны, то есть сторону матери, вдруг осознав всю безмерность ее горя и степень отчаяния: малое дитя воронье, беспомощное, глупое, с глазенками, не выросшими еще крылышками, беззащитный ребенок, а мир так опасен, о, мир очень опасен – женщина это уже знала и даже готова была поговорить об этом с вороной, ну как мать с матерью…

Но вороне было не до разговоров, она моталась туда-сюда, многодетная мать, мать-одиночка, вниз, вверх – там тоже были ее дети – и снова пикировала вниз, в цель, энергично раздавая оплеухи очумевшим прохожим, причем выражение лица у нее было такое: ну иди, иди сюда, гад, зашибу, заклюю, не помилую.

Она мать – она и права.

И женщина с ребенком продолжали стоять и орать дурными голосами: «прочь! прочь!», но уже беспокоясь не о дураках прохожих, а о нервах вороны, которая была за гранью нервного срыва. «Прочь!» – кричала женщина, чувствуя, что она сама уже немножко ворона…

Так они и стояли, похожие: женщина с ребенком и ворона с дитя. Охрипшие. Смотрели друг на друга. И понимали.

…Их видели дотемна, эту парочку, женщину с ребенком, хотя можно было уже уходить – причем со спокойным сердцем, потому что было совершенно очевидно, что мать-ворона будет стоять насмерть. Что она сумеет защитить не только свою родину – дерево и свой дом – гнездо, но и улицу, остров и даже всю страну, – поручи ей это, проголосуй за нее на выборах…

Одиссей

Скульптура стояла в центре зала и, без сомнения, была навеяна жизнью.

Одиссей был, конечно, Боря, а Пенелопа – Наташа.

Боря-Одиссей – кудряв, бородат, в тельняшечке, смотрит, как и положено герою, в пространство…

Наташа-Пенелопа – по-домашнему: локти на коленях, ладони подпирают голову, смотрит на Борю. Юбка в цветочек, вязаная кофточка, в позе – покорность, ожидание. Сидит на табуретке, сидит удобно – долго сидеть придется…

А Боря-Одиссей глядит в пространство. В глазах огонек, хитринка…

Немного герой, немного негодяй – впрочем, как и положено быть мужчине…

Они жили долго

Они мечтали жить долго и умереть в один день.

Но все разлучало влюбленных – друзья, враги, обстоятельства непреодолимой силы – все-все было против них. И эти двое решили (раз так!): жить недолго и умереть в один день.

Они сняли номер в гостинице, долго плакали, а потом перерезали вены…

Их спасли, конечно.

И они жили долго: у него родилась дочка, а у нее – сын…

Алмаз и пепел

А дело-то было богоугодное – собрать всех несчастных, пишущих и не могущих остановиться, в один отстойник, дабы этот прущий из всех щелей чертополох не засорял культурное пространство Союза писателей, куда графоманов не пускали, как в старину не пускали самоубийц на кладбище. И святой человек по фамилии Крачевский, член Союза писателей, сжалившись, взял бедолаг под свое крыло – потому как таблеток ведь нет и медицина бессильна.

Шло заседание. То есть огромное скопище графоманов читало стихи и прозу: «Снежинки сверкали на солнце, как бриллианты» – это был самый ходовой перл и творческая удача авторов. Но всех, конечно, переплюнул беззубый бард (слюни и перлы летали!), и ангельское терпение Крачевского, этого сильного человека, погребенного под толстым слоем этих бриллиантов, заблаговременно гарантировало ему место в раю…

Но не мне. Пора сматываться – немедленно и по-тихому.

По-тихому не вышло – нагнала дама. В шляпе цвета сгоревшего алмаза.

Дама была в слезах, можно даже сказать, что слезы эти тоже сверкали на солнце, как бриллианты (дабы развить метафору, усилить и быть в стилистике) – и сверкали они по причине того, что бедняге не дали прочесть свою рукопись – все время сожрал шепелявый бард.

– А что вы пишете? («Ну вот какое мне дело?!»)

– Сказки, – охотно ответила дама.

И тут же, конечно, без спросу последовала история.

Она мечтала вступить в Союз – настоящий! – в Союз петербургских писателей, но без книжки вступить нельзя (во что-нибудь другое – можно, легко! прямо на дороге! – а вот в Союз писателей – нет!). А хотелось. Хотелось всем доказать, что она – писатель! равная среди равных! – а не сумасшедшая, как ей намекали многие, – и она продала квартиру (выдержав бой с родней!), а деньги снесла в издательство (тем окончательно утвердив родню во мнении, что она таки да! – сумасшедшая!).

А дальше – катастрофа: издательство, выдав кормилице три экземпляра, тут же растворилось в воздухе на манер привидения. Вместе со всем тиражом. Кража века. Хотя у других возникало подозрение (но не у сказочницы – она стойко держалась версии кражи века!), что издательство, обласкав даму, потратилось исключительно на эти три экземпляра, не более.

В общем, проклятая родней, она отнесла этот клад (достоинством в три экземпляра) в Дом петербургских писателей. И стала ждать.

Ждала недолго: буквально на следующий день Дом писателей, как булгаковский Грибоедов, сгорел. Вместе с роскошной лепниной, старинными канделябрами, фресками – а главное, с ее сказками!..

Потому что – это рукописи не горят, а книги горят, причем очень хорошо горят. Особенно сказки. Стало понятно, откуда на ее шляпке пепел…

И сказочница осталась без дома, без книжки, без милого сердцу Союза писателей – страшная история.

А мир остался без ее сказок – и последствия ныне известны… (Но видит Бог, это не ее вина.)

– И вот, – подходила к концу рассказчица, – по дороге в сумасшедший дом я решила зайти к Крачевскому…

Но и там ей тоже не дали озвучить свои сказки – читай выше.

– Но знаете… – вдруг оживилась она, и было видно, что ей в голову пришла хорошая мысль. – Если хотите, я прочту свои сказки вам!.. Хотите?

Я?! Нет!!! Не хочу! Ну почему именно я?!

– Очень. Но, знаете, муж, дети… может, в другой раз?

Никто, никто не желал в этом городе – большом многолюдном городе, где столько людей и ушей! – слушать ее сказки!

И женщина молча посмотрела с моста в реку…

Участь моя была решена.

…Рушилась страна (те самые последствия!), лихо отплясывали 90-е, горели дома и свистели пули (то есть перла свобода, открывая двери тюрем и психбольниц) – и на этом историческом фоне близ Обводного канала стояли две сумасшедшие, и одна другой рассказывала свои сгоревшие сказки…

Гамлет

Вот если представить, говорила жертва, что Лео читает «Гамлета» (да-да, я знаю, что такое представить невозможно – на кой черт Лео «Гамлет»?), но если все же представить… Дать волю фантазии!.. То вот что интересно: на чьей он стороне?!

На стороне Полония? Клавдия? Гильденстерна и Розенкранца?.. Вот в чем вопрос! Потому что… ну не может же такого быть, чтобы Лео был на стороне Гамлета!..

А почему нет, кстати? Он сам – Гамлет! Он так же одинок («кругом все сволочи!»), не понят («с-скоты несчастные!») и ранен ядовитой стрелой всеобщей неблагодарности! (Не смертельно, хвала Богу.) А рядом Офелия, утонувшая в собственных слезах.

Гости попадали к Лео в дом, как Полоний на ужин («Принц, где Полоний? – На ужине. – На каком ужине? – У червей»).

– Никто-о не любит правды в глаза! – сокрушался после ужина розовый, как крови напился, Лео. – Никто. С-скоты неблагодарные.

Собственно, это трагическая история о счастье. Которую можно уложить в одну строку:

«Он был злобен, мстителен, жаден и лжив – и хотел счастья».

Не унесенные ветром

Посвящается моей маме

…Допустим, справа висит спелое яблочко прапрадеда Франца Бахра. Известно мало, но весомо: приличная семья, сын Иван, университант.

Вот этот университант все испортил: поехал к другу, другому университанту, отдохнуть в родовое гнездо, а оттуда привез раскрасавицу девушку Дарью и, значит, благословите, папаша-мамаша!

Бахры натурально в шоке: да ты в уме, Иван?! Неравный брак и все такое!..

Иван неумолим.

Далее изгнание из рая.

Бахры: нет тебе благословения, Иван! И нет наследства. («В поте лица будешь добывать хлеб насущный…») Живи теперь своим умом, дурак!

Вот от этого дурака Ивана пошел наш род. И корень зла – в проклятии Бахров. С тех пор любовь и бедность – родовая черта.

– И я на них в обиде, – говорит Ариадна, сидящая на вершине семейного древа.

Ладно, идем далее. Здесь рисуем яблочко латышского прапрадеда Айзазерса. Яблочко большо-ое, самое большое, легенда рода: Айзазерс жил до ста семнадцати лет и жил бы до сих пор, если бы не пошел на зимнюю рыбалку (в сто семнадцать лет!) и не провалился под лед. Нет, выплыл. Но простудился.

Отпрыск Ивана Бахра и дщерь Айзазерса встретятся на лестничной площадке старого питерского дома. Тут известны подробности: дверь захлопнулась, ключик потерялся… Отпрыск Бахра оказался умельцем и удальцом, подобрав ключик не только к замку, но и к сердцу барышни. В итоге новые яблочки – рисуем их здесь.

А теперь – яблочко Луки Обуха. В яблочке много семечек: Обухов не счесть, до Луки были тоже Обухи и после Луки – Обухи. И всех плетью не перешибешь. Упрямая деревня так и зовется: Обуховка. Ладно зовется. (А Обуховский завод, увы, здесь ни при чем.) Рядом с Обухами, значит, изображаем яблочко бабы Лели.

Баба Леля – петербургская барышня: пианино, старинный камин, сад Таврический за углом. Барышня Леля сидит у окна, окна выходят на улицу Красной конницы, а на коне – бравый Обух. Опять неравный брак, косяком кстати идет мезальянс. Бахры грозят на небе.

Так. А вот левая сторона яблони – родня Сони… Фотография Екатерины, послевоенная: кожа да кости, шатает от ветра. Положи два кирпича в карман, девочка, а то унесет ветром!..

Положила. То есть поняла все буквально. Вот, смотрите, кирпичи выглядывают из карманов.

– И не унесло! – радуется Ариадна.

А рядом яблочки Виталия, Василия, Константина… Время запорошит, запылит имена – возьми тряпку, Соня, вытри пыль, а то погребет, как Трою! И лишь солнечным бликом мелькнет имя прабабушки Августы, исчезая там, где исчезает все…

Стойте, не исчезайте – два кирпича в карман!.. Любимые, голубоглазые, как прародитель Адам, не унесенные ветром…

И все это вместе – грозный Бахр, университант Иван, богатырь Айзазерс с удочкой, летняя бабушка Августа, Катерина с кирпичами в карманах – все это вилось и длилось, плелось и сплеталось – для Ариадны, сидящей на макушке древа и играющей этой нитью, как кот с клубком. О ангел!.. Бахры давно передумали, глядя на тебя!.. Благословен будь, Иван – о, благословляю тебя отсюда, с другого конца!

…И все это – для утра, когда, заготовив в клюве яд, она говорила ему:

– Ты знаешь, а ведь нас с тобой ничего не объединяет, кроме наших бесед по утрам, чашечки кофе, нашего ребенка и наших общих несчастий.

Сказала – и удивилась.

Он тоже удивился:

– А что есть больше?!

И помолчав, добавил:

– Собственно, я собирался тебе сказать, как звали прабабку Ивана, давеча удалось узнать…

– Правда? И как?

– Ее звали Ева.

Ева? Конечно же Ева. А как же еще!

«Когда вы стоите на моем пути, такая живая, такая красивая…»

В центре двора стоит Катя и ест собственные слезы.

Снег падает на ее дорогую прическу, дорогую шубу, дорогой макияж… Два абрикосовых пуделька смотрят на любимую Катю и как бы говорят: да-да, мы все понимаем, но что мы можем поделать!..

У Кати юное горе. И она быстро, брезгливо протягивает мне неуместные – ну, просто оскорбительные для нее в данный момент! – какие-то идиотские яйца, выпрошенные мною в долг, и продолжает страдать. Страдают все ее семнадцать лет. Ну, какое горе в семнадцать лет?! Самое настоящее. Да еще в Новый год! Предательство подружки, озноб одиночества, нелюбовь любви – да мало ли! В общем, жизнь не удалась. И Катя плачет.

Я стою – в драной куртке, без дорогой прически, без «Макбета», зато с яйцами и мусорным ведром – и говорю Кате (о, наглость!) о счастье: все пройдет, и это горе тоже, будет снова Новый год и будет новая любовь и, увы, не одна, и слава богу, что не одна, потому что жизнь длиннее одной любви… И какая красивая она, Катя, и ей всего семнадцать лет, что само по себе уже считается счастьем.

А Катя плачет и говорит, что ничего не будет и ничего не надо – в смысле: иди ты со своими яйцами, дай спокойно страдать.

И я иду.

Оглядываюсь.

Катя, подхватив абрикосовых пудельков, бредет к своему подъезду, такая юная, такая красивая, такая дорогая, такая несчастная… А я бегу к своему, уже не оглядываясь: мне так неловко, стыдно перед Катей, что я – в своей драной куртке, с мусорным ведром и новогодней яичницей – такая счастливая: что мне не семнадцать лет, что предательства юности, сквозняки одиночеств, нелюбовь любви – все уже позади…

Феникс

Умерла Птицына… Смешная, уютная Птицына… Она покинула этот мир, такой приятный для нее мир – с крепким чаем, медовыми пряниками… Ты помнишь Птицыну?..

– Конечно! Она еще у вас в архиве кошельки тырила.

Боже мой!.. Ты о чем говоришь?!

– О том, что она кошельки у вас тырила.

Ты с ума сошла!.. Как можно?! В такую минуту!.. И тебе не стыдно?!

– Вот те раз – она тырила, а мне стыдно.

Да что же ты заладила: тырила, тырила!..

– Так тырила же.

Да при чем тут!.. Ну тырила. Но можно ли… в такую минуту!..

– А что ж ты смеешься – в такую минуту?

Да кто смеется?

– Ты.

Я?! Ну смеюсь. Потому что ты все испортила!..

– Что испортила?

Мою печаль. Мою возвышенную печаль… А может…

А может, наоборот? Ничего не испортила?

Потому что из пепла, как птица феникс, вдруг восстала живая Птицына – с чашкой чая в руке, сигареткой в клюве, страшная обжора, вруша, сплетница, большая охотница до чужих тайн и кошельков, равно любившая чай с медовыми пряниками и озорной анекдот, – коварная, опасная, неотразимая Птицына и – живая, живая, живая!..

Записки из ридикюля

Есть такие герои, которые ходят из рассказа в рассказ, желая найти приют, приткнуться куда-нибудь, снять угол, комнату в коммуналке, то есть снуют туда-сюда, норовя пристроиться, вжиться в чужое пространство других рассказов – их выселяют, гонят взашей, одни обижаются и уходят, но везде при этом наследив: там оставят фразу, там сумочку, а там свой силуэт в окне… Другие, понаглее, понахрапистей, пытаются все же втиснуться и даже полностью завладеть чужим рассказом – тщета!..

Потому что на самом деле дом у них есть – они сами по себе дом, маленький, иногда в строфу, а то и в строку, и они желают вырваться на свободу – и я отпускаю их…

Человек на стене

У филфаковского общежития, прижавшись к стене, стоял человек.

Вечером стоял, ночью стоял. Общежитие филфака – тут часто кавалеры ждут барышень.

Утром он тоже стоял.

Однако при свете дня стало ясно, что это нарисованный человек. В натуральную величину. С рюкзаком и торбой с огрызками.

– Фу, он ужасен, – сказал прохожий.

Да, конечно, ужасен. Как бедность. И обездоленность.

Чей это портрет? Автора, автора!

Спрашивается, зачем он нарисовал бомжа?! (Вместо красавчика Аполлона Бельведерского, например, покровителя муз.) Причем и бомж отвратителен, и нарисовано отвратительно – натурализм какой-то: от его торбы просто несло помойкой.

Вот и нарядные филфаковские барышни, завидя человека на стене, шарахаются в сторону и ускоряют шаг.

…Этот нарисованный человек стоит и по сей день. И кого-то ждет.

И каждый надеется, что не его.

Счастье Веры Таран

Очки вперед, ключицы вперед, колени вперед.

Это Вера Таран.

В очках – облака, небо. На голове – шляпка, ленты, и все замысловато так, не без фантазий. В руках сумки: молоко, кефир. Баночки с огурчиками. Полезные для здоровья травы. Каталоги мод. И все это людям: сослуживцам, друзьям, соседям – в общем, кто попросит. Не Вера, а мать Тереза. А главное, все бегом, бегом, словно за счастьем.

Но вот за счастьем-то как раз Вера не бегала – Вера его ждала. Ну, как ждала, не сложа руки, конечно. То травы сушила, то шила, то банки закатывала – огурчики там, помидорчики, баклажаны – и все отменно, и все ближним. А по поводу личной жизни не суетилась. Потому что точно знала, что там – Там! – все расписано, кому чего: висят полочки, на полочках баночки, и на одной из них так и начертано: «Счастье Веры Таран». Никто не тронет (да и кому оно надо, если честно?!), и баночка смирно ждет своего часа.

И Вера не беспокоилась. Все носилась по ближним и дальним со своими авоськами: кому снеди купить, кому обои наклеить – не Вера, а клад. Презент судьбы. Ходячая баночка счастья. И все любили Веру: Верочка, ты в магазин не смотаешься?.. Смотается. А не заскочишь в аптеку? Заскочит – ноги длинные, ловкие! – почему нет?.. И Вера скакала, гремя поклажей, не сетуя, что время идет, будто шло оно не в счет ее жизни…

Но пробил час. И та самая баночка с персональным счастьем Веры Таран в конце концов взяла и шарахнула и без того чуток шарахнутую Веру Таран по шляпке. При этом, надо сказать, задев и Вериных ближних, резко ущемив их интересы.

В баночке оказался Писатель. Всем сирым сирый, всем убогим убогий – Вера сразу признала свое счастье. Писателя никто не ценил, оценила его только Вера. И отныне все огурчики, помидорчики, сушеные травы и небо с облаками принадлежали только ему. Впрочем, неба уже не было видно: все застило Писателем.

Родилось дитя. И жило до тех пор, пока этот гений не уронил его в ванной на пол.

Все друзья и враги Веры помешались от горя, подозревая злой умысел. Но Вера выстояла. Значит, такова судьба, сказала она, такова эта тяжелая баночка. И не зря, быть может, она не торопилась со счастьем…

Время спустя, к всеобщему и последнему помешательству ближних, Вера исчезла. Такая простая, несложная Вера, с таким приятным для всех девизом – «нести людям пользу!» – взяла и исчезла. Извольте теперь по аптекам мотаться сами.

Слухи ходили, что видели Веру у посольств экзотических стран – вместе с раскладушкой для Писателя! – другие уверяли, что, напротив, Вера бросила его, затолкав обратно в пресловутую баночку (все беды шли от Писателя!), третьи сомневались: не такой человек эта Вера, чтобы бросить свой крест!.. В общем, болтали разное и долго ждали вестей, но…

Вера канула.

…И где она теперь, какие ветры играют с ее лентами на шляпке, какие погоды отражаются в ее очках, сгодилась ли она чужим отчизнам, а, впрочем, кому же не нужны добрые, искренние и отзывчивые сумасшедшие? Кому не нужна ВЕРА?..

Но вот что беспокоит: не опустела ли еще ее баночка, осталось ли чуток на дне, или же она давно солит в ней свои отменные огурчики – неведомо.

Но вот жила-была такая Вера…

Счастье Вероники

А на счастье-то вышли случайно, не нарочно, средь бела дня, до обеда даже, когда, в общем-то, не до счастья, и Лина сказала: ну вот что это, носки три дня лежат на полу – ребенок перешагивает! не поднимает!.. Три дня перешагивает – я наблюдаю. На четвертый день закатываю сцену – говорит, что не видит. Искренне не видит. Ну вот что это, я тебя спрашиваю? Ну вот как это называется?

– А я знаю – как, – отвечает Вероника. – Хочешь скажу?

– Очень хочу.

– Это называется – счастье.

– Какое счастье?!

– Настоящее. Оно только в детстве бывает. Ты просто не видишь ничего вокруг – ни грязи, ни мусора, ни разбросанных тряпок: тебе так хорошо, что не стоит отвлекаться на эти глупости, они отнимают тебя от счастья…

– Ты знаешь… я что-то начинаю припоминать…

И Вероника продолжает:

– Однажды в детстве я несла чашку с водой, по дороге разлила и тут же стала заниматься своими делами. А папа говорит: Вероника, вода на полу… Ну и что? – отвечаю я. Как это – «что»? – удивился папа. – Надо же вытереть. А я говорю: а зачем, она же скоро сама высохнет, испарится, мол… И папа рассмеялся, он понял: это было счастье. А потом оно ушло.

– Куда?

– К нашим детям.

– Зачем же мы кричим на них, таких счастливых?!

– А несчастные люди.

– Это правда, – согласилась Лина. – Но я тоже хочу быть счастливой.

– Имеешь право.

– Не имею: потому что придет другой несчастный человек и будет орать на нас, счастливых: он будет думать, что мы засранцы, а мы не засранцы, мы просто счастливые люди.

– Понимаю… – вздыхает Вероника.

Вот такая метафора счастья: маленькая Вероника, лужа воды на полу, смеющийся папа…

– И ничего лучше уже никогда не будет, – говорит Вероника. – Нет, лужи будут, конечно, но это все.

Дорогая Антонина Степановна

Господи, сколько же мук я от нее приняла!.. Как я страдала от ее вероломства, глупости и коварства!.. И была мечта: когда-нибудь – о, когда-нибудь! – настанет тот день, тот час, та блаженная минута – и я расплачусь с ней за все, за все, будьте уверены!

И час наступил.

Мы не виделись много лет. Я иду по Таврическому саду, веселый такой денечек, а навстречу – она! Мечта моя. Вот и пробил час, пробил родимый, чтобы сказать ей наконец: дорогая Антонина Степановна, какая же вы поганка! анаконда! ящер! питон альпийский!.. И все такое прочее, кровожадное – с чувством, с освобождением!..

Анаконда, завидев меня, обомлела, пришла в себя, всхлипнула от радости и… бросилась на шею, лобзая ланиты.

Что сделала я?

Обняла ее.

…Я обнимала ее как свою жизнь – глупую, дурацкую, собранную из одних ошибок, мучительных противоречий, сказанных не вовремя слов и вовремя не сказанных (или же сказанных вовремя, но не тому!) – в общем, плохонький, плохонький роман моей жизни, да мой.

Впрочем, теперь понимаю: она действительно любила меня. Вот такой любовью – с ложью, сплетнями и наветами! – и, быть может, даже любила меня на высшем пределе любви, отмеренной ей Творцом…

Обретение Бога

Сначала она увидела на Андреевском рынке мозги. Бараньи. Ну как увидела – обратила внимание. И они ее потрясли: стояла как вкопанная.

– Будете брать? – спросил продавец.

– Я?! – испугалась она. – Нет, ну зачем же…

– Что значит – зачем?! Есть будете, – настаивал продавец. – В муку обмакните, солью посыпьте и на сковородочку – кра-со-та!

– Ужас, – сказала она.

– Почему ужас? – обиделся продавец.

– В мозгах остается информация, код…

– В чьих мозгах? – удивился продавец. – Бараньих?!

И они оба посмотрели на мозги.

Желе как желе. Влажное, червеобразное… Фи-и… Где тут код, где информация…

Потом она увидела мозг в Кунсткамере. Причем человеческий. (Но он мало чем отличался от бараньего.)

Смотрела и – постигала…

Значит так, все сигналы рукам и ногам, поджелудочной железе, тонкой кишке (и толстой тоже), а также всем тонким чувствам (и толстым иже с ними), всем сложнейшим оттенкам зависти, неприязни, отвращению и тем слезам от набоковской строки про дом, который сейчас исчезнет и запомнится навсегда, – все идет отсюда?! Вот из этого безобразия?

И внутри отторгло.

И возликовало.

– Бог есть! – громко сказала она.

…Каждый по-своему постигает Бога.

Иногда даже на рынке.

Иногда в Кунсткамере.

Близнецы

Каждое утро навстречу ей шли близнецы: два одинаковых мальчика – два одинаковых лица, две улыбки… И она улыбалась им в ответ. Так и повелось: утро, солнечные пятна на асфальте, осыпающийся цвет дикой акации, два мальчика, две улыбки…

Но однажды один исчез.

Ну, исчез и исчез – ведь остался точно такой же…

Но вот загадка: ей стало не хватать именно того, другого: утрата нарушала целостность картины привычного утра…

Герой исчез – и этим внес конфликт.

А конфликт – это уже сюжет. А сюжет – значит, и развязка.

И однажды на дороге вновь показались двое. Два одинаковых лица, две улыбки, но…

Вот беда: она не знала – кто из них исчезал, о ком тосковало ее сердце, кому предназначался труд ее души…

Соринка

Одна женщина шла по пляжу и на полном ходу втемяшилась в железный столб. Из глаз незамедлительно посыпались искры и все такое прочее – ну это понятно, что бывает, когда налетаешь на столб.

Но вот почему она втемяшилась.

А втемяшилась она потому, что вот уже двенадцать лет не могла оторвать глаз от своего ребенка – так он ей нравился. И все это время столб терпеливо дожидался ее в городе Сочи – все двенадцать лет, пока она не сводила глаз со своего чада в Питере. И вот они встретились, аплодисменты.

И женщина по этой уважительной причине впервые в жизни потеряла из виду своего ребенка (пока рассматривала искры, в смысле).

А за день до этого, когда они вышли из поезда, в глаз мужа, идущего с гигантским воздушным змеем, влетела какая-то дрянь, ну соринка какая-то.

– А почему именно в твой? – недовольно спросила жена.

Нет, ну в самом деле, это ж надо было все так рассчитать!.. Эту минуту и этот глаз!.. Облюбовать его заранее. Учесть опоздание поезда на сорок минут, толкотню в тамбуре, время на покупку мороженого ребенку – чтобы, целясь, попасть именно в этот глаз, не такой уж большой и распахнутый, чтобы так запросто можно было в него попасть, – так, уставший глаз уставшего человека.

– Черт, – сказал муж. – Посмотри, что с глазом.

А с глазом плохо. Глаз скребли в поликлинике, заливали антибиотиками, мазали мазями и в конце концов наложили повязку.

– Это вам воздушный змей в глаз попал? – спрашивали на пляже.

Идиоты.

– Зря я поехал с вами… – печально говорил муж. – Возись теперь со мной. Лучше бы я не поехал.

– Нет, это было бы гораздо хуже, – не соглашалась жена.

– Почему?

– Тогда бы та дрянь, которая летела в твой глаз, попала бы в мой. Нет-нет, хорошо, что ты с нами поехал.

А на следующий день этот столб. Шмяк!

Муж чуть не помер со смеху. Хотя это было совсем не смешно, но со стороны ведь всегда другое мнение.

Потому что так повелось, что со дня сотворения мира ничего нет смешнее, чем человек, налетевший на столб.

И она запомнит обиду.

– Посмотри, что с глазом, циклоп, – сказала она.

А с глазом плохо. Антибиотики, мази, повязка…

Два одноглазых циклопа с воздушным змеем в руках. Летняя картинка.

– Да… – вздыхали они по утрам, меняя друг другу повязки. – Удалась поездочка…

И смеялись. Почему-то смеялись. Хотя это было совсем не смешно. Но…

Это был знак свыше. Ведь ничего не бывает случайным. Это был знак свыше, чтобы они посмотрели друг другу в глаза. И они посмотрели.

Впервые за двенадцать лет.

До этого они смотрели только на ребенка. И вот случился повод посмотреть друг на друга.

Он взглянул на нее оставшимся глазом – она ответила ему тем же.

Два глаза на двоих. Не так уж мало, правда?

Модест

«Он зовется Модест, он выходит в подъезд, громыхают в кармане ключи…» – спели эти двое, длинноволосый гитарист и рыжая скрипачка, спели на разломе, на развилке времен, всех удивив (ну что за имя – Модест?!), и ушли по своей дороге, в сторону Европы (туда многие тогда уходили, общий сценарий), и вот через 20 лет во Всемирной паутине они нашлись, эта рыжая и гитарист, причем в исходной точке (то есть обратную дорогу нашли!), слегка пополневшие, но все так же поющие о Модесте:

Он зовется Модест, он выходит в подъезд,

Громыхают в кармане ключи…

Клохчут спички в другом, и в ушах стоит гром…

Он выходит во двор и молчит.

Он куда-то идет, жизнь ему не идет…

То есть выяснилось, что и через 20 лет этот Модест все выходит в подъезд… И молчит, и молчит, и молчит. Проблемы не рассосались. Его тоска по-прежнему актуальна. Более того, она даже накопилась.

Но что мне до нее?

А мне до нее – как до того кефира в магазине за 29.12.12.

А что мне до кефира?..

А то: дата!..

Потому что больше никогда не будет этого 29.12.12!..

И это надо осознать. Вот так, посреди бела дня, в магазине, стоять с кефиром, впав в глубокую задумчивость, тупо глядеть на дату и осознавать до слез. (Не забывая при этом коленкой придерживать корзину с продуктами.)

Да, ну так Модест.

Модест жив. И рассказал нам о многом. Во-первых, о том, что рыжая скрипачка и гитарист вместе, что они не расстались. А это удалось далеко не всем. Что они ушли и вернулись – видимо, кидали зернышки, чтобы не заблудиться (ну, сказку-то все помним). Что их по-прежнему трое – гитарист, скрипачка и Модест, этот «призрачный индивидуалист», и, судя по всему, он все эти 20 лет делал одно и то же, а именно: выходил в подъезд. И рыжая с гитаристом регулярно оповещали об этом народ во Всемирной паутине. И в этой регулярности была успокаивающая стабильность. (А народ хочет стабильности!..)

А ведь пока он выходил в подъезд, мы успели…

Боже мой, чего мы только не успели!..

А что мы успели, кстати?

Мы успели совершить кучу ошибок, вот что мы успели.

Мы успели уехать, вернуться (не все, не все, а надо было зернышки кидать!), снова уехать, выйти, разойтись, найти, потерять (жизнь состоит из глаголов), возрыдать, возрадоваться, все проклясть и снова вернуться, вытереть пыль и пожалеть всех юных и простодушных, у которых все еще впереди…

И прослушать песенку о Модесте.

Который пришел к тем же выводам, не удаляясь далеко от подъезда.

Таков итог.

Этот Модест – как пятнадцатый сонет в венке сонетов.

Как конец пути…

Или начало нового круга?

Давай посмотрим в окно

Давай посмотрим в окно… По утрам, проснувшись, хорошо посмотреть в окно… на эту голую паутину веток… на этот бесснежный декабрь… Боже, когда же выпадет снег?! Какой-то сплошной ноябрь. Вот оно, глобальное потепление… Грядет, грядет конец света… льды растают, медведи разбегутся, и – потече-от… сверху вниз, сверху вниз – глобус видела?!

– И что же делать?! Чем помочь?..

А ничем. Я больше ничем не могу помочь – ни этой стране, ни этому городу, ни даже муниципальному округу № 8. Всех затопит, к чертовой матери. «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени… все жизни, свершив свой печальный круг, угаснут…»

– И все исчезнет?! И наш дом?!

И наш дом, и этот веселый дом напротив, и дом Заремы, и Париж, в котором мы с тобой никогда не были, и даже муниципальный округ № 8…

– Боже!.. А ведь все началось с того, что мы просто решили с тобой посмотреть в окно…

Новелла

– Хочешь, я расскажу тебе, как я вчера пыталась приклеить себе на спину перцовый пластырь?

Уже смешно.

– Ты напрасно смеешься, – говорит Лика. – Это грустная история.

…Сначала Лика пытается, освободив пластырь от пленки, приклеить его на спину обычным способом, но пластырь ни за что на свете не желает расстаться с пальцами. Потом Лика, отлепившись от него всеми правдами и неправдами, кладет его на пол и норовит лечь сверху – мимо. Борьба обнаженной женщины с пластырем продолжается весь вечер: она присобачивает его к стене, двери, зеркальному шкафу, целясь в него спиной…

Во всех случаях пластырь фатально клеится только к пальцам.

– Новелла называется «Одиночество», – печально говорит Лика.

Шуба

Ирине С.

Собственно, на этот конкурс красоты она и пошла именно из-за шубы. В январе без шубы неуютно в московские морозы, а победительнице как раз таки обещалась шуба – роскошная, песцовая! – ну она и пошла.

И победила. Сразив всех своим изяществом неприкрытых форм – а больше ничего у нее и не было.

А вот шубу получить не успела: какой-то расторопный испанец снял ее прямо с подиума, прикрыл наготу и утащил в Испанию. Она вырывалась: а шуба?!!

– Какая шуба, дорогая, зачем тебе в Испании шуба – там жарко!..

И это была правда: в Испании было жарко даже в собственной наготе. Но к услугам сеньоры де Гальего были два бассейна, тенистые пальмы и целый океан под боком (роскошным боком!). И теперь сеньора, расположившись в уютном кресле под сенью орхидей, охотно позировала заезжим московским художникам и рассказывала им одну и ту же захватывающую историю – про шубу. А других историй она по младости лет не нажила. И вообще ничего не нажила. Кроме шубы. Которую так и не получила. И чем дальше, тем больше эта шуба обрастала подробностями, переживаниями, слезами Ярославны и бесчисленными узорами снежинок, так щедро выпадающими на бедные и богатые шубы москвичек в январе…

Художники терпеливо выслушивали эту историю по десятому кругу, между собой называя ее Акакием Акакиевичем, но гостеприимство и щедрые гонорары обязывали. Сеньор же Хосе де Гальего, купивший жене уже не одно песцовое манто, надорвался слушать эту историю и ему не раз уже хотелось, поддав ногой, отправить сеньору за этой шубой восвояси.

Потом остывал, конечно.

А время шло. Приезжали другие гости, вторые, третьи – и всех их ждал гостеприимный дом сеньоры де Гальего, роскошный отдых близ океана, бассейны, пальмы и, конечно, этот бесконечный рассказ об утраченной шубе, которому все тактично внимали, понимая, что это не просто шуба – а шуба, за которой стояла Москва, дивные морозы, молодость, жизнь…

Черничное варенье

Когда от одной женщины ушел муж (огретый любовью к другой женщине), она взяла детей, три корзины и поехала в лес. И там собирала чернику – собирала, собирала, собирала. Без остановки.

А потом варила варенье. Варила, варила, варила. День и ночь. Не имея мочи остановиться.

…С тех пор кошмар человеческого страдания мне видится именно таким: море ягод, и эта женщина варит варенье…

Через четыре дня муж вернулся. И варенье сгодилось.

И они его ели, ели, ели, ели…

Принцесса Фе

Помнится, кто-то заметил однажды: а с чего это, собственно, у Фелиции такой гонор?! Кто ей сказал, кто обманул, что она принцесса?! Принцесса Ди!..

Но кто-то уточнил: принцесса Фе!

Так и приклеилось. Намертво. И не только потому, что это был первый слог ее имени, но и потому, что прозвище шло ей необычайно: эт-та надменность, это брезгливое выражение лица!.. Словно Фелиция выражала человечеству свое «фе»: оно было у Фелиции на плохом счету.

Принцесса Фе была зла и мечтательна. Всю жизнь она гонялась за жар-птицей, хотя под боком всегда был муж Синицын, но Фелиция мечтала о журавле. А Синицын… ну, что Синицын…

Как-то раз по телевизору шел мультик про золотую рыбку – «Старик не осмелился перечить, не дерзнул поперек слово молвить…».

– Ну и дурак! – с вызовом сказала Фелиция.

– Почему дурак? – обиделся Синицын. – Просто интеллигентный человек.

Синицын был инженер, и этим все сказано. Просто интеллигентный человек. Не пошикуешь. А Фелиция была офтальмологом, глядела людям в глаза и повидала за жизнь очень много глазных яблок.

…Журавль прилетел за Фелицией из северных скандинавских стран – долговязый, длинноногий, с синими глазными яблоками – не Журавль, а синяя птица счастья. Одно яблоко в полете Журавль повредил и упал к Фелиции прямо в кресло, это была удача, и Фелиция поймала ее за хвост (за яблоко). Прощай, Синицын! И Фелиция разжала руки: Синицын вывалился из гнезда и упал на землю плашмя. Нет, выжил, но осиротел. И плача смотрел в небо, где летели Журавль и принцесса Фе.

Журавль был аландец. Владелец острова. Остров! Сказка. Ну чем не принцесса?

Остров, правда, был величиной с гулькин нос, с дачный участок, но и грамм золота – тоже ведь золото.

И благодарная за остров принцесса Фе приготовила Журавлю настоящие русские щи – с мясом, приправами, как полагается.

Журавль был тронут до слез, склевал с аппетитом. Вытер клюв, галантно поцеловал принцессе руку и… попросил этого больше никогда не делать: дорого.

Фелиция обалдела – и больше никогда этого не делала (а оно ей надо?!).

В свою очередь, Журавль подарил принцессе кольцо – с мушкой в янтарной смоле, а это, как известно, особый шик. Но вид этого замурованного страдания, этой заживо погребенной твари привел Фелицию в ужас – и она наотрез отказалась носить подарок.

Журавль обиделся – и больше никогда ничего ей не дарил (а оно ему надо?!).

Ах, Аландские острова!..

А что острова-то?! Одна каменюка и будка на ней. И таких каменюк вокруг – как гороху!.. И на каждой сидит аландец. Со своею будкой. И о чем-то думает. Вещь в себе.

В общем, долго ли, коротко, но принцессу Фе стали манить дали – города, страны, кругосветные путешествия!..

– Очень дорого, – отвечал Журавль.

Журавль тоже не желал тягать золотую рыбку. Он ел пластмассовые сосиски, запивал синтетическим молоком, перебирал снасти и был вполне счастлив. А время-то шло. Еще немного, думала Фелиция, и про нее тоже можно будет рассказывать сказку: жил старик со своею старухой у самого синего моря…

И Фелиция стала выражать Журавлю свое «фе», но Журавль был невозмутим, как море в ясную погоду, и Фелиция перешла к скандалам и попрекам, чувствуя, что она катастрофически приближается к образу сварливой старухи – ну просто вплотную. И к плохому концу: к разбитому корыту. Потому что мы все по опыту знаем: алые паруса – это в перспективе разбитые корыта.

А алые паруса, кстати, проплывали мимо, принимая Фелицию за прекрасное видение, за мираж.

Но Фелиция была не мираж, Фелиция была живая, настоящая, но замурованная среди камней, как та муха в янтаре. Кто спасет принцессу?

Пушки с пристани палят – кораблю пристать велят.

И с очередным кораблем Фелиция покинула остров: прощай, Журавль. Сам виноват. Скупердяй несчастный.

…А в Швеции принцессе Фе весьма приглянулись замки. Остров Готланд и остров Гетеборг тоже запали в душу, а вот шведского мужа Фелиция плохо запомнила – очень скоро его заменил житель славного города Осло, ну так получилось.

Москва – москвич, Ленинград – ленинградец, а как будет зваться житель города Осло? И Фелиция ответила: не Копенгаген. И все смеялись.

…А жители Копенгагена уважали порядок и чтили закон – в общем, вели прескучную жизнь порядочных людей. И Фелиции даже казалось порой, что она уже Там, среди праведников. А туда ли она залетела? Со своими грехами?

И Фелиция взмахнула крылами – ведь крылья бывают не только у ангелов, но и у мух! – и муха Фелиция полетела назад, к Синицыну: где ты, где ты, милый Синицын?..

А Синицын разбогател. Поймал все же золотую рыбку. Но сердце не выдержало, и он приказал долго жить, оставив на память о себе многомиллионное состояние. Но не Фелиции. А новой жене. И молодая вдова показала Фелиции молодой и ядреный кукиш.

И принцесса осталась у разбитого корыта. (Вот Пушкин-то, а?! Это, оказывается, он про Фелицию написал. Увы, классика по-прежнему пугающе вечна.)

И Фелиция задумалась: что бы ей сказать в ответ этой ехидной, дурной, вероломной жизни?

– Фе! – сказала принцесса Фе.

Агнел мой

По лесной тропинке, ведущей к станции, гуляли два зонтика.

– Смотри, – говорил большой синий зонтик. – Вон тучка на небе, похожа на носорога!.. видишь?

– Виду! – радовался маленький зеленый зонтик.

– Надо говорить: вижу. Повтори.

– Вижу, – послушно повторил зеленый зонтик.

– «Носорог бодает рогом – не шутите с носорогом!» – помнишь у Маршака?..

– Помню, – кивнул зеленый зонтик. – А Маршак – это Пушкин?

Синий зонтик рассмеялся:

– А Арина – это Петя?

– Не-ет! – возмутился маленький зонтик. – Я не Петя… Ой! – вдруг обрадовался зонтик. – А вон гриб!..

– Где, где?..

– Вон, под кустиком, нагибнись.

Синий зонтик опять рассмеялся, это был зонтик-хохотун.

– «Нагибнись»! – передразнил он. – Надо говорить: нагнись, – и синий зонтик поцеловал зеленый. – Ангел ты мой!..

– Я не агнел! – обиделся зеленый зонтик. – Я – Алина!

– Ар-рина, р, р! Повтори, – строго сказал синий зонт.

– Ар-рлина, р, р! – повторил зеленый зонтик и спросил: – А что такое «агнел мой»?

Синий зонтик задумался.

– Ну как тебе сказать… это такое… с крылышками…

– У меня нет крылышек! – удивленно заметил зеленый зонтик.

– Да, действительно, – согласился синий. – Но когда говорят кому-то: ангел мой! – ангел, а не агнел! – это означает: мой хороший, мой славный, мой любимый!.. Понял?

Вдали послышался гудок электрички.

– Бежим! – забеспокоился старший зонтик. – Бежим скорей, а то опоздаем!

Два зонтика заспешили к станции.

– Его нет!.. – горько сказал на перроне зеленый зонтик и заплакал. – Он больше не вернется к нам!..

– Глупости, – ответил синий. – Какие глупости. Значит, он приедет завтра.

– Не прие-едет, – громко ревел зеленый зонтик. – Не прие-едет!..

– Ну перестань, глупый!.. Он, наверное, не успел вовремя купить нам подарки и опоздал на электричку… приедет завтра… ой, а вон он!

– Где, где?!

– Во-он!.. Машет нам рукой, видишь?

– Виду!.. – радостно закричал зеленый зонтик. – Виду!!!

По перрону, спеша и волнуясь, бежал им навстречу большой черный зонт.

– Мой хороший, пригожий папа! – обнимал его зеленый зонтик. – Агнел ты мой!

И через минуту по тропинке, ведущей к дачам, шли уже три зонтика – черный, синий, зеленый…

Любимый

Она выясняет с ним отношения с утра до вечера: любишь? не любишь? обожаешь?.. «Не верю!» – как Станиславский, кричит она и, театрально заламывая руки («Господи, думает он, как она похожа на свою мать!»), бросается на диван, чтобы было удобней порыдать, однако, беспокоясь, что он плохо слышит, она возвращается назад и кричит ему в лицо: не верю!

Она желает любви ежесекундно. Точнее, подтверждений этой любви, доказательств. Она совершенно не оставляет ему времени, чтобы о ней помечтать. Уже не говоря о работе. Или же о том, что иногда ему хочется пообщаться и с умными людьми, например с Гессе. Увы, у него с ней разные интеллектуальные уровни.

– Не мешай мне сейчас, я занят.

Она смотрит на него огромными от удивления глазами, не понимая: ведь он только что говорил ей – любимая!.. Какие еще занятия?! Ах так?

И она убегает в комнату, садится на стульчик, обнимая свои коленки, и страдает. Когда она обижается и воображает себя нелюбимой – она всегда живет на этом стульчике. И никакие слова любви и раскаяния не заставят ее снизойти. Только подарки. Увы, она корыстна. Но – невинно корыстна: потому что подарки – это ведь тоже доводы любви.

Она меряет новую шляпку – новый довод любви, смотрится в зеркало, и ей явно нравится то, что она там видит. Она счастлива. Он любуется ею и думает: как все же зависит от новой шляпки женское счастье!..

– Я красивая? – спрашивает она.

О да, мое счастье, моя маленькая умора, ты самая красивая на свете!

– Любимый! – благодарит она. – Ты моя радость!

Он тает. И это опасный момент. Она охотничьим взглядом ловит его и нежно – о, бездна хитрости и коварства! – заглядывая ему в глаза, говорит:

– А мы поедем в Африку?

Он бледнеет: о, нет! Только не в Африку! Ну сколько можно? Езжай сама, коли охота. С него хватит. Сил его больше нет!..

– Ну любимый, ну лапушка, золото мое, ну я умоляю тебя!..

Он, естественно, не выносит женских слез и сдается. Это выглядит так: он становится на четвереньки, потому что он – пони, а она – кенгуру (кенгуру, как известно, не живут в Африке, но она не в ладу с географией), и, водрузив на себя весь ее зоопарк, он скачет с ней по Африке, по Африке, по знойной, жаркой Африке!.. Боже милосердный, когда это кончится?! Его детство промчалось в каких-нибудь десять минут, юность уложилась в секунды – а с ней же они скачут по Африке вот уже битый час, а ей, его любимой, крокодилу его ненаглядному, как было два с половиной года – так и есть.

– Скоро ей будет три! – мечтательно говорит ее мама.

Не скоро: лет, наверное, через десять.

– Мамулечка, родненькая, пирожок с вишенкой, хочешь в Африку?!

– Нет! – твердо отвечает пирожок с вишенкой. – Я хочу в Париж.

Кенгуру начинает рыдать: это единственное существо в мире, которое всерьез относится к маминому желанию прокатиться в Париж, хотя по финансовым соображениям она может доехать лишь до станции Сиверская. Там, кстати, дача. Там хорошо. Там прекрасный воздух. Но когда маме пытаются сказать про этот самый воздух, она начинает тут же задыхаться, как будто ей говорят, что в камере пыток прекрасный вид из окна.

При слове «Париж» он скучает, и мама кенгуру делает выводы:

– Ты не любишь меня, – говорит она и идет жить на стульчик.

То есть нужны доказательства. Новые доводы. Новый пылесос уже был, новая швабра тоже, причем все это не оценили. Очевидно, чтобы поверили в его любовь, ему надо повеситься на ее глазах – тогда, быть может, она поверит. Но это будет бесперспективно для счастья.

Поэтому он встает с четверенек и открывает Гессе, пока его любимые на стульчике сладко выясняют отношения: любишь? обожаешь? Поцелуйкин! Сама Поцелуйкин! Обожун! Сама Обожун! А что такое Париж? Ну, Париж – это!.. А нельзя ли нам вместе поехать в Париж? («О, боже милостивый!..» – думает он.)

Разомлев от любви, они возвращаются к нему и говорят:

– Папуля, ты какой-то… любимый!

Он пытается не выдать себя улыбкой, но безуспешно. Две пары охотничьих глаз зорко стерегут добычу и, поймав ее на лету, нежно спрашивают:

– Любимый, хочешь пирог?

Он закрывает Гессе и идет печь пирог.

По грибы с Владимиром

Голова, не обремененная волосами, одинокий зуб во рту, шляпа, пиджак, корзинка с грибами, представился: Владимир.

Любители грибных супов, вежливо подождав продолжения в виде отчества и не дождавшись, вновь забросали словами: ах, какие грибы, Владимир! продайте, Владимир! это рыжики?

– Какие рыжики?! – возмущается Владимир.

– А что это? Грузди?

– Да сами вы грузди! – Владимир в сердцах отодвигает корзину. – Таким дуракам даже грех грибы продавать!

Какой прелестный Владимир.

А какие он знает места! – никто не знает, а Владимир знает. Красные, белые – хоть косой коси. Но белые он не берет, веры нет беляку: пока довезешь, – с червоточиной, радиацию любит беляк, заграница не ест. Вот лисичка – экологически чистый гриб, и червей – ни-ни. Подберезовик не берет – хилый гриб, разве что мраморный… Сыроежку – только зеленую. За моховиком не нагнется, побрезгует. Красный гриб – это да. Красные в этот раз – ну просто косой косил. И рядами, рядами!..

Ах, возьмите с собой нас, Владимир, только раз, ну разочек!..

Владимир Прелестный колеблется. Компания симпатичная, но… Владимир – человек основательный, обещает подумать.

Август на исходе. А вот и Владимир! Здравствуйте, Владимир, когда же по грибы?

Владимир еще не подумал.

Сентябрь. Ну когда же, когда же, Владимир?..

В начале октября Владимир дает положительный ответ. Да здравствует Владимир!

Жизненное наблюдение: счастье длится пять минут. Если оно длится дольше – это уже несчастье.

Владимир длится дольше, не смолкая ни на секунду, желая поразить, понравиться, желая рассказать все на свете – все, что знает, и все, чего не знает! – секретов нет, такой он человек, этот Владимир, удалец, молодец, и смекалка при нем, и везение…

– Сначала выпью вашу водочку, – говорит на привале Владимир. – А свою я всегда выпить успею.

Это мудро. А кем будете по профессии, Владимир?

– Да слесарь я зачуханный.

А что так, Владимир?

А так.

– А жена-то есть?

– Да я и сам не знаю, есть у меня жена или нет.

Это бывает. А дети?

– И дети – не знаю, есть или нет. Наверное, есть.

Да ты гусь, Владимир!

А грибов, кстати, нет, есть один Владимир, и Владимира много. Грибов нет, а в прошлом годе были. И рядами, рядами!.. Вот на этом месте. Косой косил. А солить грибы надо правильно, и рыбу удить надо правильно…

Да-а, Владимир, все-то вы знаете, все-то вы ведаете…

– Э-э, – говорит довольный Владимир. – Жаль, что ты не писатель, я б тебе еще не то рассказал!..

А писатель есть. Но, угорев от Владимира, убежал в лес. Ему не нужен Владимир, у него свой, прелестный образ Владимира, уже взлелеянный, уже почти написанный – этакий народный мудрец-удалец, который ходит меж высоких грибов и стройно излагает свои мысли по поводу. А этот Владимир все портит.

– Ну, пора, – говорит, вернувшись, писатель.

– А что так? – закусывает маринованным грибком Владимир.

– Голова болит, – сухо отвечает писатель.

– Это от воздуха.

Несомненно. Не от тебя же, Владимир.

– Э-э, Владимир, все-то вы знаете, а то не знаете, что грибы у дороги собирать нельзя: вредные.

– Так это ж я для продажи.

Вот оно как. Гусь, гусь ты, Владимир.

В машине Владимир вновь заводит шарманку: и как он косой косил, и как рыбу удил, и как правильно гриб солил, и какая зарплата у шпионов…

– Счас я его замочу, – говорит сзади писатель.

Потерпи, вот и наша дача.

Прощаемся. Беспечально. Прощай, Владимир, спасибо, Владимир.

– А за клюквой поедем? – спрашивает Владимир.

– НЕ-ЕТ!!! – дружный хор голосов, вопль отчаяния, слезы бессилия – изыди, изыди, Владимир!..

Радайкина

Фамилия ее брала начало от слова «радость»: возможно, ее рыжеволосые предки так без удержу радовались жизни, заражая всех и вся своим неуемным жизнелюбием, что благодарные современники так и прозвали их – радайкиными. И эту эстафету радости рыжие смешливые радайкины передали в надежные руки – Ирке, которая умела радоваться жизни даже стоя в углу наказанной.

Мы радовались там вместе.

…Да, да, ошибиться невозможно: последний раз мы виделись с ней именно там, в углу, где отбывали свой срок наказания и где, в общем-то, прошло все наше с ней счастливое детство. В семь лет мы закончили детский садик – к всеобщей радости всех воспитателей! – и расстались.

Я не видела ее целую жизнь.

Через жизнь прошли многие, задерживаясь на перекрестках и исчезая без вести – из судьбы, из памяти, едва успевая уложиться в строку… Ни глаза, ни сердце не узнавали потом даже тех, кто совсем недавно умудрялся затмевать собой солнце, а вот Радайкину, которую я видела в последний раз в детском саду с бантом на макушке, я узнала сразу! Вмиг.

Смотрю: стоит Радайкина. В обувном отделе. Башмаки себе примеряет, морщась на них, как собака на редьку, поднимает на меня глаза и, кивая на башмак, говорит: привет, смотри, какой фиолетовый ужас, а ты что тут делаешь, хрустальную туфельку ищешь?

И мы, пропуская все приличествующие данному моменту вопросы и восклицания, начинаем хохотать. Точнее, как бы поставив много лет назад запятую, продолжаем хохотать, нарушая, как встарь, приличия и ища глазами любимый угол.

Отсмеявшись в углу, едва живые, мы теряемся в толпе и разбегаемся по своим маршрутам, вдруг опомнившись на бегу, что так ничего и не узнали друг о друге!..

Что, может, и неважно?..

А важно другое: вот так, просто – поприветствовать друг друга на жизненном пути веселым ржанием коней, несущихся по степным просторам – и-го-го? И-го-го! Что означает:

все в порядке, друг, раз ты узнал меня,

откликнулся

и не забыл пароль,

все хорошо, значит,

и все идет, как идет…

Content

Светлана Мосова
В поисках прошлогоднего снега

Василеостровские мечтатели

«Если б не было тебя…»

В поисках прошлогоднего снега

В поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков

Советские мужчины были лучше

Сделайте мне, как было

«Свет мой, зеркальце! Скажи…»

Тетя Аня

Четыре пышки

Тридцать четвертый сюжет

Этажерка

Колотун Бабай

Незнакомка

Маленькая княгиня

Рыбы и женщины

Горбуша

Моя дорогая Флёр

Стрела

Камень, ножницы, бумага

Цветочек аленький

Эрин нос

Дождь из кошек и собак

«Я ленивый студент и гороховый шут…»

Зима – твой след

Один мужчина, одна женщина

Непрощенный

Просим до простору!

Любовь Клары

Ангел

Чужая беда

Дверь

Айва

Старое платье

Девочка-бабочка

Ссора

Там кто-то был

Дурак

Счастье

Пассажир

Шура и негодяи

Зараза

Игра в классики

Белые ночи

Господин из Сан-Франциско

Смерть и дева

Кроткая

Жили-были

Мать

Одиссей

Они жили долго

Алмаз и пепел

Гамлет

Не унесенные ветром

«Когда вы стоите на моем пути, такая живая, такая красивая…»

Феникс

Записки из ридикюля

Человек на стене

Счастье Веры Таран

Счастье Вероники

Дорогая Антонина Степановна

Обретение Бога

Близнецы

Соринка

Модест

Давай посмотрим в окно

Новелла

Шуба

Черничное варенье

Принцесса Фе

Агнел мой

Любимый

По грибы с Владимиром

Радайкина